Году этак в тысяча пятьсот сорок четвертом в славном городе Милане жил один довольно известный оружейник по прозвищу Гуаста-Карне, что означает «Разящий плоть».

Мэтр Гуаста-Карне выковал самые благородные шпаги из тех, что в последние полвека сверкали под пыльным солнцем полей сражений, он отчеканил самые изящные доспехи и закалил самые лучшие кинжалы из тех, что отскакивали не ломаясь от кольчуг знатных синьоров и монсеньоров.

Он изготовил кирасу, в которую облачился Франциск I во время битвы при Мариньяно[1], и шлем, красовавшийся на голове императора Карла V Габсбурга[2] в бесконечные дни его сражений.

Когда двое дворян в вопросах любви или чести считали уместным обратиться к правосудию Божьему, то за рапирами по такому случаю они обращались именно к оружейнику Гуаста-Карне. Мэтр был не только искусным кузнецом, владыкой молота и наковальни, еще он слыл мудрым наставником и не знал себе равных в галантной науке владения шпагой. Он был учителем фехтования, чья блестящая репутация затмевала собой славу самых знаменитых фехтмейстеров Италии.

Возможно, Гуаста-Карне был единственным, кто в совершенстве владел секретными приемами, неподражаемыми ударами из кварты и точным искусством исполнения глиссады, этой коварной ловушки мастеров, живущих по ту сторону гор.

В оружейном зале мэтра Гуаста-Карне бывали многие храбрейшие и благороднейшие фехтовальщики из Неаполя и Палермо, Франции и Германии, Испании и Фландрии. По вечерам, закрыв мастерскую и кузницу, мэтр давал уроки, и тогда подмастерья становились его учениками. И каждый из них вздыхал втихомолку:

– Ах! Если бы я был столь же умелым как учитель! Может тогда в один прекрасный день он позволил бы мне поднять глаза на Марианну!..

Марианна была дочерью оружейника.

Девушке было восемнадцать, и была она красива, как Мадонны на полотнах урбинца Рафаэля; как и прекрасная Форнарина, великая модель великого живописца[3], была Марианна и белолика, и белокура, вопреки знойному солнцу Италии, что наделяет своих женщин чуть смуглой кожей и столь темными волосами.

Среди всех этих грубых, воинственных людей, в доме, где удары молота по металлу стихали лишь для того, чтобы уступить место звону клинков, Марианна была ангелом мира – она несла возложенную на нее Господом священную миссию в обществе мужчин, которые только тем и занимались, что доводили смерть до совершенства. Перед ее улыбкой и чернобородые молодцы, и сам седоусый мэтр становились покорными и смиренными: они забывали о мастере-кузнице, а он – о необходимости наносить удары в нагрудник ученика пуговкой рапиры.

Марианна была жемчужиной Милана. Военные и служители Фемиды, дворяне и кузнецы, которых в этом городе оружейников было немало, завидев ее на улице, отвешивали поклоны, восхищались ее красотой, с завистью и сожалением вздыхали, говоря про себя, что счастлив будет тот, кого мэтр Гуаста-Карне назовет своим сыном.

Не один галантный синьор, которого недавний пример испанца дон Жуана де Марана[4] в других обстоятельствах вдохновил бы на подвиги, отправлялся либо в церковь, либо в сумерках прогуливался близ мастерской в надежде увидеть белокурую дочь оружейника…

В то же время каждый прекрасно понимал, что если с уст его слетит хоть одно неосторожное слово любви, если он осмелится проявить по отношению к Марианне хоть малейшее неуважение, из ножен выскочат два десятка кинжалов, а к груди его будут приставлены два десятка грозных рапир.

По правде говоря, если бы кто-нибудь замыслил соблазнить дочь старого Гуаста-Карне, будь он племянником Папы Римского или самим императором Карлом V, это было бы чистейшим безумием.

Мэтр принадлежал к благородному сословию, звание дворянина ему пожаловал король Генрих VIII Английский, и слава его, несомненно, была достаточно громкой для того, чтобы даже самые знатные синьоры, не попирая собственного достоинства, не стремились породниться с ним. Но об этом никто даже не помышлял, ведь Марианна во всеуслышание заявила, что выйдет замуж лишь за оружейника и фехтмейстера, в храбрости и мастерстве не уступающего ее отцу.

Поэтому два десятка бравых молодцев, работавших под началом мэтра, были поголовно влюблены в Марианну и соревновались в рвении, терпении и талантах, чтобы заслужить подобную честь.

Но бедные кузнецы лишь попусту теряли время. Лишь один из них – как раз тот, кого все это заботило меньше других – мог заставить сердце Марианны учащенно биться. Звали его Рафаэль.

Что еще за Рафаэль? Кто он? Юноша лет двадцати трех – двадцати четырех. Был он смел и умел подобно Микеланджело, да еще и красив, словно одна из скульптур его работы.

Рафаэль был приемным сыном мэтра Гуаста-Карне.

Как-то вечером, когда уже стали сгущаться сумерки, Гуаста-Карне, тогда еще молодой и совсем недавно женившийся, шел мимо церкви по безлюдной улочке. Он возвращался домой после урока фехтования от одного знатного вельможи, жившего неподалеку.

Но тут слух его поразили детские крики, доносившиеся, казалось, от церкви. Он подошел и увидел на ступеньках лестницы пятилетнего мальчика, который дрожал от холода и плакал горькими слезами.

На ласковые расспросы оружейника ребенок ответил, что не далее как час назад его бросила мать. Все, чего от него смог добиться Гуаста-Карне, – это то, что звали его Рафаэль.

Малютка был довольно мил, и наш учитель фехтования взял его на руки, отнес домой и показал своей молодой жене.

– Держи! – сказал он ей. – В ожидании плодов нашей любви Господь послал нам вот это дитя…

Мальчик плакал горькими слезами

С тех пор Рафаэль стал для них сыном. В следующем году Лоренцина, жена оружейника, произвела на свет белокурую Марианну, и двоих детей стали воспитывать вместе. Они росли в любви, как брат и сестра. Потом несчастная мать умерла, не успев растерять ни молодости, ни красоты, а еще некоторое время спустя Марианна превратилась в прекрасную шестнадцатилетнюю девушку и перестала играть с Рафаэлем. Она как-то вдруг ощутила, что глядя на него, заливается краской… А Гуаста-Карне, который старел и питал к двум детям такую же любовь, как и к своей бедной Лоренцине, видя растерянность белокурой Марианны, in petto[5] улыбался.

Рафаэль тем временем стал мужчиной, характер его с возрастом становился все сложнее. В пятнадцать лет он был лучшим учеником мэтра в фехтовании, в двадцать почти так же искусно как он ковал и закалял железо, гравировал узоры на шпагах, чеканил и украшал рельефным орнаментом кирасы.

В Милане он обладал репутацией столь же безупречной, как и сам мэтр. И в мастерских, и в оружейном зале все его уважали. Несмотря на то что он проник в тайные помыслы старого оружейника и несмотря на то что большинство воздыхателей Марианны уже видели в нем ее будущего супруга, ненависти к Рафаэлю не испытывал никто, все чувствовали к нему какую-то неодолимую симпатию.

В то же время Рафаэля никоим образом нельзя было отнести к категории тех, кого на языке ремесленников называют «душой компании». Он наоборот всегда был печален, задумчив, стремился к одиночеству, а в выходные и праздники избегал общества товарищей. Казалось бы, его грустная улыбка и благородные манеры могли оттолкнуть от себя наивных и простодушных кузнецов, которые его окружали. Но ничуть не бывало – в доме и в кузнице мэтра Гуаста-Карне все любили Рафаэля.

К тому же этот молодой человек был вежлив, никогда не искал ссор, был хорошим товарищем, всегда готов был помочь или оказать услугу и никогда не злоупотреблял своим мастерством фехтовальщика. В Милане его ставили в пример как образец сдержанности и скромности.

Как-то вечером, когда он как обычно возвращался домой, к нему привязался какой-то заезжий капитан ландскнехтов, искавший повод для драки. Он оскорбил молодого человека, под тем банальным предлогом, что тот насвистывал мотив, будивший в его памяти мрачные воспоминания.

Дуэль состоялась на следующий день, Рафаэль довольствовался тем, что уже после третьего выпада разоружил противника. Ландскнехт, которому этого было мало, хотел продолжить и вновь взял шпагу в руки.

– Вы опять за свое! – сказал ему Рафаэль. – Давайте на этом остановимся, поверьте мне на слово, так будет лучше. Если мы вновь скрестим шпаги, то я нанесу вам три раны – одну в руку, другую в плечо, третью в грудь.

Ландскнехт не желал ничего слышать и ученику Гуаста-Карне, чтобы выполнить свое обещание, понадобилось всего лишь три секунды. Он проткнул ему руку, затем плечо…

– На этот раз вы должны быть удовлетворены, – сказал он, – ведь убивать я вас не стану.

Он отбросил шпагу и ушел, таким образом немного охладив пыл капитана.

Рафаэль провел множество дуэлей. Заканчивались они всегда тем, что он никого не убивал, но при этом демонстрировал противнику, что мог бы сделать это без особого труда.

Так что в Милане этого молодого человека уважали не меньше, чем старого мэтра Гуаста-Карне, а его миролюбивая натура была столь широко известна, что его обычно выбирали в качестве секунданта.

Юные синьоры, бывавшие в оружейном зале, очень хотели стать его друзьями, но он держал их на расстоянии, как и сотоварищей, трудившихся бок о бок с ним в мастерских. Что руководило его поступками – презрение, гордыня, нелюдимость? Этого не смог бы сказать никто.

Кроме Гуаста-Карне, доверием Рафаэля пользовался всего лишь один человек, который по праву мог похвастаться дружбой с ним. Это был неаполитанец по имени Джузеппе – такой же кузнец и помощник учителя фехтования.

Джузеппе не был ни молод, ни красив, ни влюблен. Он никогда не заглядывался на Марианну с завистью или вожделением, а в зеркало на себя смотрел с отвращением и совершенно не скрывал, что ему уже перевалило за сорок.

В жизни Джузеппе были два увлечения: страсть к французским винам и крепкая дружба с Рафаэлем. Вся продукция итальянских виноделов – от белых игристых вин со склонов Везувия, до мускатов с юга Италии – в его глазах стоили меньше чем бутылочка настоящего бургундского.

Красотки Венеции и Милана не могли так же сильно развеять праздность и скуку бездельника Джузеппе, как приятель его Рафаэль, в часы, когда по вечерам они просто бродили вместе.

Рафаэль тоже был рад дружбе с Джузеппе; когда они оставались одни, он, обычно молчаливый и задумчивый, много говорил. Вероятно, помощник учителя фехтования проникся тайной той возвышенной меланхолии, что была в основе характера его приятеля. С ним Рафаэль позволял себе улыбаться, а искренняя веселость неаполитанца, веселость, к которой примешивалась капелька эпикурейского скептицизма, настолько ему нравилась, что он нередко забывался, переходил на «ты» и по-дружески хлопал его по плечу, чего никогда не допускал в общении с другими учениками Гуаста-Карне.

Итак, как-то вечером, в воскресенье, около четырех часов пополудни оружейный зал и мастерские Гуаста-Карне были совершенно безлюдными. Все отмечали какой-то религиозный праздник; благочестивая Италия весьма ревностно следовала наставлениям церкви, чтобы работать в такой день. К тому же благородный Милан пребывал в состоянии чрезвычайного возбуждения и волнения, ведь приехали знатные гости. Этих двух причин было вполне достаточно, чтобы в доме мэтра Гуаста-Карне, обычно таком шумном, царили тишина, покой и запустение. Дома был один лишь Рафаэль.

Устроившись в углу оружейного зала и держа в руках рапиру, кончик которой упирался ему в колено, он был мрачен и задумчив, не обращая даже внимания на белокурую красавицу Марианну. Тогда девушка подошла к нему и с милой улыбкой на лице сказала:

– Мой маленький дорогой Рафаэль. Как ты знаешь, нашего отца пригласили на праздник, устроенный миланскими магистратами в честь его высочества герцога Лоренцо де Медичи и его дочери Екатерины, которая недавно стала невестой наследника французского престола. Сегодня в Милане никто не работает. Веселая толпа высыпала на улицы, чтобы увидеть благородных флорентийцев и поприветствовать их.

– И что из этого следует? – резко спросил Рафаэль у юной кокетки, специально замолчавшей, чтобы он сам смог догадаться обо всем и предупредить ее желание.

– Вот тебе и раз! – развела руками она. – Из этого следует, что тебе нужно надеть красно-синий камзол, который так тебе идет, опоясать себя самой элегантной шпагой и предложить руку своей маленькой сестричке Марианне, которой дома ужасно скучно.

Молодой человек нахмурил брови и ответил:

– Марианна, вы забываете, что будет неприлично, если кто-нибудь увидит, что вы прогуливаетесь по улицам Милана под руку со мной, особенно в праздничный день. Если вам в голову пришла прихоть увидеть герцога Лоренцо и его дочь Екатерину, то возьмите с собой кормилицу, старую Беппину. В качестве эскорта она подойдет вам больше.

Несчастная Марианна подавила вздох и прошептала:

– Вы правы, Рафаэль, я последую вашему совету.

После чего вышла из оружейного зала и поднялась наверх, в свою спальню, чтобы вволю поплакать, ведь она чувствовала, что Рафаэль ее не любит…

Молодой человек вновь остался один, погруженный в свои мысли. С мрачным нетерпением сгибал он рапиру, с уст его срывались скупые слова:

– Что за жизнь! Ковать доспехи днем, по вечерам учить фехтованию, и носить имя Рафаэль… Какой-такой Рафаэль?.. Не знать края, где ты родился, женщины, что носила тебя в утробе, отца, благодаря которому ты появился на свет… чувствовать в сердце доблесть и отвагу, ощущать, что в жилах твоих течет кровь королей… быть достаточно амбициозным, чтобы мечтать о завоевании мира и обреченно проводить жизнь в мастерской оружейника! Как тут не проклинать судьбу!..

Рафаэль уже достаточно долго сетовал на жизнь, когда на пороге раздался мотив озорной песенки, отвлекший молодого человека от его мрачных дум.

В оружейный зал ввалился толстяк-неаполитанец Джузеппе.

– Отлично! – гаркнул он, завидев Рафаэля. – Так я и предполагал, сударь мой… я знал, что найду вас здесь, погруженным в мрачные мысли, размышляющим о жизненных невзгодах и разочарованиях. И все это в тот самый день, когда славный город Милан развлекается и веселится так, словно хлебнул французского винца.

– А! Это ты, Джузеппе, – сказал Рафаэль, поднимая голову.

–Per Bacco![6] Мой юный повелитель, неужели вы думаете, что я мог на целый день забыть о вас? С самого утра мне вас очень не хватает, вот и пришел сюда за вами.

– За мной?

– Ну конечно. За Ла Скалой я нашел небольшой рай земной – восхитительную таверну, где подают лучшее бургундское, что мне довелось пивать в своей жизни.

– Вот как! – сказал Рафаэль, по-прежнему думая о своем.

– Таверна эта, – продолжал Джузеппе, – располагается как раз на дороге, по которой на закате проедут герцог Лоренцо с дочерью, направляясь из городского магистрата во дворец великого герцога. Там мы на них и полюбуемся…

– Эка невидаль! – пробурчал молодой человек. – А зачем?

Джузеппе, разумеется, хотел ответить и назвать вполне уважительные причины, чтобы вытащить его из дома, но тут в дверь, которую неаполитанец закрыл за собой, кто-то негромко постучал.

– Войдите! – сказал Рафаэль.

Дверь открылась и в зал вошел дворянин, облаченный в короткий темный плащ, какие носят при дворе французского короля.

Это был молодой человек лет двадцати двух, белокурый и бледный, отличающийся утонченной внешностью и чуть женственной красотой, в которой можно было бы усмотреть изнеженность, если бы не горделивый, как угли горящий взгляд, свидетельствующий о том, что в его с виду хрупкой груди бьется сердце настоящего мужчины.

– Приветствую вас, господа! – сказал он на плохом итальянском, произнося слова на французский манер. – Здесь располагается оружейный зал учителя Гуаста-Карне?

– Да, мой благородный синьор! – на французском ответил Рафаэль, в совершенстве владевший этим языком.

– Могу я его видеть?

– Увы, мессир, вам это не удастся! Мэтр ушел и вернется очень поздно… Но завтра…

– Завтра будет поздно. Но может быть, мне по крайней мере посчастливится встретиться с одним из его учеников – с синьором Рафаэлем?

– Это я, мессир.

Дворянин и Рафаэль вежливо раскланялись.

– Чем могу быть вам полезен? – спросил последний.

– Я хотел бы взять урок фехтования.

– Это невозможно, мессир, – ответил Рафаэль, – сегодня воскресенье, а в день Создателя любая работа запрещена. Мой достопочтенный учитель, синьор Гуаста-Карне, ни за что на свете не желает, чтобы по праздникам в его доме кто-либо проводил уроки.

– Я приношу извинения, – перебил его дворянин, – но позволю себе заметить, что урок, о котором я вас прошу, мне жизненно необходим. Я бросил перчатку в лицо одному флорентийскому синьору и завтра на рассвете буду с ним драться на дуэли. В то же время я лишь в самых общих чертах посвящен в искусство фехтования, которым итальянцы владеют лучше чем мы, французы.

– Это меняет дело, – серьезно произнес Рафаэль.

Он подошел к стене и снял две висевшие на ней шпаги.

Рафаэль быстрым взглядом окинул молодого синьора. Осанка, легкость и уверенность движений этого аристократа, невольно вызвали одобрение у его столь же гордой и амбициозной натуры.

Во французском дворянине слишком громко заявляла о себе то, что принято называть породой. И это не могло не прельщать Рафаэля, который верил в кровные узы и отчаивался из-за того, что совершенно не знает своей родословной. Но незнакомец был довольно утончен и хрупок, за исключением огня во взгляде. И Рафаэль, обладавший поистине стальными мышцами, не мог не проникнуться покровительственной симпатией к этому юноше, пришедшему к нему узнать секреты науки убивать себе подобных.

– Простите меня, мессир, – сказал он, подходя к французу со шпагами в руках, – могу я задать вам несколько вопросов касательно предмета вашей ссоры, а также о личности вашего противника?

– Но… – неуверенно запротестовал молодой человек, внимательно глядя на Рафаэля.

– Я уделяю этому определенное значение. Во-первых, в зависимости от роста, подвижности, гибкости и умения вашего противника, я могу обучить вас тем или иным ударам, не тратя времени на какие-то другие. И во-вторых, если повод незначительный…

– Повод более чем серьезный, – ответил французский дворянин.

Неаполитанец, смекнув, что наедине с Рафаэлем, юный синьор будет вести себя свободнее, украдкой вышел из зала.

– Синьор, – сказал француз, – я должен убить моего противника.

– Он так сильно вас оскорбил?

– Настолько сильно, что всей крови в его жилах, не хватит, чтобы смыть это оскорбление.

– Вот как, – сказал Рафаэль, – сядьте-ка мессир; к уроку мы вернемся чуть погодя, а пока прошу вас посвятить меня в тайну этой ссоры. У меня такое ощущение, что в сложившихся обстоятельствах я смогу быть вам полезен.

Открытое, благородное лицо Рафаэля, его спокойный и красивый голос, расположили к себе дворянина и способствовали тому, что он проникся к оружейнику доверием. Юноша сел рядом и сказал:

– Чтобы вы были в состоянии понять всю тяжесть нанесенного мне оскорбления, я должен хотя бы в общих чертах изложить вам свою историю. Я французский дворянин, состою на службе у короля и приехал во Флоренцию вместе с маршалом д’Аннебо, которого прислали за невестой наследника престола, Екатериной Медичи. У мадам Екатерины, женщины очень красивой, есть фрейлина по имени Мария ди Польве; девушка эта, возможно, еще прекраснее чем ее госпожа. Когда я впервые ее увидел, синьорина ди Польве произвела на меня такое впечатление, что я буквально потерял голову и решил просить ее руки. Меня зовут маркиз де Сент-Андре, я богат, род наш восходит ко временам крестовых походов и я, как видите, могу претендовать на самую знатную и благородную партию.

Рафаэль, внимательно слушая, поклонился.

– Синьорина, – продолжал маркиз, – не осталась безразличной к моим знакам внимания; она поощрила меня улыбкой и, покраснев, благосклонно выслушала мои заверения в любви к ней. Тогда я отправился к ее отцу, графу ди Польве и изложил ему свою просьбу. Граф обрадовался, дал мне понять, что подобный брак очень польстит его самолюбию и попросил несколько дней на то, чтобы исправить ситуацию и взять обратно слово, которое он за полгода до этого едва не дал одному синьору, состоящему при дворе Медичи, – маркизу делла Скала.

Услышав это, Рафаэль сделал резкое движение.

– Вы его знаете? – спросил маркиз.

– Он брал уроки фехтования у мэтра Гуаста-Карне.

– Да? – безразлично сказал маркиз. – Что ж, с ним-то я и буду драться.

Рафаэль нахмурился.

– Это маркиз – негодяй, – заметил он, – его гнусность известна по всей Италии. Для достижения своих подлых целей, он не раз использовал хитрость, силу, коварство и ложь. Он – проклятая душа на службе у герцога Лоренцо, скорее даже его злой гений, потому что именно он стоит за всеми жестокостями, за всей несправедливостью, что есть во Флоренции.

– Мне об этом известно.

– Но вы также должны знать, – продолжал Рафаэль, – что он силен как Геркулес и довольно жесток. Перед тем как сразиться с дворянином, он прибегает к самым грубым уловкам фачино-грузчика.

– Об этом мне тоже известно. Именно так он поступил и со мной.

– Вот как!

– Маркиз в бешенстве от того, что его притязания были отвергнуты, поклялся погубить меня. В течение нескольких дней он скрывал свои намерения и сдерживал свой гнев, поджидая удобного случая, который не заставил себя ждать. Восемь дней назад, возвращаясь домой около полуночи, я столкнулся с ним лицом к лицу на темной улице. Он набросился на меня и так быстро скрутил и связал, что я даже не успел обнажить шпагу. После этого стал ухмыляться и сказал: «Мой юный мерзавец, вы позволили себе поохотиться на моей территории. Теперь вам предстоит увидеть как я наказываю браконьеров». При этих словах он дал мне пощечину, затем обрушился на меня, сбил с ног, стал оскорблять и осыпать жестокими ударами, а потом плюнул мне в лицо и оставил умирать. Ночной патруль подобрал меня и отнес домой. Окрепнув и вновь обретя способность ходить, я стал искать своего врага, чтобы потребовать у него удовлетворения за столь грубую выходку. Двор переехал из Флоренции в Милан. Тогда я прибыл сюда и направился во дворец великого герцога, где Лоренцо находился вместе со своими офицерами и вассалами. Я подошел прямо к маркизу и бросил ему перчатку в лицо, после чего вышел и вернулся к себе, даже не позаботившись о том, чтобы найти секунданта.

– Мессир, – сказал оружейник, – меня зовут Рафаэль, и, кроме имени, я о себе больше не знаю ничего. Но могу поклясться, что я – человек благородного происхождения, ведь на льняной рубашке, которая была на мне в тот вечер, когда мэтр Гуаста-Карне подобрал меня на церковной паперти, был вышит герб. Еще час назад я о вас ничего не знал, но теперь чувствую к вам симпатию. Если желаете, я могу выступить в роли вашего секунданта.

– Буду чрезвычайно рад! – воскликнул маркиз в порыве искренней признательности.

– Отлично, – кивнул Рафаэль, – можете на меня рассчитывать. Если вас, не дай Бог, убьют, то клянусь честью оружейника, я отомщу за вас…

После чего добавил:

– А теперь давайте перейдем к уроку.

Искусству ведения боя он обучал маркиза в течение часа.

Фехтовал юный дворянин посредственно, однако был легок, проворен, твердо стоял на ногах, быстро понимал даже самые трудные приемы отражения ударов, и Рафаэль, поначалу тревожившийся за его схватку с грозным делла Скала, после урока немного успокоился. Он обучил молодого синьора страшному удару, техникой которого до этого владели только Рафаэль и мэтр Гуаста-Карне. Эту тайну Рафаэль раньше не доверял никому, но симпатии и уважение, которые он начал испытывать к маркизу, сделали свое дело.

– В котором часу вы будете драться? – спросил он.

– Завтра на рассвете.

– Где?

– Под крепостными стенами, у Туринских ворот.

– Я приду, – сказал Рафаэль.

– Раз уж вы так любезно предоставили себя в мое распоряжение, я не премину этим с лихвой воспользоваться. Вы должны оказать мне услугу, в моих глазах еще более важную, чем быть моим секундантом завтра.

– Располагайте мной по вашему усмотрению. Слушаю вас внимательно.

– Пока я не отомщу за нанесенное мне оскорбление, я не хочу появляться в свете и, соответственно видеться с герцогом Лоренцо и его дочерью. А синьорина ди Польве, подобно тени, ни на шаг не отходит от мадам Екатерины…

– В этом нет ничего странного, ведь она ее фрейлина.

– И тем не менее, если даже я не смогу увидеться с ней в последний раз, мне все же хочется, чтобы она получила от меня весточку.

– Что же делать?

– Прошу вас передать ей мое послание.

Рафаэль вздрогнул.

– Я ни в чем вам не отказываю, – задумчиво сказал он, – но сейчас у меня появилось такое странное предчувствие…

Маркиз удивленно посмотрел на него.

– Простите меня, – прошептал Рафаэль, – возможно я безумец, снедаемый предрассудками… но у меня перед глазами постоянно стоит лицо цыганки, которая когда-то в детстве предсказала мне судьбу. И в эту минуту мне кажется, что я опять слышу ее леденящий голос и чувствую как она своими узловатыми пальцами водит по линиям моей руки, изучая их своим тусклыми, подслеповатыми глазами.

– Бог мой! – сказал маркиз. – И что же она вам такого сказала?

– «Ты принадлежишь к знатному роду, – сказала она, – хотя тебе и неведома тайна твоего происхождения. Когда-нибудь ты может быть ее узнаешь, эту роковую тайну, и тогда будешь очень раскаиваться, что не родился простолюдином. И на след этой тайны ты выйдешь в тот самый день, когда тебя попросят передать любовное послание».

– Действительно странно! – прошептал маркиз. – И хотя я не очень-то доверяю цыганкам, мне не хотелось бы…

– Нет-нет! – с горячностью перебил его Рафаэль. – Чему быть, того не миновать!

Затем с горделивой улыбкой на устах добавил:

– Да и потом, если мне когда-нибудь суждено узнать тайну своего рождения, то пусть это случится как можно быстрее. Быть оружейником и учителем фехтования – это не жизнь, когда чувствуешь что в груди у тебя бьется львиное сердце.

Маркиз де Сент-Андре как зачарованный посмотрел на Рафаэля, помедлил, но все же протянул руку и сказал:

– У вас благородное сердце. Прошу вас принять предложение моей дружбы, отныне и навсегда.

– Благодарю, – ответил Рафаэль, пожимая руку. – Теперь мы друзья до самой смерти. Говорите, что я должен сделать? Куда нужно пойти?

– Сегодня в десять вечера во дворце великого герцога правитель Милана дает бал в честь его высочества Лоренцо Медичи. Поэтому для начала постарайтесь попасть туда, увидеться с синьориной Марией и сказать ей: «Завтра маркиз де Сент-Андре будет драться на дуэли со своим противником, маркизом делла Скала. Возможно он будет убит, поэтому хотел бы в последний раз повидаться с вами… Не могли бы вы этой ночью назначить ему свидание?»

– Я пойду туда, – сказал Рафаэль. – А где вас найти?

– На постоялом дворе «Золотой рог». Я остановился там вчера вечером. Сейчас я вернусь туда и больше никуда не буду выходить.

Молодые люди еще раз пожали друг другу руки и расстались на пороге оружейного зала.

Следом явился Джузеппе.

– Ну! – сказал он Рафаэлю. – Вы готовы, мэтр? Идем вкушать бургундское, о котором я вам говорил?

– Нет, – сухо ответил оружейник, – у меня есть другие дела.

Неаполитанец опустил голову, как и подобает человеку, привыкшему снисходительно относиться к перепадам настроения своего юного друга.

– Этим вечером, Джузеппе, – добавил Рафаэль, – ты останешься здесь.

– Но почему?

– Будешь сторожить дом.

– А вы уходите?

– Да, – непринужденным тоном ответил Рафаэль. – Разве я, как и мэтр Гуаста-Карне, этим вечером не приглашен на бал?

– Все так, но я думал…

– Ты ошибался. Сегодня мне хочется поразвлечься. Я человек замкнутый, молчаливый. Но по такому случаю… почему бы и нет.

Было около десяти часов вечера. Дворец великого герцога сиял яркими огнями и был наполнен звуками гармонии и единства. Приглашенная на праздник миланская знать восхищалась принцем, которого история нарекла Лоренцо Великолепным, и с нетерпением ждала появления его дочери, красавицы Екатерины[7], намеревавшейся выйти замуж за наследника французского престола и через несколько дней уехать в Париж. Принцесса Екатерина заставляла себя ждать. Она как раз была занята своим бальным нарядом и восторженное любопытство миланских вельмож и дам беспокоило ее мало, по крайней мере внешне. Так что танцы продолжались уже более часа, а она все не появлялась.

В полном соответствии со старой традицией итальянских праздников, бал был костюмированный – женщинам предписывалось прятать лица под атласными полумасками, снять которые разрешалось лишь утром, когда во время грандиозного пира за столом соберутся благородные гости дворца великого герцога.

Но из-за болтливости камеристок все заранее узнали, кем будет переодета юная принцесса, поэтому молодые миланские дворяне и дворянки подготовили что-то вроде заговора и решили неистовыми криками «браво» поприветствовать появление на балу греческой крестьянки с живописным головным убором лаконийских[8] женщин. В залах дворца поговаривали, что именно таким будет маскарадный костюм прекрасной принцессы. Поэтому в то время как все с нетерпением ждали ее появления, Екатерина заперлась в молельне наедине со своей фрейлиной, синьорой ди Польве, которая в этот день исполняла обязанности ее горничной.

Девушки, словно сестры-близняшки, сидели на оттоманке и держались за руки, что было явным признаком того, что они были исключительно близки друг другу в те минуты, когда не подчинялись строгому этикету, который, словно суровая дуэнья, сопровождает великих мира сего почти повсюду.

– Драгоценная моя, – говорила Екатерина с какой-то детской радостью в голосе, – этой ночью я повеселюсь от души, наблюдая за тем, как тебе достанутся все предназначаемые мне почести. Мы с тобой одинакового роста и телосложения, у нас белые ручки и черные волосы. Узнать нас можно только по лицу, но поскольку оно у каждой из нас будет спрятано под атласной маской, то блистательная миланская знать впадет в заблуждение, можешь в этом не сомневаться.

Эти слова Екатерины достаточно красноречиво говорили о том, что в костюм, изначально предназначавшийся ей, будет облачена синьора, в то время как сама она наденет платье, в которое поначалу предполагалось нарядить Марию ди Польве.

Девушки уже были одеты для бала, им оставалось лишь спрятать под масками лица.

– Душа моя, – сказала Екатерина, – как ты думаешь, по-моему, самое время появиться на этом балу, устроенном специально в нашу честь. Пойдем, надевай свою маску и отнесись к своей роли серьезно. Я хочу танцевать и развлекаться до утра, чтобы даже не ложиться спать, ведь ты знаешь, что завтра мы отправляемся обратно во Флоренцию.

Синьорина Мария повиновалась, завязала тесемки своей маски и с покровительственным видом, полагавшимся ей ролью принцессы, оперлась на руку подлинной Екатерины, переодетой французской придворной дамой.

Выходя из комнаты, они столкнулись с элегантно одетым молодым человеком, закутанным в длинный плащ, не позволяющий увидеть есть ли у него шпага и, как следствие, понять к какому сословию он принадлежит. Он шел им навстречу по коридору, ведущему из молельни принцессы в залы для танцев.

Екатерина невольно вздрогнула. Молодой человек был без маски и довольно красив. Грациозная осанка, изящество в каждом жесте.

Он склонился перед женщинами в почтительном поклоне, затем, несомненно руководствуясь слухами и совершая ту же ошибку, которую впоследствии должны были совершить все без исключения миланские синьоры, подошел к принцессе и едва слышно спросил:

– Мадам, вы синьорина Мария ди Польве?

– Да, – ответила Екатерина, не желая раскрывать свое инкогнито.

– Мадам, – все тем же тихим голосом продолжал молодой человек, – уделите мне минутку, мне обязательно нужно с вами поговорить. Это очень важно.

Под влиянием сурового и таинственного тона молодого человека принцесса собралась было уже указать собеседнику на настоящую Марию ди Польве, но тут в ее голове молнией мелькнуло подозрение.

«Возможно, это ловушка, чтобы вынудить меня раскрыть инкогнито», – подумала Екатерина.

Она жестом велела фрейлине подождать, вновь открыла дверь молельни и знаком пригласила молодого человека пройти вслед за ней.

Когда дверь за ними закрылась, Рафаэль, а это был именно он, сказал:

– Мадам, вы любите одного французского дворянина, маркиза де Сент-Андре?

– Да, – растерянно ответила Екатерина.

– А он любит вас.

– Думаю, что да, – преодолев смущение, ответила она.

– Ну что ж! – сказал Рафаэль. – Завтра на рассвете у Туринских ворот он будет драться на дуэли с маркизом делла Скала.

Затем с волнением в голосе юноша добавил:

– Не исключено, что его убьют, поэтому он страстно желает увидеться с вами в последний раз.

– Боже мой! – в страхе сказала принцесса.

– Поэтому, мадам, он умоляет вас назначить ему сегодня вечером последнее свидание.

– Я согласна! – прошептала Екатерина, испытывая странное волнение, которое Рафаэль объяснял ее любовью к Сент-Андре.

– Маркиз остановился на постоялом дворе «Золотой рог».

Она не отводила взгляда.

– Хорошо! – голос Екатерины дрогнул. – В полночь я буду в «Золотом роге». Пусть ждет меня там!

Рафаэль заслушался музыкой ее голоса, трепещущего и мелодичного, и его тоже охватило смутное волнение. При последних словах Екатерины он сделал шаг назад и принцесса, присевшая для того чтобы его выслушать, встала.

В этот момент маска ее, тесемки которой были завязаны плохо, слетела с лица и она испуганно вскрикнула. Рафаэль испытал неописуемое чувство. Он застыл как вкопанный от изумления и восхищения.

Девушка была прекрасна. Ему показалось, что это статуя из флорентийского музея, в которую вдохнул жизнь гений великого скульптора.

Принцесса поспешно поправила маску и выбежала, оставив окаменевшего Рафаэля посреди молельни.

В течение долгого времени юный оружейник стоял совершенно неподвижно. Голова у него кружилась. Затем к нему постепенно стало возвращаться присутствие духа. Дрожащий, потерянный и немного не в себе он, в свою очередь, тоже удалился, сдавленным голосом шепча:

– Боже! Как же она прекрасна!

Взглядом, которым он обменялся с принцессой, он вверил свою душу, посвятил свою жизнь.

И женщина эта, которую он уже любил, считая ее Марией ди Польве, была Екатериной Медичи, невестой будущего короля Франции.

– Проклятье! – говорил он, шагая по улицам Милана. – Проклятье! Эта женщина, я ее уже люблю… Но и он тоже ее любит… Он… человек, которому я несколько часов назад поклялся в вечной дружбе… О горе мне, горе!

Рафаэль забыл о том, что маркиз дожидается его в «Золотом роге», он, как безумный, вернулся в дом Гуаста-Карне, прошел в оружейный зал, где на скамье спал Джузеппе, и сорвал со стены шпагу, собираясь пронзить себя.

Но в этот момент неаполитанец проснулся. Он закричал, бросился к Рафаэлю, вырвал из его рук клинок и сломал о колено. Рафаэль покачнулся, словно человек, сраженный громом небесным, затем рухнул на пол и отчаянно прошептал:

– Цыганка была права… О горе мне, горе!

Джузеппе растерянно смотрел на своего юного друга и совершенно не понимал яростной вспышки боли и страданий, жертвой которой он стал.

Он попытался было порасспросить Рафаэля, но все напрасно. Юноша какое-то время хранил гробовое молчание, затем резко выпрямился и сказал:

– Пойдешь на постоялый двор «Золотой рог».

– Ну, если надо, – ответил Джузеппе.

– Спросишь там маркиза де Сент-Андре, того самого дворянина, который сегодня брал у меня урок, и просто скажешь ему: «Ждите, вечером, между одиннадцатью часами и полночью к вам придут».

Принцесса поспешно поправила маску и выбежала

– Хорошо, – сказал Джузеппе, – но я выполню ваше повеление и покину вас лишь при одном условии.

– Каком?

– Вы дадите мне слово больше не совершать подобных глупостей, за которыми я вас только что застал.

– Обещаю.

– В самом деле? – прищурился неаполитанец.

– Слово Рафаэля!

– Превосходно. Тогда бегу в «Золотой рог».

И Джузеппе ушел – немного успокоенный, но чрезвычайно заинтригованный и очень огорченный страданиями Рафаэля, страданиями, объяснений которым он найти не мог.

Молодой человек в течение какого-то времени оставался в оружейном зале, широким шагом меряя комнату. Он предавался самой мрачной меланхолии, с губ его слетали невнятные слова:

– Это рок! – шептал он. – До настоящего времени ни одна женщина, даже Марианна, которую все называют моей невестой и которая считается самой красивой девушкой в Милане, не заставляла мое сердце биться и трепетать… но вот меня охватило безумие, а голова моя стала кружиться при виде той, которая любит другого и любима им, при виде женщины, являющейся невестой маркиза… того самого человека, который протянул мне руку и предложил мне свою дружбу… Это рок!

Тут Рафаэль внезапно вспомнил о первоначальной цели визита маркиза де Сент-Андре – о его дуэли, назначенной на следующий день. И поскольку в глубине даже самого благородного сердца все равно может родиться эгоистичное чувство, и даже в самой преданной душе на минуту может появиться проблеск преступной надежды, в голове Рафаэля пронеслась предательская мысль:

– А если его убьют? – сказал он себе.

Но рыцарская натура оружейника тут же восстала и лицо его залилось краской гнева и негодования. Он ужаснулся своих мыслей и воскликнул:

– Нет-нет, Рафаэль, тебе вполне позволительно быть самым несчастным человеком, не знать ни семьи, ни родства, быть обреченным тайно любить женщину, которую от тебя отделяют непреодолимые препятствия. Но кровь Христова, тебе непозволительно быть человеком бесчестным, вероломным и коварным…

Черпая в своем героизме умиротворение, Рафаэль внезапно успокоился и принялся хладнокровно размышлять о возможных последствиях встречи месье де Сент-Андре с синьором делла Скала. И с мучительным страхом в душе понял, что крестник его (в те времена секундант называл своего подопечного крестником) был деликатного, хрупкого телосложения, что кисть у него была крайне слабой, что со шпагой он обращался очень неумело и что если он сразу же не применит тот хитрый прием, которому его обучил оружейник, итальянец, отличавшийся удивительной силой и ловкостью, сразит его уже после третьего выпада.

И Рафаэль, человек, никогда не боявшийся за себя, в страхе задрожал за своего нового друга и стал изыскивать средства для того, чтобы избежать подобной беды.

В течение некоторого времени он продолжал расхаживать по залу, склонив голову и скрестив руки на груди, затем в глазах его внезапно вспыхнул радостный блеск – Рафаэль нашел решение.

–Corpo di Bacco![9] – выкрикнул он любимое ругательство итальянских оружейных залов. – Клянусь честью, никто не скажет, что такой презренный негодяй и дуэлянт как синьор делла Скала всегда имел дело только с теми противниками, которые не в состоянии с ним справиться. Я сам его убью… Вместо того, чтобы завтра утром зайти за маркизом де Сент-Андре на постоялый двор «Золотой рог», я направлюсь сразу к Туринским вратам. Там я дождусь его врага, вызову его на дуэль и тогда ему придется драться уже со мной!…

Приняв это героическое решение, Рафаэль покинул оружейный зал и поднялся в комнату, которую он занимал в доме Гуаста-Карне.

Не раздеваясь, он упал на постель и попытался заснуть, чтобы заглушить свою боль. Но напрасно он на это надеялся!

Тень женщины, которую он видел лишь мельком, являлась ему с приводящей в отчаяние настойчивостью. Она, казалось, улыбалась ему из глубины алькова, скользила, словно сильфида, за шторами, глаза ее увлажнялись, она склонялась над ним и шептала на ушко: «Не маркиза де Сент-Андре я люблю… а тебя… Тебя, Рафаэль…»

И Рафаэль в страхе отступал. Во власти этого страшного улыбающегося видения он пребывал до самого утра. Но как только на небе забрезжил слабый, едва заметный рассвет, наваждение исчезло, он спрыгнул с кровати, выпрямился – спокойный, хладнокровный и энергичный – и сказал себе:

– Ну же, Рафаэль, чтобы маркиз был счастлив, мы должны проявить честность и преданность.

Пока он пристегивал боевую шпагу и надевал плащ, взгляд его упал на белевшую в изголовье кровати вещицу, вид которой привел его в трепет.

Это была льняная рубашка, которая была на нем в тот день, когда Гуаста-Карне подобрал его и усыновил – та самая рубашка, которую ему, несомненно, надела мать и в углу которой она вышила герб.

Рафаэль в задумчивости стал рассматривать этот герб.

– О том, что было до того, как я попал в дом Гуаста-Карне, у меня сохранилось лишь одно воспоминание, – прошептал он. – Я как сейчас вижу себя лежащим в обитой красным шелком колыбельке, в просторном готическом зале с мозаичными витражами. На камине стоят два канделябра, яркий свет которых меня утомляет. В зале царит мертвая тишина. Рядом со мной сидит женщина… Она красива, на ней черные одежды… Она смотрит на меня и плачет… Конечно же, это была моя матушка… Это был тот единственный раз, когда я ее видел… Все остальное теряется в тумане… Это рок!

Чтобы подвести итог своим мыслям, Рафаэль сказал:

– Ну да ладно! Матушка моя, кем бы ты ни была, в тот час, когда я собираюсь подвергнуть свою жизнь опасности, позволь мне послать тебе, женщине, которую я страстно люблю, мое последнее воспоминание, а может быть и последнее «прощай».

Он поцеловал вышитый на рубашке герб и вышел – решительным шагом, с высоко поднятой головой и горделивой улыбкой на устах, как и подобает дворянину, который идет на бой, как на праздник…

В доме оружейника все еще спали и Рафаэль тихонько вышел, чтобы уход его остался незамеченным. Оказавшись на улице, он направился к Туринским вратам, где была назначена встреча, и явился на нее первым. Немного погодя он увидел, что вдали показался высокого роста синьор, двигавшийся вперед легкой, развязной походкой, напевая под нос фривольный мотивчик. В человеке этом Рафаэль узнал маркиза делла Скала.

Синьор маркиз посчитал ненужным обзавестись секундантом и шел один, кончик его грозной шпаги волочился за ним по земле.

Рафаэль сел на бортик бруствера и стал спокойно ждать.

Синьор маркиз делла Скала шел с победоносным видом, полной грудью вдыхая утренний воздух и заранее напустив на себя воинственный, помпезный вид триумфатора. Полы его длинного плаща, равно как и вызывающего вида рапира, мели мостовую.

–Per Dio![10] – ругался он. – Так и знал, что этот негодяй будет не слишком пунктуален и заставит меня ждать. Но для этого у меня совершенно нет времени! Через час мне уже нужно быть в седле и сопровождать их высочество герцога Лоренцо и дочь его Екатерину, возвращающихся во Флоренцию после ночного бала… Уж не испугался ли наш мальчонка?..

У маркиза не было времени ответить себе на этот вопрос – Рафаэль резко встал перед ним во весь рост. При виде учителя фехтования делла Скала испытал крайне неприятные чувства и даже на шаг отступил.

– Ваш покорнейший слуга, синьор маркиз, – с поклоном сказал оружейник.

–К вашим услугам, мэтр Рафаэль. Вот это да! Corpo di Bacco! Какое счастье встретить вас!

–Я рад этой встрече не меньше вас, эчеленца[11].

– Мэтр, ведь мы не виделись уже больше двух лет?

– Мне кажется, с тех пор, как вы перестали ходить в оружейный зал.

–Per Bacco! Того, чему я научился, было вполне достаточно, не так ли?

– Ну разумеется. Вы были лучшим учеником Гуаста-Карне.

– После вас, синьор.

– Вот еще! Как знать.

– Но какого дьявола вы здесь делаете, – с ноткой беспокойства в голосе спросил делла Скала, – в такой час, перед восходом солнца?

– У меня здесь назначена дуэль.

– А! У меня тоже.

– Я знаю.

– Вы знаете?

– Ну конечно, поэтому-то я и здесь.

Делла Скала вздрогнул.

– Вы шутите, – сказал он.

– Никоим образом. Я – секундант месье де Сент-Андре.

– В таком случае, – ухмыльнулся делла Скала, – вы взяли на себя напрасный труд, потому что у меня секунданта нет. Мы с месье де Сент-Андре сами уладим все разногласия.

– Это несколько противоречит правилам, – спокойно сказал Рафаэль, – но на этот раз подобным нарушением дуэльного кодекса можно и пренебречь.

– В таком случае, мой дорогой синьор, – дерзким тоном заявил делла Скала, – не смеем больше отнимать у вас время, вы можете возвращаться домой.

– Если бы месье де Сент-Андре был здесь, эчеленца, я так бы и поступил. Но он опаздывает. Вчера, во время бала, он долго разговаривал с одним дорогим ему человеком.

При этих словах делла Скала побледнел.

– И вполне возможно, что вам несколько минут придется его подождать…

Маркиз презрительно расхохотался.

– А вы уверены, что этот разговор, о котором вы говорите…

– Уверяю вас.

– В таком случае вы ошибаетесь.

– Ничуть, синьор.

– Месье де Сент-Андре ни с кем не разговаривал.

– Я прошу прощения, – в свою очередь ухмыльнулся Рафаэль, – но в одиннадцать часов вечера на постоялом дворе «Золотой рог» его навестила невеста, синьорина Мария ди Польве. И вы знаете, когда влюбленные заводят разговор с глазу на глаз…

– Вы лжете! – вне себя закричал маркиз, побледнев от гнева.

Рафаэль отступил на шаг, положил руку на гарду шпаги и сказал:

– Только что вы меня оскорбили и я, не теряя времени, вызываю вас на дуэль. Защищайтесь! Подлец, гнусный убийца, тупая скотина, нет, мой дорогой синьор, ты будешь иметь дело не с зеленым юнцом, а со мной, с оружейником Рафаэлем.

И поскольку маркиз на мгновение заколебался, Рафаэль выхватил из ножен шпагу и ударил ею плашмя противника по лицу.

Маркиз покраснел, тоже обнажил клинок и занял положение «к бою».

– Ага! – сказал на это Рафаэль, начиная поединок. – Вот вам прекрасная возможность, эчеленца, вспомнить уроки нашего общего учителя Гуаста-Карне.

– Я тоже так думаю, – ответил маркиз, нанося из четвертой позиции самый страшный из ударов, изобретенных старым оружейником.

Удар был отбит. Из груди маркиза вырвалось гневное восклицание.

– Прекрасно! – сказал Рафаэль. – Мы с вами принадлежим к одной школе, поэтому вполне естественно умеем отразить любой удар.

Оба молодых человека фехтовали просто великолепно, но Рафаэль тем не менее обладал явным превосходством и вскоре кровь маркиза уже сочилась из трех легких ран. Оружейник обращался с ним бережно и щадил его.

– Маркиз, – сказал Рафаэль, которого шпага врага еще не задела ни разу, – Господь свидетель, что я считал бы вашу смерть богоугодным делом и полагал бы, что подаю хороший пример, избавляя мир от такого негодяя как вы… но мне не хотелось бы, чтобы ваш призрак всю жизнь стоял у меня перед глазами, поэтому готов пощадить вас, если вы принесете извинения месье де Сент-Андре, моему другу.

В ответ маркиз изрыгнул проклятие и неистово набросился на противника.

В этот момент в двадцати шагах от дуэлянтов раздался крик…

Издал его Сент-Андре – напрасно прождав Рафаэля, он поспешил к условленному месту, чтобы тут же стать свидетелем преданности оружейника. В этом крике, казалось, восстало все мужество и храбрость этого хрупкого молодого человека, он бросился к дуэлянтам, чтобы прекратить бой и занять место Рафаэля.

Для самого оружейника этот крик стал фатальным. Он лишь на короткое мгновение отвел глаза от противника, чтобы бросить быстрый взгляд в сторону француза, но маркиз делла Скала, в совершенстве владевший шпагой, не преминул этим воспользоваться и нанес Рафаэлю еще один страшный удар, рассекая плоть от плеча.

– Мерзавец! – вскричав от боли, вспыхнул Рафаэль. – Ты подписал свой смертный приговор!

Воспользовавшись искусным обманным движением, оружейник сделал резкий выпад и проткнул маркизу грудь. Тот упал, разразившись проклятиями.

Сент-Андре подбежал к покачнувшемуся Рафаэлю и поддержал его. Оружейник был бледен, из раны его обильно текла кровь.

– Друг… друг мой… – шептал француз, глотая слезы отчаяния. – Что же вы наделали? Боже!.. Зачем вы стали драться вместо меня? Зачем?..

Губы Рафаэля растянулись в некоем подобии улыбки.

– Я не знаю, суждено ли мне умереть от этой раны, – сказал он, – но в любом случае пусть уж лучше умру я, человек проклятый и лишенный наследства, чем вы, кому уготовано счастье…

– Ах! Друг мой, можно ли говорить о моем счастье, когда я вижу, как вытекает благородная ваша кровь?..

– Послушайте, – прошептал Рафаэль, – я думаю что умру… поэтому мне можно говорить… Я хочу признаться вам… Я люблю женщину, которая не может быть моей… от которой меня отделяет непреодолимое препятствие… женщину, которую я впервые увидел вчера и которой любовался десять минут… женщину, с которой была бы неразрывно связана вся моя дальнейшая жизнь, я это чувствую…

– Но кто же она, эта женщина? – с живостью в голосе спросил Сент-Андре, по-прежнему поддерживая Рафаэля, который слабел все больше и больше.

– Это та, кого любите вы… та, которой я отнес от вас любовное послание…

– О, несчастный! – простонал Сент-Андре. – Послание от меня вы отнесли отнюдь не Марии…

– Кому же тогда? – вскричал Рафаэль, выпрямившись во весь рост, несмотря на вытекающую из раны кровь. – Кто она?.. Кто та женщина, которую я вчера видел?..

– Это принцесса Медичи, Екатерина… Будущая королева Франции!

– Ох! – прошептал Рафаэль, вновь покачнувшись. – От этого я счастливее не стану… ведь я – кузнец Рафаэль…

В этот момент молодые люди услышали вдали топот скачущих галопом лошадей. Затем шум стал приближаться и они увидели как из Туринских ворот, вздымая облако пыли, выехал блестящий кортеж флорентийских принцев. Сверкающие доспехи и украшенные султанами шлемы сияли на солнце… трубы трубили военный марш… Рядом со старым герцогом скакала верхом его дочь, красавица Екатерина…

Она проехала в нескольких шагах от Рафаэля, с трудом еще державшегося на ногах. Возможно, она его узнала – лицо ее внезапно побледнело.

– Что же вы наделали?

Но Рафаэль был облачен в красный камзол, поэтому она не видела крови, которая капля за каплей вытекала из его груди на землю.

Блестящий кортеж проехал мимо, не обращая внимания на этих двух неподвижно застывших молодых людей и на окровавленный труп синьора делла Скала.

Тогда из груди оружейника вырвался сдавленный крик. Уступив боли, он упал, потеряв сознание на руках своего друга.

* * *

Прошло несколько месяцев. Рана Рафаэля была настолько серьезной, что жизнь его много дней висела на волоске.

Три месяца старый оружейник Гуаста-Карне и белокурая Марианна не отходили от его постели, преданно и без устали сражаясь со смертью и оспаривая у нее эту жертву.

И в течение этих трех месяцев юная девушка слышала, как Рафаэль в бреду хрипло произносил слова, говорил о нежности и любви и едва слышно называл какое-то имя. Но это имя было не Марианна.

Вместе с тем, Рафаэль никогда не произносил его достаточно громко для того, чтобы его можно было расслышать и таким образом никого не посвящал в тайну своей любви.

Тайной этой владел лишь один человек – маркиз де Сент-Андре…

Но Сент-Андре уехал, он вернулся во Францию и направился в Париж.

И вот наконец жизненная энергия и молодость одержали победу над смертью. Оружейник стал постепенно выздоравливать и в конечном итоге вновь вернулся к своему привычному укладу, тихому, спокойному, наполненному трудами. Но несмотря на то, что силы вернулись к нему, он оставался нелюдимым и мрачным. Он стал еще молчаливее и задумчивее, чем во времена своей меланхоличной юности. Казалось, что его преследуют какие-то невидимые призраки, снедает некая навязчивая мысль, что он полностью поглощен какой-то идеей.

– Мой бедный мальчик теряет рассудок, – с болью в голосе шептал старый оружейник.

Марианна вздыхала и упавшим голосом говорила:

– Увы! Я разгадала страшную тайну Рафаэля… он любит не меня…

Дни сменяли друг друга, но улыбка на бледных губах молодого человека так и не появлялась, а в его разбитом сердце никак не могли вновь поселиться мир и покой.

Рафаэль, казалось, умирал от какой-то неведомой болезни.

Как-то утром он направился в спальню своего приемного отца и застал там его за чтением большого пергамента, только что привезенного каким-то прибывшим из-за границы дворянином.

– Учитель, – грустно сказал Рафаэль, – вы подобрали меня продрогшим от холода, всеми брошенным и умирающим от голода. В вашем доме я вырос, вы любили меня как сына и я должен бы быть самым счастливым человеком из всех, кому вы дали пристанище и кров. Но судьба распорядилась иначе… Я собираюсь уехать… Меня влечет какая-то неведомая сила, меня зовет за собой роковая страсть, меня душат амбиции… Я жажду славы, приключений, сражений… Мне ничего не известно о своем происхождении, но я чувствую, что принадлежу к самому знатному и благородному роду… Вы научили меня как выковать шпагу на заказ, но вместо этого я сам хочу носить ее на боку. Мне хочется объехать весь мир и с помощью рапиры завоевать себе доброе, благородное имя. Я хочу отправиться во Францию!

Услышав это слово, Гуаста-Карне вздрогнул и воскликнул:

– Во Францию? Но почему во Францию?

– Разве вы не говорили мне, что герб, вышитый на моей рубашке, своими корнями уходит во Францию?

– Говорил, – ответил учитель.

– Да и потом, быть может во Франции я наконец узнаю тайну своего рождения.

– Дитя мое, – прошептал старый оружейник, смахивая слезу, – мы, я и Марианна, очень тебя любим. Я всегда считал тебя своим сыном, Марианна могла бы стать твоей женой. Может быть, вместе с тобой мы, я и она, могли бы жить тихой, спокойной жизнью, вдали от бурь и потрясений… Бедное дитя! Но ты стал чувствовать на себе дыхание судьбы, а твое благородное сердце разъедают амбиции… Ты хочешь уехать, неблагодарный!…Ну хорошо! Никто не скажет, что старый Гуаста-Карне был эгоистом в своей любви и привязанности… Ступай, дитя мое, ступай сын мой… И будь счастлив… можешь ехать!

После этих слов учитель протянул ученику пергамент, который перед этим читал, и добавил:

– Это письмо от короля Франциска I. Сей великий монарх прослышал обо мне, слава моя докатилась до этого принца, который окружает себя самыми талантливыми, самыми гениальными людьми со всей Европы. Он пожелал чтобы при его дворе был лучший оружейник, лучший в Италии учитель фехтования… Поэтому он написал мне… Но я, дитя мое, слишком стар для того, чтобы покидать родину. Я нуждаюсь в солнце нашей теплой Италии, в ее синем небе, в ее чистом воздухе… Я не хочу оставлять ни дом, в котором умерла моя Лоренцина, твоя приемная мать, и в котором выросла твоя сестра Марианна, ни моих кузнецов, ни столь дорогих моему сердцу учеников. Вместо меня ко французскому двору явишься ты. Ты посвящен во все мои тайны, ты столь же искусен и ловок в мастерстве владения шпагой и не хуже меня умеешь ковать железо и закалять сталь… Король Франции от этого ничего не потеряет! Поезжай, дитя мое. Ступай, и будь счастлив!

Старый оружейник тяжело вздохнул и уронил голову на грудь.

Его мечты о старости, счастье белокурой Марианны, все разбилось в одночасье…

Рафаэль был потерян для них!

Апрель щедро украсил первыми цветами и свежей весенней зеленью Рамбуйе – королевскую резиденцию, которую так любил Франциск I, крестник Баярда[12].

Над горизонтом поднималось солнце. Дул теплый ветер; прекрасный лес, примыкавший к замку, был наполнен тихими, невнятными звуками и щебетанием птиц. Луга вновь покрывались густой зеленой травой; друг за дружкой распускались белые маргаритки и синие вьюнки; в мшистых руслах весело журчали ручейки, а под лесной сенью, возвещая о начале охоты, радостно звучали фанфары, которым вторил лай больших охотничьих псов, пока сидящих на привязи.

В Рамбуйе был день псовой охоты. В ней принимал участие весь двор – сиятельный двор Франциска I, блестящее собрание благородных господ, прекрасных юных дам, художников с помеченными печатью гения ликами, поэтов, которые съехались отовсюду, чтобы окружить трон этого монарха, навсегда вошедшего в историю под титулом «Отца образованности».

Там были Бенвенуто Челлини, золотых и серебряных дел мастер из Флоренции; поэт Клеман Маро; пуританин и храбрец Анн де Монморанси; герцогиня Шатобриан, бывшая фаворитка; мадам д’Этамп, фактически королева, столь же прекрасная как и в двадцать лет, несмотря на то, что ей уже перевалило за сорок; юная дофина, мадам Екатерина, не далее как полгода назад ставшая женой Генриха Валуа; а рядом с ней – мадам де Сент-Андре, та самая красавица Мария ди Польве, на которой юный маркиз женился в тот самый день, когда наследник престола надел обручальное кольцо на палец дочери Медичи.

Старый монарх, у которого благодаря несколько запоздалому миру, горькому плоду длившейся в течение тридцати лет войны[13], наконец появилось время для развлечений, видел, что в последние годы его правления трон окружен самыми благородными, самыми талантливыми и гениальными людьми эпохи.

Весь двор последовал за Франциском I в Рамбуйе. У монарха осталась одна-единственная страсть, страсть без остатка поглощавшая всех последних представителей династии Валуа – охота!

Как только на верхушках деревьев набухали почки, а апрельское солнце рассеивало густые зимние туманы, Его Величество покидал строгие, просторные залы Лувра, где последние Валуа буквально умирали от скуки, и отправлялся в Рамбуйе.

И тогда Франциск I чувствовал, что возрождается к жизни. Он, еще вчера задыхавшийся от зловонного воздуха Парижа, дышал полной грудью, а морщины на его челе, омраченном политическими заботами, разглаживались. Надевая зеленый охотничий камзол, чтобы под мрачной сенью леса Рамбуйе загнать оленя, он, в надежде на новую жизнь, улыбался и, казалось, молодел.

В Рамбуйе был день псовой охоты

К тому же, разве края эти не воскрешали в его памяти столь милые сердцу воспоминания? Вот здесь прекрасная Констанция де Шатобриан позволила себя поцеловать; вон там Диана де Брезе, графиня де Пуатье, полюбила его еще до того, как стала вздыхать по наследнику престола – точной, но более молодой копии знатного узника, плененного под Павией[14]; вот в этом охотничьем домике Его Величество принимал турецкого посла, смиряя у своих ног гордыню преемников Магомета II; а вон в том огромном зале для почетных гостей сиживал плутоватый Карл V, очарованный пышным и вежливым гостеприимством своего французского собрата.

На витраже молельни, где король так любил полистать старинные охотничьи книги, почитать стихи своего любимчика Клемана Маро, поговорить с флорентийцем Челлини, наконец порассуждать на политические темы со своим старым другом Анном де Монморанси, так вот на этом самом витраже он бриллиантом своего перстня начертал строки, впоследствии ставшие знаменитыми:

Женщина так часто меняется,И безумец тот, кто ей доверяется!

Женщиной, вдохновившей его на эти вирши, была мадам д’Этамп, которой тогда было двадцать. Сегодня она перешагнула сорокалетний рубеж, но была все так же красива, по-прежнему любима старым королем, ненавидима двором и этой гордячкой Дианой де Пуатье, попытавшейся было занять ее место, но одной единственной улыбкой соперницы свергнутая с пьедестала, на который ее возвела эфемерная благосклонность короля.

Несмотря на время, герцогиня д’Этамп сохранила свою репутацию, власть, могущество и загадочную притягательность.

Герцогиня царствовала над монархом как абсолютная владычица, ее самые легкомысленные желания, самые неслыханные капризы для него были законом.

Любовь короля заставляла склоняться перед гордой герцогиней даже самых непокорных господ и самых завистливых дам. Но в то же время над головой ее сгущались тучи, и если бы Франциск I сошел в могилу и уступил место королю Генриху II, который тут же ввел бы морганатическое правление Дианы де Пуатье, они в тот же день пролились бы бурным потоком ненависти, злобы и проклятий.

Герцогиня готовилась к ударам судьбы, и по мере того, как голова ее августейшего возлюбленного от прожитых лет все больше клонилась вниз, лоб покрывался все более густой сеткой морщин, а черные волосы все гуще серебрились сединой, она испытывал смутное, томительное беспокойство человека, способного предвидеть грядущую катастрофу. Она, эта гордая фаворитка, прекрасно знала, что все улыбки, которыми ее приветствовали, когда она проходила мимо, уступят место презрительным взглядам, а лбы, угодливо склоняющиеся перед ней из страха и уважения, станут высокомерными и надменными в день, когда она не будет править королем Франции…

А король старел…

Он, этот доблестный рыцарь, столько страдал, столько любил, столько сражался! В том году он, печальный и больной, вернулся в свою любимую загородную резиденцию Рамбуйе «с сердцем, полным мрачных предчувствий и душой, облаченной во все черное», как говорил его собрат поэт Клеман Маро.

Он приехал с надеждой и решимостью попросить у тишины здешних полей, у весеннего ветра, у тенистой сени лесов несколько часов покоя, счастья и доброго здравия – трех вещей, в которых он так нуждался на закате своей бурной жизни… Главный ловчий получил специальное указание все устроить так, чтобы весенняя охота была поистине блестящей; на днях королевский собачий двор пополнился сотней великолепных гончих английских кровей из псарни недавно почившего короля Генриха VIII. На соколиный двор по баснословной цене приобрели двадцать пять пар богемских кречетов, самых больших и злобных на всем белом свете.

И наконец император Карл V, сроком на двадцать лет подписавший перемирие со своим благородным противником, перед тем как похоронить свои собственные разбитые иллюзии и пресыщенное величие в тиши и одиночестве монастыря Юсте[15], прислал два десятка андалузских скакунов арабских кровей, которые стали бы предметом восхищения и гордости многих знаменитых шталмейстеров Франции.

Вместе с тем французская знать, та самая знать, которая обожествляла своего несчастного короля-рыцаря, которая страстно почитала искусство, литературу, и все то, что так или иначе сияло в лучах его славы, ревниво толпилась, жаждая милостей и почестей, у этого трона, так долго качавшегося, ожидая когда он, наконец, прочно утвердится на своих незыблемых основах.

Казалось, что весь свет предчувствовал близкую кончину этого великого человека, благодаря которому сей блестящий век стали называть эпохой Ренессанса, и своим восхищением хотел отдать последнюю дань уважения этому заходящему солнцу.

Посреди этого блестящего двора, несмотря на всю его милую услужливость и рвение, несмотря на немыслимые праздники, которые позже, с расстояния в десять лет, стали напоминать фееричное великолепие встречи на Поле золотой парчи[16], Франциск I медленно умирал. Улыбка больше не появлялась у него на устах, его покидали силы и энергия. Вечером, в дни охоты, он, изнемогая от усталости, покидал пиршественный зал, а во время королевских ужинов порой забывал опрокинуть украшенный чеканкой Челлини кубок, в котором содержался кагор – галантный напиток той эпохи.

Словно предчувствуя приближение торжественного часа, король часто пребывал в мрачном расположении духа, его одолевали приступы меланхолии, рассеять которую, да и то лишь наполовину, могли только герцогиня д’Этамп и юная Екатерина.

К юной дофине Франциск I питал нежную привязанность. Ее красота, молодость, ее задумчивость и меланхолия, источником которой, казалось, была какая-то неведомая боль, омрачавшая ее чело, будто бы вырезанное из слоновой кости, покорили сердце короля и расположили его к юной принцессе.

В то же время фаворитка и будущая королева прониклись какой-то таинственной, необъяснимой симпатией друг к другу.

Может, они предвидели, что впереди их обеих ждут беды и несчастья? Или между ними, помимо их воли, установилась какая-то мистическая связь? Может, каждая из них испытывала потребность объединиться с кем-то против грядущей ненависти двора (а двор ненавидел итальянку без всякой на то причины) и против горделивого владычества Дианы Пуатье, которое с пришествием дофина должно было превратиться в деспотию и тиранию?

Это не смог бы сказать никто, – даже они сами.

Видя эту тесную дружбу, связавшую двух женщин сразу по прибытии юной дофины в Лувр, Франциск I улыбался и радовался; как и они, король предвидел будущее, то самое будущее, судьбами которого он, увы, управлять не мог. Он надеялся, что под крылышком Ее Юного Величества мадам Екатерины участь несчастной герцогини будет не столь горькой и печальной; руководствуясь даром предвидения, присущим лишь тем, кто стоит на пороге смерти, он понимал, что правление Дианы не будет вечным, и что наследник его в один прекрасный день устанет от этой постаревшей куртизанки, пресытится ее постылыми ласками и наконец обратит внимание на величественную грацию и несравненную красоту молодой принцессы, от которой он отвернулся уже на следующий после свадьбы день.

Женившись во Флоренции на этой дочери Медичи, дофин Генрих де Валуа и в самом деле повелел ей в одиночку отправляться во Францию, под тем предлогом, что сам должен быть с итальянской армией, которой он командовал. Затем, без всякой помпы и даже без свиты, инкогнито вернулся и, оставив в стороне Париж и Лувр, спрятался в тиши замка Ане.

Таким образом, единственным, кого недоставало при этом блестящем дворе, окружавшем умирающего Франциска I, был наследник престола.

На тот день в Рамбуйе была назначена большая охота. Король объявил о ней накануне, за игрой.

Ночью загонщики выследили оленя с ветвистыми рогами, а с утра аллеи парка, внутренние дворики и обширные, простиравшиеся перед замком лужайки заполонила собой толпа, пестрящая шелками, бархатом и кружевами. Здесь – дворяне из личной свиты короля, верхом на великолепных, подаренных Карлом V андалузских скакунах; там – прекрасные благородные дамы с кречетами на руке, поглаживающие белой перчаткой лощеные холки своих парадных коней; чуть дальше – пажи в алых камзолах и коротких, шитых золотом плащах; за ними – сокольничие, облаченные в сине-желтые одежды, голоногие лучники из шотландской гвардии короля и ландскнехты, в боевом порядке выстроившиеся вдоль дороги, по которой Его Величество должен был отправиться к месту сбора.

Наконец, у крыльца можно было увидеть трех человек благородной наружности, двух женщин и мужчину, – герцогиню д’Этамп, за ней дофину, верхом на арабском жеребце, столь же черном как Эреб, именем которого он был назван, и коннетабля Анна де Монморанси, седлавшего своего боевого коня.

Один из конюхов держал под уздцы белую кобылу английских кровей, глаза которой сверкали словно два карбункула, а из ноздрей вырывались струйки пара… Седло, в котором пока никто не сидел, было покрыто чепраком из золотистого сукна с изображением украшенного геральдическими лилиями герба Валуа. Эта кобыла была охотничьей лошадью Франциска I.

Блистательный кортеж был готов тронуться в путь, все ждали лишь короля. Но тот опаздывал.

Ранее было объявлено, что он присоединится к охоте в девять часов. Было уже десять, но двери королевских апартаментов пока так и не открылись.

Толпу придворных стало охватывать смутное беспокойство, все вполголоса справлялись друг у друга о здоровье монарха и каждый с ужасом вспоминал, что накануне вечером тот почувствовал такую усталость и слабость, что играя в «фараона»[17], отдал банк герцогине и отправился к себе.

Наконец на крыльцо вышел человек, появление которого произвело на придворных сильнейшее впечатление.

Но это был отнюдь не король, – то был Мирон.

Тот самый бессмертный Мирон, которому едва исполнилось двадцать пять, и который уже тогда был учен как какой-нибудь древний старец. Ему суждено было стать лейб-медиком пяти королей, а на девяносто втором году жизни увидеть смерть последнего Валуа – Генриха, короля Франции и Польши[18].

В полном соответствии с врачебной модой, Мирон был облачен во все черное. Поэтому напугал всех отнюдь не костюм молодого человека, а его бледное, печальное и торжественное лицо…

– Дамы и господа, – возвестил он, – сегодня король охотиться не будет. Его Величество хворает, он провел тревожную бессонную ночь. Он уступил моим мольбам и не хочет лишний раз утомляться, чтобы не усугублять свое состояние…

Эти слова молодого доктора были встречены скорбным шепотом. Охотничьих собак тут же отвели обратно в псарни, а лошадей – в конюшни… Все спешились и озабоченно, но в то же время ретиво, собрались было направиться в королевскую опочивальню, но тут Мирон добавил:

– Состояние Его Величества не позволяет ему никого принимать.

При этих словах Мирона герцогиня покачнулась, побледнела и спросила:

– Даже меня?

– Для вас, мадам, сделано исключение, – ответил он, – король желает вас видеть.

Герцогиня тоже спешилась и вслед за доктором Мироном поспешно направилась в апартаменты Франциска I.

Король давно встал и был полностью одет. Его костюм свидетельствовал о том, что первоначально он собирался на охоту, но силы оставили его и Мирон, увидев, что монарх бледен и утомлен, предписал ему остаться дома.

Король сидел в большом кресле у открытого окна, через которое в комнату врывался весенний ветер, клонивший к земле зеленые верхушки деревьев. Солнечный лучик играл на его посеребренных волосах и освещал лицо, на котором блуждала грустная улыбка.

Когда герцогиня вошла и поспешила к нему, у короля совершенно не было сил подняться, но он поприветствовал ее улыбкой, взял за руку и галантно поцеловал. Затем повернулся к Мирону и сказал:

– Дитя мое, не мог бы ты оставить нас наедине?

– Да, сир.

– Хорошо, ступай в оружейную и жди меня там… если понадобишься, я тебя позову.

Мирон отвесил поклон и вышел.

– Душа моя, – сказал король, чьи губы растянулись в улыбке, – присядьте вот здесь, рядом со мной…

Пребывая в сильном волнении, вызванном бледностью лица Франциска I, она повиновалась, подхватила его благородную руку и прижала к губам.

– Бедная моя герцогиня, – прошептал король, – ночью мне приснился ужасный сон… сон, от которого волосы у меня на голове встали дыбом, а по телу моему пробежала страшная смертельная дрожь.

– Бог мой! – воскликнула герцогиня. – Сир, что вы такое говорите?

– Правду, герцогиня. Этот сон меня настолько впечатлил, что я внезапно проснулся и с тех пор терзаюсь и терплю муки смертные.

– Ах, сир! – радостно сказала герцогиня. – Так вот в чем причина вашего недомогания! К счастью, сны не имеют ровным счетом никакого значения и после пробуждения навеянные ими мрачные чувства отступают.

Король покачал головой.

– Не знаю, – ответил он, – но мне кажется, что этот сон был зловещим предзнаменованием.

– Да что же вам такое приснилось, сир? – в страхе спросила мадам д’Этамп.

– Во сне я видел себя, лежащим в своей постели в Лувре, с головой покрытый саваном…

Из груди герцогини вырвался крик.

– Я только что умер, герцогиня, тело мое было еще теплым, а трепещущая душа, задержавшись в складках балдахина кровати, перед тем как вознестись к Господу, наблюдала за тем, что происходит вокруг моего смертного одра. У изголовья, с высоко поднятой головой, как и подобает королю, стоял молодой человек… это был мой преемник, наследник престола… Затем на пороге неожиданно появился юноша… Это был еще один дофин! Точнее его точная копия… Он был одного с ним роста и возраста. На нем был точно такой же костюм – он был облачен в камзол из белого бархата, отороченный золотистый бахромой… На боку у него висела точно такая же шпага в стальных ножнах. Они были так похожи друг на друга, что придворные, оплакивавшие мою смерть, теперь не могли понять кто из них настоящий наследник престола, точнее уже король.

