Мифология народов Западной Сибири сложна и богата. В ней боги спускаются с неба в золотых люльках, птица-демиург достает землю со дна океана, духи рек и тайги управляют жизнями людей, а лесные великаны могут как погубить, так и одарить.
Татьяна Муравьева изучила множество полевых записей и источников и включила в эту книгу около ста мифологических сюжетов хантов, манси, ненцев, энцев, селькупов, кетов, алтайцев и шорцев, часть из которых представлена в кратком пересказе, часть — в литературной обработке. Издание иллюстрировано не только фотографиями экспонатов из российских и зарубежных музеев, но и работами самого автора.
1.0
Муравьева, Татьяна
Мифы Западной Сибири. От Оби и Алтайских гор до Старика-филина и Золотой бабы / Татьяна Муравьева. — Москва: МИФ, 2025. — (Мифы от и до. Россия).
ISBN 978-5-00250-379-7
© Муравьева Т., 2025
© Оформление. ООО «МИФ», 2025
Эта книга посвящена мифологии народов Западной Сибири: хантов, манси, ненцев, энцев, селькупов, кетов, алтайцев и шорцев.
«Сат менкв» (место семи духов) — деталь экспозиции «Культовые места народов сибирской тайги» музея-заповедника «Томская писаница».
Западная Сибирь простирается от Уральских гор до Енисея, от Северного Ледовитого океана до возвышенностей Казахского мелкосопочника. Ее основная территория расположена на обширной, сильно заболоченной Западно-Сибирской равнине, разделенной Сибирскими Увалами пополам. К юго-востоку равнинный рельеф переходит в предгорья Алтая и Алтайские горы.
Север Западной Сибири представляет собой тундру, которая постепенно сменяется тайгой, а тайга — степью. Западная Сибирь богата водными ресурсами: на ее территории насчитываются тысячи рек и около миллиона озер. Главная река — Обь, берущая начало в Алтайских горах и впадающая в Карское море. Все народы, живущие по берегам Оби и ее многочисленных притоков, почитают ее священной.
Томская писаница. Плоскость № 4.
Люди начали заселять Западную Сибирь в эпоху верхнего палеолита. На берегах реки Томи древние обитатели края оставили выдающиеся произведения наскальной живописи — так называемые
Значительно мифологизирована одна из самых знаменитых археологических находок, сделанная в южной части Горного Алтая на плоскогорье Укок. Это захоронение так называемой Алтайской принцессы, обнаруженное при раскопках могильника Ак-Алаха — 3 в 1993 году. «Алтайская принцесса» — молодая женщина, жившая приблизительно 2500 лет тому назад. Она была похоронена под высоким курганом в деревянной колоде, заполненной льдом, благодаря чему тело достаточно хорошо сохранилось. Подобные «ледяные могилы» не редкость на Алтае.
«Принцесса» лежала на правом боку в позе спящей, одетая в белую шелковую рубаху, темно-красную шерстяную юбку и меховую шубу. Ее волосы были уложены в сложную прическу с добавлением шерсти и войлока, головной убор достигал в высоту почти метра. На руках от плеча до кисти сохранились татуировки. Установлено, что женщина умерла от тяжелой болезни, ее тело забальзамировали. Вместе с ней под курганом были захоронены шесть коней, что свидетельствует о высоком статусе умершей. Однако специалисты считают, что титул принцессы стал применяться по отношению к ней произвольно: скорее всего, она была жрицей или шаманкой.
После обнаружения захоронения «принцесса» стала объектом современного мифотворчества. Хотя, согласно генетическому анализу, по происхождению она ближе к селькупам и кетам (коренным обитателям Красноярского края), нежели к алтайцам, народная молва отождествила ее с героиней алтайского эпоса, защитницей алтайской земли девой-воительницей Очи-Бала, а также с «Белой госпожой» Ак-Кадын, стоящей на страже у врат подземного мира и не пускающей зло в мир живых. Широкое распространение получили легенды о том, что «принцесса» может отомстить людям за разорение своей могилы.
На основе черепа «принцессы» был выполнен ее портрет-реконструкция, один экземпляр которого хранится в Новосибирском музее, второй передан Обществу национального возрождения Алтая, третий находится в Музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина в Москве. Сами останки на протяжении нескольких лет исследовались в лаборатории Института археологии и этнографии СО РАН в Новосибирске, в настоящее время они хранятся в Национальном музее Горного Алтая им. А. В. Анохина в Горно-Алтайске.
С Западной Сибирью связано предание о загадочной Золотой бабе — богине, чье святилище, предположительно, находилось где-то в нижнем течении Оби. Удивительно, но в старину слухи о нем распространились едва ли не по всему миру. В середине XVII века голландский путешественник Николаас Витсен писал: «С давних пор говорили в Европе и других местах, что жители и народы на реке Обь поклоняются статуе, называемой Злата баба, что значит “золотая старуха”, и считают ее своею богиней»[1].
Золотая баба — одно из воплощений богини-матери, древнейшего божества, почитаемого всеми народами мира как олицетворение плодородия и жизненной силы. По преданию, ее идол действительно был отлит из чистого золота и представлял собой изображение женщины с ребенком или двумя детьми на коленях. Насколько известно, никто из писавших об этом идоле не видел его своими глазами, а пересказывал чужие слова. Тем не менее описания в основном совпадают, так что с большой долей вероятности их можно считать достоверными.
По некоторым сведениям, когда-то Золотая баба находилась в Пермской земле, но, когда в XIV веке началось массовое крещение пермян, жрецы переправили ее за Уральские горы в землю хантов и манси. Согласно мансийскому преданию самая сильная шаманка-манси почему-то попыталась задержать процессию и тогда Золотая баба издала столь оглушительный крик, что горы покачнулись, а шаманка упала на землю и окаменела. Одна из вершин Уральских гор действительно напоминает лежащую женщину, и местные жители верят, что это и есть та самая шаманка.
Золотая баба. 1578 г.
Место, где теперь располагалось святилище, было окружено глубокой тайной, поскольку золотой идол со временем начал привлекать к себе внимание любителей легкой наживы и искателей сокровищ. Однако все попытки добыть Золотую бабу заканчивались неудачей: жрецы неусыпно охраняли ее, хотя, по слухам, она могла защитить себя сама. Осталось немало рассказов о том, что, если кто-нибудь пытался приблизиться к ней с недобрыми намерениями, она мгновенно исчезала или же грабителю слышался такой страшный крик, что он в ужасе бежал прочь или бросался с обрыва в Обь.
Искали Золотую бабу и христианские миссионеры — с целью искоренить язычество. В начале XX века для этого была даже создана специальная «Инструкция Кондинской миссии», однако их старания тоже оказались безуспешными.
В настоящее время предполагают, что святилище находилось на острове, который ушел под воду после строительства гидростанции на Оби. Тем не менее Золотая баба продолжает будоражить наше воображение. Ей посвящены и серьезные исследования, и популярные статьи, и полные фантастических домыслов мистические эссе, и приключенческие повести.
Собирать и исследовать мифы, предания и легенды народов Западной Сибири систематически начали в XIX веке. Одними из первых на это поприще ступили побывавшие в 1840-х годах в землях хантов и манси выдающийся финский лингвист Матиас Кастрен и венгерский ученый Антал Регули. В 1880-х годах большой этнографический и фольклорный материал собрал статистик, член Русского географического общества С. К. Патканов, направленный в Западную Сибирь для исследования быта населяющих ее народов. В советское время их дело продолжили Б. О. Долгих, Н. П. Дыренкова, А. А. Попов, Е. А. Алексеенко и многие другие. Бесценным собранием подлинных мифологических текстов стало многотомное академическое издание «Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока», подготовленное сектором фольклора народов Сибири Института филологии Российской академии наук. Оно выходит с 1990 года и на сегодня насчитывает более 30 томов.
Поскольку наша книга рассчитана на широкий круг читателей, все мифы и мифологические сказки (за исключением особо оговоренных) даются в литературном пересказе автора, но основываются на полевых записях, сделанных разными исследователями.
Обские угры — ханты и манси — родственные народы, живущие к востоку от Уральского хребта, по берегам Оби и ее притоков. Хантыйский и мансийский, вместе с венгерским, составляют угорскую группу финно-угорских языков. В настоящее время численность хантов — чуть больше 30 тысяч человек, манси — 12 тысяч.
Значение самоназвания народа «ханты» не установлено. Его пытались перевести как «ханские люди», «люди с реки Конды» и др. Сейчас наиболее вероятной считается гипотеза, что оно образовалось от корня, означающего «человек». Самоназвание «манси», предположительно, означает «говорящие люди». В дореволюционной России хантов называли остяками, а манси — вогулами.
Природа края, где живут обские угры, величественна и сурова. Свыше полугода на земле лежит двухметровый снеговой покров, а каждое лето реки Обь, Иртыш и их притоки разливаются, затопляя окрестности на десятки километров. В лесах преобладают хвойные деревья: кедр, сосна, лиственница.
Обские угры издревле вели оседлый образ жизни, охотились и ловили рыбу. Охотники начинали «лесовать» с конца сентября, когда выпадал первый снег. А весной, когда вскрывались реки, люди переселялись из своих зимних жилищ на берега рек и озер в летние шалаши и до осени ловили рыбу и охотились на птиц.
Оленей обские угры держали в небольшом количестве и использовали только в качестве транспортного средства. Особые столбы для их привязи, установленные перед каждым домом, были характерной чертой хантыйских и мансийских селений и украшались резными изображениями мифологических персонажей, животных и птиц.
Зимними жилищами у хантов и манси служили невысокие рубленные из бревен дома с очень пологой двускатной крышей. Вход в них у хантов ориентировался в сторону реки, у манси — на юг. В углу, справа или слева от входа, располагался чувал — очаг, который складывали из жердей, обмазанных глиной. Он служил и для отопления, и для освещения жилища.
Д. Браже. Хижина остяков. 1897 г.
Мифология обских угров сложна и богата. Поскольку ханты и манси очень близки друг к другу по культуре, образу жизни, верованиям, многие мифологические представления у них общие.
Как и у большинства народов, вселенная в мифологии обских угров делится на три самостоятельных мира: Верхний — небо, Средний — земля и Нижний — подземное царство. Верхний и Нижний миры, в свою очередь, состоят из отдельных ярусов, и некоторые из них носят очень образные наименования. Так, в Верхнем мире есть «сосновое болото середины неба», «хребет березовой коры середины неба» и «море середины неба», а в Нижнем — «мир вышиной с хорей[2]» и «мир вышиной с собачий хвост».
Владыка Верхнего мира — небесное божество Нуми-Торум, Среднего — богиня земли Калтась-ими (ханты) или Калтащ-эква (манси), Нижнего — повелитель злых духов Кынь-лунк (ханты) или Куль-отыр (манси). Эти три божества стоят во главе пантеона, и специалисты-мифологи обычно называют их «триадой».
Прародителем богов был Нуми-Курыс у хантов или Корс-Торум у манси. О нем почти ничего не известно, поскольку еще в незапамятные времена он передал свою власть Нуми-Торуму и удалился на покой на «Верхнее небо».
Особым почитанием у обских угров пользовался младший сын Нуми-Торума, бог — покровитель человеческого рода. Ханты называют его Мир-сэвити-хо, манси — Мир-суснэ-хум, что означает «Владыка, наблюдающий за миром». Однако в различных мифологических рассказах он может выступать и под другими именами: Торум-пух («Сын бога»), Сорни-орт («Золотой князь»), Орт-лунк («Князь-дух») и др. В сказках он предстает в сниженном варианте: там сын Великого бога изображается как ловкий плут, хитростью побеждающий злых духов и своих недоброжелателей. В качестве сказочного персонажа он зовется Ими-хиты («Бабушкин внук») у хантов или Эква-пырищ («Сын матери») у манси. Можно предположить, что эти нейтральные прозвища намекают, что его божественное имя в данном случае является тайной.
Кроме богов обские угры почитали многочисленных духов, связанных со стихиями и различными природными явлениями. Манси известны злые духи кули и добрые пупыги, у хантов все категории духов называются лунг или тонг.
К мифам ханты и манси относились как к священным сказаниям. Исполнялись они в торжественной обстановке, сказитель облачался в нарядную одежду, перед ним выкладывались священные предметы. Слово воспринималось хантами как могучая магическая сила. Традиционная формула, с которой герой хантыйского фольклора обращается к пришельцу: «Кто тебя напел сюда, кто насказал сюда?»
Несмотря на сходство хантыйской и мансийской мифологии, между ними имеются и различия. По мнению исследователей, хантыйские мифы сохранили более архаичную форму, в них бушуют «более суровые палеосибирские ветры», тогда как в мансийских ощущается «слабый европейский ветерок»[3].
Большинство народов мира представляли первобытный хаос в виде бескрайнего водного пространства — Мирового океана, посреди которого так или иначе возникает земля. В наиболее древнем хантыйском мифе землю создает птица люля. Она ныряет и приносит со дна океана комочек земли, он разрастается и превращается в земную твердь.
Мотив сотворения мира водоплавающей птицей известен многим народам, поскольку она издавна почиталась как особое существо, способное перемещаться по всей многоярусной вселенной: она летает по небу и может общаться с небесными божествами и духами; она плавает по воде — а водоемы считались порталами в Нижний, подземный мир; наконец, она живет на земле, в обычном человеческом мире.
В мифах более позднего происхождения птица действует уже не по собственной инициативе, а по велению бога Нуми-Торума или же он сам непосредственно выполняет функции бога-творца.
В ряде мифов в сотворении мира, кроме Нуми-Торума, принимает участие его брат и одновременно противник — Кынь-лунк.
Божественные братья-антагонисты встречаются в мифах очень многих народов. Один олицетворяет положительное начало, другой — отрицательное. В хантыйской мифологии злой и завистливый Кынь-лунк старается всячески навредить брату и испортить его творение. По вине Кынь-лунка на земле возникают неровности рельефа, вредоносные насекомые и пресмыкающиеся, болезни, ядовитые растения и т. д. В одном из мифов рассказывается, что, сотворив землю, уставший Нуми-Торум лег и заснул. Кынь-лунк, снедаемый злобой, решил сбросить спящего в море и потащил его к воде. От этого земная поверхность покрылась холмами и оврагами. Однако Кынь-лунку не удалось осуществить свой замысел: земля стала расти и наконец достигла своих нынешних размеров. Так что Кынь-лунк, как ни старался, не смог дотащить Нуми-Торума до берега моря.
Нуми-Торум рассердился на брата за его козни и по Млечному Пути ушел на небо, а Кынь-лунк отправился под землю и стал владыкой Нижнего мира.
Интересен хантыйский миф, в котором Нуми-Торум олицетворяет собой всеобъемлющее, но довольно абстрактное вселенское начало, а реальный мир создают его отец Нуми-Курыс и сын Торум-пух. Изначальные времена в этом мифе описаны так: «Не было ни земли, ни воды, был только один Нуми-Торум». Однако дальше его абстрактный образ приобретает конкретные, даже бытовые черты: «Был у Торума дом в воздухе; на расстоянии трех аршин от дверей лежала доска, и только по этой доске ходил Торум, когда он выходил из дома»[4].
Деревянные идолы. Ханты. XX в.
Однажды сидел Нуми-Торум в своем золотом дворце на мягких шкурах и размышлял. Вдруг сверху упала капля воды, чистая и прозрачная. Превратилась капля в красивую девушку и поселилась с Нуми-Торумом, стала его женой. Вскоре у них родился сын — Торум-пух.
Начал Торум-пух расти не по дням, а по часам, и вот уже встал он на ноги, вышел из дома и принялся ходить по преддверной доске. Мать крикнула ему из окна: «Осторожнее, сынок, не упади!» — «Не упаду!» — крикнул в ответ Торум-пух.
Но тут неведомая сила подняла его и унесла наверх, на самое дальнее небо, туда, где обитал его дед — старый Нуми-Курыс.
Спрашивает Нуми-Курыс внука: «Как поживаешь?» Отвечает Торум-пух: «Ничего, хорошо живу». Спрашивает Нуми-Курыс: «А скажи, есть ли внизу что-нибудь, кроме дома твоего отца?» Отвечает Торум-пух: «Не знаю. Я вниз смотрел — там просторно и пусто, а кроме этой пустоты, ничего не видать».
Говорит тогда Нуми-Курыс: «Дам я тебе пригоршню земли; когда вернешься домой, встань на преддверную доску и сбрось эту землю вниз». Смотрит Торум-пух — а он уже стоит на преддверной доске у дверей отцовского дворца, и в руках у него земля. Бросил он ее вниз, как велел ему дед, и наутро увидел, что внизу уже нет пустоты, а раскинулась широкая земля.
Стал Торум-пух просить отца, чтобы тот разрешил ему на земле побывать. «Ладно, — говорит Нуми-Торум. — Если хочешь, отправляйся». Принес он золотую люльку, посадил в нее сына и на длинных веревках спустил. Стал Торум-пух выбираться из люльки, но едва коснулся ногой земли, как почувствовал, что она вовсе не твердая, а вязкая, будто болотная трясина. Убрал Торум-пух поскорее ногу обратно и крикнул отцу, чтобы тот поднимал его на небо, а там сказал родителям: «Непригодна земля для жизни».
Но мать покачала головой: «Подожди, сынок, так говорить. Завтра я спущусь вместе с тобой и сама посмотрю, какова земля. Может, ты и ошибся».
На другое утро снова спустил Нуми-Торум на землю золотую люльку, на сей раз с женой и сыном. Едва коснулась люлька земли, мать Торум-пуха легко, будто птица, спрыгнула вниз и сразу же угодила в трясину. Пошла трясина кругами, в один миг затянула женщину в свои глубины и сомкнулась над ее головой.
Громко зарыдал Торум-пух. Услыхал это Нуми-Торум, скорее поднял люльку на небо, стал спрашивать, что случилось. Отвечал Торум-пух сквозь слезы: «Матушка погибла в болоте!» А Нуми-Торум вдруг засмеялся: «Не плачь, сынок. Матушка жива и здорова». И правда, стоит мать рядом с отцом и, улыбаясь, смотрит на сына. Удивился Торум-пух: «Как же так? Ведь я своими глазами видел, как тебя в трясину затянуло!» А мать ответила: «Я жива, но когда появятся на земле люди, то они, прожив свою жизнь, станут умирать, и дети будут оплакивать родителей, как ты оплакивал меня».
Прошло время, снова спустился Торум-пух на землю. Смотрит — земля затвердела, можно уже по ней ходить, и подумал: «Надо обустроить землю так, чтобы на ней могли жить люди».
Взрастил Торум-пух густые леса, сотворил светловодные реки, населил леса пушистыми зверями, пустил в реки серебристых рыб.
А потом взял глину и слепил из нее первых людей — мужчину и женщину, вдохнул в них жизнь и сказал: «Вы будете жить на земле». Научил их Торум-пух шить одежду и строить жилища, охотиться и ловить рыбу, добывать огонь и варить пищу.
От этих людей и пошел на земле человеческий род. А Торум-пух на веки вечные стал его покровителем и защитником.
Как уже говорилось, Торум-пух — одно из имен Владыки, наблюдающего за миром, бога — покровителя человеческого рода. Исследователи полагают, что мифы, в которых Торум-пух является единственным сыном Нуми-Торума, относятся к числу самых древних. В более поздних он назван седьмым, младшим сыном Великого бога. В одном из таких мифов Нуми-Торум предстает в несвойственной ему роли грозного, карающего божества, а Торум-пух спасает человечество от его гнева.
Было у Нуми-Торума шестеро сыновей. И вот родила жена ему седьмого, последнего сына. Посмотрел Нуми-Торум на него и сказал жене: «Запри его в круглом каменном доме — пусть растет он там, скрытый ото всех, а когда придет время, я сам выпущу его на волю».
Отнесла жена младенца в каменный дом, затворила тяжелую дверь, заперла снаружи на крепкий замок. Остался Торум-пух, сын Торума, один. Много ли времени прошло, мало ли, но однажды провел Торум-пух рукой по лицу и подумал: «Я уже взрослый, у меня растет борода, а сижу взаперти, никого не вижу, и никто не видит меня. Отец сказал, что выпустит меня отсюда, когда придет время. Но минуло уже столько лет, и, может быть, он давным-давно умер?»
Поднялся молодой Торум-пух на ноги, толкнул плечом каменную стену. Развалилась стена на куски. Вышел Торум-пух на волю, на свежий воздух, увидел совсем близко сияющее солнце, а возле солнца золотой дворец своего отца.
Приблизился Торум-пух к высокому крыльцу, вошел в золотые двери. Нуми-Торум сидел на золотой скамье. Грозно глянул он на сына и сурово промолвил: «Зачем ты явился ко мне? Я ведь сказал, что сам выпущу тебя на волю, когда придет время! Если бы ты подождал еще немного, то обрел бы великую силу и мудрость и я бы взял тебя себе в первые помощники. А теперь ты мне не нужен. Иди куда хочешь, живи как знаешь! Встретится тебе слабый противник — ты его одолеешь, а встретится сильный — тут уж как повезет». Рассердился молодой Торум-пух, дерзко ответил отцу: «Одолею я противника или нет — это не твое, а мое дело!» Развернулся он и ушел, громко хлопнув золотыми дверьми.
Долго ли скитался он по Небесной земле или нет — про то неведомо. Наконец нашел он приют у одного из небесных духов. У духа этого была молодая красивая жена. Начала она заглядываться на Торум-пуха, и Торум-пух не устоял перед ее красотой. Завязалась между ними любовная связь.
Божок. Первая четверть XX в.
Сначала была она тайной, но вскоре обманутый муж обо всем проведал. Пошел он к Нуми-Торуму и потребовал: «Накажи виновного, склонившего мою жену к прелюбодеянию». Нуми-Торум ответил: «Хоть этот человек и мой сын, преступление его велико и должно караться смертью. Пусть сожгут его на костре!»
И вот развели высокий костер, схватили Торум-пуха и бросили в огонь, в самую его середину. Целый день бушевало пламя да целую ночь полыхало. К утру костер прогорел. Пришли люди посмотреть, что осталось от Торум-пуха, и увидели, что на месте кострища разлилось большое озеро, а по водной глади плавает белоснежный молодой гусь.
Узнав о том, сказал Нуми-Торум: «Изменил мой сын свое обличье, но это его не спасет. Раз не сгорел он в огне, пусть погибнет от стрелы, пущенной из лука!» Собрались на берегу озера лучшие стрелки, засвистели в воздухе острые стрелы, но ни одна не попала в белого гуся.
Взмахнул гусь широкими крыльями, пролетел над водой, опустился на берег и снова обрел человеческий облик. Пошел Торум-пух в дом мужа, женой которого он прельстился, и сказал: «Я виноват перед тобой! Давай померяемся силами в честном бою. И если мне суждено умереть от твоей руки, так тому и быть». Стали они бороться. То один к победе близок, то другой. Но в конце концов обхватил Торум-пух противника руками и сжал так крепко, что тот бездыханным упал на землю.
Узнал об этом Нуми-Торум, призвал к себе сына и сказал: «Ты убил небесного духа! Отныне нет тебе места на небе! Отправляйся в Средний мир, где живут люди, живи вместе с ними. А я не хочу тебя больше видеть!»
Спустился Торум-пух на землю, увидел людей. А тем тогда плохо жилось: зимой страдали они от холода, летом — от зноя, голодали, умирали от разных болезней. Пожалел их Торум-пух, начал учить их добывать огонь и строить жилища, охотиться и ловить рыбу, шить одежду, варить пищу, лечить болезни. Зажили люди лучше, чем прежде, и в благодарность стали почитать Торум-пуха больше, чем его великого отца.
Не по нраву пришлось это Нуми-Торуму. Выглянул он из небесного оконца, крикнул громовым голосом: «Слушайте, люди! Скоро уничтожу я весь человеческий род!»
Испугались люди, бросились к Торум-пуху, упали перед ним на колени и стали молить: «Спаси нас от гнева твоего отца! Мы принесем семь пестрых коней и семь черных лисиц, семь чаш золота и семь шелковых ковров. Отдай их Нуми-Торуму и упроси его нас не губить!»
Не хотелось Торум-пуху встречаться с отцом, но делать нечего. Взял он подарки, поднялся на небо, вошел в золотой дворец, поклонился Нуми-Торуму и сказал: «Отец! Мой народ шлет тебе семь пестрых коней и семь черных лисиц, семь чаш золота и семь шелковых ковров и просит не причинять ему зла!» Гневно воскликнул Нуми-Торум: «Твой народ перестал почитать меня и должен быть за это наказан! Через семь дней на землю обрушится огненный потоп, и все люди погибнут!» Тут уж разгневался Торум-пух: «В твоей воле совершить злое дело. Но я сумею защитить их!»
Он спустился на землю, собрал людей и сказал им, что через семь дней Нуми-Торум обрушит с неба огненные воды, но они не должны бояться.
Прошло шесть дней. На седьмой небеса потемнели, огненный поток пронесся по ним и с ревом обрушился вниз. Однако на землю не пролилось ни единой капли. Удивился Нуми-Торум, выглянул в оконце, чтобы посмотреть, куда делись низвергнутые им огненные воды и увидел, что Торум-пух подвесил между небом и землей огромное медное корыто и грозный поток плещется в нем.
Больше огненных вод у Нуми-Торума не нашлось, так что род людской не погиб и до сих пор живет на земле.
Мифы о Великом потопе известны многим народам, обычно в них рассказывается о гибели прежнего мира и появлении на его месте нового, поэтому их относят к мифам творения. Однако герой хантыйского мифа Торум-пух сумел предотвратить гибель мира и сохранить его в первозданном виде.
Как уже говорилось, пантеон обских угров возглавляет триада богов — хозяев Верхнего, Среднего и Нижнего миров.
Имя владыки небес Нуми-Торум обычно переводится как «Верховный бог», однако слово «торум» имеет и другие значения: «небо», «погода» и даже «вселенная». Нуми-Торума представляли в облике величественного старца в золотой одежде. Из вышеприведенных мифов следует, что он обитал на небе в великолепном дворце и через особое отверстие наблюдал за всем, что творится в мире. Через него на железной цепи или в золотой люльке он спускал на землю небожителей или поднимал земных героев.
Жена (иногда сестра или мать) Нуми-Торума, хозяйка Среднего мира, у хантов носит имя Калтась-ими, у манси — Калтащ-эква. Калтась-ими — посредница между земным и небесным мирами. Изначально она жила на небе, и ее косы свисали до земли. По одной косе поднимался соболь, по другой спускался бобр. Но как-то раз Нуми-Торум разгневался на жену и сбросил ее на землю. С тех пор она живет у подножия семиствольной священной березы и может принимать облик гусыни или зайчихи.
Примечательно, что ханты указывают точное место ее обитания. Согласно народному поверью, спустившись с неба, Калтась-ими поселилась на берегу протоки в березовой роще неподалеку от деревни Калтысъяны, где до сих пор существует ее святилище. Л. В. Кашлатова, собиравшая о нем информацию в период с 1994 по 2013 год, пишет: «В Калтысъянах ныне никто не проживает, но до сих пор сюда приезжают люди для того, чтобы выразить свое почтение богине»[5]. Там находится антропоморфное изображение Калтась-ими, установленное в священной постройке —
Гусь. Игрушка. Первая четверть XX в.
Калтась-ими почиталась как покровительница рождений. Она давала младенцу душу, определяла его судьбу и отмеривала срок жизни.
Завершает триаду богов владыка Нижнего мира Кынь-лунк. Как уже говорилось, он был братом Нуми-Торума и изначально жил на небе, но братья поссорились, и Нуми-Торум отправил его в подземный мир. Кынь-лунка представляли в образе мрачного старика с заостренной кверху головой, одетого в черную шубу. В подземном мире он живет во дворце, ему подчинены злые духи и духи болезней, которых он через особые дыры выпускает на землю, чтобы вредить людям. В царство Кынь-лунка отправляются души умерших.
Подземный мир противоположен земному. В одной из мифологических сказок герой попадает в царство мертвых, где встречает своего умершего друга, который рассказывает ему о жизни там: «Когда у вас день — у нас ночь, когда у вас ночь — у нас день. Сейчас у нас стемнеет — это считается день»[7].
Поскольку Нуми-Торум и Кынь-лунк — антагонисты, олицетворяющие доброе и злое начала, в мифологических сказках их часто называют богом и чертом.