– Боже праведный! – испуганно воскликнула герцогиня.

– И тогда, – со вздохом закончил король свое повествование, – молодые люди пошли друг на друга, оба горделивые и исполненные презрения, с ненавистью в сердцах, с оскорблениями на устах и с вызовом в глазах. Не выказывая ни малейшего уважения к моим бренным останкам, еще не остывшим, они обнажили шпаги…

После этих слов монарх умолк и задумался, склонив голову на вздымавшуюся грудь.

– Сир, – наконец произнесла герцогиня, по-прежнему не в силах совладать с волнением, – а знаете, это ведь страшный сон.

– В самом деле страшный, душа моя. Вы догадались, кем был вошедший в мою опочивальню молодой человек?

Герцогиня задрожала.

– То был наш ребенок, – со вздохом сказал Франциск I.

При этих словах лицо герцогини покрылось смертельной бледностью.

– Сир! Сир! – потрясенно говорила она. – Не произносите никаких имен… Это дитя мертво, вам прекрасно об этом известно… Разбойники похитили его у меня на большой дороге, ведущей из Турина в Геную… Они, несомненно, его убили… Ах! Но все же я всегда испытывала какие-то странные, ужасные подозрения и сомнения…

– Подозрения? – грустно сказал король. – И кого здесь подозревать? Разве что этих презренных цыган?

Герцогиня, вся дрожа, ответила:

– Человека, которому моя любовь к вам нанесла оскорбление… моего мужа!

Глаза старого короля полыхнули грозным огнем.

– Ох! – произнес он. – Если бы я был уверен, что кто-то сознательно поднял руку на сына короля Франции, то сам бы поджег костер, который повелел бы приготовить для преступника на Гревской площади…

Герцогиня опустила голову; при упоминании имени мужа, этого страшного человека, который вот уже двадцать лет втихомолку строил козни и проклинал правителя, к чьим ногам его приковывали долг, уважение и почтение, она пришла в трепет. Нет никаких сомнений в том, что в будущем, после смерти короля, она больше всего боялась попасть в руки своего злобного мужа, это был один из самых затаенных ее страхов.

А смерть Франциска была близка, и его бледное лицо красноречиво об этом говорило.

Король впал в состояние глубокой задумчивости и пребывал в нем несколько минут, в течение которых герцогиня не осмелилась его побеспокоить.

Затем он резко поднял голову и сказал:

– Мадам, полагаю, что дни мои сочтены и смертный час мой уже близок…

– Сир… сир… откуда эти мрачные мысли? Откуда эти безумные страхи? Вы же по-прежнему молоды и полны сил!

На бледных губах короля появилась печальная улыбка.

– Мне пятьдесят три года, – сказал он, – для обычных мужчин – это зрелый возраст, возраст расцвета сил; но для королей это старость… Корона, которая в течение тридцати лет венчала мое чело, была настолько тяжелой, что вес ее придавил меня к земле и теперь тянет за собой в могилу, из-за нее я сейчас стою перед бездонной пропастью… Ведь вам, герцогиня, известно, что смерть околдовывает, она притягивает к себе тех, кто не осмеливается взглянуть ей в глаза… Но ведь я столько бравировал ею и презирал ее! Разве в ночь накануне битвы при Мариньяно я не спал под лафетом пушки? Разве я, перед тем как сложить шпагу перед мясником в битве при Павии, не звал ее, не бросал ей вызов? Все это, бедная моя герцогиня, изнашивает слабое человеческое тело, какой бы сильной ни была заключенная в нем душа. От всего этого чело и сердце бороздят преждевременные морщины, волосы начинают серебриться сединой, а мысль становится тяжелой и неповоротливой. Я стар, мне кажется, что я прожил почти сто лет. И я чувствую, что скоро умру…

Герцогиня закрыла лицо руками, чтобы скрыть свои слезы.

– Душа моя, – продолжал Франциск I, – поклянитесь мне…

– Говорите, сир, говорите… – шептала мадам д’Этамп, – подавляя рвущийся наружу стон.

– Говорят что те, кто стоит на пороге смерти, обладают редким даром предвидения и что с приближением высшего часа перед ними приподнимается завеса будущего… Ну что ж! Герцогиня, если это правда, то я, слово короля, утверждаю, что сын мой жив и что вы его еще увидите…

Из груди мадам д’Этамп вырвался стон, сердце матери затрепетало.

– Ах! – в неописуемой радости закричала она. – Сир, разве это может быть правдой? Мой сын! Мой сын! Мой обожаемый Рафаэль…

– Выслушайте меня, – продолжал король, – выслушайте меня, душа моя… Сейчас вы поклянетесь мне, что отыщете моего сына. Что ради этого, если потребуется, перевернете землю и небо, но найдете его…

– Ах! – воскликнула герцогиня. – Можете ли вы, сир, настаивать на подобных клятвах? Да и кому как не любящей матери искать своего сына?

– Хорошо! – ответил король. – Затем, душа моя, когда вы его найдете, то поговорите с ним обо мне и передадите от меня вот эти шкатулку и шпагу…

И король указал герцогине на небольшой ларец, украшенный резьбой работы Бенвенуто, а затем на шпагу, висевшую в изголовье его кровати.

– В шкатулке содержится двести тысяч турских ливров в виде письменного распоряжения венецианским иудеям-ростовщикам выдать подателю сего означенную сумму, – сказал Франциск, – это то состояние, которое я ему предназначаю. А шпага – та самая, которую я вручил мяснику после битвы при Павии. Шпага, которая была при мне во время сражения при Мариньяно, теперь принадлежит дофину. Но при этом, герцогиня, скажите ему, нашему сыну, этому тайному плоду нашей любви, этому ребенку, которого я тихо люблю и лелею, что шпага, которой человек больше всего гордится, отнюдь не та, которую он вкладывает в ножны вечером после победоносных сражений, а та, которую он с высоко поднятой головой, с горделивым взором и отчаянием в сердце вручает врагу. Потому что вместе с ней он вручает победителю и свою душу. Ему нужно будет опоясать себя ею и всегда носить с собой. Может быть, она принесет ему счастье…

Герцогиня плакала.

Франциск внезапно встал и нетвердой походкой направился к круглому столику на одной ножке со стоящим на нем серебряным колокольчиком.

– Мирон! Мирон! – позвал он, ударяя по колокольчику эбеновой палочкой.

Лекарь явился на зов.

– Дитя мое, – с улыбкой сказал Франциск, – первый министр умирающего короля, это, конечно же, его врач.

Мирон молчал.

Молчание его было зловещим, словно похоронный звон.

– Ответь мне честно, – продолжал король, – я стою на пороге вечности?

– Ах! Сир, не дай Боже… – воскликнул молодой врач.

– Может ли наука продлить мои дни?…

Мирон вздрогнул и опустил голову.

– Наука, – ответил он, – может противостоять болезням, но она не в состоянии справиться с истощением.

– Вот видите, мадам, – сказал он, – ножны стерлись о клинок… жизнь уходит!

И тогда этот героический правитель ощутил в душе и на сердце нечто вроде горьких сожалений по поводу того, что приближающаяся смерть его будет тихой и спокойной. В глазах полыхнул львиный блеск, король горделиво запрокинул голову назад и лихорадочно прошептал:

– Быть посвященным в рыцари Баярдом, носить имя Франциска I и умереть в своей постели… какая тоска! Неужели салют из пушек Лувра в честь моей кончины будет лучше, чем салют боевых орудий? А мой стяг, почерневший от дыма и исполосованный картечью, неужели из него получился бы худший саван, чем тот кусок материи с изображением лилий, что ждет меня в Сен-Дени? Боже мой! Боже мой! Почему ты не позволил, чтобы Франциск де Валуа, первейший из своего рода, умер со шлемом на голове, шпагой в руке и взором, обращенным на врага?

– Ответь мне честно

В глазах монарха заблестели слезы уязвленной гордости, повернувшись к Мирону, он добавил:

– Сколько мне осталось?

– Может быть восемь дней… может быть…

При этих словах Мирон умолк.

– Продолжай! – властно молвил король.

– Может быть больше… – закончил свою мысль лекарь.

– Ну хорошо! Днем больше, днем меньше – какая разница! Мирон, я хочу умереть в Лувре, под балдахином своей кровати, под золотистым пологом с изображенными на нем лилиями, в этой королевской обители, которая благодаря мне стала такой изумительной и великолепной, посреди огромного Парижа, который приветствовал меня и хлопал в ладоши, когда я возвращался в его стены на следующий день после сражений. Меня можно перевезти в Париж?

Мирон, казалось, на несколько мгновений задумался, затем пристально, с пытливым вниманием врача, изучающего течение болезни, всмотрелся в бледное, изможденное лицо.

– Да, – наконец ответил он, – в паланкине.

Король вздохнул.

– Значит, я больше никогда не вдену ногу в стремя? – грустно произнес он. – И меня больше никто и никогда не увидит в седле? Ох! Боже мой! Боже мой! Быть королем и умереть прикованным к постели… Солнце Мариньяно, мрачный закат Павии, где вы?

– Сир, – покачал головой врач, – вы преувеличиваете представление о состоянии вашего здоровья. Вы можете прожить еще много дней. И как знать? Быть может, случится чудо… И если Господь сохранит народу такого короля как вы, разве не будет это самым великим, самым могущественным чудом…

Франциск молча протянул Мирону руку.

– Я не вижу никаких препятствий для того, чтобы доставить вас, Ваше Величество, в Лувр, но только при одном условии… Что вы немного отдохнете после треволнений минувшей ночи.

– Значит, мне нужно поспать?

– Хотя бы несколько часов, сир.

И Мирон подал герцогине условный знак, который та прекрасно поняла.

– Мирон прав, – сказала она, – Вашему Величеству необходим отдых.

– Так тому и быть! – утомленно вздохнув, ответил король. – Прощайте, герцогиня…

– До свидания, сир, и до скорого, – сказала она, поднося руку Франциска к губам.

Мирон продолжал изучать лицо короля с упорным вниманием, столь присущим глашатаям науки. Про себя он говорил:

«Через два дня короля Франции будут звать не Франциск I, а Генрих II… наш король – уже мертвец».

Расстроенная герцогиня д’Этамп, с сердцем, преисполненным самых мрачных предчувствий, направилась к Екатерине Медичи, которая вернулась в свои покои и с нетерпением дожидалась новостей о короле.

– Ах! Мадам! – сказала герцогиня, входя в комнату. – Через несколько часов Франция подвергнется суровому испытанию… король умирает!

Екатерина вскрикнула и стала совершенно бледной…

– Боже мой! Боже мой! – в страхе сказала она. – И я что же, стану королевой?

– Увы!

– Королевой только на словах! – с горькой иронией в голосе прошептала юная принцесса. – Королевой смехотворной и не обладающей никакой властью; живой статуей, восхищение которой будут выказывать устами, но отнюдь не сердцем; лживым идолом, в могущество которого никто не будет верить…

– Мадам…

– Ах! – воскликнула принцесса, губы которой растянулись в легкой усмешке, выдававшей всю ее боль. – Разве вы не видите, что уже сегодня возводится пьедестал, на который взойдет герцогиня де Пуатье? Разве вы не видите, что уже сегодня все эти изголодавшиеся прихлебатели будущей королевы, все эти тщеславные, надменные и полные ненависти дворяне, которых бремя долга делает столь нетерпеливыми, толпятся в передней этой фактической правительницы, которая, узурпировав власть, будет затмевать мое истинное величие?..

И Екатерина украдкой смахнула слезу, свидетельствующую о непримиримой гордыне рода Медичи.

– Бедная королева! – прошептала герцогиня, перед лицом этих страданий забывая о своей собственной боли. – Бедная королева… Так значит вы любили дофина?

По телу Екатерины пробежала дрожь.

– Нет, – ответила она, – и тем не менее…

Мадам д’Этамп смотрела на нее с нежной настойчивостью.

– И тем не менее, – продолжила Екатерина, – мне кажется, что я могла бы его полюбить…

Из груди юной принцессы вырвался такой протяжный, такой отчаянный вздох, что мадам д’Этамп ощутила к ней ту глубокую симпатию, которую женщины испытывают, когда за страстными мучениями угадывают любовь, эту первопричину настоящих страданий…

Юная принцесса сидела на турецком диване, наподобие тех, которые можно увидеть во дворце ее предков, во Флоренции, в одном из тех итальянских городов, которым Венеция привила вкус ко всему восточному. Этот диван, стоявший у широко распахнутого стрельчатого окна, позволял ей вдыхать свежие запахи, долетающие из парка и сада на крыльях весеннего ветра, и восхищаться пейзажем, открывавшимся взору из окон замка.

Вне всяких сомнений, это было место, а может и время таинственных признаний, поэтому мадам д’Этамп взяла маленькую смуглую ладошку итальянки в свои белые ручки и сказала:

– Ах, мадам! Как бы мне хотелось, чтобы для меня вы были не королевой, а дочерью…

– Почему? – спросила Екатерина, подставляя лоб для поцелуя.

– Почему? – повторила герцогиня. – Потому что тогда я обняла бы вас, прижала к сердцу и сказала бы: «Бедное мое, милое дитя, я догадываюсь, что за этим вздохом, вздымающим твою грудь, за этими слезами, поблескивающими в уголках твоих больших черных глаз, за этой грустью, опечалившей твое чело, кроется какая-то тайна».

Щеки Екатерины в мгновение ока залились румянцем, тотчас уступившим место смертельной бледности.

– Хорошо, – прошептала она, – вы единственная, кто был добр ко мне, кто питал уважение к бедной принцессе, оказавшейся в изгнании вдали от родины, при враждебно настроенном дворе другого государства; вы никогда не смотрели презрительно или свысока на дочь Медичи, которая стала принцессой Франции, хотя была из рода принцев-торговцев; может случиться так, что вы будете единственной подругой этой королевы, всеми покинутой и брошенной в день своего коронования; поэтому я разрешаю вам называть меня своей дочерью…

Герцогиня заключила Екатерину Медичи в свои объятия.

– Дитя мое, – прошептала она, – откройте мне душу, доверьтесь мне… Вы любите…

– Может быть… – вздохнула Екатерина.

– И этот мужчина, который впервые в жизни заставил ваше сердце биться под лазурным небом вашей прекрасной родины, был отнюдь не наследник престола…

– Нет, – покачала головой принцесса.

– Бедное дитя… бедная принцесса… бедная королева… Неужели это ваша извечная судьба, неумолимый и безжалостный рок, преследующий всех дочерей грандов и королей, чья красота и любовь зависит от политических капризов?…Тот, кого вы любили, наверное был простым дворянином…

– Я не знаю, – прошептала Екатерина.

Герцогиня жестом выразила свое удивление.

– Я виделась с ним в течение часа, а то и меньше… один-единственный раз…

Затем дофина поднесла руку к груди и горестно добавила:

– Ах! Он по-прежнему в моем сердце…

И в глазах Екатерины вновь заблестели слезы.

– Боже мой! – едва слышно сказала она. – Я даже не знаю как его зовут…

Она на мгновение замолчала, словно желая насладиться сладкой горечью своих воспоминаний, затем, следуя тому же порыву взаимной симпатии и доверия, который до этого ощутила герцогиня, бросилась к ней в объятия и сказала:

– Я хочу чтобы вы все знали… потому что эта тайна угнетает меня и давит… потому что воспоминания эти для меня стали пыткой…

– Говорите, мадам, говори, дитя мое… Представьте себе, что я ваша мать…

– Знаете, – продолжала Екатерина, – почему я смогла бы полюбить наследника престола, моего супруга, почему я так ужасно страдала, после того как он бросил меня, и почему так болезненно переносила триумф моей соперницы? Все дело в том, что в нем я любила бы отнюдь не его… И в том, что дофин постоянно напоминал бы мне того удивительного человека, чей голос в течение десяти минут звучал у меня в ушах, чей взгляд на мгновение пересекся с моим, чтобы навсегда поселить в моем сердце волнение и тревогу…

– За всем этим кроется какая-то тайна! – прошептала герцогиня, совершенно не улавливая смысла этого необычного признания.

– О да! – продолжала дофина. – Тайна… тайна необъяснимая… но не перебивайте меня, мадам, дослушайте… Это случилось в прошлом году, в Милане… как-то вечером… я вместе со своей фрейлиной, синьориной Марией ди Польве, ныне маркизой де Сент-Андре, облачались в маскарадные костюмы для бала, который миланская знать устроила в нашу честь, то есть в честь моего отца и меня. Среди приглашенных распространился слух, что я буду переодета греческой крестьянкой, а Мария – французской придворной дамой. Мне показалось, что будет забавно обмануть ожидания собравшихся, попросив фрейлину облачиться в мой костюм, а самой надеть тот, который изначально предназначался ей. Роковая прихоть! В тот момент, когда мы выходили из моей молельни, к нам подошел какой-то кавалер, решив, что я Мария, попросил уделить ему несколько минут и сказал: «Мадам, господин де Сент-Андре любит вас… из любви к вам завтра он будет драться на дуэли… и ему хотелось бы в последний раз увидеться с вами…» Что еще он мне сказал? Я не знаю… Но его взгляд, голос, жесты тут же заставили мое сердце биться с неистовой силой; ноги подо мной подкосились, а на висках проступил холодный пот… по телу моему прокатилась смертельная дрожь… Я почувствовала что только что навеки связала с этим человеком свое сердце, душу и жизнь… С человеком, которого я совершенно не знала… мне было неведомо его имя… об этом мне смог бы сказать лишь один человек… но я его никогда не спрашивала…

– Почему? – спросила мадам д’Этамп, глубоко тронутая словами принцессы.

– По-видимому, потому, что начни я расспрашивать о нем маркиза де Сент-Андре, я тут же выдала бы себя… и открыла бы ему тайну своей любви… он увидел бы, как я бледнею и дрожу… Так вот! – продолжала принцесса. – Через месяц во Флоренции мне представили моего жениха, наследника французского престола, Генриха де Валуа… Ах, герцогиня, герцогиня… что я тогда перенесла, о том никто никогда не узнает… от удивления и ужаса я не смогла сдержать рвущийся наружу крик…

– Это, конечно же, был он! – воскликнула мадам д’Этамп.

– Нет, – ответила Екатерина, – это был не он, ведь дофин приехал из Франции и до этого никогда не был в Милане. Но этот человек, этот незнакомец, которого я никогда не должна была больше увидеть, был так странно, так удивительно похож на наследника престола, что поставь их рядом, можно было бы сказать, что они близнецы.

При этих словах из груди герцогини вырвался душераздирающий крик, в котором была неописуемая радость и невыразимая тревога.

– Это он! – прошептала она. – Это он!

Смертельная бледность и прерывающийся голос герцогини произвели на юную дофину не меньшее впечатление, чем ее собственный рассказ – на мадам д’Этамп.

– Так вы его знаете! – воскликнула она.

Услышав этот вопрос, столь внезапный, прямой и, по-видимому, совершенно для нее неожиданный, мадам д’Этамп забыла о том, о чем женщины забывают крайне редко – об искусстве скрывать свой возраст.

– Это мой сын! – ответила она.

При этих словах признания, дофина отступила на шаг и вскрикнула.

– Ваш сын! – сказала она. – Сын короля?

– Да, – невнятно прошептала герцогиня, уже раскаиваясь в том, что так опрометчиво поддалась этому порыву искренности и чистосердечия, – или по крайней мере…

– По крайней мере что?.. – допытывалась Екатерина.

– Это может быть он… – со вздохом сказала мадам д’Этамп.

Затем, словно испытывая горькие сожаления по поводу этого нелегкого и столь болезненного признания, добавила:

– Но проводить здесь связь… я, несомненно, сошла с ума… в конце концов, он намного моложе дофина… да и потом… как он мог оказаться в Милане?

Екатерина Медичи жадно слушала, и в голове ее медленно рождался проблеск истины.

– Мадам, – вдруг сказала она герцогине, которая стала задумчивой, – теперь я могла бы поклясться, что это сын короля.

Мадам д’Этамп была охвачена сильнейшим волнением и ее женское кокетство вновь уступило материнскому инстинкту.

– Сколько ему лет? – спросила она.

– Я не знаю, но на вид примерно двадцать – двадцать пять.

–Двадцать пять лет! Так оно и есть… Мой Рафаэль родился в Шамборе[19] в сентябре тысяча пятьсот двадцатого года… когда его у меня похитили, ему было четыре года.

–Ах!– сказала Екатерина с детской радостью в голосе, ведь ей показалось, что сейчас герцогиня будет говорить о нём, о человеке, про которого ей до этого не рассказывала ни одна живая душа. – Ах, мадам, поведайте мне об этом, посвятите меня во все… Как был похищен ваш сын?

Но герцогиня, казалось, была без остатка поглощена своими тяжкими думами и ничего не ответила.

Что происходило в ее душе? Увы! По-видимому, эгоистичные мысли уже взяли верх над тем материнским порывом, которому она поддалась несколько минут назад. Теперь она уже надеялась увидеть не сына, а человека, который защитит ее от сурового отношения наследника престола, от ненависти ее соперницы, Дианы де Пуатье; от неблагодарности всех этих подлых, угодливых придворных, которые сегодня пресмыкаются и ползают перед ней, а завтра станут ее злейшими врагами. И вместо того, чтобы ответить на вопрос дофины, она вдруг спросила:

– Значит раньше вы этого человека не видели?

– Никогда…

– И имени его не знаете?

– Разве я осмелилась бы спросить?

– Но разве несколько минут назад, – продолжала герцогиня с упорным хладнокровием человека, желающего достичь поставленной цели и отбрасывающего любые эмоции, – вы не говорили мне, что назвать его вам мог бы один человек?

– Да, это маркиз де Сент-Андре.

– Ну хорошо! – сказала мадам д’Этамп. – В таком случае он мне все расскажет.

Дофина задрожала.

– Ох! – сказала она. – А зачем его об этом спрашивать?

– Зачем? – в воодушевлении воскликнула герцогиня. – Но разве я не должна отыскать своего сына?

– Это так… – прошептала юная принцесса. – Не смею возражать.

– Где сейчас маркиз де Сент-Андре?

– В Париже, со своей юной супругой, которую я отпустила на неограниченное время. Вместе с тем, – с улыбкой добавила дофина, – медовый месяц длится уже довольно долго и мне ужасно не хватает моей бедной Марии.

– Ну хорошо! – с живостью в голосе сказала герцогиня. – Мы едем в Париж.

– Но… – пробормотала дофина, взволнованная от охвативших ее смутных, мрачных предчувствий, – почему такая спешка… зачем оставлять короля?

– Я хочу найти сына! – воскликнула мадам д’Этамп.

Затем встала, резко позвонила в колокольчик и когда на ее зов появился привратник с белым жезлом в руке, приказала подать паланкин.

Герцогиня больше не думала о короле, теперь ею завладели новые, неотступные и неотвязные мысли. Она хотела немедленно, или, по крайней мере, как можно быстрее, вновь обрести сына, надолго забытого, найти его до смерти короля, подвести его к постели умирающего и таким образом сделать его своим защитником и покровителем.

– Ах! – думала она. – Он должен обязательно приехать сюда… Даже если по дороге из Парижа в Милан придется загнать сотню лошадей, он должен предстать перед королем, который всегда любил его и тайком оплакивал.

Мадам д’Этамп пребывала в столь возбужденном состоянии, что Екатерина не осмелилась воспользоваться каким-либо предлогом, чтобы противостоять этому ее решению.

– Поехали, принцесса, поехали, мадам! – вновь воскликнула герцогиня. – Мы должны любой ценой увидеть маркиза де Сент-Андре. Ведь если это он… Ах! Вы и не догадываетесь, что один вид его продлит земное существование короля… Вам же неведомо, какой пылкой любовью Его Величество окружил память об этом сыне, который был рожден в тайне от всех и которого он считает давно умершим… Если мы его найдем, если подведем его к стопам монарха, готового вот-вот угаснуть… Ох! Тогда Господь сотворит чудо…

По-видимому, в экзальтации мадам д’Этамп было чересчур много пафоса, чтобы считать ее искренней, но дофина не обратила на это внимания и сказала:

– Хорошо! Едем в Париж… Едем, мадам, не будем терять ни минуты!

И может быть, произнося эти слова, Екатерина, сама того не сознавая, уступала не желанию продлить жизнь короля, а совсем другому чувству…

Она была женщиной, ей была присуща наивная юношеская душевная чистота, она любила…

Она надеялась увидеть его вновь!

В порыве радостного исступления герцогиня поспешила к королю! Она собиралась броситься к ногам монарха и сказать ему:

– Сир, сир, вы были правы… мы отыщем нашего сына… наш мальчик жив…

Но на пороге королевских апартаментов герцогиня встретила Мирона, спокойного, холодного и бесстрастного, который преградил ей путь, сказав лишь два слова:

– Король спит!

– Боже мой! – горячо воскликнула мадам д’Этамп. – Я же должна ехать в Париж, немедленно… сию же минуту…

– Мадам, – твердо сказал доктор, – король спит; не исключено, что в будущем он долго не сможет насладиться несколькими часами покоя; если мы хотим отсрочить его смертный час и продлить жизнь, разрушить которую может даже слабое дуновение, давайте уважать его сон…

Волнение герцогини достигло предела.

– Мирон, – сказала она, – говорите со мной искренне и скажите мне правду – целиком и полностью.

– Беспрекословно вам повинуюсь, мадам. Спрашивайте.

– Королю и в самом деле угрожает смертельная опасность?

– Да.

– Несколько дней он еще проживет?

– Возможно… но о том ведает только Господь. Его Величество намеревается отправиться в Париж, ему хочется оказаться в Лувре… Усталость от перенесенного пути может приблизить час его кончины.

– Понятно! В таком случае вы должны воспрепятствовать его отъезду… так нужно!

– Я не могу, – прошептал Мирон, – король есть король, перед его волей должны склоняться все без исключения.

Из груди герцогини вырвался сдавленный вздох.

– Боже мой! – сказала она. – Сделайте так, чтобы он прожил еще восемь дней.

Затем, по-прежнему обращаясь к Мирону, добавила:

– Я еду в Париж; точнее даже не еду, а лечу. Там я собираюсь отыскать ключ к тайне, которая, не исключено, продлит жизнь королю. Скажете ему, что я уехала, чтобы приготовить Париж и Лувр к его возвращению и что я буду ждать его там… Прощайте… мне пора…

В верхнем течении Сены, на ее левом берегу, в том самом месте, где сегодня возвышаются последние убогие дома предместья Сен-Марсель, где начинается, или, если угодно, заканчивается Латинский квартал, в те времена можно было увидеть небольшой, одиноко стоявший особняк, башенки которого купались в воде и, казалось, меланхолично взирали на горделивые фронтоны Лувра, этой величественной обители королей.

Особняк этот, недавно отреставрированный, возвышался посреди обширного сада, простиравшегося на юг под огромным тенистым куполом платанов и лип, посаженных предыдущими поколениями.

В течение долгого времени этот одинокий дом, рядом с которым не было никаких величественных строений, оставался безлюдным. За ним молчаливо ухаживал старый, нелюдимый слуга Калеб – мрачный, всегда погруженный в свои мысли человек, никогда ни с кем не разговаривавший и не произносивший имени своих отсутствующих хозяев.

Обитатели окрестных кварталов знали лишь то, что когда-то этот особняк принадлежал некоему дворянину из Пуатье, старому маркизу де Сент-Андре, убитому двадцать лет назад на дуэли с каким-то незнакомцем, кажется, итальянцем.

Из-за чего состоялась эта дуэль? Этого не ведал никто.

Был ли маркиз последним представителем своего рода или же у него остались наследники?

Это тоже было неизвестно.

Наконец, кому теперь принадлежал этот дом?

И этот вопрос разрешить было очень трудно.

Тем не менее, в конце прошедшего лета, вечером того самого дня, когда горожане, сгорая от любопытства и жажды эмоций, толпилась у дороги, по которой должна была проследовать мадам Екатерина Медичи, прибывшая из Италии и направлявшаяся в Лувр, перед дверью этого небольшого особняка, так долго закрытой, остановился паланкин с плотно задернутыми занавесками из кордовской кожи. Из него вышли двое молодых людей – мужчина и женщина.

И он, и она были красивы и выглядели влюбленными друг в друга.

Бедных, прозябавших в нужде жителей Латинского квартала и предместья Сен-Марсель их приезд взволновал, они даже надеялись, что тут же узнают как зовут новых хозяев заброшенного дома, но ожидания их не оправдались.

Молодые люди стали жить затворниками в своем особняке, в котором вот уже месяц потихоньку шли ремонтные работы. Ревностно относясь к своему счастью и пряча его от посторонних глаз, они избегали появляться на людях и не присутствовали на праздниках в Лувре, Шамборе и Рамбуйе. Крайне редко, раз в несколько месяцев можно было увидеть как они, взявшись за руки, прогуливаются по крутому берегу реки или плывут в лодке вверх по течению по ее чистым, прозрачным водам.

Нетрудно догадаться, что этими молодыми людьми, этими влюбленными, так ревностно хранившими свое счастье, были юный маркиз де Сент-Андре и его прекрасная супруга Мария ди Польве.

Итак, вечером того самого дня, когда мадам д’Этамп с дофиной на закате покинули Рамбуйе, наши молодые люди под ручку прогуливались под зеленым куполом огромного сада, нежно ведя между собой непринужденный разговор.

– Милый мой ангел, – говорил Сент-Андре своей жене, – стоит признать, что повороты судьбы бывают порой весьма непредсказуемы и причудливы. Вы помните мою дуэль с итальянским маркизом и того молодого человека, что накануне ее принес вам от меня весточку?

– Да, – ответила Мария, – но если бы вы попросили мне его описать, я оказалась бы в затруднении, ведь видела я его только мельком.

– Так вот, – сказал Сент-Андре, – этого молодого человека звали Рафаэль, он был оружейником и учителем фехтования, ничего не знал о своем происхождении, но считал себя дворянином… На свете так много людей, претендующих на это звание, но не имеющих ни малейшей возможности доказать, что претензии эти обоснованы! Тем не менее, у него была довольно гордая осанка и благородные манеры. А еще он бережно хранил детскую рубашку с вышитым на ней гербом, что была на нем в тот день, когда его бросила мать…

Маркиз де Сент-Андре помолчал, затем продолжил:

– И представьте себе, душа моя, что этот молодой человек, так поразивший меня своей благородной внешностью, как две капли воды похож на нашего наследника престола – монсеньора Генриха де Валуа.

Мария чуть не лишилась дара речи и удивленно посмотрела на мужа.

– До того, как я уехал из Милана во Флоренцию, – продолжал маркиз, – чтобы стать вашим счастливым супругом, мне никогда не доводилось видеть дофина. И представьте, каково было мое изумление, когда я столкнулся с ним лицом к лицу. Я думал, что передо мной Рафаэль. Тем не менее, я смог без труда убедиться в том, что дофин и оружейник – два совершенно разных человека…

– Как странно!.. – чуть слышно прошептала Мария. – И вы никогда не говорили дофину об этом?

– Никогда!

– А оружейнику?

– Я с ним больше не виделся, а в письмах остерегался говорить об этом сходстве.

– С чем связана подобная сдержанность?

– Потому что я мог бы выдать некую государственную тайну.

Мария вздрогнула.

– Мне кажется, – Сент-Андре тоже понизил голос, – что Рафаэль является никому не известным братом наследника престола.

– Боже праведный, да что вы такое говорите!

Для ответа у маркиза не было времени – вдали послышался звон колокольчика, заставивший его вздрогнуть от удивления и почти что страха. Колокольчик извещал таинственных хозяев маленького особняка, что к ним прибыл посетитель.

Кто же пришел нарушить их уединение и потревожить любовь?

Живущие в радости и блаженстве не ожидают для себя большего счастья. Как следствие, они должны вздрагивать даже когда происходят самые незначительные события, и постоянно опасаться какой-либо катастрофы.

Маркиз де Сент-Андре и его юная жена настолько хорошо спрятали под покровом тишины свое благополучие, окутав его завесой тайны, настолько оградили свой уголок от слухов и чужого любопытства, что больше всего на свете опасались внезапного появления каких-нибудь докучливых соглядатаев.

Услышав звон этого колокольчика, всегда молчавшего, они побледнели и в страхе посмотрели друг на друга, как те белые голубки, вздрагивающие от пронзительного крика ястреба, потревожившего их любовь под сенью зеленой листвы, где скрывается их гнездышко.

Но пока они неподвижно стояли, держась за руки, пока сердца их сжимались от страха, в дальнем конце аллеи, ведущей к главному строению, показался старый слуга, который в течение двадцати лет был единственным хранителем небольшого особняка. За ним тяжелой поступью, мило переваливаясь с ноги на ногу, шел необычайно тучный человек с длинной рапирой на боку, которая на ходу хлопала его по икрам. Маркиз де Сент-Андре тут же узнал в нем неаполитанца Джузеппе, помощника мэтра Гуаста-Карне и морщинки на его озабоченном лице разгладились.

Судя по улыбке, украшавшей собой его раскрасневшуюся физиономию и важному, победоносному виду, который исходил от всего его естества, плохих новостей он принести просто не мог.

Он отвесил супругам глубокий, до земли, поклон и наконец обратился к маркизу:

– Ваша светлость, вы, конечно же, не удостоите чести меня узнать?

– Прошу прощения, синьор, но я вас очень даже узнал. Вы синьор Джузеппе, не так ли?

– Бывший помощник мэтра Гуаста-Карне, ваша светлость.

– Вот как! Вы больше не служите своему господину?

– Теперь я служу синьору Рафаэлю.

Маркиз жестом выразил свое удивление.

– Значит Рафаэль уехал из Милана? – спросил он.

– Да, синьор.

– И где он сейчас?

– Он направляется в Париж.

Сент-Андре подался вперед.

– Мой новый хозяин так торопился оказаться в Париже, что мы восемь дней скакали без отдыха.

– И где же он? – спросил маркиз с нетерпением, красноречиво свидетельствовавшим о дружбе, в которой он когда-то поклялся молодому оружейнику.

– Я приехал на час раньше него.

Глаза маркиза де Сент-Андре радостно заблестели, но внезапно чело его омрачилось – он вдруг подумал о том, что Рафаэль, конечно же, приехал в Париж, чтобы повидать дофину, и, вспомнив о его роковом сходстве с Генрихом Валуа, будущим королем Франции, вздрогнул.

– Вы, конечно же, не удостоите чести меня узнать?

Тем временем Джузеппе вытащил спрятанный на груди свиток, скрепленный печатью, и передал его маркизу. Тот быстро разорвал шелковую нить и начал читать:

«Мой дорогой маркиз,

с тех пор, как вы последний раз сидели у изголовья кровати, на которой я поправлялся после полученной раны, прошло шесть месяцев. Через несколько часов я смогу пожать вашу руку. Поэтому пишу я вам лишь для того, чтобы уведомить о своем приезде в Париж. Не исключено, что это вызовет ваше беспокойство, ведь вам известна моя тайна и вы знаете какой магнит неудержимо тянет меня в этот город, названия которого мне никогда не надо было бы слышать. Друг мой, я люблю ее! Я ее люблю! Больше чем раньше, больше чем когда бы то ни было! Я покинул этот благородный город моего безвестного, но счастливого детства, скромный и уютный дом приемного отца, в котором прошли мои ранние годы, такие милые и спокойные, я отказался от Марианны, моей невесты, от моих товарищей, работавших бок о бок со мной… Куда я еду? Какая судьба меня ждет? Я не знаю.

Может быть, я один из тех жалких безумцев, идущих на смерть с улыбкой на устах? А может мне предстоит наконец узнать тайну своего рождения и добыть доказательства того, что я достаточно знатен, чтобы осмелиться на все что угодно? Этого я тоже пока не знаю.

И тем не менее, друг мой, я ощущаю странные приливы энтузиазма, страшные честолюбивые порывы, и порой на устах моих появляется столь надменная улыбка, что я спрашиваю себя, уж не королевский ли я сын. Ох! Если бы это было так, она должна была бы меня полюбить! Вместе с тем вы, мой друг, прекрасно понимаете, что мое прибытие в Париж имеет и другую, официальную цель. Дело в том, что король Франции написал Гуаста-Карне и пригласил его ко двору. Учитель слишком стар и вместо себя послал меня. Так что предо мной вскоре откроются двери французского двора, я смогу подходить к королю, принцам… И увижу ее!

Ах! Человеческое безрассудство и насмешка! Друг мой, и почему в тот день, когда она связала себя узами брака, я лежал в постели, окровавленный и обессилевший… может быть, мне нужно было зайти в ту флорентийскую церковь, где проходила свадьба, подойти к этому человеку, и вонзить кинжал ему прямо в грудь? Друг мой, простите мне мое безумие и не пугайтесь этой экзальтации… я постараюсь быть благоразумным, я сделаю все для того, чтобы подавить глухой ропот моей души, унять биение сердца… но я должен увидеть ее!

До свидания, до вечера, ведь после заката я уже буду в Париже.

РАФАЭЛЬ».

– Несчастный безумец! – потрясенно прошептал маркиз и передал письмо Марии.

Та прочитала его и побледнела.

Сент-Андре вздрогнул – колокольчик, возвещавший о прибытии посетителей, звенел опять. Но это еще не мог быть Рафаэль.

Оставив Марию с Джузеппе, маркиз поспешил к порогу. Его терзали смутные предчувствия, но он всегда смело шел навстречу опасности.

Во дворе особняка остановился паланкин. Из него вышла женщина.

Маркиз узнал мадам д’Этамп. Герцогиня была одна – юная дофина осталась в Лувре.

– Сударь, – начала фаворитка небрежным тоном, плохо скрывавшим ее тревогу, – мы с мадам Екатериной приехали в Париж; она – чтобы повидаться со своей Марией, которую вы у нее похитили, а я… чтобы поговорить с вами.

– Со мной? – удивился маркиз.

– Предложите мне свою руку и пойдемте куда-нибудь, где нас никто не сможет услышать.

Загадочный тон герцогини зазвучал тревожным сигналом в голове счастливого супруга.

– Успокойтесь, – тихо сказала она, – дофине ничего не угрожает… впрочем, одна опасность все же есть – вскоре она станет королевой.

Маркиз резко отступил на шаг.

– Увы! – прошептала мадам д’Этамп. – Король очень плох… Сегодня вечером его привезут в Лувр и в Рамбуйе он больше не вернется никогда.

Легкомысленный тон герцогини сменился глубоким волнением и маркиз, подставив ей локоток и увлекая за собой в сад, почувствовал как дрожит ее рука.

– Здесь, мадам, мы одни, – наконец сказал он, – и вы можете безбоязненно рассказать мне о причине вашего визита.

– За несколько дней до свадьбы дофины вы последовали в Милан за своей женой и, следовательно, за двором принцессы?

– Да, мадам.

– В Милане у вас была дуэль?

– Увы, мадам, в этом поединке я не принимал участия.

– Но вы должны были защищать свою честь со шпагой в руках. Некий молодой человек от вашего имени поведал об этом мадам Екатерине, из-за маскарадного костюма приняв ее за синьорину Марию.

– Совершенно верно. Это тот самый молодой человек, который опередил меня, обнажил шпагу, потребовав от моего имени сатисфакции, и был серьезно ранен!

– Боже мой! – в ужасе воскликнула герцогиня.

– Три месяца, – продолжал маркиз, – этот благородный друг был между жизнью и смертью, но сегодня он уже жив и здоров.

Мадам д’Этамп вздохнула.

– Стало быть, это один из ваших друзей? – переспросила она.

– С недавних пор, мадам.

– В нем вас ничего не поразило?

Маркиз заколебался и с недоверием посмотрел на графиню.

– Ответьте, – прошептала она, волнуясь все больше и больше, – во имя мадам Екатерины, пославшей меня сюда, умоляю вас, ответьте!

– Ну хорошо, мадам! Он был настолько похож на дофина, что одного вполне можно было бы принять за другого.

– Ах! – воскликнула герцогиня. – Значит, она сказала мне правду? А… этот молодой человек… он кто?

– Миланский оружейник.

Из груди мадам д’Этамп вырвался вздох, похожий на крик, красноречиво свидетельствовавший об охватившем ее мучительном беспокойстве и сомнениях.

– Это найденыш, – продолжал маркиз, – учитель фехтования Гуаста-Карне подобрал его в возрасте лет трех-четырех и воспитал как родного сына.

Герцогиня снова вскрикнула – на этот раз в голосе ее была надежда.

– Но, – продолжал маркиз де Сент-Андре, – несмотря на скромные условия, в которых благодаря случаю довелось жить Рафаэлю…

– Рафаэль! – воскликнула герцогиня. – Его зовут Рафаэль!

– Да, мадам.

– Это мой сын, – едва слышно прошептала она, вновь выдавая себя.

Маркиз в свою очередь тоже не удержался от возгласа удивления.

– Сын короля, – добавила принцесса.

Затем страстно продолжила:

– Ох! Вы ведь его друг? Он сражался за вас, рисковал своей жизнью… Вы должны его любить… Слушайте же! Король при смерти; он говорил мне о нем; если бы он смог его увидеть и благословить, то умер бы в умиротворении… Езжайте, месье, седлайте коня и скачите в Милан, если нужно – загоните двадцать лошадей, но привезите мне моего сына Рафаэля.

– Мадам, – ответил маркиз, – все эти хлопоты совершенно излишни, через час Рафаэль будет здесь.

– Что вы такое говорите? – воскликнула герцогиня, побледнев от нахлынувших на нее эмоций.

Вместо ответа маркиз протянул мадам д’Этамп доставленное Джузеппе письмо оружейника. Она быстро пробежала его глазами, которые на мгновение озарила радость. Затем лоб герцогини нахмурился, вероятно, от одной из тех прозорливых мыслей, в которых раскрываются женское благоразумие и хитрость, и она холодно сказала господину де Сент-Андре:

– Маркиз, могу я на вас рассчитывать?

– Да, мадам, особенно после сделанного вами только что признания. Ведь я люблю Рафаэля так, как только можно любить человека, которому ты обязан всем – своим счастьем и самой жизнью. И поскольку вы его мать…

– Маркиз, – перебила она, – капризы судьбы, игра случая, бывают всякие немыслимые совпадения. Этот молодой человек и ребенок, потерю которого я оплакиваю, могут ведь не иметь между собой ничего общего.

– Вот как! – сказал маркиз.

– Поэтому задумайтесь, сколь горьким может быть разочарование – и для меня, и для него…

– Значит, мне лучше молчать?

– По крайней мере наполовину.

Маркиз де Сент-Андре вопросительно посмотрел на герцогиню.

– Послушайте, – сказала она, – ребенок, которого мы с королем оплакиваем, родился в Париже, в небольшом доме, в течение долгого времени служившем местом наших тайных встреч. Там он жил до тех пор, пока ему не исполнилось три года. Что-то подсказывает мне, что только там я смогу найти те доказательства, которые ищу. Так что вечером я буду ждать вас. Вы придете туда вместе с ним.

Мадам д’Этамп наклонилась и шепнула еще несколько слов маркизу на ухо, поскольку ее уже приветствовали идущие навстречу Мария и Джузеппе.

– Красавица моя, – обратилась герцогиня к маркизе, – мадам Екатерина послала меня к вам с дипломатической миссией. Ваше отсутствие заставляет ее жестоко страдать, поэтому она приехала в Лувр специально для того, чтобы быть поближе к вам. Я собираюсь увезти вас в своем паланкине.

При этих словах мадам д’Этамп повернулась к маркизу и с улыбкой сказала:

– Не переживайте, мой дорогой сир, завтра утром я ее вам верну.

Супруги обменялись грустными, но пылкими взглядами. Разве ж это первое звено, сломавшееся в цепочке их счастья?

– А теперь пойдемте, – сказала в довершение своих слов герцогиня, взяв Марию за руку, – пойдемте, дофина ждет вас.

После этого вновь склонилась к уху маркиза и сказала:

– Значит, до вечера?

Тот поклонился и проводил ее до паланкина, в который также села и его молодая жена.

Пока носильщики поднимали паланкин, герцогиня прошептала:

– Маркиз, скажите мне, его матери… кто та женщина, которую он так страстно любит… это не…

– Ах! – вздрогнув, ответил Сент-Андре. – Разве вы не догадались?

– Да, – с задумчивым видом ответила она.

И про себя добавила: «Думаю, эта любовь мне пригодится. Убеждена…»

Сент-Андре остался в компании одного Джузеппе, и впервые одиночество показалось ему ужасным.

Вместе с молодой женой у него отняли и счастье.

Напрасно жизнерадостный неаполитанец своим веселым нравом и неиссякающим энтузиазмом пытался прогнать набежавшее на его лоб облачко печали и уныния… Маркиз хмурился и оставался задумчив. И лишь топот лошади, через два часа остановившейся у подъемного моста перед особняком, вывел его из оцепенения и он с радостным криком бросился навстречу Рафаэлю. Это на самом деле был оружейник.

– Ах! Дорогой друг! – воскликнул он, спрыгивая на землю и бросая слуге поводья, чтобы тут же, распахнув объятия, броситься навстречу маркизу. – Дорогой мой, лучший мой друг, какое счастье увидеть вас вновь!.. Ах! Не браните меня и не сердитесь… Простите мне мою опрометчивость… Если бы вы только знали какой роковой ветер надувал мои паруса… Поэтому я приехал к вам – к моему другу, советчику и поводырю, я приехал, чтобы открыть вам душу, чтобы доверить вам свои амбиции, надежды и чаяния.

Маркиз устремил на Рафаэля взор, красноречиво говоривший о его дружеских чувствах.

– Брат, – сказал он, – ведь я могу назвать так тебя, человека, рисковавшего жизнью для того, чтобы сделать меня таким счастливым. Брат, твоя боль стала моей болью, твои благородные амбиции – моими, твоя мечта – моей страстной целью, к которой я буду стремиться ради тебя. Да, Рафаэль, ты был прав, когда говорил мне: «Я – дворянин, я просто должен быть им».

– Ах! – воскликнул Рафаэль. – Друг мой, значит, тебе что-то стало известно о моем происхождении?

– И да и нет.

– Опять загадки?

– На данный момент – да, через час – нет.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что не могу тебе ничего открыть, но есть один человек…

Рафаэль задрожал и поднес руку к груди:

– Как! – сказал он. – Как его зовут, брат мой, скажи, как его зовут?

– Я не могу. Но пойдем со мной, и ты обо всем узнаешь.

Маркиз взял плащ и шпагу, Рафаэль тоже последовал его примеру.

– Джузеппе возьмем с собой? – спросил он.

– Да, – ответил маркиз, – что-то подсказывает мне, что он нам пригодится.

Маркиза уехала с мадам д’Этамп. Когда маркиз де Сент-Андре и двое его спутников ушли, в особняке остались лишь старый Калеб и остальные слуги.

Маркиз повел друзей по темному кривому переулку, ныне реконструированному, что змеился вдоль реки в сторону Латинского квартала. Переулок этот, довольно длинный, вел к месту, впоследствии названному площадью Сент-Андре-дез-Ар.

В конце этой узенькой тропинки трое наших вельмож вышли на более широкую, затем на другую, после нее – еще на одну, и в конце концов оказались на перекрестке Бюси, названном так потому, что на нем располагался особняк графов д’Амбуаз-Бюсси.

Рядом с ним стоял небольшой домик, внешне неброский, хотя и более роскошный, чем те, которые образовывали собой три остальные стороны перекрестка. Лишь два щипца крыши с коньком да герб, цвета которого выцвели и поблекли, говорил о том, что принадлежит он знати.

Маркиз звякнул в колокольчик маленькой двери, в сторонке от главного входа. Та сразу же открылась.

Проникнув таким образом в дом, тройка визитеров оказалась в небольшом вестибюле, увенчанном единственной лампой, глядевшей на все вокруг подслеповатым глазом. Дверь потайного хода бесшумно закрылась за ними – сама по себе.

Слуги не появлялись.

Маркиз указал Джузеппе на небольшой диванчик, покрытый черным бархатом и отороченным красной бахромой, и знаком велел сесть и подождать.

– Пойдем, – сказал он Рафаэлю, погруженному в свои мысли.

– Странно! – прошептал молодой оружейник. – Похожий зал я уже где-то видел…

Сент-Андре повел его наверх по широкой лестнице с мраморными ступенями и железными перилами, которым кузнецы шестнадцатого века придавали столь удивительные очертания. Оказавшись на втором этаже, он толкнул дверь, которая беспрепятственно открылась, и ввел друга в большой зал, освещенный так же слабо, как и вестибюль.

Там был слуга – маленький, облаченный во все красное негритенок, в уши которого, в соответствии с модой того времени, были продеты огромные, массивные серебряные кольца. Другие кольца – еще больше по размеру – в форме браслетов сжимали его запястья. Это был признак его зависимого, почти рабского положения.

Негритенок отвесил двум друзьям поклон и, казалось, ожидал их приказаний.

– Проводи этого господина! – сказал ему маркиз, указывая на Рафаэля.

И поскольку в вестибюле сидел Джузеппе, сам он присел на табурет и остался в зале.

– Ступайте! – сказал маркиз Рафаэлю. – Ступайте! Смелее! Ведь вам предстоит узнать удивительнейшие вещи.

Рафаэль проследовал за негритенком.

Сердце молодого человека буквально выпрыгивало из груди, ему казалось, что к нему возвращаются тысячи смутных воспоминаний, пытаясь приподнять вуаль, окутывающую его память и скрывающую от него первые годы жизни. В то же время на лбу его блестел холодный пот, он был белее мрамора и, уперев руку в бедро, за неимением шпаги судорожно сжимал в ней чеканную рукоять кинжала.

Негритенок провел его через несколько комнат, освещенных лишь слабым лунным сиянием, пробивавшимся через стрельчатые окна, затем неожиданно приподнял тяжелую штору, прикрывавшую одностворчатую дверь и дважды негромко постучал:

– Войдите! – сказал женский голос.

Негр толкнул дверь и Рафаэля тут же ослепил поток яркого света – он был в некоем подобии молельни, из которой исходили те тонкие запахи, те нежные, благоухающие ароматы, которые так красноречиво выдают присутствие дамы.

Дверь за ним закрылась и оружейник оказался перед женщиной, которая показалась ему красивой, несмотря на легкую проседь, посеребрившую ее черные волосы.

Женщина эта стояла у камина, чей портал украшали два массивных канделябра итальянской работы.

Она была облачена во все черное, взгляд ее был печален.

При виде Рафаэля она сдержала жест изумления и подавила рвущийся из груди крик, вызванные, безусловно, его странным сходством с дофином. Но сам Рафаэль был настолько взволнован, что совершенно не удивился ни жесту, ни крику.

Он стоял, опустив глаза, словно преступник, готовый выслушать смертный приговор.

– Подойдите ближе, мессир, – нежным тоном сказала она, – и скажите, как и почему вы здесь оказались.

У герцогини д’Этамп, ведь как нетрудно догадаться, это была именно она, было время для того, чтобы полностью овладеть собой. Матери больше не было – теперь осталась только женщина!

Рафаэль сделал шаг вперед, остановился, поднял глаза и вновь посмотрел на собеседницу. Но на этот раз он не дрожал и больше не колебался. Он горделиво запрокинул голову назад, как человек, вновь обретший все свое хладнокровие, мужество и присутствие духа. Потом, не отводя взгляда от этой женщины, которую, как ему казалось, он видит впервые в жизни, с серьезным видом произнес:

– Мадам, я приехал в Париж час назад и остановился у дворянина, у моего друга маркиза де Сент-Андре.

– Мне об этом известно, – холодно ответила герцогиня, полностью оправившись от потрясения.

– Я прибыл из Милана, – продолжал Рафаэль, – где был воспитанником одного учителя фехтования, мастера-оружейника Гуаста-Карне.

– Так вы миланец? – спросила она, тоже внимательно к нему приглядываясь и настойчиво сдерживая материнские чувства – столь глубокие и сильные, что им подчиняются даже самые эгоистичные и скептически настроенные натуры.

– Нет, мадам, я брошенный ребенок, не знающий ни имени своего, ни родства. Но я ищу свою мать, хотя единственное, что у меня есть, – это льняная рубашка, на которой вышит герб, принадлежащий несомненно ей.

– Вот как!

Несмотря на то что внутренне герцогиня пребывала во власти бурных эмоций, внешне она оставалась совершенно спокойной.

– Маркиз привел меня сюда, сказав, что, возможно, вы… сможете сообщить мне крайне важные сведения…

Герцогиня д’Этамп была погружена в свои мысли. Внутри ее происходила яростная борьба.

Может быть, она все еще сомневалась… А может, ее материнскому инстинкту все еще противостоял какой-то смелый, рискованный замысел.

– Так, значит, – спросила она после паузы, во время которой Рафаэль боялся пошевелиться, – вы не знаете где родились?

– Увы!

– И как зовут вашу мать тоже?

– Да.

– А… эта рубашка с вышитым на ней гербом…

Рафаэль вздрогнул – он вспомнил, что этот бесценный, бережно свернутый предмет с опознавательным знаком остался у маркиза в дорожном сундуке. Случайно переведя взгляд с лица мадам д’Этамп в угол молельни, он вдруг заметил небольшую колыбельку из резного дуба – подлинный шедевр этой эпохи художников и творцов. Кроватка была покрыта белым пологом, изголовье ее располагалось напротив камина, где горели два канделябра.

Не говоря ни слова, Рафаэль подошел к колыбельке и с этого места пристально посмотрел на герцогиню, которую смутил и встревожил его долгий, пытливый взгляд.

Затем шагнул к ней, взял за руку и все так же молча усадил в большое кресло рядом с кроваткой.

И наконец воскликнул:

– Прошлое возвращается, мрак, окутывавший мою память, рассеивается… Вы – моя мать!

Из груди герцогини вырвался крик, материнский инстинкт оказался сильнее всей женской осторожности и хитрости. Она хотела встать и броситься к Рафаэлю, но нахлынувшие эмоции буквально пригвоздили ее к креслу. Мадам д’Этамп замерла, не в состоянии ни говорить, ни дышать. Она не сводила глаз с Рафаэля, буквально упиваясь его волнением, его тревогой и бледностью на лице юноши.

Рафаэль преклонил колено, взял ее руку, почтительно поднес к губам и страстно продолжил:

– О да! Да, вы моя матушка… несмотря на то, что вы по-прежнему настолько молоды и красивы, что вас едва ли можно принять за мою старшую сестру… Именно вас я когда-то, как и сегодня, видел сидящей в этом кресле. Тогда вы тоже были облачены во все черное, а глаза ваши были полны слез. Почему вы плакали? Вы собирались расстаться со мной! Или же мой отец…

Рафаэль умолк, от избытка чувств слова застревали в горле, он по-прежнему не сводил глаз с герцогини, которая тоже дрожала и была так бледна, что ее можно было принять за мраморную статую.

Но вот наконец происходившая внутри нее борьба прекратилась – борьба между женщиной, чья гордость была так жестоко уязвлена возрастом сына, и матерью, чье сердце пробуждалось после долгого сна и прислушивалось к мелодичному, наполненному нежностью голосу молодого человека. Женщина была побеждена, и мать протянула руки к сыну, обняла его, покрыла поцелуями лицо, потемневшее от солнца Италии.

– Да, – шептала она, – я узнаю тебя… да, ты мой сын, мой Рафаэль, которого я так долго оплакивала и которого так надолго потеряла… Ах! Если бы ты не узнал этого места, где прошло твое раннее детство, эту колыбельку, над которой я столько раз склонялась, затаив дыхание и с тревогой в сердце, если бы ты не узнал свою мать… ну что же! Тогда она смогла бы разобрать в твоем мужественном голосе наивный лепет ребенка, с трудом пытающегося выговорить свое имя… Да, ты мой сын, Рафаэль, мой ребенок, которого я выносила в своем чреве, под сердцем. Это тебя однажды вечером похитили в Апеннинском ущелье бандиты с масками на лицах… это тебя я так долго считала мертвым, и вот нашла – живым, юным и сильным…

– Вы – моя мать!

Воодушевляясь все больше и больше от материнских чувств, она встала и, с энтузиазмом глядя на сына, продолжила:

– Ибо вы, мессир, красивы; вы молодой, блестящий кавалер… у вас гордый взгляд, ваша мужественная рука твердо сжимает рукоять кинжала.

Лицо юноши внезапно опечалилось, и мадам д’Этамп вспомнила о той пылкой любви, что привела его в Париж…

Тогда она взяла его за руку, подвела к дивану, усадила и сама села рядом, еще раз поцеловав в лоб.

– Милое дитя мое, – прошептала она, – поскольку я твоя мать, поскольку я вновь обрела тебя, неужели у тебя от меня могут быть секреты? О мой сын, неужели ты не скажешь мне почему лицо твое бледно, а взгляд затуманен этой мрачной меланхолией?.. Почему!.. Ах! Ты трепещешь и дрожишь, ты отводишь глаза… Рафаэль, мой любимый Рафаэль, говори, молю тебя… Разве я не твоя мать?

Рафаэль упорно молчал, в уголке глаза его блестела слеза…

Тогда герцогиня стала ласковой и обольстительной, словно молодая женщина рядом с любимым человеком. Она почти что встала перед ним на колени, взяла в свои маленькие ручки его напряженную, смуглую ладонь и умоляющим голосом прошептала:

– Говори, дитя мое; говори, умоляю тебя…

– Знайте же, матушка! – сказал юноша с неожиданным напором. – Я люблю…

– Ах! – облегченно вздохнула она.

– Я люблю, – продолжал Рафаэль, – и предмет моей страсти находится так высоко… так высоко, что когда я поднимаю на него глаза, у меня кружится голова; так высоко, что только будучи сыном короля…

Герцогиня вздрогнула и, чтобы скрыть свое замешательство, запечатлела на смуглом лбу сына еще один поцелуй.

Внутри ее вновь начали бороться мать и женщина. Может быть, женщина должна была открыть свою последнюю тайну?..

– Но вы, моя матушка, – внезапно воскликнул Рафаэль, – вы так красивы, так благородны, так величественны; лоб ваш настолько чист, что, кажется, только и ждет, когда на него возложат корону. Кто же вы? Какое имя, благодаря вам, я буду носить? Ох! Скажите же мне, что я дворянин…

– Ты действительно дворянин, – едва слышно сказала она.

– А ваше имя? – с тревогой в голосе спросил он.

Она поцеловала его в лоб и тихо ответила:

– Меня называют герцогиней д’Этамп.

И эта женщина, может быть впервые в жизни, покраснела при упоминании своего имени и склонила голову от того, что запятнала себя позором…

И это перед собственным сыном?..

– Герцогиня д’Этамп! – воскликнул Рафаэль, отступая на шаг. – Любовница короля Франции!

Из груди герцогини вырвался сдавленный крик, а по щеке побежала обжигающая слеза; молитвенно сложив руки, она бросилась к сыну и с мукой в голосе зашептала:

– Ох! Не проклинай меня, дитя мое; сжалься, не проклинай. Лучше послушай меня, послушай… Лучше дай мне рассказать тебе, насколько она заслуживает жалости, эта женщина, которую в возрасте шестнадцати лет, почти ребенком, помимо ее воли выдали замуж за злобного старого глупца – за бессердечного, не знающего жалости тирана, за черствого и бесчувственного палача, медленно, час за часом, минута за минутой, терзающего свою жертву… И насколько эта женщина заслуживает прощения за то, что в один прекрасный день, на придворном балу, куда ее силой привез муж, она своими покрасневшими от слез глазами увидела красивого, мужественного человека, который улыбнулся ей, а затем тихо на ушко что-то зашептал. Это был герой, которому со времен его блестящей молодости сопутствовали победы, Франциск де Валуа, человек, которого Баярд назвал своим крестником, перед которым содрогался сам Карл V, человек, которого сейчас обожает и которому поклоняется весь мир, трепеща от восторга и любви. Ах! Не проклинай ее, эту женщину, которая выносила тебя в своем чреве, эту мать, которая, краснея, стоит на коленях перед своим сыном…

И она упала к ногам Рафаэля, который вскрикнул, тут же бросился ее поднимать и заключил в свои объятия. Затем дрожащим от волнения и страха голосом закричал:

– Но кто из этих двух мужчин?! Тот, чью фамилию вы носите, или же тот, кто окружил вас любовью… кто из них?..

Он задрожал и умолк.

Герцогиня подвела его к камину, рядом с которым висел выполненный в полный рост портрет благородного дворянина.

Тот был молод и красив, величие и гордость Валуа озаряли его чело, кираса была усыпана цветками лилии, а на рукоятке шпаги сиял тот сказочный бриллиант, который один швейцарский крестьянин нашел на поле битвы при Морате, и который до этого украшал собой эфес шпаги доблестного герцога Бургундского, Карла Смелого[20].

Герой на полотне живописца стоял, опираясь рукою на пушечный лафет, наполовину прикрывавший собой его украшенный геральдическими лилиями плащ. Это была его походная кровать, на которой он дожидался рассвета того дня, когда состоялось сражение при Мариньяно.

– Вот твой отец! – сказала герцогиня ослепленному, трепещущему Рафаэлю.

– Ах! – наконец воскликнул он с неистовой радостью в голосе. – Тревожные сны моих ночей и тайные, необузданные грезы дней, которые я проводил в тиши и одиночестве! Так значит, вы не обманули меня? Я и в самом деле сын короля!..

Затем, внезапно воодушевившись, продолжил:

– Значит, я могу любить эту женщину, которая сидит на ступенях трона, значит я смогу сказать ей, будущей королеве, что…

Из груди его вырвался глухой крик, он вдруг умолк и в гневе зашептал:

– Безумец! Разве она не принадлежит другому? А сам я разве не являюсь всего лишь незаконнорожденным сыном!..

Горячность его страстных слов внезапно сменилась гробовым молчанием. Он забыл о своем дворянском происхождении, о надеждах, даже о матери…

Он думал о Екатерине…

О Екатерине Медичи, жене истинного наследника французского престола, о Екатерине, которая теперь для него была потеряна навсегда…

А герцогиня его слушала – то бледнея, то краснея, то дрожа. И вдруг терзавшие ее душевные муки, тревога материнского сердца, разбитого сыновней болью и страданиями, куда-то исчезли, подобно тому как после пробуждения разглаживаются морщинки на лбу, омраченном тягостными снами…

В голове герцогини вспыхнуло озарение, в ее коварном мозгу пронеслась одна из тех изощренных мыслей, которые способна породить только женщина.

Мать наконец была побеждена – теперь осталась только женщина! Женщина эгоистичная и пресыщенная, сирена с юным лицом и порочной душой, зачинщица хитро сплетенных интриг, куртизанка, искушенная даже в самых потайных пружинах дьявольской политики – герцогиня д’Этамп!

Ей хватило десяти секунд на то, чтобы во всех подробностях разработать план жуткой, масштабной интриги и продумать тактику этой решающей партии, которую ее заходящей звезде предстояло сыграть против неумолимой судьбы…

И на губах ее внезапно заиграла победоносная улыбка, она посмотрела на Рафаэля с неописуемой гордостью матери, мечтающей о том, чтобы сын ее взошел на трон!

В женщине опять пробудилась мать, но не обеспокоенная и дрожащая как раньше, а холодная и безжалостная, мать надменная и бессердечная, намеревающаяся превратить своего сына в инструмент, а то и в помост для реализации своих амбиций.

И поскольку Рафаэль в конечном итоге обратил внимание на эту ее внезапную холодность, она опять взяла его за руку и сказала:

– Значит, ты ее очень любишь?

– За один только ее взгляд я завоевал бы весь мир!

– Ну хорошо! А кто тебе сказал, что ты никогда не удостоишься этого взгляда?

–А он? Он, тот, кто благодаря случаю стал моим братом… Я ненавижу Его так же, как туман, стелющийся по земле, ненавидит сияющее солнце, поднимающееся в ясном небе. Он! Человек, которому достанется прощальный поцелуй моего отца и его прощальный вздох, просто потому, что он рожден в законном браке, в то время как я – всего лишь плод недомолвок и тайн… Он! Человек, которому изначально предназначался трон, тогда как у меня не было ни имени, ни дворянской шпаги, которую я мог бы положить к ее ногам… И разве между мной и ею не будет вечно возвышаться непреодолимая стена?

– Вот твой отец!

При этих словах Рафаэль судорожно сжал рукоять кинжала.

– Значит, ты считаешь, что она его любит?

– Какая разница! Разве она не отдана ему навсегда?

– Дитя, дитя… – ласковым голосом тихо сказала герцогиня. – Если бы ты только знал, сколько она уже страдала… сколько слез пролила… Ах! Простодушное и наивное сердце, искренне верящее, что перед соблазном красоты и молодости просто невозможно устоять! Она показалась тебе красивой и ты вообразил, что муж обязательно должен ее любить? Значит, тебе не известно о том, что она всеми брошена и совершенно одинока посреди всего этого двора, что враги ее – все те, кто низкопоклонничает перед будущим правлением ее наглой, бесстыдной соперницы, и что поклонников восходящих звезд больше, чем песчинок, что океан швыряет на берег… Значит, ты не знаешь что я, твоя мать – единственная подруга и наперсница этой будущей королевы, которую муж бросил ради стареющей Дианы де Пуатье, – вытирала слезы с глаз ее, утешала, лечила душевные раны ее. И что она открылась мне в своей любви?..

– В своей любви! Вы сказали, в своей любви?

– Да, она влюблена…

В глазах юноши вспыхнул яростный блеск.

– В кого же она влюблена?

– В тебя, – без обиняков ответила герцогиня.

Даже если бы Рафаэля поразил гром небесный, даже если бы грудь его пробила выпущенная из мушкета пуля или пронзил обоюдоострый клинок, выкованный его старым учителем, юноша не покачнулся бы так сильно и падая, закричал бы не так мучительно и горестно: ведь боль и радость – родные сестры.

Герцогиня держала его в своих объятиях, она возвращала его к жизни своей нежностью, говорила самые ласковые слова, которые только может найти в глубинах своего сердца мать ребенка, готового вот-вот умереть.

И когда чувства вернулись к нему, когда он, постепенно привыкая к этому свалившемуся на него счастью, вновь обрел способность здраво рассуждать, она стала говорить о Екатерине, с энтузиазмом описывая любовь юной принцессы, ее тревоги, опасения и страхи…

Когда герцогиня закончила свой рассказ, несмотря на то, что очарованный Рафаэль по-прежнему продолжал ее слушать, на губах ее появилась горькая негодующая улыбка, и она, уже совершенно другим тоном, воскликнула:

– И она любит тебя, ведь так? Ее сердце, любовь, сама жизнь безраздельно принадлежат тебе… точно так же как сердце и любовь твоего отца… И что же! Через несколько дней, может быть даже через несколько часов она больше не сможет признаться тебе в этой любви, потому что между тобой и ею будет стоять не только мужчина, ее супруг, но и весь двор – враждебный, завистливый и ожесточенный от постигшей его потери… двор, который поклялся погубить меня, и женщина, пообещавшая сжить меня со свету… Через несколько часов король, твой отец, великий Франциск де Валуа, который в свой смертный час будет думать о тебе, уступит место Генриху II, не столько твоему другу, сколько врагу… А Генрих II, прогонит твою мать, герцогиню д’Этамп, сошлет в какой-нибудь отдаленный замок Екатерину, свою супругу, которую он совершенно не любит, станет унижать юную королеву своим презрительным отношением к ней и заставит ее склониться перед своей фавориткой Дианой… Он объявит авантюристом презренного оружейника Рафаэля, безродного бродягу, не знающего даже своего имени – Рафаэля, сына Франциска де Валуа, которому тот втайне, в глубине души отдавал предпочтение… Вот, сын мой, какая судьба уготована нам троим: – мне, Екатерине и тебе, возлюбленному сыну Франциска де Валуа.

– Ох! – с горящим взором сказал Рафаэль. – Не говорите так, матушка, иначе я тут же убью себя!

– Ну хорошо! – продолжала герцогиня. – Если бы Господу было угодно, если бы судьба была справедлива, человеком, властвующим над Екатериной и с горделивым видом взошедшим на трон, перед которым как зачарованная склоняется Франция и весь мир, был бы не Генрих де Валуа, этот гнусный, бессердечный отпрыск, этот потерявший всякий стыд любовник Дианы… Это был бы ты! Ты, человек, в чьих жилах течет кровь Валуа, которого благословил бы, умирая, отец и которого любит Екатерина… Ты, моя гордость, моя надежда, мой триумф; ведь у меня перед глазами до сих пор стоят слезы моего августейшего возлюбленного, которые текли по его щекам, когда он в приливе отцовской любви склонял над твоей детской кроваткой свое благородное лицо…

– Но Господу это не угодно, – опустив голову, ответил Рафаэль.

Еще миг, и в глазах его опять сверкнула молния:

– Но у меня же сердце и отвага короля… Ох! Как же я ненавижу этого человека! Человека, укравшего у меня последние объятия отца, любовь Екатерины и даже имя, на которое я в конечном счете имел бы полное право, ведь во мне течет кровь Валуа!

Герцогиня радостно воскликнула:

– Ах! Значит, вы его ненавидите! А если бы Бог сотворил чудо, если бы ты внезапно оказался бы на его месте, если бы оружейник Рафаэль вдруг превратился в Генриха II Валуа и оказался у подножия этого трона, свободного и дожидающегося нового правителя… если бы услышал как Екатерина называет тебя своим супругом, а французские дворяне и весь народ приветствуют тебя, называя королем…

– Ах, матушка, не говорите так, не говорите! – воскликнул Рафаэль, у которого кружилась голова. – Вы сошли с ума! Вы убьете своего сына!

Вместо ответа, мадам д’Этамп подошла к ларцу, открыла его, достала медальон и протянула Рафаэлю.

Тот в ужасе отступил.

Он решил, что видит свое собственное изображение!

– Это портрет дофина Генриха де Валуа, счастливого супруга Екатерины Медичи и наследника короля Франциска I, – сказала она.

Рафаэль изумленно смотрел на мать с видом человека, упорно пытающегося найти ключ к какой-то тайне.

– Ты понимаешь? – наконец произнесла герцогиня.

– Нет, – ответил оружейник, которому казалось что он спит.

– Ладно. Тогда слушай…

Она вновь усадила его на диван и неторопливо продолжила:

– Вы с дофином похожи как две капли воды. В то же время он на четыре года старше тебя, однако под южным солнцем лицо твое стало смуглым, на нем прорезались морщинки, из-за которых ты выглядишь старше своего возраста. Если вас, тебя и дофина, поставить рядом, одев в одинаковые костюмы и повесив на бок одинаковые рапиры, то ни придворные, ни приближенные короля, постоянно видевшие Генриха де Валуа с самого детства, не сказали бы кто из вас достоин этого имени.

– И что из этого? – с беспокойством в голосе спросил Рафаэль.

– Все еще не понимаешь?

– Нет, – содрогнувшись, ответил он.

– Если бы дофин умер…

Рафаэль резко встал и остолбенело уставился на мать.

– Если бы мушкетная пуля или клинок кинжала, – холодно продолжала герцогиня, – без лишнего шума избавила бы мир от этого человека, если бы никто не знал и даже не догадывался, что Генрих де Валуа мертв…

Оружейник с содроганием слушал мать, чей голос был совершенно спокоен, а лицо не выдавало никаких эмоций.

Он смотрел на нее так, как завороженная птица глядит на змею, которая манит ее к себе. И по-прежнему ничего не понимал…

– Значит, ты не понимаешь, – продолжала она, – что ни одна живая душа не узнает и не сможет сказать, что Генрих де Валуа мертв, если на его месте будешь ты… если забыв, что тебя зовут Рафаэлем, ты навсегда согласишься стать Генрихом де Валуа?

– Но ведь Генрих де Валуа жив! – воскликнул Рафаэль.

– Но он может умереть. Кто тебе сказал, что сегодня, когда Францию раздирают междоусобицы, когда младшие ветви королевского дома Капетингов завистливо посматривают на трон, никто не помышляет о том, чтобы с помощью, огня, железа или яда пресечь династию ангулемских Валуа?

– Матушка!

– Все будут только приветствовать человека вроде тебя, который заменит на троне этого принца, у которого так мало друзей, этого заносчивого супруга, который совершенно пренебрегает Екатериной, этого бесстыдного любовника старой и отвратительной Дианы де Пуатье.

Не в силах унять дрожь, Рафаэль хранил молчание.

– Ах! В отличие от меня, ты не видел, как король, твой отец, роняет слезу, вспоминая о тебе; ты не слышал, как он вполголоса говорит, что ты – истинное дитя его сердца… И неужели ты считаешь, что ради того, чтобы стать наследником отца, нельзя переступить через пустые, никому не нужные предрассудки?

– Но это же преступление! – простонал юноша, чья совесть наконец восстала.

– Какая разница! Особенно если это будет не твоих рук дело.

От ужаса волосы на голове Рафаэля встали дыбом.

– Но я буду сообщником! О нет! Никогда! Никогда! – воскликнул он.

– Тогда, – холодно сказала герцогиня, – Екатерину придется забыть; нужно бежать дитя мое, и увезти меня, вашу мать, в какое-нибудь укромное, никому не известное место… Нужно…

– Ох! – ответил молодой человек, не сводя с мадам д’Этамп своего пылающего взора. – А теперь скажите, что вы мне не мать, ведь то что вы предлагаете – гнусно и бесчестно!

Рафаэль встал – благородный, гордый и исполненный презрения, как и подобает честному человеку, которому предлагают пойти на преступление.

Герцогиня, в свою очередь, тоже вздрогнула и отступила перед этим властным взглядом, в котором явно читался горький, горделивый упрек. Она опять устыдилась в присутствии сына и упала перед ним на колени.

– Ах, прости меня, дитя мое! – задыхаясь, прошептала она. – Прости мать за то, что она стала грезить о власти, о счастье и триумфе своего сына… Если мне что-то и можно поставить в вину, то лишь мою материнскую любовь, разве не так? И если я ненавижу этого человека, если хоть на минуту пожелала ему смерти, то не потому ли, что он – плод другой любви, сын моей соперницы?.. Сжалься, дитя мое! Пощади свою мать!

Она говорила сдавленным, срывающимся от рыданий голосом; во взгляде ее была мольба, она сложила руки, словно жертва, просящая пощады у палача.

Негодование Рафаэля было побеждено, он понял, до какой степени заслуживает прощения мать, готовая даже на самые безумные и злодейские проекты ради счастья и величия сына; он поднял ее, обнял и покрыл поцелуями.

– Бедная матушка! – прошептал он.

Потом, в свою очередь, преклонил перед ней колени и сказал:

– О матушка моя! Нет, ваш сын не будет несчастен и никто не объявит его вне закона. Его не выгонят как бродягу, потому что он уедет сам и никогда больше не появится при французском дворе, где все будут считать его незаконнорожденным сыном и авантюристом… Он уедет, и вы последуете за ним… Где еще в мире мать может быть счастливее, как не рядом со своим сыном? Вы поедете со мной, матушка, я увезу вас, и мы поселимся под теплым небом Италии, ставшей для меня приемной родиной. Мы будем идти по жизни вместе, рука об руку, безропотно покорившись своей участи, моля Господа о том, чтобы он ниспослал нам лучшие дни…

Голос Рафаэля был мелодичен – он мог бы тронуть и задеть за живое любое сердце, но только не то, которое билось в груди герцогини…

Какая мать после таких слов не прижала бы радостно сына к груди и не ответила ему:

– Едем!

Но мадам д’Этамп больше не была матерью, она вновь стала эгоистичной и бессердечной интриганкой, думающей о власти. Если возмущение сына на какое-то время и растрогало ее, если она и дрогнула перед лицом его гнева, на смену которому теперь пришли мольбы и слова сыновней любви, то это совершенно не помешало ей тут же обрести все свое дьявольское хладнокровие и присутствие духа. И герцогиня, не откладывая в долгий ящик, задействовала свой коварный ум, чтобы добиться поставленной цели с помощью новой ловушки, в которую, как она полагала, добродетельный Рафаэль рано или поздно попадет.

– Ты прав, мой горячо любимый Рафаэль, – сказала она, – и я поеду за тобой туда, куда ты пожелаешь меня увезти. Но неужели мы уйдем вот так?.. И я не услышу последнего вздоха твоего отца?..

– Отец! – изменившимся голосом воскликнул молодой человек, пожалуй, впервые в жизни ощутив чувство любви и уважения, которое внушает это слово. – Ах! Неужели я не смогу поцеловать его руки, преклонить перед ним колени и попросить благословения?

– Тогда пойдем, – ответила герцогиня голосом, в котором, помимо ее воли, пробивались радостные нотки, – пойдем, дитя мое…

То чувство, которое Рафаэль испытывал в душе и в котором одновременно были радость, боль и тревога, не поддается никакому описанию. Вскоре он увидит отца!..

Отца, которого звали Франциск де Валуа и который был королем Франции.

Отца, который лежал на смертном одре… Рафаэль пошатывался и прикладывал руку к груди, из которой, казалось, вот-вот было готово выпрыгнуть сердце. Он смотрел то на портрет героя, то на спокойную, улыбающуюся мать, чьи глаза лучились счастьем…

На несколько мгновений он забыл о Екатерине.

Герцогиня вновь открыла ларец, из которого до этого вытащила медальон с портретом Генриха де Валуа, и извлекла из него сделанную из бархата маску.

В те времена среди знатных придворных господ и дам маски были в моде.

Под масками скрывали свои лица знатный вельможа, украдкой покидающий свой особняк, чтобы посетить парочку притонов, и благородная дама, назначившая тайное свидание какому-нибудь бакалавру, чьи синие глаза и белокурые волосы так тронули ее сердце.

Обойтись без маски было нельзя, так что они были у всех. Поэтому вполне естественно, что в доме у мадам д’Этамп тоже нашелся подобный предмет.

– Ты пойдешь со мной в Лувр, – сказала она Рафаэлю, – но тебе нужно спрятать лицо, черты которого так поразительно напоминают дофина. Стоит нам пренебречь подобной предосторожностью, и мы подвергнемся страшной опасности.

– Вы правы, – ответил молодой человек, надевая маску.

– А теперь, – в довершение своих слов промолвила она, собственноручно завязывая шелковые тесемки, – подожди меня несколько минут. Мне нужно отослать обратно маркиза де Сент-Андре.

Герцогиня вышла из молельни, оставив Рафаэля одного. В течение десяти минут этого уединения молодой оружейник справился с бурными эмоциями, обуревавшими его в течение нескольких последних часов, и принялся размышлять.

Он думал о непреклонной, прихотливой воле случая, обрекшего его на полное забвение, в то время как человек, в чьих жилах текла та же самая кровь, человек, на которого он был похож как две капли воды, и который по природе своей должен не повелевать им, а быть с ним на равных, спокойно взойдет на трон и вслух будет кичиться тем, что носит гордое имя Валуа. А еще он будет деспотичным тираном женщины, которую он, Рафаэль, любил и обожал, и выгонит его мать, потому что в конечном счете она всего лишь любовница уже почившего короля.

И помимо своей воли, несмотря на свою честную натуру, на негодование и возмущение, охватившее его в тот момент, когда герцогиня поделилась с ним своими преступными замыслами, он почувствовал, как в душе поднимается ревность и ненависть к дофину. Переводя взгляд с медальона с изображением наследника престола на портрет победителя Мариньяно, висевший перед ним, он судорожно сжатой рукой хватался за рукоять кинжала…

Когда же перед его затуманенным взором встал столь обожаемый образ Екатерины, Рафаэль пришел в ярость.

– Ох! Если бы я оказался с ним лицом к лицу, – вдруг прошептал он, – думаю, я убил бы его!

И он бросил медальон на землю, наступил на него кованым каблуком сапога со шпорой и раздавил…

Демон видел, что дело потихоньку движется.

И герцогиня тоже вернулась не быстро.

О чем же она говорила с господином де Сент-Андре, отсылая его обратно?

Чтобы узнать об этом, мы должны вернуться немного назад.

Маркиз оставался в той большой передней, где негритенок подошел к Рафаэлю, чтобы отвести его к мадам д’Этамп.

Он спокойно дожидался возвращения друга, по-прежнему думая о своей милой Марии и в душе терзаясь смутными суеверными опасениями. Скорбный звон колокольчика, возвестившего о том, что их убежище раскрыто и что тайна их нарушена, до сих пор эхом отдавался в его сердце. Будущее ему рисовалось довольно бурным, грозовым.

Но тут дверь, через которую вышли Рафаэль и слуга, открылась, и на пороге появилась сама герцогиня.

Серьезная и задумчивая, она подошла к маркизу. Когда он встал, чтобы отвесить поклон, мадам д’Этамп жестом усадила его на место и сама устроилась рядом.

– Маркиз, – сказала она, – я хотела бы попросить вас уделить мне несколько минут.

– Я вас слушаю, мадам.

– Вы любите Рафаэля?

– Как брата.

– Ради него вы пожертвовали бы жизнью?

– Точно так же, как он когда-то пожертвовал своей ради меня.

– Хорошо. У вас благородное сердце.

– Значит Рафаэлю грозит опасность?..

– Возможно… но если предотвратить ее не удастся, я дам вам знать. А пока поклянитесь мне только в одном.

– В чем же, мадам?

– Что бы ни сказал или не сделал Рафаэль, какой бы план ни созрел в его голове – сумасбродный или благоразумный, возвышенный или преступный, – поклянитесь мне в том, что отговаривать его вы не станете.

Сент-Андре с беспокойством посмотрел на герцогиню.

– Бог мой! В политике ведь есть свои особые и непостижимые тайны, – спокойно ответила она, – и я, его мать, только что пережившая рядом с ним час высшего блаженства, должна любить его так же, и даже больше, чем вы. Ну, разве не так? Так слушайте же! Я первая поклянусь вам, что он будет действовать исключительно с моих слов и по моему совету.

Изумление маркиза достигло предела.

– А теперь поклянитесь и вы, – сказала герцогиня.

– Хорошо, – прошептал молодой дворянин, – клянусь: что бы ни сделал Рафаэль, что бы он ни замыслил, я не буду его отговаривать и последую за ним куда угодно, даже на край света, готовый ради него со шпагой в руках сражаться против каждого, кто будет ему врагом.

В глазах мадам д’Этамп зажегся огонек удовлетворения.

«Он мой», – подумала она.

Затем добавила:

– Маркиз, еще один вопрос!

– Говорите, мадам.

– Как умер ваш отец?

– Одни говорят, что он был убит на дуэли, другие – что пал жертвой заговора.

– Первые ошибаются, вторые – правы.

– Боже милостивый, мадам, что вы такое говорите?

– Вашего отца, маркиз, убили, – с непоколебимой убежденностью в голосе молвила герцогиня.

От волнения лицо Сент-Андре покрылось смертельной бледностью.

– Ох! – задыхаясь, прошептал он, кладя руку на эфес шпаги.

– На берегу реки, в этот же день, ровно девятнадцать лет назад… Вы знаете имя убийцы?

– Ходили слухи, что там был какой-то итальянец, – ответил маркиз. – Его имя я тщетно пытался узнать по всей Европе.

– Я знаю, как его зовут.

– Вы, мадам?!

– Да погодите же, маркиз, погодите… Отец ваш умер, когда грудь его пронзили шпагой, а в спину вонзили кинжал.

– Ужасно!

– Удар шпагой был нанесен итальянцем. Это был мелкий дворянчик из Пьемонта, убивавший за деньги, обычный браво, пускавший в ход мушкет или клинок в зависимости от положения жертвы в обществе. Ему платили – он убивал.

Рука маркиза де Сент-Андре судорожно сжимала рукоять шпаги.

– Как его зовут, мадам, как его зовут?!

– Феличе Авантюрино.

– Ага! – вскричал маркиз вне себя от гнева. – Даже если мне придется перевернуть весь мир…

– Вы его не найдете, – холодно обронила герцогиня.

– Клянусь вам…

– Он мертв, – закончила та свою мысль.

– Проклятье!

– Что же касается удара кинжалом, – продолжала интриганка, – который и стал для вашего отца смертельным… то его нанес другой человек.

– Ага! – закричал маркиз де Сент-Андре в приступе необузданной, дикой радости. – Что до этого, то он жив, не так ли?

– Да, – ответила герцогиня.

– И вы его знаете?

– Как и вы.

– И… он, по-видимому, состоит при дворе…

– Должен бы состоять.

– Тогда назовите мне его имя, во имя Господа, мадам, назовите!

– Подождите, маркиз, знаете, сколько ему тогда было лет?

Молодой дворянин с беспокойством слушал.

– Это был десятилетний ребенок.

Маркиз жестом выразил свое изумление.

– Но тем не менее, – неторопливо продолжала герцогиня, все такая же спокойная, холодная и беспристрастная, – рука его не дрогнула, а сердце не забилось сильнее; он вонзил кинжал вашему отцу между лопаток, в то время как Авантюрино нанес ему удар в грудь.

– Трус! – воскликнул маркиз.

– И знаете, как звали этого ребенка, маркиз? – продолжала герцогиня.

– Его имя! Назовите мне его имя, мадам! Мой отец должен быть отмщен…

– Его имя? – ответила герцогиня. – Я вам его скажу. Это был сын Шарлотты Савойской, королевы Франции, и звали его Генрих де Валуа.

Маркиз глухо вскрикнул и с ужасом отступил.

Чтобы описать страх и потрясенье, охватившие Сент-Андре после того, как герцогиня обвинила в убийстве его отца дофина, нужно вспомнить, что в те времена король и принцы были идолами, поклоняться которым дворянина учили с самого детства.

Маркизу казалось, что он спит и видит один из тех страшных снов, наполненных фантастическими, жуткими видениями, проснувшись после которых человек облегченно вздыхает и с неописуемой радостью встречает свет ясного дня.

Молодой человек посмотрел на герцогиню.

Она была спокойна, лицо ее хранило выражение такой искренности, что маркиз замер в замешательстве.

– Боже мой! – сдавленным голосом прошептал он. – Мадам, скажите мне, что это неправда… что вы просто разыграли меня…

– Я сказала правду.

– Но в это невозможно поверить!

– В мире нет ничего невозможного.

– Так, значит, дофин…

– Дофин убил вашего отца.

– Ох!

– Причем он не посмотрел ему честно в лицо и не сразил его шпагой. Вместо этого он нанес ему удар кинжалом между лопаток.

– То, что вы говорите, это просто ужас, какой-то кошмар!

– Да, это ужасно и отвратительно.

– Но… скажите, наконец… по какой причине… из-за чего… кто дал ему такой подлый совет?.. Ведь в конце-то концов это был ребенок!

– А! Так вы хотите знать все?

– Все, мадам.

– Готовы слушать?

– До самого конца.

Голос герцогини был тверд и решителен.

– Ну хорошо, – сказала она, – вы узнаете обо всем.

Она села и продолжила:

– Ваш отец любил королеву.

Потрясенный маркиз весь обратился в слух.

– Он был в составе кортежа, посланного за Шарлоттой Савойской в Турин, подобно тому как вы сами сопровождали дофина во Флоренцию во время его бракосочетания с Екатериной Медичи. Он увидел принцессу и безумно влюбился в нее. Любовь эту, уважительную, почтительную и безмолвную как могила, он пронес через годы, лишающие юность свежести, через время, лечащее кровоточащие раны… Прошло десять лет. Маркиз де Сент-Андре по-прежнему любил королеву Франции. Будучи придворным, он стал свидетелем ее несчастий и бед, ведь король совершенно не любил и буквально бросил свою супругу. Отец ваш был одним из ее шталмейстеров и в этом качестве постоянно с ней виделся и разговаривал. Но никогда он не выдал себя ни дерзким словом, ни неосторожным жестом, ни вожделенным взглядом. Он любил королеву так же, как те плененные красотой прекрасной римлянки античные рабы, которые провожали ее в купальни или в атриум, но никогда не осмеливались выразить запретное желание. Даже если бы судьба забросила маркиза вместе с Шарлоттой Савойской на необитаемый остров и даже если бы он был убежден, что они останутся там навсегда, он все равно относился бы к ней с глубоким почтением, как и подобает подданному своей королевы. Но прошло десять лет. Маркиз женился и даже попытался исцелиться от этой роковой, безысходной страсти с помощью священных уз брака. Однако все надежды его были тщетны. Но вот этот человек, предпочитавший оставаться в тени и уважавший честь своего короля, в один прекрасный день, когда честь эта оказалась под угрозой, вдруг вздумал стать ревнивцем. Вконец отчаявшись от одиночества, ощущения собственной ненужности и пролитых слез, королева смотрела на все потерянным взором тонущего в надежде найти руку, на которую можно было бы опереться, искала сердце, способное ее понять… Но она не догадывалась о любви вашего отца, а возможно, и сторонилась его… Взор свой королева остановила на одном бретонском дворянине – Жане де Пеноэле, бароне де Кербри. Это было прелестное дитя лет девятнадцати-двадцати, юный паж, застенчивый и храбрый одновременно. Она не стала скрывать от него свою любовь и он пал к ее ногам; он чуть было не обрел свое счастье… Отец ваш обо всем догадался. Он встретился с юным бароном и сказал ему: «Вы – дитя, в то время как я – мужчина; жизнь ваша стоит больше моей, и я не хочу, чтобы вы умерли. Поэтому покиньте двор и уезжайте, отправляйтесь в свою Бретань и никогда оттуда не возвращайтесь, потому что в противном случае я вас убью!»

Он вонзил кинжал между лопаток

Паж был храбрец с буйной головой и нравом, который подталкивает юнцов навстречу опасности. Поэтому он вызвал вашего отца на дуэль, нанеся ему тяжкое оскорбление, и заставил скрестить с ним шпаги… Паж упал замертво. Но королева его любила и поклялась отомстить за него. В конце концов она догадалась о любви вашего отца и стала смотреть на нее как на еще один повод для своей ненависти. Как-то раз, когда по долгу службы маркиз явился к королеве и они остались одни, Шарлотта стала горько упрекать его в смерти пажа… И тогда отец ваш, совершенно потеряв голову, забыл о том, о чем не забывал никогда… Он бросился к ее ногам и осмелился признаться ей в любви. В тот самый момент, когда она оттолкнула его от себя, неожиданно вошел дофин. Это был всего лишь десятилетний ребенок, но ему уже тогда была присуща вся гордыня, все высокомерие, вся раздражительность и вспыльчивость их рода. Мальчик понимал, что женщина, которая была одновременно его матерью и королевой Франции, должна внушать чувство поистине раболепного почитания. Увидев у ее ног мужчину, он, бледный и с горящим взором, замер на пороге. При виде сына к Шарлотте, которая на какое-то время окаменела от подобной дерзости, вернулось присутствие духа, а вместе с ним – ее презрение и ненависть. Она встала, горделивая и жестокая, и пальцем показала дофину на вашего отца: «Сын мой, вот человек, осмелившийся нанести мне страшное оскорбление».

Тот сделал шаг к маркизу, занес свою детскую ручку и ударил его по лицу.

При этих словах герцогини Сент-Андре зарычал, словно раненый лев, и наполовину выхватил шпагу из ножен.

– Не торопитесь, – с иронией в голосе продолжала мадам д’Этамп. – Этим месть дофина не ограничилась. Ваш отец не мог вызвать на дуэль ребенка, сына короля. Нанести оскорбление маркизу вызвался итальянец Авантюрино и дофин последовал за ним – он хотел лично присутствовать на этой безжалостной дуэли, которая не могла закончиться иначе как смертью вашего отца. И поскольку маркиз защищался храбро, поскольку весь спектакль стал затягиваться, он зашел ему за спину и нанес удар.

Тут герцогиня умолкла и посмотрела на молодого дворянина.

Маркиз де Сент-Андре был бледен, пот ручьями струился по его лицу, зубы стучали и он, в приступе гнева, прошептал:

– Я должен отомстить за отца, должен!.. И это человека, лишившего его жизни, его убийцу, завтра я назову своим королем?! Проклятье! Как все это отвратительно!

– Маркиз, – пожала плечами герцогиня, – я рассказала вам правду, остальное меня не касается.

Сент-Андре был просто ошеломлен.

– Только вот теперь, – продолжала мадам д’Этамп, – я полагаю, что клятва, которую я с вас недавно взяла, была скорее излишней, и что с этого момента, вы предоставите Рафаэлю полную свободу в его действиях и поступках, какими бы странными они ни казались. Хотите я дам вам совет?

– Говорите, – прошептал маркиз, совершенно не владея собой.

–Возвращайтесь в свой особняк, велите оседлать двух лошадей – одну для вас, вторую для Рафаэля, возьмите с собой его слугу и отправляйтесь ждать его у той потайной двери, которая расположена у переправы, напротив Нельской башни[21]. Не исключено, что этой ночью оружейнику предстоит совершить путешествие, в котором он попросит вас его сопровождать. Ступайте, маркиз.

Господин де Сент-Андре направился к двери, мрачный и задумчивый как человек, поднимающийся на эшафот.

– Маркиз, еще буквально два слова, – окликнула его мадам д’Этамп.

Сент-Андре остановился.

– Вы знаете дорогу к замку Ане?

– Это та самая, которая ведет в Эвре, – содрогнувшись, ответил он.

А про себя прошептал: «Вот оно что! Наконец-то я догадался!»

Герцогиня вернулась в молельню в тот самый момент, когда Рафаэль раздавил сапогом медальон с изображением дофина. Увидев это, на губах ее, как мы уже говорили, появилась победоносная улыбка.

«Один уже полностью в моей власти, – подумала она, – а с помощью Екатерины скоро и другой будет принадлежать мне душой и телом».

Затем сказала Рафаэлю:

– Теперь не будем терять ни минуты. Сейчас десять часов, мы едем в Лувр. Дай мне руку.

Она нажала на пружину потайной двери, пропустила молодого человека впереди себя и по небольшой винтовой лестнице вывела его во внутренний дворик, где их спокойно дожидались четверо крепких носильщиков.

– В Лувр! – приказала им она. – И как можно быстрее.

Мать и сын сели в паланкин и десять минут спустя уже выходили из него у переправы напротив Нельской башни, где герцогиня назначила встречу маркизу.

Не успели носильщики негромко постучать, как дверь открылась и Рафаэль вслед за матерью оказался в узком, слабо освещенном коридоре. Охранявший его ландскнехт тут же узнал герцогиню, по-военному отдал ей честь и отступил в сторону.

В конце коридора оружейник обнаружил незаметную лестницу, ведущую в тайные покои Лувра, а также в апартаменты, которые обычно занимала герцогиня.

В этот поздний вечерний час коридоры и галереи дворца уже не были заполнены толпами придворных. Лишь изредка мадам д’Этамп и ее загадочный спутник, чье лицо было тщательно спрятано под маской, встречали на своем пути то дворянина, состоящего на королевской службе, то вельможу, ухаживающего за какой-нибудь фрейлиной мадам Екатерины. И никто, казалось, совершенно не удивлялся при виде герцогини, которую сопровождал кавалер, старательно скрывавший свое лицо.

Так они дошли до молельни герцогини, где она, тщательно закрыв за собой дверь, сказала:

– Ты хотел видеть отца, дитя мое, и ты его увидишь… но вот он тебя видеть не будет.

Рафаэль отступил на шаг назад.

– Почему же? – спросил он.

– Потому что он при смерти и радость, которую он испытает, увидев тебя, тут же его убьет.

Рафаэль склонил голову.

– Боже мой! – прошептал он. – Боже мой!

– И потом, – продолжала безжалостная мадам д’Этамп, – ты так похож на дофина, что он может принять тебя за него… но тебе же ведь этого не хочется, не так ли?

– Ох! – в гневе произнес Рафаэль. – Опять этот человек, опять он!

– Во всем мире, пожалуй, одна лишь мадам Екатерина вас не перепутает, – продолжала герцогиня.

Напоминая сыну о любви Екатерины, она, таким образом, использовала в своих целях его боль и страдания и разжигала его ненависть к Генриху де Валуа.

Она приподняла тяжелую гардину, за которой оказался темный потайной ход – узкий коридор, ведущий из ее апартаментов в спальню короля.

Коридор этот был извилист как какой-нибудь лабиринт. Герцогиня шла первой, ведя сына за руку. Затем в конце этого тоннеля забрезжил свет и они оказались перед витражной дверью, прикрытой неплотно задернутой шторой.

Дверь эта вела в опочивальню короля.

Герцогиня приложила палец к губам, призывая Рафаэля хранить молчание, оставила его в коридоре, толкнула дверь и вошла.

Рафаэль, затаив дыхание, неподвижно замер за шторой. Сердце оружейника сжималось от невыразимой тревоги, своим пылающим взором он проник в королевскую спальню и стал ее рассматривать.

Прямо напротив него стояла кровать монарха.

На ней Рафаэль увидел благородное, бледное, изможденное лицо Франциска I. Голова его была немного запрокинута назад, глаза закрыты.

Король спал.

Оружейник смотрел на это лицо взглядом, полным любви и нежности, сердце его в этот момент так гулко билось в груди, что его даже можно было услышать.

Этот человек был его отцом!

У изголовья короля сидел еще один человек – то был Мирон.

Герцогиня на цыпочках подошла к врачу и едва слышно спросила:

– Как он?

– Он хорошо перенес переезд и даже не устал.

– Ох!

– Но около часа назад начал бредить. Речь его была бессвязной, но мне удалось разобрать фразу, которую он без конца повторял: «Я хотел бы увидеть сына, моего любимого сына… того, которого я потерял…»

– Господи! – воскликнула герцогиня.

– «Того, кто мне больше всех дорог, – закончил свой пересказ Мирон, – моего Рафаэля…»

Оружейник слушал и сердце его буквально выпрыгивало из груди.

– Мирон, – неожиданно сказала герцогиня, – король совсем не бредил.

Доктор удивленно посмотрел на нее.

– Сын, о котором он говорит, действительно существует; много лет назад он пропал, но теперь мы нашли нашего ребенка… он…

Герцогиня заколебалась.

– Он в Милане, – сказала она, – и я хочу сообщить об этом королю.

– Тихо! – повелительным тоном сказал врач.

– Почему я должна молчать?

– Потому что любые сильные эмоции, будь то радость или горе, его убьют.

Мадам д’Этамп уронила голову на грудь. Рафаэль замер в неподвижности, затаив дыхание. При мысли о том, что он не сможет на прощание обняться с отцом, юноша испытывал такую жгучую боль, что ему казалось, будто сам он вот-вот умрет.

Тут больной сделал резкое движение. Он заворочался в постели и с губ его слетело несколько невнятных слов.

– Ах! Рафаэль!.. Рафаэль!.. – прошептал он, по-прежнему грезя во сне. – Мой горячо любимый сын!..

Услышав это, молодой человек задрожал всем телом и с беспокойством стал ловить каждое слово.

Но король больше ничего не сказал и вновь заснул глубоким сном.

Герцогиня встала, вышла через витражную дверь, задернула за собой штору и ни слова не говоря повела Рафаэля по потайному коридору. Когда они вернулись в молельню, она окинула его взором…

Рафаэль был бледен как полотно и дрожал с головы до ног.

– Итак! – сказала герцогиня. – Ты все видел, не так ли?.. И все слышал!.. Он любит именно тебя… и именно тебя он хотел бы сделать своим наследником… Но тем не менее на трон взойдет дофин… который выгонит тебя… тебя и твою мать… так что бежим, сын мой, бежим… настал час беглецов и тех, кто объявлен вне закона…

Рука Рафаэля судорожно сжимала рукоять кинжала.

– Ох! – шептал он. – Я ненавижу этого человека… я его ненавижу!

– Этот человек, – медленно произнесла герцогиня, – вскоре станет твоим королем…

Затем добавила:

– Но мне недостает смелости лишить тебя, бедное мое дитя, последней радости… Я хочу, чтобы ты еще раз ее увидел!

Рафаэль испытал настоящее потрясение и покачнулся.

– Пойдем, – продолжала мадам д’Этамп, чувствуя близкую победу и прилагая последнее усилие, – пойдем, я отведу тебя, чтобы ты пал к ногам Екатерины… Екатерины, супруги счастливого дофина.

Рафаэль был мрачен и бледен как человек, терзающийся угрызениями совести, но тем не менее слепо идущий за манящей его кровавой рукой преступления!

Мадам д’Этамп слишком долго прожила среди придворных, умеющих довольно хорошо скрывать свои чувства, чтобы с первого же взгляда не догадаться, что в душе Рафаэля – простодушной, прямолинейной и открытой для бурных страстей, – происходят странные метаморфозы.

Она поняла, что ненависть сына к дофину, и так уже лютая, достигнет пика, когда он увидит Екатерину и падет пред ней на колени.

И тогда на смену матери, покорившейся судьбе и готовой бежать, вновь придет демон. Демон заговорит об убийстве и мести… И Рафаэль сдастся!

– Пойдем, – сказала она, – в этот час она одна, она ждет тебя…

Покинув особняк маркиза, мадам д’Этамп и в самом деле зашла к дофине и сообщила ей, что Рафаэль прибыл в Париж.

Оружейник нетвердой походкой пошел за матерью. В голове его громоздились тысячи смутных, бессвязных мыслей. Ему казалось, что он стал игрушкой иллюзии и сердце его больше не билось…

Мать вела его за собой по безлюдным коридорам Лувра. Они прошли через несколько пустых и безмолвных салонов, после чего она отворила маленькую дверь, и Рафаэль испытал чувство, напоминавшее то, которое охватило его час назад, когда негритенок открыл двери молельни, где его дожидалась герцогиня.

Сначала его ослепил поток яркого света; потом мать подтолкнула его и он оказался в центре небольшой гостиной, равную которой можно сыскать разве что в великолепном дворце Медичи во Флоренции.

В этой крохотной овальной гостиной никого не было. Из открытой двери, примыкающей к залу оранжереи, доносились тонкие, пьянящие, благоухающие ароматы. На полу лежал восточный ковер, стены были задрапированы тканями, тоже привезенными из Азии, которые нежными складками обрамляли собой позолоту венецианских зеркал.

Казалось, что в этом восхитительном гнездышке, где дофина старалась забыть о том, что родина осталась далеко-далеко и окружила себя предметами, постоянно напоминавшими о ней, нашла пристанище вся красота и роскошь Италии, этой колыбели элегантности и средневековых искусств.

Флорентийская бронза, чеканенные Бенвенуто кубки, инкрустированные серебром и золотом ларцы из кедра, великолепные полотна великих мастеров, порфировые и мраморные статуи, бесценные древности – все это было расставлено в кажущемся беспорядке, который по праву и сам мог бы считаться произведением искусства.

Рафаэль зачарованно стоял посреди этого зала и искал глазами фею сего волшебного замка.

Но феи не было, и герцогиня, в чьи планы совершенно не входило присутствовать при встрече двух влюбленных, удалилась, оставив Рафаэля одного.

Эта теплая атмосфера, эти пьянящие запахи, это сияние свечей, блеск которых, смягченный абажуром, отражался в венецианских зеркалах, наконец все эти предметы, напоминавшие ему о наполненной негой Италии, которую он недавно покинул, произвели на Рафаэля странное впечатление.

Сердце его, еще совсем недавно скованное льдом, неистово забилось, склоненная голова выпрямилась, тревога, снедавшая его, уступила место радостному ожиданию и тайной надежде на то, что мечта его наконец осуществится.

Он с горьким наслаждением стал вдыхать эти таинственные запахи, которые обычно выдают присутствие прекрасной молодой женщины, забыв о том, что их разделяет, и думал лишь о сиюминутном счастье увидеть ее вновь.

И за те десять минут, которые он провел в одиночестве, Рафаэль почувствовал себя таким гордым и сильным, а текущая в его жилах кровь настолько громко заявила о себе, что он перестал дрожать и решил что ничто в мире не может запретить ему входить в эти покои, которые в подобный час разрешено почтить своим присутствием только дофину.

Он обошел гостиную, удостаивая каждый предмет любопытным, рассеянным взором. На лице его было нежное и мечтательное выражение мужчины, который требует, чтобы все напоминало ему о той, кого он любит… Взгляд его остановился на портрете, висящем на стене…

Портрет принцессы!

Из груди его вырвался крик детской радости, он бросился к этому портрету, стал восхищенно им любоваться.

Отдавшись этому восторженному созерцанию, он забыл снять маску и не услышал тихого звука шагов, – так ходят сильфиды, едва касаясь лесного мха, – переступивших порог оранжереи и затем зашуршавших по восточному ковру.

Это была Екатерина!

Юная принцесса была настолько красива, что могла свести с ума и привести в отчаяние даже самых мудрых и благоразумных. Лицо ее обрамляли роскошные волосы цвета воронова крыла и черные брови, придающие взгляду глубину, нежность и бархатистость, которые являются исключительной привилегией дочерей Юга; страдания и одиночество, казалось, придали бледности ее лицу лишь для того, чтобы кожа ее приобрела матово-мраморный оттенок, присущий женщинам Севера.

Принцесса была белолика и ослепительна как француженка, но темные волосы и алые губы выдавали в ней итальянку.

Беззаботный, детский блеск ее глаз, – глаз безрассудной хохотушки, которая без опаски смотрит в будущее, изначально считая его чем-то вроде нескончаемого праздника, – уступил место меланхоличному взгляду, наполненному тайной грустью. Улыбка на ее губах больше не появлялась и можно было догадаться, что этот хрупкий, прекрасный, взращенный под южным солнцем экзотический цветок в суровом северном климате стал жертвой какой-то неведомой болезни.

При виде Рафаэля, стоявшего к ней спиной и по-прежнему любовавшегося портретом, она слегка вскрикнула, не столько от удивления и страха, сколько от охватившего ее волнения.

Разве она не узнала того, кого ждала, несмотря на маску и позу молодого человека, несмотря на то, что его высокая фигура была закутана в плащ?

И разве женщина, которая любит, не угадывает присутствие своего возлюбленного лишь по внезапному биению своего сердца?

Услышав этот крик, Рафаэль повернулся и оказался перед Екатериной.

Ах! Никто никогда не скажет, какой ужас и какую радость, какую страстную муку и неземное блаженство испытал он, вновь увидев женщину, с которой до этого разговаривал лишь десять минут и которой за это короткое время торжественно поклялся посвятить всю свою жизнь, свою любовь, свое будущее! И тем не менее он не дрогнул, не поднес руку к сердцу, чтобы унять его биение, и не отступил на шаг, очарованный своим счастьем и повергнутый им в трепет – он не посчитал безрассудным и дерзким тот факт, что он, кузнец и оружейник Рафаэль, проник в таинственную обитель той, кому в один прекрасный день предстояло стать королевой Франции!

Нет, гордая кровь Валуа бросилась ему в голову и потоком огнедышащей лавы затопила его сердце. Взгляд его пылал отвагой, он откинул голову назад, сорвал с лица маску и отвесил Екатерине поклон, полный достоинства. Из груди принцессы вырвался крик – в нем одновременно были и радость, и страх…

И по странному капризу законов природы, этикета и человеческих предрассудков, та, которая имела полное право поднять голову и презрительно, высокомерно выслушать визитера, вздрогнула и опустила глаза.

Рафаэль же, в свою очередь, подавлял Екатерину и очаровывал ее.

Он шагнул вперед и преклонил перед ней колени. Принцесса едва стояла на ногах, не проронив ни звука. Рафаэль взял ее руку и молча запечатлел на ней поцелуй.

Екатерина задрожала всем телом, но сил отнять руку у нее не было.

Она вновь стала застенчивой и робкой юной девушкой, которая опускает глаза и дрожит от непознанной доселе слабости, навеянной первым в жизни взглядом влюбленных глаз.

Рафаэль же, наоборот, осмелел и забыл, что женщина, которую он так страстно любит, всецело принадлежит другому, он помнил лишь об одном – что теперь он уже больше не найденыш, не подмастерье, не знающий родства, а сын короля Франции!

Словно старший брат сестренку, подхватил он на руки Екатерину, отнес ее и усадил на кушетку, стоящую у входа в оранжерею, вновь преклонил перед ней колени, взял ее ладони в свои и стал говорить, черпая невиданное красноречие в энтузиазме страсти, которая сводит с ума и доводит до исступления горячие головы, опаленные жарким солнцем Юга.

– О Екатерина! – прошептал он. – Екатерина Медичи, женщина, которую я видел всего лишь раз, но которую полюбил навсегда! Женщина, которая меня любит, и ради которой я здесь… О, не перебивайте меня, дайте мне сказать, что я уже не тот униженный и недостойный вас оружейник, который столь робко подошел к вам в Милане той ночью, когда давали бал… Екатерина, возлюбленная моя, в жилах моих тоже течет кровь Валуа…

При звуке его голоса, сурового и мелодичного, ее охватил трепет. В нем отзывалась страсть, и она задрожала сильнее осинового листа, кружащегося в порыве осеннего ветра.

– О Екатерина! – продолжал Рафаэль. – Екатерина!.. Значит, матушка моя сказала правду? Вы любите меня! Ведь ваша рука дрожит, грудь вздымается, вы задыхаетесь, опускаете глаза и не осмеливаетесь на меня смотреть… Ах! Всех сокровищ мира не хватило бы для того, чтобы оплатить эту минуту небесного блаженства, которым я сейчас наслаждаюсь…

Дофина слушала его и голова ее кружилась; она уже не думала о том, чтобы отнять руку, которую он судорожно сжимал. Наконец она подняла свои прекрасные, полные слез глаза и прерывающимся голосом прошептала:

– Да… я вас люблю…

Час этот, который они провели вместе, держась за руки, в этом уединенном месте, где тысячи нежнейших запахов, казалось, стремились дополнить опьянение сердца опьянением чувств, прошел для них словно долгий век блаженства и высшего счастья…

Всю поэзию любви, которой были наполнены сердца этих детей синего неба и морского ветра, они облекли в робкие, целомудренные признания. Они говорили на этом живом, чувственном, изобилующем образными сравнениями итальянском языке, который создан для любви и так хорошо передает все тонкости и бесконечные оттенки страсти.

Тем временем прошел час, а Рафаэль так и не осмелился припасть губами к девственному челу дофины. Они, эти ангелы, сошедшие с небес на землю, чтобы любить, забыли о мире человеческих привязанностей, они забыли о человеке, который стоял между ними непреодолимой преградой, и Рафаэль уже не помнил о том, что до этого мать сказала ему: «Перед тем как бежать, уехать навсегда и стать презренным, объявленным вне закона изгнанником, разве ты не хочешь в последний раз увидеть Екатерину?»

Он, этот забывчивый безумец, отнюдь не думал, что это их последняя встреча! Наоборот, он считал, что это первое свидание и впереди их ждет долгая и счастливая любовь!

Но мечта разбилась… Герцогиня вернулась.

Она была сурова, печальна и бледна. Ее суровость, печаль и бледность странным образом контрастировали с выражением счастья на лице сына.

На несколько мгновений она залюбовалась этими двумя молодыми людьми, которые смущенно встали и были явно поражены внезапным появлением герцогини, которая нарушила их счастье. Затем она подошла к Рафаэлю и сказала:

– Пойдем, дитя мое, час пробил… нужно ехать!

– Ехать! – воскликнул тот тоном человека, который только что проснулся и никак не может отличить сон от яви.

– Ты уезжаешь навсегда, – холодно добавила герцогиня, – у ворот Лувра тебя ждет оседланная лошадь.

– Ехать! – одновременно с Рафаэлем прошептала дофина.

– Да, – ответила мадам д’Этамп, – надвигается ночь и ни одна живая душа не должна узнать, что оружейник Рафаэль провел час у ног Екатерины Медичи, супруги наследника французского престола Генриха де Валуа.

Даже молния, ударив рядом с нашими влюбленными, не вызвала бы такого страха и отчаяния, такого изумления и ужаса, как это имя, произнесенное глухим насмешливым голосом герцогини.

Из груди их одновременно вырвался крик боли и негодования – крик, рассеявший последнее опьянение мечты, разорвавший на тысячи мельчайших кусочков завесу иллюзий, которые в течение последнего часа затуманивали их взор, и позволивший, наконец, увидеть весь отчаянный ужас, всю горькую безысходность их настоящего и будущего.

Разве и в настоящем, и в будущем их не разделяла бездонная пропасть, зияющая бездна?

Дофина, разбитая и сломленная, упала на кушетку; Рафаэль хотел опять подбежать к ней и запечатлеть на ее лбу прощальный поцелуй…

Час этот они провели вместе, держась за руки

Но мадам д’Этамп уже взяла его за руку и, демонстрируя немалую силу, которую никак нельзя было бы заподозрить в женщине, увела из будуара.

– Пойдем! – говорила она ему. – Да пойдем же, несчастный и лишенный наследства! Уступи наконец Генриху де Валуа, этому торжествующему дофину, этому горячо любимому брату, укравшему у тебя прощальный поцелуй и благословение отца, а также женщину, которую ты полюбил еще до него и на которую он может претендовать благодаря тому рангу, что по праву мог бы принадлежать и тебе.

Эти ядовитые слова, которые герцогиня капля по капле изливала на кровоточащее сердце Рафаэля, оказали свое роковое воздействие.

Пройдя два десятка шагов, он резко остановился, вырвал свою ладонь из лихорадочно сжимавшей руки матери и посмотрел ей прямо в глаза.

– Выслушайте меня, – сказал он, – выслушайте меня, матушка.

Они стояли посреди безлюдного, слабо освещенного зала. Герцогиня быстро осмотрелась вокруг, затем, уверившись в том, что их никто не сможет услышать, ответила:

– Говори.

Рафаэль внешне вновь стал спокоен и холоден. Но мрачный огонь мерцал в его взоре, отблеск немой ярости в его потрясенной душе. Отрывистым голосом, похожим на лязг скрещенных клинков, он сказал:

– Матушка, Богу было угодно, чтобы двое мужчин родились братьями, один из которых по отношению к другому стал палачом, украв у него отцовское благословение, любимую женщину и даже возможность признаться в том, что в жилах их течет одна кровь. Но неужели вы считаете, что Господу угодно, чтобы они любили друг друга и чтобы меж ними не было никакой вражды?

– Нет, – ответила мадам д’Этамп с невозмутимым спокойствием, которое довершило победу над последними проблесками добра, еще остававшимися в душе Рафаэля.

–Тогда,– воскликнул он,– если двое мужчин родились врагами, они могут скрестить шпаги! Ненависть устанавливает равенство. Один из нас, он или я, умрет еще до наступления рассвета. Где он, этот человек, на которого я так похож, и вместо которого я мог бы взойти на трон? Где этот Генрих де Валуа, который завтра собрался прогнать своего брата Рафаэля? Только он и я – и тут уж чья возьмет! Один из нас станет королем, одному из нас будет принадлежать Екатерина! И решится это с помощью Божьего правосудия![22]

Герцогиня подавила в груди радостный возглас.

– Ну наконец-то! – прошептала она. – Наконец!

Дьявольские козни мадам д’Этамп одержали верх над суровой правдивостью Рафаэля, и двум сыновьям короля Франции вскоре предстояло вдали от посторонних глаз вступить в поединок за наследство Франциска I, их умирающего отца.

Герцогиня была одной из тех женщин, которые из опасений сглазить удачу не привыкли преждевременно торжествовать победу.

Увидев, что Рафаэль согласился взять на себя роль, которую сначала решительно отвергал, и допустил возможность подмены, позволяющей внебрачному сыну короля взойти на французский трон вместо законного наследника, она обрадовалась, но восторгов выказывать не стала, оставаясь торжественной и холодной.

– Дитя мое, – прошептала она серьезным, изменившимся, голосом, показавшимся Рафаэлю глубоко взволнованным, – я вижу, ты так страдаешь, я считаю тебя таким красивым и благородным, я настолько убеждена, что ты – любимый сын своего отца, что не нахожу в себе смелости остановить тебя и подавляю в себе материнские чувства… Ступай, сын мой! И да пребудет с тобой Бог.

Рафаэль слушал, упиваясь этой святотатственной моралью, которая утоляла гнев его страсти, растоптанной неумолимой судьбой. Он слушал и дрожал всем телом, глаза его горели, ноздри раздувались, втягивая неведомое доселе дыхание смерти и разрушения.

Неожиданно он поднес к поясу руку, которая искала гарду шпаги, но так ее и не нашла.

– Ага! Теперь я принадлежу к достаточно знатному роду, чтобы носить шпагу. Шпагу мне! Шпагу! Разве я не дворянин?

И тут в голове герцогини пронеслась кощунственная мысль. Она оставила Рафаэля, ошеломленного этим внезапным бегством, и бросилась в королевскую опочивальню. В кресле у постели Франциска I, пренебрегая своими обязанностями, дремал Мирон. Легкая как лань, герцогиня метнулась к изголовью кровати и подхватила доблестную королевскую шпагу, участницу битвы Мариньяно, что изначально предназначалась в наследство дофину.

Затем так же быстро вернулась к Рафаэлю. Увидев, что он снял маску, мать заставила надеть ее обратно, опасаясь, как бы им не встретился какой-нибудь придворный и не решил, что перед ним дофин Генрих де Валуа. Она протянула сыну шпагу и сказала:

– Это клинок, которым твой доблестный отец обратил швейцарцев в бегство в ходе битвы при Мариньяно. С ним ты победишь!

И герцогиня повела Рафаэля обратно по потайному коридору, по винтовой лестнице и под слабо освещенными сводами, где раздавались тяжелые, монотонные шаги стоявшего на страже ландскнехта.

Она собственноручно открыла потайную дверь, и они оказались на крутом берегу реки.

Ночь была темной, но несмотря на это Рафаэлю удалось различить три силуэта, черными пятнами выделявшихся во мраке беззвездной ночи.

Это были два всадника, один из которых держал под уздцы третью оседланную лошадь.

Всадники не двигались.

– Маркиз? – тихо сказала герцогиня.

– Это я, – ответил голос, который Рафаэль тут же узнал.

Мать с сыном подошли поближе.

– Ну вот, – зашептала в самое ухо Рафаэлю герцогиня, – это твой спутник, он будет сопровождать тебя и никогда не оставит в беде; ему тоже нужно в срочном порядке урегулировать с дофином старые кровавые счеты.

Рафаэль вздрогнул, однако решение было принято. Он встал на путь преступления и свернуть с него уже не мог.

Теперь ему были нужны жизнь, имя, наследство и даже жена Генриха де Валуа.

Мать поцеловала сына в лоб.

Поцелуй был холоден и ничуть не свидетельствовал об острой тревоге, которую должна испытывать мать, расставаясь с сыном, намеревавшимся доверить острию шпаги свою жизнь и судьбу.

Мадам д’Этамп вновь стала тем холодным, расчетливым, гениальным политиком, который в течение стольких лет демонстрировал свою находчивость и изворотливость. У нее больше не было сына – с этой минуты Рафаэль в ее руках стал лишь слепым орудием и средством для достижения поставленных целей.

И пока оружейник засовывал ногу в стремя, она подошла к маркизу, который наклонился к ней, и прошептала:

– Поедете в Ане. Ступайте, вы должны отомстить.

Маркиз вновь содрогнулся, но, как и Рафаэль, он тоже принял решение.

– Вы отомстите за отца, – тихо повторила герцогиня, – Рафаэль же завоюет любимую женщину.

Маркизу де Сент-Андре нечего было ответить. Во-первых, его связывала клятва, а во-вторых, ему казалось, что перед собой он видит окровавленную тень отца.

– Теперь, – подвела итог герцогиня, – вам предстоит позаботиться о том, чтобы хорошенько отомстить и привезти в Париж дофина Франции – человека, который для всех будет носить имя Генриха де Валуа.

До маркиза де Сент-Андре наконец-то стало доходить!

Рафаэль уже был в седле.

– Прощайте, – сказала герцогиня. – Прощайте… Будьте мужественны и надейтесь на лучшее.

Герцогиня вернулась в Лувр, потайная дверь за ней закрылась.

– В путь! – кивнул Рафаэль.

Маркиз де Сент-Андре пустил лошадь галопом. Джузеппе и его хозяин поскакали вслед за ним.

В течение двадцати минут три всадника ехали молча, поглощенные своими мыслями, не осмеливаясь перекинуться друг с другом даже парой слов. И лишь Джузеппе, не имевший ни малейшего представления о происходящем, позволил мурлыкать себе под нос популярный неаполитанский мотивчик.

Мотивчик этот не нашел никакого отклика в душе Рафаэля. Пока конь его мерно преодолевал расстояние, он склонил голову на грудь и ушел в себя.

О чем он думал? Может быть, он уже заранее сожалел о том неслыханном поступке, который ему предстояло совершить? Может быть, его уже терзали угрызения совести? Нет, ведь как мы уже говорили, он принял решение. А может, он уже грезил о том могуществе, которое собирался купить ценой человеческой жизни, – об этом троне, для которого он не был рожден и который благодаря гнусному обману, основанному на роковом сходстве, мог ему достаться? Это его тем более не занимало.

Рафаэль думал о Екатерине. О той самой Екатерине, которая еще совсем недавно так волновалась и дрожала, услышав его голос; о Екатерине растерянной и краснеющей, у ног которой он забывал обо всем на свете; наконец, о Екатерине, которая навсегда будет принадлежать ему в том случае, если шпага его не подведет.

И подобно тому как старый генерал по два десятка раз за ночь прокручивает в голове план сражения, которое ему предстоит дать завтра, наш молодой человек, помимо своей воли, думал о грамотных уроках учителя Гуаста-Карне, вспоминал всю коварную, ужасающую систему ударов и выпадов итальянской школы фехтования, самой грозной во всем мире, и с каким-то безумным восторгом признавал, что от Милана до Венеции и от Неаполя до Турина ни один человек не осмелился бы тягаться с ним силами, не цепенея при этом от страха.

Учитель фехтования в его душе уступил место дворянину, и будущий король Франции постепенно превращался в бретера.

Вот так, не разговаривая друг с другом, наши всадники скакали по дороге в Нормандию в течение двух часов.

Маркиз думал о Марии, об этой белой голубке, которая еще совсем недавно была так счастлива и беззаботна; о Марии, которой завтра, не исключено, придется облачиться в мрачные одежды вдовы, носящей траур по супругу.

Рафаэль мысленно вновь вернулся в тот самый будуар, украшенный в итальянском стиле, который он только что покинул, и оказался у ног прекрасной Екатерины Медичи.

Что же касается Джузеппе, то он сквозь зубы ворчал:

– Клянусь Бахусом, который, как ни крути, является великим святым, несмотря на календарь, не содержащий о нем никаких упоминаний!.. Да пусть меня повесят на самом высоком столбе, поставив передо мной кувшин божественного бургундского, к которому я не смогу даже дотянуться, если я знаю, куда мы едем! Этот Рафаэль, которого я люблю как родного сына, явно потерял голову!

Рафаэль, словно услышав невеселые мысли неаполитанца, вдруг пришпорил коня и догнал маркиза, который до этого скакал во главе кортежа.

– Послушайте, – сказал он, – а куда мы направляемся?

– В замок Ане.

– Значит, он там?

– Да, у мадам Дианы.

– До замка еще далеко?

– Он в пятнадцати лье от Парижа. В таком темпе мы будем у подъемного моста еще до рассвета.

– Отлично, – сказал Рафаэль.

Маркиз ничего не ответил.

– Вы знаете, почему я ищу встречи с ним? – после некоторого молчания продолжил Рафаэль.

– Если и не знаю, то догадываюсь.

– А вы?

– Я тоже ищу встречи с ним.

– Вот как! – в задумчивости произнес Рафаэль. – Значит, вы ненавидите его так же, как я?

– Больше чем вы!

– Но это невозможно.

– Судите сами – он убил моего отца.

Рафаэль вздрогнул.

– Он убил его ударом кинжала в спину… прямо в спину!

– Что ж! – стиснув зубы, прошептал Рафаэль. – Я ему за это отомщу!

– Прошу прощения, – живо перебил маркиз, – но это мое дело!

Оружейник пожал плечами:

– Значит, ваш отец останется неотмщенным.

– Почему же?

– Потому что его убью я!

– Может быть… но только после того, как он убьет меня.

– Нет! – энергично воскликнул Рафаэль.

Маркиз резко осадил коня; то же самое сделал и Рафаэль.

– По какому праву, – сказал маркиз, – вы помешаете сыну отомстить за отца?

– А по какому праву, – ответил Рафаэль, – вы приставите свою шпагу к его груди раньше меня?

– Моя месть законна.

– А я, – надменно произнес Рафаэль, – не хочу быть кому-либо обязанным успехом разыгрываемой мной партии.

Они обменялись враждебными взглядами, в которых читалась явная угроза. Но тут на смену мимолетной неприязни пришло совершенно другое чувство и дружба, скрепленная пролитой кровью, в сердцах их одержала верх над гордыней.

– Брат мой, – прошептал Рафаэль, – мы делаем одно дело; не забывай об этом.

– Разумеется.

– Ну хорошо! Пусть нас рассудит жребий.

– Так тому и быть, – ответил маркиз.

Он порылся в кармане штанов и извлек оттуда сжатый кулак.

– Теперь слушай меня, – сказал он. – У меня было два пистоля – один с изображением короля Франции, другой – с портретом Карла Пятого. Один из них сейчас у меня в кулаке. Если хочешь драться первым, угадай, что на нем изображено – Франция или Испания.

– Франция! – сказал Рафаэль.

Ночь стояла темная; маркиз внимательно присмотрелся к пистолю, но не в состоянии различить на нем изображение, протянул его Джузеппе, который тут же ударил огнивом о кремень. Брызнули искры.

– Франциск Первый, король Франции! – сказал неаполитанец.

– Я проиграл! – разочарованно прошептал маркиз.

Он пришпорил коня, и всадники вновь тронулись в путь.

Небо было черным, в воздухе носился обжигающий ветер – надвигалась гроза. Вскоре упали крупные капли дождя; затем среди громоздящихся друг на друга туч стали пробиваться смутные сполохи, а потом, простирая до самого горизонта свой зловещий блеск, громыхнула молния, и наши путники узрели силуэт замка Ане, возвышавшегося среди столетних лип парка.

– Вот! – простирая руку, сказал маркиз. – Вот он где!

При этих словах Джузеппе внимательно присмотрелся к узкой, переливавшейся россыпью звезд полоске синего неба на востоке и прошептал:

– До рассвета у нас еще час.

Замок Ане, который был построен совсем недавно и архитектурный стиль которого очень отличался от тяжеловесных строений той эпохи, больше походил на современную виллу или на загородный дом, чем на феодальные владения, что встречались тогда по всей Франции.

Замок был опоясан рвом с кристально чистой водой, в которой не было ни капли той топкой тины, что всегда «стоит» на страже крепостей, без толстых стен, без бойниц и мрачной дозорной башни. Белый, кокетливый, окруженный живописным пейзажем и наполовину скрытый в густой листве большого парка, он представлял собой очаровательную и довольно таинственную обитель женщины, которая совершенно не боялась ни нападок со стороны своих соседей, ни каких-либо любопытных или нескромных взглядов – от всего этого ее защищал титул фаворитки наследника французского престола.

У ворот не было ни одного солдата, если не считать ландскнехта, наполовину превратившегося в привратника, и с вечера до утра дремавшего у ворот, подперев подбородок своей аркебузой.

В этот поздний ночной час в замке, прислуга которого к тому же была весьма немногочисленной, царила мертвая тишина.

Свет проглядывал лишь в окнах второго этажа, освещая зал, который в этот неурочное время широкими шагами мерил мужчина.

Он, казалось, был охвачен волнением, а бледность его лица свидетельствовала о том, что он еще не ложился.

– Пагубная страсть! – шептал он. – Роковая любовь, узы которой связывают меня по рукам и ногам, которые я не в силах разорвать! Вот уже почти десять лет я люблю Диану… Десять лет! Для жизни женщины это целый век, какой бы красавицей она ни была, за это время легкие морщинки прорежут ее лоб, в черных волосах появятся первые проблески седины и ей придется идти на самые искусные ухищрения, чтобы скрыть разрушительные последствия времени!.. Десять лет! Десять лет ее безраздельного владычества надо мной, годы, когда она буквально приковала меня к себе и у меня не было ни смелости, ни сил, чтобы разорвать эту связь, избавиться от ее колдовских чар!..

При этих словах, дофин, ведь это был именно он, тяжело вздохнул и продолжил:

– И тем не менее рано или поздно этот порочный круг надо разорвать. Настанет время, когда я стану королем, и в этот день у меня нет никакого желания унижать королеву Франции. Этим вечером мадам Диана была права, продемонстрировав дурное расположение духа и тем самым дав мне повод для разрыва отношений с ней и бегства. Смелее! Надо уезжать… надо ехать в Лувр, чтобы занять место, которое вскоре будет моим…

Он был бледен; произнеся это страшное слово «отъезд», он пошатнулся; но глаза его горели решимостью, он опоясал себя шпагой, взял свои шляпу и плащ. Затем бесшумно открыл дверь зала, миновал темную галерею и по потайной лестнице спустился к конюшням замка. Там Генрих Валуа собственноручно, хотя и не без помощи стража, караулившего по ночам у ворот, оседлал лошадь и засунул ногу в стремя.

Из груди его вырвался протяжный вздох. Он бросил прощальный взгляд на этот небольшой замок Ане, в котором спала женщина, которую он столько лет любил, затем, сделав над собой последнее усилие, чтобы победить свою слабость и эту недостойную любовь, вскочил в седло и приказал открыть ворота.

Почти в то же мгновение в конце усаженной липами аллеи, ведущей к замку, послышался топот мчавшихся галопом коней.

Как мы уже говорили, надвигалась гроза, время от времени небо до самого горизонта вспарывали молнии, освещая окрестности эфемерным, призрачным светом. В лучах одного из таких сполохов дофин увидел трех всадников, скачущих ему навстречу, и поскольку узнать их с такого расстояния сразу ему не удалось, он резко осадил коня. Изумившись, что в столь ранний, предутренний час в замок Ане направляются гости, Генрих де Валуа инстинктивно положил руку на гарду шпаги и проверил, легко ли она выходит из ножен.

С мадам д’Этамп мы расстались в ту самую минуту, когда она вернулась в Лувр после отъезда Рафаэля и маркиза де Сент-Андре в замок Ане.

Войдя в свои апартаменты, герцогиня позвала фрейлин, которые помогли ей раздеться и лечь в постель. Часы и минуты тянулись для нее так медленно, что она хотела заснуть, любой ценой убить время, чтобы справиться с тревогой, охватывавшей ее при мысли о возможных последствиях затеянной ею жуткой интриги, последний акт которой должен был разыграться этой ночью.

Но все надежды герцогини были тщетны. Сон упорно не шел к ней, веки не желали смыкаться, зажатое страхом в тиски сердце продолжало неистово биться и одновременно с этим в населенной призраками тьме, что царила средь тяжелых складок полога ее кровати, перед взором герцогини проходили тысячи фантастических, кошмарных видений. Воспаленное воображение не раз являло ей Рафаэля, со шпагой в руке сражавшегося с Генрихом де Валуа. Но в сердце сжималось не от мысли, что дитя ее может пасть на поле боя, а от мысли, что если он проиграет, то и сама она будет безвозвратно погублена.

Мадам д’Этамп замерла, вновь превратилась в безучастную бронзовую статую, которой чужды любые человеческие эмоции и чувства.

Но вот наконец эта долгая ужасная ночь прошла; первые, еще неуверенные лучи через стекла цветных витражей проникли в спальню герцогини и рассеяли тот мрак, в котором наяву грезились кошмарные сны.

Вместе со светом дня к мадам д’Этамп вернулись хладнокровие и та замечательная ясность ума, в которой была вся ее сила. И она подумала, что в первую очередь ей надо подготовить Екатерину к той немыслимой подмене, которая вот-вот должна была произойти.

Три всадника, уехавшие еще до полуночи, могли вернуться после восхода солнца, и герцогиня знала, что невероятное сходство Рафаэля с дофином введет в заблуждение всех в Лувре, кроме Екатерины, которая не ошибется и тут же узнает своего возлюбленного.

Мадам д’Этамп стала поспешно одеваться, чтобы отправиться к дофине. Но потом решила сначала навестить короля, пройдя в его покои по тайному коридору.

Мирон стоял у изголовья царственного больного. Доктор был чрезвычайно бледен; он внимательно прислушивался к прерывистому, свистящему дыханию Франциска I, который метался во сне и произносил какие-то бессвязные слова.

Мадам д’Этамп на цыпочках подошла поближе и вопросительно посмотрела на Мирона.

Тот ответил ей грустным взглядом.

– Произошло то, о чем я предупреждал, – прошептал он. – Король бредил всю ночь и жить ему теперь осталось не более двух часов.

Герцогиня в ужасе отшатнулась, затем бросилась к кровати и взяла руку монарха, которая была горячей и мокрой от пота.

От этого неожиданного прикосновения Франциск I вдруг проснулся и обвел комнату блуждающим взглядом. Он посмотрел на герцогиню, но не узнал ее. Затем, будто уступив какой-то внезапно нахлынувшей на него слабости, быстро отвернулся к стене и закрыл глаза.

Мадам д’Этамп не испытывала ровным счетом никаких эмоций. Все ее надежды, все ее мысли были обращены к Рафаэлю. Теперь ее мало волновало, умрет король часом раньше или часом позже. И она оставила этого монарха, который ее так любил, бросив его на попечение одного лишь Мирона, а сама отправилась к дофине… Юная принцесса была в том же, будуаре с восточным ковром, где накануне вечером ее навестил Рафаэль.

Ландскнехт дремал, подперев подбородок аркебузой

Как мы помним, при внезапном появлении мадам д’Этамп и упоминании имени дофина Екатерина, закричав от боли и ужаса, упала без чувств. Обморок ее продолжался несколько часов, и никто не пришел к ней на помощь, так что когда она пришла в себя, то обнаружила что лежит на полу рядом с кушеткой, посреди того самого зала, где, казалось, все еще звучал нежный, хрипловатый голос Рафаэля. Чтобы вновь вернуть себе ощущение реальности, ей хватило нескольких минут – это было тягостное пробуждение, рассеявшие самые дорогие ее сердцу иллюзии.

На целый час Екатерина увидела, что тучи над ее головой рассеялись, она забыла своего супруга Генриха де Валуа и видела только преклонившего пред ней колени Рафаэля; обезумев от любви, она прислушивалась к его голосу, он держал в своих руках ее трепещущие пальцы… За этот час Екатерина пережила целую вечность безграничного счастья.

Но теперь она пробудилась от этого божественного сна, теперь она была одна, брошенная людьми, а может быть и Богом…

Рафаэль уехал – уехал навсегда!

А час, когда дофин, став королем, отведет одно из крыльев Лувра горделивой и наглой Диане де Пуатье, этой отвратительной фаворитке, которая станет оскорблять и унижать королеву Франции, был все ближе и ближе.

Екатерина отнюдь еще не была той прославленной принцессой, которой ее век будет так сильно восхищаться – отвергнутой, но сильной супругой, королевой, осознававшей все величие и бремя своей короны, которой суждено было пережить четырех королей.

Ей все еще были присущи наивные юношеские огорчения, страхи и тревоги, такие бесхитростные и такие неистовые; она с какой-то роковой тоской предавалась унынию и отчаянию. Вместо того чтобы противостоять своей боли, дофина залилась слезами – стоя на коленях, склонившись к земле и закрыв лицо руками, в той самой позе, в которой скульптор той эпохи изваял статую Отчаяния.

В таком виде ее и застала мадам д’Этамп.

Как мы знаем, друзей у юной дофины при французском дворе было так мало, что она стала питать к герцогине большую симпатию и привязанность, причем еще до того, как узнала, что та является матерью Рафаэля.

Увидев мадам д’Этамп, переступившую порог будуара, она радостно вскрикнула и бросилась ей в объятия.

– Дорогая моя принцесса… милое мое дитя… – шептала герцогиня, прижимая Екатерину к своей груди.

Мадам д’Этамп полностью владела собой и в совершенстве знала ту новую роль, которую ей предстояло сыграть. Она усадила дофину рядом с собой и грустно сказала:

– Он уехал!

Екатерина подавила крик боли и страшно побледнела.

– Смиримся же и помолимся… – продолжала герцогиня. – Он уехал… Вскоре приедет дофин… а вместе с ним и Диана де Пуатье…

– Ах! – сказала Екатерина с выражением невыразимого отвращения и презрения.

В течение нескольких мгновений мадам д’Этамп, казалось, собиралась с мыслями, затем, почти с материнской нежностью во взгляде, посмотрела на дофину.

– Бедное дитя!… – прошептала она. – Как бы он вас любил, если бы не… каким бы благородным супругом он был, этот истинный сын короля!… Сколько уважения и почитания было бы в той жизни, которую он бы вам посвятил…

Екатерина опустила глаза, из которых медленно выкатились две слезинки и упали на руку герцогини.

– Ах! Милое мое дитя… – горячо продолжала та. – Если бы я руководствовалась исключительно чувством своей любви к нему и к вам…

Дофина содрогнулась.

– То что? – спросила она, поднимая свои прекрасные, заплаканные глаза.

– То я, дитя мое, сказала бы: пойдемте, нам надо бежать… догоним его… Где-нибудь на краю света, вдали от бурь и невзгод, мы сможем найти укромный уголок, где сможем жить в радости и счастье…

– А мои клятвы! – ответила Екатерина. – А имя Валуа, которым меня наделил наследник французского престола!

– Все правильно, – прошептала мадам д’Этамп, опуская глаза, – простите меня… разум мой помутился от любви к вам и к нему.

По щекам юной принцессы все так же безмолвно текли слезы. Она с силой сжала руку мадам д’Этамп и жест этот, казалось, говорил: вы были совершенно правы – смиримся и помолимся.

Но тут герцогиня посмотрела на нее в упор и сказала:

– Екатерина, дитя мое, если бы ваш супруг умер, вы стали бы женой Рафаэля?

Дофина была еще слишком молода, чтобы знать, что такое жестокое простодушие любви.

– Да, – ответила она, совершенно не думая о том, что в эту минуту берет на себя кощунственный обет.

– А если со смертью дофина, – с дьявольской наивностью продолжала мадам д’Этамп, – когда французский трон останется без прямого наследника по линии Валуа, некий человек, подобно Рафаэлю похожий на дофина как две капли воды, займет его место и от имени покойного продолжит род Франциска I, чтобы спасти его от угасания… что вы скажете тогда?

– Ах! – ответила Екатерина. – Это невозможно.

– Как знать? – ответила герцогиня.

– Дофин полон сил…

– Так было вчера… но…

Мадам д’Этамп умолкла и посмотрела на дофину.

Екатерина Медичи была еще ребенком, политические интриги и преступные, коварные замыслы были ей чужды, но вместе с тем в эту минуту на нее снизошло озарение и она словно увидела все свое будущее величие и гений. В мозгу принцессы вспыхнул проблеск того могучего ума, которым она впоследствии будет блистать, ей показалось, что она наполовину разгадала хитроумный план мадам д’Этамп. Слезы ее внезапно высохли, а голос, до этого дрожавший, стал уверенным и спокойным.

– Хорошо! – сказала она. – Говорите… что вы мне собираетесь сообщить?

Герцогиня, чей коварный ум был введен в заблуждение этой внезапной решимостью, ответила:

– Дитя мое, – ответила она, – Рафаэль вас любит, но вы – супруга Генриха де Валуа; как следствие, Рафаэль питает к дофину лютую ненависть. Может быть, эта ненависть должна вспыхнуть и заявить о себе в честном поединке?

Екатерина резко встала.

– Ах! – воскликнула она. – Теперь я все поняла!

Мадам д’Этамп с беспокойством посмотрела на Екатерину.

Неужели в час триумфа она встретит на своем пути непреодолимое препятствие?

Екатерина Медичи стояла спокойная, возмущенная и бесстрастная; она больше не плакала, глаза ее полыхали огнем поистине королевской гордости.

– Как вы смеете мне предлагать подобные вещи, мадам! – закричала она. – Как вы могли хотя бы на мгновение предположить, что разум супруги наследника французского престола до такой степени помутится от роковой любви, что она станет сталкивать лбами законного супруга и своего возлюбленного? Как вы могли подумать, что Екатерина Медичи пренебрегает своим долгом и не уважает себя до такой степени, что осмеливается мечтать о том, чтобы незаконнорожденный сын занял место подлинного принца и наследника престола? Как в своем безумии вы могли поверить, что если Рафаэль, ваш сын, к которому меня влечет преступная, неодолимая любовь, запятнает руки кровью моего законного супруга и после этого преклонит предо мной колени, что я не смогу выпрямиться во весь свой рост и выказать ему все мое презрение, оттолкнуть ногой убийцу и передать его суду, чтобы его казнили на эшафоте? Ах, герцогиня, скажите мне, что вы сошли с ума! В противном случае я попрошу тут же избавить меня от вашего присутствия.

При этих словах Екатерина отступила на шаг от герцогини и смерила ее в высшей степени презрительным взглядом.

Мадам д’Этамп стояла как громом пораженная. Гром грянул там, где она даже не предполагала; эта женщина, которая еще совсем недавно была сломлена и подавлена, этот слабый ребенок, в котором, как ей казалось, она обрела молчаливого сообщника, покорно принимавшего свое счастье, на глазах превращался в безжалостного врага, ревностно относящегося к своей королевской гордости, готового отомстить за убитого супруга и за свое поруганное достоинство!

Мадам д’Этамп уже видела себя безвозвратно погубленной, ей казалось, что на Гревской площади лично для нее и для ее сына, который в этот час, может быть, уже убил законного наследника престола, возводят эшафот. И как все великие преступники, забывающие о чувстве меры и сдержанности в тот час, когда рушатся коварные замыслы их злокозненных проектов, она обрядилась в одежды циничной гордыни и с последним проклятием на устах выпрямилась во весь рост. Глаза ее горели, на губах выступила пена, в приступе страшного, святотатственного гнева она закричала:

– Ну что же, мадам! Ну что ж, Екатерина Медичи, добродетельная и верная супруга Генриха де Валуа, приготовься отомстить за смерть того, кто бросил тебя к ногам соперницы, вели возвести эшафот для Рафаэля, который тебя любил, потому что в этот час, конечно, он уже скрестил шпагу с Генрихом де Валуа!

Из груди Екатерины вырвался ужасный, душераздирающий крик, который докатился бы даже до самых потаенных уголков огромного Лувра, если бы в этот момент другой крик, траурный и скорбный, не прокатился от зала к залу, от коридора к коридору, повсюду оставляя за собой эхо и витая в воздухе погребальным звоном:

КОРОЛЬ УМЕР!

В крике этом было столько страха и отчаяния, что эти две женщины, за минуту до этого мерившие друг друга полными ненависти и презрения взглядами, бросились в королевскую опочивальню, дверь которой была широко распахнута. Вокруг кровати, на которой только что угас великий король Франциск I Валуа-Ангулем, собралась толпа растерянных придворных.

Этот герой Мариньяно, соперник Карла V, благородный пленник, проигравший битву при Павии, и наконец, крестник Баярда, испустил последний вздох на руках своего верного Мирона.

Начиналась эпоха правления Генриха II.

Герцогиня д’Этамп и дофина неподвижно и безмолвно замерли посреди комнаты, прямо напротив кровати, где теперь лежало лишь бездыханное тело…

В тот же момент на пороге появилась еще одна фигура – бледная, надменная, с глазами, полными слез, одна рука ее покоилась на гарде шпаги, другая была прижата к сердцу, в знак глубокой скорби.

При виде этого человека из груди герцогини д’Этамп вырвался крик ужаса.

Она не могла ошибиться – это был дофин!

Почти в то же самое мгновение открылась другая дверь – та, которая вела в апартаменты герцогини, – и перед изумленными взорами собравшихся предстал еще один человек.

То был Рафаэль. Он был так похож на дофина, что невозможно было понять, кто же из них двоих Генрих де Валуа.

Они двинулись навстречу друг другу и остановились у траурного ложа…

Затем протянули руки над телом умершего и крепко пожали их друг другу с мучительной болью.

Сон короля исполнился не до конца. Братья не скрестили шпаги. Как раз наоборот – Рафаэль смиренно преклонил колени перед Генрихом де Валуа и произнес:

– Сир, позвольте оружейнику Рафаэлю, которого случай по своей странной прихоти наградил столь поразительным сходством с вами, преклонить колени перед взошедшим на престол королем Франции – Генрихом де Валуа, Генрихом II!

Как мы уже говорили, дофин, в проблеске молнии увидев трех всадников, направлявшихся в замок и ехавших прямо навстречу ему, осадил коня. Когда они оказались в двадцати шагах, он перегородил лошадью дорогу и закричал:

– Кто вы и куда едете?

– Мы направляемся в замок Ане, чтобы увидеться с монсеньором дофином, – ответили ему.

– Что вам от него угодно?

– У нас к нему дело.

– Тогда подъезжайте поближе, потому что дофин – это я.

Они двинулись навстречу друг другу

Три всадника, которыми, как нетрудно догадаться, были Рафаэль, Джузеппе и маркиз, попридержали коней и через несколько шагов оказались перед Генрихом де Валуа.