Однажды пришел черт к богу и просит: «Подари мне то, о чем я тебя попрошу». Отвечает бог: «Если у меня есть то, что тебе нужно, — подарю». Говорит черт: «Нужны мне солнце и луна». Не хотелось богу расставаться с небесными светилами, но, раз уж пообещал, пришлось отдать.
Унес черт солнце и луну к себе домой, и на земле наступила тьма. А черт только и рад — в темноте-то легче злые дела творить.
У бога был сын. Говорит он отцу: «Напрасно отдал ты светила черту. Забери их обратно». Отвечает бог: «Как же я это сделаю? Нехорошо подаренное отбирать». — «А ты попроси у него в ответ что-нибудь такое, чего он тебе дать не сможет».
Задумался бог. Думал, думал и надумал. Отправился он в гости к черту. Приготовил тот угощенье, сели они за стол. У черта в доме сияют солнце и луна. А там, где свет, там и тени. Вот и говорит бог: «Я подарил тебе солнце и луну, а ты за это подари мне свою тень». Стал черт тень ловить, да как ее поймать! Так что вернул он богу солнце и луну, и стало на земле светло, как прежде.
Особый разряд божеств в пантеоне обских угров представляют сыновья Нуми-Торума, которым Великий бог поручил управлять земными делами. Он разделил между ними территории, поэтому сыновья Нуми-Торума почитаются как боги — хозяева определенных местностей.
Первый из них — Ай-ас-Торум у хантов или Сяхыл-Торум-ойка у манси, хозяин Малой Оби, — почитался также как божество грома. Он живет среди темных туч, ездит в повозке, запряженной оленями с бивнями мамонтов вместо рогов, и развозит воду. Когда олени сбиваются с шага, вода расплескивается, и на земле идет дождь, а когда Ай-ас-Торум стегает их вожжами, сверкает молния. Ай-ас-Торум считался также защитником от злых духов — в них он мечет огненные стрелы.
Коробка. Начало XX в.
Второй сын Нуми-Торума — Ас-ях-Торум — хозяин верхнего течения Оби, «Обский старик». Он распоряжается пушными зверями и рыбой, может принимать облик чайки или человека на белом коне.
Третий сын — Нёр-Торум (у манси Нёр-ойка), «Гора-старик», — божество Уральских гор, хранитель их богатств, покровитель оленей. Нёр-Торум живет на священной горе Ялпын-нёр на берегу озера Ялпын-тур. Покушающихся на его богатства он обращает в камень.
Четвертый сын — Аутья-отыр — хозяин реки Аут. Он живет в заливе — Обской губе и распоряжается морской рыбой.
Пятый сын — Полум-Торум (у манси Топал-ойка) — бог реки Пелым. Его священным деревом почиталась старая береза, в которую он мог превращаться.
Шестой сын Тайт-котль-Торум — бог реки Средняя Сосьва, воинственный богатырь.
Седьмой, младший, сын Нуми-Торума — Мир-сэвити-хо (у хантов) или Мир-суснэ-хум (у манси) — «Владыка, наблюдающий за миром». Это один из самых почитаемых богов обских угров. Каждую ночь Мир-сэвити-хо объезжает Средний мир на золотом коне с серебряными копытами, проверяя, все ли там в порядке. Он доносит до людей распоряжения своего отца Нуми-Торума и выслушивает их просьбы, которые передают ему шаманы. Рядом с чумом шамана ставили четыре металлические тарелки, чтобы конь Мир-сэвити-хо мог встать на них копытами.
Конь как атрибут этого божества не случаен. Еще до нашей эры в земли обских угров с юга пришли племена кочевников-коневодов. Они слились с местным населением и утратили коневодство. Существует гипотеза, что Мир-сэвити-хо изначально был их божеством и является родственным иранскому Митре, один из эпитетов которого — «озирающий всю землю».
Священное сказание о Мир-сэвити-хо, совершившем путешествие в царство мертвых и вернувшемся, считается главным хантыйским мифом. Примечательно, что царство мертвых, по представлениям хантов, имело вполне реальную географическую привязку: душа умершего уплывала вниз по Оби к морю, где возле мыса Хом находилось отверстие, ведущее в Нижний мир.
Сын великого Нуми-Торума — Мир-сэвити-хо, Владыка, наблюдающий за миром, жил на земле, сотворенной его отцом. Жил он со своею женой, прекрасной, как белая гусыня. Родилась у них дочь, невестой выросла. Приготовили родители ей приданое, стали сватов ждать. Да только явились к ним не сваты, а посланцы смерти. Приплыли на берестяной ладье из холодного края, со стороны темноводного Северного моря, метнули в девушку стрелу с наконечником меньше древесного листа, меньше рыбьей чешуйки — и умерла дочь Мир-сэвити-хо, Владыки, наблюдающего за миром.
Плачут отец с матерью зимними ночами, горюют летними днями. Много времени так прошло.
Однажды говорит жена Мир-сэвити — хо: «Муж мой, Владыка, наблюдающий за миром! Сколько бы мы ни плакали, как бы ни горевали, наша дочь не вернется. Может быть, нам суждено прожить еще долго, а ты перестал ходить на охоту и ловить рыбу. Наши запасы скоро закончатся, что мы тогда станем есть?»
Отвечает Мир-сэвити-хо: «Правду ты говоришь — нельзя печалиться вечно, надо добывать себе пропитание. Накуплю-ка я разных товаров и поеду торговать в далекие края».
Вот нагрузил он двое саней товаров, запряг коней и стал прощаться с женой. Сто раз обменялись они поцелуями в нос, сто раз поцеловали друг друга в ухо.
Пустился Мир-сэвити-хо в путь. Едет Владыка, наблюдающий за миром, вдоль многоводной Оби. Заехал в далекий край, где впадает светлая Обь в темноводное Северное море, туда, куда не добираются даже лоси. Летнее утро здесь как осенний вечер, летний вечер как зимняя ночь.
Стоянка хантов у села Обдорского Тобольской губернии. У чума олени, частью запряженные в сани. 1920–1930-е гг.
Видит Владыка, наблюдающий за миром: едет ему навстречу оленья упряжка. Резво бегут олени, белые, как небесный лед. Погоняет их человек в парке[8] белее снега. Остановился он возле Мир-сэвити-хо и говорит: «Здравствуй, Владыка, наблюдающий за миром! Кто напел, кто насказал тебя в наши края?»
Отвечает Владыка, наблюдающий за миром: «Я купец, приехал торговать дорогим товаром». Говорит оленный человек: «Дома у меня есть много шкур красного зверя, много мехов черного зверя. Отдашь за них свой товар?» Согласился Мир-сэвити-хо.
Поехал оленный человек вперед, Мир-сэвити-хо следом. Подъехали к дому. Встретили их старый отец оленного человека[9] и молодая жена. Смотрит Мир-сэвити-хо — это же его покойная дочь. Спрашивает оленный человек: «Признал? Моя жена — твоя дочь, а я, стало быть, твой зять». Обнялись они все трое и на радостях заплакали.
Остался Мир-сэвити-хо погостить в доме зятя.
Сколько прошло дней, сколько ночей — кто сосчитает?
Однажды сказал Мир-сэвити-хо, Владыка, наблюдающий за миром: «Хорошо мне живется в вашем доме, но есть у меня своя земля, озаренная солнцем, освещенная луной. Есть своя река — светловодная Обь. Есть у меня жена, данная мне Нуми-Торумом, — одна на всю жизнь. Я хочу вернуться домой».
Покачал зять головою и говорит: «Кто попал в нашу землю, недоступную даже лосям, тот не возвращается». Но Мир-сэвити-хо ответил: «А я вернусь!»
Тяжело вздохнул зять и сказал: «Раз ты так решил, дам я тебе своих оленей. Но будет погоня — ринутся за тобою вслед злобные духи. Чтобы уйти от них, оборви на оленях вожжи. Шесть вожжей оборви, но берегись оборвать седьмую. Может, тогда доедешь ты до своего дома. А может, и нет…»
Простился Мир-сэвити-хо с дочерью, зятем и сватом, сел на нарты и пустился в путь. Дочь подарила ему на память шапку, опушенную мехом черного зверя.
Резво бегут олени, белые, как небесный лед. Вдруг слышит Мир-сэвити-хо за спиной топот погони. Мчатся за ним злобные духи, воют страшными голосами: «Будь проклят твой отец и все твои предки! Кто побывал в мире мертвых, тому нет пути в мир живых!» Оборвал Мир-сэвити-хо пару вожжей — отстала погоня.
Дальше бегут олени. Снова послышался за спиною злобный вой. Оборвал Мир-сэвити-хо вторую пару вожжей — ушел от второй погони.
Вот уже посветлело впереди, повеяло теплым ветром. Но снова мчится за Мир-сэвити-хо погоня. Оборвал он третью пару вожжей, а злобные духи не отстают — вот-вот настигнут.
Хоть и помнил Владыка, наблюдающий за миром, запрет зятя, да нарушил его — оборвал седьмую вожжу. И тут все исчезло из его глаз, не стало ни земли, ни неба.
Много времени прошло или мало — очнулся Мир-сэвити-хо. Видит землю, освещенную солнцем, озаренную луной, да только солнце светит не по-земному, и луна не такая, как видится с земли.
Олени стоят, уткнувшись носами в снег. Думает Владыка, наблюдающий за миром: «Что толку оставаться на месте? Поеду вперед, авось куда-нибудь приеду».
Стал он погонять оленей. Но вдруг заговорили они языком хантыйского человека: «Ты оборвал седьмую пару вожжей — разорвал силу наших ног. Не можем мы больше бежать. Иди теперь пешком, отыщи семь берез, растущих от одного корня, обойди вокруг них семь раз, а потом возвращайся сюда. Тогда наши ноги снова обретут силу».
Отправился Мир-сэвити-хо искать семиствольную березу. Долго шел. Когда видел снег — вспоминал зиму, когда попадал под дождь — думал о лете.
Наткнулся на трухлявый пень, пнул его ногой. Вдруг выскочила из-под пня старуха, белая, как заячья шкурка[10], и закричала: «Будь проклят твой отец и все твои предки! Ты разрушил трубу моего чувала!» Отвечал ей Владыка, наблюдающий за миром: «Я не хотел причинить тебе зла. Как я мог догадаться, что это не трухлявый пень, а труба твоего чувала?»
Тогда старуха сказала: «Ну, коли ты не со злом пришел, будь моим гостем».
Протиснулся Мир-сэвити-хо через низенькую дверь, оказался в старухином доме. Так велик ее дом, что не видать стен, так высок, что не видать крыши. Ходят по дому красные звери — светлые дни, ходят черные звери — темные ночи.
Усадила старуха Мир-сэвити-хо за стол, накормила, напоила, стала расспрашивать. Поведал ей Владыка, наблюдающий за миром, что ищет он семиствольную березу. Сказала старуха: «Она растет возле моего дома», взяла его за руку и отвела к березе. Обошел Мир-сэвити-хо семь раз вокруг семиствольной березы да пустился в обратный путь.
Пришел на то место, где оставил оленей. Видит — олени повеселели. Сел на нарты — и они побежали. Летят из-под их копыт комья снега величиной с черпак и куски льда величиной с чашку.
Вот достиг Мир-сэвити-хо своей земли, озаренной солнцем, освещенной луной. Остановил оленей у дверей дома. Спрыгнул с нарт, сказал: «Спасибо вам, олени, белые, как небесный лед! Теперь возвращайтесь в свой край, к темноводному Северному морю!»
Развернулись олени и убежали. А Мир-сэвити-хо, Владыка, наблюдающий за миром, вошел в дом.
Сидела там его жена, шила парку из оленьего меха. Приветствовал ее Мир-сэвити-хо: «Здравствуй, жена!» Но не подняла та головы, не взглянула на мужа. Рассердился Мир-сэвити-хо, затопал ногами: «Будь проклят твой отец и все твои предки! Долго ли меня не было, а ты меня уже позабыла!»
Потерла жена ухо и сказала: «Звенит у меня в ухе, верно, вспоминает меня кто-то из умерших». И понял Мир-сэвити-хо, что не видит и не слышит она его.
Вспомнил тут он, что на нем шапка, опушенная мехом черного зверя, которую подарила ему дочь в царстве мертвых, и подумал: «Может, из-за этой шапки не видит меня жена?» Вышел наружу, снял шапку и снова вошел.
Меньшее расстояние он прошел, большее жена пробежала. Обнялись они, сто раз поцеловали друг друга в нос, обменялись сотнею поцелуев в ухо.
Стали жить, как жили раньше.
Но однажды Нуми-Торум прислал письмо, написанное на золотой бумаге, и повелел Мир-сэвити-хо не мешкая отправляться на дальний священный мыс, омываемый светлыми обскими водами, туда, где цветут сочные травы, где весенний глухарь роняет перо. Обернулся Мир-сэвити-хо белым гусем, а его жена — белой гусыней, взмахнули они широкими крыльями, полетели над светловодной Обью. Вот достигли они священного мыса, приняли вновь человеческий облик. Смотрят — спустил Нуми-Торум с неба лиственницу с золотыми корнями и золотыми ветвями, а на ее вершине поставил золотой дом, подобный красивому городу.
В доме-городе много разных людей, и радуются они Владыке, наблюдающему за миром, славят его веселыми голосами, несут ему богатые дары.
Остался Владыка, наблюдающий за миром, жить на священном мысе в золотом доме-городе и живет там до сих пор[11].
Как и все древние народы, ханты одушевляли природу, почитали богов и духов, связанных со стихийными силами, различными природными явлениями и объектами. Куста Фредрик Карьялайнен писал в начале XX века: «У современных остяков мир духов очень богат, настолько богат, что, наверное, никогда никому не удастся выявить число и имена всех этих духов, являющихся… предметом почитания и страха»[12].
В земле обитает Мых-ими («Земля-старуха») — добрый дух, оберегающий людей от болезней. Она затыкает большими котлами выходы из-под земли, через которые по приказанию Кынь-лунка духи болезней проникают в мир. Котлы приносят в жертву доброй Мых-ими люди, закапывая их в землю.
Добрым божеством была также Пугос — покровительница рожениц и детей в первые месяцы их жизни. По хантыйским поверьям, кажущийся бессмысленным лепет младенцев — это на самом деле их разговор с Пугос.
Божеством воды почитался Йенк-ики, который живет в подводном дворце, находящемся, согласно народным поверьям, в устье Оби. Йенк-ики распределяет рыбу по рекам и озерам и дарует улов рыбакам. Время от времени он отправляется на небо в гости к Нуми-Торуму (в некоторых мифологических рассказах они названы братьями), и тогда на земле идет дождь. Йенк-ики подчиняются многочисленные водяные духи, среди них и Йенк-кан, распоряжающийся уровнем воды в реках, и зловредный Йенк-тонк, живущий в водоворотах.
Боги остяков. 1929 г.
В воде обитает также «мамонт» — Мув-хор. Мамонта обские угры представляли в образе фантастического полузверя-полурыбы с огромными бивнями, которые люди находили на берегах водоемов. Мув-хор живет под слоем ила и прокладывает русла новых рек по приказанию Йенк-ики. Но в то же время он вредит рыболовам, топит лодки, рвет сети.
Божествами солнца и луны почитались Хатл-ими («Женщина-солнце») и Талась-ики («Старик-месяц»). В отличие от большинства народов, ханты представляли луну (месяц) не в женском, а в мужском обличье. Примечательно, что в мифологии обских угров божества светил не отождествляются с самими светилами, которые представлены в виде неодушевленных предметов: Хатл-ими возит солнце по небу на золотых конях или оленях, Талась-ики — луну на собачьей упряжке. Иногда Талась-ики и Хатл-ими выступают как брат и сестра, иногда — как сват и сватья.
Женился сын Талась-ики на дочери Хатл-ими.
Приехал Старик-месяц в гости к молодым, говорит невестке: «Сшей-ка мне шубу из шкурок лисицы, волка, зайца и горностая». Принялась дочь Женщины-солнца за работу. Но была она ленивая и вместо того, чтобы сшить шкурки между собой, склеила их клеем.
Надел Старик-месяц шубу, пошел с горы кататься. Раз скатился, другой, на третий расползлась шуба на отдельные шкурки. Упали они на землю, превратились в зверей, разбежались по всей земле.
Вернулся Старик-месяц домой без шубы, злой и промерзший до костей. Обратился он к невестке: «Раз ты так со мной поступила, я пойду на твою мать войной» — и отправился собирать войско.
Испугалась дочь Хатл-ими. Взяла длинный крюк, подцепила солнце и луну и спрятала в сундук. Сразу стало темно — и войско, которое собрал Старик-месяц, не смогло найти дорогу к жилищу Женщины-солнца. Пришел он тогда снова к невестке. «Отпусти, — говорит, — солнце и луну. Ладно уж, не буду с твоей матерью воевать». Отперла дочь Хатл-ими сундук, вернулись светила на небо, и стало опять светло.
А в тайге с тех пор появились лисицы, волки, зайцы и горностаи.
Особым почитанием пользовалась Най-ими — «Огненная женщина», хозяйка огня. Она представлялась в образе маленькой женщины в красной одежде. Най-ими обитала в каждом очаге. Чтобы задобрить ее, в огонь бросали кусочки пищи. Она требовала к себе уважения: в огонь запрещалось кидать мусор, ворошить дрова острыми предметами и т. д.
Шуба мужская — малица. Вторая половина XX в.
Когда-то в мире круглый год царило лето. Нуми-Торум, обеспокоенный перенаселенностью земли, создал морозную зиму. Но так много людей стали умирать от холода, что человечество пришлось спасать. Спустился Нуми-Торум на землю, разломил большой камень и выпустил из него Най-ими. Так на земле появился огонь. Нуми-Торум научил людей складывать очаги, дал им котлы и показал, как варить пищу.
Лесной дух Вонт-лунк почитался как защитник лесных животных. Он принимал облик преследуемого зверя, отвлекая охотника на себя, а в облике глухаря мог указать дорогу тому, кто заблудился.
Лесными духами почитались также многочисленные мис и менквы.
Мис, как правило, были доброжелательны к людям. Женщины-мис — мис-нэ — отличались красотой и могли вступить в любовную связь с человеком, принося своему возлюбленному удачу и богатство.
Менкв же, великанов-людоедов, отличала враждебность к людям. Из-за великой силы их можно было победить только хитростью. Однако иногда по непонятной причине менквы проникались симпатией к какому-нибудь человеку и помогали ему.
Жили некогда муж с женой, и был у них сын-лентяй. У соседей сыновья на охоту ходят, добычу приносят, а этот парень все дома сидит. Родители ему твердят: «Не стыдно тебе бездельничать? Хоть бы раз сходил в тайгу». Наконец парень согласился. «Ладно, — говорит, — так уж и быть, один раз схожу». Собрался и пошел. А куда идти — не знает. Целый день бродил без толку по таежным тропам, вечером решил устраиваться на ночлег.
Вдруг видит: горит вдалеке костер. Обрадовался лентяй: «Вот хорошо! Пристроюсь к чужому костру, не надо будет самому дрова таскать!»
Но когда подошел он поближе, то увидел, что у костра сидит менкв. Росту огромного, лицо красное, как кумач, черные волосы заплетены в две длинные косы, глаз только один посреди лба, а рот вообще на спине. Свалены рядом разделанные лосиные туши, менкв берет куски мяса, жарит на огне и кидает себе за спину, прямо в рот.
Испугался парень: «Ну и ну, кого я встретил! Он ведь меня съест!» Спрятался за дерево, вскинул ружье, выстрелил менкву в его единственный глаз. Трет менкв глаз и ворчит: «Откуда-то соринка прилетела». Вытащил соринку, разглядел, увидел, что это пуля, стал озираться вокруг и заметил парня. «Эй, — говорит, — ты зачем в меня мусор бросаешь? Подойди-ка поближе».
Хотел парень убежать, да со страху ноги не идут. А менкв смеется: «Не бойся! Не буду я тебя есть, у меня лосиного мяса много. Еще и тебя угощу». Подошел парень к костру, сел рядом с менквом, стали они вместе лосиное мясо есть. Наелись и спать легли.
Утром менкв разбудил парня. «Идем, — говорит, — на охоту. Я помогу тебе много лосей за один раз добыть». Пошли в тайгу. Видят — целое стадо лосей. Взял менкв большой камень, бросил в середину стада и сразу всех убил. «Забирай, — говорит, — это твоя добыча!» И ушел.
А парень разделал лосиные туши, перетаскал к себе домой. На всю зиму ему с родителями мяса хватило.
С тех пор не ленился парень, стал, как и все, на охоту ходить.
В древности обские угры (и ханты, и манси) делились на два больших родовых объединения (фратрии) — Пор и Мось.
Предками их считались загадочные «люди Пор» и «люди Мось». Хотя людьми их можно назвать лишь условно. Пор и Мось — особые мифические существа, чья природа не совсем ясна. Они предстают и в антропоморфном, и в зооморфном облике, причем переход из одного облика в другой может происходить без всяких видимых причин.
Постоянные персонажи фольклора обских угров — «женщина Пор» и «женщина Мось» — Пор-нэ и Мось-нэ. Но встречаются также «мужчина Мось» и «сестры Пор».
Женщина Пор и женщина Мось противопоставляются друг другу, причем Пор обычно отрицательный персонаж, а Мось — положительный.
Мось-нэ и ханты, и манси считали «приносящей счастье».
Один из самых значительных хантыйских мифов рассказывает о смерти Мось-нэ и ее новом рождении от медведицы. В своей первой жизни Мось-нэ обитает «в дремучем лесу в одинокой избушке» — это распространенный мифологический символ «иного мира». Во второй раз Мось-нэ рождается уже на земле, в человеческом облике, и, вступив в брак с мужчиной, становится прародительницей фратрии.
Шуба меховая женская. Конец XIX — начало XX в.
В незапамятные времена посреди дремучего леса жила в одинокой избушке Маленькая Мось, приносящая счастье.
Однажды весной вынесла Маленькая Мось из избушки свою зимнюю шубу, повесила ее на дерево, чтобы прогрело ту весенним солнцем, овеяло весенним ветром. Вечером хотела было унести шубу домой, смотрит — а ее и нет.
Горько заплакала Маленькая Мось: «Ах, моя любимая шуба, нет другой такой на свете! Я обошла в ней всю землю, созданную Нуми-Торумом, а она ничуть не истерлась, нигде не порвалась!» Долго плакала Мось, а потом сказала: «Я не знаю, кто унес мою шубу — косматый ли зверь, крылатая ли птица, но я пойду и отыщу ее, даже если это будет стоить мне жизни».
Повязала она голову платком, обула крепкие няра[13] и пустилась в путь.
Шла, шла, зашла в далекие, незнаемые земли, куда ни зверь не забредает, ни птица не залетает. Выбилась бедная Мось из сил, села на землю. Сидит и думает: «Если не умерла я сегодня, то уж, верно, умру завтра».
Вдруг видит: вьется вдали дымок, топится чувал в чьем-то жилище. Пошла Мось на этот дымок, вышла к большому хорошему дому. Открыла ей дверь приветливая хозяйка, пригласила Маленькую Мось отдохнуть, накормила, напоила чаем, потом стала расспрашивать.
Поведала Мось о своей беде. Задумалась хозяйка и сказала: «Скоро должен вернуться мой муж. Он по всему миру ходит, все видит, обо всем знает — что-нибудь тебе да посоветует».
Стали они ждать. Вскоре вошел в дом невиданный зверь — косматый и клыкастый. Зажмурилась Мось со страху, а когда открыла глаза — увидела, что висит звериная шкура на крюке, а вместо зверя стоит статный человек — муж доброй хозяйки.
Посмотрел он на Маленькую Мось с глубокой печалью и говорит: «Бедная Мось, приносящая счастье! Зачем пришла ты в эту землю, куда не забредают звери и не залетают птицы, где обитают лишь духи?» Поведала ему Мось, что ищет пропавшую шубу, и добавила: «Если не найду ее, то не будет мне в жизни ни покоя, ни радости».
Говорит тогда муж доброй хозяйки: «На далеком берегу, там, где светловодная Обь впадает в студеное море, растет дерево высотой до самого неба. На вершине его стоит дом, и в том доме на балке висит твоя шуба».
Девочка ханты в национальном костюме у чума. 1970-е гг.
Обрадовалась Маленькая Мось: «Я сейчас же пойду вдоль Оби на берег студеного моря и заберу свою шубу!»
Но отвечал муж доброй хозяйки: «Не так-то просто это сделать. У корней дерева сидят свирепые псы, никого не пропускают. Я дам тебе шкурку летней белки. Накинь ее на себя и проскользни мимо псов. Взберись на дерево, возьми свою шубу и поскорее спускайся обратно. Только когда будешь спускаться, не думай: “Вот, я нашла свою шубу!” Иначе услышат псы твои мысли и разорвут тебя на куски».
Взяла Мось шкурку летней белки, поблагодарила хозяина и хозяйку и пошла вниз по течению Оби. Шла, шла, вышла на берег студеного моря, к дереву высотой до самого неба. Увидала дом на его вершине и свирепых псов у его корней.
Накинула Мось на себя шкурку летней белки, одним прыжком пронеслась мимо свирепых псов. Взобралась на дерево, забежала в дом, сняла с балки свою шубу и спустилась. Но едва ступила на землю — не удержалась и подумала: «Наконец-то я нашла свою шубу!» Тут же набросились на нее свирепые псы — и разорвали бедную Мось на куски.
Умерла Маленькая Мось, приносящая счастье.
Ее душа выскользнула из тела и, невидимая, полетела прочь от страшного места. Пролетая мимо дома доброй хозяйки, чуть слышно стукнула в дверь. Заплакала добрая хозяйка: «Умерла бедная Мось, приносящая счастье!»
А душа Маленькой Мось прилетела в свою одинокую избушку, забралась в теплую постель, спряталась под мягкими шкурами. Но нет ей покоя. Покинула она свою избушку, долго скиталась по свету и наконец ушла под землю.
Наступила новая весна. Солнце прогрело землю, и душа Маленькой Мось проросла тонкой былинкой.
Проходила мимо медведица — и съела былинку. В положенный срок родились у медведицы детеныши — двое медвежат и одно человеческое дитя — хантыйская девочка. Так вернулась на землю душа Маленькой Мось, приносящей счастье.
Все лето растила медведица сыновей и дочку. К осени стали медвежата взрослыми медведями, а хантыйская девочка с душой Маленькой Мось красивой девушкой.
И вот однажды сказала ей медведица: «Моя хантыйская девушка, небом мне посланная дочка! Близко время нашей разлуки. Мое сердце чует: скоро придут сюда люди — охотники-ханты, они убьют меня и твоих братьев, а ты уйдешь с ними в их селение».
Заплакала хантыйская девушка: «Я не хочу к хантам, лучше я умру вместе с вами!»
Но мудрая медведица сказала: «Великий Нуми-Торум определил наши судьбы. Мы умрем, а ты останешься жить и будешь счастливой. Только выполни мою последнюю просьбу: когда нас убьют и съедят наше мясо, собери наши острые когти и спрячь их в тихом месте, где не наступит на них ничья нога. Не забудь сделать это, хоть и будешь ты сильно горевать. Если ты исполнишь мою просьбу, поднимутся наши души на небо и заживут там так же счастливо, как ты на земле».
Прошло немного времени, и в лесу послышались лай собак и голоса людей. Охотники-ханты принесли с собой большое бревно и втолкнули его в берлогу. С ревом бросилась медведица на бревно, и охотники убили ее, а потом и обоих ее сыновей.
Горестно закричала девушка с душой Маленькой Мось. Услышали охотники-ханты ее голос. Самый молодой из них залез в берлогу и вывел оттуда плачущую девушку.
Пока охотники укладывали на нарты убитую медведицу и медвежат, девушка стояла, повернувшись к ним спиной, чтобы не видеть этого. А когда ее хотели усадить на те же нарты, сказала: «Я не поеду на нарте моей матери и братьев».
Тогда молодой охотник посадил ее рядом с собой — слева, как сажают жену.
Радостно встретили ханты своих охотников, вернувшихся с богатой добычей. Медвежье мясо сварили, и все селение собралось на пир. Девушка с душой Маленькой Мось сидела вместе со всеми, но не ела, а только плакала.