В жизни человека бывают определенные минуты, когда предчувствие опасности в полный голос заявляет о себе. В это мгновение наследника престола охватило подобное ощущение – со шпагой в руке, твердо упираясь в стремена, подобно всаднику, готовящемуся отразить удар копья, он спокойно дождался, когда незнакомцы подъедут поближе и повторил свой вопрос:

– Кто вы и что вам нужно?

– Меня зовут маркиз де Сент-Андре, – сказал один из них.

Услышав это имя, произнесенное мрачным, не предвещавшим ничего хорошего голосом, дофин вздрогнул; казалось, что в нем пробудилось какое-то смутное воспоминание.

Но, несмотря на это, он совершенно беззаботно спросил:

– Это вы, Сент-Андре?

– Да, монсеньор.

– Вы приехали по поручению моего отца?

– Нет, монсеньор, – ответил Сент-Андре голосом, дрожащим и глухим, похожим на звук далекой грозы в лесу, от которого так тоскливо подрагивает листва на дубах.

– А!.. – задумчиво ответил дофин. – Кто же тогда вас послал?

– Я приехал по собственному почину.

– Значит, это у вас ко мне дело?

– Да, монсеньор.

– Ну хорошо! В таком случае давайте вернемся в замок. Там нам будет лучше, чем здесь. Ночь темна, маркиз, с неба уже капает, а от этого дьявольского ветра деревья скрипят, как кости покойника.

– В этом нет необходимости, монсеньор.

– Как это нет необходимости?

– Вне всяких сомнений, ведь мне, ваше высочество, нужно лишь узнать ваше мнение по одному вопросу.

–Мой дорогой друг,– ответил наследник престола, которому этот ночной визит маркиза стал казаться совершенно естественным,– если ты[23] хочешь прояснить какие-то спорные вопросы на тему теологии или права, то напрасно обращаешься ко мне. В этих делах я еще невежественнее сен-женевьевского каноника. Лучше сходи к профессору философии мэтру Рамусу[24], который проповедует на улице Фуар.

– Вы заблуждаетесь, монсеньор; вопрос, который я хочу прояснить с вашим высочеством, связан с геральдикой.

– В таком случае, маркиз, говорите, да побыстрее. Полагаю, что я достаточно знатный дворянин, чтобы разбираться в подобных вещах.

– Монсеньор, – ответил маркиз, – если память мне не изменяет, король Франциск I, ваш августейший отец, посвященный в рыцари самим Баярдом на следующее утро после битвы при Мариньяно, получив удар мечом плашмя по плечу, встал, посмотрел на вооруженных людей из своей свиты и непринужденно сказал: «Господа, я придерживаюсь того мнения, что в вопросах чести все без исключения дворяне, независимо от того, насколько прославлен их род, равны и могут решать подобные дела в честном поединке – скрестив шпаги».

– Я разделяю это мнение, Сент-Андре.

–В таком случае, монсеньор, если вы нанесете мне оскорбление, то соблаговолите забыть о том, что вы принц и снизойдете до поединка с простым дворянином из Дофине[25].

– Клянусь честью, маркиз.

Дофин был задумчив. Он, казалось, догадывался…

–К тому же, монсеньор,– продолжал Сент-Андре с оттенком иронии в голосе,– я принадлежу к довольно знатному роду. Один из моих предков в девятьсот сороковом году правил провинцией Грезиводан[26] от имени дофина Гумберта и в одиночку отправился в Шамбери[27], чтобы прибить гвоздем свою латную рукавицу к двери герцога Филибера Савойского.

– Мне это известно, маркиз, однако я полагаю, что тебе нет необходимости выдвигать мне претензии и требовать удовлетворения. Насколько мне известно, я тебя никогда не оскорблял.

– Обратитесь к своим воспоминаниям, монсеньор…

– Эй! Маркиз, ты это серьезно? – высокомерно спросил дофин.

– Да, монсеньор, серьезно.

– Ну что же, с твоими претензиями мы разберемся. А твои спутники?

– Это итальянский дворянин и его слуга.

– Что ты говоришь? И они тоже потребуют сатисфакции?

– Да, монсеньор.

В течение нескольких мгновений дофин хранил молчание, затем холодным, надменным тоном, в котором звенела рыцарская гордость Валуа, сказал:

– Вижу, господа, что вы оба преследуете одну и ту же цель. И вам повезло, потому что час спустя вы бы меня здесь уже не застали. Я направлялся в Рамбуйе. И поскольку аллея парка представляется неподходящим местом для разъяснений, которых вы оба от меня требуете, следуйте за мной… мы с вами поедем в лес и там, на пересечении дорог, побеседуем вволю.

При этих словах дофин, указал всадникам направление, выехал вперед и помчался галопом. Около десяти минут они скакали по дороге в Париж, затем Генрих де Валуа свернул влево, подъехал к лесной опушке, спешился и обратился к Сент-Андре.

– Ну, маркиз, напомните-ка мне, где и когда я вас оскорбил? Клянусь памятью святого короля Людовика, моего предка, воздававшего должное всем без исключения дворянам, как мелким, так и знатным, никто не сможет сказать, что Генрих де Валуа отказал простому дворянину в поединке чести, когда тот имел на него полное право!

– Монсеньор, я хочу отомстить за смерть отца.

– Хорошо, – сказал дофин, – но перед тем, как дать разъяснения по этому поводу, маркиз, позволь мне спросить у твоего спутника, из-за чего он предъявляет мне сходные претензии?

Рафаэль, как и дофин, тоже спешился и трое всадников инстинктивно укрылись под толстыми ветвями старого дуба, гарантировавшими защиту от дождя, в то время как Джузеппе стоически держал лошадей под уздцы.

Во время разговора маркиза и Генриха де Валуа оружейник стоял, молча опустив голову. Возможно, в душе молодой человек чувствовал последние отголоски борьбы, но честный, внушающий симпатию голос дофина вызывал странное ощущение, проникая, казалось, до самой крови.

Услышав прямой вопрос дофина, он вздрогнул и ответил голосом, который подобным образом тронул и взволновал Генриха де Валуа, хотя тот и не смог бы толком объяснить почему.

Мы уже неоднократно говорили о том, что ночь была темная и дофин был не в состоянии разглядеть лицо Рафаэля, даже если бы тот был без маски.

– Монсеньор, – сказал он, – я итальянский дворянин по имени Рафаэль.

– Мессир, – сказал принц, – ваше имя я слышу впервые.

– И тем не менее я принадлежу к довольно знатному роду, – с оттенком иронии в голосе прошептал Рафаэль.

– И я вас чем-то оскорбил? – изумленно спросил дофин.

– Не совсем так, монсеньор. Тем не менее по роковому стечению обстоятельств один из нас, вы или я, этой ночью должен умереть.

– Простите, – сказал дофин, обращаясь к Сент-Андре, – маркиз, вы уверены, что этот молодой человек в здравом уме?

– Да, – ответил маркиз.

– Да послушайте, монсеньор, – гневно воскликнул Рафаэль, – послушайте меня, и вы все поймете. Пока вы живы, меня от отца будет отделять непреодолимое препятствие… Пока вы живы, я не смогу носить имя отца и прикоснуться устами ко лбу женщины, которую я безумно и страстно люблю. Теперь, монсеньор, вы понимаете?

– Клянусь честью, что нет! – беззаботно ответил Генрих Валуа. – Чуть позже я потребую от вас более подробных объяснений, потому что совершенно не в состоянии догадаться, почему оказываю на вашу судьбу столь странное и пагубное влияние. Пока же позвольте мне безотлагательно разрешить спор с Сент-Андре, который утверждает, что хочет отомстить за отца. Видите ли, мессир, по сравнению с вашими его права более священны, поэтому он, должно быть, торопится больше вас.

Тон принца был повелительно-холодным и гордый Рафаэль, никогда никому не уступавший и ни перед кем не склонявший голову, почувствовал себя во власти этого человека и не осмелился оспаривать право первым скрестить шпаги, доставшееся ему по жребию за час до этого.

Генрих де Валуа, опершись рукой о бедро и со шляпой на голове, горделиво встал перед маркизом и сказал:

– Итак, Сент-Андре, ты утверждаешь, что я убил твоего отца?

– Да, монсеньор.

– Это, мой друг, зависит от того, как трактовать события. Но здесь не место приводить тебе объяснения. Валуа не привыкли приносить извинения со шпагой в руке.

– Тогда в добрый час! – со скрытой иронией ответил маркиз. – Значит, ваше высочество намеревается оказать мне честь…

– Сразиться с тобой, маркиз. Я к твоим услугам и, если тебе удастся найти путь к моей груди, можешь не щадить меня.

Маркиз де Сент-Андре радостно вскрикнул:

– Ох, отец мой… Значит, ты будешь отмщен?

С этими словами он обнажил шпагу и взмахнул ею.

То же самое сделал и Генрих.

–Отлично!– беззаботно сказал он.– Пасха Божья! – как любил восклицать король Людовик XI, на небе полыхают молнии, полагаю, мы будем видеть как днем!

Дождь и правда уже разошелся вовсю, ветер клонил к земле верхушки больших деревьев, а в промежутках между тучами время от времени изрыгался небесный огонь, освещавший своими мрачными отблесками поле боя.

Здесь, в этом месте и в это время, происходила ожесточенная борьба между сыном, мстившим за смерть отца, и его убийцей.

Противники скрестили шпаги, и, когда раздался лязг клинков, Рафаэль, молчаливо и мрачно наблюдавший за началом поединка, почувствовал, что сердце у него сжалось и бешено забилось. Может, он испугался за жизнь друга или же за земное существование человека, которого ненавидел? Этого не смог бы сказать даже он сам.

В течение десяти секунд сталь вгрызалась в сталь и вокруг этих двух мужчин царила гробовая тишина. Они с каким-то диким остервенением оспаривали свое право на жизнь, по крайней мере маркиз, потому что дофин удовлетворялся лишь защитой, отбивая удары с той волшебной ловкостью фехтмейстера, которой отличались все Валуа и которую король Генрих III довел до совершенства и превратил в искусство.

Затем маркиз де Сент-Андре яростно зарычал и отступил на шаг назад…

Противники скрестили шпаги

Сильным ударом тыльной стороны кисти дофин разоружил маркиза и шпага его отлетела на десять шагов в сторону. Одновременно с этим Генрих де Валуа сделал два шага вперед и приставил кончик шпаги к сердцу молодого человека, который скрестил руки на груди и сказал:

–Убейте меня! Это ваше право[28].

– Мой дорогой маркиз, – спокойно ответил дофин, – я полагаю, что теперь, когда никто не может заподозрить меня в трусости, настал момент, когда я могу объяснить тебе, почему на меня, в некоторой степени, можно возложить ответственность за смерть твоего отца. Выслушай меня… Отец твой оскорбил мою мать, я застал его преклонившим колени у ее ног и бросил ему в лицо перчатку. Тогда мне было всего лишь десять лет, и у меня он не мог потребовать удовлетворения за нанесенное ему оскорбление. Вместо меня на дуэли дрался мой учитель фехтования, итальянец Авантюрино. Он и убил его по всем правилам в ходе честного поединка. То же самое сделал бы и я, если бы был тогда не мальчиком, а мужчиной.

– Ложь! – закричал маркиз.

– Я говорю правду, – искренне ответил дофин.

– А удар кинжалом, который вы нанесли ему сзади между лопаток?

– Я? – воскликнул дофин.

– Вы! – холодно сказал Сент-Андре.

– Ложь! Я узнал об этой дуэли лишь после смерти твоего отца и бегства Авантюрино.

Из груди Сент-Андре вырвался крик.

– Монсеньор, вы можете мне в этом поклясться? – с горячностью в голосе закричал он. – Вы клянетесь мне в этом?

Дофин опустил шпагу, приложил руку к сердцу и торжественно произнес:

– Маркиз, клянусь своей честью, что я сказал тебе чистую правду!

– Какая низость! – вскричал Сент-Андре. – Герцогиня солгала!

И бросился перед дофином на колени.

– Простите меня, монсеньор, – прошептал он, – а лучше убейте, ведь я осмелился вызвать на дуэль сына моего короля!

– Встань, друг, – тепло сказал дофин, протягивая руку. – Разве мы не дворяне? Разве мы не имеем права объясниться друг с другом со шпагами в руках?

– Клянусь своей честью, что я сказал тебе чистую правду!

Затем искренним тоном, так красноречиво свидетельствовавшим о том, что в жилах его течет благородная кровь, добавил:

– А теперь позволь мне уладить и второй спор.

Маркиз де Сент-Андре взял руку принца и поцеловал ее. Он, несомненно, уже было собрался высказать благородные и великодушные слова, которые справились бы с кощунственным ослеплением Рафаэля и помогли бы ему прозреть, но тут вспомнил о данной герцогине клятве. Он был рабом своего слова, какой бы злодейкой ни была та, кому он его дал.

– А теперь, месье, сведем наши счеты! – во второй раз сказал дофин, дожидаясь, когда итальянец встанет к нему лицом к лицу.

Но Рафаэль не сдвинулся с места. Он испытал тяжелейшее потрясение, в душе у него все перевернулось. Узнав, что его мать солгала, он увидел, как спадает та вуаль, которую она набросила ему на глаза, чтобы заглушить голос чести и долга… Увидев этого человека, который держал в руке шпагу и был, как и он сам, сыном короля, он испытал то же чувство, которое люди испытывают, когда их близким грозит смертельная опасность, – сердце оружейника содрогнулось от ужаса.

Рафаэль быстро пробудился от своего кошмара – безумец и преступник, намеревавшийся стать братоубийцей, бастард, на минуту осмелившийся позариться на ранг и имя законного принца, наконец ужаснулся и уступил место храброму и великодушному Рафаэлю из Милана, этому замечательному ученику старого Гуаста-Карне, которого так нежно любила Марианна.

– В чем дело? – спросил дофин, удивленный его бездействием.

Рафаэль сделал шаг, вытащил шпагу из ножен и сломал ее о колено. Затем склонился перед дофином и сказал:

– Монсеньор, вы вправе отправить меня на эшафот, потому что вот уже несколько часов я, предавшись отчаянию и став жертвой подлых, коварных козней, осмеливаюсь помышлять о смерти моего принца, чтобы занять его место… Но сжальтесь над кровью, которая течет в моих жилах, и избавьте от позора Гревской площади… убейте меня.

Рафаэль сорвал с лица маску и скрестил руки на груди. Когда вспышка молнии внезапно осветила его лицо, из груди дофина вырвался крик изумления.

– Убейте меня, – холодно сказал оружейник, – ибо я заслуживаю смерти. Я – сын герцогини д’Этамп!..

Наследник престола издал удивленное и почти что радостное восклицание, затем протянул руку Рафаэлю и сказал:

– Брат мой!

Об остальном догадаться нетрудно. В душах этих молодых людей заговорил голос крови, они обнялись, вновь вскочили в седло и бок о бок поскакали в Париж, чтобы еще раз увидеть того, кого один вслух, а другой шепотом называли отцом.

Увы! Они приехали слишком поздно.

С тех пор как бренные останки короля Франциска I торжественно и пышно опустили в подземные усыпальницы монастыря Сен-Дени, где покоились французские монархи, предшественники героя Мариньяно, прошло три дня.

Три дня на рассвете, в полдень и на закате, на балкон Лувра выходил герольд, и тогда все слышали его традиционный, трижды повторяемый крик: Король умер! Да здравствует король!

Начиналась эпоха правления Генриха де Валуа – Генриха II. Новый монарх, пребывавший в глубоком трауре по отцу, получил клятвенные заверения в верности от знати и парламента, а народ приветствовал его восшествие на престол теми радостными криками, которые звучат в начале правления каждого нового властителя и которые так красноречиво свидетельствуют о неблагодарности и забывчивости подданных по отношению к прошлому.

С пришествием нового короля образовался и новый двор. Все недовольные правлением Франциска I, все амбициозные личности, которых он держал на расстоянии, все придворные, так долго обманывавшиеся в своих надеждах, ожиданиях и чаяниях, поспешно сгрудились вокруг Генриха II. Мадам Диана де Пуатье срочно послала к королю гонца, чтобы попросить его отвести ей апартаменты в Лувре, но просьба эта пока оставалась без ответа – король все не решался ни дать согласие, ни отказаться, опасаясь, с одной стороны, вновь попасть под иго этой роковой страсти, и с другой – порвать с герцогиней навсегда.

Старый коннетабль Анн де Монморанси стал другом, советником и первым министром молодого монарха. Он взял на себя труд проверить состояние армейской казны, а также установить часы и дни, когда новый король будет заниматься государственными делами, и когда он будет от них отдыхать.

Когда Генрих спросил у него совета по поводу высказанной фавориткой просьбы, старый коннетабль, который был тонким политиком и считал неблагоразумным резко порывать отношения с кем бы то ни было, ограничился таким ответом:

– Сир, королю Франции надлежит забыть, по крайней мере на время, о тайных привязанностях и любовных пристрастиях дофина. Для вас будет лучше, если мадам Диана де Пуатье еще несколько дней побудет в своем замке Ане и появится при дворе лишь после того, как подданные поклянутся в верности королеве.

Король по достоинству оценил этот совет, задумался, может быть даже впервые, о Екатерине и признался себе, что королева Франции настолько красива, что человек, который полюбит ее и сам будет любим ею, станет счастливейшим из смертных. Но Генрих II любил Диану! Тщетно он изо всех сил боролся с этим пагубным ослеплением, напрасно старался сбросить с себя это наваждение…

Эту безумную, губительную страсть не могли победить ни советы Монморанси, ни красота Екатерины, ни предчувствие трудностей и неприятностей, которые не заставят себя ждать сразу после того, как надменная фаворитка явится ко двору.

Итак, на третий день после похорон Франциска I молодой король был один в своем рабочем кабинете, где его оставил Монморанси, с которым они вместе работали спозаранку. Песочные часы, установленные между двумя овальными оконными проемами, показывали десять утра. Погода стояла великолепная; солнце своими яркими лучами рассеивало синий, нависший над Лувром и Сеной туман; зеленые кроны деревьев, растущих на крутом берегу между дворцом и рекой, были усеяны белыми или розовыми цветами, и король чувствовал дыхание долетавшего снаружи весеннего ветра, напоенного таинственными апрельскими ароматами, которые так красноречиво говорят на безмолвном языке любви.

Облокотившись на подоконник открытого окна, король забыл о тех великих событиях, которые несколько дней назад произошли в его жизни – о смерти отца, о своем восшествии на престол, о заботах, а также о бремени той короны, которую ему возложили на голову в возрасте двадцати девяти лет… Он думал о зеленой тенистой листве замка Ане, под сенью которой они с Дианой так долго хранили свою любовь… и сожалел о замке, и о Диане…

– Монморанси прав, – шептал он, – я должен найти в себе силы, чтобы забыть Диану, чтобы вспомнить, что я – король Франции и супруг Екатерины Медичи. Но Монморанси не знает, что сердце и разум редко идут рука об руку и что суровые трудности политики не стоят любви и ее тайных радостей… Отец мой! И почему ваша преждевременная кончина превратила меня в короля!

Вспомнив великого короля, Генрих почувствовал, что по щеке его покатилась слеза, ему стало трудно дышать и из груди вырвался протяжный вздох.

В дверь постучали.

– Войдите! – сказал король поворачиваясь и отходя от подоконника.

Дверь открылась и на пороге появился человек, отвесивший Генриху поклон, в котором чувствовалось глубочайшее уважение подданного к своему суверену. Это был Рафаэль.

Юный оружейник был одет точно так же, как и в тот день, когда маркиз де Сент-Андре увидел его в оружейном зале мэтра Гуаста-Карне.

На нем был камзол оружейника, сине-желтая шляпа, свидетельствовавшая о его принадлежности к цеху миланских кузнецов, а на боку висел простой кинжал, с помощью которого Рафаэль недвусмысленно признавал, что не имеет никакого права носить дворянскую шпагу.

Король жестом выразил свое удивление и протянул вошедшему руку.

Рафаэль взял ее, преклонил колено, и почтительно поцеловал.

– Сир, – сказал он, – забыв о нанесенных вам тяжких оскорблениях, Ваше Величество проявили такую доброту, что я осмелился предстать перед вашим взором и попросить об одной милости.

– Встань и говори, – ласково сказал король.

Но Рафаэль остался коленопреклоненным и продолжил:

– При дворе Вашего Величества есть женщина, замыслившая величайшее преступление против королевской власти…

Монарх содрогнулся.

– Эта женщина, сир, не просто навлекла на себя вашу монаршую немилость, она заслуживает наказания, предусмотренного за оскорбление Его Величества.

Король умолк и внимательно посмотрел на Рафаэля.

– Но эта женщина, – продолжал оружейник, – моя мать, и мой сыновний долг прийти к вам и, припав к вашим ногам, молить о пощаде.

Король нахмурился, затем взял брата за плечи и поднял его.

– Рафаэль, – сказал он, – никто не сможет сказать, что я отказал тебе в милости, о которой ты просишь. Твоя мать не только желала смерти законному наследнику. Когда-то она выдала императору Карлу Пятому государственные секреты, способные повлечь за собой гибель королевства, которым она в те времена правила. Если бы герцогиня д’Этамп не была твоей матерью, я обязательно самым жестоким образом заставил бы ее ответить за то пагубное влияние, которое она в течение двадцати лет оказывала на затуманенный разум покойного короля… Но ты пришел молить меня о милости, и я дарую ее тебе!

– Ох, сир! – прошептал растроганный до слез Рафаэль. – Вы величественны и благородны, теперь вам принадлежит не только моя жизнь, но и мое сердце.

– Но ты должен понимать, – продолжал король, – что я не могу вечно демонстрировать свою милость и расположение к герцогине. Если она останется при дворе, станут говорить, что эта женщина так же подчинила себе нового короля, как и его предшественника.

Рафаэль потупил взор.

Король продолжал:

– Пусть герцогиня уезжает, пусть отправляется в Шамбор или, если ей так больше нравится, в другие свои владения. Это не изгнание, это лишь отстранение от дел, и я хочу чтобы ты ей об этом сказал.

Рафаэль еще раз поцеловал королю руку.

– Сир, – сказал он, – благодарю вас! Оружейник Рафаэль навсегда сохранит воспоминания о милосердии и великодушии короля Генриха II.

После чего молодой человек отвесил новый поклон и добавил:

– Покойный король, ваш отец, написал моему старому учителю Гуаста-Карне вот это письмо.

И Рафаэль протянул королю бумагу, которую тот внимательно прочитал от первой до последней строки.

– Но мой учитель уже стар, – продолжал оружейник после того, как Генрих II закончил чтение, – и очень привязан к своей отчизне, к своему залитому солнечными лучами дому, к любимым своим ученикам, которые почитают и боготворят его, и к белокурой Марианне, этому цветку севера, распустившемуся под жарким солнцем юга. Не осмеливаясь ответить отказом на это блестящее предложение короля Франции, который соблаговолил оказать ему честь, пригласив ко двору, он поручил мне явиться вместо него, чтобы обучать французских дворян этой благородной науке фехтования, которую мы, итальянцы, довели до совершенства.

Король изобразил пренебрежительный жест.

– Друг мой, – сказал он, – ты же знаешь, что я не потерплю, чтобы ты исполнял при моем дворе жалкие обязанности учителя фехтования.

– В таком случае, – возобновил свою речь Рафаэль, – покорнейше прошу Ваше Величество простить моего наставника, а также и меня. Засим разрешите откланяться, я уезжаю.

Король вздрогнул и обеспокоенно посмотрел на Рафаэля.

– Сир, – грустно продолжал молодой человек, – я пришел с вами попрощаться. Я возвращаюсь в Милан, чтобы занять место моего старого учителя и приемного отца Гуаста-Карне.

– Но это невозможно! – воскликнул Генрих.

– Почему невозможно, сир?

– Потому что твое место здесь.

– Голос сердца Вашего Величества затмевает ваш разум.

– Никоим образом, брат.

– Сир, сир… – печально прошептал Рафаэль. – Вы прекрасно знаете, что я навеки проклят судьбой, что человек, родившийся на свет лишь благодаря превратности случая и обреченный на забвение, должен вернуться к превратностям и забвению своего убогого земного существования.

– Ты сошел с ума.

– Нет, сир, я просто несчастен и проклят, вот и все.

Король вздохнул, затем нежно посмотрел на Рафаэля. Взгляд его красноречиво выражал всю бесконечную доброту и величие его сердца.

– Я думал, – сказал он, – что дружба с королем, с твоим братом…

– Ах, сир! – воскликнул Рафаэль. – Не говорите больше ни слова, ведь дружба, о которой вы говорите, заставляет меня страдать и терзаться угрызениями совести.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ох! Разве вы не знаете?

Король содрогнулся во второй раз.

– Значит, ты ее очень любишь? – сочувственно спросил он.

– Сир, мой ответ прозвучал бы кощунственно.

Король все понял.

– Сир, позвольте мне поехать в Милан, вернуться к тихой, скромной жизни кузнеца и жениться на Марианне, дочери старого оружейника Гуаста-Карне.

Король хранил молчание, но в сердце его звучал голос крови и он, в свою очередь, тоже испытал чувство пылкой привязанности, овладевшее Рафаэлем в тот роковой час, когда они должны были святотатственно скрестить свои шпаги.

Рафаэль тем временем стоял, потупив взор и дрожа, словно человек, дожидающийся окончательного приговора судьбы.

Наконец король поднял голову.

– В Милане ты будешь счастлив?

Вопрос этот выбил у оружейника почву из-под ног.

– Счастлив! – сказал он с ноткой иронии в голосе. – Сир, разве я могу быть счастлив?

– Как знать? Может быть, в один прекрасный день ты полюбишь Марианну?

Произнесенное королем имя Марианны произвело на Рафаэля странное впечатление.

Ему показалось, что он уже женат на дочери учителя, на девушке, которая его любила, но которую сам он не любил, на той, которая тщетно стремилась увидеть улыбку на его устах, луч счастья на челе и проблеск надежды в его глазах. Но глаза, весь лик его с неумолимым красноречием выдавали его, повторяя, что она никогда не станет его мечтой, его идеалом, той, кому навсегда будет принадлежать его сердце, к кому будут обращены все его помыслы!

И Рафаэль, предвидя для себя подобное будущее, ужаснулся своих мыслей и страстно ответил королю:

– Нет, сир, нет, я никогда не вернусь в Милан!

Король вздрогнул.

– Значит, ты остаешься! – сказал он.

– Нет, сир, я уезжаю.

– Куда же ты направляешься, дитя мое?

– Спросите лист, сорванный осенним ветром, куда он летит? Спросите у каменной глыбы, сорвавшейся с вершины у подножия бездонной пропасти. Спросите у человека, плывущего под парусами неумолимой судьбы, куда его занесет злой рок?..

Рафаэль горько вздохнул.

Но тут в глазах его зажегся блеск; он, человек, который мог бы открыто носить имя Валуа, гордо выпрямился, и Генриху II показалось, что он видит перед собой помолодевшего на двадцать лет Франциска I накануне сражения – с боевым задором во взгляде и рыцарским величием прославленного рода во всем облике.

– Сир, – сказал Рафаэль, – я родился солдатом, вся моя жизнь связана с гардой шпаги. Я должен пасть на поле боя. Назначьте меня капитаном своего войска, да пусть даже и простым солдатом, все равно. Сраженный в грудь, кузнец Рафаэль умрет с криком на устах: «Да здравствует король!»

Юноша был прекрасен от охватившей его гордости и энтузиазма. Глубоко тронутый, король обнял Рафаэля и сказал:

– Брат, раз таково твое желание, ты отправишься в армию, но не для того, чтобы умереть, а чтобы побеждать и укреплять мой трон, на верхних ступенях которого тебе всегда найдется место.

Рафаэль покачал головой.

– У каждого своя судьба, – прошептал он.

– Неужели ты настолько слаб, – закричал Генрих II, – что даже не можешь ее победить?

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Рафаэль.

– Неужели ты, – продолжал монарх, – боишься постоянно видеться с…

Рафаэль жестом остановил его.

– Сир, – сказал он, – я вас понял. Нет, Ваше Величество, вы совершенно правы, человек должен быть выше постигших его несчастий и достойно нести их бремя. Оружейник Рафаэль, независимо от того, останется он при дворе или уедет, никогда не посмотрит на свою королеву взглядом, достойным порицания…

Крик радости вырвался у монарха.

Он взял Рафаэля за руки, усадил рядом с собой, снял с себя маску холодного достоинства, являющуюся незыблемым атрибутом, вечным уделом королевского величия, и сказал:

– Брат, мы сейчас одни и короля Франции здесь нет. На людях, в глазах окружающих я буду твоим королем, но оставаясь без свидетелей, я буду становиться твоим другом и братом… Обними меня, брат… Разве Генриха и Рафаэля, сыновей французской королевы и герцогини д’Этамп не связывают тайные узы, о которых ничего не знает чернь, но о которых мы должны помнить всегда?

В глазах Генриха II заблестели слезы.

– Ах, сир! – прошептал Рафаэль. – И почему я не умер от горя и стыда в тот день, когда осмелился произнести имя Вашего Величества с ненавистью в голосе.

– Ребенок!.. – ласково произнес король.

– Поэтому, – с энтузиазмом продолжал Рафаэль, – сейчас вы можете распоряжаться мной по собственному разумению – моей рукой, моей кровью, моей жизнью. Рука моя никогда не устанет разить ваших врагов, я не буду жалеть крови, чтобы орошать ею поля сражений, над которыми будет вздыматься орифламма моего короля, озаряющая все вокруг мужественным ореолом Вашего Величества, и я буду достоин умереть под священной сенью такого знамени.

– Значит, остаешься? – сказал Генрих с нежной настойчивостью старшего брата.

В памяти Рафаэля вновь возник образ Екатерины и тогда в голову ему пришла великодушная, возвышенная мысль. Рассудив, что рано или поздно королева Франции может быть принесена в жертву амбициозному и коварному господству Дианы де Пуатье, он осмелился сказать себе так: что если Екатерина не может быть с ним, то она должна любить мужа, и что ей надо стать единовластной правительницей сердца и мыслей короля, и что она, наконец, должна обрести счастье, и что именно ему, Рафаэлю, предстоит обеспечить ей это счастье на прочных, незыблемых основах.

– Ну что ты решил? – с беспокойством в голосе повторил свой вопрос Генрих II.

– Сир, дайте мне двадцать четыре часа на раздумья, – сказал Рафаэль. – Завтра я сделаю свой выбор в пользу либо двора, либо армии.

– Так тому и быть! – со вздохом сказал король.

Вечером того же дня королева Екатерина Медичи была одна в своей молельне – в том самом небольшом восточном зале, в котором она принимала Рафаэля и который примыкал к оранжерее, куда по ее приказанию были доставлены все растения, все кустики столь дорогой ее сердцу Италии.

Она в полном одиночестве с грустным видом сидела на краешке дивана и, стараясь отогнать тягостные мысли, читала «Orlando furioso» – поэму своей далекой родины[29].

Маркиза де Сент-Андре, прекрасная Мария ди Польве, на цыпочках вошла в комнату и подошла к королеве.

– А, это ты, дитя мое? – сказала та, поднимая голову. – Благодарю тебя, ты всегда приходишь в часы, когда я страдаю.

– Разве я не самая старая и преданная служанка Вашего Величества?

– Скорее, моя лучшая подруга.

Мария поцеловала руку королевы.

– Бедная моя Мария, – продолжала Екатерина, – ты помнишь нашу юность, такую счастливую и безмятежную… и все, о чем мы тогда мечтали… ты хотела, чтобы тебя полюбил прекрасный дворянин с лихо закрученными усами и звенящими шпорами на сапогах… Я же грезила о короне!…

Королева вздохнула.

– Глупая! Какая же я была несчастная, безрассудная и глупая! – продолжала она. – Мне было совершенно неведомо, какими колючими шипами усеяна эта детская игрушка, я не знала, какую цену в виде слез, страданий, бессонных ночей и скорбных дней мне придется заплатить за это никому не нужное величие… Ах, Мария, Мария… с какой же тоской я вспоминаю нашу Флоренцию, такую белую и благоухающую ароматами, наши детские забавы, наши тихие, спокойные вечера на берегу Арно!..

В глазах Екатерины заблестели слезы. Увидев их, Мария поняла, какая жгучая боль терзает сердце юной королевы и забыла о том, что три дня назад между ними был воздвигнут новый барьер, что их стала разделять еще одна пропасть в виде возложенной на голову подруги французской короны. Как и в старые добрые времена, она взяла ее за руки, затем заключила в свои объятия и прошептала:

– Милая моя принцесса!..

– Мария, – продолжала Екатерина, запечатлев на лбу подруги поцелуй. – вот уже несколько часов я нахожусь в плену тревожных мыслей, меня преследуют какие-то странные воспоминания.

Маркиза с беспокойством посмотрела на королеву.

– Ты помнишь того необычного некроманта, которого герцог Лоренцо, мой отец, как-то раз велел привести во дворец?

–Да,– ответила Мария.– насколько я помню, это был испанский синьор по имени дон Луис Эррера. Он был красив, великолепен и совершенно не походил на тех предсказателей будущего, которые отращивают большую белую бороду, напяливают на себя старую длинную холщовую блузу и выпрашивают несколько экю в счет уплаты за их тайные откровения. Дон Луис занимался алхимией ради забавы, он нашел философский камень, превращал медь в золото, а уголь – в бриллианты. Годы шли, а он оставался все таким же юным и красивым. Он хвастался, что бессмертен[30], и утверждал, что знал Филиппа II Августа[31], с которым познакомился на следующий день после битвы при Бувине[32]. Путь его был усеян золотом, которое он разбрасывал со щедростью и расточительностью принца, и великие правители Италии оказывали ему радушный прием.

– Да, это он, – сказала Екатерина.

– И в связи с чем Ваше Величество вспомнили этого авантюриста?

– Из-за одного его предсказания.

– Вот как! – сказала Мария и вопросительно посмотрела на королеву.

– Тогда мне было лет тринадцать-четырнадцать, – продолжала королева, – мы сидели за столом в летнем домике, который отец недавно построил на берегу Арно. Дон Луис неожиданно посмотрел на меня и лицо его при этом приняло странное выражение, которое я не забуду до конца своих дней. Затем он встал из-за стола, подошел ко мне и взял за руку.

– Мадемуазель, – сказал он, – вы будете королевой.

Ответом ему была моя недоверчивая улыбка.

– А почему нет? – сказал отец, боготворивший меня и прочивший мне самую блестящую судьбу.

– Вы будете королевой, – продолжал дон Луис, – поверьте мне… будущее не утаивает от меня своих секретов.

– Я буду счастлива?

– Нет, – грустно ответил он.

И поскольку я побледнела, добавил:

– Вы будете несчастны в любви; судьба навсегда разлучит вас с человеком, которого вы полюбите; но вы будете великой королевой, и Европа в один прекрасный день падет к вашим ногам. Вы будете женой короля и матерью короля.

– Значит, мой сын будет править королевством? – прошептала я.

– Не сын, а сыновья.

Я задрожала.

– У вас будет четыре сына, – сказал он, – трое из них взойдут на трон и трое умрут у вас на руках.

Я вскрикнула и чуть было не потеряла сознание.

– Мадемуазель, – сказал в довершение своих слов дон Луис, – вы не будете ни счастливой супругой, ни счастливой матерью, ни счастливой возлюбленной – семейные радости будут не для вас. Но вы станете гениальной женщиной, а политика ваша принесет миру озарение; ее возвышенный, нетленный блеск не смогут затмить собой ни грядущие века, ни пыльные страницы истории.

– Как странно! – прошептала мадам де Сент-Андре.

– И в самом деле странно, – вздохнула Екатерина, – ведь частично эти предсказания уже сбылись. Я любила Рафаэля, но теперь он для меня потерян… я – королева, но королева, всеми забытая и брошенная…

– Вы будете королевой…

Голова юной королевы упала на грудь, несколько мгновений она задумчиво молчала, словно сама могла прочесть будущее, над которым некромант когда-то уже приоткрыл завесу; может быть, она забыла свои нынешние терзания, чтобы подумать об ужасах суровых испытаний, уготованных ей судьбой.

– Мадам, – наконец произнесла Мария, пытаясь прервать поток ее мучительных мыслей, – я к вам с поручением…

Екатерина вздрогнула и подняла голову.

– Рафаэль… – едва слышно прошептала маркиза.

– Ох! – в страхе отпрянула Екатерина. – Что ты хочешь сообщить мне о Рафаэле? Неужели…

– Завтра на рассвете, – продолжала Мария ди Польве, – он покидает Лувр и уезжает из Парижа. И если Ваше Величество на прощание повидаетесь с ним, он будет считать себя самым счастливым из всех обездоленных.

– Нет, нет, – с явным усилием ответила Екатерина, – подобные расставания слишком болезненны и мучительны.

– Он там, в соседнем зале… – рискнула сказать маркиза.

При этих словах Екатерина побледнела, задрожала и не отважилась произнести что-либо в ответ.

– Он пришел с согласия и одобрения короля…

Юная королева обратила свой взор к небу… она была побеждена.

– Господи!.. – прошептала она. – Прости мне эту последнюю слабость!..

Мария вскочила, подбежала к двери, открыла ее и позвала:

– Рафаэль!

На пороге тут же появился Рафаэль. Как и утром у короля, он был облачен в свой скромный костюм оружейника, на голове его красовалась та же сине-желтая шляпа.

Подобно самому смиренному из ее подданных, он поклонился королеве, сделал шаг вперед и преклонил колено.

– Мадам, – сказал он, – король Франции соблаговолил вверить мне командование воинским подразделением, входящим в состав его итальянской армии. Завтра на рассвете я уезжаю и поэтому осмелился просить о чести быть принятым королевой, чтобы отвесить ей прощальный поклон.

Екатерина вздрогнула и опустила глаза. Мария хотела уйти, но Рафаэль жестом удержал ее.

– Не уходите, мадам… – сказал он, – королеве Франции не приличествует оставаться одной…

Деликатность молодого человека глубоко тронула и взволновала Екатерину. Она протянула ему руку для поцелуя и сказала:

– Рафаэль, мне известно о вашем благородном поведении, и ваша мать напрасно хотела вас оклеветать – я в вас верила!.. Я благодарю вас за то, что вы проявили уважение к древним традициям королевской власти, за то, что поняли, что королева Франции – это в первую очередь королева, и только потом женщина.

Затем, сделав ударение на своих последних словах, добавила:

– И наконец, Рафаэль, благодарю вас за то, что вы не поддались отчаянию и не стали искать спасения в смерти, ведь чтобы жить, нужно больше смелости, чем чтобы умереть…

– Мадам, – ответил Рафаэль, – все мои страдания не будут иметь ровным счетом никакого значения, если Ваше Величество будете счастливы, и для этого я не пожалею ни сил, ни храбрости, ни крови, ни самой жизни.

Королева удивленно посмотрела на Рафаэля.

– Король проявил по отношению ко мне великодушие и благородство, – продолжал он, – вместо того, чтобы изгнать меня и избавить себя от моего присутствия, он соблаговолил протянуть мне руку дружбы. У меня был выбор: либо бежать из Лувра, чтобы никогда вас больше не увидеть, похоронить себя в каком-нибудь забытом Богом уголке, ни о чем не помнить и трусливо проклинать судьбу, либо остаться здесь, рядом с вами, постоянно вас видеть, посвятить вам свою жизнь и заботиться о вашем счастье…

Екатерина по-прежнему ничего не понимала.

– Свой выбор я сделал, – добавил Рафаэль, – я никуда не бегу и не уезжаю навсегда. Я лишь покидаю французский двор, чтобы дать Вашему Величеству время осознать, что расстояние между королем и мной, между благородным, великодушным Генрихом де Валуа и оружейником Рафаэлем настолько большое, что никакие иллюзии здесь неуместны… Позже я вернусь…

Затем со стоической решимостью добавил:

– Когда вы его полюбите…

И поскольку Екатерина вновь опустила глаза, сказал:

– Как я уже говорил, король протянул мне руку дружбы, под предлогом связывающих нас тайных уз, он соблаговолил разрешить мне наедине, когда нас никто не слышит, говорить с ним другим языком, непозволительным для его подданных и придворных. И я, мадам, торжественно поклялся воспользоваться всеми преимуществами этой дружбы ради вашего счастья, ради вашей грядущей славы. Простите оружейнику Рафаэлю те грешные, преступные надежды и чаяния, которые он когда-то осмелился питать по отношению к вам. Друг короля, мадам, отдаст свою жизнь за то, чтобы вы стали истинной королевой…

Екатерина, наконец, стала понимать…

– Я был там, за дверью, – продолжал Рафаэль, – когда вы рассказывали маркизе де Сент-Андре о зловещих предсказаниях испанца дона Луиса Эрреры. И, сам того не желая, все слышал… а теперь, позвольте мне, в свою очередь, тоже предсказать вам будущее. Нет, вы отнюдь не будете несчастной супругой, ведь Бог велик и справедлив! Вас будет любить король, ваш супруг, вы станете матерью знатных, благородных принцев, вас будут почитать подданные. Вы забудете эту пагубную, роковую страсть, которую вам внушил безвестный и недостойный вашей любви человек. Подобно тому как забывается дурной сон, как при первых лучах солнца рассеивается туман, воспоминания о нем тоже вскоре изгладятся из вашей памяти. А потом наступит день, когда вы протянете свою царственную руку тому, кто смиренно преклонит перед вами колено, и скажете ему: «Мне нужно, чтобы вы умерли за меня…» И он, глядя на вас, видя что лицо ваше светится счастьем быть женщиной и матерью, забыв о своих страданиях, с улыбкой на устах и с радостью во взоре, горделиво пойдет на смерть ради своей королевы, шепча в глубине своего умиротворенного сердца слова: «Значит правду говорят, что благородная кровь не может лгать!..»

Рафаэль встал – благородный и спокойный. Взгляд его выражал гордую королевскую покорность. Он еще раз поклонился королеве и отступил на шаг назад.

– Прощайте, мадам, – сказал он.

Она проводила его до порога молельни и в тот момент, когда дверь уже была готова закрыться за ним, в последний раз протянула ему руку и сказала:

– Если правда, что осознание долга и самоотверженность смягчают боль, если правда, что преданные сердца находят в своей преданности награду за принесенную ими жертву, то прощайте, Рафаэль… будьте счастливы. Вы только что сказали, что Бог велик и справедлив; он еще ниспошлет вам лучшие дни…

Екатерина опустила шелковую штору, прикрывавшую собой дверь, и вернулась к Марии, тронутой до слез этой сценой, во время которой эти молодые люди, объединенные одной бедой, проявили такую стойкость, твердость и достоинство.

– Пойдем, – сказала королева – мечта разбилась навсегда… Теперь я должна быть королевой!.. Теперь я хочу быть супругой и матерью… я хочу, чтобы грядущая история сохранила имя и память о Екатерине Медичи…

В этот момент в глазах юной королевы зажегся горделивый блеск величественного достоинства, и маркиза невольно подумала о предсказании дона Луиса. Ей показалось, что у нее на глазах в этой бледной, несчастной, сломленной выпавшими на ее долю страданиями девушке стала рождаться та великая личность, которой, подобно сильной женщине из Священного Писания, суждено было увидеть как один за другим умрут трое ее сыновей, последних из династии Валуа, но при этом стойко выдержать все удары судьбы и не поддаться отчаянию…

* * *

В передней королевы Рафаэля ждал маркиз де Сент-Андре, у которого он поселился после смерти Франциска I и который сопровождал его в Лувр.

– Друг мой, – сказал он спокойным, уверенным голосом, – жертва принесена. Я мужественно расстался с ней и никто не обвинит меня в малодушии и слабости. Да будет благословенен Господь! Человек, не дрогнувший в самый трудный момент, не дрогнет никогда. Завтра я уезжаю… я хочу чтобы она меня забыла… так оно и будет, я твердо на это надеюсь.

Маркиз де Сент-Андре не ответил.

– Я уезжаю, – продолжал Рафаэль, – но перед этим хочу поручить тебе важную миссию.

– Говори, – ответил маркиз, – тебе известно, что дружба моя не знает границ.

– Тогда выслушай меня. Король подпал под роковое и пагубное влияние мадам Дианы де Пуатье. Эта женщина никогда не должна переступить порог Лувра и унизить своим бесстыдным положением фаворитки королевское достоинство Екатерины. Король обещал мне держать ее на расстоянии… Но ты же знаешь, что любовь заставляет нарушать даже самые священные клятвы, и когда меня здесь не будет…

– Я тебя понял, – прошептал маркиз де Сент-Андре.

– Если разразится буря, позови меня, я оставлю войско и приеду сюда, чтобы защитить ту, которую больше не могу любить, но которую тем не менее хочу сделать почитаемой и счастливой.

– Клянусь тебе, – сказал маркиз.

– А теперь оставь меня, я пойду к матери…

Затем, словно ему стыдно было называть матерью женщину, которая без всяких зазрений совести толкнула его на путь преступления, поспешно добавил:

– К герцогине… мне нужно передать ей приказание короля.

Рафаэль оставил маркиза де Сент-Андре одного и отправился к мадам д’Этамп, которая после смерти короля жила в заточении в своих апартаментах, брошенная всеми придворными, еще вчера приближенными к ней. Она так боялась гнева нового суверена, что вздрагивала при каждом шорохе и постоянно ждала, что к ней войдет офицер, которому будет поручено препроводить ее в какую-нибудь крепость.

Увидев сына, она вскрикнула, но крик ее, опять же, был вызван всепоглощающим эгоизмом, который руководил всеми ее действиями и поступками. Она лишь надеялась видеть в оружейнике своего спасителя и не более того.

Черствому и бесчеловечному сердцу этой матери были чужды благородные порывы.

Рафаэль отвесил почтительный поклон.

– Мадам, – сказал он, – король, к чьим ногам я припал нынешним утром, соблаговолил забыть…

Герцогиня издала радостное восклицание.

– Король соблаговолил забыть то, о чем я тоже предпочел бы не помнить… Он поручил мне сообщить вам, что вы не будете подвергаться преследованиям, что никто не будет лишать вас ни свободы, ни состояния, и что к прошлому он будет относиться так, будто его вовсе не существовало. Он желает, чтобы вы на несколько месяцев уехали либо в замок д’Этамп, либо в Шамбор, после чего вновь сможете появиться при дворе… Прощайте, мадам…

Рафаэль поклонился матери и сделал шаг к двери.

– Сын мой! – прошептала она, словно пытаясь преодолеть то чувство тоскливого презрения, которое внушал ей оружейник, и уступить смутному чувству материнской любви.

– Ах, мадам! – взволнованно произнес Рафаэль. – И почему вы не были искренни в тот день, когда предложили мне бежать?.. Почему решили развеять мою последнюю человеческую иллюзию, убедив меня в том, что я нашел ту, которая подарила мне жизнь?.. Увы! Мне навсегда предначертано оставаться ребенком, которого прокляла судьба… У меня даже нет матери.

Рафаэль подавил рвущиеся наружу рыдания и вышел.

Пока в Лувре происходили все эти события, замок Ане оставался безлюдным; ни один придворный не приехал сюда, чтобы смиренно засвидетельствовать свое почтение мадам Диане де Пуатье. Тем не менее Франциск I умер, и вместе с ним канула в Лету и власть мадам д’Этамп – безжалостного, злейшего врага Дианы. Графиня узнала эту новость в день отъезда Генриха де Валуа, отъезда, который в первую очередь был спровоцирован любовной сценой накануне вечером. Ни она сама, ни другие обитатели замка Ане совершенно ничего не знали о встрече дофина с Рафаэлем и маркизом де Сент-Андре, и поэтому графиня была мало обеспокоена этим поспешным бегством. Генрих уже далеко не впервые пытался избавиться от деспотичного влияния своей любовницы и уезжал якобы навсегда, но спустя несколько дней возвращался – пуще прежнего очарованный ее обаянием, еще более угодливый по отношению к малейшим ее капризам.

Узнав о его отъезде, графиня удовлетворилась тем, что презрительно надула губки, а затем занялась привычными делами – поиграла с очаровательным шотландским спаниелем, вышила на пяльцах герб на подушке, затем вскочила в седло и в сопровождении своего пажа Актеона совершила прогулку по окрестностям. Уже к вечеру быстро распространившаяся весть о смерти короля докатилась и до замка Ане. С этого момента в сердце и душе Дианы поселились одновременно большая радость и большая тревога. Станет ли она наконец правительницей, или же дофин, которому за делами и заботами короны, так неожиданно доставшейся ему, будет не до ее любви, забудет ее и подпадет под обаяние и чары другой?

Диана пребывала в состоянии крайнего волнения, сначала она планировала сесть в паланкин и велеть носильщикам срочно бежать в Париж, но чувство стыда, рамки приличий и неуместность подобного шага удержали ее от этого.

Она довольствовалась тем, что написала новому монарху, вручила свое письмо Актеону и велела ему не терять ни минуты.

Юноша уехал. Он проскакал галопом полночи и на следующий день привез ответ Генриха II.

Послание короля было уклончивым. Оно не позволяло предположить, что графиня впала в немилость, но вместе с тем содержало предписание оставаться в замке Ане до новых распоряжений.

Что могла означать подобная отчужденность? Диана де Пуатье всерьез испугалась за свое положение фаворитки; по-видимому, она не боялась полного, окончательного и бесповоротного падения своей власти и могущества; она опасалась, что вскоре ей придется вести ожесточенную борьбу с герцогиней д’Этамп и последними приверженцами покойного короля, которые, несомненно, подчинили себе разум и душу Генриха II.

Там, где она рассчитывала одержать легкую победу, ей предстояла война, и графиня, пожалуй впервые, подумала о том, что ей уже тридцать семь, и, сидя в своей молельне, с беспокойством посмотрела на себя в полированное металлическое зеркало.

Оставалась ли она все такой же красивой? В том, что демон кокетства в этот день был удивительнейшим образом честен и искренен, сомневаться не приходится, потому что графиня заметила на своем белом, словно выточенном из слоновой кости челе, несколько морщинок, а в волосах, черных и шелковистых, – первые проблески проседи.

Генерал, видя, что разработанный им план сражения расстроен действиями врага, не был бы так потрясен как графиня при виде этих незначительных отметин неумолимого времени. Она побледнела и задрожала, ей в голову неожиданно пришла мысль о том, что надо явиться к новому королю и тем самым предотвратить опасность. Несомненно, тайные недоброжелатели строили козни и пытались лишить ее благосклонности Генриха, но ведь перед тем, как начинать сражение, нужно сначала узнать сколько у тебя врагов и что они собой представляют.

Принимая во внимание эти соображения, Диана решила остаться в замке Ане до тех пор, пока во всех подробностях не разузнает, что происходит в Лувре и какая ситуация там сложилась после смерти Франциска I.

Диана стала искать в своем окружении умного гонца, верного и преданного эмиссара, который служил бы ей верой и правдой. Но среди тех, кто был рядом с ней, одни были никудышными слугами, перед которыми безжалостно захлопнулись бы все двери Лувра, другие – скудоумными дворянами, которые были не в состоянии о чем-либо догадаться, которые могли смотреть прямо перед собой, но в упор ничего не видеть.

С подобной миссией мог справиться один лишь Актеон.

Поговорим немного о том, кем был этот Актеон.

В первую очередь это был паж мадам Дианы. Он у нее был один, в отличие от герцогини д’Этамп, в услужении которой находились сразу три пажа.

Актеон был красивым юношей лет девятнадцати-двадцати, белокурым, стройным, благородным, с нежно-розовой кожей лица, женскими руками и по-детски маленькими ступнями.

Актеон был настолько красив, что дофин уже на раз хмурил брови и шептал Диане на ушко:

– Радость моя, вы знаете, что вашему пажу вскоре исполнится двадцать и что если вы и дальше будете возлагать на него эти обязанности, больше приличествующие ребенку, при дворе по этому поводу пойдут пересуды и толки?

Но улыбка графини – одна из тех, которые заставляют поверить в любовь женщины, – тут же рассеивала мрачное настроение принца, он забывал о своей ревности и Актеон оставался пажом.

Диана очень любила Актеона.

Но почему?

Может, оттого, что его, еще девятилетним, прислал из верной графине Бретани один обедневший умирающий дворянин, отец мальчика?

А может, потому, что она угадывала в Актеоне ту тайную, тщательно скрываемую симпатию, то истинное поклонение, которое женщины, стоящие на пороге зрелости, внушают наивным и доверчивым юношам?

Ответить на это мы пока не можем. Но так или иначе, Диана де Пуатье любила Актеона и ни за что на свете не избавилась бы от него.

В свою очередь, Актеон поклонялся Диане, он посвятил ей свой культ, который уже нельзя было назвать сыновним уважением или пылкой, полной надежд любовью, но который явно имел много общего с двумя этими столь разными чувствами.

Актеон, сам не зная почему, вздрагивал, когда прекрасная графиня своей нежной ручкой гладила его по белокурым волосам; когда она обращала на него свой взор, он краснел до корней волос; а входя в ее будуар и случайно заставая ее в тот момент, когда она совершала свой туалет, он забывался и любовался ею с тем наивным восхищением юности, которое идет от самого сердца. Если бы Диана подала знак, Актеон упал бы перед ней на колени, если бы приказала – бросился бы вниз с башен замка Ане или вонзил кинжал себе в грудь по самую рукоять.

Поскольку в этом подлунном мире все имеет свою обратную сторону и каждому воздается по заслугам, неизбежным следствием любви Актеона к графине была его тайная ненависть к дофину. Уважение к наследнику престола заставляло его молчать и опускать глаза, но если бы Генрих де Валуа был простым дворянином, то Актеон, вне всяких сомнений, предложил бы ему партию, ставкой в которой могла быть только жизнь. К тому же Актеон был не только умен, но и храбр; родившись в окрестностях Мон-Сен-Мишеля, он соединял в себе суровую преданность бретонца и находчивость всегда готового броситься в драку выходца из Нижней Нормандии. Актеон все понимал с полуслова, прекрасно расшифровывал знаки и всегда умел извлечь для себя выгоду из неосторожного жеста.

В присутствии Дианы он был робким, застенчивым ребенком, любовь подавляла в нем лучшую часть его способностей и дарований. Но, оказавшись вдали от нее, когда на него не давил ее долгий, нежный взгляд, когда в ушах его не звучал ее голос, тембр которого был таким приятным и гармоничным, он вновь становился пажом – храбрым, драчливым, но в то же время благоразумным; проворным и гибким до такой степени, что ему были нипочем ни забранное решеткой окно, ни высокий балкон; всегда готовым подслушивать у двери; крадучись и не упуская ничего из виду следить на узкой улочке за каким-нибудь ночным ловеласом; с кинжалом в руке померяться силами с веселыми студентами из Латинского квартала; опорожнив бесчисленное количество кувшинов с аржантейским вином, скрестить шпаги с каким-нибудь дерзким дворянчиком, слишком гордым от того что у него стали пробиваться усы. Иными словами, он становился тем самым настоящим, полным обаяния пажом, коего обессмертили славные времена великих королей.

Подумав об Актеоне, графиня тут же поняла, какую пользу из него можно будет извлечь.

Тогда она незамедлительно вызвала его к себе и сразу напрямик спросила:

– Актеон, ты меня любишь?

Паж покраснел и ничего не ответил.

– Вот так да! – сказала она, любуясь его замешательством. – Актеон, ты ведь не юная шестнадцатилетняя красавица, чтобы так краснеть. Ну же, отвечай!

– Ох! – прошептал он. – Вы прекрасно знаете, что за вас я отдал бы и жизнь… – и робко добавил: – Сожалея лишь об одном…

– Да? О чем же?

– О том, что у меня больше не будет возможности служить вам.

– А вы льстец, мой прекрасный паж, – сказала графиня, которой понравился его комплимент, – присядьте вот здесь и давайте поговорим.

Но сесть Актеон не осмелился.

– Я вас слушаю, мадам, – сказал он.

– Да сядь же, – с пленительной настойчивостью в голосе произнесла она.

Затем взяла пажа за руку и подтолкнула к большому креслу, в которое он неохотно сел. Сама же села напротив и продолжила:

– Ты умный мальчик, в этом нет никаких сомнений.

Актеон вновь залился краской.

– Вместо того чтобы краснеть, лучше признай это и выслушай меня.

Актеон посмотрел на графиню и застыл в ожидании.

– Мой дорогой маленький паж, – очаровательно нежным голоском продолжала Диана, – я самая несчастная женщина в мире…

– Вы? – обеспокоенно переспросил юноша.

– Я! – сказала она взволнованно.

Паж затаил дыхание.

– Как тебе известно, я… любила… дофина.

Актеон побледнел.

– Я хочу сказать, что больше его не люблю.

Диана была женщиной и знала, что женщине негоже говорить мужчине, который ее любит, о мужчине, который ее любил. И с помощью этого признания, от которого Актеон едва не завопил от радости, она поспешила сгладить его болезненное чувство от упоминания своих любовных отношений с Генрихом де Валуа.

– Но, – не замедлила продолжить графиня, – несмотря на то что я давно уже не люблю дофина, я все равно надеюсь сохранить дружбу с ним, чтобы сделать немного добра моим близким и вознаградить тех, кто, как и ты, были мне верны и преданны…

Актеон слушал и боялся понимать услышанное.

– И вот теперь, когда дофин стал королем, он отдаст меня на поругание моим врагам.

– Я встану на вашу защиту! – в порыве юношеского и рыцарского энтузиазма воскликнул Актеон.

Он гордо вытянулся, положив левую руку на бедро, а правую на эфес шпаги.

Диана улыбнулась и продолжила:

– К сожалению, я не знаю, ни сколько у меня врагов, ни кто они, ни как их зовут. Я не знаю, кто пытается лишить меня благосклонности короля, но тем не менее, я должна это знать.

– Я все узнаю, – ответил Актеон, – а там посмотрим…

– Сначала нужно обо всем разузнать, затем приехать и рассказать мне, а там мы вместе посмотрим, что нам делать.

– Хорошо, мадам.

– Ты отправляешься в Париж!

– Незамедлительно.

– Тебе нужно будет проникнуть в Лувр.

– Я туда попаду – если меня не пустят добровольно, я воспользуюсь силой.

– Актеон, мой прекрасный друг, хитрость – отличная вещь…

– Хорошо, прибегну к хитрости.

– Не пренебрегай никакими сведениями. Где бы ты ни был, ко всему прислушивайся, при необходимости можешь немного поиграть кинжалом… Ненавязчиво всех порасспрашивай…

– Я все понял, – лаконично ответил паж.

– Тогда ступай…

Актеон встал и сделал шаг назад.

Графиня протянула ему руку, запечатлела на его челе материнский поцелуй и сказала:

– Прощайте… Прощайте, мой друг… мой единственный друг… может случиться, что мы расстаемся навсегда… Будьте мужественны!

Актеон, весь дрожа, припал губами к руке графини и встал – гордый, отважный и смелый, как настоящий бретонский паж, коим он, в сущности, и являлся.

– Ах! – с наигранной радостью воскликнула графиня. – Мой прекрасный рыцарь, я забыла о славной старой традиции.

Актеон посмотрел на нее.

– Раньше, когда рыцарь отправлялся благоговейно сражаться ради дамы своего сердца, она дарила ему шарф, перчатку или какую-нибудь другую реликвию. Это был некий залог любви, служивший ему талисманом.

Актеон побледнел, потеряв дар речи от радости.

Графиня протянула руку к шкафчику, на котором лежали очаровательные золотые ножницы.

– Клянусь, – сказала она, – что у меня под рукой нет ни шарфа, ни надушенной перчатки, ни какой-то другой реликвии, но это будет не хуже.

При этих словах Диана де Пуатье вытащила булавку, ее пышные черные волосы рассыпались по плечам и она на глазах у ошеломленного пажа срезала небольшую прядь.

Затем графиня ее кокетливо заплела, покатала между пальцев и протянула Актеону. Тот преклонил колено, взял ее и спрятал на груди – между синим шелковым камзолом и льняной рубашкой.

После чего встал, дрожа от энтузиазма и дерзновения, и с той беспечной юношеской самонадеянностью, которая победоносным шагом идет завоевывать мир, сказал:

– Теперь, мадам, если мне в голову придет мысль сделать вас королевой Франции, то я, с помощью Господа и моей шпаги, сделаю это.

Час спустя Актеон уже мчал галопом по дороге на Париж.

С наступлением ночи Актеон добрался до врат Майо и продолжил свой путь, до Парижа было рукой подать.

Когда он проезжал через небольшую деревушку Шайо, его слуха достигли какие-то крики, проклятия и суматоха – верные спутники ссоры.

Весь этот шум доносился из одиноко стоявшего у дороги дома, на двери которого величественно раскачивалась традиционная ветка падуба. Под ней была прибита вывеска, на которой было написано:

«„Под лозами Оксеруа“. Гийоме, трактирщик, предоставляет кров пешим, конным, дворянам и простолюдинам».

Как и любой другой паж, Актеон любил опрокинуть стаканчик. В Париже и его окрестностях он знал все кабачки, пользовавшиеся хоть какой-то репутацией. А постоялый двор «Под лозами Оксеруа» мэтра Гийоме в те времена был одним из самых популярных. Здесь подавалось лучшее вино, когда-либо производившееся на берегах Йонны[33]. Студенты из Латинского квартала, конюхи из Лувра, а иногда даже королевские пажи и знатные вельможи съезжались сюда отовсюду, назначали встречи.

Актеон бывал здесь тысячу раз, и ничуть не меньше находил здесь повод для драки, но из всех передряг выпутывался самым галантным образом.

Но в этот день юный паж настолько торопился выполнить свою дипломатическую миссию, что проехал бы мимо помпезной вывески мэтра Гийоме, не удостоив ее даже поворотом головы, если бы не собравшаяся перед дверью толпа, крики и шум которой так настойчиво заявляли, что внутри происходит что-то необычное.

Мысли пажа, который был человеком благоразумным и осмотрительным, тут же приняли такое направление: «У Гийоме какая-то заварушка; значит, происходит что-то любопытное; следовательно, там полно народу; возможно, я встречу там того, кто даст хороший совет или полезную информацию. Войдем».

И Актеон тут же крикнул:

– Эй! Антуан, пострел с чертовой конюшни, а ну покажись!

Это дерзкое требование было обращено к слуге, который одновременно и прислуживал на конюшне мэтра Гийоме, и разносил по заляпанным жиром столам в кабачке глиняные кувшины с бургундским.

Антуан подбежал, узнал юношу, улыбнулся ему и отвесил раболепный поклон, свидетельствовавший о том, что паж в этом кабачке был личностью довольно известной.

Актеон бросил ему поводья и спешился.

– Что за шум? – спросил он у слуги. – Твой сарай загорелся или клиенты обнаружили, что вино у вас католическое и слишком крещеное?

Антуан воздел руки к небу, с видом человека, чрезвычайно возмущенного подобным предположением, и ответил:

– Да что вы, монсеньор! Просто один итальянский кавалер поссорился со студентами из университета.

– Что ты говоришь! – заинтересованно сказал Актеон. – И что за кавалер?

– Я его не знаю, сегодня вечером он заявился к нам впервые.

– А из-за чего ссора?

– Студенты обвинили его в том, что он шпионит для дофина, то есть для мадам Екатерины Медичи, которая вот уж два дня как является нашей августейшей королевой.

«Вот тебе на! – подумал Актеон. – А итальянец, похоже, сможет мне кое-что порассказать».

И вошел в кабачок.

В зале собралась галдящая, оживленно жестикулирующая и разношерстная толпа, там были студенты, солдаты, пажи из Лувра, слуги, то есть народ всякий – и воспитанный, и грубый.

В центре образовавшегося круга с непокрытой головой, положив руку на гарду длинной рапиры, стоял человек.

По тучности, по красному лицу, загоревшему под солнцем юга, по черным волосам, по закрученным кверху усам и, наконец, по победоносному виду, с которым он осматривал собравшуюся вокруг, изрыгавшую угрозы и проклятья толпу, в нем можно было сразу узнать неаполитанца Джузеппе, бывшего помощника учителя фехтования Гуаста-Карне, а ныне слугу Рафаэля.

Лицом к нему с не менее грозным видом, положив руки на рукоятки кинжалов и эфесы шпаг, стояли три хлебнувших вина студента и поносили его последними словами.

–А, тупой сброд!– презрительно говорил Джузеппе.– Паркетные шаркуны, школяры-невежды! Да вы еще не знаете, с кем имеете дело! Меня, судари вы мои, зовут Джузеппе, я пользуюсь достаточным доверием короля Генриха Второго, чтобы отправить вас на виселицу, установленную на Гревской площади. Но успокойтесь, я этого делать не стану и отомщу за себя сам, не прибегая к услугам палача… Ах-ах-ах! Вы обозвали меня шпионом? Вы выплеснули мне в лицо стакан вина? Вы решили, что если я один, то не смогу защитить себя? Ну что же… посмотрим… Защищайтесь, бездельники! Защищайтесь! Я буду драться с тремя… с сотней… с тысячей! Corpo di Bacco! Разве я не соратник мастера?

При этих словах Джузеппе выхватил рапиру из ножен, прислонился спиной к стене и принял грозную стойку бойца, готового отразить любое нападение.

Трое студентов одновременно обнажили клинки, то же самое сделали и те, кто толпился вокруг – и никому, ни конюхам, ни солдатам, не пришло в голову встать на сторону неаполитанца.

В этот самый момент вошел паж Актеон.

Он услышал последние слова Джузеппе и даже если бы его не охватило смутное предчувствие того, что знакомство с неаполитанцем будет для него полезным, Актеон, в силу своего великодушия и храбрости, конечно и так ввязался бы в драку на стороне такого отчаянного смельчака.

Он вклинился в толпу и направился прямо к Джузеппе.

– Синьор кавалер! – закричал он. – Клянусь смертью Христовой! Никто не сможет сказать, что эти три негодяя безнаказанно оскорбили такого достойного человека, как вы. К вам на помощь идет моя шпага – она тоже опасна, уж поверьте на слово…

Лязгнула сталь из ножен, и Актеон гордо встал рядом с Джузеппе.

Появление Актеона и его воинственный настрой произвели сильное впечатление на зрителей и особенно на зачинщиков ссоры.

На постоялом дворе мэтра Гийоме Актеон пользовался популярностью, его там прекрасно знали и очень боялись. Его считали честным малым, любящим хорошее застолье, всегда готовым заплатить за выпивку и способным проучить как драчливого школяра, так и грубого, зарвавшегося слугу.

Кроме того, было хорошо известно, что Актеон состоит в пажах мадам Дианы де Пуатье, фаворитки дофина, который вот уже два дня как стал королем. И поскольку о том, что графиня на время впала в немилость, толпа ничего не знала, этот юноша в глазах завсегдатаев кабачка «Под лозами Оксеруа» был фигурой более влиятельной, чем кто-либо из случайных гостей.

Когда все увидели, что Актеон встал на сторону неаполитанца, настрой зрителей, в общем и целом довольно враждебный, коренным образом изменился и даже сами студенты, с трудом пробиваясь мысленно через пелену опьянения и винных паров, задумались, дрогнули и заколебались.

– Ага! – гневно сказал Актеон. – Вы, гнусные мерзавцы, не краснея набрасываетесь втроем на одного! Вы, позорные свиньи, считаете храбрым и мужественным поступком приставить сразу три шпаги к груди одного человека! Ну же, господа, давайте, посмотрим кто кого!..

И Актеон тоже встал в боевую стойку.

–Ага!– воскликнул Джузеппе, взглядом выражая благодарность своему незнакомому союзнику.– Corpo di Bacco! Теперь мы без труда справимся с этими канальями!..

Но школяры, поразмыслив, испугались, а когда их охватил страх – подались назад… и толпа разошлась.

– Вот так да!.. – презрительно сказал Актеон. – Я вижу, для того чтобы призвать к порядку этих бездельников, не нужны ни кинжал, ни шпага, вполне достаточно и кнута.

И с этими словами паж плашмя ударил шпагой по спине самого старшего и высокого школяра. Тот не ответил – ему было страшно. Он выбежал из кабачка, его примеру последовали и двое других, на ходу роняя рапиры, которыми так и не осмелились воспользоваться.

Свист и гиканье толпы, под давлением обстоятельств изменившей свое мнение, преследовали их и на улице. Что касается неаполитанца, то он в это время энергично пожимал Актеону руку и горячо его благодарил.

– Синьор, – сказал паж, – клянусь честью, что защищая вас, я всего лишь выполнял свой долг. Я состою на службе короля и поскольку наш монарх женился на итальянке, то я, вполне естественно, дружу с итальянцами.

–Corpo di Bacco! – ответил Джузеппе, очарованный искренним тоном пажа. – Вы прекрасный малый, и у вас храброе сердце.

Актеон отвесил скромный поклон.

– И я поздравляю короля, – в порыве признательности продолжал неаполитанец, – с тем, что он взял вас к себе на службу.

– А я – королеву Екатерину, у которой есть столь верный защитник как вы, – учтиво ответил паж.

– Мессир, но я отнюдь не служу королеве.

– Вот как! – удивленно сказал Актеон.

– Но это все равно…

– И кому же вы служите? – задал свой следующий вопрос Актеон.

– Одному человеку, которого очень любит король…

Затем неаполитанец приложил палец к губам и добавил:

– Тсс! Тихо, здесь слишком много народу, а о таких вещах не рассказывают первому встречному.

–В определенном смысле вы правы. И если у вас на примете нет чего-нибудь получше, я приглашаю вас сходить в «Трагуарский крест». Это достойное и приличное заведение, где мы сможем распить пыльную бутылочку вина из Бона[34], которое, как мне представляется, будет получше дрянного пойла, подаваемого этим мошенником Гийоме.

– Гм! – прошептал Джузеппе, которому очень понравилась мысль о вине из Бона. – Это отсюда недалеко, мы будем там через двадцать минут.

– В таком случае – пойдемте.

Джузеппе засунул шпагу обратно в ножны. Паж последовал его примеру, про себя говоря: «Кажется, я завел полезное знакомство и этот увалень расскажет мне больше, чем все придворные Лувра вместе взятые».

– Прочь, отродье! – громко сказал он, расталкивая подвыпивших зевак, сгрудившихся у входа в кабачок. – Дорогу!.. Пропустите этого вельможу и если хотите, чтобы я и далее питал к вам доброе расположение, уважительно поклонитесь ему.

«Вот это да! – подумал Джузеппе. – Меня уже стали считать вельможей… В действительности мои злоключения закончились не так уж плохо».

Актеон приказал Антуану привести его лошадь и по-дружески взял конюха под ручку, решив пешком проделать путь от Шайо до улицы Сухого Дерева.

Несмотря на свой юный возраст, паж был достаточно умен и хитер, чтобы понимать – если хочешь все выведать, ни о чем не спрашивай. Поэтому вместо того, чтобы досаждать Джузеппе расспросами, он наоборот, решил говорить сам.

– Этот кабачок «Под лозами», – сказал он, – явно становится все хуже и хуже, похоже, туда больше нельзя войти без риска столкнуться со всяким сбродом… Я там не был уже почти шесть месяцев.

– Шесть месяцев, да что вы!.. – изумленно сказал конюх.

Простодушный неаполитанец тоже не мог понять, как можно в течение шести месяцев обходить стороной кабачок, в котором тебе уже однажды довелось чего-нибудь выпить.

– Бог мой! Причина для этого весьма проста – меня не было в Париже.

– Вот как! – с любопытством в голосе произнес Джузеппе.

– Я приехал из Бретани.

Актеон лгал, но в этом вопросе он уже определился давно, сказав себе, что в дипломатии и любви ложь просто необходима.

– И вы только-только приехали?

– Да.

– Значит, – с нарастающим любопытством спросил Джузеппе, – у короля в Бретани были дела?

– Нет, но они были у меня. Я бретонец, неподалеку от Ванна, среди каменистых равнин, у меня есть небольшое заброшенное поместье, которого я не видел с самого детства. Меня охватила ностальгия по родным краям и король, который тогда был всего лишь дофином, как-то раз сказал мне: «Мой милый дружище Актеон, я отпускаю тебя, приедешь, когда сочтешь нужным; поезжай – повидайся со старыми стенами, навести своих крестьян». Вот так и получилось, что я уезжал пажом дофина, а вернулся пажом короля.

– Как! – удивленно воскликнул Джузеппе. – Вы все еще паж!

– А почему бы и нет?

– Сколько вам лет?

– Двадцать.

– И в возрасте двадцати лет вы все еще паж?

– Когда тебе нравится то, что ты делаешь… Это замечательная должность, синьор. С тобой дружит король, ты вместе с ним пьешь вино, и жизнь твоя полна приключений, подстерегающих тебя в самых потайных коридорах и закоулках Лувра.