Она приметила, куда бросили острые медвежьи когти, и, когда стемнело, улучила время, собрала их, отнесла в тенистый лес к тихой речке и бережно уложила на мягкую траву. Едва она это сделала, как послышался ей голос матери-медведицы, исполненный великой радости: «Спасибо тебе, моя хантыйская девушка, небом мне посланная дочка! Посмотри скорее на звезды — сейчас среди них зажгутся семь новых. Это мой дом, в нем будут жить наши возрожденные души. Когда высохнут твои слезы и ты вернешься к людям, расскажи им о том, и пусть они называют эти семь звезд Домом Медведицы. А еще скажи, чтобы отныне, добыв на охоте медведя, люди пели в его честь священные песни, исполняли священные пляски и бережно сохраняли его когти, чтобы мог он подняться на небо и поселиться в моем доме».
Девушка посмотрела на небо и увидела, как загорелись в вышине семь новых мерцающих звезд.
Осушила она слезы и пошла в хантыйское селение, чтобы поведать людям волю своей матери-медведицы. Запомнили люди ее слова и всегда делали так, как она наказала.
Вскоре девушка с душою Маленькой Мось, приносящей счастье, вышла замуж за молодого охотника, и у них родилось много детей.
С той поры хантыйским людям во всем сопутствовала удача: лесная дичь сама бежала навстречу охотникам, а у рыболовов после хорошего улова бывал еще лучший.
Существенная часть этого мифа — рассказ об установлении «медвежьего праздника», важного элемента культуры многих охотничьих народов.
Древние охотники воспринимали промысловое животное не как жертву, а как добровольного участника закономерного двустороннего процесса. Удача на охоте зависела от благорасположения зверя и охотника друг к другу. Неуважение, а тем более жестокость по отношению к животному могли навлечь страшные несчастья на весь человеческий род (тот же мотив часто встречается в мифах разных народов).
Охотник при помощи особых ритуалов должен был «обеспечить» убитому зверю «возрождение». Из них и складывался известный многим народам Сибири «медвежий праздник», который состоял из ритуальных песен, плясок, драматических представлений. Часть песен исполнялась от лица самого медведя. В одной из них, довольный оказанными ему почестями, он говорит мальчику — будущему охотнику:
Семь звезд, которые в мифе превращаются в Дом Медведицы, — это, предположительно, созвездие Малой Медведицы. Мифологическое значение шубы Маленькой Мось неясно.
Манси, так же как ханты и многие другие народы, связывали появление мира с водоплавающими птицами. В одном из мансийских мифов его создают две гагары. Подобно хантыйской птице люле, они ныряют на дно Мирового океана и приносят кусочек земли, который становится земной твердью.
В более поздних мифах в качестве бога-творца выступает Нуми-Торум: «Светлый муж-отец создал этот мир, эту Сибирь. Деревьев не было, сухой земли не было, была вода, везде был туман»[15].
Жилище манси.
Сотворив земную твердь, Нуми-Торум отправляется на небо, а дальнейшим обустройством земли занимаются его сестра Йоли-Торум-сянь — подательница жизни и дочь Сверху-Идущая-Крылатая-Кальм — вестница богов, посредница между ними и людьми.
Сотворил великий Нуми-Торум землю и ушел на небо.
Спустились с неба Йоли-Торум-сянь и Сверху-Идущая-Крылатая-Кальм, стали жить на только что сотворенной земле.
Земля легкая, неустойчивая, а кругом вода. Подует северный ветер — отнесет землю к югу, подует южный — отнесет к северу.
Сказала подательница жизни Йоли-Торум-сянь: «Неустойчива наша земля, колышется под ногами. Когда появятся люди, тяжело им будет по ней ходить. Надо попросить великого Нуми-Торума — пусть ее укрепит».
Полетела Сверху-Идущая-Крылатая-Кальм на небо.
Великий Нуми-Торум сидел на золотой скамье, правой щекой опираясь на посох. Спросил он у дочери: «С какой речью пришла ты ко мне? Какие принесла слова?»
Отвечает Сверху-Идущая-Крылатая-Кальм: «О отец мой! Неустойчива наша земля, трудно будет жить на ней людям, когда они там появятся. Укрепи ее как-нибудь, чтобы не колыхалась она под ногами».
Задумался Нуми-Торум. Думал так долго, что за это время успел свариться большой котел мороженой рыбы.
Наконец он изрек: «Я ее опояшу».
Спустил он с неба свой пояс, украшенный тяжелыми медными бляхами, обернул им землю. Осела земля под тяжестью пояса, неподвижно встала на воде.
А там, где лег пояс великого Нуми-Торума, выросли Уральские горы.
Прошло время, и однажды Йоли-Торум-сянь сказала Сверху-Идущей-Крылатой-Кальм: «Земля теперь крепко стоит. Но чтобы не оставалась она пустой, нужно сотворить человека. Расселятся люди по всей земле, станет она живой. Лети опять к своему отцу, и пусть он сделает это».
Т. В. Муравьева. Крылатая-Кальм.
Поднялась Сверху-Идущая-Крылатая-Кальм на небо, снова предстала перед Нуми-Торумом и сказала: «Отец! Надо заселить землю людьми». Посмотрел Нуми-Торум на дочь и кивнул: «Это правильно. Возвращайся к Йоли-Торум-сянь и скажи ей, что я спущу на землю человека, а она пусть его оживит».
Улетела Сверху-Идущая-Крылатая-Кальм, а Нуми-Торум позвал своего младшего брата Топал-ойку[16], велел ему взять семь лиственничных стволов и вырезать из них семь человеческих фигур. Принялся тот за работу. Вдруг откуда ни возьмись прибежал Куль-отыр. Увидел, чем занят Топал-ойка, и тоже захотел сотворить людей. Принес глины, слепил из нее семь больших кукол и говорит Топал-ойке: «Давай, братец, поменяемся. Ты мне деревянных людей, а я тебе глиняных». «Нет, — отвечает Топал-ойка, — не хочу. Деревянные люди лучше». Говорит Куль-отыр: «Может, и так, но ведь ты не сумеешь их оживить, а я сумею». Задумался Топал-ойка. И правда, Нуми-Торум ничего не сказал о том, как это сделать. «Ладно, — говорит, — бери».
Однако сам Куль-отыр тоже не знал, как оживить людей. Отправился он к Нуми-Торуму, притащил семь деревянных фигур, стал просить о помощи. Посмотрел Нуми-Торум на деревянных людей, развернул их к себе спинами, дунул — и они, сорвавшись с места, бросились бежать. Растопырил Куль-отыр руки, но никого не поймал. Убежали деревянные люди в леса, стали лесными духами — менквами.
А Топал-ойка остался с глиняными людьми. Сидит, смотрит на них, в затылке чешет, что с ними делать, не знает: глина, она и есть глина, чтобы оживить их, нужно дать им души, а где их взять? Тут подошел к нему Нуми-Торум и говорит: «Души для людей есть у Йоли-Торум-сянь. Наш отец Корс-Торум дал их ей на хранение».
Собрал Топал-ойка глиняных людей, спустился на землю. Отыскал Йоли-Торум-сянь и говорит: «Правда ли, что ты можешь оживить глиняных людей?» Отвечает Йоли-Торум-сянь: «Могу. Оставь их здесь, а сам уходи, не мешай». Послушался Топал-ойка. С той поры мужчины никогда не присутствуют при рождении детей.
Наделила Йоли-Торум-сянь людей душами. Стали люди жить на земле, только не было у них ни пищи, ни одежды. Сверху-Идущая-Крылатая-Кальм снова отправилась к Нуми-Торуму и спросила: «Скажи, отец, чем людям питаться, из чего шить одежду?» Задумался Нуми-Торум, потом сказал: «Я сделаю так, что в тайге появятся разные звери. Станут люди охотой промышлять, мясо есть, из шкур одежду шить».
Так с тех пор и пошло. Но поскольку людей сотворили из глины, век их недолог. Из лиственницы были бы они гораздо крепче и в воде бы не тонули.
В одном из мансийских мифов в обустройстве земли принимают участие женщина Пор и женщина Мось. Женщина Пор говорит, что на земле живет слишком много людей и скоро совсем плохо станет: «Тайги мало будет, воды мало будет. Что есть-то люди станут?» И предлагает уменьшить их количество. Но женщина Мось возражает: «Зачем так делать? Пусть все живут. Я сделаю так, что реки маслом потекут. Будет что поесть». На что женщина Пор отвечает: «Ха-ха-ха! Как так — масло вместо воды? А где рыбы будут жить? Как пароходы будут плавать? Пусть люди умирают, тогда на всех воды хватит». (Собиратель, который записал этот «экологический» миф в 1970-х годах, приводит комментарий рассказчика: «Пор-нэ правильно сказала. Пор-нэ хоть и злая, но умная».)[17]
Манси. 1899–1900 гг.
Мансийский пантеон в целом совпадает с хантыйским. Как и у хантов, во главе его стоит триада богов: владыка Верхнего мира Нуми-Торум, хозяйка Среднего мира — Калтащ-эква, соответствующая хантыйской Калтась-ими, и хозяин Нижнего мира — Куль-отыр, соответствующий хантыйскому Кынь-лунку.
В одной из мифологических сказок рассказывается, каким образом Калтащ-эква попала с небес на землю.
Как-то раз обратилась Калтащ-эква к мужу: «Плохой у нас с тобой дом, тесный. Надо бы новый построить».
Спрашивает Нуми-Торум: «А из чего же мы его построим?» Калтащ-эква, подумав, отвечает: «Из костей. На земле живет много разных зверей, птиц и рыб. Кости у них прочные, белые. Из них хороший дом получится!» Рассердился Нуми-Торум: «Что ты выдумала, жена? Если я уничтожу всех зверей, птиц и рыб, пустой станет земля!»
Но жена его не слушает, знай твердит свое: «Стыдно Великому богу жить в маленьком доме». В конце концов согласился Нуми-Торум: «Ладно, будь по-твоему!»
Велел он соболю собрать всех зверей, кулику — всех птиц, щуке — всех рыб. Предстали перед Великим богом звери, птицы и рыбы. Нет только мудрой совы. Стали ее ждать. Наконец прилетела.
Говорит Нуми-Торум: «Слушайте меня, звери, птицы и рыбы! Хочу я из ваших костей построить себе новый дом. Как вы думаете, хорошее это решение или плохое?» Все молчат, боятся возразить Великому богу. Только сова вместо ответа спросила: «А как ты думаешь, кого на свете больше — мужчин или женщин?»
Удивился Нуми-Торум такому вопросу. «Поровну», — отвечает. «А вот и нет! — говорит сова. — Если мужчина не своим умом живет, а слушается жену, то никакой он не мужчина, а самая настоящая баба. Вот и выходит, что женщин куда больше, чем мужчин».
Т. В. Муравьева. Калтащ-эква.
Нахмурился Нуми-Торум: «Я своим умом живу». И громко закричал: «Разбегайтесь, звери! Разлетайтесь, птицы! Уплывайте, рыбы!» Отпустил всех по домам, потом надавал жене тумаков, приволок ее к дыре, что вела с неба на землю, и сбросил вниз.
Стал жить один.
Однажды пришла к Нуми-Торуму его сестра — Йоли-Торум-сянь. Спрашивает: «А где же твоя жена, моя невестка?» Ничего толком не сказал Нуми-Торум ей в ответ. Поняла сестра, что дело неладно. Увидала следы, ведущие к дыре, принесла лестницу и спустилась на землю.
Смотрит: стоит высокая гора, а в горе — железная дверь. Сняла Йоли-Торум-сянь с пальца кольцо, бросила в железную дверь, та и отворилась. А внутри горы сидела Калтащ-эква, новорожденного сына нянчила. Осталась Йоли-Торум-сянь на земле с невесткой помогать ей ребенка растить.
А Нуми-Торум пожил, пожил один и заскучал. «Пойду-ка я поищу жену и назад приведу», — говорит.
Спустился на землю, увидел гору. Слышит — в ней две женщины разговаривают. Узнал голоса жены и сестры, стал стучаться в железную дверь. Говорит Калтащ-эква золовке: «Это мой муж. Я, пожалуй, впущу его». А та отвечает: «Не впускай! Он ведь драться будет».
Стучал, стучал Нуми-Торум — не открывают ему. Сел он тогда и заплакал. Пожалела его Калтащ-эква и дверь отворила. Увидал Нуми-Торум сына, обрадовался. Говорит жене: «Я тебя простил, возвращайся».
Задумалась Калтащ-эква, слушаться мужа или нет. Йоли-Торум-сянь говорит: «Возвращайся! А я с твоим сыном останусь на земле. Мы с ним уйдем на светловодную Обь, на рыбную Обь и будем жить среди людей».
Сын Нуми-Торума, рождением которого заканчивается этот миф, впоследствии становится богом — покровителем человеческого рода. Он соответствует хантыйскому Мир-сэвити-хо, а в мансийской мифологии носит имя Мир-суснэ-хум.
Третий из главных мансийских божеств — владыка Нижнего мира Куль-отыр. Он живет под землей, там у него есть семья. В подчинении у Куль-отыра многочисленные злые духи кули, всячески вредящие людям. Нижний мир — это одновременно царство мертвых. От Нуми-Торума Куль-отыр получает перечень тех, кто должен умереть, приплывает за ними на лодке и увозит в свои владения.
Важное место в пантеоне обских угров занимает Йоли-Торум-сянь — сестра Нуми-Торума, подательница жизни. Иногда она отождествляется с Калтащ-эквой, но чаще выступает как самостоятельное божество. Как уже говорилось, она принимала участие в обустройстве только что созданной земли и наделила первых людей душами. В мифологических сказках Йоли-Торум-сянь воспитывает сына Нуми-Торума — Эква-пырища (напомню, под этим именем скрывается бог — покровитель людей, Владыка, наблюдающий за миром, — Мир-сэвити-хо у хантов или Мир-сусне-хум у манси). В сказках не упоминается божественная сущность Йоли-Торум-сянь, там она называется просто бабушкой или теткой героя.
Манси. 1899–1900 гг.
Мансийские божества небесных светил — Женщина-солнце Хотал-эква и Старик-месяц Этпос-ойка — соответствуют хантыйским Хатл-ими и Талась-ики. Как и у хантов, они не отождествляются с самими светилами, а отвечают за их движение по небу. Божества светил не вмешиваются в людские дела, но могут обижаться на людей. В мансийской сказке рассказывается, как дети дразнили Этпос-ойку, за что он утащил их на небо. В пятнах на луне манси видят силуэт Старика-месяца и унесенных им детей.
Согласно мансийским поверьям на южной стороне неба расположена особая страна — Мортым Маа, откуда на землю приходит теплая погода. Хозяева этой страны — супружеская чета Мортым-эква и Мортым-ойка — каждую весну выпускают перелетных птиц, которые направляются на землю.
Обские угры одушевляли ветер. Олицетворением северного, самого могущественного, ветра почитался Луи-вот-ойка. В давние времена он дул непрестанно, зимой и летом, и на земле царила лютая стужа. Один отважный охотник вызвал Луи-вот-ойку на поединок и ранил его. Ветер прекратился, и землю охватил нестерпимый зной. Через некоторое время Луи-вот-ойка залечил свою рану, но сил у него поубавилось, и на земле установился более мягкий климат.
Хозяином вод у манси почитался Вит-кан, соответствующий хантыйскому Йенк-кану. Он живет под водой в устье Оби во дворце из золота и серебра, но может появляться в любом водоеме. У него есть жена, семеро сыновей и семь дочерей. Вит-кан следит за плодовитостью рыбы, посылает улов рыбакам. Молились ему также об избавлении от болезней.
Персонажами мифологических рассказов и сказок у манси, так же как у хантов, часто являются лесные духи менквы и мис. В менквов, как уже говорилось, превратились первые люди, сделанные из лиственничных стволов. Великаны-менквы коварны и жестоки, но иногда обращаются за помощью к людям и могут наградить человека, который не отказал им в услуге.
Шел однажды охотник по лесу, вышел к болоту. Видит — в болоте менкв тонет. Взмолился менкв: «Помоги, человек! Сбегай за моей женой, она меня вытащит. Наш дом недалеко, вот за теми лиственницами».
Пожалел охотник менква, побежал, куда тот указал. И правда, стоит среди лиственниц дом, а в доме жена менква качает в люльке ребенка и напевает: «Не плачь, сынок, скоро придет твой отец, принесет тебе поесть». Охотник говорит: «Эй! Твой старик в болото провалился!»
Вскочила жена менква, вытащила из сундука рукав от атласной шубы и рукав от суконной шубы, сунула их охотнику и крикнула: «Вот тебе подарок, покачай пока моего сыночка!» — а сама побежала мужа спасать.
Качнул охотник люльку раз, другой, смотрит — выбирается маленький менкв из люльки, облизывается, скалит зубы. Испугался охотник: «Этак он меня съест!» Выбежал из дома. А там жена менква вырывает из земли вековые лиственницы с корнями и бросает поверх трясины, чтобы менкв из болота выбраться мог.
Иттерма — кукла умерших. Фигура. 1960-е гг.
Но охотник этого дожидаться не стал, убежал домой. Из подаренных рукавов сшил себе две шубы, и с тех пор всегда и во всем была ему удача.
Мис, в отличие от менквов, обычно доброжелательны к человеку, но если их обидеть, то могут и наказать. В одной из быличек рассказывается, как трое охотников плыли на лодке по лесной реке и женщина-мис попросила ее подвезти. Охотники подъехали к берегу, но, когда Мис-нэ хотела сесть в лодку, заметили, что одна нога у нее лосиная. Охотники испугались и отказались взять ее с собой. Тогда Мис-нэ стала спрашивать, нужны ли им хорошие дома, запасы провизии и стада оленей. Ответили охотники, что все это у них уже есть, и уехали. Но когда вернулись домой, то увидели, что их дома развалились, амбары с припасами опустели, а олени превратились в сухой хворост.
Местнопочитаемым лесным духом был Йыпыг-ойка («Старик-филин»), от которого манси из села Хурумпауль вели свой род. Йыпыг-ойка был наделен способностью вызывать снежную бурю. В мифологической сказке он сватался к Мось-нэ и Пор-нэ.
В давние времена жил в лесу филин, летал по лесным чащобам, охотился на птичек и мелких зверьков. Знал филин все окрестные леса, но ни разу не встречал там человека.
И вот в одну студеную зиму залетел он в незнакомый лес и видит: стоит среди деревьев одинокая избушка, занесенная снегом, вьется над крышей дымок. Сел филин на крышу, заглянул в дымовое отверстие и спрашивает: «Эй, есть здесь кто живой?»
А жила в той избушке Мось-нэ. Говорит она филину: «Почему ты разговариваешь со мной через дымовое отверстие? Заходи лучше в дом, дверь открыта». Отвечает филин: «В дверь не зайду, а на окно сяду». Сел на единственное окошко и стал просить: «Молодая Мось-нэ, красивая Мось-нэ, спой мне песню». Говорит Мось-нэ: «Я всю жизнь одна в лесу живу, никаких песен не знаю». — «А ты спой про меня, каков я, филин». Запела Мось-нэ: «У филина круглые глаза, у филина нос крючком…» «Нет, — сказал филин, — эта песня мне не нравится. Спой другую». Мось-нэ снова запела: «У филина мохнатые лапы, у филина пестрые уши…» «Нет, — говорит филин, — эта песня мне тоже не нравится». Тогда Мось-нэ запела: «Пришелся филин мне по сердцу, возьму я его себе в мужья, буду ему доброй женой!» «Вот, — говорит филин, — это хорошая песня!»
Посадил он Мось-нэ на нарты, отвез в свое жилище. Тепло там, еды разной много. Стали они жить. Но вот однажды сказал филин: «Надобно мне лететь в лес на охоту, а то припасы у нас уже заканчиваются». И улетел.
Осталась Мось-нэ в одиночестве. Один день прошел, другой. Стало ей скучно. Видит: сложены в углу березовые чурки. Подняла Мось-нэ одну и подумала: «Дай-ка вырежу что-нибудь из нее. Так и время быстрее пройдет». Но только провела она ножом по дереву — чурка громко застонала. Взяла другую — та пронзительно заголосила. Отложила Мось-нэ нож, закуталась с головой и легла спать. Слышит сквозь сон, как кто-то жалобно причитает: «Ой, она мне руку поранила! Ой, она меня по ноге ножом полоснула!» Поняла Мось-нэ, что это жалуются березовые чурки. Стало ей страшно, оделась она и убежала обратно в свою избушку.
В другой мифологической сказке филин берет в жены женщину Пор и их брак оказывается более удачным.
Жил в лесу Старик-филин. Однажды приснилось ему, что стоит на какой-то полянке избушка, а в ней живут семь сестер Пор-нэ. Думает филин: «Правда это или пустой сон?» Решил проверить. Отыскал он полянку, которую видел во сне, а там в самом деле стоит избушка, а в ней семь Пор-нэ сидят. Поздоровался с ними филин, потом говорит: «Как вы красиво сидите. А я пришел к вам свататься». Отвечает старшая из сестер: «Мы не собираемся замуж. Нам и так хорошо живется. Уходи-ка ты подобру-поздорову!»
Обиделся филин и говорит: «Раз вы так меня встречаете, я сейчас выйду и стану на землю снег призывать. Завалю вашу избушку снегом, да так, что вам из нее и не выбраться будет». Отвечают Пор-нэ: «Ты завалишь, а мы отгребем! Нас ведь семь». Взмахнул филин крыльями, и пошел крупный снег — вмиг занесло избушку до самых окон. Но Пор-нэ взялись за лопаты, быстро отгребли снег от дверей, да еще и весь двор расчистили. Снова взмахнул филин крыльями. Поднялась метель, полетели снежные хлопья — завалило избушку по самую крышу. Но Пор-нэ снова дружно взялись за работу. Хоть и трудно им было, а разгребли снег вокруг избушки. В третий раз взмахнул филин крыльями. Налетела такая вьюга, что не видать ни неба, ни земли. Завалило избушку вместе с крышей, стоит она будто снежный сугроб. Стали Пор-нэ снег отгребать, а он с неба все сыплется и сыплется. Отбросили девушки лопаты. «Ладно, — говорит старшая Пор-нэ, — твоя взяла. Решай, которая из нас станет тебе женой». Выбрал филин младшую, самую красивую. Потом еще раз взмахнул крыльями и сказал: «Подуй, ветер с юга, унеси снег с крыши и со двора!» Налетел ветер, и снега вокруг избушки как не бывало.
А филин увез младшую Пор-нэ в свое жилище, и жили они мирно и дружно.
Как и ханты, манси особо почитали младшего сына Нуми-Торума Мир-суснэ-хума, соответствующего хантыйскому Мир-сэвити-хо.
В главном мансийском священном сказании Мир-суснэ-хум выполняет функции культурного героя, добывающего различные блага для людей, причем, как отмечает Н. В. Лукина, «свою посредническую функцию он осуществляет самым архаичным способом — путем женитьбы»[18]. Мир-суснэ-хум странствует по всем ярусам вселенной, берет в жены дочерей неба, солнца, луны, водной стихии, теплой Южной страны, благодаря которым на земле появляются олени, кони и рогатый скот, реки наполняются рыбой, а весной начинают прилетать перелетные птицы.
В те времена, когда не было земной тверди, весь мир был огромным океаном и лишь одна торфяная кочка плавала посреди бескрайнего водного пространства. На кочке стояла маленькая избушка, в которой жили муж и жена — старик и старуха. Прожили они много лет, не видя никого, кроме друг друга, не зная ничего, кроме стен своего дома.
Но вот однажды слетела с неба гагара, опустилась на воду, нырнула на дно океана и принесла в клюве комочек земли. Прилепила она его к торфяной кочке и улетела обратно на небо. А земля принялась расти. Сначала стала она величиной с подошву, потом разрослась настолько, что достало бы на ней места улечься человеку во весь рост, и, наконец, распростерлась от восхода и до заката, насколько хватает глаз.
Священная птица. До 1906 г.
Стали с той поры старик со старухой на земле жить, далеко ходить.
Однажды проснулся старик еще до рассвета — а старухи рядом нет. Выбежал он из избушки, стал ее звать, но не услышал в ответ ни звука. Пошел старик искать жену, забрел в дремучий лес, заблудился. Вдруг видит: стоит маленький берестяной домик, в окошке огонек светится. Заглянул старик в окошко и увидел свою старуху. А на руках у нее ребенок. Заметила старуха старика, закричала: «Уходи! Иди домой! Я сына родила, тебе пока нельзя на него смотреть!»[19]
Вернулся старик домой, стал ждать. Через семь дней пришла старуха, принесла в дом младенца. Спрашивает старик: «А какое имя дадим мы сыну?» Старуха отвечает: «Имя дочери дает мать, а сыну — отец. Ты сам должен решить, как будем его называть». Говорит старик: «Пусть зовут нашего сына Тарыг-пещ-нималя-сов[20]».
Человек песни, человек сказки быстро растет. Вырос Тарыг-пещ-нималя-сов, сделал себе лук и стрелы, стал по лесам, по урманам ходить, зверя промышлять.
Однажды зимой шел он на лыжах по лесу, и захотелось ему пить. Спустился к озеру, пробил во льду лунку, наклонился к воде. А из проруби смотрит на него какой-то бородатый человек. Подумал Тарыг-пещ-нималя-сов: «Не иначе, это хозяин озера. Лучше здесь не пить, а то он разгневается. Напьюсь где-нибудь в другом месте». Вышел на берег лесной речки, снова пробил лунку — и увидел того же бородатого человека. Не стал пить из этой речки, решил дойти до светловодной Оби. Но из ее глубин смотрел на него тот же человек. Тут заметил Тарыг-пещ-нималя-сов, что одет бородач точно так же, как и он сам; коснулся своего лица — нащупал бороду. Понял тогда Тарыг-пещ-нималя-сов, что видит в воде свое отражение, и подумал: «Вот я уже совсем взрослый, борода у меня выросла, а я все еще не женат».
Вернулся он домой и сообщил отцу и матери: «Я хочу жениться». Отвечал старик: «Что ж, значит, пришла пора отправляться тебе в дальний путь, искать себе невесту. Загляни-ка в старую конюшню, ведь тебе понадобится добрый конь». Удивился Тарыг-пещ-нималя-сов: «Зачем? Старая конюшня давно пустует и почти развалилась!» Но сказал старик, усмехнувшись: «А ты все-таки загляни». Вышел Тарыг-пещ-нималя-сов из дома, смотрит — стоит старая конюшня, стены на одну сторону накренились, крыша обрушилась, два угла в землю вросли. Отворил скрипучую дверь, вошел внутрь. В конюшне пусто, на полу засохший навоз. Пнул Тарыг-пещ-нималя-сов навозную кучу ногой, и под ней вдруг открылась яма, а в яме виден конец узды. Потянул Тарыг-пещ-нималя-сов за узду, вытянул коня — тощего, грязного. Отвел его к Оби, вымыл чистой водой. И вот стоит перед ним красавец конь с пестрой шкурой, с густой гривой, с длинным хвостом.
Привязал Тарыг-пещ-нималя-сов его к коновязи возле дома и пошел проститься с родителями. Говорит ему мать: «Погоди! Ведь тебе нужны оружие и доспехи». Выдвинула она из угла большой берестяной короб, откинула крышку, достала прочную кольчугу и острую саблю. Надел Тарыг-пещ-нималя-сов кольчугу, оказалась та как раз ему по росту. Взял в руку саблю, пришлась та точно по руке. А мать тем временем открыла другой короб и вытащила золотое узорное седло, подобного которому не видели ни мужчины, ни женщины.
Короб из бересты. До 1906 г.
Поблагодарил Тарыг-пещ-нималя-сов отца за коня, мать — за оружие и доспехи, прихватил на всякий случай свой охотничий лук, вскочил в седло и помчался быстрее птицы.
Много ли, мало ли времени прошло, заехал Тарыг-пещ-нималя-сов в далекий, неведомый край. Видит — озеро, на его берегу домик стоит, а в домике сидит седая старуха[21]. Увидела она Тарыг-пещ-нималя-сова, обрадовалась: «Здравствуй, внучек! Давно тебя дожидаюсь! Назначил Нуми-Торум тебе в жены одну из дочерей неба, спустил ее сюда на золотой цепи. Три дня прожила она у меня, да вот беда — налетел вчера злой дух, крылатый Парапарсех[22], подхватил твою невесту и унес к себе. Так что надо тебе ее вызволять».
Накормила старуха Тарыг-пещ-нималя-сова, напоила и дала ему на прощание оперение железного ястреба, кожу железной щуки и шкурку весеннего зайца. «Береги их, — говорит, — они помогут тебе одолеть злого духа».
Пустился Тарыг-пещ-нималя-сов в путь. Наконец увидел он дом Парапарсеха — большой, будто целый город. Кругом паслись табуны коней, стада коров и отары овец. Выбежала из дома красивая девушка. Спрашивает ее Тарыг-пещ-нималя-сов: «Ты дочь неба, невеста, назначенная мне Нуми-Торумом?» Отвечает девушка: «Да! Только прежде спаси меня от крылатого Парапарсеха. Он очень силен и умеет превращаться в разных зверей и птиц, но ты сильнее и сумеешь его победить!»
Тут показался черный ворон. Летел он так высоко, что его лопатки о небесный свод терлись. Закричала девушка: «Это летит крылатый Парапарсех!»
Опустился ворон-Парапарсех на вершину старой лиственницы, посмотрел вниз и прокаркал: «Чую я: где-то близко Тарыг-пещ-нималя-сов и мне суждено погибнуть от его руки». Взмахнул он широкими крыльями и снова взмыл в небеса. Накинул тогда Тарыг-пещ-нималя-сов на себя оперение ястреба, данное ему старухой, и полетел следом. Превратился Парапарсех в железную гагару, нырнул в море. Натянул тогда Тарыг-пещ-нималя-сов на себя кожу железной щуки, погнался за гагарой. Выскочила гагара на берег, обернулась железным зайцем. Надел тогда Тарыг-пещ-нималя-сов заячью шкурку, погнался за железным зайцем. Обернулся злой дух золотой уткой, взлетел к облакам — вот-вот скроется из глаз. А у Тарыг-пещ-нималя-сова нет больше ничего волшебного. Взял он тогда свой охотничий лук, натянул тетиву, пустил стрелу. Зазвенела стрела, угодив в золотую утку, упала утка на землю, раскололась на куски. Развел Тарыг-пещ-нималя-сов костер, собрал золотые осколки и бросил в огонь. Сгорел злой дух без следа.
А Тарыг-пещ-нималя-сов подошел к дочери неба и сказал: «Злого духа больше нет, ты свободна, и мы можем ехать к моим родителям. Собери скот и коней, что принадлежали Парапарсеху, — мы заберем все с собой. Когда наступит на земле Великое время людей, станут люди коней в повозки запрягать, коров доить, из овечьей шерсти войлок валять. А я пока посплю». Лег он и уснул. Долго спал. Тут будит его невеста: «Просыпайся! Мы уже дома!» Открыл Тарыг-пещ-нималя-сов глаза и увидел, что неведомая сила перенесла его в родительский дом. Только вместо избушки — золотой дворец, а вокруг на пастбищах табуны коней, стада коров и отары овец. Обрадовались родители сыну и невестке, обняли их, расцеловали. Стали они жить.
Но прошло время, и сказал однажды Тарыг-пещ-нималя-сов родителям и молодой жене: «Хватит мне сидеть на одном месте, хочу побывать в иных землях, которых еще не видал».
Оседлал он верного коня и отправился в путь. Долго ли, коротко ли ехал, приехал туда, где стоит золотая лестница, упирающаяся в самое небо. Привязал Тарыг-пещ-нималя-сов коня у ее подножия и стал подниматься по ступеням.
Поднялся на небо. Видит — едет по небу на конной упряжке Хотал-эква, везет золотое солнце. Хотел Тарыг-пещ-нималя-сов ее догнать, да не смог. Вроде бы быстро бежит, а на самом деле на месте остается. Выбился он из сил, остановился. А Хотал-эква сделала полный круг по небу и сама к Тарыг-пещ-нималя-сову подъехала. Говорит Женщина-солнце: «Я давно тебя жду. Нуми-Торум назначил тебя в мужья моей дочери. Идем ко мне в гости!» Подумал Тарыг-пещ-нималя-сов: «Есть у меня одна жена, а теперь будет вторая».
Привела его Хотал-эква в свой дом. За шелковым пологом сидит девушка — дочь ее. Говорит она дочери: «Приехал к тебе жених со Средней земли. Ты его накорми, напои, да смотри не обижай!» И ушла.
Остался Тарыг-пещ-нималя-сов один. Девушка к нему не выходит, так и сидит за пологом. Вдруг полог колыхнулся, и повеяло оттуда таким жаром, что Тарыг-пещ-нималя-сов едва не задохнулся.
Печь. 1899–1900 гг.
Тут вернулась Хотал-эква, стала дочь бранить: «Я же тебе велела гостя не обижать!» Принесла тогда девушка откуда-то большой кусок оленины, развела в очаге огонь, подвесила над ним медный котел, стала мясо варить. Готовое мясо поднесла она на блюде, положила с одной стороны женский нож, с другой — мужской и сказала: «Если хочешь взять меня в жены — поешь вместе со мной!»[23] Сел Тарыг-пещ-нималя-сов с ней рядом, и стали они с одного блюда есть.
Прожил Тарыг-пещ-нималя-сов несколько дней у Хотал-эквы. Как-то раз вышел вечером из дома, видит: едет собачья упряжка, а на ней Старик-месяц — Этпос-ойка — везет по небу серебряную луну. Проехал круг, подъехал к Тарыг-пещ-нималя-сову и говорит: «Знаю, ты зять Хотал-эквы. Однако Нуми-Торум назначил тебя и мне в зятья. Пошли ко мне в гости». Подумал Тарыг-пещ-нималя-сов: «Выходит, будет у меня еще и третья жена» — и последовал за Этпос-ойкой. Зашли они в дом — за суконным пологом дочь месяца сидит. Велел ей отец: «Принимай, дочка, жениха из Среднего мира!» И ушел.
Ждет Тарыг-пещ-нималя-сов, когда выйдет к нему невеста. Тут колыхнулся полог, и повеяло из-за него такой стужей, что Тарыг-пещ-нималя-сов весь заледенел. Вернулся Этпос-ойка, стал дочь бранить. Смутилась та, и дальше все пошло честь по чести.
Но вот настало время Тарыг-пещ-нималя-сову возвращаться домой. Хотал-эква и Этпос-ойка дали дочерям в приданое по стаду оленей. Подумал Тарыг-пещ-нималя-сов: «Когда наступит на земле Великое время людей, станут они на диких оленей охотиться, а домашних — пасти».
Олени в сосновом лесу. 1902–1906 гг.
Спустил он на землю оленей и двух своих жен, спустился сам, отвязал коня, усадил дочь солнца впереди себя, дочь месяца позади и отправился домой, к родителям.
Стал Тарыг-пещ-нималя-сов жить с тремя женами. Прошло время, и он сказал: «Побывал я на земле и на небе, теперь хочу побывать в подводном царстве». Оседлал он своего коня и поехал на берег моря, туда, где уходит в воду серебряная лестница. Спрятал Тарыг-пещ-нималя-сов своего коня в карман и полез по лестнице вниз. Спустился на морское дно. Видит — стоит серебряный дворец Вит-кана, хозяина вод, а рядом маленький домик. Сидит в домике дочь Вит-кана — девушка с водяными косами. Говорит она Тарыг-пещ-нималя-сову: «Здравствуй! Давно я тебя жду. Предназначен ты мне в мужья самим Нуми-Торумом. Но прежде чем получить меня в жены, ты должен обыграть в шахматы моих братьев». Пошел Тарыг-пещ-нималя-сов во дворец. Сидят в комнате с серебряными стенами семеро сыновей Вит-кана, играют в шахматы. Говорят они Тарыг-пещ-нималя-сову: «Если хочешь стать нашим зятем, садись с нами играть». Так и сделал Тарыг-пещ-нималя-сов — и обыграл всех семерых. «Что ж, — говорят сыновья Вит-кана, — бери нашу сестру. Что ты хочешь за ней в приданое — коров, коней или, может быть, рыбу?» Подумал Тарыг-пещ-нималя-сов и ответил: «Лучше рыбу. Когда наступит на земле Великое время людей, станут они ее ловить, уху варить».
Дал ему Вит-кан шкурки двух рыб — осетра и нельмы. Обернулся Тарыг-пещ-нималя-сов осетром, а его невеста — нельмой, нырнули они в море и поплыли. А за ними устремились косяки рыб, и наполнились рыбой реки и озера.
Стало теперь у Тарыг-пещ-нималя-сова четыре жены. Прошло время, и снова потянуло его в дальние края. Сел он на коня, поехал туда, где небо сходится с землей. Спрятал коня в карман, пролез через щель между землей и небосводом и оказался на южном краю неба, в теплой стране, откуда приходит на землю весна, откуда летят перелетные птицы, где живут хозяева птиц — Мортым-эква и Мортым-ойка.
Как увидели его Мортым-эква и Мортым-ойка, наперебой заговорили: «Мы слышали о тебе, Тарыг-пещ-нималя-сов! По воле Нуми-Торума ты должен стать нашим зятем». Привели они его в свой дом, усадили за стол. Мортым-эква принесла гуся и трех уток, сварила в котле. Стали хозяева гостя потчевать. Говорит ему Мортым-ойка: «Ты мясо съешь, а кости не бросай, аккуратно в сторонке сложи». Когда гуся и уток съели, Мортым-эква собрала их кости в миску, вынесла из дома и бросила в озеро. А было то озеро непростое. Упав в воду, в один миг покрылись кости плотью и перьями, и вылетели из воды живые гусь и три утки.
Говорят Мортым-эква и Мортым-ойка: «Теперь иди познакомься со своей невестой. Она ждет тебя за пологом. Дочь у нас красавица. Обычно девушки вплетают в косы подвески с медными птичками, а у нашей дочери в косах живые».
Зашел Тарыг-пещ-нималя-сов за полог. Сидит там девушка, косы у нее распущены. Подумал Тарыг-пещ-нималя-сов с недовольством: «Мне сказали, что у нее живые птицы в косах, а она их вообще не заплетает. Нужна ли мне такая растрепа?» Потом заметил, что на коленях у нее расстелен шелковый платок и под ним что-то шевелится. Тут уж Тарыг-пещ-нималя-сов и вовсе рассердился: «Наверное, у нее там младенец. Нужна ли мне жена, которая ребенка пригуляла?» А девушка сдернула шелковый платок, и из-под него выпорхнули семь уток, семь гагар и семеро гусей. Налетели они на Тарыг-пещ-нималя-сова, принялись его щипать и клевать. Закричал он: «Останови их! Я уже понял, что зря о тебе плохо подумал!» Засмеялась девушка, поймала птиц, вплела себе в косы.
Стали Мортым-эква и Мортым-ойка собирать дочь в дорогу. Принесли оперение золотого гуся и золотой лебеди. Надел Тарыг-пещ-нималя-сов гусиное оперение, а его невеста — лебяжье, и полетели они на землю. А за ними потянулись стаи разных птиц.
Снова стал Тарыг-пещ-нималя-сов жить как прежде.
Но вот однажды разбудили его родители ранним утром. Сказала мать: «Совсем скоро наступит Великое время людей. Ты уже много потрудился, чтобы могли они жить на земле: победил злого духа и добыл для них коней, коров и овец, пригнал с неба оленей, привел из подводного царства рыб, а из теплых краев — птиц. Будет людям чем питаться, на чем ездить, из чего шить одежду. А ты станешь их хранителем и защитником на вечные времена. И будет теперь твое имя Мир-суснэ-хум, Владыка, наблюдающий за миром. А нам с отцом пора отправляться на небо. Ведь старик, твой отец, — это сам Нуми-Торум, а я, твоя мать, — Калтащ-эква».
Поднялись Нуми-Торум и Калтащ-эква на небеса, а Мир-суснэ-хум остался на земле. С той поры объезжает он каждый день земной мир на своем верном коне с пестрой шкурой, густой гривой, длинным хвостом, хранит людей от всякого зла.
Этот сложный миф известен в нескольких вариантах, которые дополняют и проясняют друг друга. Отдельный интерес представляют образы родителей героя: вначале это безымянные старик и старуха, появившиеся еще до сотворения мира, а в конце они превращаются в верховных божеств Нуми-Торума и Калтащ-экву. Причем происходит это необъяснимым, мистическим путем. В одном из вариантов мифа старуха говорит сыну: «Ты, сыночек, вот будешь жить на земле, а мы уйдем на небо. Когда-то долгая человеческая жизнь настанет, вечная человеческая жизнь настанет, на земле ты Мир-суснэ-хумом будь, твой отец Нуми-Торумом на небе пусть будет, я же буду Калтась»[24].
К числу самодийских народов относятся нганасаны, ненцы, энцы и селькупы. Исследователи считают, что их мифологические представления сложились на рубеже нашей эры в период самодийского этнического единства, поэтому имеют много общего.
Как и большинство народов, самодийцы представляли вселенную из трех миров: Верхнего — небесного, Среднего — земного и Нижнего — подземного, а три божества, хозяева этих миров, составляли основу их пантеона.
Хозяин Верхнего мира у ненцев и селькупов носит имя Нум, у нганасан — Нгуо, у энцев — Нга. Хозяйка Среднего мира представлялась всем самодийским народам в образе Матери-земли, или Земляной старухи. Нганасаны называют ее Моу-нямы, ненцы — Я-Миня, энцы — Дя-менюо, селькупы — Ылэнта-кота. Божество подземного мира, олицетворение злого начала, у нганасан предстает в образе Сырада-нямы — Матери подземного льда. У других самодийцев в подземном мире царствует бог, который в ряде мифологических рассказов является братом владыки неба: у ненцев это Нга, у энцев — Тодотэ, у селькупов — Кызы.
Верхний и Нижний миры противопоставляются один другому, но в то же время их равновесие обеспечивает равновесие вселенной. В связи с этим можно отметить, что одно и то же имя — Нга — у энцев носит хозяин неба, а у ненцев — владыка подземного царства.
Всем самодийским народам известен бог — покровитель людей, который в сказках может выступать в сниженном варианте, как комический персонаж, плут и обманщик. У нганасан это Дейба-нгуо, у ненцев — Иомбо, у энцев — Диа, у селькупов — Ича.
Интересная особенность самодийской мифологии — размытость границы между божественной и человеческой природой. В ряде мифов рассказывается о том, как человек превращается в то или иное божество. А. В. Головнев пишет по этому поводу: «Иной раз слушаешь ненецкое сказание и представляешь героя-человека. А он, оказывается, уже стал богом. Или изначально был богом? Путь ненецкого небожителя настолько похож на дорогу, идущую по земле, что между ними трудно установить веху»[25].
Нганасаны — самый северный народ Евразии. Они живут на Таймыре, места их обитания вплотную подходят к безлюдным арктическим пустыням таймырского побережья. Численность нганасан в настоящее время — около 700 человек. Самоназвание народа — «ня-нганаса» — означает «принадлежащие к сообществу племен» или «свои люди». В дореволюционной литературе их называли тавгийцами, а термин «нганасан», принятый в настоящее время и означающий «человек», был введен в научный обиход в 1930-е годы.
Нганасаны у оленьих упряжек. 1950–1980-е гг.
Издавна нганасаны охотились на диких оленей, благодаря чему получали все необходимое для жизни: питались почти исключительно их мясом, из их шкур шили одежду и делали покрышки для чумов. В нганасанском языке более 20 понятий для обозначения оленя, в зависимости от его возраста, внешнего вида, ветвистости рогов и т. д. В качестве подсобного занятия нганасаны охотились на пушного зверя и водоплавающих птиц, ловили рыбу.
Основные персонажи нганасанской мифологии носят общее наименование нгуо и баруси. Однако значение этих терминов очень широкое и допускает разные толкования. Б. О. Долгих, один из первых собирателей и исследователей фольклора самодийских народов, писал: «Нганасаны, хорошо говорившие по-русски, склонны были перевести название нгуо русским словом “бог”, а название баруси — словом “дьявол”. Но по тому, как нгуо и баруси обрисованы в представлениях нганасан, можно легко заметить, что эти образы далеко не соответствуют традиционному значению русских слов “бог” и “дьявол”»[26].
К числу нгуо нганасаны относят самых разных мифологических персонажей: и верховное божество, обитающее на небе, и многочисленных духов — хозяев различных природных явлений и объектов, и злых духов, приносящих людям болезни. Столь же противоречив образ баруси: они могут выступать и как злобные чудовища, и как недалекие существа, которых легко обмануть, а иногда — как те же духи-хозяева.
Первоначальный хаос в мифах многих народов предстает в образе бескрайней водной стихии, посреди которой водоплавающая птица создает земную твердь. Известен такой миф и нганасанам.
Т. В. Муравьева. Сотворение мира.
Вначале была вода и по этой воде плавала утка. «А-а!» — сказала утка и стала нырять. Нырнула до самого дна, ухватила клювом комочек земли и вынесла на поверхность. Много раз ныряла утка, много принесла земли — насыпала высокую сопку.
На вершине этой сопки родилось солнце. Солнечные лучи высушили большую воду, появилась Большая земля. Выросли на земле мхи и разные травы. А от большой воды остались только моря, реки и озера, чтобы людям было где рыбу ловить.
Потом из двух комочков земли появились первые люди — мальчик и девочка. Пошли они по свету, нашли двух оленят. Сплели из травы веревку, привязали оленят — стали жить вчетвером.
Прошло время. Мальчик и девочка выросли, стали мужчиной и женщиной. Оленята тоже превратились во взрослых оленей. У женщины родилось двое детей, у оленухи — два олененка. От них пошли род людей и род оленей.
При этом известны мифы, в которых у истока мироздания стоит великое рождающее начало — Мать-земля Моу-нямы. Один из наиболее древних ее образов — гигантское косматое существо, персонификация самой земной тверди. Ежегодное обновление растительности на земле нганасаны объясняли тем, что каждую весну Моу-нямы линяет.
Изначально тело Моу-нямы было покрыто льдом, и в ее шерсти жили только ее собственные дети — духи дямада. Они постоянно мерзли и попросили Моу-нямы что-то с этим сделать. Моу-нямы вняла их просьбе и передвинулась поближе к Коу-нямы — Матери-солнцу. Лед растаял, стало тепло, и в шерсти Моу-нямы сами собой завелись люди.
В ряде мифов мир возникает в результате союза земли и неба. В этом случае Моу-нямы предстает в антропоморфном виде. От ее брака с владыкой неба — Нгуо, который изначально был олицетворением самого небесного свода, рождается земной мир.
Однажды спустился Нгуо с неба, увидел Женщину-землю, и возникла между ними любовь. Через какое-то время Женщина-земля понесла. Говорит она Нгуо: «Не хочу я рожать на земле, подними меня на небо!» Поднял ее туда Нгуо на своих восьми крыльях. Разрешилась земля от бремени — родила траву, мхи и деревья. До сих пор все растения вершиной тянутся вверх, а корнями вниз, потому что наверху их отец, а внизу мать. Затем родила земля людей — семерых человек, дала им разные парки и сказала: «У вас разная одежда, и от вас пойдут разные народы».
Так оно и стало.
В другом мифе, который Б. О. Долгих называет «одним из основных и наиболее развернутых вариантов старых представлений нганасан о происхождении земли и жизни на ней»[27], в качестве супруга Моу-нямы, отца земного мира, выступает загадочный Ледяной человек. Примечательно, что здесь Моу-нямы обитает на небе, а Ледяной человек — на земле.
В изначальные времена земля была покрыта льдами, и посреди этих бескрайних льдов жил в ледяном чуме Сыр-нганаса — Ледяной человек.
Не было у него ни друга, ни жены, ни собаки, и вот однажды сказал он себе: «Нельзя человеку жить одному!» Встал и пошел. Сначала по земле шел, потом на небо взлетел. Смотрит — облако, а на облаке женщина сидит. Молодая, красивая, волосы у нее как свежая трава с цветами.
Спросил Сыр-нганаса: «Кто ты, женщина?» А она ответила: «Я Мать всему живому. Все имеющее глаза[28] от меня родится».
Остался Сыр-нганаса у той женщины. Через некоторое время родился у них ребенок — тонкая зеленая травинка. Отдала мать ее Ледяному человеку и сказала: «Возвращайся теперь на землю. Эта травинка растопит льды, и твоя земля оживет».
Спустился Сыр-нганаса с неба на землю, положил зеленую травинку на лед. Видит: тот и правда тает, вот и черная, влажная земля показалась. Сначала проталина была маленькой — величиной с ладонь, потом стала с основание чума, потом — со всю землю. Поросла земля молодой травой, покрылась пушистыми мхами. Но была она шаткой, неустойчивой, и Сыр-нганаса подумал: «А что, если прилетит на мою землю какой-нибудь великан-нгуо? Она, пожалуй, тогда опрокинется».
Полетел Сыр-нганаса на небо, к Матери всего живого, и спросил: «Как уберечь мне мою зеленую и прекрасную землю?» Ответила Мать всего живого: «Подожди немного, я рожу тебе сына — он станет защитником твоей земли». Прошло время, и Мать всего живого родила маленького олененка.
Вернулся Сыр-нганаса с сыном-олененком на землю. Стал тот расти и вырос во взрослого оленя, красивого, сильного, с быстрыми ногами, с чуткими ноздрями, с густой длинной шерстью. Только вот рогов у него поначалу не было.
Т. В. Муравьева. Ледяной человек.
Обратился Сыр-нганаса к сыну-оленю: «Имя тебе даю Моу-та — Олень земли. Ты рожден для того, чтобы ее беречь. Обходи нашу землю из края в край, смотри, не летит ли сюда какой-нибудь нгуо, и, если его увидишь, гони прочь, иначе он все здесь погубит».
Стал Моу-та по земле ходить, от беды ее охранять. Однажды увидел, что летит по небу нгуо. Обликом тот нгуо подобен оленю, такому же, как сам Моу-та, только на голове у него ветвятся острые рога. Все ближе и ближе олень-нгуо к земле. Подумал Моу-та: «Мне тоже нужны рога», поспешил к отцу и стал просить: «Отец, к нашей земле летит нгуо. Сделай мне поскорее острые рога, иначе я не смогу его одолеть!»
Взял Сыр-нганаса в одну руку каменную скалу, в другую — бивень мамонта, и они превратились в оленьи рога. Приладил их Сыр-нганаса к голове сына.
Помчался Моу-та навстречу оленю-нгуо, а тот уже примерился, чтобы сесть на землю. Закричал Моу-та: «Лети себе дальше! Нечего тебе делать на моей земле!» Рассердился олень-нгуо: «Может, до сих пор эта земля и была твоей, а теперь станет моей!» Испустил Моу-та боевой клич, выставил вперед рога и ринулся в бой. Бьются два оленя не на жизнь, а на смерть. Но вот одолел Моу-та своего противника. Взмолился олень-нгуо: «Не убивай меня, отпусти! Я больше никогда не приближусь к твоей земле и другим нгуо велю ее стороной обходить!» «Ладно, — сказал Моу-та. — Если так, лети куда хочешь!»
С победой вернулся он к отцу. Похвалил Сыр-нганаса сына, а потом промолвил: «Когда-то жил я на маленькой ледяной земле. Теперь она стала большой и зеленой. Ты спас землю от погибели и отныне будешь ее хозяином».
Стала земля заселяться разной живностью. От Моу-та пошел род оленей, потом в лесах появились другие звери, но людей пока еще не было.
Сыр-нганаса опять полетел на небо и сказал Матери всего живого: «Мы должны заселить землю людьми». Согласилась Мать всего живого и родила первых людей, близнецов — мальчика и девочку. Отдала она их Сыр-нганаса и сказала: «От этих детей пойдет человеческий род. А нам с тобой пришла пора проститься, мы никогда больше не увидимся».
Принес Сыр-нганаса близнецов на землю, позвал Моу-та и сказал ему: «Скоро на земле станет много людей. Храни их и помогай им. А я должен покинуть земной мир. Прощай!»
Куда ушел Сыр-нганаса — неизвестно, может быть, спустился под землю, в царство вечного льда.
А Моу-та остался с людьми. Научил их разводить огонь, добывать пищу, шить одежду, строить жилища и делать все прочее, что должен уметь человек, а они стали почитать Моу-та богом.
Но все-таки он был оленем и, как все олени, каждый год сбрасывал старые рога, чтобы на их месте отрастали новые. Молодые рога мягкие, покрыты тонкой шкуркой; потом они твердеют, а шкурка сходит лоскутами. Олени или сами счищают ее о деревья, или им помогают люди. И вот однажды Моу-та попросил о том людей. Принялись они за дело. Моу-та стоит, головой мотает, как все олени, и летят шкурки с его рогов во все стороны. Там, где упали шкурки с рога из бивня мамонта, залегла в земле мамонтовая кость, а там, где упали шкурки с каменного рога, поднялись высокие горы. Стала земля тяжелой, устойчивой. Теперь, даже если сядет на нее какой-нибудь нгуо, ничего с ней не случится.
Сказал Моу-та людям: «В горах родится железо, и нганасаны смогут делать из него разные полезные в хозяйстве вещи. А мамонтовую кость станут они продавать русским купцам и получать за нее деньги».
Прошло время, и Моу-та, устав от своих трудов, решил отдохнуть.
Вырыл он копытами глубокую пещеру и улегся спать. Но не успел заснуть, как прибежала маленькая мышка и запищала: «Помоги, добрый Моу-та! Тяжело живется мышиному народу, все нас обижают: и песцы, и горностаи, и лисицы, и волки. А нам даже укрыться от них негде». Отвечал Моу-та: «И правда, плохо живется вашему народу. Так уж и быть, помогу». Встряхнул он изо всех сил головой, так, что его каменный рог отломился, улетел высоко в небеса и раскололся на множество камней. Застучали камни друг о друга — зарокотали громовые раскаты, посыпались во все стороны искры — засверкали огненные молнии. Заволокло небо темными тучами, хлынул на землю дождь, а потом повалил снег. Укрыло всю землю белым пушистым одеялом. И сказал Моу-та мышке: «Теперь вы сможете прятаться от врагов под снегом. Он будет лежать на земле всю зиму. Весной он, правда, растает, наступит теплое лето, но затем снова придет зима». «Спасибо, — ответила мышка. — Только сделай уж лето покороче, а зиму подлиннее!» «Пусть будет так», — согласился Моу-та. Поэтому лето в земле нганасан короткое, а зима долгая.
Посмотрел Моу-та на небо, затянутое темными тучами, и бросил вверх свой второй рог — из мамонтового бивня. Тучи сразу же разошлись, небо стало ясным, но зато ударил сильный мороз. Так с тех пор и повелось: морозные дни бывают ясными, а когда небо покрывается тучами, становится теплее.
Этот необычайно интересный миф записал Б. О. Долгих в двух вариантах от двух сказителей — отца и сына, с разницей в двадцать с лишним лет (в 1938 и 1961 годах). Первый вариант отражает более древнюю мифологическую картину сотворения мира, второй же явно испытал на себе влияние русских волшебных сказок: там присутствуют солдаты, русский лекарь, «начальник» и другие, причем основное внимание уделено не сотворению мира, а приключениям героя, который в конце концов женится на дочери солнца. Однако интересно, что Мать всего живого в первом варианте не имеет имени и обозначена просто как «женщина», а во втором совершенно определенно названа по имени: «Это была Моу-нямы». Б. О. Долгих пишет: «Вероятно, это объясняется тем, что тогда (во время записи первого варианта. —
Пояс для привязывания бакарей, ножа, огнива и прочих повседневных атрибутов в жизни нганасан. Первая треть XX в.
Среди нганасанских мифов есть довольно необычный сюжет, в котором в изначальные времена, еще до людей, появляются главные бедствия, преследующие человеческий род, — голод и эпидемии.
Вначале не было ничего — один только голый лед. И вот упала на лед луна, превратилась в женщину. Прилипли к нему ее ладони и стопы. Сказала женщина: «Лед поймал меня, и теперь я должна родить от него ребенка». Прошел положенный срок, и она родила мальчика. Лед ее тут же отпустил, она снова превратилась в луну и улетела на небо, а ребенок остался посреди ледяного пространства. Имя ему было — Оспа. Поднялась пурга, окутала младенца снегом, будто паркой. Стал он расти в снегу без отца, без матери. Часто плакал и причитал: «Вокруг меня пустота. Где мой отец, который меня зачал, где моя мать, которая меня родила? Кто на меня посмотрит, кто меня приласкает?»