– Какие умные рассуждения, – прошептал Джузеппе.

– Поэтому, – наивно продолжал Актеон, – пока у меня не начнет расти борода, я буду оставаться пажом.

– А потом?

– Черт побери! Король любит меня достаточно для того, чтобы оставить при себе в качестве слуги.

– В самом деле?

– Боже мой! – с невозмутимым апломбом сказал Актеон. – Король не может обходиться без меня, я – его первейшее доверенное лицо… Мне доводилось выполнять разные его поручения и в войске, и в будуарах дам…

Неаполитанец понимающе улыбнулся.

– Я тайно доставил ему не одно любовное послание.

– Я понимаю…

– И думаю, что Его Величество будет очень рад, увидев меня вновь.

– Мне тоже так кажется, – прошептал Джузеппе, все больше и больше очаровываясь галантными манерами пажа.

– Но раз уж мы с вами так доверительно расположены друг к другу, – заметил Актеон, – скажите мне, мой дорогой синьор, как вы забрели в этот отвратительный кабачок, который мы только что покинули?

– Да очень просто – из всех вин больше всего я люблю бургундское.

– И вы тысячу раз правы, ведь оно действительно лучшее.

– Я приехал из Италии лишь для того, чтобы пить его сколько хочешь.

– Оно явно заслуживает подобной чести.

– Сразу по приезде, я стал расспрашивать об основных кабачках, полагая, что прежде чем определиться в своем выборе, неплохо посетить их все. Это и есть та причина, по которой я решил посидеть «Под лозами Оксеруа». Там я столкнулся с этими тремя школярами, которые искали со мной ссоры под тем предлогом, что я итальянец и, дескать, шпион королевы.

– Мерзавцы!..

– Шпион королевы… как будто у королевы есть шпионы.

– Ха! – возмущенно воскликнул Актеон.

– Тем более, что я не нахожусь в услужении у королевы.

– Вы служите королю?

– Опять не угадали. Я – слуга и оруженосец синьора Рафаэля.

– Рафаэль!.. Это имя мне незнакомо.

– Вот как! – таинственным тоном произнес Джузеппе. – И тем не менее, это довольно знатный дворянин.

– Откуда он?

– Он приехал из Италии, хотя сам француз.

– В самом деле?

– И его особого происхождения не сторонится даже сам король!

– Черт!

Произнеся это слово, Актеон заколотил в дверь трактира «Трагуарский Крест», у которой они остановились.

– Однако, – добавил Джузеппе, в котором проснулась подозрительность, – я трещу как одноглазая сорока, а ведь все, что касается рождения синьора Рафаэля, моего хозяина, является государственной тайной.

«Вот так так! – подумал Актеон. – Значит, заглянув „Под лозы Оксеруа“, я поступил правильно, теперь уже никаких сомнений».

– Пойдем, – сказал он Джузеппе, открывая дверь трактира.

Актеон вошел в трактир с видом человека, привыкшего, что перед ним почтительно обнажают голову.

Народу здесь было меньше, но само общество было более избранным и по сравнению с завсегдатаями «Под лозами Оксеруа» отличалось более благородными манерами. По большей части оно было представлено провинциальными дворянами, приехавшими в Париж ходатайствовать по своим делам, да офицерами – рейтарами и швейцарскими гвардейцами. Кроме того, в зале то тут, то там сидело несколько пажей, которые в те времена были поистине вездесущими.

Актеона приветствовали с тем сердечным подобострастием, которое внушают молодые люди, подающие большие надежды; одни пожимали ему руку, другие вежливо улыбались, полагая, что этот юноша обладает определенным влиянием, и все без исключения с любопытством разглядывали его спутника Джузеппе, чей нелепый наряд свидетельствовал о том, что он приехал из-за границы.

На все эти почтительные приветствия Актеон отвечал с вежливостью дипломата. Ни слова не говоря, он пошел и сел в углу, за самый дальний от стойки хозяйки столик, заказал две бутылки бонского вина и жестом попросил своего сотрапезника сесть напротив.

Приятная внешность Актеона, признательность Джузеппе к пажу, а также почтение, которое тому так торопились засвидетельствовать окружающие – все вместе это в конечном счете привело к тому, что неаполитанец проникся полным доверием к молодому человеку. Они еще не успели даже раскупорить бутылочку бонского, а он уже раскаивался, что так уклончиво и с таким таинственным видом ответил на вопрос о синьоре Рафаэле, его хозяине.

– Вот так! – сказал Актеон, отбивая горлышко бутылки рукоятью своего кинжала. – Дорогой мой синьор, а знаете ли вы, что пить не закусывая – это очень скверно?

– Гмм!.. – сказал Джузеппе. – Вино и в самом деле возбуждает аппетит.

– Лично я сегодня не ужинал…

– Я тоже, – сказал Джузеппе.

– Что вы скажете о холодной птице и о куске мяса?

– Клянусь Бахусом! Идея замечательная!

Актеон подозвал хозяйку.

Это была женщина лет тридцати пяти, по-прежнему красивая, хотя и несколько полноватая, которой все пажи, за исключением, пожалуй, того, который был в услужении у Дианы де Пуатье, скромно выражали свое восхищение.

Именно в силу того, что Актеон был к ней совершенно равнодушен, Белокурая Розина, как ее здесь называли, определенно питала к нему слабость, выражавшуюся в том, что хозяйка постоянно предоставляла нашему пажу неограниченный кредит и обслуживала его с достойной всяческих похвал поспешностью, несмотря на ворчание ее старого мужа, папаши Лакудретта, самого хмурого и угрюмого хозяина трактира на всем белом свете. Вот и сейчас Розина поспешила к столику Актеона и стала смиренно дожидаться его приказаний.

– Дорогая моя хозяюшка, – сказал он, – я с дороги и очень голоден. Вот у этого господина, моего друга, аппетит тоже волчий, и вы меня обяжете, если в одном из залов на втором этаже, где нам будет тепло и где мы сможем остаться вдвоем, накроете столик и поставите два прибора…

С этими словами он указал на других посетителей и добавил:

– А то от шума, который производят все эти люди, у меня разламывается голова.

Белокурая Розина поклонилась, с самой очаровательной улыбкой на устах, и побежала отдавать приказания слугам.

Несколько минут спустя Актеон и Джузеппе уже сидели вдвоем за столом в гордом одиночестве. Перед ними стоял обед, аппетитный вид которого прельстил бы даже и не таких голодных господ, тем более что по приказанию пажа вокруг холодной птицы и окорока из косули в маринаде, которые им только что подали, выстроилась целая батарея пыльных бутылок.

В течение получаса Джузеппе обильно воздавал должное еде и питью, затем, не без помощи вина, стал общительным и извинился перед своим юным другом за то, что поначалу отнесся к нему с недоверием, на что Актеон ответил, что человек волен сам распоряжаться своими секретами и имеет полное право ни с кем ими не делиться. После чего Джузеппе, задетый за живое, распустил язык и в двух словах рассказал изумленному пажу о тех тайных узах, которые связывали Рафаэля и дофина.

В то время как Джузеппе все больше и больше терял осторожность и благоразумие, Актеон, на свое счастье, не терял головы, оставался собранным и хладнокровным – слушая необычную историю Рафаэля, он прикинулся совершенно безразличным.

К тому же неаполитанец не утаил от него ни малейших подробностей, вплоть до того, что даже рассказал о любви Рафаэля к Екатерине. Жаль, что он не присутствовал при разговорах оружейника с королем и королевой, иначе тоже поведал бы о них во всех деталях.

Когда Джузеппе был навеселе, красноречие его поистине не знало границ.

«О-хо-хо! – думал Актеон. – Кажется, я ухватился за одну из ниточек интриги. И если только этот бездельник не кормит меня баснями по пьяному делу, то это весьма интересные подробности, о которых я смогу сообщить в замок Ане».

И, чтобы довести до конца нить своих рассуждений, мысленно добавил:

«Чтобы убедиться, что неаполитанец не соврал, мне лишь остается увидеть этого синьора Рафаэля и посмотреть, так ли удивительно он похож на короля».

Словно прочитав мысли Актеона, Джузеппе резко поставил свой пустой стакан на стол и закричал:

–Corpo di Bacco! Мой бойкий петушок, с вами не соскучишься, с этим нельзя не согласиться. Однако на свете нет такой компании, которую рано или поздно не пришлось бы покинуть – завтра на рассвете я уезжаю.

– Да? – сказал Актеон. – Уезжаете?

– Ну да.

– И куда же?

– Я сопровождаю синьора Рафаэля.

– А он куда направляется?

– В армию. Король поручил ему командование.

– Дьявольщина!

– И он ждет меня в особняке маркиза де Сент-Андре.

– Отлично! – сказал Актеон. – Я вас провожу. Это в двух шагах отсюда.

Джузеппе встал.

– Мой бойкий петушок, с вами не соскучишься

– Сначала давайте рассчитаемся, – сказал он.

– Полноте! – сказал Актеон. – Здесь вы у меня в гостях.

– Что, простите?

– Платить буду я.

– Вы шутите…

– Никоим образом – паж короля вполне может позволить себе оказать столь незначительную любезность слуге синьора Рафаэля.

Джузеппе не нашел что возразить на это и опоясал себя шпагой.

– Мой дорогой синьор, – сказал Актеон, – я так рад, что познакомился с вами, на всем белом свете нет человека счастливее меня. Вы умны и искренни, и я сожалею лишь о том, что не могу последовать за вами в армию. В силу возложенных на меня обязанностей я должен быть рядом с королем.

Этими словами Актеон еще раз напоминал Джузеппе, что тому не стоит раскаиваться в своих признаниях и откровениях.

Паж спустился первым, подошел к стойке хозяйки и расплатился – к величайшему изумлению мэтра Лакудретта, который уже шептал про себя, что Актеон уйдет как обычно, на прощанье попросив записать на его счет новый долг. И поскольку после восшествия на престол установилось всеобщее мнение о том, что мадам Диана де Пуатье станет поистине всесильной, из этого поступка молодого человека папаша Лакудретт сделал вывод, что паж уже купается в золоте, и что в самом ближайшем будущем он оплатит свой баснословный долг, который с каждым днем рос как на дрожжах.

Он поклонился ему до земли и проводил до двери с самыми раболепными почестями, на которые только способен хозяин трактира, старающийся уважить своих посетителей.

Актеон взял Джузеппе под руку и, идя по берегу Сены, проводил его до моста Сен-Мишель, на ходу используя все свое коварное красноречие для того, чтобы навести на мысль представить королевского пажа Рафаэлю. Неуемное желание увидеть этого человека, как две капли воды похожего на короля, вот уже в течение часа неотступно преследовало юношу.

Но то ли вино слишком затуманило мозг честного слуги, выписывавшего ногами самые немыслимые кривые, то ли Джузеппе, сохраняя остатки здравого смысла, вспомнил о том, что особняк маркиза де Сент-Андре закрыт для всех без исключения, но все усилия Актеона пропали втуне.

Дойдя до моста Сен-Мишель, неаполитанец пожал пажу руку, в последний раз горячо его поблагодарил и ушел.

–Клянусь Бахусом! Как говорит наш простофиля, – прошептал Актеон. – Я увижу этого синьора Рафаэля, даже если за подобный каприз мне придется заплатить собственной жизнью.

И вместо того чтобы вернуться обратно, он, несмотря на темноту, на ночную свежесть и на поздний час, принялся вышагивать взад и вперед по мосту, пытаясь что-нибудь придумать, но в голову ничего не шло.

Когда он был примерно на середине моста, на другом конце появилась фигура, направлявшаяся к нему широким шагом. Звон шпор по настилу моста и белое перо, светлым пятном выделявшееся во мраке ночи, тут же подсказали пажу, что он имеет дело с дворянином.

– Ну что же! – подумал юноша. – Не будем пренебрегать знакомствами. То, что внешне кажется самым незначительным, в действительности может оказаться чем-то совершенно превосходным.

С этой мыслью он неподвижно застыл посреди моста и когда дворянин оказался рядом, сказал:

– Простите меня, мессир, за то, что я вас задерживаю, ведь мне кажется, что вы торопитесь.

– Вы что-то сказали? – переспросил голос, выдававший юношу лет восемнадцати-двадцати.

– Неподалеку от башни Сен-Жак-ла-Бушери у меня назначено свидание с одной прекрасной дамой, но я точно не знаю, который сейчас час. Видите ли, сударь мой, сердца влюбленных всегда бьются быстрее, чем течет время.

– Вот так встреча! – сказал незнакомец. – Да это же Актеон.

– Черт возьми! – ответил тот. – Мои глаза не врут, это же Гектор.

– Он самый.

– Паж герцогини д’Этамп…

– Теперь уже паж короля, мой дорогой.

– Ого! – сказал Актеон. – Примите мои поздравления. Так значит вы не знаете который час?

– Одиннадцать, мессир.

– Отлично, значит время у нас есть…

– Что вы хотите этим сказать? – обеспокоенно спросил паж короля.

– Мой дорогой господин Гектор, – сказал Актеон, – помните, как-то вечером вы устроили мне скандал?

– Я?

– Черт побери! Тогда двор по отношению к нам, к мадам Диане и ко мне, был настроен не самым лучшим образом и всякие дерзости были более чем позволительны. Мы скакали большой компанией, вы посчитали уместным пошутить и заставили свою лошадь проскакать по луже, в результате чего я был с ног до головы забрызган грязью. Я был вынужден вернуться в замок и сменить костюм.

– Я помню, – высокомерно сказал паж.

– На следующий день, когда я хотел было потребовать от вас удовлетворения, герцогиня отослала вас в Шамбор, – тон Актеона стал насмешливым, и он добавил: – Это был верный способ проявить себя дерзким наглецом, при этом не подвергаясь никакой опасности.

– Я прошу прощения, сударь, – ответил паж, – мне кажется, что вы слишком далеко зашли, и если бы я не торопился…

– Что вы говорите? Неужели вы, как и я, тоже собрались на любовное свидание?

– Не совсем.

– В таком случае, вам попросту некуда торопиться… если кого-то и нельзя заставлять ждать, то только женщин.

– Простите меня, я выполняю миссию, возложенную на меня королем. Если вы соблаговолите подождать меня в течение часа…

– Куда же вы направляетесь?

– Я несу письмо в особняк Сент-Андре.

– Мой дорогой мессир, – холодно сказал Актеон, решительно преграждая молодому человеку дорогу, – через час у меня назначено любовное свидание. Поэтому давайте сейчас же объяснимся и уладим все наши маленькие разногласия.

– Простите, – сказал паж, – своими словами вы меня очень рассердили, но я выполняю приказ короля… Дорогу!..

– Мой дорогой сударь, – ответил на это Актеон, – чтобы стать слугой короля, нужно обладать свободой и быть хозяином себе.

– К чему вы клоните?

– К тому, что вы не свободны и не можете распоряжаться собой.

– Почему это?

– Когда один человек наносит другому оскорбление, он принадлежит ему душой и телом до тех пор, пока не даст удовлетворения.

– В таком случае, подождите меня… я только сбегаю… и постараюсь вернуться как можно быстрее.

– Невозможно, мой дорогой сир, я страшно тороплюсь…

И Актеон положил руку на гарду шпаги.

Но клинок Гектора так и остался в ножнах.

– Сударь, – твердо сказал он, – надеюсь, вы помните, что мы оба – и вы, и я – состоим на королевской службе?

– Несомненно.

– И что эта служба превыше любых наших ссор.

– Вот невидаль! Это зависит от того…

– У меня письмо короля к синьору Рафаэлю… одному итальянскому аристократу.

– Я с ним знаком, – холодно сказал Актеон.

– Таким образом, – продолжал Гектор, – если я убью вас, беда невелика.

– Благодарю вас!

– Я просто потеряю двадцать минут, вот и все. Но если вы убьете меня…

– То беда будет еще меньше, – дерзко ответил Актеон.

– Напротив, ведь в этом случае пострадает возложенная на меня королем миссия.

– А вот тут вы ошибаетесь, мессир.

– Почему это?

– Я сам отнесу ваше письмо. Разве я не такой же слуга короля, как и вы?

– Ха, – сказал паж, – мысль неплохая.

– Просто превосходная, можете не сомневаться…

– Я могу положиться на ваше слово?

– Черт побери! Вы что, хотите нанести мне еще одно оскорбление?

– Хорошо! В таком случае – я к вашим услугам.

– Мы будем драться здесь?

– Как вам будет угодно… Однако мне кажется, – заметил Гектор, – что место выбрано не очень удачно. Здесь нам могут помешать.

– Тогда давайте спустимся под мост, к реке.

– Вы правы.

И паж последовал за Актеоном.

– Вот что, – сказал тот, когда они вышли к месту предполагаемой схватки, – положите ваше письмо вон на тот камень, чтобы мне не пришлось вас обыскивать после того, как вы умрете. Терпеть не могу прикасаться к трупам…

– Что касается меня, – столь же дерзким тоном сказал паж, – то я тоже испытываю отвращение к мертвой плоти. Так что если я вас убью, на что очень надеюсь, то ногой столкну ваш труп в реку, чтобы больше не тяготиться вашим присутствием.

Гектор положил письмо на указанный Актеоном камень, и юноши, бахвалясь друг перед другом, аккуратно сняли с себя верхнюю одежду и скрестили клинки с видом мужчин, привычных к подобному времяпровождению.

После отъезда Актеона из замка Ане прошло два дня.

Все это время Диана де Пуатье провела в мучительной тревоге. Обратив свой взор в сторону Парижа, она с замиранием сердца ожидала вестей от короля…

Но ответа от него не было.

Она ждала Актеона.

Но он тоже не возвращался.

Несчастная графиня уже начала очень бояться за свое влияние и могущество, ее стало охватывать отчаяние, но вот утром третьего дня, в тот самый момент, когда она позвонила в колокольчик, чтобы позвать камеристок и одеться, ей сообщили что юный паж вернулся.

– Пусть войдет! – воскликнула она. – Немедленно…

И графиня, облачившись в утренний пеньюар и совершенно не думая о своей красоте, для сохранения которой еще не нужно было призывать на помощь искусство, стала ждать Актеона – бледная от волнения и с бьющимся сердцем.

Актеон вошел. На губах его играла победоносная улыбка и он – неслыханное дело – даже забыл покраснеть и опустить глаза.

– Ну что? – сказала графиня, тут же успокоившись при виде безмятежного лица пажа. – Говори же!

– Ах! – легкомысленным самодовольным тоном сказал Актеон. – Я принес крайне важные новости…

– Хорошие?

– Гмм!.. Если угодно.

– Что значит «если угодно»?

– Король сошел с ума…

– Сошел с ума! – закричала графиня.

– Он любит свою жену…

Графиня, полулежа на диване, буквально подпрыгнула.

– Я хочу сказать, – насмешливо продолжал Актеон, – что он пытается…

Диана побледнела и в страхе посмотрела на Актеона.

– Но, – сказал паж, – у него ничего не получается.

– Почему?

Актеон в восхищении посмотрел на свою госпожу.

– Вы так красивы!..

В любых других обстоятельствах графиня посчитала бы пажа непростительно дерзким, но она была так взволнована, что оставила его вольность без внимания и простодушно сказала:

– Ты думаешь?

– Ах! – с бьющимся сердцем прошептал Актеон, забывая о цели своего прихода. – Если бы я был королем…

Это признание, такое наивное и бесхитростное, победило кокетство королевской куртизанки; она покраснела и, пожалуй, в первый раз подумала что король был тысячу раз прав, говоря что Актеон стал слишком взрослым для того, чтобы и далее оставаться пажом.

– Как можно, Актеон! – сказала она. – Вместо того чтобы любезничать со мной, лучше потрудись объясниться.

– Право же, – ответил паж, в свою очередь тоже устыдившись собственной дерзости, – истина, мадам, заключается в том, что дофин… точнее король, не любит королеву – он по-прежнему любит вас.

– Ах! – со вздохом сказала королева. – Ты так думаешь?

– Но у короля, черт побери, есть советчики…

Графиня нахмурилась.

– Советчики эти – друзья королевы и, как следствие, ваши враги.

На губах Дианы заиграла злобная улыбка.

– Ах! – раздраженно сказала она. – Если бы я знала, кто они…

– Я знаю…

– В самом деле? – радостно воскликнула она.

– Разве я не для этого специально ездил в Париж?

– Итак!..

– Итак, мадам, – прошептал паж, опуская глаза, – вы же прекрасно знаете, что я бы никогда не осмелился показаться вам на глаза, если бы потерпел неудачу.

Диана еще раз посмотрела на юношу и призналась себе, что он был просто очарователен и что обязанности пажа ему уже явно были не к лицу.

– Да и потом, – добавил Актеон, смелея все больше и больше и забывая о своей обычной сдержанности, – разве я не получил из ваших рук талисман? И разве с подобным залогом любви я мог вас подвести?

– Мой прекрасный паж, – наполовину шутя, наполовину серьезно прошептала Диана, – а вы фат!

Актеон покраснел.

– Ну хорошо, – продолжала она, – итак, кто они, эти мои враги?

– Их много.

– И все же…

– Во-первых, это герцогиня д’Этамп.

– Она что же, по-прежнему в фаворе?

– Нет, но она давала советы королеве.

– Кто еще?

– Коннетабль де Монморанси.

Диана жестом выразила свое изумление.

– Этот старый плут, – заметил Актеон, – держит нос по ветру. Он считает, что фаворитка короля навсегда погублена и строит против нее козни. Как раз этим все придворные и занимаются.

– Значит, советы королю дает не он?

– Так было вначале. Но теперь он лишь укрепляет то влияние, которое оказывают на короля.

– И кто же его оказывает на него, это влияние?

– Синьор Рафаэль.

– Какой еще синьор Рафаэль?

– О-хо-хо! – сказал Актеон. – Он большая фигура.

– Боже праведный! – удивленно воскликнула графиня. – Откуда он взялся?

– Если угодно, то он – человек, приближенный к трону короля Франции.

– Вот еще, – сказала Диана, – ты с ума сошел, мой прекрасный друг; при французском дворе никогда не было дворянина с таким именем.

– Ну и что! А теперь есть.

– Откуда он приехал?

– Из Италии.

– Значит, – презрительно сказала графиня, – это просто какой-нибудь флорентиец, придворный королевы.

– Ни в коем случае; он француз… и весьма знатного рода.

Диана полагала, что знает наперечет все французское дворянство, но тем не менее не могла найти ни одного прославленного дома, так или иначе связанного с именем Рафаэль.

– Не говори ерунды! – прошептала она.

– Наоборот, я говорю чистую правду. Синьор Рафаэль очень даже знатного происхождения, ведь он принадлежит к королевскому роду.

На этот раз графиня посмотрела на Актеона с беспокойством доктора, начинающего подозревать что его пациент лишился рассудка.

– Это брат короля, – добавил паж.

– Какого короля? – изумленно воскликнула Диана.

– Короля Генриха Французского, мадам.

– Актеон, ты сошел с ума! У короля нет брата!

–Законного действительно нет, но зато есть брат незаконнорожденный, существование которого держится в тайне.

«Смотри-ка,– подумал Актеон, который был настроен на философский лад,– какое хорошее это слово – тайна».

А вслух добавил:

– Это сын короля Франциска Первого и герцогини д’Этамп.

– Но он мертв! – воскликнула графиня.

– Значит, воскрес, потому что я видел его собственными глазами.

И Актеон живописал ошеломленной графине историю Рафаэля так же точно и правдиво, как до этого ему ее поведал слуга Рафаэля Джузеппе – о любви оружейника к Екатерине, о его встрече с дофином, обо всех перипетиях той долгой интриги, которая разворачивалась на наших глазах; рассказал он и о своей встрече с пажом мадам д’Этамп, словом, обо всем том, о чем читателю уже известно.

Но что произошло во время этой встречи и каковы были ее последствия? Это мы сейчас и узнаем, вернувшись немного назад.

Обменявшись любезностями, от которых веяло могилой, Актеон и паж Гектор скрестили клинки и неистово набросились друг на друга.

Силы их были равны, они друг друга стоили, и двигало ими одно и то же чувство – враждебность. Один служил Диане де Пуатье, другой – герцогине д’Этамп. Они уже давно ненавидели друг друга, и сейчас появилась прекрасная возможность продемонстрировать это.

В течение пяти минут они дрались с переменным успехом, по всем правилам фехтовального искусства отбивая удары и переходя в контратаку. Оба сохраняли хладнокровие, и ни одному из них не удавалось задеть противника. Но вскоре Гектор, придя в бешенство от упорного сопротивления, начал терять терпение и нанес Актеону мощный упреждающий удар. Но тот, не теряя самообладания, ловко отбил его, затем отразил еще один удар и, воспользовавшись замешательством Гектора, который на миг потерял контроль над шпагой врага и открыл верхнюю часть корпуса, с быстротой молнии сделал резкий выпад.

Сталь Актеона по самую гарду вошла в грудь пажа. Тот вскрикнул, изо рта хлынула кровь, и он упал.

– Черт! – выдохнул Актеон. – Как же я неловок; я ведь не хотел его убивать.

И поскольку юность великодушна и наделена самыми благородными порывами, он наклонился над пажом, обхватил его руками, поднял и прислонил к стене, чтобы посмотреть насколько опасна рана.

Гектор еще дышал. Возможно, шпага вошла там, где не было никаких жизненно важных органов. Актеона охватила лихорадочная надежда.

В этот момент на берегу послышались медленные, размеренные шаги ночного караула.

– На помощь! – закричал Актеон. – На помощь!

Караульные ускорили шаг и вскоре на поле брани выбежали десять человек.

– Смотрите, – сказал Актеон, – этот бедолага только что стал жертвой несчастного случая и срочно нуждается в помощи хирурга. Отнесите его куда-нибудь. Мне же нужно доставить письмо короля.

Он еще дышал

Юноша завладел конвертом и при свете фонаря одного из караульных, прочитал начертанную на нем надпись:

«Господину Рафаэлю, дворянину из Милана, в особняк Сент-Андре».

Актеон внимательно осмотрел скреплявшую послание печать. Она была из воска цвета лазури с гербом Франции.

После этого паж вытащил свою шпагу из зияющей раны, тщательно вытер ее о траву и, оставив своего несчастного противника на попечение солдат караула, бегом направился в особняк маркиза Сент-Андре – пересек мост Сен-Мишель и продолжил путь по левому берегу реки.

По ходу он вел сам с собой такой разговор:

– Как же досадно, что я так плохо обошелся с этим бедным Гектором, очень сомневаюсь, что он поправится. Но нет худа без добра, он появился как раз вовремя, чтобы дать мне прекрасный повод собственными глазами увидеть этого синьора Рафаэля, который так поразительно похож на короля и с которым я так жажду познакомиться…

Затем, в виде утешения, добавил:

– Да и потом, правы те, кто говорит, что человек идет навстречу своей судьбе и полностью вверяет себя неумолимому року. Если бы этот сумасбродный Гектор вместо того, чтобы пойти по мосту Сен-Мишель, пересек Сену чуть ниже Нельской башни, стоящей прямо напротив Лувра, что для него было бы логичнее и удобнее, то сейчас чувствовал бы себя просто великолепно… Вот от чего порой зависит жизнь человека! Хоть на улицу не выходи.

И Актеон вздохнул, словно заканчивая надгробное слово над могилой пажа.

– А в сущности, – заключил он, остановившись у особняка Сент-Андре и потянувшись к бронзовому дверному молоточку, – этот парень умрет весьма кстати… он дерзкий и заносчивый скандалист, и так или иначе навлек бы на свою голову большие неприятности.

Актеону открыл Джузеппе, который еще не протрезвел и по-прежнему нетвердо стоял на ногах. Увидев пажа, он лишился дара речи и замер. И поскольку хмель постепенно начал выветриваться из его головы, он, по-видимому, уже стал раскаиваться, что поведал ему так много самых сокровенных тайн. Но Актеон тут же его успокоил.

Он завладел конвертом

– О! Мой дорогой синьор, – с улыбкой сказал паж, – возвращаясь в Лувр, я не ожидал, что мне посчастливится еще разок вас повидать. Но король, которому никогда не интересно, устал ли его слуга и как он провел день – в седле или за столом – доверил мне вот это письмо для синьора Рафаэля, вашего достопочтенного хозяина.

И Актеон явил Джузеппе конверт, скрепленный печатью с гербом Франции. Тот больше не выдвигал никаких возражений против позднего визита пажа.

– Давайте, – сказал он и протянул руку.

– Прошу прощения, – ответил Актеон, – но мне нужно лично передать его синьору Рафаэлю.

– Да? – Джузеппе недоверчиво прищурился.

– Ведь может случиться так, – добавил паж с самым наивным простодушием, на которое только был способен, – что король ждет ответа.

– Справедливо, – сказал Джузеппе, – следуйте за мной…

И повел Актеона в сад, в дальнем углу которого стоял флигель, отведенный маркизом для своего друга. Затем открыл дверь и объявил:

– Паж короля.

Рафаэль расхаживал взад-вперед по комнате, забыв об отдыхе и о том что на рассвете ему надо отправляться в путь.

Погруженный в размышления, он, казалось, был подавлен грузом своей верности и жертвы, которую принес добровольно. В этот последний, предшествующий отъезду час, он, возможно, думал о ней… А может печальным, вдумчивым взглядом проникал в прошлое и взирал на тихую, спокойную юность в скромном доме старого Гуаста-Карне.

Неожиданное появление пажа вывело оружейника из состояния задумчивости. Он остановился, поднял голову, посмотрел на Актеона и поклонился ему.

Затем, не без некоторого волнения, распечатал письмо короля. Прощальный поклон Рафаэль отвесил в присутствии Монморанси и многих других придворных. В этих условиях этикет запрещал королю те изъявления братской нежности, которые должны были бы предшествовать его последнему разговору с Рафаэлем.

Крайне сожалея об этом, он написал тому, кого втайне называл братом, несколько слов, выражая в них свою привязанность и нежное отношение. Рафаэль, растроганно и с умилением несколько раз перечитал послание и Актеон, восхищаясь столь странным сходством молодого человека с королем, увидел что в глазах его стоят слезы.

– Джузеппе, – сказал оружейник, – принеси мне перо и пергамент.

– Вот видите, – прошептал на ухо неаполитанцу Актеон, – он собирается дать Его Величеству ответ.

Рафаэль и в самом деле дрожащей рукой начертал несколько строк, уронил на них слезу, затем скрепил пергамент печатью и протянул его пажу.

– Держите, мой друг, – сказал он, – сегодня же вечером передайте это сообщение королю, речь идет о деле чрезвычайной важности.

И жестом отпустил пажа.

Актеон поклонился, пожал Джузеппе руку и отправился в обратный путь.

Неаполитанец проводил его до ворот особняка и вновь рассыпался в благодарностях и заверениях дружбы, от всей души желая вскоре увидеть его вновь.

Актеон удалился легкой походкой, дошел до моста Сен-Мишель, в конце которого горел фонарь, достал письмо Рафаэля, остановился в самом освещенном месте и завел с собой такой разговор:

– Актеон, друг мой, вы собираетесь проявить поистине смертельную неделикатность, которая вполне может привести вас на Гревскую площадь, где вашей голове помогут расстаться с телом. Но подобное любопытство может оказаться полезным мадам Диане де Пуатье, которой принадлежат вся ваша кровь и сама жизнь, поэтому колебаниям здесь места быть не может.

Актеон бесцеремонно сломал печать на письме, которое Рафаэль написал королю, и прочитал следующее:

«Сир, дорогой мой брат,

Да позволит мне Ваше Величество называть вас этим именем, ведь никто не будет читать это мое письмо и в тайну моего рождения не проникнет ни одна живая душа.

Ваше Величество, облагодетельствовав меня своей королевской дружбой, вы проявили себя человеком благородным и добрым. Уезжая в армию, я унесу с собой в сердце признательность за это и буду вечно вас благодарить…»

– Эге! – сделал паузу Актеон. – А этот синьор Рафаэль в совершенстве владеет ремеслом придворного; он играет на струнах, чувствительных для любого короля, и берет его лестью. Посмотрим что там дальше…

И паж продолжил:

«Я никогда не осмелился бы питать надежду на то, что вы, Ваше Величество, окажете мне эту высшую милость и своей монаршей рукой напишете письмо, в котором король с братом говорит на равных.

Этот поистине бесценный знак проявления дружбы Вашего Величества вдохновляет меня на то, чтобы дать вам совет, точнее даже не дать, а смиренно попросить вас им не пренебречь.

Сир, король должен являть миру великий и благородный пример, чтобы внушать своим подданным уважение к той священной власти, которой Бог его наделил. Он – не кто иной как глава одного большого семейства, и поэтому должен исповедовать те добродетели, которые составляют собой силу отцов и на незыблемых основах закладывают будущую высокую нравственность детей.

Сир, на коленях молю Ваше Величество закрыть ваше сердце для соблазнов страсти, для любви, которая вас недостойна…»

– Вот! – воскликнул Актеон. – Это уже о графине. Каков наглец!

«Сир,– продолжал читать паж,– перед Господом и собственным народом вы соединили себя узами брака с принцессой чистой, непорочной, благородной и во всех отношениях достойной любви Вашего Величества.

Этой принцессе судьбой предназначено разделить с вами славу вашего будущего правления и дать Франции наследника вашего благородного рода. Сир, не забывайте, что…»

– Клянусь рогами дьявола, – прошептал Актеон, полагая излишним читать дальше и спокойно кладя письмо обратно в карман, – прочитай графиня это письмо, она рассыпалась бы перед синьором Рафаэлем в заверениях своей искренней дружбы. И она, как мне представляется, его прочитает.

Предаваясь этим рассуждениям, Актеон продолжил свой путь и направился по мосту Сен-Мишель; он был настолько поглощен своими мыслями, что толкнул какого-то прохожего, шедшего навстречу и самым оскорбительным образом двинул его локтем.

– Клянусь Бахусом!.. – с ярко выраженным итальянским акцентом взревел прохожий.

«Еще один итальянец, – подумал паж, – они что, в Париже растут как грибы после дождя?»

– Увалень! – гаркнул прохожий.

– Сам увалень! – парировал Актеон.

Обменявшись столь грубоватой взаимностью, оба остановились и начали внимательно изучать друг друга.

Актеон с первого взгляда составил мнение о противнике. Тот был мужчиной геркулесового телосложения, смотрел так же нагло, как и вел себя. Одет он был со всей изысканностью и утонченностью дурного вкуса. В костюме его сочетались все яркие, кричащие цвета, столь дорогие сердцу жителей юга. Камзол красный, шляпа – белая, штаны – желтые, а сапоги с раструбом – небесно-голубые.

На поясе болталась длиннющая шпага-ракушка, прозванная так из-за формы гарды. Итальянец облапил ее эфес с воинственным видом, ничуть, впрочем, не смутив этим Актеона.

Любимец Дианы де Пуатье удовлетворился тем, что тоже коснулся рукояти своего клинка и, глядя итальянцу в лицо, стал ждать, куда заведут все эти наблюдения.

Геркулес всмотрелся в Актеона. Чертов паж умел внушать симпатию. Итальянец неожиданно спокойным и очень даже почтительным тоном сказал:

– Ох, юный сударь мой, простите за несдержанность, но вы меня так резко толкнули…

– Совершенно с вами согласен, мессир, – не менее вежливо ответил Актеон. – А всему виной – ночь, что так темна сегодня, да члены городского магистрата, что экономят на фонарях. Приношу вам тысячу извинений.

– Что касается меня, – сказал итальянец, – то я очень сожалею, что назвал увальнем столь юного и симпатичного господина, как вы.

И Актеон с итальянцем почтительно раскланялись.

– Да и меня приводит в отчаяние тот факт, что я тоже назвал вас этим словом.

Они еще раз раскланялись и каждый, конечно же, пошел бы дальше своей дорогой, если бы Актеон не задал вопрос:

– Ваша милость, вы ведь в Париже человек новый?.. Может, вы заблудились?

– Да и нет, – ответил итальянец, – приехал я сегодня, а остановился на постоялом дворе «Карл Великий».

– Напротив Нельской башни?

– Да, там.

– И вы, конечно же, возвращаетесь домой?

– Нет, – ответил итальянец, – я ищу особняк маркиза де Сент-Андре.

Актеон вздрогнул.

– Вот это да!.. Вы что же, знаете маркиза?

– Немного.

– Я как раз от него.

– Вы?

Итальянец тоже как-то напрягся.

– Да, только что был там.

– Тогда вы можете рассказать мне кое-что полезное.

– Смотря о чем…

– Вы знаете синьора Рафаэля, итальянского оружейника, который живет у маркиза?

– Да, знаю.

– В самом деле?

– Только что я отнес ему письмо от короля.

– Ах! Ах! – с оттенком ненависти в голосе буркнул колосс. – Значит, король соблаговолил написать ему?

Актеон догадался, что имеет дело с врагом Рафаэля и небрежно сказал:

– Синьор Рафаэль – лучший друг короля Франции.

Итальянец отступил на шаг назад.

– Не может быть! – яростно прошипел он.

– И если бы, не дай Бог, у него были враги, то им было бы очень трудно причинить зло человеку, пользующемуся столь высоким покровительством.

– Вот что, мой юный господин, лично мне наплевать на покровительство короля!

– Вот так дела! – с наивным видом сказал паж. – Неужели вы его враг?

– И самый безжалостный.

– Ого!

– Я поклялся убить его.

– Что же он вам такого сделал?

–В Милане, у Флорентийских врат[35], он нанес мне удар шпагой и оставил умирать. И пока я шесть месяцев был прикован к постели, находясь между жизнью и смертью, мой соперник женился на женщине, которую я любил.

– Черт побери!.. – сказал Актеон. – По правде говоря, я не знаю более законного повода для ненависти.

– И жажду этой ненависти я утолю этой же ночью, можете в этом не сомневаться.

– Ба!.. И что же вы намереваетесь делать?

– Я найду его, и он будет драться со мной.

– Вы же на своем опыте убедились, что он очень искусный фехтовальщик?

– Это не имеет никакого значения, я не менее искусен, чем он.

– Мессир, – серьезным тоном сказал Актеон, – окажите любезность, позвольте дать вам один совет.

– Говорите, – сказал итальянец.

– Вы – враг синьора Рафаэля и хотите его убить, не так ли?

– Этой же ночью.

– Ваше желание законно, но невыполнимо.

– Это мы еще посмотрим…

– Синьор Рафаэль только что уехал из Парижа.

–Corpo di Bacco! Что вы такое говорите?

– Король поручил ему командование воинским подразделением, и он направился в армию.

– Тогда я последую за ним.

– Послушайте меня, мессир… послушайте!..

– Говорите, но покороче… а заодно скажите мне, по какой дороге он уехал.

– Об этом мне ничего не известно, но между нами говоря, могу признаться вам, что я тоже настроен очень злобно и враждебно по отношению к синьору Рафаэлю.

– Вы?

– Я.

– Вот как! Тогда давайте последуем за ним вместе.

– Да погодите вы… Кроме вас и меня, есть еще одна очень важная персона, которая ненавидит синьора Рафаэля.

– Да?.. И кто же он?

– Это женщина.

– Может быть, это королева?

– Нет, королева его любит.

– И что же это за женщина, которая его ненавидит?

– Она тоже очень близка к королю, это графиня Диана де Пуатье.

Актеон сделал паузу, затем продолжил:

– Ведь человек, помешавший вам жениться на женщине, которую вы любили, заслуживает большего наказания, чем простая смерть от удара шпагой. Вам нужна месть более изощренная, а поскольку я и графиня тоже хотим ему отомстить, то мы можем попытаться поладить друг с другом и объединить наши усилия.

– Может вы и правы.

– Графиня, другом которой я имею честь быть, сейчас в своем замке Ане. Завтра я туда возвращаюсь. Если поедете со мной, я вас представлю. Как вас зовут, мой господин?

–Маркиз делла Страда[36].

– Хорошо. У вас благородное имя.

Маркиз поклонился.

– А теперь, мессир, вместо того, чтобы гоняться за вашим врагом, с которым вы, несомненно, не встретитесь, возвращайтесь к себе, успокойтесь, ложитесь спать, а завтра ждите меня. Нам предстоит более обстоятельный разговор. Всего вам доброго…

Паж поклонился итальянцу, и тот на прощание горячо пожал ему руку.

Уходя, Актеон про себя сказал: «Нынешним вечером мне явно везет – я проник в очень важную тайну и нашел союзника. Досадно только, что этот бедолага Гектор…»

Затем философски закончил свою мысль: «Ну да ладно – пажом больше, пажом меньше… какая ерунда!..»

Актеон отправился прямо в Лувр, тихо постучал в окошечко потайной двери и на крик «Кто идет?» стоявшего на страже швейцарского гвардейца вполголоса ответил:

– По поручению короля!

Попав внутрь дворца, Актеон, который знал даже самые потайные его закоулки, пошел в обход главной лестницы и галерей, где можно было встретить многих придворных и тем самым лишний раз привлечь к себе внимание. По темному коридору и винтовой лестнице он направился в комнату одного из королевских пажей, своего друга Гастона, тихо постучал и когда тот открыл ему, сказал:

– Я галопом примчался из замка Ане, чтобы повидаться с одной дамой, которая тайно оказывает мне знаки дружеского расположения, и поскольку у себя она меня оставить не может, я хотел попросить тебя приютить меня на ночь.

Паж принял Актеона легко и без всякого недоверия. Так что любимчик Дианы де Пуатье прятался у него и на следующий день, через него же он передал маркизу коротенькую записку, в которой предупреждал, что не сможет прийти к нему на постоялый двор «Карл Великий» и вместо этого через сутки будет ждать его в замке Ане.

Актеон благоразумно полагал, что ему не стоит лишний раз показываться на глаза.

Он весь день подслушивал у дверей, внимательно следил за тем, что происходило и говорилось в Лувре, умело расспрашивал своего друга Гастона, который рассказал ему о текущих придворных новостях и скандальных происшествиях. С наступлением ночи он молчком и бочком покинул дворец и отправился в трактир «Под лозами Оксеруа», где до этого оставил коня. А на следующее утро уже был в замке Ане.

* * *

Таким вот образом, Актеон подробно рассказал графине обо всех этих событиях, показал ей письмо Рафаэля к королю и поведал о приезде маркиза делла Страда, который, несомненно, в этом деле мог оказаться чрезвычайно полезным.

Надменная фаворитка выслушала своего пажа с тем раздраженным спокойствием, после которого в женском сердце всегда бушует буря страсти. Когда он закончил свой рассказ, она прошептала:

– Ох! Я должна отомстить этому человеку!

Обдумать вместе с Актеоном план мести у графини не было времени – зазвеневший колокольчик возвестил о прибытии гостя.

– А вот и маркиз, в этом нет никаких сомнений, – сказал про себя Актеон.

Но паж ошибся: в покои Дианы слуга ввел отнюдь не итальянца, а какого-то старика мрачного и свирепого вида, со злобными, метавшими молнии глазами, который сказал, что желает поговорить с графиней наедине.

Актеон с улыбкой прошептал:

– Вот господин, который по праву может хвастаться, что человека уродливее и страшнее его нет на всем белом свете. И если бы по его наряду не было видно, что он дворянин, я бы принял его за какого-нибудь наемного убийцу. Однако будем благоразумны…

И Актеон, вытащив из ножен кинжал, расположился за дверью и стал подглядывать в замочную скважину, готовый в любую минуту прийти графине на помощь.

Тем временем старик отвесил Диане поклон.

– Мадам, – сказал он, – вы меня, по-видимому, не знаете, ведь с тех пор, как я покинул двор, прошло уже двадцать лет, горе посеребрило мою бороду и убелило седины, а голова моя от стыда свесилась на грудь.

– Я и правда не припоминаю вашей милости, – удивленно прошептала графиня.

– Мадам, я приехал из Бретани, где жил в полном уединении, дожидаясь когда для меня наступит час мести. Этот час, мадам, пробил в тот самый день, когда король Франциск I сошел в могилу. Услышав об этом, я вскочил на коня и приехал к вам, ведь именно вас я собираюсь просить о возмездии, которого мне пришлось ждать двадцать лет… я – оскорбленный и растоптанный муж герцогини д’Этамп, вашей соперницы, вашего злейшего врага!

С тех пор, как произошли события, о которых мы только что рассказали, прошел месяц. На смену нежному, теплому дыханию весны пришел летний зной, но несмотря на это альпийские вершины подставляли солнечным лучам свои вечные снега, сиявшие словно исполинское зеркало. Было утро; дневное светило своими первыми, еще неуверенными лучами скользило по гребню этих знаменитых гор, на которых Ганнибал и Франциск I, разделенные расстоянием в две тысячи лет, оставили свой победоносный след. На одной из самых высоких вершин этой гигантской гряды, по воле слепого случая воздвигнутой между Францией и Италией, в те времена стояла крепость – орлиное пристанище, соколиное гнездо, примостившееся между небом и землей на узкой площадке из какого-то допотопного камня. Эта возвышавшаяся над двумя склонами Альп крепость, башни которой смотрели одновременно и на Дофине, и на Пьемонт, принадлежала королю Франции[37].

Построили ее древние герцоги Савойские, затем она перешла в руки дофинцев, которые позже уступили ее Карлу VIII. Баярд ее защищал, воины Священной Римской империи ее разрушили, а Франциск I восстановил. Сейчас в ней располагался гарнизон из восьмисот человек, который был отрезан от остальной французской армии, занявшей равнины в окрестностях Милана, и подвергался угрозе со стороны шеститысячного испанского войска, расположившегося у подножия Альп и готовившегося взять крепость в осаду.

Швейцарский Форт, как называли это оборонительное сооружение, защищал один из самых важных перевалов через Мон-Сени. Его потеря могла повлечь за собой вторжение в Дофине, поэтому король Франции чрезвычайно им дорожил и стремился любой ценой сохранить над ним контроль.

Помимо прочего, несмотря на слабость и малочисленность гарнизона, форт был практически неприступен. Пирамидальный утес, к которому он прилепился, был со всех сторон окружен зияющими пропастями, и попасть в него можно было лишь со стороны французского склона по единственной, проложенной среди скал дороге.

При необходимости дорогу эту в крайнем случае можно было разрушить с помощью взрыва, и тогда овладеть фортом было бы практически невозможно, ведь гарнизон имел в своем распоряжении порох, пушечные ядра и камни, которые градом посыпались бы на головы атакующих солдат.

Этим утром на площадке перед фортом, подняв забрала своих шлемов, прогуливались, беседуя, двое вооруженных до зубов мужчин. Первый был молод, высок, худощав и имел величественный вид и гордую осанку, несмотря на стальное облачение рыцаря; второй – среднего роста, плотный, приземистый и могучий – казалось, все время потел от тяжести своих доспехов и, несмотря на прохладный утренний ветер и на близость вечных снегов, время от времени вытирал лоб с видом человека, которого донимает жара.

Нетрудно догадаться, что это были Рафаэль и его слуга Джузеппе.

–Corpo di Bacco! – с горестным вздохом прошептал неаполитанец. – Синьор Рафаэль, признайтесь, что в этой жизни есть не только розы, но и шипы.

– К чему ты клонишь?

– Судите сами, синьор. В Милане, в доме нашего достопочтенного учителя Гуаста-Карне мы вели тихую спокойную жизнь. Милан – очаровательное место. Мы не работали в поте лица от зари до зари, стол у мэтра был отменный, а когда день подходил к концу, у нас оставалось еще больше часа времени, которое мы могли премило потратить на…

– Да-да! – задумчиво сказал Рафаэль.

– Шутовские выходки, комедии, таверны, бал на крепостных стенах, куда наперегонки устремлялись самые красивые миланки, – продолжал Джузеппе, по-прежнему тяжко вздыхая.

Рафаэль пожал плечами.

– Но демон амбиций, – скорбным от безропотного смирения голосом продолжал оруженосец, – этот пагубный дар богов, завладел сердцем вашей светлости и моей темной, плебейской душонкой; одного из нас погубила любовь, другого осудило на муки бургундское. Из-за этих двух страстей, объединившихся в одно целое, мы с вами – вы в качестве благородного синьора, а я простым слугой – стали бродить по свету и приехали в Париж: вы – чтобы убедиться, что от любимой женщины вас отделяет непреодолимая пропасть, я – что бургундское одинаково во всех странах.

Рафаэль рассеянно слушал своего словоохотливого компаньона.

– И наконец, – сказал в довершение своих слов Джузеппе, – падая все ниже и ниже, точнее поднимаясь все выше и выше, мы с вами, ваша милость, дошли до того, что живем в заточении и уединении в этой крепости, от которой рукой подать до звезд, единственная наша компания теперь – глупые солдаты, перед нами стоит армия, которая морит нас голодом и не сегодня завтра возьмет в осаду, а единственное развлечение, которое нам осталось, заключается в том, чтобы любоваться той великолепной, но однообразной панорамой, что разворачивается у наших ног.

– Мэтр Джузеппе, – лаконично сказал Рафаэль, – вы глупец.

Услышав столь невежливое обращение, Джузеппе ошеломленно отступил на шаг назад.

– Мой старый добрый друг, – продолжал его спутник уже более дружелюбным тоном, – прости меня за этот ответ, сорвавшийся с моих уст, но вместе с тем позволь заметить, что ты неправильно понимаешь, в чем заключается долг дворянина.

– Как это? – удивился Джузеппе.

– Послушай-ка…

Джузеппе сосредоточенно уставился на Рафаэля.

– Теперь ты знаешь тайну моего рождения: я сын короля…

–Corpo di Bacco! Происхождение отличное, сударь мой!..

– И брат короля! – продолжал Рафаэль.

– Завидное родство!

– Но ведь король оказал мне доверие, забыв о моих преступлениях и заблуждениях.

– Вот невидаль! – проворчал Джузеппе. – Все эти заблуждения были весьма простительны.

– Вместо того, чтобы сделать меня изгнанником, он протянул мне руку дружбы.

«Глядя на то, что происходит с моим достопочтенным хозяином, – подумал Джузеппе, – можно прийти к выводу о том, что дружба с королем и впрямь лакомый кусочек».

– Его Величество, – продолжал Рафаэль, – изъявил желание вверить мне командование одним из воинских подразделений и при этом предоставил свободу выбора.

– Довольно странная свобода!

– Я выбрал самый опасный пост.

– К тому же самый скучный и унылый, синьор…

– Защищать Швейцарский Форт во главе немногочисленного гарнизона, держать в своих руках один из ключей от великой Франции и защищать его до последнего вздоха – разве можно мечтать о более благородной и возвышенной миссии?

Джузеппе сделал гримасу.

– Мы здесь помрем от жажды, – прошептал он.

Но Рафаэль не обратил внимания на это прозаическое высказывание. Он подошел к краю площадки и встал на углу одной из квадратных башен. С этого места взгляд охватывал сразу две перспективы: с одной стороны – Францию и гористый край Дофине, с другой – Италию и золоченые равнины Пьемонта.

Отсюда молодой человек видел на тридцать лье вокруг, он мог лицезреть окутанное утренним туманом, сверкающим над горизонтом в лучах восходящего солнца, поле битвы при Мариньяно, где его прославленный отец, король Франциск I, двадцать лет назад разбил наголову швейцарцев; стоило ему повернуться на запад, как вдали взору представала, еще погруженная во мрак, долина Изер, где под закопченной лепниной скромного поместья родился герой, переживший правление трех королей – рыцарь без страха и упрека Баярд.

В течение нескольких минут Рафаэль, погруженный в свои мысли, молча любовался этими двумя величественными панорамами, совершенно забыв о Джузеппе с его угрюмыми замечаниями. Затем отвел глаза от горизонта, посмотрел себе под ноги и с высоты этого гнездовья грифов, на котором он теперь стоял, разглядел прилепившийся к крутым склонам Альп лагерь испанцев, из-за расстояния казавшийся практически незаметной точкой.

Это был лагерь противника. В нем был враг, с виду растерянный и бездеятельный, но готовый в любую минуту перейти к решительным действиям, взобраться по обрывистым горным склонам и броситься на штурм этого притаившегося на скале каменного великана, который называли Швейцарским Фортом и который, отражая атаки, препятствовал испанцам пройтись железным сапогом по французским маршам[38].

– Да! – наконец воскликнул он. – Я поступил правильно, что выбрал для себя именно этот аванпост, он будто специально создан для сына героя Мариньяно и Павии. Поднимайтесь, надменные испанцы, опьяненные славой своего бывшего повелителя Карла V, идите на штурм, пробивайтесь! Но пока в этой цитадели будет оставаться хотя бы одно ядро, пока будет биться сердце в груди хотя бы одного француза, пока будет жив Рафаэль и пока шпага не выпадет из его рук – вы не пройдете! С этого места, где я соседствую с величественными альпийскими орлами и откуда могу вдали, за пеленой дымки, увидеть поля, на которых белеют кости поверженных врагов моего отца, я могу поднять голову и гордо воскликнуть: в жилах человека, защищающего эти стены, течет благородная кровь Валуа!

«Мой хозяин сошел с ума!» – подумал Джузеппе, у которого, несмотря на мастерство в искусстве фехтования, не было устоявшихся представлений о героизме и славе.

В этот момент взор Рафаэля упал на узкую, проложенную среди скал дорожку, ведущую к крепости, и он не без некоторого удивления увидел двух всадников, медленно поднимавшихся по склону.

– О-хо-хо! – сказал Джузеппе, от внимания которого это тоже не ускользнуло. – Это еще что такое?

– Наверняка, депеша от короля. Поди распорядись, чтобы этих всадников приняли и немедленно привели ко мне.

Честный слуга, считавший что хозяин постоянно произносит одни и те же скучные речи, пришел в восторг от того, что этот неожиданный инцидент хотя бы на время нарушил однообразие жизни гарнизона, которой он жил вот уже несколько недель, не заставил дважды повторять полученный приказ, весело бросился вниз по большой лестнице, ведущей от площадки к главным воротам форта.

После чего открыл ворота и стал терпеливо ждать когда всадники, замеченные им еще издали, подъедут к подъемному мосту.

Вскоре они уже были у крепостных стен.

Тогда один из них протрубил в рог, Джузеппе отдал приказ, и подъемный мост, скрипя ржавыми цепями, опустился.

–Corpo di Bacco! – воскликнул Джузеппе, разглядев первого из двух гостей. – Знакомое лицо! Если не ошибаюсь, это синьор Актеон, паж короля!

Одновременно с ним всадник, понукая лошадь проехать по подъемному мосту, тоже закричал:

– Будь я проклят, но кажется, я вижу синьора Джузеппе, достойнейшего оруженосца, которому с месяц назад оказал маленькую услугу в кабачке «Под лозами Оксеруа»!

С этими словами Актеон, а это действительно был он, спешился и поспешил протянуть неаполитанцу руку.

– Кровь Христова! – прошептал Джузеппе, приходя в восторг от подобной встречи. – Мой благородный юный друг, какой счастливый случай привел вас в эту дыру?

– Ха! – улыбнулся Актеон. – Для этого у меня было две причины…

– Первая из них…

– Заключается в том, что я являюсь пажом короля и в этом качестве у меня с собой послание для досточтимого синьора Рафаэля.

– Отлично. А вторая?

– Вторая сводится к тому, что мне, мой дорогой синьор, просто очень хотелось вновь вас увидеть и своим обществом немного скрасить то унылое существование, которое, как мне представляется, вы здесь вынуждены вести.

– В таком случае добро пожаловать, потому что в этой проклятой крепости я ужасно скучаю.

При этих словах Джузеппе посмотрел на спутника Актеона и скорчил недовольную гримасу.

– Это мой слуга, – сказал паж.

– Ну и рожа! – с отвращением проворчал Джузеппе.

Лицо слуги Актеона, как и весь его облик, и в самом деле производили крайне неприятное впечатление.

Это был старик с мрачным, злобным взглядом, с косматой бородой и тонкими губами, уголки которых от горькой, безжалостной иронии загнулись вниз.

Было совершенно непонятно, как симпатяга Актеон мог взять себе слугу с такой отталкивающей физиономией.

– Этот старый плут, – хмыкнул Джузеппе, – что-то совсем мне не нравится.

Слуга Актеона тоже спешился и отвесил Джузеппе поклон.

– Добро пожаловать, – сказал тот с хмурым видом, явно противоречившим всей вежливости его слов.

Слуга поклонился и в ответ не сказал ничего.

– Вот так дела! – сказал Джузеппе пажу. – Так ваш слуга – глухонемой?

– Нет, – ответил Актеон, – но он совершенно не знает французского. Он из Нижней Бретани.

– А! – протянул Джузеппе и бросил на слугу взгляд, в котором теперь к отвращению примешивалось и любопытство.

– Он старый слуга нашей семьи, и я им очень дорожу.

– Я понимаю, но…

– Но что? – с наивным видом спросил паж.

– У него очень страшное лицо.

– Вы находите?

– Это мой слуга

– Дьявол тоже со мной согласился бы, уверяю вас. А дьявол, насколько мне известно, не привередлив.

– Простите ему его угрюмый вид, – сказал Актеон, – этот бедолага так несчастен…

– Что вы говорите!

– Он был женат… и любил свою жену…

– Ага! Понял… ему нужно относиться к жизни философски.

При этих словах Джузеппе расхохотался и увлек Актеона за собой, чтобы отвести его к Рафаэлю.

Молодой комендант крепости принял пажа любезно и сердечно, затем распечатал привезенное Актеоном письмо короля.

Вот что в нем было:

«Мой дорогой и верный друг!

Податель настоящего письма – приятный во всех отношениях молодой человек и хороший дворянин, не раз доказывавший свою храбрость. Раньше он выполнял обязанности пажа мадам Дианы де Пуатье. Но быть пажом вечно невозможно, да еще и графиня обнаружила, что этот молодой человек стал носить тонкие усики, что в определенной степени может поставить под удар ее репутацию. Тем не менее, она его очень любит и поэтому попросила меня взять на королевскую службу этого молодого человека, которого я теперь и посылаю вам, чтобы под вашим командованием он получил первое боевое крещение.

Прощайте, мой драгоценный верный друг. Да не обойдет вас Господь своим священным и благословенным покровительством.

Генрих»

Рафаэль читал письмо вполголоса, но Джузеппе не пропустил ни слова и в голове его закопошились здравые мысли: «Тысячу раз правы те, кто любит говорить „лживый и бесстыжий, как паж“. Признаюсь – этот маленький Актеон, человек и в самом деле приятный во всех отношениях, в Париже здорово посмеялся надо мной, сказав, что служит королю, в то время как на самом деле прислуживал его фаворитке. Я же, не без помощи бургундского, разоткровенничался и рассказал ему о многих вещах, которые графиня, конечно же, не преминула обратить в свою пользу. Какой же я глупец!»

Джузеппе краешком глаза посмотрел на Актеона.

Но лицо Актеона в этот момент было таким честным и открытым, что все тревоги неаполитанца, обусловленные его болтливостью, тут же улеглись, особенно после того, как между пажом и Рафаэлем произошел следующий разговор:

– Итак, вы прибыли из Парижа?

– Да, мессир.

– Вы виделись с королем?

– Перед отъездом. Его Величество сейчас в Лувре, после своего восшествия на престол он не покидал дворца.

Рафаэль слегка нахмурил брови, словно дрогнул и заколебался перед тем, как задать следующий вопрос.

– А… – нерешительно сказал он. – А королева?..

– Королева тоже в Лувре… вместе с королем.

Морщинки на лбу Рафаэля разгладились.

– Значит, король больше не бывает в замке Ане?

– Что вы! – ответил Актеон. – Мне кажется, в тот самый день, когда дофин отправился в Париж, чтобы взойти на престол, он покинул замок, чтобы никогда больше туда не возвращаться. Графиня впала в немилость.

И Актеон посчитал хорошим тоном вздохнуть, как и подобает признательному слуге, вспомнившему об обрушившихся на голову своей бывшей хозяйки несчастьях. Для Рафаэля этот вздох был хорошим предзнаменованием.

– Ну хорошо! – добавил он. – Мой дорогой господин Актеон, поскольку король прислал вас ко мне, я сделаю все для того, чтобы оправдать его доверие, и постараюсь быть вам полезным. Вместе с нами вы будете жить здесь в полной изоляции от окружающего мира, жизнь ваша будет полна опасностей, и я очень надеюсь, что с Божьей помощью нам вскоре представится возможность мужественно послужить нашему общему покровителю, встав на защиту этой крепости.

Актеон поклонился.

– Мессир, – сказал он в порыве энтузиазма, который очень понравился Рафаэлю, – вы увидите, что я – юноша, которому не терпится поскорее стать мужчиной, вы увидите, что шпага моя в дни сражений будет грозной и всесокрушающей, ведь я буду сжимать ее от всего сердца.

– От имени короля выражаю вам благодарность! – ответил Рафаэль. – А теперь, мой дорогой друг, поскольку такие люди, как вы, должны не столько подчиняться, сколько командовать, выбирайте, на какой пост из имеющихся в моем распоряжении вы хотите заступить.

– Мессир, самым славным маршальским жезлом для меня будет солдатская алебарда.

– Достойный ответ, сударь. Тем не менее я не буду обращать внимания на вашу скромность и сдержанность и с этой минуты поручаю вам командовать защитой одной из башен. У вас в подчинении будет сотня ландскнехтов.

Актеон отвесил еще один почтительный поклон, красноречиво продемонстрировавший Рафаэлю, что его знатное происхождение для пажа отнюдь не является тайной.

– Пожелания вашей милости для меня приказ, которому я подчинюсь беспрекословно.

В течение всего этого разговора слуга Актеона стоял в нескольких шагах позади, устремив на Рафаэля свой хмурый взгляд.

Оружейник наконец поднял голову, и его охватил порыв того же отвращения, которое до этого испытал Джузеппе.

– Кто этот человек? – спросил он.

– Мой слуга, мессир, – ответил Актеон, – я прошу вас проявить снисхождение к его внешности, которую никак нельзя назвать благообразной. Это выходец из Нижней Бретани, который не знает по-французски ни единого слова. Беды, постигшие его семью, подвергли его жестоким испытаниям. Вместе с тем он человек верный, преданный и храбрый, и я могу заверить вашу милость, что он с честью выполнит свой долг слуги и солдата.

– Хорошо, – безразлично ответил Рафаэль.

Затем повернулся к Джузеппе и добавил:

– Прикажи, чтобы для господина Актеона приготовили подходящие апартаменты.

– Мессир, – сказал паж, – я хотел бы попросить вас об одной милости.

– Говорите…

– Мне очень хотелось бы, чтобы мой слуга разделил со мной мое жилище. Он привык прислуживать мне.

– Как пожелаете, – ответил Рафаэль.

«О-хо-хо! – думал Джузеппе, отправляясь выполнять приказ Рафаэля. – Все это мне кажется несколько подозрительным. Этот старик решительно не может мне понравиться, думаю, что его надо опасаться».

Рафаэль несколько минут поговорил с Актеоном, затем спросил у него позволения удалиться, чтобы провести тщательную проверку крепости и средств ее обороны. Эту строгую обязанность он выполнял ежедневно – утром, в обед и вечером.

Оставшись наедине со своим слугой, Актеон приблизился к нему и в самое ухо прошептал:

– Они ничего не заподозрили. Нам оказали просто замечательный прием!

– Да, – кивком головы согласился с ним слуга.

И Актеон, увлекая его за собой к крепостному валу, чтобы оказаться подальше от часовых, в таком месте, где никто не смог бы подслушать ни слова из их разговора, добавил:

– Тем не менее, господин герцог, мы с вами должны объясниться…

– О чем вы? – сказал старик, тут же теряя уважение и почтение, которое он демонстрировал по отношению к пажу в присутствии Рафаэля и Джузеппе.

– Мне кажется, что в определенной степени мы с вами сообщники.

– Что вы под этим подразумеваете?

– Разве мы оба не служим графине?

– Вы заблуждаетесь, – сухо ответил лжеслуга.

– Да? – сказал Актеон, нахмурив брови.

– Вы – слуга графини, в то время как я ее союзник, – высокомерно продолжал старик.

– В таком случае мы, как мне представляется, преследуем одну и ту же цель…

– Вполне возможно.

– Но тогда…

– Тогда, мой юный друг, вам вполне достаточно знать, что даже если я формально являюсь вашим слугой, на деле вы будете подчиняться мне. Таков приказ графини, которой вы преданы телом и душой.

– Вне всяких сомнений, – с сожалением прошептал Актеон.

– И если графиня, предписав вам повиноваться мне, не сообщила вам о нашей общей цели, значит просто не посчитала нужным. Я приказываю, вы выполняете – вот и все.

И старик отвернулся от Актеона, который сел на крепостную стену и про себя гневно прошептал:

– Эх! Мадам Диана, чтобы согласиться с недостойной ролью помощника этого старого бандита, которую вы мне отвели, нужно любить вас так, как люблю я. Но клянусь Богом, если Актеону скажут отомстить бесчестным, коварным способом, да еще в ущерб интересам короля, то он вспомнит о своем дворянском происхождении и не станет повиноваться, даже если тем самым навсегда впадет к вам в немилость.

В этот момент вновь появился Джузеппе. Увидев Актеона, он сказал:

– Мой дорогой друг, мне страстно хотелось доказать вам, что Джузеппе нельзя называть неблагодарным, поэтому я приказал приготовить вам лучшие во всем форте апартаменты. Вы найдете их просто очаровательными и подумаете, что вновь оказались в Лувре или Ане. Пойдемте, посмотрите…

Джузеппе фамильярно взял Актеона под руку и увел его от крепостного вала.

– А знаете, – конфиденциальным тоном сказал он, – я на вас обижен и хочу сделать вам выговор.

– Мне?

– Вам, сударь.

– За что же?

– В Париже вы мне сказали, что служите королю, хотя на самом деле были пажом Дианы де Пуатье.

– Вот как! – тонко улыбнулся Актеон. – Так ведь тогда это было одно и то же.

– Как это?

– Умеете молчать?

– Буду нем как могила.

– Хорошо! Слушайте…

Актеон наклонился к уху неаполитанца:

– Мой дорогой друг, вам известно, что король, будучи еще дофином, тайно жил в замке Ане?

– Да, известно.

– Таким образом, будучи в услужении у графини, я одновременно был пажом короля.

– Резонно.

– И если бы я захотел, то без труда удостоился бы этого звания.

– И что же, вы не захотели?

– Этого не пожелала графиня.

– Но как тогда графиня, – заметил Джузеппе, – решилась расстаться с вами?

– Ох! – прошептал Актеон. – Это моя вина. И я больше не буду скрывать от вас, что впал в немилость…

– Как? Вы же самый симпатичный и смышленый малый из всех, кого я знал.

– Клянусь честью, это очень любезно с вашей стороны. Но я совершил один неблагоразумный поступок. Да и потом, графиня вообразила себе, что источником отчужденности короля является ее тайная привязанность ко мне. Она написала Его Величеству длинное письмо, в котором слезно просила отправить меня в армию. Что он и не замедлил сделать.

И с этими лживыми словами на устах Актеон вошел в отведенные ему апартаменты.

Это было небольшое помещение на втором этаже башни, стрельчатые окна которого выходили на западный склон Альп. Как следствие, отсюда можно было увидеть испанцев, вставших лагерем в глубине долины.

Те же самые испанцы, за несколько лет до этого захватившие Швейцарский Форт, роскошно обставили и украсили помещения для офицеров, и Актеон, окинув все вокруг удовлетворенным взглядом, и в самом деле на миг представил, что вновь оказался в одной из молелен Лувра.

Вторая комната, примыкавшая к первой, предназначалась старому слуге, который следовал за Актеоном на некотором расстоянии.

– Мой дорогой сударь, – сказал Джузеппе, – вот вы и дома; теперь можете снять свой запыленный дорожный костюм и облачиться в наряд погалантнее, чтобы сесть за один стол с синьором Рафаэлем, возложившим на меня обязанность пригласить вас на обед.

С этими словами Джузеппе удалился, оставив Актеона наедине с лжеслугой.

Старик тут же открыл окно, из которого был виден испанский лагерь, снял с себя красный пояс, по бретонской моде обернутый вокруг его талии, и вытянул наружу руку с этим полотнищем, тут же затрепетавшим на ветру.

– Что вы делаете? – удивленно воскликнул Актеон.

– А вам какая разница?

– Вы подаете сигнал врагу?

– Может быть…

– Месье, – холодно сказал паж, – если вы замышляете предательство, советую вам поостеречься… Я очень хочу послужить графине и поспособствовать вашей мести, но предавать короля не стану…

Старик пожал плечами.

– О-хо-хо! – сказал он. – Кто здесь собирается предавать короля? Поскольку вы меня вынуждаете, я скажу вам, кому предназначается этот сигнал… Он сообщит о нашем прибытии на место нашему союзнику, маркизу делла Страда, который, как вам известно, находится в лагере испанцев.

И старик со скрытой иронией в голосе прошептал:

– Вот так! Наконец-то этот человек, самим своим рождением запятнавший герб моего рода, у меня в руках! Теперь, дитя порока, только ты и я, теперь – чья возьмет!

Актеон был бледен от гнева; повелительный холодный тон его спутника стал казаться ему оскорбительным. И поскольку юноша был до мозга костей пропитан идеей о том, что все дворяне, независимо от званий и титулов, равны между собой, он был совершенно не настроен играть при герцоге д’Этампе – нетрудно догадаться, что это был именно он, – роль помощника.

Поэтому паж, скрестив руки на груди, подошел к старику и с высокомерным видом сказал:

– Сударь, позвольте напомнить вам как меня зовут.

– Я и так знаю.

– Неважно! Меня зовут Актеон де Кербри, и я бретонский дворянин.

– И что из этого? – презрительно спросил лжеслуга.

– Из этого следует, – продолжал Актеон, – что я принадлежу к не менее знатному роду, чем любой другой дворянин.

– И что?

Тон герцога становился все более ледяным.

– Из этого я покорнейше прошу вас сделать вывод о том, что вам нужно вести себя со мной на равных и что я не привык терпеть дерзости.

– Да что вы говорите! – с игривой улыбкой заметил герцог.

– Сударь, окажите любезность, выслушайте меня и давайте условимся. Мадам Диана, которой я принадлежу телом и душой и которой буду служить верой и правдой, поручила мне одну-единственную вещь: приехать вместе с вами в Швейцарский Форт, выдавая вас за моего слугу. Эту миссию я выполнил?

– Несомненно.

– В таком случае, я больше не должен терпеть вашу дерзость и тиранию. Я привел вас сюда, но сообщником вашим не буду. И если вы замышляете преступление, на меня не рассчитывайте…

– В самом деле?

– Я ограничусь тем, что буду молчать и бездействовать. Кроме того, я никак не буду помогать вам осуществлять план исключительно вашей мести, к которой я не имею никакого отношения.

Герцог пожал плечами.

– Вполне возможно, – презрительно добавил Актеон, – что если бы графиня хотела, чтобы я вам помогал, она открыла бы мне тайну вашего пребывания здесь.

– Я не привык терпеть дерзости

– На свете есть слепые орудия, – с наглой насмешкой в голосе сказал старик, – которых не обязательно посвящать в тайну всего того, что они делают.

– Ну что же! – сказал Актеон с пугающим спокойствием, в котором ощущалась вся гордость его древнего бретонского рода. – Моя миссия выполнена, на том и остановимся. Начиная с этой минуты я покорнейше прошу вас не забывать о том, что у нас с вами нет ничего общего и что я больше не потерплю вашего покровительственного тона по отношению ко мне.

Старик бросил на Актеона тот злобный, полный презрения взгляд, который придавал его лицу столь отталкивающее выражение.

– Вы – всего лишь дитя, а мои волосы уже убелены сединой.

– А хоть бы и так, – ответил Актеон.

И, в свою очередь, тоже бросил на старика взгляд, полный презрения и жалости.

– Но знаете, – добавил он, – что-то подсказывает мне, что в нашем случае привычный порядок вещей изменится и что молодой, которому зрелые советы могли бы понадобиться для того, чтобы не дрогнуть, останется незапятнанным и чистым, а старик обесчестит свои седины каким-нибудь позорным поступком.

Услышав эти слова, герцог побледнел, глаза полыхнули гневом, рука потянулась к шпаге.

– Вы нанесли мне оскорбление, – сказал он.

– Если вы так считаете, – холодно сказал Актеон, – то я готов дать вам удовлетворение.

Герцог на мгновение заколебался, затем вложил свою наполовину вытащенную шпагу обратно в ножны.

– Нет, – сказал он, – необдуманные слова ребенка не могут меня задеть, тем более, что я принадлежу не себе, а своей мести. Я должен задушить это дитя порока… дитя, которому, как мне казалось, я нанес смертельный удар еще в колыбельке, но которое стало мужчиной – словно для того, чтобы постоянно напоминать мне о моем позоре.