Но вот вырос Оспа, стал взрослым, выбрался из своего снежного укрытия и пошел по льду. Шел, шел, увидел глубокую яму. Заглянул в нее, а там человек. Спросил Оспа: «Ты кто таков?» Сказал человек: «Я — сын земли. Мать бросила меня здесь. Надо мной девять пластов льда. А ты кто?» Отвечал ему Оспа: «Я — сын луны. Меня моя мать тоже бросила одного». Промолвил тогда сын земли: «Значит, мы с тобой оба брошенные дети» — и вылез из ямы на лед.
Стали они меряться ростом — сын луны на голову выше. Решили тогда померяться силой. Встряхнулся сын луны, как олень, — превратился в белого оленя. Встряхнулся сын земли — превратился в оленя черного. Начали они бодаться, и сын луны победил соперника. Говорит он сыну земли: «У меня силы больше, так что ты будешь моим помощником. Меня зовут Оспа, а тебе будет имя Голод. Станем мы здесь во льдах жить, на землю приходить, людей морить».
Так и пошло. Живут Оспа и Голод в ледяной пустыне и приходят к людям им на погибель.
Верхний, небесный мир в представлении нганасан разделен на несколько — три или девять — ярусов.
В Верхнем мире светит свое солнце, там много дичи, особенно оленей, и много рыбы, которую можно ловить голыми руками, — причем такой крупной, что одной рыбины хватает семье на целый год. Однако в Верхнем мире холоднее, чем на земле, там постоянно дуют ветры, а на многочисленных скалах и утесах растут колючие кустарники, из-за чего одежда небесных обитателей часто рвется и быстро изнашивается.
Хозяин Верхнего мира — Нгуо, верховное божество нганасан. Он живет на небе, там у него есть дом и семья, он распоряжается погодой и, как правило, благожелателен по отношению к людям. В мифологической сказке хорошая погода хранится у его семи дочерей.
Жила в давние времена одна маленькая птичка. На земле тогда царил холод и еды было мало, так что птичка мерзла и голодала. Однажды она целый день летала в поисках пищи, устала, присела отдохнуть на крышу какого-то чума. А в этом чуме жил старик-кузнец. Заглянула птичка в дымовое отверстие, увидела кузнеца за работой и спрашивает: «Дедушка, тебе тоже, наверное, холодно?» Удивился кузнец: «Кто здесь? Если ты человек, заходи!» Отвечает птичка: «Я не человек, я птица. Слышала я, что у бога есть семь дочерей, а у них хранятся семь мешков, в которых спрятаны облака, дающие тепло. Выкуй мне, дедушка, железные крылья, железный клюв и железные лапки. Я полечу на небо, развяжу хотя бы один мешок, тогда и нам, птицам, и вам, людям, и всем остальным, кто живет на земле, станет теплее».
Выковал кузнец все, о чем просила птичка, взмахнула она железными крыльями, поднялась высоко в небеса. Видит — на облаке, как на скамеечке, сидят семь девушек, а около каждой по мешку. Кружится птичка над ними, а как незаметно подобраться ближе, не знает.
И вот полетела она к самому Нгуо и стала просить: «Помоги мне, сделай так, чтобы дочери твои уснули! Тогда я смогу принести на землю тепло, а то всем, кто там живет, очень холодно». Пожалел Нгуо живущих на земле и говорит: «Будь по-твоему». И тут же старшая из его дочерей вдруг зевнула: «Что-то мне, сестрицы, спать захотелось!» Остальные тоже начали зевать, и все они крепко уснули.
А птичка подлетела к мешку младшей сестры, ухватила его железными лапками, развязала железным клювом веревку. Выползли из мешка облака, затянули небо, и сразу повеяло теплом.
Мешочек для кремня — ху боба. Начало ХХ в.
Полетела птичка обратно на землю. Видит — сидит кузнец около чума в одной легкой рубахе. Спрашивает его птичка: «Ну что, дедушка, тепло теперь стало?» Отвечает кузнец: «Тепло!» И все принялись хвалить птичку за то, что она добыла теплую погоду.
В Верхнем мире вместе с Нгуо обитают многочисленные духи, как добрые, так и злые, и небесные светила — солнце, луна и звезды.
С солнцем отождествлялось женское божество Коу-нямы — Солнце-мать. Она проезжает по небу на олене, который своим дыханием согревает землю. Когда она уходит отдохнуть, наступает полярная ночь. Солнечные лучи считались нитями, соединяющими солнце с землей, через них духи — хозяева растений получают жизненную силу.
Коу-нямы посвящали особого белого оленя, на шкуре которого выстригалась тамга в виде солярного знака. Такого оленя берегли и никогда не запрягали. Солнце было благожелательно по отношению к людям, и считалось, что Коу-нямы помогает исцелиться заболевшим детям. В таком случае, обращаясь к ней, говорили: «Ребенок пусть выздоровеет, солнце пусть светит радостно, я тебе упряжку сделаю, оленя хорошо украшу, на нем твой знак поставлю!»[31]
Луна представлялась нганасанам в виде висящего на небе диска, а божество Кичеда-нямы — Луна-мать, почиталась прежде всего как покровительница женщин. Она регулировала циклические процессы в женском организме, отмеряла сроки беременности. Женщины обращались к ней «старшая сестра моей матери». Кичеда-нямы также посвящали белого оленя, на шкуре которого выстригали тамгу в виде полумесяца, причем женщина произносила: «Луна-мать, старшая сестра моей матери, тебе оленя даю. Теперь пускай это твой олень будет!»
Звезды, согласно народному поверью, представляли собой отверстия в небесном своде. В одном из преданий рассказывается, что в давние времена двое богатырей состязались в стрельбе из луков. Один стрелял с неба, другой с земли, их стрелы и пробили отверстия в небесном своде.
Полярную звезду нганасаны, как и многие народы, считали небесным гвоздем, вокруг которого вращается небо.
Среди созвездий выделялась Большая Медведица — в ней нганасаны видели важенку с теленком, преследуемых охотниками. Плеяды также представлялись им охотниками, которые ловят сетями души умерших людей и убитых оленей.
Венеру нганасаны называли звездой-вором. Однажды охотники убили лося. Половину туши унесли домой, а вторую оставили, чтобы вернуться за ней завтра. Однако ночью к туше стали подбираться сразу два вора — человек и волк — и наконец столкнулись друг с другом. Хитрый волк, чтобы не делиться с человеком, начал говорить ему, как плохо быть вором. Человеку стало стыдно, он покраснел, улетел на небо, да так там и остался, превратившись в звезду, которая все время мигает от стыда.
Средний мир олицетворяет Моу-нямы — мать-земля. По словам Б. О. Долгих, это «едва ли не самый ранний и, во всяком случае, главный образ божества у нганасан»[32].
Как явствует из уже рассказанных мифов, Моу-нямы — прародительница всего сущего на земле: людей, животных, растительности. Она может выступать и как персонифицированная земная твердь — мать-земля, и как антропоморфное божество — Мать земли. В одном из мифологических рассказов она вместе с Матерью огня, Туй-нямы, обустраивает землю, чтобы человеку на ней удобнее жилось.
Когда появилась земля, на ее поверхности было много вязкой глины.
Мать земли — Моу-нямы — сказала: «Появятся люди, как же станут они ходить по глине? Надо ее отделить от хорошей земли и куда-нибудь убрать». Спросила ее Мать огня — Туй-нямы: «Куда же мы ее уберем?» А Моу-нямы отвечала: «Да хоть в воду!»
Отделили они глину от хорошей земли, побросали в реки и озера. Но глина не лежала на месте, ползла опять на землю. Что делать? Положили они поверх нее камни, придавили ее ими.
Тогда сказала Моу-нямы: «Для нас еще работа есть». Туй-нямы спросила: «Какая?» Отвечала Моу-нямы: «А ты сама подумай! Появятся люди, чем станут очаги топить? Надо вырастить лес, чтоб были дрова».
Пошли богини в сторону солнца — на юг. Там, среди гор, вырастили леса. Много выросло леса. Когда люди на земле появились, хватило им и на дрова, и на жилища.
Нижний, подземный мир, как и Верхний, состоит из нескольких ярусов. Он представлялся нганасанам мрачным ледяным царством. Наше солнце превращается там в луну, а луна — в солнце. В Нижнем мире живут злые, недоброжелательные к людям духи. Хозяйка Нижнего мира Сырада-нямы — Подземного льда мать. У нее есть семеро или девятеро сыновей Сырада-нянту — Подземного льда парни. Появляясь на поверхности, они несут людям болезни и различные беды. В Нижний мир отправляются души умерших.
Обитатели разных миров не должны выходить за их пределы. Известно много мифологических сюжетов о том, как живой человек попадает в царство мертвых или умерший пытается вернуться в мир живых, однако заканчивается это, как правило, трагически.
В одной из мифологических сказок девушка попадает в царство мертвых и выходит замуж за его обитателя. Однако там нет человеческой пищи, души умерших питаются землей и снегом, и в конце концов девушка говорит мужу: «Ты хороший человек, с тобой жить можно было бы. Но только не на этой земле. Я живая, а ты мертвый человек»[33]. Она возвращается в Средний мир, муж следует за ней. Но он не воспринимает свет, и земной мир представляется ему погруженным в непроглядную тьму, а его самого никто из обычных людей не видит. Через некоторое время он каким-то образом «поправляется», становится «самым хорошим мужчиной». Они живут как простая семья: муж ходит на охоту, жена занимается хозяйством, у них рождается двое сыновей. Но однажды из подземного мира к ним является мать мужа и просит невестку дать ей поцеловать внуков, а та отказывает. Старуха в гневе уходит под землю, и на другой день девушка находит мужа и сыновей мертвыми.
Средний мир населен людьми и животными, а также многочисленными духами-хозяевами. Духи — хозяева различных стихий, явлений природы и отдельных природных объектов (водоемов, камней и т. д.) — известны практически всем народам мира. В мифах нганасан они представлены преимущественно в женском обличье и носят наименование «нямы», то есть «матери». Почитание их у нганасан было настолько велико, что в литературе их часто называют богами.
Главное место среди них, как уже говорилось, занимает Моу-нямы — Мать-земля, покровительница всего живого.
Не менее значительная роль в мифологических представлениях нганасан отводится Нилу-нямы — Матери диких оленей, или Матери жизни, поскольку именно охота на диких северных оленей была основным источником существования нганасан, в старину называвших себя «народом дикого оленя». Нилу-нямы часто отождествляют с Моу-нямы.
Могущественным божеством почиталась Туй-нямы — Мать-огонь. Она живет в каждом очаге, покровительствует дому и семье. Однако если ее разгневать, то огонь превращается в страшную, разрушительную стихию.
Быды-нямы — Мать-вода — обладает особой силой, поскольку связана с первоначальной стихией, существовавшей еще до появления земли. Быды-нямы обитает в море, ей подвластны все земные воды. Когда весной реки освобождаются ото льда и устремляются к морю, нганасаны говорят: «Вся вода к мамке Быды-нямы гостевать ушла»[34]. Быды-нямы дарует улов рыбакам, которые приносили ей в жертву оленей и собак.
О лесном духе — Матери леса Фа-нямы — известно очень мало, и, как отмечает Ю. Симченко, «удалось найти только одно фольклорное произведение, связанное с этим образом»[35]. Речь идет о мифологическом рассказе, в котором Фа-нямы спасает мальчика-сироту.
Брела по зимнему лесу девушка, изможденная, худая, с глубоко ввалившимися глазами. Тащила она за собой санки, на которых сидел ее младший братец — совсем маленький парнишка с еще зашитыми рукавами. Споткнулась девушка, упала на снег, а подняться уже не может, так обессилела. Но вдруг заметила она оленью копаницу[36]. Говорит девушка братцу: «Смотри! Наверное, человеческое жилье недалеко!» Сразу прибавилось у нее сил, поднялась она на ноги и снова пошла. Вот и стойбище. Да только пустое оно, покинутое. Откочевали люди с этого места, увезли свои чумы. И видно, что совсем недавно: угли в очагах еще дымятся.
Заплакала девушка: «Нет нам с тобой, братец, удачи!» Братец, хоть и маленький, понял все, тоже заплакал. А девушка утерла слезы и говорит: «Пойдем по следам аргиша[37]. Если нагоним этих людей, то они, может быть, нас пожалеют, накормят, а кто-нибудь и к себе в чум возьмет».
Побрела девушка дальше, потащила санки. Вдруг видит — несется навстречу оленья упряжка. Олени сытые да гладкие, а правит ими человек молодой, статный, и одежда на нем железная[38].
Парка зимняя мужская — лу. Конец XIX — начало XX в.
Остановил Человек в железной одежде оленей, спрашивает девушку: «Ты кто? Как сюда попала и что здесь делаешь?»
Отвечает девушка: «На наше стойбище напали нгуо, убили отца, и мать, и шестерых братьев, чумы сожгли. Остались мы вдвоем с младшим братцем. Похоронила я всех убитых, посадила братца на санки, и ушли мы с ним с пепелища. Думала найти отцовскую родню, да заблудилась. Видно, суждено нам сгинуть в этом лесу».
Говорит Человек в железной одежде: «Поедем со мной! Будешь моею женой». Подумала девушка и согласилась. Села к нему на нарты, а ее братца Человек в железной одежде взял на руки и положил рядом с собой. Сорвались олени с места, понеслись, словно ветер. На повороте нарты накренились, и мальчишка упал в снег. Девушка закричала: «Остановись!» Но Человек в железной одежде даже не обернулся. Девушка стала плакать и просить: «Давай вернемся! Если не хочешь взять с собой моего брата, оставь меня с ним. Ведь он пропадет один!» Но Человек лишь засмеялся и стал сильнее погонять оленей железным хореем.
Мальчишка упал в сугроб вниз головой — только ноги торчали наружу. Побарахтался он в снегу да выбрался. Встал на четвереньки — ходить-то он еще не умел — и пополз к большому дереву, что росло неподалеку. Было у этого дерева семь вершин, а рядом с корнями виднелась глубокая яма. Вокруг все занесло снегом, а в яме земля была черная, мягкая. Забрался мальчишка в яму и заснул. Проснулся оттого, что на лицо ему упала теплая капля. Смотрит — склонились над ним семь ветвей, снег на них растаял, стекает талая вода крупными каплями, будто идет летний дождь. Поймал мальчишка одну каплю на язык, а она сладкая, как материнское молоко.
Это Фа-нямы, Мать леса, пожалела сироту и стала его кормить.
Подрос мальчишка, окреп. Фа-нямы ему вместо матери. Думает он: «Мать леса мне родная. Никогда я с ней не расстанусь, всегда буду жить здесь».
Но однажды появился в лесу семирогий олень, запряженный в серебряные нарты. Правил им старик в серебряной одежде. Возле семиверхового дерева семирогий олень вдруг остановился и лег на снег. Рассердился старик, говорит ему: «Что с тобой? Ты обежал вокруг всего света, почему же теперь не хочешь идти? Вставай! Я ищу своих детей, и, пока не найду их, нам не до отдыха». Толкнул он оленя серебряным хореем, но тот не тронулся с места. И тут старик увидел, что дерево, возле которого улегся олень, заканчивается семью вершинами, и воскликнул: «Фа-нямы явилась мне во сне прошлой ночью и велела найти семиверхое дерево. Не иначе, это оно!»
Сошел старик с нарты, подошел поближе и увидел среди корней мальчишку. Ахнул старик, протянул к нему руки. А тот испугался, закричал: «Матушка Фа-нямы! Чужой старик хочет меня утащить!» Возразил старик: «Я тебе не чужой! Твой отец — мой сын, а я, стало быть, твой дед». Подхватил он мальчишку под мышки. Тот давай вырываться и кусаться, но старик завернул его в серебряный куколь, положил на нарты, и семирогий олень пустился вскачь.
Привез старик мальчишку в свое стойбище. Стоят в ряд одиннадцать чумов. Остановился олень у самого большого чума, взял старик мальчишку на руки, занес внутрь, отдал своей жене и сказал: «Я нашел нашего внука! Надо его поскорее накормить!» Развела старуха огонь, сварила мяса, положила мальчишке лучший кусок. Но он бросил миску об пол и закричал: «Это не еда! Такой еды не бывает!»
Сколько ни уговаривали его старик со старухой, мальчишка не притронулся к мясу. Ночью он не спал, а плакал и просился к Фа-нямы. Утром старик взял большую ложку, зачерпнул мясного отвара и сунул ее мальчишке в рот. Пришлось тому проглотить отвар. И едва он отведал человеческой пищи, ум его встал на место. Прекратил мальчишка плакать, стал с дедом да бабкой разговаривать, как положено внуку.
Спросил его старик: «Как ты к Фа-нямы попал?» Отвечал мальчишка: «Не знаю. Помню только, что сестра меня на санках везла, а потом она куда-то делась, и Фа-нямы мне матерью стала». Сказал тогда старик: «Твой отец, мой сын, жену себе из других земель взял, далеко с нею откочевал. А потом дошли до меня вести, что его с женой и детьми убили. Собрался я и поехал на место их стойбища, чтобы увидеть хотя бы ледовки[39] сына, невестки и внуков. Приехал, смотрю — стоят все ледовки, а двух не хватало. Вот я и подумал, что двое моих внуков живы, и отправился их искать. Тебя я нашел, теперь осталось найти твою сестру. Весь мир я уже объехал, не успел побывать только на краю большой воды, где живут семеро нгуо, напускающих на землю туман. Наверное, они держат у себя мою внучку».
Запряг старик семирогого оленя и уехал.
Прошло время. Вырос мальчишка, повзрослел. Женился, стал старейшиной стойбища вместо деда. А тот все не возвращается.
И вот однажды пошел парень к семиверхому дереву Фа-нямы, поднял с земли палку, ударил по стволу и позвал: «Матушка! Фа-нямы! Ты спасла мне жизнь, но не дала большой силы. Дай же мне ее теперь, чтобы я смог освободить сестру от власти семерых нгуо! А я, когда перебью всех нгуо, принесу тебе в дар их головы, повешу на семи суках твоего дерева, лицом на восход солнца».
И тут же почувствовал парень, как налилось его тело великой силой. Запряг он оленей и помчался на край большой воды. Наконец показалось стойбище, в котором жили семеро нгуо. Видит — стоят в ряд железные чумы, вокруг них бродят черные олени. У одного из чумов сидит на нарте старик в железной парке. Спросил старик: «Ты кто таков?» Отвечал парень: «Я ищу свою сестру». Сказал старик: «Твоя сестра — жена моего сына».
Зашел парень в чум, увидел свою сестру и Человека в железной одежде, который когда-то бросил его в лесу. Обнял парень сестру, а Человеку в железной одежде сказал: «Ты взял мою сестру в жены, а выкупа за нее не заплатил и меня, ребенка, на верную погибель в лесу оставил. Так что я сестру с собой заберу и детей ее заберу, а с тобой буду сражаться не на жизнь, а на смерть».
Посадил парень сестру с детьми на нарты и велел оленям ехать домой по своему следу. А сам стал биться с Человеком в железной одежде. Сначала они из луков друг в друга стреляли, потом схватились врукопашную. Позвал Человек в железной одежде на помощь всех своих родичей. Навалились семеро нгуо на парня, но он поднял их всех на воздух и ударил о землю так, что их души улетели из тел. Отрезал парень им головы, отвез к дереву Фа-нямы, повесил на семи суках лицом на восток. А потом начал над убитыми врагами насмехаться: «Вот, одолел я вас всех, и ваши головы висят на суках! А ведь говорят, что на свете есть много могучих нгуо, и на земле, и под землей, и на небе. Что же никто из них вам не помог?»
И вдруг услышал он грозный голос, который раздавался откуда-то сверху: «Эй, парень!» Обернулся, видит — стоит великан, голова его тучи подпирает, волосы, как языки пламени, на ветру полощутся. Горит он весь, как костер, и злобно на парня смотрит. И сказал великан: «Я когда-то твою родню погубил, только тебя и сестру пожалел, да, видно, зря!»
Вскочил парень, крикнул ему: «Ты оставил меня и сестру сиротами! Берегись же теперь! Я отомщу за своих родных и убью тебя, хоть ты и такой большой!» Расхохотался великан, наклонился, хотел парня схватить, но тот вцепился ему в волосы и повалил на землю. Сжал он великана что есть силы, но тот вдруг исчез. Увидел парень, что сжимает в руках поросшую травой кочку. А с неба прогремел голос великана: «Ты посмел на меня руку поднять! За это я унес с собой твое сердце. Как только ты придешь домой, так сразу умрешь».
Вернулся парень в стойбище. Смотрит — рядом с одиннадцатью чумами стоит новый, двенадцатый. Подумал парень: «Значит, благополучно добралась сестра до дома, раз поставила свой чум» — и зашел внутрь. Обрадовалась сестра брату, развела огонь, стала мясо варить. А он вдруг почувствовал, что устал, и прилег отдохнуть. Вот сварилось мясо, стала сестра брата будить — а он уже не дышит.
Не совсем понятный финал этого мифа сказитель объяснил так: «Погиб он оттого, что нгуо стал ругать. Если бы не ругал, то сам живой был бы. Всех врагов бы своих убил». Непонятно также, почему в дар Фа-нямы, мирному лесному духу, герой приносит головы убитых врагов. Возможно, этот эпизод первоначально относился к какому-то другому сюжету.
К числу лесных духов относят также матерей некоторых животных: Мать оленей Та-нямы, Мать песцов Саторе-нямы, Мать зайцев Нему-нямы и т. д.
Комбинезон меховой женский. Середина XX в.
По мнению специалистов, матери различных природных явлений — нямы — принадлежат к древнейшему пласту мифологии. В более поздних мифах появляются соответствующие им мужские персонажи дясы — отцы. Так, в одной из мифологических сказок вместо Нилы-нямы — Матери жизни — людям дарит жизненные блага Нилы-нгуо. Б. О. Долгих, записавший этот миф в 1959 году, в комментарии к нему отмечает, что перевод словосочетания «Нилы-нгуо» («Отец счастья») предложила сама рассказчица, «прекрасно владеющая русским языком», однако сам исследователь считает, что правильнее было бы говорить «Отец жизни»[40].
Жила когда-то одна шаманка. В те времена не было на земле ни собак, ни оленей, ни рыбы в реках и людям жилось очень плохо. И вот решила она пойти к богам, попросить у них счастья. Шаман ведь не простой человек, дар ему дают боги, поэтому шаманка подумала: «Они для меня как отцы и матери, так что, наверное, мне не откажут!»
Пустилась шаманка в путь. Долго шла по дороге, измучилась, исхудала. Наконец увидела реку. Катятся речные волны, то прозрачные, то белые как снег, то багровые, как кровь. А на берегу стоит большой чум. Догадалась шаманка, что в нем живут боги, но войти не решилась — вдруг хозяева прогонят незваную гостью? А устала она так, что ноги ее не держали. Прилегла шаманка на снег позади чума и заснула.
Вдруг кто-то прошептал ей в самое ухо: «Вставай, дочка, мы тебя ждем!» Открыла шаманка глаза, а рядом никого нет. Поняла, что это боги зовут ее к себе. Встала, отряхнула одежду от снега, вошла в чум — и испугалась: в чуме темно, огонь в очаге горит еле-еле, а вокруг сидят непонятные существа, поросшие косматой шерстью, смотрят перед собой, будто слепые. Села шаманка у входа — что делать, не знает. Но тут услышала голос — доносился он не то сверху, из дымового отверстия, не то снизу, из-под земли. Спрашивал голос: «Кто ты? Зачем пришла? Почему так исхудала?» Забыла шаманка о страхе, взяла свой бубен, ударила в него колотушкой и сказала: «Вы наделили меня шаманским даром. Разве не для того сделали вы это, чтобы я могла помогать людям? И вот я пришла просить у вас счастья для всех людей. Если вы слышите меня и понимаете, о чем я говорю, то примите свой настоящий, человеческий облик!»
И в тот же миг косматые чудовища исчезли, а на их месте появились старик со старухой и трое молодых парней.
Старик засмеялся и сказал: «Вижу, ты уверена в своей шаманской силе! Иначе не пришла бы сюда и не говорила бы с нами так смело!» А старуха спросила: «Ты, верно, устала и проголодалась? Поешь с нами, а там будет видно». Тут огонь в очаге вспыхнул ярким пламенем, и из очажной ямы сама собой появилась всякая еда в красивой посуде.
Когда все поели и шаманка поблагодарила хозяев за угощение, старик встал, хлопнул себя по коленям и сказал: «Я сейчас спрячусь и, если ты меня найдешь, дам тебе одно счастье» — и тут же исчез. Посмотрела шаманка вокруг и сказала: «Ты внутри главного шеста[41]». Засмеялся старик, выскочил наружу. «Верно, — говорит. — Вот тебе первое счастье». Достал кожаный мешок, вынул оттуда клок оленьей шерсти и дал шаманке. Потом сказал: «Если найдешь меня во второй раз, получишь второе счастье!» — и снова исчез. Осмотрелась шаманка по сторонам и промолвила: «Ты в трубе[42]». Опять засмеялся старик, выскочил из трубы, дал шаманке клок собачьей шерсти и сказал: «Вот тебе второе счастье. А если найдешь меня в третий раз, получишь третье, последнее счастье». И опять исчез. Тут уж шаманка и думать не стала: «Ты в тори-фа[43]!» Выскочил старик, засмеялся, дал ей рыбью чешую. «Это третье счастье. Возвращайся к своим людям, теперь жить им станет легче».
Нганасанский чум.
Пустилась шаманка в обратный путь, принесла людям подарки Отца счастья. С той поры появились в тундре олени, в реках — рыба, а собака стала верным другом и помощником человека. Одно плохо. Когда шаманка по дороге домой переправлялась через реку с красной и белой водой, то запачкала подол своей парки. Из-за этого люди начали воевать между собой, проливая красную кровь, и умирать, отравившись белым спиртом. Так что вместе со счастьем принесла шаманка от богов и несчастье.
В оригинале сказительница заканчивает так: «И стали люди жить, как мы сейчас живем. Это доказывает, что действительно где-то боги есть»[44].
Стихийным духом (или божеством) почитался Кае-нгуо — олицетворение грома. Согласно народным поверьям он имел облик птицы с железными крыльями и жил в железном чуме на краю земли. Зимой он сидел в своем чуме, а летом летал над тундрой.
Хозяином пурги был Кодзу-нгуо, которого представляли в образе седого старика, живущего на первом, самом низком, небе. Обычно он зажимал свои ноздри, но когда открывал их, то поднималась снежная буря.
Особое место в нганасанской мифологии принадлежит Дяйба-нгуо, персонажу и мифов, и сказок, причем в них он может выступать и как могущественное божество, и как комический персонаж — ловкий плут и обманщик. Главный миф о нем, который сами нганасаны считают эталонным, рассказывает, как из обычного человека он превратился в бога.
Вкратце содержание мифа сводится к следующему. В маленьком чуме живут бабушка и внук, который назван уменьшительным именем Дяйку. Он «маленький парень, с палец ростом, однако бородатый»[45]. Из-за малого роста он может охотиться только на мышей, и они с бабушкой питаются мышиным мясом. Но однажды бабушка рассказывает ему, что, когда он был еще младенцем, его отца убили Неромумунтату-о, «красно-медные», — великаны-людоеды, которые охотятся на людей, как те охотятся на оленей.
Дяйку решает мстить за отца. Он делает себе лодку из куска древесной коры и весло из травинки и отправляется искать красно-медных. На берегу реки он видит большой медный дом, а у воды — семь привязанных лодок. Своим маленьким, как иголка, ножом Дяйку протыкает днища лодок и заходит в чум, где сидят семеро красно-медных великанов. Он выясняет, что именно они убили его отца, и подначивает их устроить гонки на лодках. Поскольку лодки великанов продырявлены, все они тонут. Здесь сказители особо подчеркивают, что Дяйку — обычный человек, не наделенный никакими сверхъестественными способностями, и побеждает врагов исключительно хитростью.
Затем Дяйку отправляется домой. «Приду к старухе, — думает, — говорить буду: моего отца семь человек одного в ветке[46] убили, а я один семерых в ветках погубил». По пути ему встречаются родители красно-медных и старуха, праматерь всех людоедов. Дяйку — опять же хитростью — их уничтожает, истребив таким образом весь род людоедов на земле. Далее он попадает в гости к некоему водяному божеству, которое дарит ему неубывающее мясо: «Сколько ни кусает — не уменьшается кусок. Живот у него уже из парки вылез, а мяса все столько же»[47]. (Исследователи считают, что эта «живая еда» символизирует неубывающую в реке рыбу, то есть, по сути, здесь речь идет о том, как человечество освоило рыбную ловлю.)