Герцог отвернулся от Актеона, опять взял свой красный пояс, высунул в окно и стал им размахивать.

Затем вновь повернулся к пажу и сказал:

– Сударь, еще буквально два слова.

– Слушаю вас.

– Я совершенно не нуждаюсь в вашей помощи. В тайну мою вы не посвящены.

– Я у вас о ней и не спрашиваю.

– Но вы будете молчать, не так ли?

– Так.

– И я и дальше буду жить вместе с вами?

– Хорошо.

– Значит, что бы я ни сделал…

– Во всем, что касается вашей мести, я никому ничего не скажу, потому что она пойдет на пользу мадам Диане. Но если вы намереваетесь предать короля…

– То что? – чуть вздрогнув, спросил старик.

– То я вас убью.

Актеон произнес эти слова настолько холодно, что герцог тут же уверился в непоколебимой решимости пажа.

– Не беспокойтесь, – беззаботно ответил он, – я недолюбливаю короля, потому что его отец запятнал мою честь и покрыл позором мой герб, до этого чистый и незапятнанный. Но лично на него я не в обиде. А теперь принесите мне клятву.

– Какую?

– Поклянитесь, что если вы когда-нибудь столкнетесь лицом к лицу с маркизом делла Страда в присутствии этого человека, которого все называют Рафаэлем… то не сделаете ничего такого, что могло бы навести его на мысль о том, что вы с итальянцем когда-либо встречались.

– Хорошо.

– Вы в этом клянетесь?

– Даю слово бретонца и дворянина.

– Отлично. Теперь я могу обойтись и без вас.

И герцог вновь стал размахивать своим красным шарфом.

Актеон с пренебрежительной вежливостью отвесил ему поклон и вышел, чтобы отправиться на обед с Рафаэлем.

Оставшись один, старик закрыл окно, сел посреди комнаты, и лицо его привычно приняло выражение угрюмой задумчивости.

– Ну наконец-то, – прошептал он, – наконец! Это дитя, этот проклятый плод порочной любви станет орудием моей мести. И если правду говорят, что почившие отцы вздрагивают под своими надгробиями и восстают из могил, когда ураган неумолимого рока набрасывается на их отпрысков, гнет их к земле и сбивает с ног, то твой еще теплый прах, о Франциск де Валуа, содрогнется, а кости затрясутся от гнева и боли, потому что этот человек, в чьих жилах течет твоя кровь, покроет себя позором, а в анналах истории навсегда останется, что незаконнорожденный сын короля Франции сдал французскую крепость врагу.

И старик разразился безобразным хохотом.

– Я прекрасно знаю, – продолжал он, – о своем знатном происхождении и о том, что обычный дворянин покраснел бы от одной мысли о том преступлении, которое я замыслил, о преступлении, у которого нет названия и о котором до меня никто не помышлял, разве что маркиз делла Страда, ведь Диана де Пуатье, эта куртизанка, слепо доверилась мне и совершенно ничего не знает о моих планах. Но у дворянина обесчещенного больше нет ни родины, ни суверена, которому он должен служить, нет ни совести, ни клятв, связывающих его по рукам и ногам!

Герцог продолжал посмеиваться.

– По правде говоря, – в довершение своих слов сказал он, – я думаю, что сатана на моей стороне, ведь я нахожусь в той самой комнате, которую занимал двадцать лет назад, когда командовал фортом во благо нечестивого суверена, растоптавшего меня своими ногами. И здесь, вот под этой плитой, есть ведущий на равнину потайной ход – высеченная в толще камня лестница, по которой я приведу испанцев в крепость.

После этих слов герцог встал, направился в самый темный угол зала и внимательно исследовал плиту пола, казавшуюся чуть более стесанной, чем другие.

– Ну что же, – прошептал он, – плита та же самая, и нет никаких сомнений в том, что новый комендант крепости не знает о том, что за ней скрывается. В эту тайну, о которой не знали даже испанцы, были посвящены лишь два человека – король и я. Но король мертв…

* * *

Актеон отправился в личные апартаменты Рафаэля.

Молодой комендант крепости принял пажа любезно и приветливо, что свидетельствовало о том, что он проникся к нему тайной симпатией, и Актеон, оказавшись с ним за одним столом, подчиняясь инстинктам гурмана и ценителя хороших вин, подумал: «Как жаль, что синьор Рафаэль наш враг и что мадам Диана, которую я люблю, настроена к нему так враждебно! Это самый галантный господин из когда-либо виденных мною и если бы я не любил графиню, то обязательно привязался бы к нему и стал бы его другом… Ах, как же зла любовь, заставляющая нас враждовать с теми, кого ненавидят наши любимые».

Актеон был весел и остроумен, очень нравился Рафаэлю, и наш герой в столь приятной компании на время забыл о своих огорчениях и страданиях.

Обязанности коменданта крепости, которую враг еще не взял в осаду, оставляли ему много свободного времени. Произведя смотр гарнизона, проверив состояние пушек и расставив посты, он был полностью предоставлен самому себе.

Так что обед двух молодых людей значительно затянулся, Актеон рассказывал самые галантные истории из своей жизни и самые пикантные анекдоты, развлекавшие двор покойного короля. Он был настроен на юмористический лад и не боялся выглядеть непоследовательным, он доставлял удовольствие Джузеппе, который явно питал к нему слабость, не скупился на похвалы и не переставал восхищаться его остроумием.

Морщины на лбу Рафаэля тоже разгладились, он стал испытывать на себе влияние легких вин севера Италии, коими в изобилии были заполнены погреба форта.

Но всю эту беззаботную веселость внезапно прервал звук рожка, и Рафаэлю пришлось вернуться к своим строгим обязанностям.

Рожок возвестил о прибытии еще одного гонца – им был испанский солдат, который, с белым шарфом в руке, прибыл в качестве парламентера и потребовал проводить его к коменданту. Рафаэль принял его за столом, взял письмо, которое тот принес, и сломал печать. Там содержались следующие строки:

«Милостивый государь,

порой бывает, что и мертвые восстают из своих могил, или те, кто должен был умереть и кого уже считали покойниками, останавливаются на пороге смерти – а такое нередко случается. Это приблизительно и моя история, милостивый государь. Вы по самую гарду вонзили мне в грудь шпагу, оставили меня умирать в луже крови и можно было биться об заклад, что я не выживу. Но я поправился, чувствую себя превосходно и пребываю в столь хорошем расположении духа, что, узнав о том, что вы тоже восстановились после нашей встречи, обрадовался бы, если бы из-за полученного от вас удара шпагой не потерял невесту – Марию ди Польве, которая, пока я выздоравливал, стала маркизой де Сент-Андре. Но вот после подобного предательства я не могу больше противиться желанию еще раз померяться с вами силами и вновь применить на практике грамотные уроки нашего общего учителя – старика Гуаста-Карне. Сразу по выздоровлению я пытался найти вас в Милане, но вы уехали, чтобы явиться ко двору французского короля. Я прибыл в Париж на следующий день после вашего отъезда в армию, и вот наконец я здесь. В испанском войске, которое сейчас осаждает вашу крепость, служит мой кузен. И хотя испанский король мне не ближе, чем французский, я предпочел воспользоваться не вашим гостеприимством, а тем, которое мне оказал капитан Эррера, и теперь пишу вам, надеясь, что вы окажетесь достаточно вежливы для того, чтобы дать мне удовлетворение.

Ваш покорнейший слуга

Маркиз делла Страда».

Рафаэль вслух прочитал это письмо Джузеппе и Актеону. Затем попросил пергамент и написал ответ:

«Дорогой маркиз,

ваше желание представляется мне совершенно законным, и я без промедлений могу дать вам удовлетворение. Однако вам известно, что комендант крепости не может покидать ее стен, поэтому я не могу пересечь подъемный мост и сразиться с вами по ту сторону крепостного рва. С учетом этого, единственным местом для поединка я могу предложить вам площадку перед моей цитаделью. Приезжайте вечером сюда, переночуйте, а завтра на рассвете мы с вами сразимся. И не пренебрегайте этим гостеприимством, его вам оказываю не я, а король.

Всегда ваш

Рафаэль».

– Как мне представляется, – усмехнулся Джузеппе, хорошо знающий об ужасных способностях Рафаэля, – этот человек недоволен тем, что все еще живет на этом свете, и ему любой ценой хочется узнать, что же происходит на том…

– Аминь, – ответил Актеон.

Опасность таит в себе одно горькое преимущество – она обладает привилегией заглушать боль и заставляет человека забыть о прошлых тревогах, волнениях и заботах.

Благодаря хорошему настроению Актеона мрачное чело Рафаэля уже наполовину прояснилось, и он вдруг увидел в этом юном паже товарища, друга, которому в будущем, не исключено, можно будет доверить свою боль и страдания. Но получив вызов на дуэль от своего непримиримого врага маркиза делла Страда, оружейник вновь насупился и испытал что-то вроде радости при мысли о том, что завтра ему предстоит поставить на карту это бессмысленное, унылое существование, не вызывавшее в нем ничего, кроме горьких сожалений.

Если тем, чья жизнь представляется сплошным праздником, кто окружен ослепительными улыбками фортуны и постоянно чувствует на себе очаровательные, меланхоличные взгляды любви, славы и признания, смерть может казаться отвратительной, то в глазах тех, кто живет в скорбном уединении на еще дымящихся руинах своих иллюзий и столь дорогих сердцу, но несбывшихся надежд, она обладает поистине непреодолимой притягательностью.

Конечно же, если бы Рафаэль мог выбирать между дуэлью и битвой, он не колебался бы ни минуты, ведь одно дело сражение у всех на виду, когда герой погибает, опьяненный воинственными аккордами боя, перед Господом, благословляющим храбрецов, на глазах у родины, его оплакивающей, и короля, его вознаграждающего, и совсем другое – безвестный, начисто лишенный громкой славы, бесполезный для всех поединок, в ходе которого двое мужчин, тайком от всех оспаривают свое право на жизнь. Но выбора у него не было. Битвы можно было ожидать еще долго, а вот дуэль была близка, и с кем бы ему ни пришлось сражаться, в каком виде ему ни представилась бы возможность умереть, тем самым предав себя вечному забвению, он должен приветствовать ее с улыбкой на устах.

Поэтому он был готов к тому, чтобы учтиво принять соперника, а на следующий день скрестить с ним шпаги.

Когда гонец от маркиза удалился, трое сотрапезников какое-то время молчали.

– Вот это да, – наконец произнес Джузеппе, – значит, этому бешеному маркизу жить надоело?

– Может быть… – пробормотал Рафаэль.

– И одного урока ему недостаточно?

– Как знать, быть может второй обернется не в мою пользу.

– Да полноте вам!

– Мой дорогой друг, – сказал Рафаэль, – маркиз прекрасно фехтует.

– Но все одно – вы фехтуете лучше, и чтобы осмелиться бросить вам вызов, нужно либо быть глупцом, либо устать от жизни.

Услышав эти слова Джузеппе, Актеон, который уже испытывал к Рафаэлю определенную симпатию, почувствовал что она стала перерастать в восхищение. В те времена, когда храбрость в каждом была заложена изначально, человек, посвященный во все тонкости благородного и удивительного искусства фехтования, становился почти что полубогом.

Поэтому Актеон и стал так неожиданно для себя восхищаться оружейником.

– Умение и в самом деле в значительной степени определяет исход поединка, – продолжал Рафаэль, – в этом сомневаться не приходится; но ведь случай тоже играет очень важную роль. Маркиз может меня убить.

– Он? – сказал Джузеппе, пожимая плечами.

– А почему бы и нет?

– Потому что негодяю никогда не удастся обмануть благородного человека.

– Значит, ты считаешь, что смерть – это что-то вроде наказания?

– Черт возьми! – воскликнул Джузеппе. – На том свете не пьют бургундское.

Это остроумное высказывание заставило Рафаэля расхохотаться.

– Что касается меня, – в свою очередь заявил Актеон, – то я придерживаюсь мнения, что когда во взоре и во всем облике горит огонь молодости, за жизнь надо цепляться изо всех сил. Ведь что может быть лучше жизни?

– Кто знает, не является ли смерть отдыхом и не является ли отдых истинным счастьем?..

– Гмм! – проворчал Джузеппе. – Стоит синьору Рафаэлю выпить, как он тут же впадает в меланхолию и начинает философствовать. Все эти итальянские вина не стоят даже дырок в сандалиях поэта. Одно лишь бургундское наполняет сердце радостью.

– Как бы там ни было, – продолжал Рафаэль, – поскольку меня вполне могут убить и поскольку в данный момент жизнь моя принадлежит не столько мне, сколько королю, если я погибну, его интересы должны пострадать как можно меньше. Следовательно, я должен принять все необходимые меры для защиты крепости на тот случай, если завтра больше не смогу ею командовать.

При этих словах Рафаэль посмотрел на Актеона.

– Вы тоже так полагаете? – спросил он.

– Мне это представляется ненужным, хотя и благоразумным, – ответил Актеон. – Такой благородный человек, как вы, не может умереть в расцвете юности, когда его ждет блестящее будущее.

Когда Актеон произносил эти слова, голос его был серьезен, печален и выдавал зарождающуюся в душе пажа симпатию к Рафаэлю.

Оружейник догадался о том, что сейчас испытывает юноша, и горячо пожал ему руку.

– Сударь, – сказал он, – во всем гарнизоне форта, вы, по-видимому, моложе всех; но я по глазам вижу, что вы храбры и благоразумны, что ваши первые шаги на воинском поприще будут поистине блестящими, и если вам доверят важную, ответственную и опасную миссию, вы с честью ее выполните.

– Вы правы, сударь, – ответил Актеон.

– Именно такую миссию я вам сейчас и доверяю.

– Вы?

– Я.

– И в чем она будет заключаться?

– Если завтра я буду убит, вы примете на себя командование крепостью и будете защищать ее до тех пор, пока от нее не останется камня на камне. После чего вы на последнем ее бастионе пронзите себя шпагой, но не сдадитесь.

– Сударь, – воскликнул паж, – хотя я и недостоин подобного доверия, я принимаю ваше предложение, ведь опасность превращает юношей в настоящих мужчин.

Затем добавил:

– Но вы напрасно беспокоитесь, вы сами будете и дальше командовать Швейцарским Фортом, вы будете жить для того, чтобы служить королю, вы отбросите испанцев, а я с честью буду выполнять все ваши приказы.

«Право же! – отметил про себя Актеон. – Я крайне неудачно впутался в пропитанные ненавистью планы мадам Дианы; ведь синьор Рафаэль внушает мне живейшую симпатию, и я отдал бы все на свете, чтобы стать его другом. Но вместо этого я должен закрывать глаза и молчать, чтобы не мешать этому старому мерзавцу герцогу свершить свою месть… Как прискорбно!»

Рафаэль взял Актеона за руку.

– Послушайте, – сказал он, – человек, принявший вызов на дуэль, всецело принадлежит своему противнику. С того момента, когда маркиз пройдет по подъемному мосту и пока мы с ним не разрешим наш спор, я буду полностью в его распоряжении и, как следствие, не смогу исполнять обязанности командующего. Поэтому я назначаю вас временным комендантом Швейцарского Форта.

– Ну раз так, – воскликнул паж, – я с усердием и рвением принимаю ваше предложение и надеюсь в самом скором времени передать вам обратно все полномочия, которые вы с себя только что сложили.

Про себя же Актеон подумал: «Вот я и оказался между совестью и данным мною словом. Может быть, эта новая миссия, которую на меня только что возложили, поможет мне, не нарушая клятвы, спасти Рафаэля».

Можно без труда увидеть, что Актеон оказался в крайне деликатном положении. Приведя в Швейцарский Форт старого герцога, он выполнил поручение Дианы де Пуатье, затем поклялся ему в том, что не будет препятствовать осуществлению планов его мести, если они не повлекут за собой предательства интересов короля, – но тут вдруг ощутил неодолимую симпатию к Рафаэлю, который должен пасть жертвой всех этих коварных махинаций.

Актеон был крайне озадачен, он отдал бы все на свете, чтобы разгадать замысел старого герцога.

Остаток дня Рафаэль занимался тем, что провел юношу по форту, дал ему подробнейшие разъяснения, представил гарнизону в качестве своего лейтенанта и преемника на тот случай, если сам он падет на поле боя. Одним словом, оружейник принял все необходимые меры и отдал все распоряжения, как и подобает человеку, которому грозит смертельная опасность.

За эти несколько часов близкого общения Рафаэль окончательно покорил сердце Актеона, поэтому услышав звук рожка, возвестивший обитателям форта о прибытии маркиза, паж ощутил в душе боль и вздрогнул.

Рафаэль, проявляя себя вежливым противником, пошел встретить соперника у подъемного моста и поприветствовал его улыбкой.

Маркиза сопровождал один-единственный слуга. Итальянец тоже поклонился Рафаэлю с улыбкой на устах, однако выражала она не безразличие, а жгучую, лютую ненависть.

«Отлично! – подумал Джузеппе, тоже присутствовавший при этой встрече. – Наконец-то этот человек предстал в своем истинном облике. В оружейном зале он вел себя смирно с сильными, но высокомерно и нагло – со слабыми. Здесь же ему плохо удается скрывать свои чувства, и злоба его вполне искренняя».

И в довершение этих мыслей, словно заранее произнося надгробную речь, неаполитанец добавил:

– И скажи после этого, что человек не идет навстречу своей неумолимой судьбе: бедный маркиз!

Тем временем Рафаэль представил Актеона маркизу.

– Мессир, – сказал он, – это новый комендант форта, поэтому сейчас вы в гостях не у меня, а у него. Так что входите без лишних церемоний.

С напускным безразличием маркиз отвесил Актеону поклон. Затем обратился к Рафаэлю и сказал:

– Ваша милость, вы полагаете, что нам обязательно нужно драться среди бела дня?

– По крайней мере, это будет более естественно.

– Дело в том, что я дал себе обет.

– Какой же?

– Что я всегда буду драться только в период между полночью и тремя часами утра, потому что в другое время испытываю угрызения совести, причину которых мне пришлось бы вам объяснять чересчур долго.

– Как пожелаете, – с полным безразличием ответил Рафаэль.

– Тогда мы будем драться в два часа ночи!

– Как вам будет угодно.

– Со шпагой в одной руке и кинжалом в другой?

– Пусть будет так.

– До тех пор, пока один из нас не умрет?

– Несомненно.

– Отлично. Я вижу, мы поладим друг с другом.

И маркиз поклонился еще раз.

– Синьор, – сказал ему Актеон на итальянском языке, которым он владел в совершенстве, – если вы соблаговолите проследовать за мной, я прикажу приготовить вам комнату, расположенную рядом с моей, и вы сможете воспользоваться помощью моего слуги.

Маркиз распрощался с Рафаэлем и пошел за Актеоном.

Не говоря ни слова, новый комендант крепости проводил маркиза в свои апартаменты, где в одиночестве коротал время угрюмый слуга, и оставил их наедине, даже не удостоив старого герцога взглядом.

Во время обхода замка, не оставляя без внимания даже самые глухие его закоулки, Актеон обнаружил комнату, расположенную прямо над отведенными ему апартаментами, и заметил, что через плохо подогнанные доски перекрытия пробивается слабый дневной свет. Растянувшись на ее паркетном полу, в эту щель, то ли образовавшуюся от времени, то ли устроенную специально, можно было отчетливо слышать и даже видеть то, что происходит внизу.

«Я докопаюсь до истины, – подумал Актеон, – я узнаю их секрет».

Он на цыпочках бесшумно поднялся в комнату на верхнем этаже, закрылся на ключ, лег на пол и стал внимательно прислушиваться к разговору двух сообщников, не упуская из виду ни малейшего их движения и жеста.

С наступлением ночи Рафаэль отправился в свои апартаменты, заперся там с Джузеппе и вручил ему несколько писем, которые тому нужно было доставить адресатам в том случае, если хозяин его будет убит.

Одно было к королю, второе – маркизу де Сент-Андре, третье – Гуаста-Карне и его дочери, белокурой Марианне.

И лишь одному человеку Рафаэль не осмелился написать, несмотря на то что он в этот торжественный момент занимал все его мысли.

Не исключено, что именно ей будет принадлежать его предсмертный вздох, но, тем не менее, ей об этом знать не надо, и никто не должен ей об этом говорить.

Те, кто дорожит жизнью, какими бы храбрецами они ни были, в последние часы перед сражением в глубине души всегда надеются на победу. Но те, кто замечает вокруг лишь серое, унылое, безрадостное существование, те, кому довелось увидеть как один за другим опадают листья с деревьев их иллюзий и самых дорогих сердцу мечтаний, не без некоторой радости оценивают свои шансы на смерть.

Рафаэль знал, что его превосходство в фехтовании неоспоримо, но вместе с тем, справедливо полагал, что поединок, который будет вестись не только на шпагах, но и на кинжалах, будет не столько галантным, сколько свирепым и беспощадным, и предоставит его противнику возможность воспользоваться своей геркулесовой силой.

Поэтому об этой дуэли юный оружейник думал не без тайного упоения, считая ее правосудием Божьим и окончательным приговором судьбы. Кто знает – может, случай избавит его от этого бремени жизни, которое для него оказалось таким тяжелым? Может, он предоставит ему возможность умереть с думой о ней, посылая ей сквозь пространство слова, которые больше не будут звучать кощунственно:

– Екатерина, я люблю вас!..

Когда он написал эти три письма, Джузеппе, время от времени умевший вновь напускать на себя покровительственный вид старшего брата или же старого друга, которым он был когда-то, в оружейном зале Гуаста-Карне, сказал:

– Синьор, сейчас восемь вечера, а драться вы будете в два часа ночи.

– Ну так что ж?

– Лишь трусы не спят накануне дуэли.

– Ты хочешь сказать, что мне нужно поспать?

– Да, черт побери!

– Ну хорошо.

– Шесть часов сна – это как раз то, что нужно чтобы отдохнуть телом и расслабить мышцы. Когда вы проснетесь, рука ваша будет тверда и я не дам за шкуру маркиза даже полпистоля.

Рафаэль невольно улыбнулся.

– Разбудишь меня в половине второго, – сказал он.

– Будет сделано. Спокойной ночи, хозяин.

– Доброго вечера, друг мой.

С этими словами Рафаэль отправился в постель и тут же заснул, ведь когда как не в час, предшествующий поединку, сон устанавливает над храбрецами свою деспотическую власть. Джузеппе в это время посчитал своим долгом найти Актеона. Он нуждался в паже, после его появления в крепости неаполитанец больше не скучал и даже забыл о бургундском, которого Швейцарский Форт был начисто лишен.

Паж, временно возвысившийся до ранга коменданта, казалось, отнесся более чем серьезно к своим новым обязанностям и когда Джузеппе нашел его, он как раз отдавал распоряжения, расставлял и усиливал посты.

– О-хо-хо! – сказал слуга. – Синьор комендант, вы, как мне кажется, очень стараетесь на этом новом поприще…

– Я опасаюсь ночного нападения испанцев.

– Да полноте! Я здесь уже месяц, но до сих пор не видел чтобы они что-то предпринимали.

– У меня есть сведения, что этой ночью они решатся на вылазку, – спокойно ответил Актеон.

– Ну так что же? Пусть только сунутся, мы их здесь встретим.

– Синьор оруженосец, – конфиденциальным тоном продолжал Актеон, – я могу на вас положиться?

– Смерть Христова! Что за вопрос! Так о чем речь?

– Я не могу вам ничего сказать, по крайней мере сейчас. Вам лишь достаточно будет знать, что и форт, и гарнизон, и его настоящий комендант, то есть синьор Рафаэль, подвергаются огромной опасности. И лишь мы с вами сможем их спасти.

– Черт возьми! Вы меня пугаете…

– Тсс! Пока я не могу рассказать вам больше: меня связывает клятва.

Джузеппе изумленно уставился на Актеона.

– Более того, – продолжал паж, – до полуночи вы, по мере возможности, должны избегать моего общества, чтобы враги ничего не заподозрили.

– А здесь что, есть враги?

– Возможно…

– Предатели!

– Вне всяких сомнений.

– Дьявольщина! – прошептал Джузеппе. – Вы уверены, что пребываете в здравом уме?

– Совершенно уверен, можете в этом не сомневаться.

– Но тогда нужно предупредить Рафаэля?

– Нет.

– Но почему?

– Во-первых, потому что он больше не комендант крепости.

– И то верно!

– А во-вторых, он не должен знать о том, что происходит. Лишь такой ценой я смогу его спасти.

–Corpo di Bacco! – если бы вы не были так спокойны, если бы взгляд ваш не был таким уверенным, я бы принял вас за безумца, ведь то, что вы мне сейчас говорите, представляется очень странным и выходящим за всякие рамки!

– Это действительно странно, я это признаю.

– Но как могло случиться, – недоверчиво сказал Джузеппе, – что вы, прибыв в форт всего лишь несколько часов назад, знаете все тайны гарнизона лучше меня?

– А! – с улыбкой ответил Актеон. – Это-то как раз просто. Просто я на время забыл о том, что являюсь комендантом, и вспомнил, что когда-то был пажом.

– И что же?

– И стал подслушивать под дверью.

– И что вам это дало?

– Тсс! Как я вам уже говорил, меня связывает клятва. Я смогу вам обо всем рассказать лишь в самый последний момент.

И поскольку лицо Джузеппе, внезапно принявшее недоверчивое выражение, омрачилось еще больше, Актеон взял его за руку и сказал:

– Посмотрите мне в глаза.

Джузеппе сделал то, о чем его просили.

– Я дворянин, – продолжал юноша, – и бретонец, а бретонский дворянин никогда не предаст короля. Я имею честь родиться в Бретани и принадлежать к гербу знатного рода. И вот этой самой честью я клянусь вам, что навсегда сохраню верность королю и буду защищать Швейцарский Форт до последнего вздоха, до последней капли крови.

– Я вам верю, – ответил Джузеппе, которого покорил искренний, неподкупный тон Актеона.

– Так что не спрашивайте меня больше ни о чем, и пусть все это останется моей тайной, ведь от этого зависит, сможем ли мы спастись. А в полночь присоединяйтесь ко мне.

– Где я вас найду?

– В моих апартаментах.

Актеон окинул Джузеппе изучающим взглядом.

– У вас фигура античного Геракла, – сказал он.

– Только я, пожалуй, буду чуть посильнее его, – скромно ответил неаполитанец.

– Следовательно, вы сможете взвалить на плечи бочонок пороха?

– Да я их взваливал десяток.

– Так много не понадобится. Вы спуститесь в пороховой погреб, возьмете самый большой и тяжелый бочонок, пропитанный серой фитиль и все это принесете мне.

Джузеппе отступил на шаг назад, изумляясь все больше и больше.

– Это тоже тайна. – сказал паж. – До свидания.

Он отпустил Джузеппе и продолжил обход форта. В конце одного из коридоров он встретил маркиза, который подошел к нему и едва слышно произнес:

– Послушайте-ка! Вы по-прежнему на нашей стороне?

– Черт побери! – ответил Актеон. – Разве я не служу мадам Диане?

– Тогда почему вы так поссорились с герцогом?

– Сказать по правде, я его терпеть не могу, клянусь честью! Он постоянно стремится продемонстрировать свою власть надо мной, поэтому мне пришлось сказать, что я ему не слуга. Хотя строго между нами, я готов им стать, разумеется исключительно из любви к моей хозяйке.

– Значит этот простофиля Рафаэль назначил вас комендантом форта вместо себя?

– Да.

– Черт возьми! – прошептал маркиз. – Это меня печалит.

– Почему?

– Да не знаю я, – сказал итальянец, – просто у меня такое предчувствие, что события могут принять не самый лучший оборот.

– Подумаешь! – сказал Актеон. – Разве когда-нибудь можно предвидеть чем все закончится. Кто знает, может быть он вас убьет?

Маркиз слегка побледнел.

– Ха! Я покажу ему один хитрый удар, изучить который у него не будет времени.

– Мой дорогой синьор, послушайте меня. Уже поздно, идите спать, в час вас разбудят – я пришлю к вам своего слугу.

И Актеон раскланялся с маркизом, который отправился в отведенную ему комнату, расположенную неподалеку от той, где поселились паж и его бретонский лжеслуга.

Перед тем как продолжить нашу историю, мы должны вкратце рассказать о том, что Актеон увидел и услышал за несколько часов до этого, спрятавшись в комнате наверху и прильнув к щели в полу.

Старик и маркиз поприветствовали друг друга с видом людей, которые не любят и, по-видимому, совершенно не ценят друг друга, но которых сблизили и объединили обстоятельства и общие интересы. Затем они сели рядышком и завели разговор на итальянском.

– Вы поняли сигнал? – спросил герцог.

– Разумеется, ведь я здесь.

– Вход, ведущий к потайной лестнице, нашли?

– Прошлой ночью, благодаря мне, точнее благодаря полученным от вас указаниям. Вход зарос густым кустарником, который нам пришлось вырубить и сжечь. С факелами в руках я вместе с испанским генералом поднялся по первым пролетам лестницы вплоть до бронзовой двери, открывающейся вовнутрь каменной арки аркбутана. Там в ряд могут пройти шесть человек.

– Знаю. За десять минут в форт смогут попасть шестьсот человек. Вы же тем временем будете драться с этим человеком, отвлекая его внимание. Вот эта плита.

И старик указал на расположенную в углу комнаты плиту, скрывавшую вход на потайную лестницу.

– Мы с генералом условились, – продолжал маркиз, – что если Рафаэль согласится драться ночью, то в час испанцы начнут подниматься по потайной лестнице.

– В полночь я открою бронзовую дверь.

– Если придется ждать, вы подадите нам из окна другой сигнал – зажженной лампой.

– В этом нет необходимости, ведь он же согласился.

– А паж? – спросил маркиз.

– Он ничего не знает; в то же время его надо опасаться.

Старик рассказал маркизу о своем разговоре с Актеоном и о том, какую решимость тот проявил, заявив, что ни при каких условиях не станет предавать интересы короля.

– И что нам теперь делать?

– Одно из двух: либо он, в восторге от своих новых обязанностей коменданта крепости, отнесется к ним исключительно серьезно и проведет ночь на крепостных бастионах, либо отправится спать. В первом случае, он не сможет нам помешать, во втором, если он проснется и окажет хотя бы малейшее сопротивление, тем хуже для него – я его убью…

– Мне это представляется весьма разумным, – прошептал маркиз.

«Разумнее некуда! – подумал Актеон, который не пропустил из этого разговора ни слова и мысленно отметил плиту, закрывающую потайной ход. – И в самом деле разумно! Грязная скотина, ты считаешь разумным убить меня без лишних церемоний?.. Что ж, посмотрим…»

И губы Актеона растянулись в безмолвной улыбке, которая очень огорчила бы и привела в замешательство двух заговорщиков, если бы они могли ее увидеть.

«О-хо-хо! – безмолвно размышлял он. – Господа, вы замыслили чудовищное предательство? Значит, вы затаили злобу не только против синьора Рафаэля, но и против крепости французского короля, которую вы намереваетесь сдать врагу?.. Да вы, господа, безумцы, потому что не подумали о том, что я вот уже целый час являюсь комендантом этой крепости и что зовут меня Актеон де Кербри!»

Паж встал и выпрямился во весь рост – гордый и надменный. Глаза его горели, он напоминал собой молодого льва, который начинает осознавать свою силу и остроту когтей. Выходя из своего тайного укрытия, он тихо прошептал:

– Ну, теперь кто кого, господин герцог д’Этамп, посмотрим, кто кого! Этим я навлеку на себя гнев мадам Дианы де Пуатье и погублю свою любовь; но клянусь Орейской мадонной, моей святой покровительницей, – никто не скажет, что Актеон позволил убить порядочного человека и предать короля!

– С факелами в руках я поднялся по первым пролетам лестницы

Выйдя из комнаты наверху, паж обошел замок, удвоил посты на башнях и бастионах, и затем, по очереди, встретил сначала Джузеппе, а потом маркиза.

Расставшись с Актеоном, маркиз вернулся в свою комнату, лег в постель и тут же заснул беспробудным сном, столь характерным для людей с таким богатырским телосложением, как у него.

Маркизу была присуща та дикая, свирепая отвага наемного солдата, в которой доминируют кровавые инстинкты; кроме того, он слепо и непоколебимо верил в свою колоссальную силу и мастерство бретера. В своей ненависти к Рафаэлю он черпал неистовую энергию, которая помогла ему уснуть, чтобы полностью восстановить силы перед поединком.

Прощаясь с итальянцем и советуя ему отдохнуть, Актеон пообещал прислать слугу, чтобы тот разбудил его, тем самым давая понять, что он сможет еще раз поговорить с герцогом и обсудить детали их коварного плана. Поэтому маркиз очень удивился, когда увидел, что вместо лжеслуги в комнату вошел сам Актеон.

– Ну вот, синьор, – сказал паж, – половина второго ночи; вставайте и одевайтесь.

– В этом нет необходимости, – ответил маркиз, спрыгивая с кровати, полностью одетый, и вставая на ноги. – Но где же герцог?

– У себя. Точнее у меня.

– Но я ждал его…

– Он не придет.

– Почему?

– Потому что у него есть другие дела…

– Что вы хотите этим сказать? – спросил маркиз, подозрительно посмотрев на Актеона.

– Да полноте! – со смехом сказал паж. – Вы же прекрасно знаете, чем он сейчас занят.

– Я?

– Вы.

И Актеон приложил палец к губам.

– Подумать только, – прошептал он, – после того как Рафаэль принял ваш вызов на дуэль, я был назначен комендантом крепости и мог бы…

Маркиз вздрогнул и обеспокоенно посмотрел на Актеона.

– Однако комендант, – добавил тот, – не может за всем углядеть и все предусмотреть. В частности, он может пройти мимо тайных ходов, ведущих в крепость, которой он командует.

– Откуда вам об этом известно? – побледнев, воскликнул маркиз.

– Как видите, я ничего не знаю. Ведь если бы мне было что-нибудь известно, я просто велел бы повесить вас вместе с герцогом. К счастью, я ничего не знаю и ничего не видел.

Затем с насмешливой улыбкой добавил:

– Почему бы коменданту не закрыть глаза из чувства любви? Вы прекрасно знаете, что я люблю мадам Диану де Пуатье и ненавижу того, кто любил ее. Следовательно, поведение мое совершенно логично.

– Значит вы полностью на нашей стороне?

– А кто меня знает, – с улыбкой хитрого пажа прошептал Актеон, – этого никто никогда не сможет сказать. Я всего лишь закрываю глаза.

– Значит я отомщу! – сказал маркиз, пристегивая шпагу и вешая на пояс кинжал.

– Советую вам так и сделать, и если вам удастся его убить…

– Ха! – сказал маркиз, шмякнув свою большую ладонь на ракушку гарды. – Моя рука не дрогнет.

– Я в этом совершенно уверен, но все же…

– Что?

– Говорят, что Рафаэль – первоклассный фехтовальщик.

– По сравнению со мной – да. Может быть, в оружейном зале у него и были бы преимущества. Но моя сила – это ненависть, ведь он помешал мне убить человека, отнявшего у меня невесту.

– Значит вы полагаете, – с наивным видом спросил Актеон, – что ненависть является залогом победы?

– Я в это верю.

– Тогда идите, мой дорогой синьор! Вам пора.

– Иду! – повторил маркиз.

Актеон приложил палец к губам.

– Тсс! – сказал он. – Следуйте за мной.

Молодой человек шел первым. Он повел своего спутника по небольшой винтовой лестнице и по коридору, который вел к узкой площадке, расположенной на крепостной стене между двумя башнями. В одной из них были его апартаменты и окно, из которого лжеслуга подавал сигналы лагерю испанцев.

Площадка эта представляла собой нечто вроде террасы, отделенной от остальной крепостной стены. За ней зияла бездонная пропасть, а с цитаделью она сообщалась через одну-единственную дверь, которую можно было запереть изнутри и дубовые створки которой, старательно обитые железом, выдержали бы натиск даже самой закаленной секиры.

Это было то место, которое Рафаэль выбрал для поединка с маркизом. Итальянец и Актеон прибыли первыми.

– Глядите-ка, – сказал паж, показывая на окно нижнего этажа башни, занавешенное изнутри плотной шторой, – мне кажется, что наш друг герцог готовит синьору Рафаэлю очаровательный сюрприз.

– Какой еще сюрприз?

– Ровно в два часа, когда вы с оружейником скрестите клинки, он откроет окно, и Рафаэль все увидит.

– Что все?

– Да полноте! Вы же знаете.

Актеон улыбнулся, и маркиз окончательно убедился, что паж был полностью на его стороне, и что час, когда Рафаэль потеряет одновременно и честь, и жизнь, вот-вот пробьет.

– Перед ним, – насмешливым тоном продолжал Актеон, – и так будет стоять непростая задача: сохранить себе жизнь, и тут вдруг он увидит в моей комнате красные плюмажи испанцев. Подумайте, какое впечатление это на него произведет.

Губы маркиза растянулись в дьявольской улыбке.

– Так оно и есть, – сказал он, – теперь ничто не помешает мне отомстить… Меня беспокоит лишь одно.

– Что же?

– Когда откроется окно, если к тому моменту этот человек не будет смертельно ранен, он прекратит поединок со мной и бросится на верную гибель от руки испанцев, чтобы защитить свою опороченную честь.

Актеон пожал плечами.

– А эта дверь, – сказал он, – что мешает нам запереть ее изнутри?

– Верно! – со свирепой радостью воскликнул маркиз. – Лучше не придумаешь. Ага! Месть моя будет просто великолепна!

– Когда вы встанете лицом к лицу, – добавил Актеон, – я бесшумно запру ее на ключ. Прощайте… точнее до свидания!

И ушел, оставив маркиза на площадке одного. В ожидании соперника тот принялся расхаживать взад-вперед, проявляя живейшее нетерпение.

Рафаэль не заставил себя ждать. Он направился прямо к маркизу и вежливо ему поклонился.

– Синьор, – сказал он, – тысяча извинений за то, что я прибыл после вас. Я должен был прийти первым.

В ответ маркиз тоже отвесил поклон.

– Но двух часов еще нет, – сказал он, – и ваша милость совершенно не опоздали.

В тот момент когда он произносил эти слова, ведущая на площадку дверь, к которой Рафаэль стоял спиной, бесшумно закрылась, словно ее толкнула какая-то невидимая рука.

Глаза маркиза сверкнули дикой радостью.

«Теперь он от меня не уйдет», – подумал итальянец.

Рафаэль отступил на шаг, одну руку положил на гарду шпаги, другой водрузил свою шляпу обратно на голову и сказал:

– Сударь, вы не находите, что ночь холодная и что этот ветер пробирает до мозга костей?

– Действительно…

– Поэтому мне кажется, что лучший способ согреться – это без промедлений перейти к делу и разрешить наш спор.

– Прошу прощения, – заметил маркиз, пребывая во власти своих одержимых мыслей, – но двух часов еще нет.

– Неважно!

– Перед тем как дать вам полное удовлетворение, я хотел бы сообщить некоторые новости, которые очевидно будут представлять для вас интерес.

– Для меня?

– Да, для вас.

– И что же это за новости?

– Они касаются французского двора.

– Двора? – сказал Рафаэль, непроизвольно вздрагивая.

– Давайте-ка присядем на минуточку, – продолжал маркиз, устраиваясь на крепостной стене и не отводя пылающего взора от окна, где Рафаэль вскоре должен был увидеть плюмажи испанцев и тем самым узнать о предательстве, жертвой которого он стал.

Слова «французский двор» произвели на Рафаэля столь сильное впечатление, что он, помимо воли поддаваясь какому-то неведомому чувству, сел рядом с врагом.

– Мой дорогой синьор, – продолжал тот, – мы с вами уже давно ненавидим друг друга, не так ли?

– Пожалуй…

– Моя ненависть восходит к тем временам, когда я брал уроки у Гуаста-Карне. Ваш высокомерный вид и мастерское владение шпагой меня очень раздражали.

– Мое презрение к вам, – ледяным тоном ответил Рафаэль, – относится примерно к той же эпохе. Я совершенно не люблю бретеров.

– Отлично! – спокойно прошептал маркиз. – Но не торопитесь, синьор. Я любил Марию ди Польве и хотел жениться на ней, но вы мне в этом помешали. Я хотел убить маркиза де Сент-Андре, но вместо него со мной стали драться вы. Вы прекрасно видите, что для моей ненависти к вам есть более чем веские основания.

– Как и для моего безразличия или презрительного отношения к вам, – холодно ответил Рафаэль.

– Поэтому, мой дорогой синьор, – продолжал маркиз, – если я вас просто убью, то такая месть меня не удовлетворит.

– Вот как!

– И я решил придумать кое-что получше.

В ответ на высокомерную иронию маркиза Рафаэль стал холоден и спокоен.

– И что же вы придумали? – спросил он.

– Сначала я стал интересоваться вашими делами и узнал, что вы влюблены в королеву Франции.

– Замолчите! – повелительно воскликнул Рафаэль.

– Погодите. Затем я подумал, что вы испытываете чувство братской привязанности к Марианне, белокурой дочери Гуаста-Карне.

Услышав из уст врага два этих дорогих его сердцу имени, Рафаэль побледнел от гнева.

– Это правда, – прошептал он.

– Да погодите вы. Разузнав кого вы любите, я стал искать ваших врагов.

– У меня их нет.

– Прошу прощения, но врагов у вас еще двое, и оба столь же безжалостны, как я.

– Вы так думаете? – спросил Рафаэль.

– Да, и тому у меня есть доказательства.

– И кто же они?

– Во-первых, это Диана де Пуатье, которая поклялась погубить вас в тот самый день, когда узнала, что вы настраиваете против нее короля.

– Верно, – прошептал Рафаэль, – у нее есть основания меня ненавидеть. А второй?

– Второй – это супруг вашей матери, герцог д’Этамп, которого король обесчестил самим фактом вашего рождения.

Из груди Рафаэля вырвался крик.

– И это верно, – прошептал он, и отвел взгляд в сторону.

– Так что теперь, мой дорогой сударь, вы один, а нас трое – мы объединились против вас, вот что мы сделали.

И маркиз ухмыльнулся, с жестокой радостью глядя на дрожавшего от гнева и боли Рафаэля.

– Пока вы были здесь, мы опорочили и очернили королеву в глазах ее супруга, ту самую королеву, которую вы любите.

Юноша отчаянно вскрикнул.

– Фаворитка вернулась в Лувр. Король ее больше не любит, но мирится с ее властью и влиянием. Теперь он попал в сети новой любовной страсти.

– И что же это за страсть? – дрожащим голосом спросил Рафаэль.

– Король любит дочь вашего приемного отца.

– Марианну?

– Да, Марианну, которая приехала в Париж отыскать вас. А доставил ее… куда надо – я.

– Негодяй! – закричал Рафаэль. – За свою низость и подлость ты мне заплатишь жизнью!

– Может быть… А теперь, синьор, послушайте, какую месть вам уготовил старый герцог, тот человек, для герба которого ваше рождение стало несмываемым пятном.

Голос маркиза стал резким, пронзительным и насмешливым.

– Ну же! Ну! – вне себя от волнения потребовал Рафаэль.

– Король, ваш отец, опозорил герцога; а тот, в свою очередь, решил через сына опорочить память об отце.

Рафаэль выпрямился во весь рост, во всем его облике чувствовалась поистине королевская гордость, в которой восставало все благородство его крови.

– О! Я не боюсь! – воскликнул он. – Я бросаю ему вызов! Меня не в чем упрекнуть!

– Да послушайте, синьор. Если человек, которому король доверил свою крепость, отдаст ее врагу, разве он тем самым не обесчестит себя?

– Да, но я не собираюсь ее никому отдавать.

– Да какая разница? Ведь в это поверят современники, это войдет в историю.

– Негодяй! Что ты хочешь этим сказать?

Рафаэль грозно шагнул к маркизу.

– Синьор, а вы послушайте, послушайте…

Рафаэль был бледен, его бил озноб. Этот человек, никогда не дрожавший за свою жизнь, содрогнулся за свою честь.

– Герцог когда-то командовал этой крепостью.

– Герцог?

– Двадцать лет назад. И лишь одному ему было известно о потайной, вырубленной в камне лестнице, ведущей в долину, где расположились лагерем испанцы. Ну так вот! Эту тайну, сударь мой, он выдал испанцам, которые вскоре появятся… потому что герцог в эту самую минуту, когда солдаты ваши спокойно спят, ведет их сюда. В итоге испанцы овладеют Швейцарским Фортом, а историки, с учетом принятых нами мер, потом скажут, что Рафаэль, незаконнорожденный сын Валуа, предал короля Франции, своего брата.

Рафаэль, словно громом пораженный, сначала отшатнулся, затем издал крик, рыча как лев, попавший в ловушку. И, готовый умереть, как лев, он выхватил шпагу и потряс ею над головой.

– Измена! Измена! – закричал он. – Ко мне, Франция, ко мне!

– Сударь мой, вы с ума сошли, – презрительно сказал ему маркиз, – вы забываете, что всецело принадлежите мне и что должны сразиться со мной. К бою, Рафаэль, к бою!

И маркиз, со шпагой в руке, встал перед ним.

– Дорогу! Дорогу! – закричал Рафаэль, пытаясь его оттолкнуть. – Я спасу мою честь и форт короля! Дорогу, мерзавец!

– Я тебя не пущу, – холодно сказал маркиз, – и ты никуда не пойдешь. Дверь заперта. Час пробил, тебе предстоит умереть здесь, Рафаэль, защищайся!..

Затем, расхохотавшись отвратительным смехом, итальянец вытянул руку и добавил:

– Посмотри-ка, ты видишь это окно? За ним тот самый зал, в который ведет потайной ход. Когда мы скрестим клинки, ты увидишь, как герцог поднимет с пола плиту, прикрывающую собой лестницу, и подаст руку первому испанцу.

– Прочь с дороги! – закричал Рафаэль. – Откройте! Откройте!

С этими словами он рукояткой шпаги стал колотить по запертой двери.

В этот момент часы на дозорной башне пробили два.

– Время пришло, – ухмыльнулся маркиз, – смотри, Рафаэль, смотри, окно сейчас откроется.

Окно и в самом деле резко распахнулось, а прикрывавшую его тяжелую штору отдернула чья-то рука…

Но тут из груди маркиза вырвался страшный крик. Плита, закрывавшая собой потайную лестницу, по-прежнему лежала на своем месте, ее так никто и не поднял. На ней стояли два человека.

Один бледный, мрачный, по лбу его стекал пот; как и низверженный дух зла, он был безоружен. Второй с победоносной улыбкой на устах стоял напротив и, словно архангел, карающий огненным мечом духа зла, приставил к его груди острие своей шпаги.

Первым, поверженным и безоружным, был старый герцог – предатель, хотевший отдать Швейцарский Форт врагу. Вторым – преданный молодой бретонский дворянин, растоптавший свою любовь, чтобы сохранить верность королю.

То был Актеон.

В этот момент ведущая на площадку дверь открылась, на пороге ее показался Джузеппе и сказал Рафаэлю:

– Ваша милость, можете спокойно убить этого подлеца. Этой ночью испанцы не проникнут в форт. Крепость по-прежнему в руках солдат короля. Да здравствует король!

Что же произошло?

Вот об этом мы и собираемся рассказать нашим читателям, немного вернувшись назад.

Незадолго до полуночи Актеон возвратился к себе и увидел лжеслугу – облокотившись на подоконник и положив голову на руки, тот смотрел в открытое окно и был погружен в глубокие раздумья. Услышав звук закрывающейся двери, старик вздрогнул и резко повернулся. Вид Актеона явно не доставил ему удовольствия, что не ускользнуло от внимания пажа.

– Тысячу извинений, – сказал он, – за то, что прерываю ваши размышления.

– В чем дело? – презрительно спросил герцог.

– Ну, вы же знаете, – с деланным равнодушием продолжил Актеон, – что это моя комната, а вот это моя кровать.

– Ну так ложитесь спать.

– Увы! Хотел бы, да не могу.

– Что же вам мешает?

– Для этого у меня совершенно нет времени. На меня временно возложены такие важные обязанности…

Уголки губ старого герцога насмешливо поползли вниз.

– Что правда то правда, – сказал он, – вы приняли всерьез эту шутку и теперь разыгрываете из себя коменданта крепости.

– Точно так же, как дети играют в солдатиков, – ответил Актеон со спокойствием не менее насмешливым, чем улыбка старика.

– Мои поздравления.

Актеон поклонился.

– И желаю также, чтобы король оставил вас на этом посту.

– Очень даже может быть. На свете бывают и не такие чудеса.

– Да, но чтобы вчерашний паж в возрасте двадцати лет стал комендантом крепости – такого не бывает.

– Настолько же, насколько дворянин с убеленными сединой волосами и бородой не может замыслить предательство своего короля.

Герцог посмотрел на Актеона с раздражением и беспокойством.

– Что вы этим хотите сказать?

– Я? – небрежно протянул Актеон. – Ровным счетом ничего. Я говорю в общем.

Герцог нахмурил брови.

– Мой юный друг, – прошептал он тем насмешливым надменным тоном, который так часто оскорблял гордость бретонского пажа, – вы ведете себя со мной дерзко и нагло, в чем в один прекрасный день я заставлю вас раскаяться.

– Вы так полагаете?

– Я в этом уверен.

– Знаете, я полон решимости совершить один поступок.

– Какой же?

– Добиться, чтобы в один прекрасный день вас босиком и с восковой свечой в руке подвели к вратам собора Парижской Богоматери…

– Мерзавец!

– А оттуда отвели на Гревскую площадь и там повесили, потому что человек знатного происхождения, поправший дворянскую честь, теряет право умереть от топора палача.

Глаза старика полыхнули злобой.

– Вы оскорбляете меня! – вскричал он.

Актеон не удостоил его ответом, а взял лампу, стоявшую на круглом столике, поднес к окну и, к величайшему изумлению герцога, водрузил ее на подоконник.

– Что вы делаете?

– Как видите, подаю сигнал.

– Я вижу что сигнал, но кому?

– Испанцам.

Герцог побледнел, положил руку на гарду шпаги и отступил на шаг назад.

– Боже мой! – спокойно сказал Актеон. – Что это с вами? Что в этом для вас такого необычного? Разве утром вы делали не то же самое?

– Уберите лампу! – гневно закричал старик и бросился к окну.

Но Актеон преградил ему дорогу и оттолкнул.

– Назад! – сказал он. – Назад!

– Меня предали! – прошептал герцог, выхватывая шпагу.

– Это значит, – спокойно ответил ему Актеон, – что ваше предательство раскрыто… Эх, монсеньор, и под предлогом мести Рафаэлю вы хотели отдать испанцам французскую крепость? И вы полагаете, что Актеон де Кербри, бретонский дворянин и верный слуга короля, принял на себя командование этой крепостью лишь для того, чтобы позволить вам открыть ее двери перед армией врага? Вы, герцог д’Этамп, – выживший из ума подлец, я ведь предупреждал вас, что вы запятнаете позором свои седые волосы.

При этих словах Актеон тоже выхватил шпагу из ножен и направил острие в лицо герцогу.

– Ну что ж, защищайтесь! Ну же!

Но в этот момент дверь открылась и на пороге появился Джузеппе, неся на плечах бочонок пороха, о котором его просил юный комендант крепости.

Увидев неаполитанца с таким грузом, герцог отступил еще на шаг. Джузеппе же, увидев что Актеон и его мнимый слуга готовы вот-вот скрестить клинки, не удержался от возгласа удивления.

– Человек, которого вы видите перед собой, – сказал ему Актеон, – предатель, пробравшийся сюда лишь для того, чтобы сдать крепость испанцам.

В глазах старика зажегся мрачный огонь.

– Теперь мне нужна твоя жизнь, – сказал он.

– Поставить свою жизнь против вашей – означает оказать вам слишком большую честь, но тем не менее я принимаю ваш вызов.

– Тогда защищайтесь!

– Погодите, – спокойно сказал паж, – мне нужно отдать некоторые распоряжения.

Обратившись к Джузеппе, он показал пальцем на герцога и сказал:

– Посмотрите, этот человек – герцог д’Этамп, предатель! Если бы я не поставил эту лампу на подоконник, через два часа сюда пробрались бы пятьсот испанцев, перебили бы часовых и перерезали бы спящий гарнизон. А на рассвете над Швейцарским Фортом реял бы флаг Филиппа II.

Джузеппе слушал, как человек, которому снится сон и который, не в силах проснуться, прислушивается к непонятным звукам, эхом отдающимся в его ушах. Он поочередно смотрел то на герцога, то на Актеона.

– Меня связывала клятва, – ответил на его немой вопрос паж, – я поклялся помочь этому человеку попасть в крепость – не для того, чтобы он предал короля, а чтобы отомстить синьору Рафаэлю, чье рождение он считает для себя бесчестьем и позором. Клятва эта перестала связывать меня с того момента, когда этот человек стал подлецом и предателем: подлецом по отношению к своему королю и предателем по отношению к родине.

С губ старого герцога сорвался злобный рык.

– Защищайся! Защищайся! – кричал он.

– Да погодите вы, – презрительно сказал Актеон, – вам слишком не терпится умереть.

И, по-прежнему обращаясь к Джузеппе, продолжил:

– Если этот человек меня убьет, – вы свяжете его по рукам и ногам, а утром передадите в руки синьора Рафаэля, поведав ему о предательстве герцога.

– Но как же в одиночку он предполагал отдать в руки врага крепость, которую защищает гарнизон численностью в восемьсот человек? – удивился Джузеппе. – И главное – как он собирался осуществить этот план?

Актеон пнул одну из плит на полу и сказал:

– Вот здесь, под этим камнем, есть высеченная в скале потайная лестница, ведущая в долину, где расположились лагерем испанцы.

Услышав это откровение, Джузеппе задрожал.

– Он выдал этот секрет врагам и должен был открыть бронзовую дверь, которая примерно на полпути закрывает лестницу. Если бы в полночь испанцы не увидели в этом окне зажженную лампу, они вошли бы в подземелье. Но я поставил ее, и они не двинулись с места. Теперь, если этот человек меня убьет, завтра вы предпримете меры для того, чтобы защитить вход в подземелье, а если это окажется невозможным, то с помощью вот этого бочонка пороха взорвете крепость вместе с гарнизоном.

– Хорошо! – флегматично сказал Джузеппе.

– Этот человек – предатель!

Волосы герцога встали дыбом, лицо его смертельно побледнело. Опершись на рукоятку шпаги, он слушал Актеона с видом человека, вокруг которого неожиданно рушится столь тщательно возводимое здание его мести.

– А теперь, – сказал Актеон, – защищайтесь, герцог! И давайте покончим с этим. Мне не терпится убить вас, чтобы избавить от позора Гревской площади.

Герцог и Актеон скрестили шпаги и, проявляя одинаковую враждебность, бросились друг на друга.

Актеон не собирался прощать герцогу высокомерия и презрения, с которым тот неизменно относился к нему с того самого времени, как они покинули Париж. Сам герцог видел в Актеоне человека, расстроившего планы его мести и окончательно его обесчестившего.

Старик был ослеплен яростью; что же касается пажа, то он был спокойнее и тут же вспомнил полученные им когда-то грамотные уроки. Овладевшие им чувства радикально отличались от тех, которые обычно испытывает дуэлянт – вместо того, чтобы вспыхнуть и отдаться во власть гнева, он неожиданно обрел все свое хладнокровие и отказался от первоначального намерения убить герцога. Теперь он ограничивался лишь тем, что парировал его удары и выжидал благоприятного случая его разоружить.

Несколько минут спустя Актеон скрестил свой клинок с клинком противника в позиции «терция на терцию», выбил оружие из его рук и приставил кончик своей шпаги к его груди.

– Господин герцог, – ледяным тоном произнес он, – ваша жизнь в моих руках.

– Убейте меня! – прорычал старик.

– На кой черт! Кровь предателя проливать всегда неприятно, да и потом, жизнь ваша принадлежит отнюдь не мне – по заслугам вам должен воздать палач. Поэтому именем короля я заключаю вас под стражу и требую отдать мне вашу шпагу.

И пока герцог, словно громом пораженный, скрестив руки на груди и бессильно глядя перед собой, шептал «Моя месть! Моя месть!», Актеон поднял его шпагу, валявшуюся на полу, и сломал ее о колено.

Из груди старика вырвался крик ярости и отчаяния. Это оскорбление деморализовало его окончательно.

– Сударь, – продолжал Актеон, – поскольку вы так хорошо знаете эту потайную лестницу, по которой должны были подняться испанцы, то могли бы стать нашим поводырем.

– Никогда, – прошептал герцог, – если желаете, убейте меня, это ваше право.

– Прошу прощения, но вы заключены под стражу.

– И что же, я обязан вам подчиняться?

– Нет, но по зрелому размышлению мы с вами могли бы поладить.

Губы старика растянулись в насмешливой улыбке.

– Вы злоупотребляете своим триумфом, – сказал он, – для юности характерны бахвальство и жестокость.

– Вы заблуждаетесь, господин герцог. Выслушайте меня: если такой дворянин как вы, принадлежащий к столь знатному роду, поднимется на эшафот за измену королю, это будет неслыханно. Бьюсь об заклад, что сейчас вы готовы тысячу раз отдать свою жизнь, еще недавно принадлежавшую мне, лишь бы только не попасть в руки палача.

– Да, – прошептал старик, – убейте меня!

– Хорошо! Соблаговолите в течение двух часов повиноваться мне, и тогда я убью вас.

– Согласен! – с дикой радостью в голосе ответил герцог.

– Поклянитесь!

– Клянусь своим гербом, честь которого была запятнана королем Франции, – глухим голосом произнес старик.

– Ну что ж, ровно в два часа я вас убью. Пока же мне нужно, чтобы вы жили.

Герцог свесил голову на грудь. Мысль о том, что он всецело находится во власти какого-то юнца, для его зачерствевшей души была невыносима.

Актеон вытащил кинжал, засунул его в щель между плитами пола и, не без некоторого усилия, приподнял ту, которая прикрывала собой потайную лестницу. Затем с помощью Джузеппе и герцога отодвинул ее в сторону и перед их взорами предстал вход в подземелье.

– Факел! – потребовал Актеон.

Джузеппе вышел и вернулся с зажженным просмоленным факелом.

– Я должен лично посмотреть, – прошептал паж, – что можно предпринять в случае нападения врага на эту бронзовую дверь…

И передал факел герцогу.

– Ведите, – велел юноша.

Герцог выполнил приказ и стал спускаться первым.

Актеон последовал за ним.

Последним шел Джузеппе, по знаку Актеона взваливший на плечи бочонок с порохом.

Вот так втроем они спускались примерно четверть часа.

Лестница выписывала замысловатые кривые – это говорило о том, что те, кто ее прорубал, чтобы облегчить себе задачу, пользовались естественными внутренними полостями и ходами, которые часто встречаются в толще альпийских горных пород.

Преодолев около трехсот ступенек, они оказались перед бронзовой дверью.

Дверь эта была изумительным шедевром фортификационного искусства. По толщине, прочности и изяществу она не уступала даже знаменитым бронзовым вратам храма Януса[39].

Актеон в восхищении любовался ею. Затем убедился, что огромные петли прочно вбиты в скалу и что железный засов, закрывавший две ее створки, плотно сидит в пазах.

– Нет, испанцам не удастся вышибить эту дверь, – с улыбкой прошептал паж, – хоть из пушки стреляй; и бочонок пороха, который мы принесли в качестве последнего средства, нам совершенно не понадобится. Испанцы могут ломиться в эту дверь, но это не помешает нам спокойно спать там, наверху.

И Актеон, приказав оставить бочонок за бронзовой дверью, поднялся обратно. Герцог, которого страх перед эшафотом превратил в раба, шел впереди.

Когда плита, прикрывавшая ведущий на лестницу люк, встала на место, юноша сказал:

– Сударь, оставляю вас на попечение оруженосца Джузеппе. В два часа я вернусь, чтобы сдержать свое обещание.

Убрав лампу с окна и тщательно задернув штору, чтобы свет не пробивался наружу, Актеон оставил Джузеппе и герцога наедине и отправился будить маркиза. Все остальное мы уже знаем.

В два часа Актеон вернулся, мистификацию с окном он задумал чтобы наказать маркиза так же, как до этого наказал герцога.

Поэтому когда Джузеппе побежал на площадку, паж резко распахнул окно и приставил кончик шпаги к груди старика, который стоял, скрестив руки на груди.

– Убейте меня! – сказал он.

Актеон заколебался и почувствовал, что гарда шпаги в его руке дрогнула.

В юности благородные порывы человека проявляются с какой-то удивительной энергией.

Актеон держал в своих руках жизнь старого герцога, который умолял убить его, чтобы избежать позора эшафота, но рука юноши дрожала, а сам он замер в нерешительности.

В этот решающий момент с лица старика, которого ненависть превратила в преступника, исчезло злобное, насмешливое выражение, придававшее ему столь гнусный и отвратительный вид. Теперь оно было смиренным и спокойным, весь лик его светился гордостью крови знатного рода; своей величественной, благородной осанкой он напоминал античного римлянина, который, сидя в своем курульном кресле[40], дожидается, когда на его голову опустится меч одного из солдат Бренна[41].

– Разите же, – повторил он.

Но Актеон отбросил шпагу далеко в сторону.

– Нет, – ответил он, – молодой не может убить старика.

– Но моя жизнь принадлежит вам.

– Если я ее у вас отниму, то это будет убийство.

– Для меня это будет избавлением.

– Я никогда этого не сделаю!

– Сударь, – холодно произнес герцог, – вы нарушаете данное вами слово.

– Что вы хотите этим сказать?

– Некоторое время назад я выполнял ваши приказы только потому, что вы пообещали не передавать меня в руки палача.

– Верно, – прошептал Актеон, опуская голову, – но я не могу этого сделать.

Актеон колебался долго, и все это время старик, по лбу которого струился пот, с тоской в сердце ждал, когда по воле этого юноши, к которому он еще совсем недавно относился с таким презрением, решится судьба его чести.

– Сударь, – наконец сказал Актеон, – выбирайте: вот моя шпага – если вы устали от жизни, убейте себя, но если хотите жить, если считаете, что оставшиеся годы вашего земного существования не будут омрачены угрызениями совести за то, что вы так запятнали свою дворянскую честь, уходите, вы свободны.

Герцог воспринял эти слова со спокойным безразличием приговоренного к смерти, помилованного в тот момент, когда он уже положил голову на плаху и уже испытал в душе страх смерти – страх, лишивший его мужества и погрузивший разум в жуткую прострацию, из которой его не в состоянии вывести даже самые положительные эмоции.

Он удовлетворился тем, что посмотрел на Актеона и сказал:

– Вы лучше, чем я думал.

– Ну же! – сказал паж. – Поторопитесь, делайте свой выбор, через десять минут времени для этого у вас больше не будет, ведь убив маркиза, Рафаэль вновь станет комендантом Швейцарского Форта, и тогда не в моей власти будет вас отпустить.

– Рафаэль! – прошептал старик, которого это имя внезапно вывело из оцепенения и привело в чувство. – Значит, он сейчас дерется на дуэли?

– Вы меня удивляете! – сказал Актеон. – Обернитесь и взгляните!

Через открытое окно была видна площадка, на которой в ночной тьме два человека вели ожесточенный бой: яростно вгрызались друг в друга клинки, а злобные восклицания маркиза наталкивались на холодную иронию Рафаэля – стоило оружейнику узнать, что планы предателей расстроены, как силы вернулись к нему и он вновь обрел все свое хладнокровие.

Старик смотрел и слушал. Затем внезапно повернулся к Актеону и серьезным голосом произнес:

– Юноша, двадцать лет я прожил с ненавистью в сердце и позором в душе, не осмеливаясь бросить взгляд на свой герб. Я поклялся рано или поздно растоптать герб короля, отнявшего у меня честь. Я всеми фибрами души ненавидел короля и его сына – дитя греха. Король мертв… сын же в эту минуту рискует жизнью и, может быть, будет убит… Если он погибнет… ну что ж… я буду отмщен! Что тогда будет значить жизнь для меня – дворянина, замыслившего предательство короля? Если же он останется в живых, смогу ли я жить дальше после того, как месть моя не удалась, а столь долго и тщательно возводимое здание моей ненависти рухнуло в одночасье? Конечно же нет, не так ли?

Затем с пылающим взором раненого льва, которому осталось защищать себя лишь мечущим молнии взглядом, старик добавил:

– Ну что ж, благодарю вас за то, что предложили мне жизнь и свободу, но я не нуждаюсь ни в том, ни в другом. Дайте мне лучше шпагу, позвольте дождаться окончания этого поединка, и когда все завершится, даю вам слово обесчещенного, но по-прежнему благородного дворянина, что я сам свершу над собой правосудие.

Герцог оперся на плечо Актеона, который протянул ему шпагу, подошел к окну и встал, чтобы поближе наблюдать за поединком того, чьей смерти он так страстно желал.

Актеон, закрыв глаза, едва слышно шептал молитву за человека, которого он уже любил как друга, несмотря на то, что сначала стал участником заговора против него.

Но вернемся к Рафаэлю.

В тот момент, когда Джузеппе распахнул ведущую на площадку дверь, показал на маркиза и сказал, что можно убить этого человека, что предательство раскрыто и что Швейцарский Форт по-прежнему в руках солдат короля, из груди Рафаэля вырвался яростный победоносный крик. Он преградил маркизу дорогу и сказал:

– А теперь, негодяй, защищайся! Вот теперь – кто кого!

Увидев Актеона, приставившего кончик своей шпаги к груди герцога, и презрительный взгляд Джузеппе, маркиз понял, что месть его наполовину уже не удалась, и что теперь ему оставалось лишь убить Рафаэля. И что даже если он победит, солдаты гарнизона все равно изрубят его или повесят как предателя.

Каким бы ни был исход этого поединка, маркизу все равно предстояло умереть, а раз так, то ему тем более нужно было отомстить и убить Рафаэля.

От этой мысли он воспрянул, из груди его вырвался крик ярости, и он, высоко подняв шпагу, с удвоенной энергией набросился на Рафаэля.

В свою очередь и оружейник возненавидел, наконец, этого человека, решившего опозорить его имя и отдать в руки короля дочь его приемного отца. Ему хотелось уничтожить негодяя и таким образом упокоить прах многочисленных жертв этого бретера.

Они скрестили клинки и набросились друг на друга – один опьяненный злобой, второй спокойный и холодный, как и подобает человеку, понимающему, что на острие его шпаги притаилась смерть.

Борьба была ожесточенной и долгой. Ее движущей силой была ненависть, час был торжественный, и в этой дуэли было что-то настолько ужасное и трагическое, что даже те зрители, для которых подобные поединки были делом совершенно обычным, застыли в страхе и тревоге.

Маркиз бранился и осыпал противника проклятиями; Рафаэль же стал насмешливым и пророчествовал, какая судьба ждет итальянца в том случае, если он победит.

В течение двадцати минут эти двое мужчин, глубоко сведущие в благородном искусстве фехтования, соприкасаясь гардами своих шпаг, сражались, проявляя одинаковое умение и силу, но плиты площадки так и не обагрились кровью. Но наконец ловкость и хладнокровие Рафаэля одержали верх: мастерски проделав хитрое обманное движение, он заставил противника на мгновение открыться, и этого мгновения ему было вполне достаточно.

Его шпага пронзила маркизу грудь, из которой вырвался крик гнева и боли, и итальянец, не выпуская шпаги из судорожно сжатой руки, упал замертво.

Но тут яростному рыку маркиза ответил другой – дикий и злобный крик отчаяния и неутоленной ненависти. И Рафаэль, бросив взгляд на окно комнаты Актеона, увидел что на подоконнике, размахивая шпагой, стоит герцог.

– Рафаэль, – закричал он, – дитя греха, да падет кровь моя на твою голову и да принесет она тебе беды и несчастья на веки вечные… Я проклинаю тебя, как когда-то уже проклял твою мать!

И Рафаэль, безмолвно застыв, ужаснувшись этого проклятия, увидел, как старик пронзил себя шпагой и бросился в бездонную пропасть, зиявшую за крепостной стеной.

Утром следующего дня Рафаэль и Актеон прогуливались по площадке перед фортом. Теперь эти двое молодых людей были друзьями. Чтобы навеки связать их неразрывными узами, хватило драмы одной-единственной ночи; они прохаживались бок о бок, словно братья после долгой разлуки, которых судьба, долго чинившая им препятствия, наконец-то снова свела вместе.

– Мы же не навсегда заточены здесь, в стенах этой крепости, вдали от света, – говорил Рафаэль, посвященный в тайну Актеона и узнавший о его любви к Диане де Пуатье. – Настанет день, мы вернемся в Париж, явимся в Лувр, и тогда я использую весь свой ум, свою преданность, свое влияние и обаяние для того, чтобы примирить вас с вашей прекрасной возлюбленной.

– Благодарю! – ответил Актеон, пожимая Рафаэлю руку.

– Пока же, – продолжал оружейник, – мы должны подумать о том, как помешать врагу воспользоваться подземным ходом, способным погубить нас, лишить его всех преимуществ и дать ему надлежащий отпор.

– Бронзовая дверь прочна и надежна…

– Но ее можно взорвать.

– Тоже верно, – прошептал Актеон.

– И если она будет взорвана, нам останется лишь подороже продать свои жизни.

Актеон стукнул себя по лбу.

– У меня есть блестящая идея, – сказал он.

– Какая?

– Кажется, я нашел способ, как заставить испанцев убраться отсюда.

Актеон увлек Рафаэля к той части стены, откуда виднелась долина.

– Взгляните, – сказал паж, – как вы считаете, если взорвать крепость, ее обломки погребут под собой лагерь испанцев?

Рафаэль посмотрел на Актеона с удивлением, к которому примешивалось восхищение.

– Пожалуй! – сказал он.

– Я займусь этим, – продолжал паж, – напишите мне только письмо, которое я вам продиктую, и я сам доставлю его испанскому генералу.

– Но…

– Сударь мой, – заметил Актеон, – пажи пользуются репутацией людей, не лишенных некоторой проницательности. Меня проблески ума посещают нечасто, однако сегодня, похоже, я действительно придумал что-то стоящее.

Паж проводил Рафаэля в крепость, усадил его за стол, на котором лежали перья и пергамент, и продиктовал ему следующее письмо:

«Генералу, главнокомандующему испанской армией,

от коменданта Швейцарского Форта.

Мессир,

вчера сюда проникли два предателя, собиравшихся сдать вам крепость, защищать которую мне оказал честь король Франции. Они должны были открыть вам потайной ход – лестницу, прорубленную в толще камня, – и ваши солдаты дожидались полуночи, чтобы подняться по ее ступеням. К счастью, предательство было вовремя раскрыто и сигнал, который вы видели, заставил вас отложить осуществление своих планов до следующей ночи.

В настоящее время ваши сообщники, эти два предателя, которые должны были открыть вам бронзовую дверь, мертвы: один сам покончил с собой, бросившись из окна крепости в пропасть, где вы сможете найти его тело, другого я в два часа ночи убил ударом шпаги.

Мне ясно, мессир, что теперь вы в них больше не нуждаетесь и что, располагая достаточным временем, силой, терпением и настойчивостью, вы рано или поздно высадите бронзовую дверь и проникнете в крепость, после чего нам останется лишь уступить превосходящим силам врага и умереть. Но вы жестоко ошибаетесь, если полагаете, что я и те, кем я командую, тысячекратно не предпочтут смерть бесчестью капитуляции и сдачи врагу стен, которые мы защищаем.

Поэтому на этой подземной лестнице, высеченной в скале, на которой стоит крепость, я приказал сложить несколько бочонков пороха – их будет вполне достаточно для того, чтобы взорвать форт и восемь его башен, а заодно основательно встряхнуть окрестные горы.

Если форт рухнет, его обломки погребут под собой ваш лагерь, и спастись не удастся никому.

Поэтому я выдвигаю вам ультиматум:

Мой лейтенант, который доставит вам это письмо, явится к вам в лагерь в десять часов; в течение всего времени, пока он будет совещаться с вами, у бочонков с порохом будет стоять солдат с зажженным фитилем в руках.

Если ровно в одиннадцать часов вы не снимете лагерь, если солдаты ваши не свернут палатки, а вы сами не дадите слова дворянина, что в течение трех месяцев испанские войска не появятся на расстоянии десяти лье от Швейцарского Форта, о чем я узнаю по белому флагу, который вы вывесите над своей палаткой, форт взлетит на воздух.

Честь имею,

Рафаэль».

– Лучше умереть, чем сдаться, – холодно сказал Актеон, заканчивая диктовать письмо.