Дяйку возвращается к бабушке и хвастается: «Богатырь я, танкаога. Всех убил. Еды достал живой. Вот как!»
Далее образ Дяйку приобретает черты бестолкового, комического персонажа, который по глупости наносит вред самому себе и окружающим. Подражая водяному божеству, он ставит чум в воде, и его бабушка тонет. «Один я остался, — думает Дяйку, — век буду теперь один на ветке плавать». Но его лодка не может сдвинуться с места, сам он примерзает ко льду и, пытаясь освободиться, наносит себе тяжелое увечье — вероятно, в знак того, что его земной путь окончен.
Осознав это, он решает уйти на небо к дочерям солнца и луны. «Стал в ладони бить, говорить стал: “Коу-копто — Солнце-девка, Кичеда-копто — Луна-девка, бакари мне давайте!” Глянул — на ногах бакари новые, совсем хорошо деланные бакари. “Коу-копто, Кичеда-копто, новую парку мне давайте!” Сразу на нем новая парка стала. Вся моли-орнаментами рисована парка»[48]. Таким же образом он получил нарты, хорей и белых оленей с блестящими рогами, «запряг оленей Дяйку, махнул хореем, гостевать поехал».
Заканчивает свое повествование рассказчик так: «Теперь ушел вверх. Был-то маленький, худенький. Теперь красивый стал, большой. Теперь у Коу-копто и Кичеда-копто гостюет. Его стали Дяйба-нгуо звать. Значит “сирота-бог”. Он мелких богов — нгуо убил, которые его отца убили. Теперь сам самый сильный, самый большой стал. Сначала-то будто человек был. Нгуо стал. Век жил»[49].
Как уже говорилось, термин «нгуо» у нганасан может обозначать и богов, и духов, причем как добрых, так и злых, но исключительно злую силу представляют собой баруси, которые селятся в заброшенных жилищах и глухих местах. А. А. Попов писал: «Злые божества и духи, или баруси, ни к каким добрым делам не способны. Болезнь, смерть, вообще все нехорошее исходит от них. Человек может, хотя и не всегда, воздействовать на них при помощи шаманов — подкупами, угрозами, а также магическими действиями».
Самоедский божок. 1926 г.
К числу злых духов относятся также коча — персонифицированные болезни. Обычно они проникают на землю из Нижнего мира, но в одной из мифологических сказок человек из Среднего мира попадает в Нижний и становится коча по отношению к его обитателям. Заблудившись в лесу, он выходит к заросшей тальником речке, хочет через нее перепрыгнуть, но падает в воду и оказывается в подземном мире. Человек идет по дороге, надеясь выйти к людям, и, встретив девушку на олене, обращается к ней, но сразу понимает, что она его не видит. Тогда он касается ее плеча, девушка тут же чувствует сильную боль и приезжает к себе домой совсем слабая. Человек вместе с ней входит в ее чум, но там никто его тоже не замечает. Родители девушки, видя, что дочь заболела, зовут к ней шамана. Шаман сильный, опытный, он сразу понял, что стало причиной ее недуга. «Ударил шаман в бубен и говорит: “Болезнь пришла. Дорогой она пришла к тебе и за левое плечо схватила. Верно ли я говорю?” Девка говорит: “Верно”»[50]. После этого шаман обращается к самому человеку и говорит: «Как так, человек, ты словно болезнь гостишь? Почему так сильно хватаешь? Так душу оторвешь» — и спрашивает, что он хочет за то, чтобы «отпустить» девушку. Человек требует отдать ему пестрого оленя. Шаман вырезает фигурку оленя из дерева, раскрашивает его углем и начинает камлать. «От сильных ударов бубна и прыжков шамана наш человек совсем ум потерял…» Он принимает деревянного оленя за живого, садится на него верхом, и тот выносит его обратно в Средний мир. Однако человек и тут остается духом болезни. Ими же становятся его товарищи, которым он рассказывает о своем приключении. Сказитель говорит так: «Тут все эти люди болезнями стали. Тут не наши люди стали, а разные болезни».
Ненцы живут по обе стороны Полярного Урала, занимая почти целиком тундру и лесотундру европейского Севера (территорию Архангельской области) и северо-запад Сибири. Самоназвание народа — «ненэц» — означает «человек». В древнерусских летописях их называли самоядью, в дореволюционной литературе — самоедами или юраками. Ненцы — один из самых многочисленных среди малых народов Сибири и Севера, в настоящее время их более сорока тысяч человек.
Большая часть ненецких земель расположена за полярным кругом, в суровом тундровом краю, меньшая — в таежной зоне. В ненецком языке различают два наречия — тундровое и лесное.
Ненцы издревле занимались охотой и оленеводством. Зимой они пасли своих оленей в тундре, где животные сами добывали себе корм из-под снега, а весной перегоняли их на север, поближе к Северному Ледовитому океану, поскольку ветер, постоянно дующий с воды, отгонял от стада комаров. У ненцев, как и у их соседей нганасан, издревле праздновался День оленя, который до сих пор отмечается 8 августа.
Как и многие северные народы, ненцы жили в конических чумах, покрытых оленьими шкурами.
Ненцам тоже известен миф о сотворении мира водоплавающей птицей — гагарой, которая приносит со дна Мирового океана комочек земли. После этого гагара засыпает, а когда просыпается, то видит, что воды уже нет, кругом земля и на земле растут леса, стоят горы, текут реки.
Костюм ненецкого шамана. 1926 г.
В других вариантах мифа мир творят боги Нум и Нга, причем в некоторых мифологических рассказах сообщается, что самих богов породила «Вселенская мать» — Я-Мюня, «Подземная старуха», жившая «в тине», то есть, вероятно, на дне Мирового океана. Таким образом, Нум и Нга — братья и одновременно антагонисты. Нум представляет собой положительное начало, Нга — отрицательное, и, хотя он тоже выступает как бог-творец, все созданное им неудачно или даже вредно.
Когда в мире царил первобытный хаос и все было покрыто водами Мирового океана, Нга запустил руку в воду, дотянулся до самого дна, захватил горсть земли, но она проскользнула у него между пальцами. Тогда за дело принялся Нум. Он тоже взял горсть земли и сразу же расплющил ее в лепешку. Вытащил эту лепешку на поверхность, положил на воду — так образовалась земная твердь.
Нум сотворил на земле леса, реки и горы. Нга понравилось творение брата, и стал он просить у него ее себе во владение, однако Нум отказал. Нга обиделся и покрыл поверхность земли топкими болотами. Рассерженный Нум поколотил брата посохом, тот в отместку дохнул на землю холодом, и ее занесло снегами. Все растения померзли, в мире воцарилась тьма. Тогда Нум сотворил солнце. На землю вернулись свет и тепло, но деревья, пострадавшие от холода, остались маленькими и кривыми — так появилась тундровая карликовая растительность. Нга по примеру брата тоже захотел сотворить жаркое светило, но вместо второго солнца у него получилась холодная луна.
В мифах о появлении на земле человеческого рода первых людей тоже создают два божества. В одном из мифологических рассказов они названы хозяином неба и хозяином земли, но, скорее всего, под этими именами выступают опять-таки Нум и Нга. Правда, здесь они действуют дружно и слаженно.
Посмотрел хозяин неба вниз на землю и сказал: «Есть земля, а людей на ней нет. Как бы их сделать?» Отвечал хозяин земли: «Я сделаю их из глины». Набрал глины побольше, вылепил мужчину и женщину, потом спросил: «А как их оживить?» Сказал хозяин неба: «Это уж моя работа» — и вдохнул в людей душу.
Чтобы людям было чем питаться, хозяин неба сотворил оленей. Потом он отправился на небо и сбросил оттуда огненный камень — кремень, а хозяин земли извлек из горных недр железо. Научили боги людей высекать огонь, стали те обогревать свои жилища, варить пищу.
Расселился род людской по всей земле и до сих пор живет.
В другом мифе человека создает один Нум, а Нга портит его творение. Вылепив человека из глины, Нум приказывает собаке никого к нему не подпускать, а сам отправляется на небо, чтобы принести ему душу. Нга подкупает собаку, пообещав подарить ей теплую шубу, подходит к человеку и плюет в него. Из-за этого человек стал подвержен различным болезням и порокам[51].
Еще в одном варианте мифа Нум и Нга вступают в борьбу за право вдохнуть в человека душу. Борьба заканчивается вничью, в результате оба брата наделяют его душой. С тех пор в каждом человеке идет борьба между добрым и злым началом.
Заботясь о людях, Нум создает оленей и промысловых животных — соболя, песца, белку, зайца, а Нга из недобрых побуждений — волка и других опасных хищников, кровососущих насекомых и пауков. Нум по возможности старается нейтрализовать вред от творений Нга. В частности, по замыслу Нга пауки были огромными и страшными, однако Нум сделал их маленькими и приказал питаться кровососущими насекомыми, тем самым принося людям пользу. В память об этом ненцы почитают пауков священными существами и никогда их не убивают.
В конце концов Нга отправляется в Нижний мир — иногда по приказанию Нума, иногда по собственному почину. Так, в одном из мифов рассказывается, что, когда мир только обустраивался, Нга попросил Нума выделить ему для жилья столько места, сколько уместится под концом его палки. Нум согласился, и Нга проткнул ею землю насквозь, завладев таким образом всем подземным миром.
Земля — Средний мир — представлялась ненцам в виде слегка выпуклого диска, в центре которого высятся горы. С этих гор текут все земные реки, и главная среди них — Обь. Земля населена людьми, животными и многочисленными духами-хозяевами, связанными с различными природными объектами. Божеством земли почитается Мать земли Я-Миня (или Я-Небя).
Верхний мир — небо, согласно мифологическим представлениям ненцев, напоминает глубокую чашу, опрокинутую над землей и своими краями касающуюся краев земли. Небесный свод постоянно вращается, поэтому прикрепленные к нему солнце, луна и звезды совершают свой ежедневный путь по кругу. Небо состоит из семи расположенных друг над другом ярусов.
Хозяин Верхнего мира, Нум, обитает над седьмым, самым высоким небом, выше солнца, луны и звезд. Он ездит на семирогом небесном олене и управляет миром при помощи подвластных ему небесных духов, которые наблюдают за жизнью людей и рассказывают о ней Нуму.
Эти духи живут на небе так же, как люди на земле: у них есть семьи, они строят чумы, пасут оленей и т. д. Ненцы предпочитают не называть их по именам, поскольку считается, что духи этого не любят. На небе, как и на земле, сменяются времена года; когда наступает весна, небесные снега тают, талая вода стекает вниз, и тогда на земле идет дождь.
Нижний мир состоит также из семи ярусов. Солнечный и лунный свет проникают туда сквозь землю и подземные воды, поэтому там царит полумрак, и чем глубже, тем темнее.
Хозяин Нижнего мира Нга обитает на самом дне вселенной, ниже седьмого подземного яруса. Он посылает на землю злых духов и забирает к себе души умерших грешников.
В подземный мир, согласно довольно необычному ненецкому мифу, ушли три шамана, которые также жили на земле еще до появления человечества.
Т. В. Муравьева. Три шамана.
Когда земля была пустынной и не было на ней людей, на высокой горе в железном чуме жили трое братьев-шаманов.
Однажды ночью случилась сильная гроза. Гром гремел так, что шаманы всю ночь не могли уснуть. Утром старший из братьев надел железную одежду, сел в железную лодку и полетел на небо. Семь дней летел, наконец прилетел в чум, к самому Нуму. Обратился к нему шаман: «Отец! Мы, трое шаманов, живем на земле, а гром не дает нам спать. Вели ему, чтобы он не гремел!» Нум, услышав его слова, гневно воскликнул: «Как посмел ты явиться ко мне без зова? Гром гремит по моему повелению. А если вам с братьями не нравится жить на земле, отправляйтесь под землю. Там вы никогда не услышите грома».
Вернулся шаман к братьям и сказал: «Нум меня отругал и велел отправляться в подземное царство». Братья ответили: «Ну и ладно. Все равно на земле нет людей, и нам здесь нечего делать».
На следующий день с утра они поели, выпили чаю, сели в железную лодку и стали спускаться под землю. На седьмой день предстали они перед Нга и сказали ему: «Дедушка, мы не хотим жить на земле, лучше у тебя поселимся». И остались в подземном мире.
Некоторые исследователи утверждают, что Нум, верховное божество ненецкого (и общесамодийского) пантеона, бог-творец, владыка Верхнего мира, воспринимался как абстракция и никаких форм его почитания не существовало. Однако в мифологических рассказах и сказках он предстает как вполне реальный персонаж, живо интересующийся людьми и проявляющий заботу о них. Например, он дарит человеку оленей.
В давние времена неподалеку от соленого моря жил в своем чуме ненец с родителями и двумя женами. Оленей у него не было, были только собаки. Каждый день запрягал он их в нарты и выезжал на берег моря. Там он охотился на нерп и тем кормил себя, отца с матерью и обеих жен.
Однажды подстрелил он нерпу и прицелился из лука во вторую, как вдруг появился перед ним незнакомый человек в одежде белой, как только что выпавший снег. И сказал человек в белой одежде: «Опусти лук, не стреляй. Отправляйся сейчас домой, а завтра принеси двух собак с короткой шерстью в жертву Великому Нуму. Если сделаешь так, будешь счастлив, а если пожалеешь для Великого Нума собак, не видать тебе хорошей жизни».
Послушался ненец. На другой день пошел с отцом на священное место, туда, где к морю спускались семь обрывистых яров, и там принес в жертву Нуму двух собак с короткой шерстью.
Ночью во сне ему явился тот же человек в белой одежде и сказал: «Великий Нум зовет тебя к себе. Завтра с неба спустится железная веревка, и ты по ней поднимешься к нему в его жилище. Жен можешь взять с собой, только накажи им надеть новую одежду, если будет на них что-то ношеное, небеса их не примут».
Олень. Игрушка. Конец XIX — начало XX в.
Утром рассказал ненец домашним свой сон и велел женам собираться. Старшая ответила: «У меня нет ни новой парки, ни новых бакарей. Придется мне остаться на земле». У младшей жены была новая парка, а вот бакари только ношеные. Но ей так хотелось побывать на небе, что она ничего не сказала мужу.
И вот спустилась с неба железная веревка. Ухватился за нее ненец и полез на небо. Младшая жена — за ним следом. Но когда долезли они до середины, веревка вдруг начала дергаться и извиваться. Испугался ненец, спросил жену: «Ты оставила на себе что-то из старой одежды?» Женщине пришлось признаться: «На мне старые бакари». И тут же веревка под ее руками оборвалась. Упала женщина в море и утонула.
А ненец добрался до Верхнего неба, оказался во дворце Великого Нума. Сидит Великий Нум на высоком сиденье, сияет, будто пламя. Говорит он ненцу: «Ты не пожалел для меня двух собак с короткой шерстью. За это я дам тебе и всем твоим собратьям на земле много-много оленей. И новую вторую жену тебе тоже дам».
И тут же приплыла по облакам железная лодка. На веслах сидит тот самый человек в белой одежде, а на корме — Небесная женщина, жена для ненца. Сел ненец в лодку и вскоре оказался на земле. Смотрит — возле его чума стадо оленей в тысячу голов.
С той поры стали ненцы оленным народом.
Главное женское божество ненецкого пантеона — жена Нума, богиня земли Я-Миня («Созидательница земли»). Она покровительница всего живого, причем особым ее вниманием пользуются женщины и дети. Она дает душу новорожденному, следит за его здоровьем, определяет его судьбу и срок жизни.
Иногда Я-Миня отождествляется с двумя другими божествами, связанными со стихией земли, — Земляной старухой Я-Мюня и Матерью земли Я-Небя, причем некоторые исследователи считают, что это одно триединое божество, объединяющее все миры: Я-Миня олицетворяет Верхний мир, Я-Небя — Средний, Я-Мюня — Нижний.
Л. А. Лар, ученый, художник, исследователь духовной культуры ненцев, пишет о Я-Миня так: «Она — мать-природа, живая биосфера планеты и сила элементов»[52].
Владыкой Нижнего мира, как уже говорилось, почитался Нга — злое божество, противостоящее Нуму. Помощники Нга — злые духи нгылеки, которых он посылает на землю, чтобы они несли людям болезни и всяческие неприятности. Вместе с Нумом он принимал участие в создании мира и человека.
Кроме того, согласно преданию благодаря Нга появился Уральский горный хребет. Однажды дочь Нума вела аргиш. Но злокозненный Нга превратил всех оленей в камень — так образовались Уральские горы. Гора Минисей на Северном Урале (русские называют ее Константинов камень), которая почиталась у ненцев священной, — это окаменевший передовой олень из аргиша дочери Нума.
Нум и Нга ведут между собой бесконечную битву, и ее отзвуки слышны людям как гром.
Одним из наиболее почитаемых богов ненецкого пантеона был Яв-Мал. Это сложный и неоднозначный персонаж, в разных сказаниях являющийся в различных ипостасях. Он сын Нума, но в сказках предстает обычным человеком — младшим братом в семье, единственным сыном бедной старухи и т. д.
В узком смысле Яв-Мал — божество реки Оби, однако его значение гораздо шире. Л. А. Лар пишет, что Яв-Мал «считается родоначальником всех духов воды, рек и моря, божеством воздуха и ветра, которые наполняют весь видимый мир, дают жизнь всему на земле»[53].
Кроме того, Яв-Мал почитается как защитник человеческого рода. Он все видит, все слышит и является людям в сновидениях.
Один из самых значительных мифов о Яв-Мале рассказывает о его становлении как божества. Сюжет довольно сложен, все его герои имеют двойственную природу, меняющуюся в процессе повествования. В начале мифа Яв-Мал предстает сыном некоего «Вселенского старика» и еще не знает, кто он такой. Но люди, которые еще не появились на земле, а пребывают в подземном мире, каким-то образом оказываются предупреждены о появлении своего божества, ждут и призывают его.
Яв-Мал переживает разные приключения, совершает путешествие в Нижний и в Верхний миры и в конце концов узнает правду о своей природе и осознает свое предназначение. Отец Яв-Мала, Вселенский старик, оказывается самим Нумом, его жена — божеством земли Я-Миня. Значительная роль в мифе принадлежит Старику Нижнего мира, то есть Нга. И хотя вначале он выступает как угроза для героя, затем выясняется, что именно он приводит в движение те силы, благодаря которым Яв-Мал обретает свою истинную сущность.
В изначальные времена, когда на земле еще не было людей, жил на берегу моря Вселенский старик — Тирний-Вэсако со своей женой-старухой. Сидели они в своем чуме, укрывшись ягушкой, никуда не ходили, ничего не ели.
Однажды старик сказал жене: «Старуха, а почему мы ничего не едим? Ведь людям положено чем-то питаться. Свари-ка чего-нибудь нам на ужин». Отвечала старуха: «Почему это я? Ты моложе меня, ты и вари!» Рассердился старик: «Я не моложе, я старше тебя. Помню, когда ты еще девчонкой была, я шапку тебе завязывал». — «А я тебя подпоясывала!» Спорили они, спорили, потом подрались. Сели по разным углам, друг на друга не смотрят. И сказал старик: «Раз так, лучше нам вообще разойтись. Ты иди в одну сторону, а я пойду в другую!»
Вышли они из чума. Старик подошел к своей мужской нарте, достал из-под нее топор и не оглядываясь пошел прочь. Старуха посмотрела ему вслед и подумала: «Мне тоже надо что-нибудь с собой прихватить». Подошла к женской нарте, взяла берестяной туесок и пошла в другую сторону.
Шел старик, шел и увидел впереди огромную ель, похожую на чум. Упиралась ель вершиной в самое небо. Подумал старик: «Из этой ели можно сделать лодку. Когда появятся на земле люди, она им пригодится».
Взялся он за топор, свалил ель, выдолбил сердцевину. Получилась лодка-колданка, вместительная, прочная. Хотел старик спустить ее на воду, уперся в корму, стал толкать. А лодка ни с места. Смотрит — из-под корней срубленной ели высунулась огромная рука, ухватилась за борт и не пускает. А затем вылез из земли и весь великан — Яндехэ-Вэсако — Старик Нижнего мира.
Промолвил Яндехэ-Вэсако: «В лесу много деревьев, а ты срубил макушку моего чума. За это я тебя убью». Бросился Старик Нижнего мира на Вселенского старика, стали они бороться. Яндехэ-Вэсако оказался сильнее: одолел Вселенского старика, подмял под себя. Спросил Вселенский старик: «Что ты хочешь со мной сделать?» Отвечал Старик Нижнего мира: «Съем». Возразил тогда Вселенский старик: «Я старый, невкусный. Отпусти меня, я лучше пришлю тебе сына». Старик Нижнего мира ему не поверил: «Ты меня обманешь! Сам уйдешь, а сына не пришлешь!» «Не обману! — сказал Вселенский старик. — Я оставлю тебе свой нож, и сын придет за ним». «Так уж и быть, — согласился Старик Нижнего мира, — иди».
А старуха тем временем шла, шла и вышла на берег незамерзающей речки. Вода в ней чистая, прозрачная, дно видно. Захотелось старухе пить. Зачерпнула она воды туеском, напилась. Тут же прибавилось у нее сил, разогнулась спина. «Странно, — подумала старуха, — почему-то ничего у меня не болит, как болело многие годы». Потом смотрит — косы у нее уже не седые, а темные, как в молодости. Решила старуха отнести молодильной воды и своему старику, набрала полный туесок и пошла домой.
Через некоторое время вернулся и старик. Зашел в чум, а там старуха уже огонь разожгла, мясо сварила, а саму ее и не узнать — стала она какой была, когда они только поженились. А еще родился у нее сын — в сказках-то это быстро случается, — и не младенец, а сразу взрослый парень.
Удивился старик. А старуха ему туесок поднесла. Выпил он из него воды и тоже стал молодым, как много лет назад. Поведал он, что сделал из елового ствола для будущих людей лодку и оставил ее в лесу, а про Старика Нижнего мира ничего не сказал.
Сели они с сыном втроем ужинать. Хотел старик мяса отрезать, да спохватился: «Я нож в лесу возле лодки забыл». — «Возьми мой», — предложила старуха. «Нет, — отвечал старик, — не буду есть женским ножом. Лучше пошлю сына в лес за своим».
Встал парень и пошел. Долго шел, нашел лодку, сделанную отцом. Тут вылез из-под корней ели Старик Нижнего мира, потер от радости руки: «Не обманул меня Вселенский старик, прислал сына!» — схватил того и утянул под землю.
Полетели они над Нижней землей: одна ее половина занесена снегом, другая покрыта иссохшей травой, ходят там люди и олени. Заметили люди летящего Яндехэ-Вэсако со стариковым сыном, протянули к ним руки. Те, что были на зимней стороне, закричали: «Помоги нам, Яв-Мал! Мы с оленями погибаем от лютой стужи!» А те, что на летней, застонали: «Спаси нас, Яв-Мал! Мы с оленями умираем от нестерпимого зноя!»
Спросил парень Старика Нижнего мира: «Кто такой Яв-Мал, которого они призывают?» Ничего тот не ответил и полетел еще быстрее.
Вот и жилище Старика Нижнего мира. В чуме горит огонь в очаге, над огнем висит большой медный котел, кипит в нем вода, варится мясо. Едва хозяин вошел в дом, котел сам собой снялся с огня, встал на землю. Мясо из него само вынулось, легло в миски. Сказал Старик Нижнего мира парню: «Садись, будем ужинать». Поели они и спать собрались.
Утром проснулся парень от шума. Смотрит — пришли к жилищу Старика Нижнего мира люди, пригнали жертвенных оленей. По всем правилам совершили они жертвоприношение, сложили оленьи головы — а было их так много, что получилась высокая сопка, — и так же, как накануне, стали взывать: «Помоги нам, Яв-Мал! Спаси нас!» Снова спросил парень: «Кто такой Яв-Мал?» Снова не ответил Старик Нижнего мира, а вместо этого сказал: «Я хотел тебя съесть, но вижу, ты парень храбрый. Так что отправлю-ка я тебя к Владыке Ветров. Если добудешь мне в жены его дочь, я тебя отпущу, а не добудешь — съем». Спросил парень: «Как же мне найти жилище Владыки Ветров?» Отвечал Старик Нижнего мира: «Если бы я это знал, то пошел бы к нему сам, а не посылал тебя».
И тут парень вновь вдруг оказался на земле, около лодки, сделанной его отцом. Огляделся по сторонам и отправился куда ноги повели.
Долго шел, устал, проголодался. А тут еще метель началась. Вдруг видит: под кустом прячется от непогоды рыжая лисица. Обрадовался стариков сын: «Вот мой обед». Подкрался, схватил лисицу. А та и говорит: «Отпусти меня, сын Вселенского старика! Если ты меня сегодня съешь, то завтра все равно есть захочешь. А если отпустишь, я тебе помогу найти жилище Владыки Ветров». «Ладно, — согласился парень. — Будешь мне товарищем». И пошли они дальше вместе.
Семь дней шли, на восьмой вышли к высокому кедру. Сказала лисица: «Заберись на этот кедр, спрячься в его ветвях и жди. Я пригоню сюда шестиногого лося, постарайся сесть ему на спину».
Забрался стариков сын на кедр, спрятался в ветвях. Видит — бежит шестиногий лось, а лисица его подгоняет. Спрыгнул парень с кедра прямо на спину лосю, сжал коленями его бока, а лисица ему на круп вскочила. Взвился лось в небеса и полетел, будто птица.
Семь дней летел. На восьмой лисица куснула парня за локоть и сказала: «Видишь впереди тучу? Это город Юноши-грома. Он нас заметил и скачет сюда на своем коне, а за ним бежит его собака-медведь. Он захочет, чтобы я с ней силой померялась. Ты соглашайся».
Т. В. Муравьева. Яв-Мал.
Вот подъехал Юноша-гром и обратился к парню: «У меня собака-медведь, у тебя собака-лисица. Посмотрим, кто из них сильнее!» Согласился стариков сын. Прыгнула лисица на медведя, вцепилась ему прямо в горло — из медведя и дух вон. Удивился Юноша-гром: «Твоя собака маленькая, а мою большую одолела».
Пригласил Юноша-гром старикова сына к себе в гости, стал угощать. Лисица говорит парню: «Скоро он станет просить, чтобы ты меня ему продал. Ты соглашайся, но в уплату проси сыромятную коровью шкуру. Возьми ее, отнеси туда, откуда тебя не будет видно, расстели на снегу, потяни за один край и скажи: “Неси меня в землю Владыки Ветров”».
И правда, вскоре сказал Юноша-гром: «Я остался без собаки, продай мне свою». Отвечал парень: «Жалко мне с ней расставаться. Но так уж и быть, уступлю за сыромятную коровью шкуру». Удивился Юноша-гром: «Зачем она тебе? Тащить ее тяжело, а толку от нее никакого». Возразил стариков сын: «Это уж мое дело».
Отдал он Юноше-грому лисицу, взял коровью шкуру. Отошел подальше, расстелил шкуру на снегу, потянул за один край и сказал: «Неси меня в землю Владыки Ветров!» И тут же поднялась коровья шкура в воздух и полетела. «Эх, — подумал парень, — как-то там сейчас моя лисица?» Смотрит — а та как ни в чем не бывало сидит рядом с ним на шкуре.
Семь дней летели. На восьмой куснула лисица парня за локоть и сказала: «Видишь впереди белые облака? Это город Владыки Ветров».
Опустилась коровья шкура посреди замерзшего озера, возле проруби. Промолвила лисица: «Подожди до утра. А там сам поймешь, что надо делать» — и куда-то убежала.
Вот рассвело. Пришел к проруби старый слуга Владыки Ветров с двумя ведрами, набрал воды, хотел идти обратно. Вдруг видит: слетела на лед красивая куропатка и превратилась в неведомого зверька. Закружился зверек, заплясал. Подумал слуга: «Вот бы поймать такую диковинку для молодой госпожи». Поставил ведра на лед и начал за зверьком гоняться. А тот в руки не дается, уворачивается, будто дразнит. «Надо позвать сюда госпожу. Она моложе меня, ей, наверное, удастся его схватить», — рассудил слуга.
Вскоре вернулся он с дочерью Владыки Ветров. Увидела девушка зверька, всплеснула руками, засмеялась и стала за ним гоняться. Тот, убегая, вспрыгнул на коровью шкуру — дочь Владыки Ветров за ним. Шкура в тот же миг поднялась в воздух, а неведомый зверек превратился в лисицу.
Долго летела шкура по небу и наконец опустилась на землю, возле куста, где парень впервые лисицу встретил. «Это моя земля, я здесь останусь. А вы дальше пешком идите», — сказала та.
Простился парень с лисицей, взял дочь Владыки Ветров за руку, и они пошли.
Семь дней шли, на восьмой вышли к лодке, сделанной отцом парня. Вылез из-под корней ели Старик Нижнего мира и сказал: «Хоть и добыл ты для меня дочь Владыки Ветров, а я все равно тебя съем». Схватил парня и утащил под землю.
Снова полетели они над Нижней землей. Снова увидел парень людей и оленей, страдавших от стужи и зноя. Как прежде, взывали люди к Яв-Малу. Тут Старик Нижнего мира и спросил: «А как ты думаешь, кто такой Яв-Мал?» Отвечал парень: «Наверное, защитник людей». Тогда сказал Старик Нижнего мира: «А ведь Яв-Мал — это ты. И отныне должен помогать людям, защищать их от бед».
Вынес он старикова сына на землю, дал ему маленький ящичек и велел: «Ступай сейчас к отцовскому чуму, потом выйди на край оврага, за ним найди место, где сливаются две реки, образуя мыс, поросший лесом. Там ляг на землю, положи ящичек под голову и спи».
Пошел парень к отцовскому чуму. Стоит чум пустой, заброшенный, шесты покосились, нюки порвались. Вдруг услышал стариков сын голос отца, доносящийся с неба: «Эй, жена! Я теперь на небе, а ты где?» Тут же из-под земли послышался голос матери: «Я ушла под землю. Теперь мы редко будем встречаться. Ты станешь Небесным владыкой, а я — Сотворительницей земных людей».
Взял стариков сын отцовский топор, нарубил лиственничных стволов, подпер ими чум, чтобы тот совсем не развалился. Потом, как велел Старик Нижнего мира, направился он к оврагу, пошел по его краю туда, где сливаются вместе две реки, и остановился на лесистом мысу, положил под голову ящичек и лег спать.
А когда проснулся, то увидел, что находится он в хорошем доме, а рядом с ним спит его жена — дочь Владыки Ветров.
Так сын Вселенского старика стал Яв-Малом, богом — защитником людей.
Ненцы — оленный народ, поэтому особым почитанием пользовался у них бог — покровитель оленей Илебям-пэртя. Он был рожден в изначальные времена загадочной женщиной Таб Ед Хэвко, способной принимать разные обличья и повелевать погодой.
На узком речном мысу неподалеку от моря стоял балок[54], и жила в нем женщина по имени Таб Ед Хэвко. Жила она со своей собакой, а кроме них, на всей земле никого больше не было.
Но однажды вечером собака вдруг начала громко лаять. Таб Ед Хэвко вышла посмотреть, что случилось, однако казалось, что все спокойно. Тогда женщина глянула между собачьих ушей и увидела, что вдалеке стоят чьи-то чумы, которых раньше там не было[55]. Таб Ед Хэвко привязала собаку к балку, чтобы та за ней не пошла, и отправилась к чумам.
Вот она уже совсем близко, смотрит — над главным чумом поднимается дым, внутри звучат веселые голоса. Подумала Таб Ед Хэвко: «Верно, хозяин принимает гостей». Тут она встряхнулась — и превратилась в грузовые нарты. Встала в сторонке, принялась ждать.
Гости начали расходиться. Две женщины вывели под руки мужчину. Тот был сильно пьян и едва держался на ногах. Увидели они грузовые нарты, и одна сказала: «Может, оставим его пока здесь? Ведь у нас в чуме даже огонь не разведен. Пусть полежит, отдохнет, протрезвеет, а мы, когда разведем огонь, за ним вернемся». Уложили они мужчину на нарты и ушли в свой чум.
Нарты тут же сорвались с места и помчались, не оставляя на снегу никаких следов. Вот и речной мыс. Таб Ед Хэвко снова приняла человеческое обличье, ушла в свой балок спать. А мужчина остался лежать на снегу.
Проснувшись утром, он никак не мог вспомнить, кто он таков, где находится и как сюда попал. Тем временем Таб Ед Хэвко тоже проснулась, развела огонь, вскипятила чай и, услышав, что мужчина ходит вокруг балка, позвала его к себе. Сели они вместе чай пить. Спрашивает мужчина: «Откуда я взялся? Где был раньше? Ничего не помню, и на снегу нет никаких следов. Куда мне теперь идти?» Отвечает Таб Ед Хэвко: «Не надо тебе никуда идти. Оставайся здесь, будешь моим мужем».
Стали они жить вместе. Мужчина на охоту ходит, добычу приносит, женщина мясо варит, шкуры выделывает, одежду шьет.
Кончилась зима, пришла весна. И вот однажды рано утром, когда муж Таб Ед Хэвко еще спал, снова залаяла собака. Вышла женщина из балка, посмотрела, как и в прошлый раз, между собачьих ушей и снова увидела чумы. Но теперь вокруг чумов бродило без счету оленей.
Взяла Таб Ед Хэвко собаку на поводок и пошла к чумам. Остановилась, трижды повела левой рукой против солнца — и сразу же с южной стороны повеяло влагой, повалил мокрый снег. Сбились олени вместе. Говорит Таб Ед Хэвко собаке: «Отгони сотню оленей к нашему балку». Пробежала собака вокруг стада, отделила сотню голов, погнала перед собой. А Таб Ед Хэвко повела правой рукой по ходу солнца — и тут же с севера потянуло холодом, разыгралась метель. Все кругом скрылось за снежной пеленой, и хозяева стада не увидели убегающих все дальше оленей.
Вернулась Таб Ед Хэвко домой, вытряхнула снег из парки, разбудила мужа и сказала: «Не придется тебе больше пешком на охоту ходить, теперь на оленях ездить будешь».
Сделал мужчина себе ездовые нарты, и с той поры так и стало.
Прошло время, расплодились олени, выросло стадо так, что и за неделю его не объедешь. Говорит муж Таб Ед Хэвко: «Пора перегонять оленей на новое пастбище. Собирайся, будем откочевывать». Нарубил он лиственниц, сделал шесты, чтобы на новом месте поставить чум, а Таб Ед Хэвко сшила нюки из оленьих шкур. Погрузили они все на нарты, и Таб Ед Хэвко сказала мужу: «Я жила в этом балке до тебя, жила с тобой, а теперь покидаю его навсегда. Заколи белого теленка, надо принести балку благодарственную жертву». Заколол муж белого теленка, сбрызнул горячей кровью дверные косяки и оконные проемы. Простилась Таб Ед Хэвко со своим старым жилищем, села на женские нарты, и пустились они с мужем в путь.
Нашли хорошее место, поставили чум, стали жить.
Через некоторое время родила Таб Ед Хэвко сына, и начал тот — в сказках дети быстро растут — на охоту ходить.
И вот однажды Таб Ед Хэвко сказала ему: «Скоро мы с отцом покинем этот мир. Наши олени останутся тебе. Запомни: когда появятся на земле люди, будут они проходить и проезжать мимо твоего чума. Дай каждому по паре или по две молодых оленят. Не отказывай никому, особенно беднякам. Потом найди среди людей себе жену и живи. А для нас с отцом поставь на вершине сопки маленький чум, мы уйдем туда».
Поставил сын на вершине сопки чум, отвез туда на оленьей упряжке отца и мать. Таб Ед Хэвко приказала: «Теперь уезжай и, пока не спустишься, не оглядывайся!» Спустился сын к подножию сопки, оглянулся — а чума на вершине нет. И на снегу никаких следов, как будто никто наверх и не поднимался.
Стал парень жить, как ему мать велела, раздавать людям оленей. Женился. А люди стали почитать его как бога — Илебям-пэртя, хозяина оленей.
Илебям-пэртя представляли в виде великана, который разъезжает на огромной нарте, запряженной двумя гигантскими оленями, — по семь саженей от носа до хвоста. Он следит за тем, чтобы люди хорошо обращались со своими оленями, а в мифологической сказке спасает попавшего в беду оленевода.
Два негатива на одной пластине. 1. Стойбище. Ненцы, долганы или энцы. 2. Нарты у чума.
Жил в одном стойбище парень Вылка[56] со своей старшей сестрой. Родители их давно умерли, и была она ему вместо матери.
Жили они хорошо, оленей у них было много, но однажды Вылка сказал сестре: «Надоело мне кочевать по тундре. Все реки текут в море. И я пойду к морю — стану промышлять морского зверя». Отвечала ему сестра: «Ты, братец, вырос длинным, как летний день, а ум у тебя короче зимнего. Морскому промыслу надо учиться сызмала. Мы оленные люди. Наше место возле оленей».
Не послушался Вылка сестру, взял аркан, выловил в стаде пятерых самых лучших оленей, запряг их в нарты и погнал вдоль реки вниз по течению.
Резво бегут олени, Вылке весело, едет — песни поет. Захотелось ему нюхнуть табаку. Достал из-за пазухи табакерку, высыпал табак на ладонь. Но тут подул ветер, поднялся табак облачком — и прямо на оленей. Те все разом громко чихнули. Вылка испугался: если хотя бы один олень чихнет — плохая примета, а уж если все пятеро, значит, случится какая-то большая беда. Думает парень: «Может, зря не послушался я сестру, может, суждено мне в море погибнуть?» Но не поворачивать же обратно!
Наконец выехал Вылка к морю. Видит: покрыто оно льдом, а у самой береговой кромки стоит белый медведь. Обрадовался парень: «Вот и первая добыча!» Медведь, завидев охотника, повернулся и побежал по льду прочь от берега. Вылка погнал свою упряжку следом. Бежит медведь, только комья снега летят из-под его лап. Но Вылка не отстает. В одном месте лед треснул, показалась черная вода. Медведь через трещину перескочил, и олени перенесли через нее нарты, будто чайки перелетели. Тут Вылка настиг медведя, пустил стрелу ему в самое сердце. Заревел тот, упал на лед.
Снял парень с медведя шкуру, погрузил на нарты, мясо бросил в море и повернул оленей к берегу. Доехал до трещины. Смотрит: была она шириной в три шага, а стала в длину аркана и края ее расходятся все дальше и дальше — оленям через нее уже не перепрыгнуть. Понял Вылка, что несет его на льдине в открытое море.
Много дней плавала льдина среди студеных волн. Вылка съел четырех оленей, остался последний, самый лучший, белой масти.
Думает Вылка: «Съем я последнего оленя, а потом все равно с голоду помру. Так пусть уж лучше олень живым останется!» Подтолкнул его к краю льдины и сказал: «Прыгай в воду и плыви. Авось доплывешь до берега. Сел бы я к тебе на спину, да боюсь, двоим нам не спастись». Лизнул олень парня в щеку, прыгнул в воду и поплыл все дальше и дальше, пока не скрылся из глаз.
Ремень с охотничьими принадлежностями. Начало XX в.
Остался Вылка один. Лег он на лед и стал ждать голодной смерти.
Долго ли, коротко ли он ждал, как вдруг видит: прибило к самой льдине толстую лесину. Из последних сил поднялся он на ноги, перебрался на лесину, и понесло ее по волнам. Вот и берег. Вышел парень на прибрежный лед, ступил на черную землю. «Повезло мне, — думает Вылка, — умру не на воде, а на твердой земле». Забрался он в яму под корнями высокого дерева и заснул крепким сном.
Не знал Вылка, что на этой земле жил Илебям-пэртя, хозяин оленей, со своими двумя дочерями-великаншами. В тот день послал он их за дровами. Выбрали девушки дерево на берегу моря, принялись его рубить. Вдруг слышат: «Эй вы! Поосторожнее! Не задавите меня!» Пригляделись — а под деревом в яме лежит маленький человечек. Никогда они таких не видали.
Спрашивает младшая сестра: «Что же нам с ним делать?» Старшая отвечает: «Давай отнесем, покажем отцу». Сняла она с руки рукавицу, посадила туда Вылку. Дерево сестры дальше рубить не стали, поспешили к себе. Там начали Вылку у огня отогревать.
Тут подъехала к чуму оленья упряжка — то сам Илебям-пэртя домой вернулся.
Выбежали дочери навстречу отцу, распрягли оленей. Спрашивает Илебям-пэртя: «Что, дочки, привезли дров?» Отвечают девушки: «Нет, но посмотри, кого нашли». Глянул Илебям-пэртя и воскликнул: «Да это же Вылка!» — и к нему обращается: «Скажи спасибо своему белому оленю. Он ко мне прибежал, рассказал, что ты его пожалел, отпустил, а сам погибать остался. Вот я послал тебе лесину». «Спасибо, — говорит Вылка, — только как же мне теперь домой вернуться?» «Погоди, — отвечает хозяин оленей, — поживи пока у меня, поработай пастухом, а потом я сам тебя домой отправлю».
Стал Вылка оленей пасти. Стадо у оленного хозяина такое, что за три дня не объедешь. Работы у парня много, но он старается, каждого оленя бережет. Наконец Илебям-пэртя сказал: «Ты хорошо пас моих оленей. Все они целы, все сыты. Теперь можешь собираться домой». Подарил он ему упряжку из четырех важенок. Дочери Илебям-пэртя сшили ему новую одежду и теплые одеяла, положили на нарты запас мороженой оленины.
Говорит хозяин оленей: «Эти важенки сами тебя до дому довезут». Свистнул, хлопнул в ладоши, и сорвались важенки с места, понеслись, будто птицы.
Вот и родное стойбище показалось. Чум как стоял, так и стоит, а возле него белый олень бродит. Узнал он Вылку, бросился ему навстречу, лизнул в щеку. Тут выбежала из чума сестра, увидела брата, обрадовалась. Она-то думала, что его давно в живых нет.
Рассказал Вылка обо всем, что с ним случилось. Сестра сказала: «Говорила же я тебе, что мы оленные люди, нам лучше быть около оленей!» И Вылка с ней согласился.
Т. В. Муравьева. Ид-ерв.
Как и все народы, ненцы почитали многочисленных духов-хозяев, связанных со стихиями и силами природы.
Хозяева земли Я-ерв и его жена Я-ерв-не — добрые духи, благодаря которым растет ягель, травы и кустарники.
Ид-ерв — хозяин воды. Каждую весну посылает он из моря в реки и озера косяки рыб. Он живет в подводном стойбище с женой, детьми и подвластными ему водяными духами, разъезжает на нарте, запряженной белыми медведями, моржами, тюленями или щуками. Приливы и отливы — это дыхание Ид-ерва.
Пэдара-ерв, хозяин леса, знает каждое дерево в лесу, каждого лесного зверя. Он следит за тем, чтобы люди не наносили ущерба лесу, не истребляли бессмысленно зверей, не проявляли по отношению к ним жестокости. Тому, кто относился с уважением к лесу и его обитателям, он дарует охотничью удачу.
Пэ-мал-хада, хозяйка горной вершины, обитающая на Полярном Урале, считалась покровительницей оленят и маленьких детей. В люльку новорожденного клали камешек в качестве оберега от злых духов.
Ту-хада — хозяйка огня. Она считалась домашним, прежде всего женским духом. Охраняла жилище, помогала при родах, отгоняла болезни и особыми звуками, издаваемыми огнем, предупреждала об опасности. Ее угощали, бросая в огонь кусочки мяса. Делать это должна была женщина, хозяйка чума.
Могучим стихийным духом почитался Бык Севера, живущий у северной кромки неба в ледяном море. Зимой его дыхание становится пламенем — северным сиянием, летом — дождевыми тучами. Когда он, линяя, сбрасывает шерсть, идет снег, когда вздыхает, поднимается ветер. Если Бык Севера стоит на месте, на земле царит холод, если движется — теплеет.
С ветром связан и образ мифической птицы Минлей, которая обитает на высокой горе за морем. У нее семь пар железных крыльев, ими поднимает она ветер. К людям Минлей относится враждебно: может похитить человека и унести в свое гнездо.
Духи, известные под общим наименованием парнэ, бывают и злыми, и добрыми. Злые немного больше людей, с длинными ногтями и с хвостом, добрые — обычного роста и без хвоста.
Идол домашний. XX в.
Злые духи — это многочисленные нгылеки, обитающие в Нижнем мире и подчиненные непосредственно Нга, который отправляет их на землю. Нгылеки невидимы, обычно они насылают на людей разные болезни.
К числу враждебных человеку духов относятся и тунго — косматые существа, живущие в лесу. Они стараются не показываться людям, однако иногда похищают женщин.
Жила некогда одна девушка, по хозяйству матери не помогала, а целыми днями только наряжалась да прихорашивалась: надевала на запястья медные браслеты, на шею серебряные ожерелья, вплетала в косы звенящие подвески.
Мать ей не раз говорила: «Ты хоть на ночь снимай украшения. А то услышит тунго звон твоих подвесок и утащит тебя в свою берлогу». Но девушка только смеялась.
И вот однажды проснулась она ночью и почувствовала, что шкуру, на которой она спала, кто-то тащит по полу к выходу из чума. Хотела девушка закричать, но от страха голос пропал. Тут обхватили ее волосатые руки — то был тунго. Сунул он девушку в мешок и унес к себе в лес.
Больше о ней никто никогда не слыхал.
Согласно ненецким поверьям под землей, но близко к ее поверхности живут маленькие человечки — сихиртя. Они пасут там стада мамонтов, которых называют «я-хора» — «земляные олени». Сихиртя боятся солнечного света, выходят только по ночам и предпочитают не встречаться с людьми. Рассказывается, что в изначальные времена они жили на поверхности в травяных чумах, но после того, как появились люди, ушли под землю. По мнению большинства исследователей, в преданиях о сихиртя отразилась память о древнем населении тундры и лесотундры.
В некоторых мифологических рассказах сихиртя выступают в качестве предков современных людей. Так, в истории о братьях Вэли, записанной Р. И. Лаптандер, сказительница в конце пояснила: «Они (сихиртя) были когда-то людьми. <…> Вместо них сейчас живут здесь их дети»[57]. Показательно, что герои этого сюжета легко переходят из одной мифологической категории в другую. Сначала братья Вэли — перволюди, затем они превращаются в сихиртя, а их сыновья становятся божествами и предками современных людей.
На песчаном мысу, глубоко вдающемся в море, стояли три чума. Жили в них братья Вэли. Все трое были семейными, каждый жил в своем чуме с женой и детьми, а со старшим жила еще их младшая сестра.
Было у братьев оленье стадо тысячи в три голов, а пас его их дальний родственник по имени Вара-мянг. Весной уходил он с оленями в тундру, осенью ненадолго возвращался домой, потом перегонял стадо на зимнее пастбище и оставался там до следующей весны.
Братья охотились на морского зверя и ловили рыбу, их жены занимались домашним хозяйством, а сестра возле чума на своей женской нарте целыми днями шила из оленьих шкур одежду для всей семьи[58]. Однажды сидела она, как обычно, за шитьем и вдруг увидела: идут со стороны бухты двое — ведьма-парнэ с мужем, великаном-нгаятаром. Парнэ ковыляет прямо по льду, а нгаятар такой большой и грузный, что лед его не выдержит, потому шагает он по берегу.
Подошли они к девушке, поздоровалась. Парнэ вежливо спросила: «Ты, я вижу, шьешь?» Девушка вежливо ответила: «Шью». — «А братья твои где?» — «На охоте».
Говорит тогда нгаятар: «Нас прислал великий владыка Нга. Он решил на тебе жениться и забрать тебя в свое подземное царство. Когда братья вернутся, скажи им об этом. А если они вдруг откажутся отдать тебя в жены великому владыке, им несдобровать».
Вечером вернулись братья. Рассказала им девушка, кто сватает ее себе в жены, страшась их ответа. Но в один голос заверили они: «Не бойся! Не отдадим тебя владыке Нижнего мира, не отпустим в подземное царство!»
Вечером легли все спать. Девушка в чум не пошла, улеглась на своей женской нарте.
Ночью поднялся сильный ветер. С севера наползла на небо черная туча, а с юга — белая. Потянулись они навстречу друг другу, а когда столкнулись, грянул гром, и ударила в землю молния. Прошла по земле глубокая трещина и поглотила чумы братьев.
Утром проснулась девушка, смотрит — там, где стояли три чума, пустое место, засыпанное морским песком. Испугалась она, стала звать братьев, но никто не ответил. Полились тогда ее слезы рекой. Три дня так прошло, и вдруг слышит она — кто-то ее окликает. Обернулась и увидела свою невестку, жену старшего брата. Высунулась та из земли по пояс и говорит: «Ты уже достаточно плакала, больше не нужно. А то от твоих слез у нас скоро головы заболят. Мы теперь стали сихиртя, живем под землей и на землю больше не вернемся. Вот, возьми от нас подарок на память!» — и бросила девушке кожаный мешок. Подхватила его девушка, положила на нарты, но даже не посмотрела, что в нем, и заплакала еще горше. Снова прошло три дня. Высунулась из-под земли жена среднего брата и говорит: «Хватит, наконец, плакать! У нас от твоих слез головы уже заболели! Вот, возьми подарок на память и больше не плачь!» Бросила вторая невестка еще один кожаный мешок. Положила девушка его на нарты рядом с первым и снова залилась слезами. Через три дня показалась из-под земли жена младшего брата и говорит: «Когда же ты перестанешь плакать! У нас у всех головы болят, сил нет. А вот тебе подарок». И бросила ей третий мешок.
Сумка тучу. Конец XIX — начало XX в.
Меж тем наступила весна. Пригнал Вара-мянг с зимних пастбищ оленей. Обрадовалась девушка Вара-мянгу, ведь он был теперь единственным, кто у нее остался.
Говорит Вара-мянг: «Надо нам перекочевать отсюда. Теперь это нехорошее место». Девушка быстро собралась, и они покинули песчаный мыс, на котором жили так долго.
Вот приехали они на новое место, поставили чум. Подумала девушка: «Раз остались мы с Вара-мянгом вдвоем, надо нам пожениться» — и сказала: «Давай соединим наши постели». Но Вара-мянг ответил: «Еще не время. Прежде чем стать чьей-то женой, ты должна вырастить и воспитать сыновей твоих братьев». Удивилась девушка: «Братья мои стали сихиртя, и их сыновья, наверное, тоже». А Вара-мянг говорит: «Развяжи мешки, которые дали тебе твои невестки». Развязала девушка три мешка и нашла в них троих маленьких мальчиков.
Стали они жить впятером: девушка с детьми в чуме, Вара-мянг возле чума на своей мужской нарте.
В сказках дети быстро растут. Вот и племянники уже повзрослели, старшему и жениться пора. Сказал Вара-мянг девушке: «Посватаю-ка я за него дочь водяного владыки», запряг оленей и отправился к морю.
Через семь дней подъехал к чуму длинный аргиш. Впереди Вара-мянг с водяным владыкой и его дочерью-невестой. Следом невестина родня, духи рек, ручьев и озер. А дальше пастухи гонят стадо водяных оленей — белых медведей — приданое невесты.
Сыграли свадьбу. Невестина родня уехала домой. Говорит Вара-мянг: «Хорошее приданое принесла невеста. Да только не живут водяные олени на земле, пусть возвращаются в родную стихию. Когда появятся на земле люди, станут на них охотиться». Обошел он все стадо, поцеловал каждого медведя в нос и отпустил в море.
Пришло время жениться второму племяннику. Для него Вара-мянг высватал дочь владыки земли. Принесла невеста в приданое стадо мамонтов — земляных оленей. Говорит Вара-мянг: «Хорошее приданое дал за дочерью владыка земли. Но не смогут земляные олени жить вместе с нами. Пусть идут в родную стихию. Когда появятся на земле люди, станут они добывать мамонтовую кость». Поцеловал Вара-мянг каждого мамонта в нос, и они ушли под землю.
Вскоре пришло время жениться младшему племяннику. Для него Вара-мянг решил высватать дочь владыки небес, самого великого Нума. Поднялся Вара-мянг на небо, вернулся с невестой — Небесной девой. Дал за нею Великий Нум приданое — стадо белых небесных оленей. Прижились олени на земле.
Поставили трое племянников себе чумы, стали жить с молодыми женами.
Говорит девушке Вара-Мянг: «Ну вот, теперь твои племянники могут жить сами. Старший станет земным человеком, от него пойдут земные люди. Средний — богом — покровителем оленей Илебям-пэртя, младший — богом — покровителем рода Вэли. А мы с тобой можем наконец пожениться и откочевать в мою землю».
И они ушли на небо.
Финал этого мифа не совсем понятен. В оригинале он звучит так: «Он говорит: “<…> Пусть один будет богом Вэли. Другой будет Илебямбертя. Один из них будет земным человеком. А мы же с тобой откочуем. <…> Мы сейчас на свою землю поедем. <…> Я сюда только из-за вас приехал”. <…> После этого они поднялись на небо. Вот ведь. Уехали»[59]. Можно предположить, что Вара-мянг становится (или являлся изначально?) божеством, посланным на землю, чтобы подготовить ее к появлению людей.
Энцы обитают в низовьях Енисея по соседству с ненцами и нганасанами.
В прежние времена они подразделялись на несколько групп, каждая из которых называла себя по-своему, и лишь в XX веке известный этнограф Г. Н. Прокофьев ввел в обиход термин «энцы», образовав его от одного из старинных самоназваний народа «онэй эннэче», то есть «настоящие люди».
Энцы. 1913 г.
Энцы издревле кочевали в лесах и в тундре, занимались охотой, рыболовством и оленеводством. Сейчас их численность — чуть больше 200 человек.
Энцы, как и другие народы, представляли себе вселенную в виде Верхнего, Среднего и Нижнего миров. В Верхнем мире обитает верховный бог Нга и подвластные ему небесные божества и духи. «Нга» переводится как «бог» и может использоваться в качестве имени нарицательного по отношению к самым разным категориям божеств и духов. В Среднем мире, кроме людей и животных, живут хозяйка земли Дя-менюо и многочисленные духи — хозяева природных явлений и объектов. Их называют «биомо» — «хозяин», или «э» — «мать». Нижний мир представлялся энцам в виде семи слоев льда, среди которых обитают темное божество Тодотэ и подвластные ему злые духи амукэ.
Мифы, предания и сказки энцы обычно рассказывали зимой, особенно в период полярной ночи. Б. О. Долгих, много времени проживший среди энцев, писал: «Иногда вечером собираются старики. Об этом извещают заранее, сообщая, что, как настанет вечер, пусть старики и старухи соберутся в такой-то чум. Когда соберутся, хозяин чума или тот, кто старше всех, скажет: “Ну, старики, кто расскажет нам что-нибудь?” И тогда начинаются рассказы»[60].
Сказания о сотворении мира в энецкой мифологии кратки и отрывочны и в основном схожи с подобными сказаниями других самодийских народов. Энцам известен миф о сотворении мира водоплавающей птицей — гагарой, поднявшей по приказанию верховного божества Нга со дна Мирового океана комочек земли, из которого образовалась земная твердь.
Более подробны и разнообразны мифы о появлении человеческого рода. В одном из них прародителями людей выступают старик и старуха, а впоследствии они оказываются божествами земли — Дя-биомо и Дя-мэнюо.
В изначальные времена жили на берегу реки старик со старухой и полтора десятка их детей. Чум у них вместо нюков был засыпан землей, а кормились они рыбой, которую ловили в реке. Прясть нити тогда еще не умели, и рыболовные сети плели из древесных корней.
Пока дети были маленькими, они сидели в чуме, даже не выглядывая наружу, и не было у них ни одежды, ни обуви. Но однажды старик сказал жене: «Дети наши уже большими выросли. Сшей для них одежду, пора им начинать по земле ходить».
Штаны меховые детские — натазники. Конец XIX — начало XX в.
Принялась старуха за шитье. Сшила малицы — всем разные: одним подлиннее, другим покороче. Бакари тоже разные: одни мешком[61], другие по ноге.
Оделись дети, обулись, вышли из чума. Отец им и говорит: «Ступайте до высокой горы все вместе, а там разойдитесь в разные стороны. Вы станете предками разных народов, каждый из них будет жить на своей земле, но вы им скажите: “У всех людей, на всей земле один отец и одна мать”. А мы со старухой в своем земляном чуме останемся, в землю уйдем, там жить будем».