– Вы совершенно правы, – ответил Рафаэль.

Пока оружейник отдавал распоряжения сложить на потайной лестнице весь имеющийся в наличии порох, паж вскочил на коня, чтобы отвезти испанскому генералу письмо.

После этого у ведущего на лестницу люка с фитилем в руке встал Джузеппе, готовый по первому приказу Рафаэля спуститься вниз и взорвать ближайший бочонок.

Гарнизон приготовился ждать.

Рафаэль, стоя на крепостной стене с подзорной трубой в руках, не сводил глаз с лагеря испанцев.

Внезапно над одной из палаток взвился белый стяг и затрепетал на ветру.

– А этот Актеон – умный малый, – прошептал Рафаэль, – мы спасены!

Пока Рафаэль командовал Швейцарским Фортом, задолго до того, как старый герцог и его сообщник маркиз делла Страда решили сдать крепость вражеским войскам, в Лувре произошло немало событий.

Чтобы поведать о них, мы должны на время оставить наших героев, вернуться немного назад и оказаться в Париже на следующий день после того, как Актеон представил маркиза графине.

Совместными усилиями итальянец и старый герцог, практически без ведома Дианы де Пуатье, замыслили страшный заговор, планы которого, как мы видели, так удачно удалось расстроить.

Графиня сказала этим двоим только:

– Избавьте меня от этого Рафаэля, во что бы то ни стало. Выбор средств, которыми вы воспользуетесь, полностью за вами.

– Вы будете удовлетворены, – ответили они.

Однако герцог при этом добавил:

– Прошу лишь об одном: добейтесь, чтобы ваш паж Актеон получил назначение в армию, чтобы его с миссией отправили к Рафаэлю, который в настоящее время командует одной из крепостей на границе с Пьемонтом, и чтобы мне позволили сопровождать его в качестве слуги.

После этого графиня послала за Актеоном.

– Мой милый, благородный друг, – сказала она ему, – ты по-прежнему верен и предан мне?

– Вы в этом сомневаетесь, мадам?

– Ты знаешь, как я ненавижу этого Рафаэля, не правда ли?

– Ненависть ваша мне представляется совершенно оправданной.

– Герцог и маркиз хотят ему отомстить. Тебе придется им послужить.

– Как они будут ему мстить?

– Я не знаю, – ответила Диана с таинственным видом, который ввел пажа в заблуждение и натолкнул на мысль, что графиня прекрасно осведомлена о всех планах, но его самого посвящать в них не собирается.

И несмотря на то, что подобное недоверие оскорбляло его в лучших чувствах, попирало его любовь и уязвляло гордость, он слишком любил графиню, чтобы не повиноваться ей.

Тогда Диана вручила ему предназначенное для Генриха II рекомендательное письмо – одно из тех, которые скорее представляют собой не столько пламенное ходатайство за подателя, сколько косвенное напоминание получателю об отправителе.

Письмо это было буквально пропитано вздохами сожаления, с большим трудом сдерживаемыми в груди, а за показным уважением к Его Величеству угадывался еще теплый, готовый вновь вспыхнуть при первом порыве ветра пепел той давней любви, которой Диана де Пуатье так умело окружала дофина.

Графиня, казалось, смирилась с тем, что ее забыли и бросили, но при этом не преминула уронить слезу на пергамент, которому было доверено ее последнее «прощай». И когда король читал это письмо, он испытал страстное волнение, всегда охватывающее тех, кто долго и пылко любил, когда какие-то случайности неожиданно напоминают им об идоле, которому они перестали поклоняться.

– Значит эта бедная графиня, – сказал он Актеону, который, пока король читал, держался на почтительном расстоянии, – не смирилась с тем, что не может появиться в Лувре.

– Сир, – тонко возразил на это Актеон, – из всех немилостей, которые может навлечь на себя женщина, самые жестокие, бесспорно, идут от сердца тех, кого она любит.

– Ты думаешь? – с некоторым тщеславием в голосе спросил Генрих.

– Увы, Ваше Величество! В моих глазах графиня похожа на одного из тех астрономов, которые влюбляются в небесное светило. Их любовь – не от мира сего… Если бы графиня посмотрела себе под ноги…

Актеон был первостатейным придворным и политиком – сравнивая короля со светилом, он льстил его самолюбию, а делая вид что сожалеет о слепой любви Дианы, затрагивал в душе короля чувствительную струнку ревности, которая вибрировала в нем каждый раз, когда он видел рядом с графиней этого красивого пажа.

Актеон хотел выполнить повеление Дианы, а для этого нужно было, чтобы король отослал его в армию, и паж нашел лучший аргумент для того, чтобы расположить монарха к себе.

– Значит ты хочешь стать военным, мой бедный Актеон? – молвил Генрих с улыбкой, но вместе с тем нахмурив брови.

– Сир, мне двадцать один год.

– Так много?

– И я дворянин.

– Вот как? Но мне кажется, что раньше графиня была к тебе очень привязана.

– Я имел несчастье прогневать ее, – со вздохом сказал Актеон.

– В самом деле?

– Увы, сир.

– Как это произошло?

Актеон покраснел. Этот юный плут умел краснеть когда надо.

– Ладно, – сказал король. – Я понял, ты просто решил рассказать графине притчу об астрономах.

Актеон что-то неразборчиво пробормотал.

– И могу поспорить, что советуя ей забыть о небесном светиле, ты как раз припал к ее ногам.

– Сир, – прошептал паж, изображая величайшую степень смущения и замешательства, – истина заключается в том, что слезы, которые в одиночестве проливает графиня, разрывают мое сердце.

– Ну хорошо! – ответил король. – Милый мой друг, скажешь графине, что хотя у меня нет возможности предоставить ей апартаменты в Лувре, я разрешаю ей переехать в свой особняк в Париже, где она сможет принимать друзей и развлекаться.

Актеон до крови кусал губы. Подобный поворот событий ему совершенно не улыбался, и он уже предчувствовал, что в будущем король и графиня снова сблизятся.

– Что же касается тебя, – продолжал Генрих, – то я не вижу ничего плохого в том, что ты наконец сменишь камзол пажа на добрую кольчугу из стальных колечек. Выезжаешь завтра, я хочу чтобы ты достойно начал свою воинскую карьеру. Порекомендую тебя капитану Рафаэлю, который командует одним из приграничных фортов в Альпах.

Король превзошел все ожидания графини и Актеон рассыпался в благодарностях, принимая письмо к Рафаэлю, которое Его Величество соизволил начертать своей монаршей рукой. После чего паж вернулся в Ане.

Узнав о том, что Генрих II соблаговолил сменить гнев на милость, разрешил ей переехать в Париж и поселиться в ее особняке на улице Лион-Сен-Поль, называемой попросту Львиной, графиня обезумела от радости.

– Через месяц я буду в Лувре, – с триумфальной улыбкой возвестила она герцогу д’Этампу, который как приехал, так и остался в замке Ане.

В тот же вечер, в сопровождении Актеона, она уехала, предварительно назначив герцогу встречу на Львиной улице буквально назавтра, в день его отъезда. В десять вечера мадам Диана де Пуатье уже была в своем особняке.

Через час во входную дверь загрохотал тяжелый бронзовый молоток, возвещая графине о прибытии маркиза делла Страда, который был предупрежден о ее возвращении в Париж.

Графиня приказала пропустить маркиза. Увидев вместе с ним незнакомую женщину дивной красоты, Диана не удержалась от возгласа удивления и восхищения.

Это была юная девушка лет девятнадцати-двадцати, белокурая, словно Форнарина на полотнах божественного Рафаэля, застенчивая и скромная, как Мадонна. Она была облачена во все черное. В таком одеянии можно было бы изобразить Любовь, оплакивающую свою несбывшуюся и разбитую мечту.

Перед тем как двигаться дальше, мы должны поведать о том, как маркиз познакомился с этим очаровательным созданием.

Итальянец, полностью поглощенный своими планами о мести, которым вскоре должны были послужить герцог и графиня с их чувствами к Рафаэлю, нетерпеливо дожидался в Париже, когда же король разрешит Актеону отправиться в армию.

Он проводил юного пажа до Лувра и в течение двух томительных часов дожидался его возвращения у потайной двери в королевские покои.

– Победа! – закричал паж, появляясь на пороге. – Завтра я уезжаю в Швейцарский Форт.

–Corpo di Bacco! Сам ад на нашей стороне.

– Кстати, – добавил Актеон, – король разрешил графине вернуться в Париж, и я опасаюсь, что уже этим вечером она будет здесь. Так что думаю, вам нет смысла возвращаться в Ане, чтобы попрощаться. Будет лучше, если завтра утром вы явитесь к ней в особняк на улице Лион-Сен-Поль.

– Отлично, – сказал маркиз, пожимая Актеону руку, – я так и сделаю.

И пока паж садился на коня, чтобы галопом помчаться в Ане, он направился прямо к себе.

С момента своего появления в Париже, маркиз соблюдал строжайшее инкогнито – крайне неприятно было бы столкнуться с господином де Сент-Андре, который сразу бы поставил об этом в известность Рафаэля. Поэтому постоялый двор «Карл Великий» итальянец покидал лишь когда темнело на улице.

И тогда маркиз предавался своим необузданным страстям. Он захаживал в таверны, пользовавшиеся самой дурной славой, пил со школярами, на которых производило впечатление его геркулесово телосложение, и чтобы окончательно стереть из памяти восхитительный образ Марии ди Польве, обольщал их подружек.

Свою любовь маркиз топил на дне кувшина в компании тех женщин с сомнительной репутацией, что населяли Латинский квартал и разделяли развеселое существование местной ученой братии.

В те времена самым гиблым местом по праву считался кабачок «Сосновая шишка», расположенный за Бурдейскими воротами на Бургундской дороге. Там можно было встретить пьяных и ничего не соображающих солдат, школяров, каноников конгрегации Святой Женевьевы, а также дочерей цыганских и египетских со Двора Чудес[42].

Именно там маркиз обычно коротал «свои вечера». Поэтому когда стемнело, он надел плащ, нахлобучил на глаза шляпу, покинул постоялый двор и зашагал по высокому берегу реки. Шпага его, в полном соответствии с модой хвастунов и забияк, шумно волочилась по мостовой, под нос он мурлыкал венецианскую баркаролу, по тем временам крайне популярную по всей Италии, и по ходу толкал локтями редких запоздалых прохожих, осыпая их бранью и проклятиями, когда они выражали недовольство.

Ночь стояла ясная и светлая – небо было усеяно звездами, ярко сияла луна, и в ее блеске маркиз увидел женщину верхом на коне, которого вел под уздцы мужчина. Она была закутана в черный плащ, просторный и легкий, какой обычно носят южане. На мужчине была остроконечная шляпа и миланский камзол. В широкой, окладистой бороде до груди при свете дня можно было бы заметить уже довольно обильную седину. Костюм его представлял собой облачение ремесленника из этого славного города оружейников, а рапира с гардой в виде морской раковины, висевшая на боку, свидетельствовала о том, что в искусстве фехтования он тоже был не новичок.

Маркиз, которого от этой пары, смотревшейся столь необычно на улицах Парижа, отделяло всего несколько шагов, застыл как вкопанный и стал прислушиваться к разговору между всадницей и ее пешим спутником.

– Марко, – говорила та по-итальянски, – мой старый Марко, давай остановимся на первом же постоялом дворе. Я умираю от усталости, наше путешествие было столь долгим, а город, по которому мы сейчас едем, столь огромен, что все расспросы лучше отложить до завтра.

– Как пожелаете, синьорина, – тоном, в котором к уважению примешивались любовь и привязанность, ответил мужчина. – Разве пожелания ваши не закон для меня? Разве я не самый старый помощник мэтра Гуаста-Карне, вашего почтенного отца, да упокоит Господь его душу!

Услышав голос молодой женщины, маркиз вздрогнул.

– Взгляните-ка, – продолжала она, – нам навстречу как раз идет какой-то синьор; судя по белому перу на его фетровой шляпе, это дворянин; сейчас я спрошу у него, нет ли поблизости постоялого двора?

Маркиз, отчетливо расслышавший эти слова, продолжил путь и подошел к юной амазонке.

– Синьор, – произнесла она на французском, который знала довольно сносно, – я чужестранка, а этот человек – мой сопровождающий; к сожалению, мы подъехали к воротам Парижа, когда уже было темно и теперь никак не можем найти, где бы остановиться на ночлег. Нет ли поблизости какого-нибудь постоялого двора?

–Si, signorina[43], – ответил маркиз.

– Итальянец! – воскликнула она с радостью изгнанника, который вздрагивает, неожиданно услышав столь милую сердцу речь далекой родины.

– Флорентиец, синьорина.

– Ах, синьор! – прошептала молодая женщина. – Вас мне послал сам Господь.

Маркиз подошел ближе и неожиданно вскрикнул:

– Марианна!

– Вы меня знаете? – удивилась она.

– Я маркиз делла Страда, – ответил флорентиец, узнавший белокурую дочь оружейника.

– Маркиз делла Страда! – повторила она. – Бывший ученик моего отца?

Голос Марианны стал радостным и ласковым, она не знала, что это с ним была дуэль у Рафаэля.

– Он самый, синьорина.

– Я маркиз делла Страда

И маркиз отвесил юной девушке уважительный поклон, затем как старый знакомый подошел и поцеловал ей руку.

– Вы в Париже?

– Да, вот уже восемь дней.

– Ах! – прошептала Марианна. – Провидение на моей стороне, ведь оно устроило мне встречу с вами – здесь, в этом огромном городе, я, увы, никого не знаю…

Затем, немного поколебавшись, добавила:

– Разве что…

– Кого же? – спросил маркиз.

– Рафаэля, – едва слышно ответила она.

– Но как вы здесь оказались, синьорина? Что вы здесь собираетесь делать?

– Ах! Синьор маркиз, – горестно прошептала Марианна и глаза ее наполнились слезами, – разве вы не видите моих траурных одежд?

– Боже праведный!

– Мой отец умер… – сдавленным голосом сказала она.

– Ох! – сказал маркиз, разыгрывая глубокую скорбь. – Какое горе! Бедный Гуаста-Карне!

– Он умер, – повторила Марианна, сдерживая рыдания, – и все подмастерья, все ученики покинули его дом и ушли, а я, сирота, осталась вдвоем со старым бедным Марко, которого вы видите перед собой. Теперь на всем белом свете у меня остался лишь один близкий человек – Рафаэль, приемный сын и любимый ученик моего отца…

И Марианна вздохнула.

– Но Рафаэль, неблагодарный, уехал! – грустно сказала она. – Он уехал, поддавшись головокружению славы и амбиций… Мне даже говорили, что в Париж его позвала роковая любовь… Но поскольку Рафаэль теперь остался моим единственным защитником и покровителем, после того как юные миланские синьоры, проявляя полнейшее неуважение к светлой памяти моего отца, осмелились…

– Я понимаю, – с наигранным состраданием прошептал маркиз.

– Вместе с последним другом отца я покинула Милан и отправилась в Париж в надежде отыскать здесь Рафаэля.

– Бедное дитя! – сказал маркиз, в голове которого пронеслась коварная мысль.

– Но в этом городе, который кажется мне просто огромным, – продолжала Марианна, – я совершенно никого не знаю, у кого же я спрошу где мне найти Рафаэля?

– У меня, – сказал маркиз.

– У вас?

– Я его видел.

– Вы его видели? Ох! Но тогда вы знаете где он, не так ли? Значит, вы проводите меня к нему… синьор маркиз, вы ведь сжалитесь над бедной сиротой?

– Марианна, – ответил ей на это итальянец, – скажите, Рафаэля ведь нашли как подкидыша?

– Увы! Его еще ребенком отец подобрал на церковной паперти.

– А он не надеялся когда-либо разыскать свою семью?

– Надеялся. Он считал себя дворянином.

– Ну что же! Он, дитя мое, нашел свою семью, он…

– Боже мой! Он дворянин? – в страхе прошептала девушка.

– Он сын короля, – закончил маркиз.

Из груди Марианны вырвался крик. Теперь ее от Рафаэля отделял новый непреодолимый барьер.

– Да, дитя мое, он сын почившего короля и брат короля здравствующего. Он – сын Франциска Первого и герцогини д’Этамп.

Марианна в замешательстве спрятала лицо в ладонях. Маркиза ее волнение, казалось, ввело в заблуждение.

– Как видите, милая Марианна, – сказал он, – Бог отнял у вас отца, но в то же время проявил к вам справедливость, потому что дал вам могущественного защитника и покровителя. Возблагодарите же Господа, дитя мое.

Марианна ничего не ответила и залилась слезами.

– Но сейчас, – продолжал флорентиец, – синьора Рафаэля в Париже нет…

Марианна вздрогнула.

– Но тогда где он? – спросила она.

– О том ведает лишь король.

– Король!

– Да, вчера Его Величество король Генрих Второй доверил ему тайную миссию и нынешним утром он уехал, даже не обмолвившись о цели своего путешествия, которое, возможно, будет недолгим.

– Боже мой! Боже мой! – в испуге прошептала девушка. – Что станет со мной в этом огромном городе?

На губах маркиза заиграла невидимая во тьме сардоническая улыбка, но тон его оставался ласковым и покровительственным.

– Марианна, – сказал он, – вы – дочь моего любимого мэтра, несчастного Гуаста-Карне, и сегодня я вспомню о тех дружеских чувствах, которые он ко мне всегда питал. Поэтому я от всей души благодарю Господа за то, что наши с вами пути пересеклись, ведь пока мы будем ждать возвращения Рафаэля, вашего названого брата, я буду вашим другом, защитником и покровителем, я заменю вам отца.

– Благодарю вас, синьор, благодарю! – прошептала Марианна.

– Дитя мое, – продолжал маркиз с отеческими нотками в голосе. – Париж – опасный город и такая юная, красивая и чистая девушка как вы не может остановиться здесь на постоялом дворе, не подвергая себя огромному риску.

– Боже праведный! – воскликнула, содрогнувшись, она.

– Но не бойтесь, Марианна, у меня здесь есть друзья и я могу отвести вас к одной благородной даме, которая приютит вас и будет относиться к вам как к собственной дочери.

– Как ее зовут? – обеспокоенно спросила дочь оружейника.

– Это графиня Диана де Пуатье, женщина, обладающая влиянием при дворе и, что самое главное, имеющая власть над королем, тем самым королем, который является братом вашего Рафаэля.

Если бы Марианна знала о том, что на самом деле представляет собой Диана де Пуатье, то наверняка отказалась бы от ее защиты и покровительства. Но Марианна была наивной, простодушной и чистосердечной девушкой, имя, названное маркизом, она слышала впервые, и поэтому с признательностью ответила:

– Ах, мессир! Да возблагодарит вас Господь за ваше благородное сердце!

Затем, немного поколебавшись, добавила:

– Но я всего лишь дочь бедного оружейника и кто знает, может эта знатная дама…

– Марианна, эта знатная дама – мой друг, я оказал ей несколько поистине неоценимых услуг; что же касается вас, то разве вы не дочь человека, которого я почитал как отца? Ах, бедное мое дитя, в том что мы с вами встретились, я чувствую волю Провидения.

И маркиз галантно поцеловал юной миланке руку.

Флорентиец, в голове которого уже зрел коварный план, вспомнил слова Актеона, сообщившего, что мадам Диана собирается вернуться в Париж, и предположил, что если она еще и не приехала, то ждать ее все равно придется недолго.

– Пойдемте, – сказал он Марианне, – следуйте за мной; мы в двух шагах от дома графини.

Девушка спешилась и взяла маркиза под руку. На некотором расстоянии за ними, по-прежнему ведя лошадь под уздцы, шел Марко. Так они дошли до моста Сен-Мишель, поднялись на другой берег и вскоре уже были на Львиной улице, перед особняком графини, в который она только что приехала.

Когда графиня увидела Марианну и окинула ее быстрым уверенным взглядом, которого одной женщине вполне достаточно чтобы оценить красоту другой и вынести о ней свое суждение, ее удивлению, изумлению и, не побоимся сказать, восхищению не было предела.

Затем она перевела свой взгляд на маркиза, безмолвно вопрошая: «И что означает ваш визит в такой час и в присутствии этой юной девушки?»

– Мадам, – сказал тот, – вы столь же прекрасны, как и добры, поэтому большое горе не может оставить вас равнодушной. Я привел к вам несчастную сироту, у которой нет ни друзей, ни защитников, ни покровителей. Вся ее надежда – только на вас.

Диана еще раз посмотрела на Марианну. Сначала она заметила, что девушка на удивление красива, теперь же обратила внимание, что ей присуща та искренняя, глубокая симпатия, которая без труда завоевывает сердца окружающих. К тому же графиня была от природы добра к тем, кто не оскорблял ее достоинства и не представлял угрозы для ее интересов.

– Подойдите, дитя мое, – велела она Марианне, которая, дрожа и опустив глаза, держалась на некотором расстоянии, – кем бы вы ни были, в моем лице вы найдете друга.

– Мадам, – продолжал маркиз, – эта юная девушка – итальянка, она из Милана, отцом ее был оружейник по имени Гуаста-Карне.

Графиня жестом выразила свое удивление и поскольку на губах флорентийца играла таинственная сатанинская улыбка, окинула его проницательным взором. И тогда Диана, на какое-то время введенная в заблуждение, наполовину разгадала цель маркиза и поняла, что Марианна должна была послужить планам их совместной мести.

– По правде говоря, – вслух сказала она, – я слышала о нем.

– Вы слышали о моем отце? – воскликнула девушка.

– Да, дитя мое, король Франциск Первый приглашал его ко двору.

Марианна вздохнула, вспомнив о том, что Рафаэль уехал в Париж, чтобы принести извинения и заменить собой своего приемного отца.

– Увы! – лицемерно произнес маркиз, окончательно убедив графиню в том, что он замышляет какую-то хитрую подлость. – Бедный Гуаста-Карне умер, оставив ее одну на всем белом свете; теперь у нее остался лишь один друг – ее названый брат Рафаэль.

– Рафаэль? – содрогнулась графиня.

– Вы его знаете? – наивно спросила Марианна.

– Ха! – ответил маркиз. – Кто же не знает этого великодушного и храброго Рафаэля, который приходится братом королю?.. Это один из самых близких друзей графини.

– Верно, – сказал та, слепо принимая игру, которую ей навязывал флорентиец.

– Чтобы избежать окружавших ее в Милане соблазнов, – продолжал маркиз, – и желая увидеться с названым братом, о блестящей судьбе которого она ничего не знала, эта наивная, простодушная девушка приехала в Париж, даже не подозревая о том, какой опасности подвергает себя в этом современном Вавилоне.

– Ах! – жестом изобразила свой испуг графиня.

– Господу было угодно, чтобы я стал первым прохожим, у которого она спросила дорогу. И тогда, мадам, я подумал о вас и о вашем благородном сердце, привел ее сюда, чтобы вы оказали ей защиту и покровительство. Ведь как вам известно, синьор Рафаэль уехал из Парижа, чтобы выполнить тайное поручение короля, и если бы не вы, то Марианна в Париже оказалась бы совершенно беззащитной.

– Подойдите, дитя мое, – сказала Диана, – Рафаэль питает к вам расположение и этого вполне достаточно, чтобы вы стали дороги мне… Я буду вашим другом и матерью.

Марианна неожиданно побледнела и задрожала. Последние слова графини вонзили ей в сердце смертельную иглу ревности. Значит Рафаэль был очень дорог графине?

Но то ли догадавшись, что Марианна любит Рафаэля, то ли желая убедить юную девушку в том, что с молодым человеком ее связывают только дружеские узы, графиня поспешно добавила:

– Рафаэль – брат короля, того самого короля, с которым я провела детство, которого я люблю и почитаю. Но ведь король питает к брату самое дружеское расположение, поэтому не любить оружейника означает не любить короля.

При этих словах Марианну охватило неописуемое блаженство, ею внезапно овладело то чувство, которое испытывает человек, побывавший на пороге смерти, но все же вернувшийся к жизни.

– Поэтому, милое дитя, – продолжала Диана, – добро пожаловать в этот дом, который вы вполне можете считать своим.

В этот момент маркиз сказал:

– Мадам, позвольте мне откланяться и попрощаться с вами, ведь как вы знаете, завтра я уезжаю.

– Да, мне об этом известно.

– Вы уезжаете? – переспросила Марианна. – Вы возвращаетесь в Италию?

– Да, дитя мое.

Юная девушка заколебалась… После того, как она узнала о судьбе Рафаэля, на душе у нее было так тяжело, что в какой-то момент в голову ей пришла мысль попросить флорентийца взять ее с собой, но тут взгляд ее вновь упал на графиню, и улыбка Дианы показалась ей столь прекрасной и искренней, что она решила довериться этой женщине.

– Мадам, – продолжал маркиз, – позвольте мне напомнить, что я ожидаю ваших приказаний.

– Подождите минутку, – ответила Диана.

После этого она позвонила в колокольчик, приказала чтобы Марианне приготовили подходящую комнату, взяла ее за руку и сама отвела в столовую, где юную путницу ждал ужин.

– Простите меня, милое дитя, – сказала она, – на какое-то время я оставлю вас одну – мне предстоит обстоятельно поговорить с маркизом о чрезвычайно важном для меня деле, которым он обещал заняться во Флоренции.

И графиня вернулась в свой будуар, где ее дожидался маркиз.

– Послушайте-ка, мессир, – сказала она ему, – надеюсь, вы объясните мне всю эту тайну?

– Я вам уже сказал: это названая сестра вашего друга Рафаэля.

– Друга!

– Черт побери! – ответил маркиз. – От врага до друга – всего один шаг. Рафаэль – ваш злейший враг, но вполне мог бы быть и вашим другом.

Графиня пожала плечами.

– И поскольку к нему вы никаких теплых чувств не питаете, то почему бы вам не довольствоваться дружбой с Марианной, его названой сестрой, которая его любит.

– Она его любит?

– Причем искренне и страстно.

В глазах Дианы полыхнул огонь.

– Я полагаю, – сказала она, – что в вашей голове уже родился какой-нибудь хитроумный план коварной мести.

– Очень может быть…

– И что же вы задумали? – спросила графиня.

– Рафаэль любит королеву.

– Это мне известно.

– Значит, Марианну он не любит. Но при этом питает к ней безграничную привязанность, как брат к сестре.

– Вот как!

– И если бы с Марианной стряслась беда…

Графиня нахмурилась.

– То Рафаэль до конца дней своих был бы безутешен.

– Что вы хотите этим сказать?

– Боже праведный! Поверьте мне на слово – я не собираюсь убивать Марианну.

– Тогда о какой беде вы только что вели речь?

– О! – с таинственным видом сказал маркиз. – Вы слишком умны, чтобы не догадаться.

– Никогда!

– Ба! В вас заговорила совесть?

Диана холодно взглянула на флорентийца.

– Послушайте, – сказала она, – я ненавижу этого Рафаэля всеми фибрами души, но никогда не стану переносить свою ненависть на эту юную девушку со столь чистым взором.

Маркиз, в свою очередь, тоже слегка нахмурил брови.

– Мадам, – сказал он, – знаете, за что вы ненавидите Рафаэля?

– Разумеется.

– Потому что ради королевы, которую он любит, этот человек поклялся лишить вас благосклонности короля.

– Вы верно угадали.

– И если король полюбит Екатерину, то вы будете погублены навсегда.

– Знаю.

– И это вполне может произойти…

На губах Дианы заиграла горделивая улыбка женщины, которая давно наслаждается счастьем любви.

– Может быть… – презрительно сказала она.

– Боже! Я вижу что вы в это совсем не верите и не боитесь этого… и тем не менее…

Диана внимательно посмотрела на флорентийца.

– И тем не менее, – продолжал тот, – мужчины изменчивы и капризны. Сегодня они любят одних, завтра других. В этом мире нет ничего вечного. И если король, который по-прежнему очень привязан к вам, охладеет, если он испытает необходимость питать нежные чувства к другой женщине, то обязательно полюбит королеву, ведь после вас при французском дворе она первая красавица.

– К чему вы клоните? – спокойно спросила графиня.

– В этом случае, мадам, вы будете безвозвратно погублены, потому что королева вас ненавидит пожалуй даже больше чем вы – Рафаэля.

– И что из этого! Ненависть ее мне не страшна.

– Вас сломают как тростинку.

– Да? Вы полагаете?

– Да, ведь на этом свете власть королевы, которую любит супруг, поистине безгранична, однако…

– Ну-ка, ну-ка! – насмешливо сказала Диана. – Посмотрим, что вы можете предложить в качестве альтернативы.

– Однако если бы король полюбил не королеву, а другую женщину, то несмотря на эту новую привязанность, ему не удалось бы полностью избавиться от того влияния, которое вы на него так давно оказываете.

Графиня вздрогнула.

– Я начинаю понимать, – сказала она.

– Кто знает, – продолжал маркиз, – может быть Марианна красивее королевы, может быть она даже так же прекрасна как вы, мадам…

– Демон! – воскликнула Диана. – Вы хотите, чтобы я попыталась?

– Боже меня упаси, мадам! Я ограничусь лишь предположением.

– И именно поэтому вы привели сюда эту девушку?

– Ах, графиня! – с показным простодушием ответил маркиз. – Марианна – дочь моего бывшего учителя фехтования. Я проявляю к ней определенное участие, и желание оградить ее от опасностей подтолкнуло меня привести эту юную красавицу к вам. Оказавшись у вас, я просто не мог не поделиться с вами своими соображениями… но вы вправе…

– Хватит! – сухо оборвала его графиня.

– А знаете, – небрежно бросил флорентиец, – сходство между Рафаэлем и королем может ввести в заблуждение сердце и душу Марианны. Прощайте, графиня…

С этими словами маркиз поцеловал Диане руку, низко поклонился и оставил графиню в состоянии глубочайшей задумчивости.

С тех пор как Рафаэль уехал, взяв с короля твердое обещание больше не видеться с Дианой, прошло с полмесяца. Пока Генрих II не нарушал данного слова, но и к Екатерине по-прежнему являлся не один, а в сопровождении кого-либо из своих приближенных.

В душе короля царила пустота. Он стремился забыть Диану, но Екатерину еще совершенно не любил.

Справедливости ради, надо сказать, что ум его, по крайней мере днем, в значительной степени был занят политическими заботами и делами королевства, которым он ежедневно посвящал по восемь часов, проводя их вместе с коннетаблем де Монморанси.

Но когда наступал вечер, когда приближенные, придворные и министры уходили и король оставался один в своих апартаментах, он начинал страдать от той странной болезни, которую принято называть скукой.

Тогда единственным его товарищем, единственным существом, к которому он мог обратиться чтобы убить время, был юный паж по имени Рауль д’Ориньи.

Рауль был таким же пажом, как и Актеон. Это был умный, хитрый, изворотливый и драчливый шельмец, очень сожалевший о тех временах, когда хозяин его был всего лишь дофином.

Тому было несколько причин. До своего восшествия на престол король считал его своим доверенным лицом, тайным посланцем, обычно выполнявшим роль посредника между ним и Дианой.

Догадавшись о том, что Актеон любит Диану, Рауль, ненавидевший его за то, что тот был так же умен, как и он сам, никогда не упускал случая в присутствии своего соперника пропеть графине дифирамбы о ее королевском возлюбленном, его сильных чувствах и верности ей.

После того как Генрих стал королем, Рауль больше не ездил в замок Ане и, как следствие, был лишен удовольствия постоянно досаждать Актеону.

Кроме того, Раулю, особенно днем, больше не приходилось играть роль доверенного лица хозяина, которая ему так льстила. Король занимался политикой и поэтому больше нуждался не в паже, а в Монморанси.

И наконец, Генрих II жил в Лувре, в этой королевской резиденции, которую Рауль терпеть не мог и которая внушала ему ужас. Тем не менее с наступлением вечера, когда монарх снимал пурпурное облачение, сбрасывал с себя державное величие и отправлялся в молельню, чтобы почитать какой-нибудь трактат по псовой охоте или же любовное сочинение итальянского поэта, тут же вновь появлялся Рауль – с улыбкой на губах, со скабрезным или просто милым анекдотом в запасе, – и морщины на лбу суверена разглаживались.

Итак, как-то вечером, Генрих, меланхолично облокотившись на подоконник окна Лувра, вздыхал так простодушно и бесхитростно, словно и не был королем.

Его Величество скучал и с горечью думал, что вечера в замке Ане были не такие длинные и тоскливые как в Лувре. Но тут вошел Рауль.

– А, это ты? – сказал король. – Откуда?

– Гулял по Парижу.

– А, – безразлично протянул Генрих.

– Ваше Величество, вам совершенно неведомы радости подобных бесцельных блужданий, этих внешне бессмысленных шатаний по нашему прекрасному городу, когда смешиваешься с толпой простолюдинов и не пропускаешь ни одного кабачка, чтобы узнать что-нибудь интересное или услышать новый анекдот.

Генрих, который любой ценой хотел хоть немного развлечься, и в глазах которого слова пажа были не лишены некоторой притягательности, спросил:

– И что же ты узнал?

– Признаюсь, я только что был на Львиной улице.

– В самом деле? – вздрогнув, спросил король.

– В отличие от вас, Ваше Величество, я к графине отношусь тепло и, как следствие, время от времени бываю у нее.

– Да? Ты видишься с графиней?

– Сир, а почему бы и нет.

– Подумаешь! Ты бы мог рассказать мне об этом и раньше, мог бы посоветоваться со мной…

– У Вашего Величества, – перебил его Рауль, – слишком доброе и благородное сердце, чтобы запрещать мне видеться с бедной изгнанницей.

– Ты называешь изгнанницей женщину, которой я разрешил поселиться в Париже?

– Всякий, кто лишен общества Вашего Величества, – сказал Рауль, – будет чувствовать себя изгнанником.

– Льстец!

– И графиня рассматривает сложившуюся ситуацию именно так.

– В самом деле?

– Но она, – с улыбкой добавил Рауль, – с честью сносит выпавшие на ее долю несчастья.

– Ты полагаешь?

– И по возможности пытается смягчить тяготы своего изгнания.

Король нахмурился.

– И чем же она занимается?

– Веселится и развлекается.

Краешком глаза Рауль наблюдал за королем. Тот пытался выглядеть безразличным, но лицо его при этом выражало живейшее беспокойство, к которому примешивалась капелька ревности, и он спрашивал себя, как Диана могла без него веселиться и развлекаться.

– Это правда? – спросил он. – Графиня веселится?

– По крайней мере, пытается.

– И развлекается?

– По мере возможности.

– Да ну! – небрежно бросил король. – Чем она там может заниматься!

– Во-первых, двери ее особняка теперь открыты для друзей.

– А у нее еще остались друзья?

– Вне всяких сомнений, сир.

– Вот как! – задумчиво сказал Генрих. – Я думал у тех, кто впал в немилость, больше нет друзей.

– У графини они есть, эта женщина – исключение из правил.

– Клянусь честью, она просто счастлива!

– Причина для этого весьма проста.

– Вот как, значит для этого есть причина…

– И самая веская.

– Какая же?

– Эта опала, Ваше Величество, не будет длиться вечно.

– Гмм! – прошептал король. – Вот этого не может и не должен знать ни один человек на свете.

– И тем не менее графиня считает именно так. И ее друзья тоже.

– Занятно!

– И поэтому те, кто хранит ей верность, прекрасно знают, что в тот день, когда вы вновь обласкаете ее своей милостью, они будут щедро вознаграждены.

Губы Генриха II расплылись в презрительной усмешке.

– Вот в этом, – сказал он, – графиня и ее друзья могут очень ошибаться.

– Тогда тем хуже для них. Но пока графиня ведет очень веселый образ жизни.

– И в чем это выражается?

– Как я уже говорил Вашему Величеству, она окружила себя друзьями и теперь у нее есть собственный небольшой двор. Особняк на Львиной улице стал Лувром в миниатюре и развлечений сейчас там больше чем здесь.

– Это-то как раз нетрудно, – вздохнул король, – здесь со скуки можно просто умереть.

– Кому вы это говорите, сир? – в свою очередь вздохнул Рауль. – Да и потом, графиня стала излишне кокетливой.

– Как это? – резко спросил король.

– После того как вы с ней расстались, многие почитатели, которые до этого вели себя крайне скромно, набрались смелости.

– Мэтр Рауль, – сухо сказал Генрих II, – поостерегитесь и не впадайте в грех злословия.

– Простите, сир…

– И что же это за почитатели?

– Их наберется с дюжину.

– В таком случае, не велика беда, – сказал король, немного успокоившись, – когда избалован выбором, выбрать-то и нечего.

– Видно вы, Ваше Величество, не знаете истории о подсвечнике.

– Что это еще за история?

– С вашего позволения, я вам ее расскажу.

– Слушаю тебя, – присаживаясь, сказал король.

– У одного пожилого господина, – начал паж, – была молодая жена. Она была настолько же красива, насколько сам он – уродлив. Господин сей был на редкость ревнив и приказал поставить на окно своей дамы крепкую решетку, чтобы ночью к ней никто не залез. Кроме того, он проводил целые ночи, устроившись у своего окна, расположенного как раз напротив ее спальни. Днем с этого места он видел все, что она делает. Но вот темной ночью напрасно облокачивался он на свой подоконник – за белыми гардинами его хозяйки не было видно ничего и тогда он не находил себе места, а его помутившийся рассудок рисовал перед ним страшную картину, на которой легионы влюбленных водили в спальне его жены дьявольский хоровод. Мне могут возразить, что он вполне мог без предупреждений нагрянуть к жене и убедиться, что она спокойно спит в своей постели.

– Черт побери! – перебил его король. – Так было бы намного проще.

– Несомненно, сир, но старик этот относился к самой худшей категории ревнивцев – он был одним из тех, кто стремился любой ценой скрыть этот свой порок от окружающих.

– Ну хорошо. И что же он сделал?

– В один прекрасный день ему в голову пришла блестящая идея, и он сказал жене:

– Душа моя, вы прекрасно знаете, как я болею и страдаю.

– Увы! – вздохнула хозяйка замка, воздев глаза к небу.

– Я был у одной гадалки, очень сведущей в искусстве предсказывать будущее, так вот она сказала мне, что если вы в течение десяти лет на ночь будете оставлять у себя в спальне зажженный подсвечник, то я смогу вернуть себе здоровье.

– Не переживайте, за мной дело не станет! – сказала его супружница, и в тот же вечер поставила в комнате зажженный подсвечник.

Старый синьор сказал себе:

– При зажженном подсвечнике никто не сможет войти в спальню жены так, чтобы я не увидел на гардинах тени.

– Довольно разумно, – заметил Генрих.

– И тем не менее старый господин ошибся.

– Как это?

– Дама любила одного галантного молодого человека, который был столь же юн и красив, как ее старый муж – уродлив и дряхл. Так вот этот самый молодой человек, отправляясь в крестовый поход, тайком, через пажа, передал даме своего сердца записку, в которой умолял ее уделить ему несколько минут, поговорить с ним и попрощаться. Подсвечник дама не посчитала препятствием, но вместо каминной полки, где он освещал бы всю комнату, поставила его на столик у окна. Таким образом, гардины были прекрасно освещены, не было видно ни одной тени, и старый господин даже не подозревал, что за подсвечником, буквально в двух шагах от него, молодой крестоносец клялся его жене в вечной любви и обещал терпеливо дожидаться, когда она овдовеет, чтобы предложить ей руку и сердце.

– Занятная история, – со смехом сказал король, – но я не вижу, какое отношение она имеет к двенадцати воздыхателям графини.

– На первый взгляд никакого, сир.

– И что же? Значит…

– Но в основе своей, это та же самая история.

– О чем это ты?

– Предположим, что среди этих двенадцати влюбленных один играет роль подсвечника…

Король побледнел, но при этом изобразил полнейшее безразличие.

– Мэтр Рауль, – сказал он, – а у вас злой язык.

– Ну что вы, сир! Я ограничиваюсь одними лишь предположениями.

Про себя паж прошептал: «Этим вечером я сослужу графине хорошую службу; король ревнует, а значит, все еще любит ее!»

А вслух добавил:

– Да, сир, я только что был у графини и заметил там большие приготовления.

– Что ты имеешь в виду?

– Графиня устраивает праздник.

– Когда?

– Этой ночью.

– Для кого же?

– Для своих друзей, черт побери!

– Раз у нее есть друзья, то это правильно.

– Это будет бал по итальянской моде, то есть бал-маскарад.

– Да?

Король становился все задумчивее и задумчивее.

– У всех на лицах будут бархатные маски, и каждый оденется так, как ему заблагорассудится.

– Это будет любопытно.

–Не любопытно, а очаровательно, сир, и поскольку сейчас лето, все будут танцевать в саду, уже сейчас освещенном à giorno[44].

– А тебя графиня пригласила?

– Разумеется, сир, я собираюсь веселиться до утра.

– Так ты по-прежнему веселишься?

– Иногда, сир.

– И тебе никогда не скучно?

– Никогда.

– Со мной все обстоит как раз наоборот. Я постоянно скучаю и уже забыл, что такое развлечения.

– Право же! – сказал Рауль. – Ваше Величество, остроумия вам не занимать, если бы этой ночью вы решили поразвлечься…

– То, что мне нужно было бы сделать?

– Отправиться на бал к графине.

– Ты с ума сошел, друг мой Рауль.

– Никоим образом, сир.

– Но ты забываешь, что я подверг графиню опале.

– Я прекрасно об этом помню.

– И если я пойду на бал, мне нужно будет…

– Ваше Величество, вы, в свою очередь, забываете о том, что это бал-маскарад.

– Это верно.

– И что вас никто не узнает, даже мадам Диана.

– Ты так думаешь?

– Я в этом совершенно уверен.

– Черт возьми! – прошептал Генрих. – По правде сказать, идея твоя сумасбродна!

– Бьюсь об заклад, что Вашему Величеству доставит особое удовольствие сосчитать ухажеров графини…

Король опять нахмурился.

– И вместе со мной проверить, нет ли среди них подсвечника.

Рауль был искусен и ловок – он уже во второй раз вонзил в сердце короля иглу ревности.

Монарх воскликнул:

–Пасха Божья! – как говаривал мой предшественник, король Людовик XI, в этом отношении я не желаю оставаться в неведении.

– Значит, вы решили идти?

– Да.

– Ура! – закричал Рауль. – Вы, Ваше Величество, повеселитесь от души.

Не оставляя королю времени для раздумий, паж открыл большой шкаф, стоявший в углу туалетной комнаты, извлек из него две маски и камзол простого итальянского дворянина. Предметы эти принадлежали монарху еще тогда, когда он был дофином – в них он обряжался, когда отправлялся к графине из Лувра.

– Ваше Величество, вы позволите мне побыть вашим камердинером? – спросил Рауль.

Король переоделся, надел маску, с ног до головы закутался в просторный темный плащ и сказал пажу:

– Мне будет непросто выйти из Лувра неузнанным.

– Не беспокойтесь, сир, – ответил тот, – мы спустимся по небольшой лестнице, ведущей в бывшие апартаменты герцогини д’Этамп, и выйдем через потайную дверь, которая выведет нас к реке.

Рауль задул в молельной свечи и осторожно открыл дверь, про себя прошептав:

– Графине придется поставить за меня большую свечу!

Ремесло короля – вещь не особо веселая, если судить по той радости, с которой монархи готовы скрывать свое величие под маской временного инкогнито.

Когда Генрих II в сопровождении одного лишь Рауля оказался на берегу реки, ему показалось, что он помолодел на десять лет. С невыразимым наслаждением стал вдыхать он пьянящий ночной воздух. Быть может, для этого раба державной власти воздух сей нес с собой ветер свободы?

В течение ближайших нескольких часов он мог распоряжаться собой по собственному усмотрению. Этот суверен, перед которым все сгибались и склонялись, был рад на время избавиться от уважения и почтения двора. С непринужденностью, чрезвычайно польстившей гордости пажа, он взял Рауля под руку и сказал:

– Мой милый друг! Даю вам слово короля, что быть простым дворянином – просто замечательно! Я бы с удовольствием променял корону на изношенный кафтан мелкого дворянчика, у которого нет ни денег, ни амбиций.

– Черт меня подери! – ответил Рауль. – В тот день, когда вам захочется всерьез обсудить условия подобного обмена, вам будет из кого выбирать.

– Нет, в самом деле!

– Но все же я прошу Ваше Величество отдать предпочтение мне.

Король улыбнулся.

– Мой бедный друг, – сказал он, – если бы ты всего лишь пятнадцать дней побыл на моем месте, то попросил бы меня расторгнуть сделку.

– Вот еще!

– Вспомни Дамокла.

Король надел маску

—Да полноте!– прошептал паж.– Дамокл был лыс, потому и боялся. Моя же шевелюра достаточно густая даже для того, чтобы выдержать удар и двадцати шпаг одновременно[45].

– Кстати, – спросил король, – под каким именем ты меня представишь?

– Я вас вообще не буду представлять.

– Почему это?

– Потому что на костюмированном балу не принято кого-либо представлять.

– Чудесно!

– Но если Ваше Величество желает поставить графиню в известность о своем присутствии, то…

– Нет, конечно!

– Или же если вы пожелаете быть представленным ее юной подруге…

– Подруге графини?

– Да, сир.

– Значит, у графини есть подруга?

– Она настолько юна и прекрасна, что от одного взгляда на нее начинает кружиться голова.

– Вот как, – прошептал король, – не знал, что у графини есть такие подруги.

– Они знакомы всего лишь несколько дней.

– И кто же она, эта дама? Она из числа придворных?

– Нет, она итальянка. К тому же среди тех, кто бывает у графини, и тех, кто был в свите Вашего Величества, когда вы ездили в Италию, ее никто не знает.

– Как ее зовут.

– Марианна.

– Откуда она?

– Этого не знает никто, разве что графиня, но она, похоже, не намерена делиться с кем-либо этой тайной. К тому же эта юная девушка облачена во все черное и мне кажется, что на балу ее не будет, ведь она носит траур.

– Черт! – прошептал король. – Все, что ты мне сейчас рассказал, чрезвычайно меня заинтриговало и мне хотелось бы ее увидеть.

– Может случиться так, что это будет совсем нетрудно.

– Как ты себе это представляешь? Ее же не будет на балу.

Рауль улыбнулся с видом человека, который знает суть всех вещей, посвящен во все тайны и держит в своих руках нить Ариадны, способную вывести даже из самого запутанного лабиринта.

– Я возьму на себя труд показать Марианну Вашему Величеству, – сказал он, – и при этом боюсь лишь одного.

– Чего же?

– Как бы вы не влюбились в эту юную девушку с первого взгляда.

– Ты с ума сошел!

– Скажете тоже! Любовь, она ведь как пожар, достаточно всего одной искры…

После этих слов Рауля король погрузился в состояние задумчивости. Он все еще любил Диану, но, несмотря на это уже осмелился, может быть даже впервые, лелеять надежду на новую любовь, способную лишить графиню возможности и далее оказывать на него роковое, пагубное влияние, которое он испытывал на себе в течение стольких лет.

Вот так беседуя между собой, Рауль и его прославленный спутник дошли до улицы Лион-Сен-Поль и остановились на пороге особняка графини. Сия величественная обитель светилась и переливалась огнями, двор был заставлен паланкинами, по нему постоянно сновали пажи, в залах было шумно – несмотря на то, что еще не было и десяти вечера, там уже играл оркестр и кавалеры приглашали дам на танец.

– Мой юный друг, – прошептал король на ушко пажу, – а теперь потрудись не называть меня Величеством. Меня зовут просто Гектор.

– Хорошо, – ответил Рауль и они вошли.

На залитой ярким светом широкой лестнице, украшенной редкими, диковинными цветами и растениями, было полно кавалеров и прекрасных дам с лицами, тщательно прикрытыми масками.

Одни приходили, другие уходили, чтобы подышать свежим воздухом и немного отдохнуть от духоты бала.

Король и Рауль, облаченный в очень незамысловатый костюм, незамеченными прошли через эту блистательную толпу, и затем миновали несколько залов, где шелковых мантий, отливающих золотом камзолов и бархата было ничуть не меньше чем на лестнице. Король как зачарованный смотрел на этот праздник, напоминавший ему самые пышные увеселения при дворе покойного короля, затем наклонился к уху Рауля и спросил:

– Но где же графиня? Я смогу ее узнать?

–Несомненно, ведь она будет переодета крестьянкой из Понтинских болот[46]. Но здесь я ее что-то не вижу. Пойдемте-ка поищем ее где-нибудь.

И Рауль, увлекая короля за собой, повел его по залам для танцев. Но Дианы нигде не было.

– Она, конечно же, в саду, – сказал паж, – может быть, с вашего позволения, спустимся туда?

– Пойдем!

Сад был освещен цветными фонариками, наподобие тех, которые венецианцы устанавливают в носовой части своих гондол.

На тенистых аллеях и под сенью рощ то тут, то там гуляли элегантные парочки, едва слышно перебирая извечные четки любви, в которых столько же зернышек, сколько женщин на земле.

Как и подобает благовоспитанным кавалерам, король и Рауль уважительно относились к их уединению и держались на расстоянии, не забывая при этом внимательно присматриваться к дамам, чтобы убедиться, нет ли среди них графини.

– Дьявольщина! – прошептал Генрих. – Все это начинает очень напоминать мне пир из какой-нибудь восточной сказки, когда радушный хозяин дворца не показывается на глаза по той простой причине, что какой-нибудь злой волшебник превратил его в отвратительное чудовище и сказал, что в таком отталкивающем обличии он будет ходить до тех пор, пока за него не согласится выйти замуж прекрасная юная принцесса.

– Вот уж действительно! – со смехом ответил Рауль. – Было бы занятно, если бы с графиней произошли подобные превращения.

– Ну что ж! Тогда ты предложил бы ей руку и сердце.

– Я?

– Ну конечно ты.

Рауль в испуге отшатнулся.

– Чтобы навлечь на себя вашу немилость? – прошептал он. – Ну нет!

– А почему ты этим должен навлечь на себя мою немилость?

– Потому что вы до сих пор любите графиню.

Король вздрогнул и ничего не ответил.

– Право же! – ответил паж. – Нам осталось заглянуть лишь в тот уголок сада, где стоит флигель, в котором живет Марианна.

Рауль прекрасно ориентировался в этом саду. Зная наперечет все его тропинки и дорожки, он повел короля прямо к павильону.

Флигель этот представлял собой одноэтажную постройку; уголок сада, в котором он располагался, находился от особняка достаточно далеко для того, чтобы шум праздника доносился сюда лишь в виде слабых, едва слышных отголосков. Он стоял в окружении больших деревьев, придававших ему загадочный, таинственный вид, что окончательно пленило воображение короля, и так уже в достаточной степени пораженное рассказом Рауля о Марианне.

Монарх даже забыл о том, что пришел сюда лишь для того, чтобы найти графиню, и под влиянием охватившего его странного волнения он с бьющимся сердцем приблизился к флигелю.

– Сюда, сир, – сказал Рауль, огибая угол здания, – вон из тех зарослей, едва освещенных светом, пробивающимся из этого приоткрытого окна, мы сможем отчетливо видеть все, что происходит внутри.

Король пошел за Раулем. Низко пригибаясь, они проскользнули в заросли, после чего король выпрямился и поднял глаза…

Он был в трех шагах от окна, о котором говорил паж. И вот что предстало его взору: в небольшой гостиной, обставленной с неслыханной роскошью и освещенной единственной, подвешенной к потолку лампой, были две женщины. Они сидели на турецком диване, наподобие тех, что можно увидеть во флорентийских дворцах или же в домах венецианцев, которые и привезли с востока этот предмет меблировки.

Одна из них сидела вполоборота к окну, и лицо ее оставалось в тени.

Женщина эта была с ног до головы облачена во все черное.

Другая, переодетая крестьянкой из римского предместья, была без маски; когда король увидел ее лицо, ярко освещенное светом лампы, отражавшимся от небольшого, стоявшего напротив окна венецианского зеркала, все его тело охватила дрожь…

Это была Диана! Несмотря на годы, она была все так же красива, на губах ее играла все та же радостная, пьянящая улыбка, осанка ее по-прежнему была величественной, стан гибким, а руки – белыми и прозрачными, словно чистейший воск.

Увидев ее, Генрих почувствовал, что кровь бросилась ему в лицо и та глубокая страсть, которую когда-то внушала ему Диана, и которую он сумел обуздать, вновь вспыхнула в его душе с бурной, неистовой силой. И тогда монарх забыл и о клятве, данной Рафаэлю, и о таинственной незнакомке, из-за которой несколько мгновений назад у него забилось сердце, и лица которой он не мог разглядеть.

– Как она прекрасна, – прошептал он.

– Ох, сир! – притворно вздохнул Рауль. – Вот видите, Ваше Величество, вы не могли бы всерьез предложить мне жениться на графине, если бы она превратилась в чудовище.

Король ничего не слышал. Он полностью предался созерцанию и забыл обо всем на свете.

Диана беседовала с Марианной.

– Мадам, – спрашивала ее юная девушка, – почему вы не на балу, почему оставили своих гостей одних?

– Чтобы несколько минут побыть с тобой, дитя мое. Когда я вижу твое добровольное затворничество, у меня сжимается сердце. Я устроила этот праздник специально для тебя, полагая, что ты почтишь его своим присутствием.

– Ах, мадам! Значит, вы забыли о том, что не прошло и месяца с тех пор, как умер мой отец, и что могила его еще совсем свежа?

– Нет, дитя мое, но разве мы не должны противостоять горю и страданиям?

Итальянка вздохнула и замолчала.

– Милое мое дитя, – продолжала Диана с материнскими нотками в голосе, – мы обе страдаем, правда, по-разному, мы обе тайком плачем, в то время как вокруг нас столько веселья и радости. Давай преодолеем эту боль, давай будем сильнее ее, пойдем…

Марианна отрицательно покачала головой.

– Мадам, – спросила она взволнованным, дрожащим голосом, – вы, наконец, получили весточку от Рафаэля?

Имя Рафаэля заставило короля вздрогнуть от изумления.

– Да, – ответила графиня, – ждать осталось недолго.

– Странно! – прошептал король. – Откуда графиня может знать, когда вернется Рафаэль, когда этого не знаю даже я?

– Графине известно все, – ответил Рауль, услышав высказанные вслух мысли монарха.

– Ах, мадам! – продолжала Марианна. – Как же он будет вам признателен за то гостеприимство, которое вы мне оказали…

– В этом нет ничего особенного, дитя мое. Разве Рафаэль не мой лучший друг?

– Матерь Божья! – воскликнул король, прячась в зарослях. – Я сплю, это все грезится мне во сне… Графиня назвала Рафаэля своим другом, хотя ни разу его даже не видела! Рауль, что ты об этом думаешь?

– Сир, клянусь честью! Одно из двух – либо графиня говорит о каком-то Рафаэле, которого не знаете ни вы, ни я, либо она колдунья.

– Да и потом, почему эта юная девушка так интересуется Рафаэлем?

– Сир, здесь кроется какая-то тайна.

– Ну что ж, милое мое дитя, – вставая, сказала графиня, – раз вы не хотите пойти вместе со мной, я должна вас оставить. Мое отсутствие, если оно будет слишком долгим, не останется незамеченным.

В этот момент Марианна тоже встала, чтобы проводить графиню. Когда она повернула голову и на лицо ее упал свет лампы, король с трудом подавил в горле возглас восхищения. Марианна была красива до такой степени, что увидев ее, даже живущий в скиту отшельник пришел бы в отчаяние; перед ее волшебной красотой очарование Дианы блекло точно так же, как с первыми ослепительными лучами солнца меркнет свет ночных звезд.

Марианна проводила графиню до двери флигеля и на мгновение замерла, повернувшись лицом к окну, а следовательно и к зарослям, из глубины которых на нее с немым восхищением взирал король.

Генрих был очарован и ослеплен. Он настолько боялся, что при малейшем шуме девушка тут же примет другую, не такую грациозную позу, что затаил дыхание и замер, не осмеливаясь даже шелохнуться.

В течение пяти минут, которые для монарха стали целым веком блаженства, Марианна стояла, склонив голову и приоткрыв рот, словно воплощенная в камне статуя Задумчивости. Затем сделала несколько шагов по направлению к двери комнаты, примыкавшей к гостиной, которую только что покинула Диана де Пуатье. Это была ее спальня.

Король увидел, как она исчезла за широкими складками драпировки. Чары развеялись, видение исчезло, он вздохнул.

– Сир! – прошептал паж. – Ну что, она показалась вам красивой?

– Настолько красивой, – ответил Генрих дрожащим от волнения голосом, – что я даже спрашиваю себя, может ли она быть созданием земным.

– В этом, сир, даже не сомневайтесь.

Из груди короля вырвался вздох.

– Ох! – прошептал он. – Мужчине, которого она полюбит, больше будет нечего желать.

– Черт возьми! Сир, вы так быстро пришли от нее в восторг.

Генрих приложил руку к груди и сказал:

– Я страдаю…

– Уже? – развязным тоном фаворита спросил паж.

– Я видел ее всего лишь несколько секунд, – продолжал король, – но чувствую, что уже полюбил ее…

– Это иллюзия, сир…

– Нет, нет! – с горячностью повторял монарх.

«Вот так! – подумал Рауль. – Вот мы уже и забыли графиню… Ах! Как же все-таки непостоянны мужчины!»

А вслух с притворной наивностью добавил:

– Значит, вы находите, что эта девушка красивее мадам Дианы?

Король презрительно пожал плечами.

– Ты с ума сошел, – сказал он, – графиня ей в матери годится.

«Великолепно!– сказал Рауль in petto. – Стоит мужчине разлюбить, как он тут же начинает относиться к бывшей возлюбленной с пренебрежением и вести себя по отношению к ней нагло и заносчиво. О неблагодарность! Ты являешься подлинным божеством всех времен и народов, алтари тебе возводят даже в сердцах королей».

Генрих схватил пажа за руку.

– Друг мой Рауль, – сказал он, – ты ведь предан мне, не так ли?

– До самой смерти, сир.

– Отлично.

– Ведь о том, что будет потом, на том свете, мне неведомо, а когда я сомневаюсь, то всегда воздерживаюсь от того, чтобы связывать себя словом.

– Ты умный парень.

Он затаил дыхание и замер

– Ваше Величество, вы мне льстите.

– А еще ловкий, изворотливый и хитрый.

– Скажете тоже! – скромно ответил Рауль.

– Тебе придется мне послужить…

– Каким образом, сир?

– Этой же ночью тебе нужно будет узнать, откуда взялась эта юная девушка, кто она, как она оказалась у графини и почему произнесла имя Рафаэля.

– Я все узнаю, сир.

– Ты увидишься с графиней…

– И без промедлений.

– Ты расспросишь ее…

– Не беспокойтесь!

– А потом придешь и расскажешь мне обо всем что увидел и узнал.

– Где я вас найду?

– Здесь же.

– Как, Ваше Величество останетесь здесь?

– Несомненно.

Король уселся под деревом, обратил свой взор к флигелю и стал всматриваться в небольшую гостиную – сейчас там никого не было, но он надеялся, что вскоре в ней опять появится ослепительная Марианна.

Рауль расстался с королем, тенью проскользнул по саду и направился в залы для танцев, надеясь встретить там графиню.

Лицо Дианы вновь скрывалось под маской, однако паж сразу же узнал ее по костюму римской крестьянки – она стояла в окружении нескольких господ, каждый из которых, несомненно, метил на это королевское наследство.

Рауль незаметно оказался рядом с Дианой и наклонился к ее ушку.

– На два слова! – сказал он.

Она вздрогнула, узнав его по голосу, затем обратилась к своим почитателям:

– Прошу прощения, господа, я скоро вернусь.

И взяла пажа под руку.

– Где мы можем поговорить? – спросил он.

– Наедине?

– Разумеется.

– В таком случае, пойдемте.

И графиня увлекла пажа за собой в небольшой, расположенный в отдалении будуар, тускло освещенный флорентийской лампой, не забыв опустить за собой тяжелую, прикрывавшую дверь портьеру. После чего усадила его рядом и сняла маску.

– Ну? – спросила она.

Рауль тоже открыл лицо.

– Мне кажется, что вы должны выразить мне благодарность.

– Я?

– Вы, мадам. Королю ваш праздник показался просто очаровательным.

– Королю? – побледнев, переспросила Диана. – Так он здесь?

– Не вы ли умоляли меня привести его сюда?

– И он согласился прийти?

– Не без труда и исключительно благодаря моему вероломному красноречию.

Глаза Дианы загорелись радостью.

– А… – неуверенно протянула она. – И он… здесь…

– В саду.

– Он меня… видел?

– Так же, как сейчас вижу я.

– А… – едва слышно прошептала она. – И что же он вам сказал?

– Мне – ничего, но я слышал, как он прошептал: «Как же она прекрасна!»

Графиня тут же залилась краской.

«Я так и знала, – подумала она, – он меня по-прежнему любит!..»

А вслух добавила:

– Значит, он видел меня без маски?

– Да, мадам.

– Где же?

– Во флигеле, одно из окон которого было приоткрыто.

– Когда я разговаривала с Марианной?

– Да.

– И что же, я показалась ему красивой?

– Вначале.

– Что значит «вначале»?

– Право же! – прошептал Рауль. – Эта ситуация ставит меня в крайне затруднительное положение.

– Ну же! Говорите, разве вы мне не друг?

– Бесспорно.

– Тогда не скрывайте от меня ничего. Впрочем, я догадаюсь и сама.

– По правде говоря, это было бы мне больше по душе.

– Значит, сначала я показалась ему красивой…

– Да, мадам.

– Затем он увидел Марианну…

– Совершенно верно.

– И она показалась ему красивее меня, не так ли?

– Честно говоря, мадам, мне об этом ничего не известно.

На губах графини появилась грустная улыбка.

– Король, видимо, меня разлюбил.

– В этом мире все имеет свой конец, – философски заметил паж, – и любовь, и ненависть.

– И не исключено, – продолжала графиня, – что он полюбит Марианну?

– Я полагаю, что он уже в нее влюблен…

Губы графини побелели.

– Я была в этом уверена! – прошептала она.

– Король, – продолжал Рауль, – поручил мне узнать у вас, кто такая Марианна, откуда она приехала и как попала к вам.

Графиня была задумчива и в течение какого-то времени хранила молчание.

– Ах! – наконец произнесла она. – Он хочет знать…

– Еще бы!

– И он вообразил себе, что я по простоте душевной расскажу вам… все, что его интересует.

– Вы же знаете, – с тонкой усмешкой прошептал Рауль, – влюбленные очень любят пребывать в плену иллюзий.

Диана вздохнула.

– Увы! – сказала она.

– Итак, мадам, – продолжал паж, – в данной ситуации я послужил больше вам, чем королю, ведь именно по вашей просьбе я привел его сюда и показал ему Марианну.

– Верно.

– А значит, я не могу в глазах Его Величества выглядеть бездельником и тупицей.

– Что вы имеете в виду?

– Король поручил мне узнать у вас…

– Кто такая Марианна?..

– Совершенно верно. Он утверждает, что я достаточно ловок и умен, чтобы все у вас выведать. Я же, полагаясь на наши с вами добрые отношения, похвастался, что оправдаю его доверие. Но теперь, видя вашу досаду, я полагаю, что…

– Что я буду хранить молчание, не так ли?

– Боюсь, что так и это меня очень озадачивает.

В течение нескольких мгновений графиня хранила молчание. В душе ее в последний раз вспыхнула ожесточенная борьба – борьба между гордостью и амбицией. Победила амбиция.

– Ну хорошо! – сказала она. – Ведите меня; король будет удовлетворен.

– Вести вас! – воскликнул Рауль. – Боже праведный, но куда?

– Туда, где сейчас находится король.

– Но это невозможно!

– Почему невозможно?

– Потому что король желает сохранить свое инкогнито.

– Для меня он сделает исключение. Пойдемте…

– Нет-нет! – сказал Рауль. – Этим я навлеку на себя его немилость.

– Как раз наоборот, можете поверить мне на слово.

Паж покачал головой.

– Хороша ситуация, ничего не скажешь, – сказал он, – я выступаю вашим сообщником, а вы меня предаете.

– Я?

– Ну да! Это не вызывает сомнений.

– Вы с ума сошли!

– Никоим образом, ведь если я отведу вас к королю, то тем самым пойду наперекор его пожеланию.

– Вы так считаете?

– Черт возьми! Он думает о Марианне, а я заставлю его заниматься вами.

–Не беспокойтесь, я хочу увидеть короля лишь для того, чтобы поговорить с ним о ней, – прошептала Диана с улыбкой, выдававшей ее безропотную готовность принести себя в жертву, с улыбкой, в которой умирали последние проблески ее гордыни.

– Клянусь честью! – сказал паж. – Мадам, уверяю вас, если король рассердится…

– Он не рассердится.

– Тем лучше для вас, потому что я расскажу ему все!

Диана вновь надела маску и взяла Рауля, тут же последовавшего ее примеру, под руку.

Они прошли через залы для танцев, вышли в сад и направились к флигелю.

Но оказавшись в сотне шагов от нужного места, Рауль внезапно остановился.

– Послушайте, графиня, – сказал он, – король там… вон в тех зарослях…

– И что же! Пойдемте.

– Нет, я с вами не пойду.

– Но почему?

– Потому что мне не хотелось бы присутствовать при вашей встрече. Так будет благоразумнее. Я отправлюсь и дальше искать вас в залах для танцев, хотя вас там и нет. Так я смогу снять с себя всякую ответственность. Прощайте, графиня…

И Рауль, не дожидаясь ответа, скрылся из виду.

Графиня приняла окончательное решение и подошла к зарослям, где не сводя глаз с флигеля в ожидании застыл король. Затем, притворяясь, что увидела его случайно, воскликнула:

– Это еще что такое? Прекрасный рыцарь, это вот так вы принимаете участие в празднике?

Узнав голос Дианы, король вздрогнул и хотел было бежать, но она преградила ему дорогу и добавила:

– Ага, я догадываюсь. В этом флигеле прячется таинственная незнакомка, которой вы очень интересуетесь…

– Может быть… – прошептал Генрих II.

– Ну что же, прекрасный рыцарь, предложите даме руку и тогда, возможно, вы узнаете все что пожелаете.

Генрих безропотно предложил Диане руку, и она увлекла его за собой вглубь сада.

Что же между ними произошло?

Этого не знает никто. Но тем не менее, спустя час, когда они расстались, Диана прошептала:

– Ах! Графиня де Пуатье, сегодня вы принесли страшную жертву… и пали так же низко, как герцогиня д’Этамп!

Прошло несколько дней. Было восемь часов утра, Марианна, уже вставшая с постели, стояла у окна уединенного флигеля, отведенного ей графиней, подставив лицо дыханию весеннего ветра, раскачивавшего верхушки вековых деревьев сада.

Юная девушка грустила и ощущала в душе смутное беспокойство.

Ей стало казаться странным столь длительное отсутствие Рафаэля и то полудобровольное заточение, в котором ее держала графиня.

Диана между тем была очаровательна и мила по отношению к Марианне: она расточала нежности, во всем проявляла услужливость и предупредительность, называла ее самыми ласковыми словами, отчего темница для девушки становилась очень даже приятной.

Но тем не менее Марианна была пленницей, в конечном счете она поняла это.

О Рафаэле Диана больше не говорила ей ничего конкретного; иногда она даже выходила из роли и начинала расспрашивать девушку о нем так, как расспрашивают о человеке, которого в глаза никогда не видели.

После того как Марианна поселилась у графини, а с тех пор прошло уже больше месяца, она никуда не выходила. Сначала Диана окружила прекрасную итальянку, полностью поглощенную своим горем и любовью, таким нежным вниманием и заботой, что у той не было ни малейшего желания увидеть этот огромный, чудесный город, в который она приехала ночью, и стоголосый шум которого днем смутно доносился из-за высоких стен сада, окружавшего ее золотую клетку.

Потом, благодаря покою и уединению, боль ее несколько отпустила; она стала понемногу привыкать к отсутствию человека, ради которого проделала столь долгий путь, и тогда в ней пробудился смутный инстинкт врожденного любопытства, подавляющий в душе женщины даже более сильные и неистовые страсти… Почему же графиня не изъявляла желания показать ей Париж, тот великолепный, блистательный Париж эпохи Возрождения, который Франциск I оставил своему молодому преемнику?

И Марианна стала спрашивать себя, не кроется ли за этой внезапной привязанностью, за этой почти что материнской нежностью, которую по отношению к ней проявляла графиня, какая-то таинственная, неведомая ей цель?

Кроме того, девушка вспомнила что в Милане, в те времена когда маркиз делла Страда еще посещал оружейный зал ее отца, о нем ходили скверные слухи, и испугалась не заманил ли он ее в какую-нибудь коварную ловушку.

Итак, в тот день, в восемь часов утра, когда Марианна, облокотившись на подоконник в своей спальне, предавалась этим тягостным размышлениям, в комнату вошла графиня.

Диана была облачена в весенний наряд – на ней было жемчужно-серого цвета платье для верховой езды, свидетельствовавшее о том, что она собралась за город.

– Милое мое дитя, – сказала она девушке, поцеловав ее в лоб, – близится июнь, месяц когда в Париже становится скучно и уныло.

Услышав эти слова, Марианна задрожала от радости.

– Мы уезжаем из города и отправляемся в мой замок Ане – уютное гнездышко, наполненное прохладой, свежестью и тайной. Я уезжаю немедленно, вы – немного погодя. Вы выедете когда день будет клониться к закату, сопровождать вас будет мой управляющий и несколько слуг. Они и составят ваш эскорт. Прощайте…

– Мадам, – взволнованно спросила Марианна, – значит, о Рафаэле у вас нет никаких известий?

– Напротив, дитя мое, у меня есть новости, и очень даже хорошие.

Из груди Марианны вырвался радостный возглас.

– Значит, он скоро вернется? – с лихорадочным возбуждением ребенка нетерпеливо спросила она.

– Возможно…

– Ох! – воскликнула Марианна. – Мадам, не утаивайте от меня ничего, скажите, когда он вернется?

– Тсс! – таинственно прошептала графиня. – Может быть, вы увидите его даже раньше, чем думаете. Прощайте…

И Диана оставила Марианну одну – с бьющимся сердцем и в смятении чувств от тысячи нахлынувших на нее суеверных страхов. Некоторое время спустя девушка услышала топот лошадиных копыт, затем ворота особняка на Львиной улице закрылись.

Диана со слугами уехала.

Для юной девушки, которая постоянно спрашивала себя, почему графиня не захотела взять ее с собой и, похоже, хотела чтобы та покинула Париж лишь ближе к вечеру, день тянулся невыносимо медленно. Затем, когда час отъезда, которого она так долго и страстно желала, стал близок, Марианна испугалась – ей показалось, что впереди ее подстерегает страшная опасность.

Тем не менее в четыре часа паланкин для нее был готов, а мулы, которые должны были его нести, нетерпеливо били копытами о землю.

Управляющий графини, вместе с полудюжиной слуг, среди которых Марианна тщетно искала своего верного Марко, вскочили в седло.

Ее заверили в том, что Марко уехал раньше вместе с графиней.

Это обстоятельство окончательно посеяло тревогу в ее взбудораженной душе.

Однако девушка не стала возражать, с поистине детской покорностью села она в паланкин, кожаный полог которого был заботливо опущен, и кортеж тут же тронулся в путь.

Кавалькада крупной рысью свернула с Львиной улицы, выехала на берег реки и поскакала вдоль него под островерхими крышами Лувра. В этот момент женское любопытство Марианны возобладало над ее смутными тревогами, и она попыталась приподнять кожаный полог паланкина, чтобы взглянуть на дорогу, по которой они ехали. Но управляющий, скакавший рядом с дверцей, протянул руку и, не говоря ни слова, опустил его обратно. Тогда Марианна испугалась всерьез и поняла, что стала жертвой похищения. Она хотела закричать, позвать на помощь, выпрыгнуть из паланкина… но непреодолимый страх отнял у нее дар речи и парализовал тело. Девушка стала задыхаться, из груди ее вырвался сдавленный крик, и она упала без чувств, откинувшись на подушки паланкина, который той же крупной рысью продолжал свой путь.

Беспамятство ее, несомненно, продолжалось не один час, потому что когда она пришла в себя, стояла уже глубокая ночь, лицо ее ласкал свежий ветерок и по царившей вокруг мертвой тишине, нарушаемой лишь цокотом лошадиных копыт эскорта, да меланхоличным пением сверчков, Марианна поняла, что ее везут по открытому полю.

И тогда она опять протянула руку, чтобы поднять полог, но на этот раз управляющий не стал оказывать ей никакого сопротивления и даже с глубочайшим почтением отвесил поклон.

– Синьорина, – сказал он, – вскоре мы достигнем цели нашего путешествия и поскольку вы несколько часов спали глубоким, беспробудным сном, оно не покажется вам слишком долгим.

– В самом деле, – пробормотала Марианна.

Затем обеспокоенно добавила:

– Но где мы находимся?

– В нескольких минутах от замка, в который мы направляемся.

– Это замок Ане, не так ли?

– Нет, ответил управляющий; Ане, расположенный к северо-западу от Парижа, остался у нас за спиной, а мы едем на юго-восток.

– Боже праведный! – воскликнула Марианна. – Значит вы меня привезли не к графине?

– Нет, синьорина.

Марианна вскрикнула.

– Господи! Я погибла!

– Погибли! – с улыбкой сказал управляющий. – Синьорина, да вы с ума сошли; если бы вы знали куда едете, то вместо того чтобы отчаиваться, посчитали бы себя самой счастливой из женщин.

– Боже мой! – в страхе прошептала она.

– Кто знает, – продолжал управляющий, – может быть, вскоре вы увидите тех, кого любите…

Марианна вздрогнула, затем вспомнила оброненные графиней слова и громко вскрикнула…

– Рафаэль! Ах! Скажите мне…

Управляющий приложил палец к губам.

– Мне приказано молчать… – прошептал он. – Поэтому, синьорина, больше никаких расспросов…

Но Марианна ничего не слышала; она была ошеломлена, а сердце ее билось так, словно собиралось выскочить из груди.

Неужели сейчас она вновь увидится с Рафаэлем, которого любила и по которому выплакала все слезы?..

– Послушайте-ка, – сказал управляющий, протягивая руку, – разве вон там, среди больших деревьев, листву которых начинают освещать первые лучи луны, вы не видите зажженных огней? Разве вы не видите, как на фоне ночной тьмы еще более темной массой выделяется здание?

– Да, – прошептала Марианна, – вижу.

– Это и есть тот замок, в который мы направляемся.

– Как он называется?

– Этого я вам сказать не могу.

– А кому принадлежит?

– Скоро узнаете.

Вместо того чтобы окончательно поселить в душе Марианны страх, эти слова управляющего заронили в ее сердце ту невероятную, безумную, несбыточную надежду, которую могут питать лишь те, кто пылает пламенной любовью.

Ясно и отчетливо рассмотрев во тьме башни замка, в стрельчатых окнах которого горел свет, она вообразила, что он принадлежит Рафаэлю, и что тот решил преподнести ей сюрприз, окружив тайной их первую встречу.

Марианна задрожала от радости, и ей показалось, что мулы несут паланкин недостаточно быстро.

Тем временем паланкин остановился у лестницы, и девушка увидела множество слуг с незнакомыми ей лицами, которые держали в руках факелы и почтительно склонялись перед ней.

Управляющий спешился и обратился к ней:

– Синьорина, не соблаговолите ли оказать мне честь и опереться на мою руку?

Марианна взяла управляющего под руку и вместе с ним вошла внутрь.

Замок, построенный совсем недавно, представлял собой чудо архитектуры и искусства. Казалось что он – уже построенный, меблированный и декорированный – по мановению руки какой-нибудь феи появился из сказочного королевства. Широкая лестница была украшена цветами, просторные залы, через которые проходила Марианна, были богато обставлены чудными творениями французской скульптуры и флорентийского искусства.

Марианна была ослеплена. Если бы она подумала о том, что во Франции есть всесильный человек, которого называют королем, если бы предположила, что может встретиться с ним – ведь только монарх может позволить себе так украсить свою обитель – то, конечно же, задрожала бы. Но по-настоящему великим и могущественным для нее был только оружейник и эта юная девушка, чье сердце неистово билось в груди, вообразила себе, что идет по волшебной стране, что дверь одного из залов сейчас откроется и на пороге появится Рафаэль!

Но Марианна ошибалась.

Она вошла в небольшой зал, посреди которого стоял изысканно сервированный стол.

На нем стоял один-единственный прибор.

– Синьорина, – сказал управляющий, – ужин подан, прошу к столу.

– Я что же, буду ужинать одна? – спросила она.

– Да, – утвердительно кивнул управляющий.

– Но где же он?

Управляющий приложил палец к губам, словно желая показать, что ему запрещено говорить.

Марианна вздохнула и замолчала. Она безропотно покорилась, потому что больше чем когда-либо верила что вскоре вновь увидится с Рафаэлем.

После ужина ее проводили в отведенную ей спальню.

Никогда еще гнездышко белой голубки, будуар капризной прелестницы, не заключал в своем тесном чреве больше изысканных чудес, больше сказочной, фееричной роскоши…

Но Марианна даже не думала предаваться отдыху и по-прежнему ждала. Прошло несколько часов. Наконец усталость и сон взяли свое и юная красавица уснула. Разбудивший Марианну день застал ее в большом кресле рядом с постелью, так и не разобранной.

В окрестных лесах пели птицы, солнце заливало поля потоками золотистых лучей, вся природа пробуждалась…

Марианна приложила руки ко лбу, словно силясь что-то вспомнить, и удивленно огляделась вокруг.

И воспоминания вернулись к ней.

– Боже мой! – прошептала она. – Да где же он?

И в тот момент, когда она задала себе этот вопрос, обводя комнату любопытным и все еще неуверенным взглядом, случай словно взял на себя обязанность ответить ей – скрывавшаяся за тяжелой шторой дверь, о существовании которой Марианна даже не подозревала, неожиданно отворилась…

Марианна отступила на шаг, затем вытянула руки и громко вскрикнула…

На пороге распахнутой двери стоял мужчина и восторженными глазами смотрел на Марианну.

Одет он был скромно, как простой дворянин той эпохи, а его сходство с приемным сыном старого Гуаста-Карне было столь поразительным, что Марианна бросилась навстречу.

– Рафаэль! – воскликнула она. – Рафаэль!

При этих словах мужчина вздрогнул, но промолчал. Марианну его молчание повергло в полнейшее изумление.

– Рафаэль, неужели ты не узнаешь меня? Неужели не осмеливаешься сделать шаг навстречу своей сестре Марианне?

И тогда человек, которого Марианна принимала за Рафаэля, будто зачарованный ее голосом подошел.

Он взял девушку за обе руки и сказал:

– Марианна… я люблю вас!

Всмотревшись внимательнее, итальянка отпрянула, издав крик, в котором испуг смешался с отчаянием – она выдала тайну своего сердца незнакомцу. То был не Рафаэль!

Это был совсем не тот голос, что так долго волновал и будоражил душу белокурой Марианны, и когда девушка поближе пригляделась к стоявшему перед ней человеку, лицо которого осветил солнечный луч, у нее исчезли всякие сомнения.

– Марианна, – прошептал он голосом, трепетавшим, словно дыхание ночного ветра в листве осины, – вы совершенно правы, я не Рафаэль…

И он неподвижно замер, устремив свой умоляющий взор на это ослепительное создание, которое галантные итальянские кавалеры прозвали жемчужиной Милана.

У Марианны кружилась голова, бледная как статуя и объятая ужасом, она отступала все дальше назад.

– И тем не менее… – нежным и чуть тревожным голосом продолжал он, – я люблю вас, Марианна… И если вы считаете преступлением то, что я осмелился поднять на вас глаза, умоляю простить меня…

– Но кто же вы? – обессилено прошептала она.

– Кто я? – ответил он, снова шагнув к девушке. – Я брат Рафаэля.

– Король!

Марианна покачнулась, и если бы он ее не поддержал, рухнула бы на пол.

– Нет, – страстно ответил он, – для вас я не король; я просто Генрих де Валуа, брат Рафаэля.

Он преклонил колени и запечатлел на дрожащей руке юной девушки самый почтительный поцелуй.

Марианна была итальянкой, то есть обладала той южной натурой, что являет собой странное сочетание слабости и энергии, внезапно сменяющих друг друга.

Еще минуту назад девушка была готова рухнуть без чувств, но теперь ее головокружение уступило место свету разума. Марианна успокоилась, силы вернулись к ней, она встала и выпрямилась во весь рост – гордая, чистая и непорочная.

– Ну что же! – сказала она с ноткой королевского достоинства в голосе. – Сир, поскольку вы заговорили о Рафаэле, поскольку он ваш брат, то позвольте и мне воспользоваться его именем, чтобы защитить себя и сказать вам, что в течение двадцати лет он называл меня сестрой и что отец мой любил его как сына…

– Я об этом знаю, – прошептал Генрих.

– Когда я приехала в Париж, то увы, еще не знала тайны его рождения… После смерти отца он остался моим единственным защитником и покровителем. Будучи его названной сестрой, я верила ему и надеялась что, несмотря на столь блестящее происхождение, столь долго остававшееся для него тайной, он не оттолкнет от себя маленькую Марианну.

– И вы были совершенно правы, дитя мое, – ответил Генрих, составивший ложное представление о характере того чувства, которое Рафаэль внушал Марианне, – тысячу раз правы, ведь Рафаэль и я, его брат…

– Ах! – резко перебила его юная девушка, не обращая внимания на то, что перед ней стоит король, и думая только о Рафаэле. – Сир, скажите мне, где он… ведь вы же знаете, правда?

С этими словами Марианна, в свою очередь, тоже поклонилась и припала своей величественной красотой к ногам этого молодого монарха, который еще мгновение назад стоял перед ней на коленях.

Генрих вздрогнул и, словно пробудившись от сна, ответил:

– Рафаэль? Он в Италии…

– В Италии! – воскликнула она. – А я приехала сюда и ищу его во Франции!

– Да. Он от моего имени командует Швейцарским Фортом.

– Боже мой! – сказала она. – Но почему тогда я не с ним и как я здесь оказалась?

– По моему приказу, синьорина.

Она вновь в ужасе посмотрела на него.

– Марианна, – продолжал Генрих, – этот замок, эти люди, вся эта роскошь, которая нас с вами окружает, все это принадлежит вам.

– Мне?

И страх захлестнул Марианну с двойной силой.

– Все это Рафаэль дарит вам, своей сестре…

– Но выходит вы знали, – сказала девушка, которую последние слова короля несколько успокоили, – что я – названная сестра Рафаэля?

Король покраснел и взял Марианну за дрожащую руку.

– Синьорина, – уважительно сказал он, – я буду честен и откровенен с вами. Соблаговолите ли выслушать меня?..

– Говорите, сир, – ответила она, полностью успокоившись от нежного, мелодичного голоса, в котором отзывались самые благородные струны души.

И Марианна жестом пригласила короля сесть, хотя сама, из уважения к его сану, осталась стоять.

– Нет, – ответил он, – я буду говорить только после того, как вы сядете рядом.

Марианна повиновалась.

И тогда Генрих, по-прежнему нежно сжимая ее руку, продолжил.

– Синьорина, я расскажу вам правду и признаюсь, что когда впервые мне помимо вашей воли было позволено в течение нескольких минут любоваться вами, я еще не знал кто вы. Это было в Париже, тем вечером, когда графиня де Пуатье давала бал, на который я попал инкогнито и в маске. Она была вместе с вами в небольшом флигеле, а я смотрел на вас, прячась в зарослях в саду. Я не знаю, сколько минут прошло, пока я любовался вами, но когда тяжелая штора скрыла вас от меня, я понял, что влюблен…

Марианна прервала его.

– Как тогда, – спросила она, не выказывая ни малейших признаков страха или гнева, – вы узнали, что я названная сестра Рафаэля?

Ее внешнее спокойствие обмануло короля, и в сердце его вспыхнул лучик надежды.

– Мне обо всем рассказала графиня, – ответил он.

– Так значит, это она позволила себе… – воскликнула Марианна.

– Да, – с пренебрежительной улыбкой сказал король, – она самая… но простите ее… и простите меня.

И он снова хотел опуститься на колени.

Но девушка жестом остановила его и торжественно сказала:

– А теперь, сир, не соблаговолите ли вы, в свою очередь, выслушать меня спокойно и не перебивая?

– Говорите, – сказал Генрих.

– Мне неведомо, знает ли Ваше Величество о раннем детстве того, кого вы соизволите называть братом.

– В общих чертах… – прошептал король.

– Мой отец, – продолжала Марианна, – подобрал его дрожащим от холода и умирающим от голода на церковной паперти в Милане. Тогда ему было года четыре, может быть пять; он не знал, как зовут его мать и ничто не наводило моего отца на мысль о его столь знатном происхождении, которое для всех оставалось тайной. Он прожил с нами двадцать лет. Отец называл его сыном, сам он звал меня сестрой… Но увы, сир, этого нам было недостаточно… отец тешил себя приятными иллюзиями… да и я тоже…

Король побледнел:

– Договаривайте! – дрожащим голосом потребовал он.

– Я… я любила… я люблю его не как брата…

Из груди короля вырвался крик.

– Ох! Так вы его любите…

– Да, – прошептала Марианна.

Король подавил горестный вздох, затем взял девушку за руку и сказал:

– Прощайте, Марианна, прощайте!.. Оставайтесь здесь, в этом замке, который теперь принадлежит вам, и дожидайтесь Рафаэля. В ближайшее время я прикажу ему вернуться из Италии.

И потрясенный король вышел, оставив Марианну одну в полной растерянности.

– Нет-нет, – наконец сказала она, – я не останусь здесь в окружении всевозможных опасностей и ловушек. У короля благородное сердце, он любит и уважает меня, но кто знает, не поддастся ли когда-нибудь его верная душа коварным козням графини? Нет, я уеду!

Марианна долго еще пребывала в состоянии задумчивости, взволнованная и поглощенная своими мыслями. Опасность вернула ей присутствие духа, и она воспользовалась этим, чтобы решить, что ей следует делать.

Генрих ушел, проявив уважение к ней и смирившись со своей участью; но это смирение не могло длиться долго. Рано или поздно должен настать час, когда любовь в сердце короля возобладает над тем смутным почтением, которое внушают беды, невзгоды и слабость. Поэтому Марианна была права, что намеревалась бежать.

Но куда?.. И когда?.. Как покинуть замок, все слуги которого, выказывающие столько рвения в услужении ей, несомненно, получили приказ держать ее в заточении?

Течение горестных мыслей Марианны было прервано появлением управляющего графини.

– Синьорина, – сказал он, – я пришел выслушать ваши приказания.

– Мои приказания? – удивленно сказала девушка.

– Разумеется. Я полностью в вашем распоряжении, мне велено во всем следовать вашим приказаниям.

– Ну что же! – сказала Марианна. – Раз так, прикажите подать паланкин.

На губах управляющего заиграла улыбка.

– Вы, конечно же, хотите осмотреть окрестности?

– Нет, я хочу вернуться в Париж.

– В Париж!

– Да.

– К графине?

– О нет! Упаси меня Бог!

– Синьорина, – спокойно ответил управляющий, – вы забываете, что совершенно никого не знаете в Париже.

– Мне об этом известно, но я остановлюсь на постоялом дворе, подожду там своего верного Марко и вместе с ним вернусь в Италию.

Управляющий чуть пожал плечами.

– Синьорина, – сказал он, – я полагаю, что вы не совсем отдаете себе отчет в своих действиях. Вне всяких сомнений, это вызвано тяготами путешествия.

– Никоим образом.

– Боже мой! И что вы собираетесь делать в Италии! Здесь вы у себя дома: этот замок, окрестные земли, слуги, которые живут в нем – все это ваше, все это принадлежит вам.

– Мне ничего этого не нужно, – спокойно возразила Марианна, – и поскольку король повелел вам повиноваться мне, так повинуйтесь.

– Прошу прощения, синьорина, – уважительно прошептал управляющий, – но мне показалось, что Его Величеству не хотелось бы, чтобы вы покинули замок и без его приказа я не могу…

– Отлично, теперь я знаю, что здесь меня держат взаперти.

На какое-то мгновение Марианна, казалось, задумалась.

– Я хочу увидеть короля, – наконец произнесла она.

– Это невозможно, синьорина.

– Почему невозможно?

– Король уже уехал.

– Уехал? – в отчаянии прошептала она.

– Да, синьорина. Сегодня Его Величество охотится в лесу Фонтенбло.

– Где находится этот лес?

– В шести лье отсюда.

– Ну что же! Я поеду туда.

Управляющий покачал головой.

– Я не получал приказа сопровождать вас туда, – сказал он.

Марианна склонила голову, и в глазах ее заблестели слезы.

– Если у вас для меня есть другие приказания… – добавил управляющий.

– Нет, – ответила она, жестом отпуская его, – можете идти.

Управляющий вышел.

Марианна залилась слезами; она заперлась изнутри на засов и весь остаток дня провела в своей комнате, напрочь забыв о еде.

Наступила ночь. Итальянка пришла в состояние лихорадочного возбуждения и стала разрабатывать планы бегства.

Женщина, если очень захочет, лучше, чем мужчина, скрывает свои желания и намерения. Марианна хотела бежать, бежать любой ценой, и теперь в голове ее билась лишь одна мысль, а разум напряженно работал во имя одной-единственной цели – обмануть бдительность стражей.

Поэтому она сделала вид, что смирилась со своей участью и велела позвать управляющего.

– Жду ваших приказаний, – все так же спокойно и бесстрастно сказал тот.

Марианна велела подать в комнату ужин, и воля ее тут же была исполнена.

Затем через приоткрытое окно она украдкой осмотрела окружавший замок огромный парк, еще освещенный последними лучами закатного солнца, и мысленно измерила высоту окна над землей. Этого беглого осмотра местности ей было достаточно.

Она заставила себя немного поесть, затем велела позвать камеристок, приставленных к ней королем, и с их помощью легла в постель, демонстрируя настоятельную потребность в отдыхе.

Но оставшись одна, Марианна тут же встала и подбежала к окну, тревожно прислушиваясь к звукам, на тысячу ладов раздававшимся в замке, и не сводя пылающего взора с пустынного, молчаливого парка.

На смену затухающему свету дня пришла ночная тьма; окрестные поля хранили молчание и вскоре в замке сначала погасли огни, а затем смолкли все звуки. На часах дозорной башни пробило девять, напоминая домочадцам о необходимости возвращаться к себе и гасить свет.

Тогда девушка поспешно оделась, схватила с кровати тонкие льняные простыни, прочно привязала их к окну и соскользнула по ним в парк.

В окнах замка не было ни одного огонька, и никто из его обитателей в тот момент не забил тревогу.

С легкостью резво вскочившей на ноги лани Марианна побежала через парк, выбирая самые нехоженые тропинки, и остановилась, чтобы перевести дух лишь после того, как наткнулась на непредвиденное препятствие.

Ее задержала ограда парка, представлявшая собой высокую и густую живую изгородь, и Марианна, отказавшись от намерения преодолеть ее с ходу, пошла вдоль прилегавшего к ней рва, в надежде найти брешь. После пятнадцати минут бесплодных поисков девушка обнаружила, что незаметно для себя стала возвращаться обратно, и вскоре оказалась перед замком, где не было слышно ни звука, не было видно ни огонька.

Над горизонтом забрезжила луна, и в ее мерцающем свете Марианна, укрывшись в густом кустарнике, смогла окинуть взором различные части замка и примыкающие к нему строения. Напротив главного фасада располагалась металлическая решетка, запиравшая собой одну из аллей парка; в душе Марианны затеплилась надежда, что ее можно открыть, поэтому девушка, прижимаясь к стене, отбрасывающей на землю густую тень, проскользнула вперед.

Решетка оказалась запертой на огромный засов, о который Марианна изранила свои маленькие ручки, но который ей все же удалось сдвинуть с места. И когда решетка открылась, девушка, подгоняемая страхом, побежала еще быстрее.

Вот так, через поля и леса, она бежала долго, избегая проторенных дорог и даже едва заметных тропинок, время от времени ища глазами колокольню сельской церквушки или же дымок, вьющийся из притулившейся под сенью деревьев хижины. Но все надежды были тщетны – местность была совершенно пустынной…

И Марианна все бежала и бежала, торопясь чтобы расстояние, отделявшее ее от замка, стало достаточно большим для того, чтобы ее нельзя уже было догнать.

Далеко впереди на горизонте перед девушкой простиралась черная линия, которую она сразу же приняла за большой лес. Она надеялась, что на краю этого леса, который не мог быть ничем кроме Фонтенбло, она найдет дом или хижину дровосека, где ей смогут дать кров, и поэтому бежала дальше, задыхаясь, изнемогая от усталости, но пребывая во власти той лихорадочной энергии, которую человеку внушает опасность и благодаря которой за спиной у бежавших узников вырастают крылья. Достигнув опушки, девушка и в самом деле увидела среди деревьев клубы дыма, вскоре различила за ним красноватые отблески пламени и услышала отдаленные голоса…

Марианна стала осторожно подходить, стараясь не ступать по пожухлой листве, которой в лесу была покрыта почва под ногами. Время от времени она останавливалась, чтобы прислушаться к голосам, которые по мере приближения, становились все отчетливее…

Внезапно она вышла к перекрестку лесных дорог, и ее взору предстало странное зрелище.

Там вокруг костра из сухих веток и опавших листьев, огонь и дым которого послужили Марианне ориентиром, собралось с полдюжины человек. Одеты они были по моде ловчих того времени, и судя по двум большим охотничьим собакам, которых один из них держал на поводке, это были псари и доезжачие.

Тогда Марианна вспомнила – утром управляющий графини говорил ей о том, что король охотится в Фонтенбло, после чего у нее отпали всякие сомнения в том, что сейчас она находилась в том самом лесу.

Она так боялась попасть в руки людей короля, что сначала замерла, дрожа всем телом, а затем хотела броситься назад.

Но увы! Силы ее были на исходе, ноги подгибались и отказывались ее держать, поэтому она была вынуждена сесть под деревом, за высоким кустарником, скрывавшим ее от глаз ловчих.

И тогда она прислушалась к разговору этих людей, время от времени перемежавшемуся куплетами из охотничьей песенки.

– Послушай-ка, Ла Брезе, – сказал один из них, – мы что, проторчим здесь всю ночь?

– Конечно, – ответил доезжачий, к которому был адресован вопрос.

– Но почему?

– Потому что мы слишком далеко от замка.

– Ха! Ну тогда делать нам больше нечего, потому как дичь мы подняли и зверя с насиженных мест согнали.

– Друг мой! Ты забываешь, что сбор назначен на шесть часов утра.

– Верно.

– Клянусь волшебными рогами семилетнего оленя! – прошептал старый псарь. – Я уже четырнадцать лет занимаюсь псовой охотой при французском дворе, но ничего подобного видеть мне еще не приходилось.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я никогда не видел, чтобы король являлся раньше десяти утра – ни покойный монарх, ни ныне здравствующий.

Она прислушалась к разговору

– Значит, завтра на охоту отправится не король.

– Как это?

– Короля сейчас нет в Фонтенбло.

– Вот так дела!

– Он уехал вечером после того, как был отдан сигнал начать травлю зверя.

– Куда же он направился?

– Я не знаю. Он уехал без всякого эскорта, в сопровождении одного-единственного пажа.

– Кто же тогда завтра будет охотиться?

– Королева.

Это слово привело Марианну в дрожь.

– Да, – продолжал доезжачий, – король уехал, и завтра охотиться не будет. А Екатерина, по сравнению с ним пташка более ранняя, назначила сбор на шесть утра. Она страстная любительница псовой охоты, эта наша юная королева…

– Ну конечно! Это же прекрасное развлечение… Да и потом, поговаривают, что заняться ей больше особо-то и нечем.

– А ты почем знаешь?

– Король по-прежнему любит мадам Диану.

– Гм! Ее уже давненько не было в Фонтенбло… и если король…

– Значит, он любит другую даму… ведь нет никаких сомнений в том…

– Ла Бризе, друг мой, – перебил его старый псарь, – все это совершенно не наше дело. Поэтому лучше попридержи язык.

И он тихо начал напевать:

Святой Губерт пришел к Святому Петру,И сказал он Хранителю Врат:«Отпусти на часок ты меня поутру,Я до леса – и сразу назад».Но Хранитель Ключей головою качал,Брови хмурил и Губерту так отвечал:«Мы тебя здесь увидим едва ли.Всякий ловчий – ловкач,За ворота и вскачь,А потом – поминай, как звали»[48].

Словно подхватив куплет, под лесной сенью поднялся легкий ветерок, от которого закачались верхушки деревьев и затрепетало пламя костра. В то же мгновение один из охотничьих псов, до этого дремавший, положив голову на вытянутые передние лапы, поднял голову, с шумом втянул носом воздух и громко подал голос…

Он почуял Марианну, съежившуюся клубочком в нескольких шагах от него.

Пес навострил уши, проявляя недвусмысленные признаки того смешанного со страхом удивления, которое всегда охватывает охотничью собаку, когда она учует специфический, непривычный для нее запах.

Он хотел было сорваться с поводка и броситься вперед, но старый доезжачий удержал его и прикрикнул:

– Успокойся, мэтр Рамоно! Для такой гончей вы разлаялись просто великолепно; только вот с чего бы это?

– Рог тебе в бок! – покачал головой Ла Бризе. – Бьюсь об заклад, что это та самая лань, которая еженощно ходит на просеку к колдунам.

– Ха! Если мы захотим это узнать, то нет ничего проще.

– Как это? – спросил неопытный молодой ловчий.

– Тупица! Натравив собак!

– И как вам удастся это узнать?

– Вот башка кабанья! Да просто посмотрим, и Рамоно нам в этом поможет!

– А если ничего не увидим? Ночка-то темная…

Старый псарь посмотрел на молодого ловчего взглядом, выражавшим жалость и пренебрежение.

– Боже праведный! – прошептал он. – И как только такой простофиля оказался при королевской псарне, ему бы не охотой заниматься, а коров сторожить на пастбище где-нибудь в Бри или Нормандии.

– Я что же, совершил какую-то оплошность? – простодушно спросил юный псарь.

– Ты изрек полнейшую ахинею, месье олух! Неужто не знаешь, что за десять минут по тому, как собаки будут гнать дичь и как они пойдут по ее следу, можно определить что за зверя они учуяли?

– Ну да, ну да, – закивал молодой человек. – Так спускайте Рамоно с поводка.

– Спускайте! Спускайте! – закричало полдюжины ловчих. – Надо посмотреть.

Рамоно по-прежнему рвался с поводка, стараясь увлечь за собой второго пса – молодого и пока еще ко всему безучастного.

– Эх вы, дети! – прошептал доезжачий Ла Бризе. – Вы же ведь сейчас совершите глупость.

– Какую, позвольте вас спросить? – спросил старый псарь.

– Мы подняли дичь, прогнали зверя с насиженных мест, и если теперь собаки потеряют его след, он преодолеет кордон, может быть, даже уйдет из леса, и тогда нам придется либо начинать все заново, либо доложить, что зверя у нас нет, а значит, королеве завтра будет охотиться не на кого.

– Ну что же! В таком случае мы начнем все заново и поднимем еще одного зверя.

– Успокойтесь, дети мои! И соблюдайте осторожность!

– Что еще?

– Я не стану клясться спасением своей души, что Рамоно не учуял колдунью.

– Какую еще колдунью?

–Эге! А то вы не знаете! Ту самую итальянскую колдунью, которая постоянно шатается в окрестностях, наводит порчу на скотину, а охотничьих псов заставляет бежать по обратному следу.

– Скажешь тоже! Мэтр Ла Бризе, что это ты нам тут сочиняешь?

– Я рассказываю о колдунье.

– А видеть ее, тебе часом не доводилось?

– Мне? Нет, никогда.

– И мне тоже, – сказал каждый из собравшихся.

– Лично я, – добавил старый псарь, – придерживаюсь мнения, что никакой колдуньи нет, несмотря на то, что все о ней говорят, а заодно ненавидят итальянок, которых во Франции сегодня пруд пруди.

– А вот я верю, – суеверно сказал доезжачий.

– Ну что же! Раз ее до этого никто не видел, может быть ее увидим мы!

И с этими словами старый псарь спустил с поводка Рамоно и вторую собаку по кличке Фанфаро.

Марианна слушала этот странный разговор, сначала ничего не понимая, но потом до нее дошло, и ею овладел страх. Она хотела бежать, но ноги ее подгибались и были словно парализованы. И когда Рамоно с горящими глазами и разверстой пастью прыгнул вперед, она сделала над собой отчаянное усилие и еще раз попыталась бежать.

Но все было напрасно, страх и усталость одержали верх, ужас сковал не только ноги, но и лишил речи, в горле пересохло – совершенно потеряв голову, Марианна ждала нападения страшного охотничьего пса.

Но все же, следуя последнему проблеску инстинкта самосохранения, когда собака была уже в нескольких шагах от нее, Марианна подняла руки над головой, ухватилась за ветку дерева, подтянулась и на несколько мгновений повисла над землей, сама того не осознавая прибегнув к замечательной уловке преследуемого зверя, который подпрыгивает и зависает в воздухе, чтобы таким образом оборвать свой след и обмануть нюх собак.

Рамоно был настолько уверен что поднял зверя, он с таким рвением бросился вперед, что не посчитал нужным принюхаться к зарослям, где, обезумев от ужаса, притаилась Марианна. Он пару раз прыгнул вперед, презрев обнюхать ветви, и оставил позади девушку, судорожно ухватившуюся за свою последнюю надежду. И тут с ним произошло то, что время от времени случается даже с самыми лучшими собаками – он перепутал след, и неистово лая, с Фанфаро на хвосте, бросился по тому, что оставила Марианна, когда заходила в лес, и который выводил псарей и доезжачего на равнину.

Охотники пронеслись в трех шагах от Марианны, но так ее и не заметили. Девушка, совершенно обессилев, отпустила ветку и без чувств упала на траву. Тем временем доезжачий, обуреваемый суеверным страхом, еще более усугубившимся от насмешек товарищей, схватил свой охотничий рожок и, руководствуясь всепоглощающей страстью к псовой охоте, перед которой меркнут все остальные человеческие привязанности, стал подгонять Рамоно утробным звуком рожка, говорившим псу, что он на верном пути. Но заблуждение Рамоно не могло длиться долго, через несколько минут он выбежал на опушку леса и в нерешительности остановился.

– Клянусь святым Губертом! – закричал старый псарь, устремляя свой проницательный взор на равнину, над которой вовсю сияла луна. – Рамоно, можно сказать, видел, кого догоняет! Но мы не видим ничего… ровным счетом ничего…

– Готов поклясться кожей на моих костях, зверь был в десяти шагах от него, – произнес другой.

– А мне, – добавил третий, – казалось, что для пса не будет ни малейшего труда его догнать.

– Это колдунья! – воскликнул Ла Бризе, которого вновь охватил суеверный страх.

– Скажешь тоже! Если бы это была она, мы бы ее увидели.

– Ну и дела! – прошептал доезжачий. – Ну что, теперь вы верите в это?

– Черт возьми!

– Колдуньи, как и мы, созданы из плоти и крови.

– Вполне возможно, однако они могут растаять как тень, а при необходимости даже провалиться сквозь землю.

– Может быть, Ла Бризе прав, – возразил молодой псарь.

– Ла Бризе просто потерял голову, – заметил кто-то благоразумный.

– Отзовите собак, – прошептал доезжачий, зубы которого стучали от страха, – и давайте больше не будем шутить с дьяволом. Его и за сто лет не одолеешь, даже если в твоем распоряжении будут своры собак со всего света.

По-видимому, в этом своем мнении мэтр Ла Бризе нашел бы как сторонников, так и противников, если бы Рамоно не положил конец охватившему всех состоянию нерешительности и не побежал обратно по следу, заливисто лая.

– Ах ты отродье! – прошептал старый псарь. – Беспородная псина со скотного двора, дворняга несчастная! Он перепутал и пошел по обратному следу…

И он бросился за Рамоно, который побежал обратно в лес, оглашая окрестности своим яростным лаем.

– Колдунья! Колдунья! – ворчал Ла Бризе, увлекаемый вперед своими товарищами. – Вот они, ее проделки… вот увидите, дети мои, если вы не отзовете собак и не угомоните их, мы все будем прокляты, и никогда больше нам не придется охотиться в этом прекрасном лесу.

И Ла Бризе перебросил за спину свой рожок, больше не думая о том, чтобы с его помощью подбадривать храброго Рамоно, который под лесной сенью продолжал свою адскую гонку.

Псари по-прежнему бежали, ориентируясь на собачий лай, Ла Бризе, совершенно потеряв голову, следовал за ними.

Но тут Рамоно и Фанфаро остановились и умолкли, затем один из них отпрыгнул назад и протяжно гавкнул, как пес, поднимающий доселе неведомого для него зверя, который прямо на глазах, в двух шагах от него вскакивает на ноги…

Псом этим был Рамоно – именно храбрый Рамоно в изумлении отпрыгнул назад.

Старый псарь, который был в десяти шагах от него, подбежал… И подобно псу, тоже засвидетельствовал свое удивление, вскрикнув и отпрянув назад. Двое ловчих, следовавших по пятам за ним, тоже отступили.

В лунном свете, пробивавшемся сквозь густые ветви деревьев, на лужайке они увидели лежавшую без чувств Марианну.

– Колдунья! – зашептали все по очереди.

– Колдунья! – подбежав, воскликнул Ла Бризе.

Марианна была одета по итальянской моде, все одежды ее были черные. Это ее черное платье подчеркивало матовую белизну лица и псари сначала попятились от страха, но красота обладает таким очарованием и заключает в себе столько притягательности, что они, помимо воли, тут же подошли поближе.

Колдунья!

И лишь Ла Бризе по-прежнему держался на расстоянии. Бледный и дрожащий, он поднес руку ко лбу, чтобы осенить себя крестным знамением.

– Назад! Назад, дети мои! – наконец прошептал он. – И уймите псов, если вам дорога жизнь, если вы не хотите чтобы душа ваша вечно горела в аду! Это колдунья… это сам дьявол!

Марианна по-прежнему не подавала никаких признаков жизни, но псари все не осмеливались прикоснуться к ней, хотя подошли практически вплотную.

И даже псы, невзирая на свою обычную злобу, держались на расстоянии.

Неподвижность юной девушки придала смелости самым малодушным, и старый слуга, который был закоренелым скептиком, произнес:

– Ну и ну! Если это и колдунья, то, на мой взгляд, совсем не злая.

– Назад! – пошатнувшись, закричал Ла Бризе. – Разве вы не видите, что она прикидывается спящей, чтобы потом, когда вы к ней прикоснетесь, задушить вас…

Старик пожал плечами.

– Задушить меня! – с ухмылкой сказал он. – Клянусь рогами дьявола, это мы еще посмотрим.

С этими словами он своей мозолистой пятерней схватил Марианну за белую, хрупкую ручку и с силой встряхнул.

Столь грубое обращение вывело девушку из состояния летаргии. Из груди ее вырвался вздох, она открыла глаза… и своим затуманенным взором охватила все эти склонившиеся над ней лица – одни испуганные, другие любопытные, третьи охваченные суеверным страхом. Затем она увидела обращенные на нее кровавые взоры псов, и тогда к ней вернулось ощущение страшной опасности, которой она подвергалась. Ей показалось, что она до сих пор слышит звук рожка и злобный лай охотничьих собак… и Марианна закричала.

И поскольку первое восклицание, в страхе слетающее с губ человека, произносится на родном языке, девушка забыла, что находится во Франции и прошептала на итальянском:

–Ha! Santa Madona!.. Santa Madona![49]

У ловчих исчезли последние сомнения.

Это была колдунья!

Когда же она, совершенно обезумев, молитвенно сложила руки, все эти мужчины, еще совсем недавно дрожавшие от страха, сразу осмелели, ожесточились и озлобились. А старый доезжачий поднял девушку, грубо встряхнул ее и сказал:

– Ага! Злобная колдунья! Посмотрим, хватит ли твоей власти для того, чтобы ускользнуть от нас.

– Пощадите! Пощадите! – прошептала Марианна.

Но умоляющий тон этой бедной девушки, вместо того чтобы успокоить их, лишь окончательно их раззадорил, и сам Ла Бризе, победив свой страх, закричал:

– Ах ты гнусная цыганка! Ты все еще наводишь порчу на наши стада!

– Ты заставляешь собак путать следы! – сказал другой.

– Ты отравляешь источники! – взревел третий.

– Ты подливаешь в водоемы волшебный эликсир, из-за которого олень, бросившись в воду, выходит из нее на таких же гибких и сильных ногах, на каких входил!

– Но я не колдунья! – воскликнула Марианна, которой чувство опасности вернуло немного сил. – И никогда никому не причинила зла…

– Ах ты не колдунья! Как же тебя тогда зовут?

– Марианна… – прошептала она, молитвенно сложив руки.

– Откуда ты?

– Я итальянка.

– Вы же видите – это она! Точно она! – закричал осмелевший от страха Ла Бризе.

– Смерть колдунье! Да! На костер колдунью! – посыпалось со всех сторон.

И ловчие одновременно обратили взоры к полыхавшему посреди перекрестка огромному костру, бледное пламя которого раздували порывы ночного ветра.

– На костер! На костер! – повторял старый псарь, хватая Марианну и увлекая ее к огню…

Но в этот самый момент в дальнем конце перекрестка, размахивая охотничьим хлыстом, показался всадник.

Услышав отчаянные крики девушки, он с шумом взмахнул ремешками своего хлыста, пришпорил коня, направился прямо к охотникам, из рук которых тщилась вырваться Марианна, и решительно встал перед костром.

– Назад, мерзавцы! – закричал он. – Назад, презренная челядь! И если не хотите сначала познакомиться с моим хлыстом, а затем и со шпагой, оставьте эту женщину в покое.

– Это колдунья! – враждебно ответили ловчие на угрозы всадника.

– Колдунья или нет, – закричал тот, по-прежнему потрясая в воздухе хлыстом, – но никто не посмеет сказать, что такие негодяи, как вы, на моих глазах живьем сожгли женщину. Ах, вы не знаете, кто я? Ну что же! Меня зовут Актеон, я паж короля!

И всадник вновь со свистом взмахнул своим хлыстом и стеганул им по лицу старого псаря, по-прежнему не выпускавшего Марианну из своих объятий.

А теперь, перед тем как двигаться дальше, давайте объясним как Актеон, с которым мы расстались в Швейцарском Форте, оказался на том самом перекрестке лесных дорог, где слуги хотели сжечь Марианну на костре, приняв ее за колдунью. Для этого нам придется вновь перенестись в тот день, когда Рафаэль, стоя на крепостном плацу, увидел как испанцы выбросили над палаткой своего генерала белый флаг, таким образом сообщая осажденным, что они согласны убраться восвояси.

Через час после того, как этот флаг затрепетал на ветру, Актеон вернулся в Швейцарский Форт, и двое молодых людей, теперь ставших неразлучными друзьями, получили возможность понаблюдать за отступлением испанской армии.

На закате на равнине осталась лишь одна-единственная палатка, а вдали за пеленой тумана виднелось искрящееся в лучах заходящего солнца облако пыли, которое оставлял за собой арьергард испанской армии.

И тогда Актеон сказал:

– Синьор Рафаэль, признайтесь, ведь нынешним утром мне в голову пришла очень неплохая мысль, и что для человека, только-только начинающего карьеру военного, дебют мой был не так уж плох.

– Вы настолько же храбры, насколько и умны, – ответил Рафаэль, пожимая ему руку, – и я никогда не смогу должным образом отблагодарить вас за то, что вы для меня сделали.

– Ах! – ответил Актеон. – Протяните мне руку дружбы, я постараюсь быть достойным ее, и тогда мы с вами будем полностью в расчете.

– Вот моя рука, друг.

И Рафаэль протянул руку, а затем обнял Актеона.

– Я обратил внимание на то, – здраво рассудил паж, – что никто не любит друг друга так, как вчерашние враги, которые сегодня стали друзьями.

– А разве мы были врагами? – удивленно спросил Рафаэль.

– Вы – нет, я – да.

– Как это? Мы же ведь даже друг друга не знали…

– Дело не в этом…

– В чем же тогда?

– Давайте так, сначала вы выслушаете меня, а затем простите все мои прегрешения.

– В чем бы они ни заключались, будьте уверены – вы заслужили прощения.

– Ну так вот! – сказал Актеон. – У вас есть враг.

– У меня?

– Несомненно. Это Диана де Пуатье.

Актеон объяснил Рафаэлю почему графиня питает к нему такую ненависть, и тот все прекрасно понял.

– Но ведь вы, – сказал Рафаэль, – были преданы графине?

Несмотря на присущую ему дерзость истинного пажа, Актеон, услышав этот прямой вопрос, почувствовал, что краснеет. Затем он бесхитростно признался новому другу в своей любви к Диане и рассказал обо всем, что произошло, в том числе о поездке в Париж, о встрече с Джузеппе в кабачке «Под лозами Оксеруа», о выгоде, которую он извлек из пьяных откровений неаполитанца и, наконец, о своем невольном соучастии в заговоре маркиза и герцога д’Этампа.

Что до остального, то Актеон слишком великодушно и благородно искупил свои первоначальные грехи, чтобы Рафаэль и дальше таил на него злобу, и оружейник еще раз пожал пажу руку.

– Назад, мерзавцы!

В этот момент беседа двух молодых людей была прервана появлением Джузеппе.

– А, вот и ты! – воскликнул Рафаэль. – Иди сюда, пьянчужка, иди сюда, посмотри и послушай, к чему тебя привела твоя безумная страсть к бургундскому.

И Рафаэль вкратце пересказал Джузеппе то, что только что услышал от Актеона.

Неаполитанец несколько раз воздел очи горе, прошептал парочку итальянских проклятий, с укоризной посмотрел на Актеона и проворчал:

– Разве мог я подозревать столько хитрости и коварства в таком милом и приятном молодом человеке как вы? Вот как честное и открытое лицо может обмануть простого человека!

– Право же, – с улыбкой ответил Актеон, – какого дьявола вы так любите бургундское?

– Ох, теперь я его ненавижу…

– А вот это неправильно, – продолжал Актеон. – Во всем должна быть золотая середина, мой дорогой синьор… И этим вечером, к примеру, вы можете пить столько, сколько вам заблагорассудится – теперь, когда испанцы ушли, мы имеем полное право немного прийти в себя.

Тут до их слуха со стороны подъемного моста крепости неожиданно донесся звук рожка, и Джузеппе, в восторге от возможности избежать насмешек пажа, поспешил оказать прием вновь прибывшему гостю.

Рафаэль, томимый мрачными предчувствиями, последовал за ним, а Актеон, как всегда движимый любопытством, тоже спустился к подъемному мосту.

Какой-то всадник, размахивая белым шарфом, с именем Франции на устах просил впустить его в крепость.

– Сент-Андре!

– Маркиз!

Одновременно прошептали Рафаэль и Джузеппе.

Это и в самом деле был маркиз де Сент-Андре, мчавшийся во весь опор.

– Ты! – закричал Рафаэль.

– Я, брат.

– Значит, ты принес мне весть о несчастье? – прошептал молодой человек, лицо которого внезапно покрылось бледностью.

– Друг мой, – ответил маркиз, сжимая Рафаэля в своих объятиях, – разве ты забыл, что уезжая из Парижа взял с меня клятву обязательно предупредить тебя, если будет грозить беда?

– И что же? – встревоженно спросил Рафаэль. – Эта беда…

– Беды еще не случилось, – ответил маркиз, – но опасность очень велика… чрезвычайно велика… И графиня де Пуатье вот-вот вновь обретет то пагубное влияние, которое она раньше оказывала на душу и разум дофина.

Оружейник был бледен и не осмеливался расспрашивать маркиза.

И тогда Сент-Андре вкратце поведал о том, что произошло в Лувре после отъезда Рафаэля – о той отчужденности, которую Генрих II по-прежнему выказывал по отношению к королеве, о его скуке и, наконец, о его совместной с пажом Раулем эскападе в тот вечер, когда он отправился на бал-маскарад к графине. Маркизу обо всем этом было известно; он даже знал, что король был очарован какой-то незнакомкой, женщиной, встреченной им у графини. Но этим его сведения и ограничивались – имени этой женщины он не знал…

– Марианна! – закричал Рафаэль, вспомнив об ужасных признаниях маркиза делла Страда, сделанных им накануне ночью, в тот час, когда они скрестили клинки.

И Рафаэль стал белее мраморной статуи; при мысли о том, что в этот час его названная сестра, дочь мэтра Гуаста-Карне, чистая и невинная Марианна быть может подвергалась опасности, его охватили злоба и гнев. И он, может быть впервые за долгое время, подумал о том, что Марианна любит его, что она приехала в Париж только для того, чтобы увидеть его, Рафаэля, и что если с ней случится беда, то винить в этом ему придется только себя.

– Поехали! – закричал он. – Седлаем коней и – в Париж!

– Да, – ответил маркиз, – уезжаем немедленно!

– Ах! – в восторге прошептал Джузеппе. – Значит, мы, наконец, уезжаем из этой проклятой тюрьмы…

Но Актеон покачал головой и сказал:

– Вы прекрасно знаете, что это невозможно.

– Как? – воскликнул Рафаэль. – Почему?

– Потому, – ответил Актеон, – что вы комендант Швейцарского Форта.

– И что же из этого?

– Кто поручил вам командование?

– Король.

– Значит, вы можете вернуться в Париж только после того, как вас отзовет король, не так ли?…

– Увы! – прошептал убитый горем Рафаэль.

– Если вы оставите свой пост, это будет предательство.

Рафаэль протяжно вздохнул и опустил голову с видом человека, совершенно подавленного своими мыслями.

Актеон взял его за руку и сказал:

– Друг, посмотрите на меня…

И когда Рафаэль изобразил жест недоверия, продолжил:

– Посмотрите на меня, я честен и храбр, я верой и правдой служу тем, кого люблю, и поскольку для скромности у меня нет времени, то позвольте заметить, что я ловок, проворен и хитер, что я отнюдь не забыл ремесла пажа, и что без труда найду свою дорогу в этом запутанном лабиринте, который принято называть двором. Там, где вы будете подвержены колебаниям и сомнениям, я пройду без труда, совершенно не оглядываясь назад. Вчера я был вашим врагом, но сегодня люблю вас и буду предан вам до последней капли крови. То, что нужно в Париже сделать вам, сделаю я, в противном случае я запятнаю имя Актеона и потеряю репутацию бравого малого, всегда готового завязать или распутать интригу. Король вновь попал в сети мадам Дианы – я помогу ему выпутаться. Он любит Марианну – я спасу ее. Он холоден к королеве – ну что ж, он ее полюбит.

При этих словах на устах Актеона расцвела одна из тех гордых улыбок, которые предвещают успех; улыбка эта вновь вселила в Рафаэля веру и окончательно поразила воображение неаполитанца Джузеппе, и так уже относившегося к юноше с уважением и почетом.

– Друг, – прошептал Рафаэль, пожимая пажу руку, – запомни: если ты спасешь Марианну, в жилах Рафаэля не останется ни единой капли крови, которая не принадлежала бы тебе.

* * *

Актеон уехал на следующий день вместе с Джузеппе, которого он выпросил у Рафаэля в качестве сопровождающего.

Неаполитанец был человеком поистине бесценным; несмотря на некоторую болтливость, он был хитер, храбр и достаточно предан Рафаэлю, чтобы при необходимости погибнуть за него даже не раз, а все двадцать раз.

Актеон тут же смекнул, что он будет ему исключительно полезен.

Что же касается маркиза, то он остался вместе с Рафаэлем. Расстояние между Парижем и Швейцарским Фортом было огромным, но Актеон и Джузеппе сотворили чудо и преодолели его меньше чем за четыре дня. На четвертый день, вечером они оказались в окрестностях Фонтенбло, где Актеон узнал, что король целый день охотился в лесу, а завтра на охоту собирается только что приехавшая королева.

Все эти сведения паж собрал, пребывая в полной уверенности, что они ему очень пригодятся; затем, вместо того, чтобы ехать дальше в Париж, он повернулся к Джузеппе и сказал:

– Едем в Фонтенбло, там, по-видимому, мы все разузнаем.

Джузеппе кивком головы выразил свое согласие, Актеон пришпорил коня и направился по неприметной боковой тропинке, ведущей к южной опушке леса.

Но двигаясь с юга на север, он увидел, что с севера на юг навстречу ему скачет всадник.

«Смотри-ка, – подумал Актеон, – вот дворянин, который сообщит мне самые последние новости».

И погнал лошадь быстрее.

Всадник был один, он скакал галопом, в лунном сиянии походил на призрак из германской сказки и, казалось, очень торопился.

– Ох-хо-хо! – прошептал Актеон, окидывая его с головы до ног проницательным взором. – У нас, мой синьор, такой загадочный вид, мы так тщательно скрываем лицо, прикрывая его плащом по самые глаза. Ну что же! Слово Актеона, ему придется либо показать его, либо объяснить почему он его скрывает.

И своенравный паж поставил коня так, что тот перегородил собой узкую тропинку.

Увидев это, незнакомец закричал:

– Дорогу! Соблаговолите уступить дорогу!

– Ого! – ответил юноша. – Сударь мой, а вы высокомерны! – Затем продолжил: – Я не привык подчиняться людям, которых не знаю, особенно если они разговаривают столь повелительным тоном как вы, ваша милость.

– Наглец! – сказал незнакомец, гневно поднося руку к шпаге.

– Да неужели? – возразил паж. – Быть наглецом можно лишь по отношению к тем, кто выше тебя, а таковых, слава Богу, тут нет! Паж Актеон – благородного происхождения.

– Актеон! – воскликнул незнакомец.

– Он самый.

– Паж графини де Пуатье?

– Так оно и есть.

– Ну что ж! В таком случае, милый мой друг Актеон, вместо того, чтобы искать ссоры со мной, убери своего коня и дай мне проехать…

При этих словах всадник расхохотался и откинул полу плаща, наполовину закрывавшую его лицо.

– Король! – изумленно воскликнул Актеон. – Ах, сир! Простите меня…

Он низко поклонился и убрал лошадь с дороги.

– Ну, мэтр Актеон, позволь и мне в свою очередь задать тебе вопрос, – сказал Генрих. – Откуда ты сейчас?

– Из Швейцарского Форта, сир.

Король вздрогнул.

– Верно, – сказал он, – я и забыл, что послал тебя к Рафаэлю. Что же ты вернулся?

Актеон, которого эта встреча сначала очень взволновала, наконец, оправился, и стал считать исключительно счастливым событием сей случай, который сразу по возвращении столкнул его лицом к лицу с королем.

– Сир, – совершенно спокойно ответил он, – я принес Вашему Величеству хорошую новость. Меня прислал синьор Рафаэль.

– Хорошую новость?

– Да, сир.

– Может быть, ты хочешь сообщить мне о победе?

– Именно так. Причем о победе, полученной без боя и кровопролития. Осаждавшие нас испанцы сняли блокаду и ушли.

– Как это?

– Ах, сир, это долгая история.

– Ну так поторопись, потому как я спешу.

И Актеон, как можно короче, поведал королю о том, что произошло в Швейцарском Форте, благоразумно умолчав о герцоге д’Этампе и сказав, что подземный ход был обнаружен совершенно случайно.

Затем добавил, что Рафаэль смиренно испрашивает у Его Величества позволения вернуться в Париж, чтобы в подробностях рассказать о событиях, произошедших в Швейцарском Форте.

– Дьявольщина! – прошептал король, тотчас вспомнив, что Марианна влюблена в Рафаэля.

Но Актеон стал настаивать и Генрих, которому, казалось, не терпелось побыстрее отделаться от пажа, ответил:

– Хорошо! Я завтра же напишу синьору Рафаэлю письмо.

– Прошу прощения, сир, – заметил Актеон, – но вот его слуга, и поскольку ваше королевское слово стоит больше всех пергаментов на свете, Вашему Величеству достаточно просто сообщить свое решение Джузеппе, и тот сразу же отправится обратно.

Как и всем влюбленным, королю недоставало хладнокровия и присутствия духа, и он не нашел сколь-нибудь серьезных возражений, которые можно было бы выдвинуть против аргументов Актеона.

– Так тому и быть! – сказал он. – Пусть синьор Рафаэль возвращается в Париж.

Актеон поклонился и ответил:

– Я вижу, Ваше Величество путешествует инкогнито; уважение, которое я к вам питаю, не позволяет мне больше вас задерживать.

Паж отвесил еще один поклон и повернул поводья.

Актеон и король разъехались в разные стороны. Но когда они были в нескольких сотнях шагов друг от друга, паж резко осадил коня и знаком велел Джузеппе сделать то же самое.

– Посмотрим, – прошептал он, – куда это Его Величество направляется в такой час, в одиночестве и благоразумно уткнув нос в полу плаща. Очень может быть, что мы напали на след Марианны.

Услышав имя Марианны, Джузеппе вздрогнул.

– Послушайте-ка, синьор Джузеппе, – продолжал паж, – если память мне не изменяет, в двух лье отсюда, вон там, за холмами, есть небольшой замок. Названия его я не помню, зато знаю, что в те времена, когда строился Ане, в нем жила мадам Диана. Замок этот принадлежит королю, и вполне возможно, что Его Величество заточил в нем одну знакомую вам прекрасную даму. Полагаю, будет неплохо, если мы в этом убедимся.

– И что нам в таком случае делать?

– Для начала давайте разделимся; я отправлюсь в Фонтенбло, вы же не спеша последуете за королем и будете следить за ним издали. Если он поедет в замок, о котором я вам только что говорил, ну что ж, ночи сейчас теплые, вы прикорнете под деревом и дождетесь наступления дня, чтобы посмотреть, не поедет ли Его Величество обратно. Затем постараетесь все по-тихому разузнать…

– Отлично, – прошептал Джузеппе, – я все понял с полуслова.

– Тогда ступайте и до свидания!

Актеон поехал дальше по дороге в Фонтенбло. Лес этот он знал великолепно, поэтому поскакал напрямик, чтобы срезать путь.

Час был уже очень поздний, поэтому паж чрезвычайно удивился, когда до его слуха из лесной чащи неожиданно донеслись оглушительные звуки трубы и остервенелый лай двух собак, бежавших, казалось, в его сторону.

– Спокойно! – прошептал он. – Сейчас я узнаю, кто это позволяет себе охотиться в такой час.

Съехав с дороги, которая вела прямо в Фонтенбло, он повернул коня направо и поехал к тому самому перекрестку, где ловчие развели большой костер, в который, несомненно, бросили бы Марианну… если бы внезапное появление Актеона и его резкие слова, обращенные к ним, коренным образом не изменили ход событий.

Как только он назвал себя, псари, поначалу собравшиеся было ему противоречить, поняли, что имеют дело с опасным противником и что если королевскому пажу придет в голову приказать возвести для них виселицу, их вполне могут повесить. Они тут же отпустили Марианну и разбежались в разные стороны, оставив Актеона единоличным хозяином на поле сражения.

Не теряя ни секунды, паж спрыгнул с лошади и подбежал к юной девушке. Марианна, обезумевшая от страха, но еще не потерявшая сознание, услышала избавительные слова Актеона и тут же испытала чувство, охватывающее приговоренного к смертной казни, когда он, поднявшись на последнюю ступень эшафота и окидывая окрестности отчаянным взором, неожиданно видит скачущего галопом и размахивающего белым шарфом гонца, везущего весть о помиловании.

Увидев склонившееся над нею лицо двадцатилетнего юноши, она поняла, что спасена и почувствовала, как к ней вновь стала возвращаться жизнь. Актеон взирал на нее с удивлением, к которому примешивалось и восхищение, настолько он был поражен ее красотой. Но когда девушка, вновь обретя способность говорить, пробормотала несколько слов благодарности, с тем ярко выраженным итальянским акцентом, который присутствовал в ее речи, в голову ему пришло невероятное предположение, и он тут же спросил:

– Боже праведный! Вы случаем не Марианна?

Она вздрогнула и посмотрела на него с чувством, очень напоминавшим страх.

– Вы меня знаете! – воскликнула она.

– Синьорина, я вижу вас впервые.

– Но тем не менее, знаете мое имя…

– Послушайте, – сказал Актеон, – вы, случайно, не из Милана?

– Да.

– Дочь оружейника?..

– Да, да…

– И названная сестра человека по имени Рафаэль?

– Рафаэль! – с внезапной радостью в голосе воскликнула девушка, словно это имя тут же загладило боль ее самых тягостных и мрачных воспоминаний. – Вы его знаете?

– Это мой друг.

– Ах! – воскликнула она в невыразимом упоении. – Ах! Вы его друг. Но тогда вы меня спасете, не так ли? Вы меня спасете!

Марианна своими маленькими ручками обхватила крепкую ладонь Актеона и с доверчивостью, которую юность испытывает к юности, взволнованным голосом, со слезами на глазах, но с улыбкой на устах рассказала ему все, что ей довелось пережить, – вплоть до ужасного предательства графини и любви короля, в которой тот ей признался и от которой ей в буквальном смысле пришлось бежать.

И Актеон, сидя рядом с ней на лесной лужайке, взволнованно и с религиозным благоговением слушал; она казалась юноше настолько красивой, что он совершенно не понимал, как Рафаэль мог поднять глаза на другую женщину. Когда же Марианна закончила свое повествование, он сказал:

– Синьора, расставаясь с Рафаэлем, я поклялся, что буду защищать вас и оберегать от ловушек, которые расставили вам враги. Доверьтесь мне и пойдемте…

С этими словами Актеон взял Марианну на руки, усадил ее на лошадь, а сам пошел рядом по тропинке, которая шла через лес и вела к замку Фонтенбло.

В те времена Фонтенбло был всего лишь временной охотничьей резиденцией, куда король приезжал очень редко, но отнюдь не тем пышным дворцом, в котором в последующие века жило столько выдающихся личностей.

Тем не менее Актеон узнал, что сейчас двор был там и поскольку во времена последнего правления он уже неоднократно приезжал сюда в качестве придворного, то знал в этом замке все потайные ходы и скрытые от посторонних глаз коридоры.

Когда стало светать, они с Марианной подошли к небольшой двери, у которой денно и нощно дежурил ландскнехт. Ворота были еще закрыты, а плотно закрытые окна на всех этажах свидетельствовали о том, что в замке все еще спали.

Паж набросил на плечи Марианны свой плащ и в тот момент, когда они оказались у потайной двери, прикрыл его полой ей лицо.

– Кто идет? – спросил ландскнехт.

– По поручению короля, – ответил юноша.

– Ваше имя?

– Актеон.

– Кто не знает Актеона!

Ландскнехт почтительно отошел в сторону и дал им пройти. Тогда Актеон по коридорам, еще пустынным и темным, повел Марианну в апартаменты, где, по его расчетам, должна была жить маркиза де Сент-Андре, та самая Мария ди Польве, которую так любила королева Екатерина. Когда он назвал поспешно вставшей камеристке свое имя, добавив, что у него с собой послание, его вместе с юной спутницей ввели в покои маркизы.

Мария ди Польве, для которой у Актеона и в самом деле было послание от маркиза де Сент-Андре, приняла пажа, лежа в постели и с величайшим изумлением выслушала две истории – Рафаэля и Марианны. Подумав о тех опасностях, которым подвергалась девушка, она, превосходя все самые тайные чаяния Актеона, воскликнула, что Марианну нужно вверить защите и покровительству королевы. Тогда маркиза быстро оделась и ушла в апартаменты королевы, соединявшиеся с ее покоями потайной дверью. Час спустя она вернулась, взяла Марианну за руку и сказала:

– Следуйте за мной!

Марианну ввели в опочивальню Екатерины, которая, увидев ее, не удержалась от возгласа восхищения, настолько красивой показалась ей итальянка. И тогда расстояние, разделявшее этих двух женщин, помимо своей воли связанных таинственными узами, казалось, исчезло – Марианна поведала о радостях и горестях своего сердца, Екатерина, слушая ее рассказ о Рафаэле, забыла что она королева, ее тайна для Марианны так и осталась тайной…

«Она любит его!» – подумала королева.

Но у Екатерины было доброе и благородное сердце, когда-то она принесла свою любовь к Рафаэлю в жертву, так могло ли теперь ее оскорбить чувство, которое испытывала к нему Марианна?

– Нет, нет, – едва слышно прошептала она, – на их долю уже выпало достаточно страданий, они будут счастливы, я так желаю! Я хочу чтобы Рафаэль наконец полюбил Марианну…

* * *

Когда солнце стало подниматься над горизонтом, из замка Фонтенбло в Париж направился паланкин, сопровождаемый всего лишь двумя всадниками.

В паланкине этом, занавески которого были тщательно задернуты, ехали Мария ди Польве и Марианна, которую маркиза намеревалась уберечь от любых преследований, спрятав в том самом небольшом особняке на берегу реки, где она провела столько отрадных, милых сердцу часов.

Почти в ту же минуту к Актеону, насвистывавшему воинственный мотивчик и связывавшему своркой двух охотничьих собак, которых он самолично хотел отвести к месту сбора, где уже находилась королева, подъехал всадник, прискакавший по лесной дороге. Всадником этим был не кто иной, как Джузеппе.

– Ах! Какая жалость! – едва слышно промолвил он. – Король буквально обезумел от горя. Птичка упорхнула из клетки.

– Я знаю.

– Вот как! – удивился Джузеппе.

– Что еще?

– Еще? Король сломя голову помчался в Париж, предварительно разослав во всех направлениях своих людей из маленького замка.

– Отлично, – спокойно сказал Актеон. – А теперь, синьор оруженосец, отдохните часок. После этого вам предстоит отправиться обратно в Швейцарский Форт и доставить Рафаэлю два письма. Одно из них будет от меня.

– А второе? – полюбопытствовал Джузеппе.

– Второе от королевы, – ответил Актеон.

Вот что Екатерина написала Рафаэлю:

«Вы никогда не задумывались над тем, что в этом мире все взаимосвязано и все беспрерывно идет своим чередом – день сменяет ночь, после бури вновь выглядывает солнце, улыбка осушает недавние слезы, а неожиданная радость утоляет боль и приносит утешение? На свете есть люди, для которых юность проходит как один сплошной праздник, но которым в зрелом возрасте уготованы суровые испытания. Есть и другие – начало их жизни омрачено печатью траура. И может случиться так, что в будущем их ждут радостные улыбки, теплые лучи солнца и безграничное счастье. Возвращайтесь… возвращайтесь поскорее… А когда въедете в Париж, вместо того, чтобы ехать в Лувр, остановитесь у двери особняка маркиза де Сент-Андре».

Примерно через восемь дней после событий, о которых мы только что рассказали, через южные вората в Париж въехал всадник и по берегу реки направился к маленькому особняку маркиза де Сент-Андре. Нетрудно догадаться, что это был Рафаэль. Письмо Екатерины достигло адресата, и он тут же пустился в дорогу, на тысячу ладов трактуя скрытый в нем тайный смысл.

Во время поездки, благодаря одиночеству, ведь возвращался он совершенно один, Рафаэлю думалось многое, и мысли его казались ему одна нелепее другой. За исключением той самой единственной, которая могла сделать его счастливым.

Что означало это письмо? И о каком счастье хотела сказать Екатерина, женщина, которую он любил, и которая в силу долга и обязанности была навсегда для него потеряна?

В письме Актеона ясности было не больше, чем в послании королевы. О Марианне там была одна-единственная фраза:

«Марианна в безопасности,– писал маркиз,– она по-прежнему достойна ваших лучших чувств».

В течение трех дней слова эти неоднократно всплывали в памяти Рафаэля, и может быть впервые, опять же помимо своей воли, он вспомнил о заре своей юности и о тихой жизни в доме старого Гуаста-Карне.

Он вновь увидел этот белый, залитый солнцем дом, стоявший посреди небольшого сада в окружении олеандров, и этот скромный семейный стол, за которым он всегда сидел между отеческой улыбкой старика и нежным, очаровательным взглядом юной девушки…

И неожиданно для себя он вздохнул и сказал, что если бы небо было к нему милосерднее, он, рожденный кузнецом, но не сыном короля, полюбил бы не Екатерину, а Марианну.

Время от времени он пытался охватить своим мысленным взором прекрасную головку юной девушки; ее длинные, белокурые как золотое жнивье волосы; ее большие черные глаза, кроткие и сияющие одновременно; и ее очаровательные уста, на которых без конца расцветала грустная, мечтательная улыбка… Но вместе с тем в памяти его вновь всплывал ослепительный образ Екатерины, образ, неизгладимыми штрихами навсегда запечатлевшийся в его сердце, и он забывал о Марианне…

И тайна письма становилась все запутаннее, загадка продолжала оставаться неразрешимой, а Рафаэль думал о самых странных событиях… Как Екатерина могла сделать его счастливым?

Наконец он подъехал к ограде особняка маркиза де Сент-Андре и, трепеща от страха и надежды, дернул за цепочку колокольчика, возвещавшего старому слуге о прибытии гостя.

Но открыл Рафаэлю отнюдь не этот мрачный, угрюмый персонаж, а сама Мария ди Польве.

С улыбкой на устах маркиза услужливо подошла к нему, взяла за руку и сказала:

– Пойдемте со мной… мы приготовили вам сюрприз.

И повела его через сад.

Был вечер, прекрасный летний вечер, залитый светом и напоенный ароматами; в кустах белых и красных роз пели малиновки; сад был молчалив, пустынен, но, тем не менее, наполнен невнятным шепотом колышущихся на ветру ветвей больших деревьев…

То был час, когда хочется надеяться, любить и быть любимым…

Рафаэль, взволнованный и с бьющимся сердцем, шел за маркизой, не осмеливаясь произнести хоть слово, задать хотя бы один вопрос…

Она повела его вглубь сада, к тому небольшому флигелю, где он жил во время своего недолгого пребывания в Париже, и когда они оказались у двери, Рафаэль почувствовал, что волнение его усилилось еще больше, он побледнел и пошатнулся. Кого же из двух женщин, занимавших все его мысли, он сейчас увидит – Марианну или Екатерину?

Маркиза толкнула дверь флигеля и из груди Рафаэля вырвался крик. Держась за руки и улыбаясь молодому человеку, там сидели обе – и Марианна, и Екатерина…

И поскольку он смотрел на них, не осмеливаясь сделать шага вперед, Екатерина подошла к нему, взяла за руку, подвела к Марианне, застывшей в неподвижности от эмоций и волнения, и вложила в его руку ладонь юной девушки.

– Она вас любит… – шепнула Екатерина. – Любите и вы ее, мой друг, и обретите наконец свое счастье.

И когда Рафаэль поднял на нее свой блуждающий взор, взор, который будто говорил «но… ведь я люблю вас…», Екатерина все поняла и грустным, но вместе с тем твердым голосом прошептала:

– В конце-концов, я хочу быть королевой!

Рафаэль опустил глаза, затем медленно поднял их, чтобы посмотреть на Марианну. И может быть, впервые в жизни, заметил, что девушка еще красивее, чем королева, и сердце его затрепетало от неведомого доселе волнения.

Через несколько дней после этого, вечером, ближе к полуночи, Актеон, что-то мурлыча себе под нос, через потайную дверь на берегу реки вернулся в Лувр и направился в покои на верхнем этаже дворца, которые он занимал в качестве пажа.

Но в одном из коридоров, где, несмотря на поздний час, по-прежнему горела лампа, он столкнулся лицом к лицу с королем. Генриха II было не узнать; лицо его осунулось, глаза лихорадочно горели, в одежде наблюдался беспорядок. В этом человеке буквально все говорило о тайной и ужасной муке.

Актеон отошел в сторону, отвесил низкий поклон, и хотел было пропустить Его Величество, но при виде пажа король не удержался от радостного восклицания, сопровождая его соответствующим жестом, и сердечно протянул юноше руку.

– Мой бедный Актеон, – сказал он, – как я рад тебя встретить.

Он столкнулся лицом к лицу с королем

– Разговаривая так со мной, Ваше Величество, вы оказываете мне честь и переполняете мое сердце радостью.

– Куда ты так торопишься?

– Сир, я собираюсь лечь в постель и от души выспаться.

– Значит, ты можешь спать?

– Ну да, сир.

– Ты счастливый человек…

– Ваше Величество потеряли сон?

– Увы! И теперь брожу по Лувру, чтобы убить время.

– Если вы, Ваше Величество, соизволите, я могу сопровождать вас во время этого променада.

– С превеликим удовольствием, друг мой Актеон.

– Ваше Величество, вы, похоже, страдаете?

Король вздохнул.

– И если Ваше Величество соблаговолите вспомнить о тех временах, когда вы порою считали меня своим доверенным лицом… в замке Ане…

– Да-да! – прошептал Генрих II, у которого воспоминания о счастливых днях вызвали улыбку. – Когда я любил Диану…

– По всей видимости, Ваше Величество, – ответил Актеон, – вы больше не любите графиню.

Король изобразил пренебрежительный жест.

– Но тогда, – продолжал паж, – вы любите кого-то другого?

Король вздрогнул.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

Актеон улыбнулся.

– Вот уже восемь дней, как об этом красноречиво говорит лицо Вашего Величества, – сказал он.

– Мое лицо?

– У вас потрясенный вид и лихорадочный взор… Для подобного облика нужно быть влюбленным.

Король посмотрел на Актеона, увидел умную, лукавую улыбку, выдававшую в нем тонкую проницательность и незаурядные способности, и сказал:

– Ты умеешь хранить тайны?

– Вашему Величеству это прекрасно известно, – скромно ответил юноша.

– Ну что ж! Я собираюсь сделать тебя своим доверенным лицом…

– Слушаю, Ваше Величество.

Король взял Актеона под руку и изрек:

– Ты угадал, я действительно влюблен, но женщина, которую я люблю, исчезла. Напрасно я искал ее, напрасно отдал главному судье приказ разослать по всей стране шпионов. Главный судья с его шпионами только попусту потратили время.

– Судья просто тупица.

– Я тоже так подумал, и много раз вспоминал о тебе… Может быть тебе удастся ее отыскать.

– Если вы, Ваше Величество, соблаговолите сообщить мне некоторые сведения…

Король взял Актеона под руку и сказал:

– Женщина, которую я люблю, – итальянка.

– Как ее зовут?

– Марианна.

– Прекрасно! – сказал Актеон. – Я ее знаю.

– Ты ее знаешь?

– Еще бы!

– Но тогда тебе известно и где она?

– Разумеется! И если вы, Ваше Величество, последуете за мной…

– Когда?

– Прямо сейчас.

– Ты думаешь? Ведь уже полночь.

– Неважно! Она в двух шагах от Лувра.

– Где же?

– В Сен-Жермен-л’Оксеруа.

– В церкви?

– Да. Пойдемте, сир, я исцелю вас от этой любви.

Актеон увлек короля за собой, вывел его через потайную дверь на берегу реки и повел в Сен-Жермен-л’Оксеруа.

Генрих шел размашистым шагом, сердце его учащенно билось, он был во власти необычайного волнения.

На площади перед церковью, двери которой были открыты, а внутри горело множество свечей, король с удивлением увидел стоявший на спинах мулов паланкин. Однако Актеон не стал ничего объяснять королю, ввел его в собор и там Генрих изумился еще больше.

Главный алтарь был освещен. Священник правил службу и совершал мессу. У подножия алтаря, взявшись за руки, преклонили колени мужчина и женщина…

Только что они получили супружеское благословение.

На некотором расстоянии от них горячо молилась и плакала другая женщина.

У стоявшего за колонной Генриха II в горле замер крик.

Мужчиной и женщиной, которых священник только что соединил навеки, были Рафаэль и Марианна, а женщиной, которая молилась и плакала, была Екатерина Медичи, королева Франции.

Король все понял…

И тогда, при виде той безропотности, пример которой являла собой женщина, сын короля-рыцаря, в свою очередь, тоже смирился; благородная кровь Валуа заговорила в нем громче той порочной любви, которую он на какое-то мгновение ощутил, Генрих тоже преклонил колени и попросил у Царя царей счастья и благополучия для Марианны, как до этого Екатерина просила для Рафаэля.

В этот самый момент Господь словно решил вознаградить его за это отречение – король залюбовался Екатериной, которая, несмотря на печаль, была по-прежнему красива, и прошептал:

– Боже мой! Почему мне, наконец, не полюбить ту, которую ты дал мне в спутницы жизни!

Алтарь был освещен

По завершению божественной литургии Рафаэль и Марианна в сопровождении Екатерины вышли из церкви и сели в паланкин, которому предстояло доставить их в Италию.

Рафаэль и его юная жена возвращались в Милан, намереваясь в скромном доме старого Гуаста-Карне укрыть от посторонних глаз свое счастье.

Королева протянула им руку для поцелуя, проводила их глазами и вернулась в церковь, чтобы помолиться еще…

Но там оказалась лицом к лицу с королем – с королем бледным и печальным, который взял ее за руку и сказал:

– Мадам, давайте преклоним колени перед этим священником, и попросим простить меня за мои проступки по отношению к вам и благословить нас…

Король любил Екатерину.