Заканчивая свой мифологический рассказ, сказитель пояснил: «Все люди от этих пятнадцати людей произошли… Отец пятнадцати детей — Дя-биомо (Земли хозяин); его жена — Дя-мэнюо (Земли старуха)»[62]. Примечательно, что здесь они выступают как супружеская пара, хотя, по сути, принадлежат к разным категориям мифологических персонажей: Дя-биомо — дух-хозяин, а Дя-мэнюо — божество.
В одной из мифологических сказок человеческий род происходит также от неких старика и старухи, чей сын берет в жены дочь сказочной птицы-ниохи.
Жили на берегу реки старик со старухой, и был у них единственный сын. Сами они были худенькие, маленькие, и ребенок такой же.
Однажды мальчик сказал отцу: «Сделай мне лук и стрелы, я стану учиться стрелять». Сделал ему отец лук и стрелы. Вышел мальчик на улицу, воткнул в землю палку, отошел на несколько шагов и стал в нее стрелять. Сначала летели стрелы мимо, но наконец одна попала точно в цель. Воткнул мальчик в землю другую палку, подальше, потом третью, еще дальше, и так незаметно оказался в незнакомых местах. Понял мальчик, что заблудился, испугался, заплакал. Видит — озеро, а над озером на высокой скале сидит огромная птица-ниохи.
Спрашивает птица-ниохи: «Как ты сюда попал?» Отвечает мальчик: «Я заблудился!» А птица вдруг обрадовалась: «Хорошо, что ты пришел. Ты поможешь мне в моей беде». — «Чем же?» — удивился мальчик. А птица говорит: «Не улететь мне к себе на небо, сломано у меня крыло. Попроси своего отца, чтобы он выковал мне новое, из железа. А я тебя за это награжу». Отвечает мальчик: «Я бы попросил, но не знаю, как вернуться домой».
Тогда птица-ниохи указала ему, в какую сторону идти, и так мальчик вскоре вышел к своему чуму. Рассказал он отцу и матери, что с ним случилось, и стал просить отца для птицы-ниохи новое крыло выковать. «Нет, — сказал тот, — я не умею!» «Как не умеешь? — рассердилась на него жена. — Совсем старым, что ли, стал, ум потерял? Ты же любое железо куешь!» «Ладно, — ответил старик. — Так уж и быть. Ложитесь спать, а я сделаю то, о чем ты просишь».
Пошел отец в заросли тальника, отыскал в яме железо и принялся за работу. Утром проснулись старуха с мальчиком — а крыло готово. Говорит старик сыну: «Вот, можешь отнести его птице-ниохи».
Взял мальчик железное крыло, пошел к озеру, где на скале по-прежнему птица-ниохи сидела. Приладил он ей крыло, и взвилась она в небеса. Улетая, птица-ниохи крикнула: «Жди, никуда отсюда не уходи — и через семь дней получишь свою награду!»
Сел мальчик, стал ждать. Прошло шесть дней, на седьмой превратился он во взрослого парня — в сказках дети быстро растут. Смотрит — на скале, где сидела птица-ниохи, сидит теперь женщина в красивой одежде. Да только один глаз у нее железный, и одна рука железная, и одна нога. Манит женщина парня. Подошел тот, а ее уже нет: там, где она только что сидела, растет тонкое деревце. Говорит парень: «Птица-ниохи обещала мне награду. Если ты моя награда, то не морочь меня!» Смотрит — а вместо дерева стоит большой черный камень. Рассердился парень, закричал: «Опять ты меня морочишь! Перестань!» И камень тут же превратился в обычную девушку, и не было у нее ничего железного.
Говорит девушка: «Я дочь птицы-ниохи. Ты помог моему отцу, и он прислал меня тебе в жены. А в приданое за мной дал много оленей». И правда, потянулся с неба длинный аргиш: десять нарт грузовых, одна женская и одна мужская. На грузовых нартах сложены шесты для чумов и нюки, следом идут олени, быки и важенки с оленятами.
Истоки реки Гольчихи. Туруханский край. 1916 г.
Села дочь птицы-ниохи на женские нарты, парень — на мужскую, и поехали они домой. Вот уже должен показаться родительский чум. Только смотрит парень — вместо одного чума стоят рядком целых три. Помотал он головой — слились три чума в один, огромный, черный, будто каменный, никогда парень такого не видывал. Как это могло случиться? А каменный чум уже исчез, вместо него загорелся большой костер. Пахнуло парню в лицо жаром, зажмурился он, а когда открыл глаза, то увидел, что родительский чум стоит на своем месте, такой, каким всегда был. Зашел парень в чум, окликнул родителей, но никто ему не ответил — и старик, и старуха уже умерли.
Говорит парню дочь птицы-ниохи: «Мы здесь не останемся, откочуем отсюда подальше».
Перегнали они на новое место оленей, поставили там новый чум, стали жить. Родилось у них двадцать пять детей, и от этих детей пошли разные народы. Расселились они по всей земле, так до сих пор и живут.
Верховное божество энецкого пантеона — Нга — обитает на седьмом уровне небес. Он бог-творец и хозяин всего сущего: людей, животных и растений. Нга распоряжается погодой и дарует охотникам удачу, ему подчинены все остальные боги.
Главное женское божество — хозяйка Среднего мира Дя-менюо («Старуха земли») — почитается как мать всего живого. Она хранит у себя души еще не родившихся людей и по мере надобности посылает их на землю на лучах утреннего солнца. Она ведет книгу судеб, отмеряя срок человеческой жизни, охраняет домашний очаг, лечит детские болезни, обучает девушек шитью. В некоторых мифологических рассказах ее называют женой Нга. Она живет на земле, но может подниматься на небо. Когда Дя-менюо гуляет по небу, люди видят разноцветную кайму на ее подоле — радугу.
Владыка Нижнего мира Тодоте — старший сын Нга. Он олицетворяет злое начало, человек для него — такая же добыча, как лесной зверь для людей. Ему подчинены невидимые духи амуки («схватывающие»), которые по его приказанию насылают на людей болезни. Однако Тодотэ не может причинять людям зло без разрешения Нга.
Младший сын Нга — Минлей, божество ветра. Он представлялся в образе огромной птицы с семью парами железных крыльев, от взмахов которых поднимался ветер. Минлей также является олицетворением грозы: когда он хлопает крыльями, гремит гром, когда сверкает глазами, рождаются молнии.
Посредником между людьми и богами был Диа — небесный лыжник, весельчак и обманщик — «энецкий Меркурий», как его иногда называют. Диа все видит, все знает и разносит вести по всему миру. В ряде мифов он выступает как культурный герой: учит людей охотиться, объясняет, мясо каких животных пригодно в пищу, и т. д.
Шайтанская нарточка и жертвованные им рыба и рога. Гольчиха. 1918 г.
Особое место в энецком пантеоне занимает Дюба-нга — покровитель энецкого народа, сын земли и неба, воспитанный в человеческом мире и до поры до времени не знающий о своем божественном происхождении. Имя его означает «Бог-сирота». Известен он также под другими именами: Нгуоку — «Травинка» и Сидынэ бадаси нга — «О нас заботящийся бог».
В давние времена мать всего живого Дя-менюо поселилась среди людей, в стойбище на берегу бурливого ручья, там, где впадает он в Енисей. Живет Дя-менюо в своем чуме, в хорошие годы ест досыта, в плохие голодает вместе со всеми. Много лет так прожила, состарилась, одряхлела, почти забыла, кто она такая.
Однажды пришла в стойбище страшная болезнь, и все люди умерли. Осталась старая Дя-менюо одна. Ходит по опустевшему стойбищу — чумы развалились, нюки сгнили. Плачет старуха: «Ой, беда, беда! Все умерли». Да и есть ей нечего, того гляди с голоду умрет.
Вот легла она спать и, засыпая, подумала: «Если за ночь не помру, завтра пойду по морошку. Хоть морошки поем».
Не померла. Утром взяла котелок и пошла в лес. А уже осень — ягодное время. Вышла старуха на болотистую равнину — лайду. Лайда большая, круглая, на той стороне лес чернеет. Самое место, где быть морошке, а почему-то нет ее. Ходила, ходила старуха — хоть бы ягодку нашла. Устала, от голода совсем ослабела.
Поднялась она на сухую сопку, присела отдохнуть. Думает: «Видно смерть моя пришла. До стойбища мне не дойти, а если и дойду, там все равно еды нет. Лучше здесь буду помирать». Легла на бок и закрыла глаза. Вдруг слышит — словно плачет кто. Встала старуха, пошла на голос. Видит — лежит в траве ребенок, маленький совсем, месяцев двух, ручками шевелит.
Взяла старуха его на руки, говорит: «Бедный ты, бедный! Кто же тебя здесь оставил? Отнесу-ка я тебя к себе в чум». И пошла — откуда только силы взялись. По дороге думает: «Счастливая я. Пошла по морошку, а нашла себе внука. Вырастет — станет на охоту ходить, рыбу ловить — меня, старуху, кормить».
Стали они жить вдвоем. Парнишка растет быстро, с каждым днем все выше становится, в плечах шире. Вот уже ходить начал, потом бегать. А есть не просит. И старуха хоть и не ест, а вроде сыта. Имя внуку она дала — Нгуоку, «Травинка», потому что нашелся он в траве.
Пришла зима. Нгуоку уже совсем взрослый стал. Говорит он старухе: «Бабушка, я на охоту пойду, куропаток тебе настреляю, а то ты давно ничего не ела». Сделал себе из тальника лук, заострил стрелы и в путь отправился. Подстрелил большую белую куропатку, довольный повернул к дому.
Шагает, на небо смотрит. Вдруг видит: идет по небу человек на лыжах. Остановился Нгуоку. А человек все ниже и ниже спускается, да так на снег и вышел. Стоит шагах в пяти от Нгуоку, лыжи у него длинные — до самых ног Нгуоку. Одет Небесный человек чисто, одежда туго подпоясана, ничего не болтается. Сам усмехается, вот-вот рассмеется.
Спрашивает Небесный человек Нгуоку: «Ты кто таков, каких отца-матери сын?» Нгуоку отвечает: «Бабушка нашла меня в траве и назвала Нгуоку, а родителей у меня нет». Тут Небесный человек радостно воскликнул: «Да я ж о тебе все знаю! Вот, посмотри наверх, видишь небо? Прошлой осенью спустился оттуда на землю Нга-ныо — бог неба. Повстречал он среди леса на круглой лайде Дя-каты — дочь земли. Ты их дитя. И скажу тебе — придет время, ты сам станешь богом!»
Тут Небесный человек перешагнул через Нгуоку и пошел по небу. Потом обернулся, издалека крикнул: «Бабушке передай, что встретил Диа и он рассказал тебе, кто твои отец и мать». Двинул лыжами раз, другой — и скрылся из глаз.
Пришел Нгуоку домой, отдал бабушке куропатку. Обрадовалась старуха, развела огонь, сварила ее, сели они ужинать. Нгуоку говорит: «Бабушка, я нынче повстречал Диа, он сказал мне, что мой отец — сын неба, мать — дочь земли, а сам я стану богом. Это правда?» Отвечает старуха: «Когда-то я хорошо знала Диа — он десять слов скажет, девять солжет. Но тебе правду сказал».
На другой день Нгуоку опять на охоту пошел. За ночь выпал свежий снег. Идет Нгуоку по пушистому снегу, а кажется ему, будто он по воздуху летит. Обернулся, чтобы на свои следы посмотреть, видит — нет на снегу следов. Думает Нгуоку: «Не пойму — то ли я по земле иду, то ли повыше».
Вот дошел он до круглой лайды. Посреди нее туман сгустился, а в том тумане двое: женщина и мужчина. Облачена женщина во все зеленое, словно летняя трава, а одежда мужчины будто из небесных туч сшита, звездами вышита. Разговаривают они о чем-то, смеются, Нгуоку не замечают.
Подошел парень поближе, поздоровался. Те двое испугались, друг от друга отпрянули. Женщина под землю провалилась, мужчина в небо взвился. Подивился Нгуоку. Стал искать, нет ли в земле какой дыры, — не нашел. Посмотрел на небо — увидел одни облака.
Тут пролетела мимо большая куропатка. Сбил ее Нгуоку метким выстрелом. Птица такая крупная, что в руках нести тяжело. Обернул Нгуоку ее крылья себе вокруг пояса, связал за спиной и пошел домой.
Вот уже стойбище близко. Вдруг появился в небе Диа. Как и в прошлый раз спустился на землю, остановился на пути у Нгуоку. Говорит Диа: «Ты видел на лайде своих отца и мать. Да только они тебя не узнали». Хотел Нгуоку спросить, как же ему родителям открыться, но Диа перешагнул через него и скрылся в небе. Нгуоку подумал: «Что это он все через меня перешагивает? Как будто не может кругом обойти!»
Рассказал он бабушке, что видел на лайде. Бабушка говорит: «Не ходи больше туда. Узнает тебя мать, Дя-каты, — утащит под землю, узнает отец, Нга-ныо, — унесет на небо. А ты, пока не пришло твое время, на земле должен жить, по земле, как все люди, ходить». Спрашивает Нгуоку: «А почему Диа через меня перешагивает? За человека, что ли, не считает?» Бабушка засмеялась: «Это он о тебе заботится. Ты ведь легче обычных людей, вот он и боится тебя ненароком за собой утянуть, на всякий случай лыжами к земле придавливает. Диа — он умный».
Много времени прошло. Нгуоку каждый день в лес ходил, но круглой лайды сторонился. И Диа больше не видел.
Наступило лето. Однажды Нгуоку отправился на охоту в дальний лес. Жили в том лесу злые амукэ, но парень про то не знал — идет себе, по сторонам смотрит. Вдруг с дерева прыгнула ему на плечи косматая амукэ, впилась когтями, зарычала: «Повезло мне с добычей! Разорву тебя на куски и съем!» Вскрикнул Нгуоку, оторвал ее от себя, отшвырнул подальше, а сам скорее отцепил от пояса огниво, высек огонь и поджег сухую лесину. Снова бросилась на него амукэ, но он поймал чудище на лету и кинул в пламя. Как сухая трава, вспыхнула косматая шерсть амукэ, полетели во все стороны искры. Зарычала амукэ: «Все равно тебе от меня не избавиться! Эти искры разлетятся по всей земле и станут комарами. Будут они без жалости кусать и людей, и животных!» Так оно потом и случилось.
Сел Нгуоку на землю, отдышался. И вдруг видит: спускается к нему с неба Диа. Не на лыжах, как прежде, а на санках, запряженных двумя белыми оленями. Говорит Диа: «Здравствуй, сын неба и земли! Вижу, ты уже сильным стал, победил злую амукэ. А велика ли твоя мудрость? Скажи-ка, сколько звезд на небе?» Подумал Нгуоку и ответил: «Семь тысяч да еще дважды по семь». «Верно, — подтвердил Диа. — Мне Иро-каса, хозяин луны, то же самое говорил». Тогда Нгуоку и спрашивает: «А сказал тебе Иро-каса, какова высота от земли до неба?» «Нет, — отвечает Диа. — Этого он и сам не знает». «А я знаю, — говорит Нгуоку. — Если семь орлов взлетят один над другим, так, чтобы едва-едва друг друга видеть, то и будет высота от земли до неба». «Ишь ты, — удивился Диа. — Скажу об этом Иро-каса, пусть знает. Что ж, мудрости у тебя не меньше, чем силы. Значит, пришло твое время. Я высоко в небо уйду, люди меня больше не увидят. А ты останешься вместо меня. Возьми мою оленью упряжку — на ней и по земле, и по небу ездить можно». «А как же ты без нее?» — спросил Нгуоку. «А я на лыжах». Достал он из санок пару лыж, надел на ноги. «Прощай, — говорит, — сын неба и земли». И покатил. Только след в небе остался — до сих пор виден. Энцы называют его Лыжня Диа, русские — Млечный Путь.
А Нгуоку на подаренной упряжке поехал домой.
Бабушка его ждала. «Садись, — говорит, — внучек, поешь. В последний раз мы с тобой вместе ужинаем. Потом ты уйдешь на небо, а я — под землю». Опечалился Нгуоку, говорит: «Зачем тебе под землю, живи здесь». А бабушка отвечает: «Тебе теперь открыты многие тайны мира, так знай и еще одну: я Дя-менюо, мать всего живого, поселилась в этом стойбище, чтобы дождаться твоего рождения и воспитать тебя. А больше мне нечего делать в мире людей». Поцеловала она внука и сказала: «Прощай. Твои олени ждут, чтобы отвезти тебя туда, куда ты прикажешь».
Вышел Нгуоку из чума. На пороге обернулся, а бабушки уже нет — пустой чум. Закрыл Нгуоку дверь, подпер снаружи колышком и сказал: «Прощай, бабушка. Спасибо тебе». Сел на санки, велел оленям везти его в лес, на круглую лайду.
Понеслись олени что есть духу. Вот и лайда. А посреди нее, как и в прошлый раз, Нга-ныо с Дя-каты о чем-то разговаривают.
Соскочил Нгуоку с санок, намотал на руку олений повод, неслышно подкрался к ним, ухватил правой рукой отца за полу, левой — мать за рукав. Хотела Дя-каты его вниз утащить, да он крепко ногами в землю упирается. Хотел Нга-ныо его на небо унести, да он что есть силы за олений повод держится.
Тут Дя-каты его узнала, обрадовалась: «Да это же наш сын!» «Хоу-ха! — закричал Нга-ныо. — Сильный парень наш сын! Что же нам с ним делать?» Потом говорит: «Пусть живет и на земле, и на небе. Хочет — по земле ходит, хочет — по небу. Олени-то у него те, что раньше были у Диа. Он будет о людях думать, а те — ему поклоняться. А имя ему дадут — Сиды-нэ бадаси нга (“О нас заботящийся бог”)».
Обняли родители Нгуоку и ушли: Дя-каты — под землю, Нга-ныо — на небо.
Остался Нгуоку на сопке один. Сидит, думает. Олени рядом стоят. Говорит им Нгуоку: «Я не буду высоко на небо подниматься, буду низко ездить. Пусть люди знают: Сиды-нэ бадаси нга не дальний бог, а близкий».
Сел на санки и поехал.
Здесь хорошо просматривается один из важных принципов мифологического мировоззрения: земное есть отражение небесного, малое — отражение великого. Так, бедная старуха, живущая на берегу Енисея, в то же время является божеством космического масштаба, ее найденыш-сирота оказывается сыном земли и неба, а вымершее стойбище олицетворяет вселенную после катастрофы. Примечательно, что такую глобальную катастрофу, после которой мир возникает заново, энцы, в отличие от большинства народов, представляют не в виде Великого потопа, а в виде мора. Объяснить это можно исторической памятью народа: действительно, в 1630–1631 годах энцы пережили страшную эпидемию оспы, после чего их численность значительно сократилась и они перешли в разряд малых народностей Сибири.
Однако есть в этом мифе и некоторые неясности. Б. О. Долгих писал: «Если считать, что мать Дюба-нга (Бадаси) Дя-каты является дочерью земли, то выходит, что старуха Дя-менюо является бабушкой Дюба-нга. Но об этом и о том, что Дя-каты является дочерью Дя-менюо, нигде прямо не сказано, об этом можно только догадываться»[63].
Как и многие другие народы, энцы почитали духов — хозяев различных природных явлений: Дя-биомо — хозяина земли, Бидо-биомо — хозяина воды, Мугго-биомо — хозяина леса и т. д. Женской параллелью к духам-хозяевам были матери — э, причем, по мнению исследователей, они относятся к более древним пластам мифологии, нежели мужские персонажи.
В энецкой мифологии известны также духи, олицетворяющие стороны света: Уму дя кора — хозяин севера и Дядепедо дя кора — хозяин юга. Мифологическая сказка повествует, как один из сыновей хозяина юга — Молния — взял в жены прекрасную дочь хозяина севера, но вскоре умер. Овдовевшая красавица вернулась к отцу. Через некоторое время к ней посватался младший брат Молнии, но на сей раз хозяин севера ему отказал. Однако отвергнутый жених не успокоился и с тех пор то и дело засылает к хозяину севера сватов, надеясь получить согласие. Братья невесты их прогоняют, кидая в них дождевые тучи, те сталкиваются с молниями, и тогда на земле случаются грозы.
Особый разряд духов в энецкой мифологии составляли каха — их иногда называют младшими сыновьями Нга. Считалось, что они обитают на небе, но на земле существуют их воплощения, которые могут иметь облик камня, дерева или деревянного идола, вырезанного человеческими руками. Каха выступают в качестве духов — хранителей отдельных местностей, а также защитников и заступников людей, за которых ходатайствуют перед Нга и Дя-менюо. Свой каха есть у каждого энецкого рода, и в семейных преданиях часто рассказывается, как тот или иной род его обрел. Одно из наиболее интересных — предание о каха рода Солда[64].
На берегу Енисея, там, где впадает он в море, жили некогда люди из рода Солда. Стойбище у них было большое — чумов двадцать, а то и тридцать. Но пришла откуда-то жестокая болезнь — и все умерли. Остался в живых только один парнишка. Страшно ему было в опустевшем стойбище среди мертвецов, и вот выбрался он из чума и пошел вверх по Енисею, сам не зная куда. Долго шел, устал, оголодал. Видит — вдается в реку высокий песчаный мыс. Нет на нем ни травы, ни кустов, один белый песок. Поднялся Солда на мыс, смотрит — внизу у воды какие-то люди ходят, неводом рыбу ловят. Думает парень: «Пойду к ним. Может, они меня рыбой накормят».
Спустился с мыса, подошел к людям, поздоровался. Вроде бы люди как люди, да только носы у них как чаячьи клювы и одежда будто шкура — без швов, без завязок.
Старший из них спрашивает парня: «Ты кто таков и откуда?» Отвечает тот: «Отца моего звали Солда, и я тоже Солда. Стойбище наше у самого моря. Было нас много, да все умерли, я один остался. А вы какого рода будете?» Говорит человек: «Разве не видишь? Мы из рода чаек». Стал парень помогать людям-чайкам невод вытаскивать. Улов в тот день оказался хороший. Собрали они рыбу, пошли к своим чумам. И парня с собой позвали.
В чуме народу много, все кричат, галдят так, что шесты чума трясутся. Над очагом кипят три больших котла, варятся в них рыба, нерпичье и белужье мясо. Говорит парню человек-чайка: «Садись, поешь с нами!» Сел парень, огляделся. Видит: по одну сторону очага сидят люди-чайки, а по другую — тоже люди, но на чаек непохожи — черные, как вороны. Вот сварилась еда. Старший человек-чайка говорит своей жене: «Позови-ка наших соседей-лебедей». Вышла та из чума, вскоре вернулась, а следом за ней пришли люди-лебеди. Одеты они во все белое, только глаза и носы у них черные. Сели люди-лебеди между людьми-воронами и людьми-чайками, и все принялись за еду.
Потом старший человек-чайка сказал: «Сегодня к нам человек Солда пришел издалека. Теперь он станет на нашей земле жить, по нашей земле ходить. А мы разойдемся в разные стороны, будем жить каждый своим родом. Вы, лебеди, улетите в теплые края, вы, вороны, — в тундру, мы, чайки, поселимся возле моря. А ты, человек Солда, оставайся здесь, храни эту землю». Испугался Солда: «Как же я тут один? Нельзя человеку одному!» А человек-чайка отвечает: «Не бойся! Будет у тебя друг».
Тут все поднялись, вышли из чума наружу. Смотрит Солда — из остальных чумов тоже выходят разные люди: и люди-чайки, и люди-вороны, и люди-лебеди. Встали вдоль стойбища длинной вереницей, повернулись лицом на восток.
Замахали люди-лебеди руками, будто крыльями, превратились в лебедей, закричали: «Ку-кук, ку-кук!» — и поднялись под облака. Замахали руками люди-вороны, превратились в воронов, закричали: «Курун, курун!» — и улетели в тундру. Замахали руками люди-чайки, превратились в чаек, закричали: «Кала, кала!» — и полетели к морю. Старший человек-чайка, улетая, крикнул Солде: «Прощай! Жди друга!» И птицы скрылись из глаз.
Вернулся Солда в чум, сел на то место, где сидел старший человек-чайка. И стало ему так одиноко и тоскливо, что он заплакал. Плакал, плакал, пока не уснул, а когда проснулся и выглянул наружу, то увидел, что все другие чумы людей-птиц исчезли, не осталось даже ям от шестов. Стоит его чум посреди пустого места, поросшего травой.
Вдруг слышит — чаячий крик. Опустилась рядом с ним на землю чайка. Но не превратилась в человека, осталась птицей. Вот она и говорит: «Меня послал отец, чтобы объяснить тебе, что ты должен делать. Видишь сопку, острую, как хорей? Поднимись на нее и трижды свистни погромче».
Послушался Солда. И только он свистнул в третий раз, со всех сторон — из тундры, с горных хребтов, из зеленых низин — устремились к нему олени, все белой масти, нет среди них ни черных, ни пестрых. Куда ни посмотришь — везде олени, колышется земля, будто бахрома на одежде. Говорит чайка: «Они прибежали сюда по твоему зову, а послал их на землю с неба великий Нга. Отныне ты будешь каждый день звать с небес и встречать здесь все новых и новых оленей, станут они разбегаться по всей земле, чтобы люди их промышляли, ели их мясо, шили одежду из их шкур. А теперь прощай!»
Взмолился Солда: «Не бросай меня одного! Ведь твой отец сказал, что у меня будет товарищ!» Говорит чайка: «Я не могу здесь остаться, но, ладно уж, давай поедим вместе в последний раз». Развел Солда огонь, налил в котел воды, сварил мяса. Принялись они за еду. Солда как человек ест, чайка по-птичьи клюет. Потом она вдруг сказала: «Выйди-ка ненадолго из чума, я позже тебя позову». Вышел Солда, сел у входа. И вот чайка крикнула: «Можешь возвращаться». Зашел Солда в чум. Чайка сидит, где сидела, а на постели лежит развернутый куколь, который прежде был свернут. Удивился Солда, но ничего не сказал. А чайка говорит: «Ну, мне пора. Не забывай про оленей». И улетела.
Вечером стал Солда укладываться спать. Разделся, залез в куколь. Чувствует — внутри что-то есть. Пошарил руками, нашарил яйцо. «Не иначе, — думает, — это чайка снесла». Так и заснул. За ночь из яйца вылупилась красивая девушка, и Солда проснулся утром с ней в обнимку. Понял, какого товарища пообещал ему человек-чайка.
Стали они вместе жить. Солда каждый день на сопку ходит, небесных оленей созывает, охотится в тундре, рыбу ловит. А жена еду варит, в чуме прибирается, одежду шьет.
Прошло время, и родила она сына. Обрадовался Солда: «Теперь даже если я помру, останется он вместо меня!» Мать туго спеленала младенца, уложила в колыбель, обвязала ремнями, закрепила ремни железными кольцами. Да только младенец оказался беспокойным, плачет день и ночь. Говорит жена Солде: «Может быть, у него что-то болит?» Отвечает Солда: «Откуда же мне знать? Я не шаман и не лекарь». И вдруг младенец завозился в колыбели так, что она затрещала, лопнули ремни, отскочили железные кольца, размотались пеленки. Выпростал младенец руки и тут же перестал плакать. Говорит Солда: «Он плакал оттого, что ты слишком туго его спеленала. Однако какая у него большая сила, вырастет — богатырем будет». А младенец вдруг сел в колыбели и сказал: «Матушка, сшей мне парку и бакари». Удивились родители: только что родился, а уже говорит. Мать ответила: «Зачем тебе одежда? Ведь ты еще ходить не умеешь!» Но Солда возразил: «У нас один сын, не надо ему перечить».
Могила в лесотундре. Дудинская экспедиция Восточно-Сибирского Госземтреста. 1931 г.
Села жена за шитье, а Солда вышел из чума, поднялся на сопку. Как раз подошло время встречать небесных оленей. Свистнул он, как обычно, спустились с неба олени, пронеслись живой лавиной, разбежались по всей земле.
А Солда присел отдохнуть. Смотрит вниз на свой чум. Вдруг видит: выходит из чума парнишка, в новой парке, в новых бакарях. Думает Солда: «Кто же это такой, откуда он взялся?» А парнишка подошел к нему и говорит: «Батюшка, я твой сын». «Как же так? — спрашивает Солда. — Тебе ведь нет еще трех дней от роду, а ты уже такой большой. Может быть, ты не человек, а бог?» Отвечает парнишка: «Бог или не бог — не знаю, но раз ты, мой отец, Солда, то я тоже Солда и должен тебя слушаться. Скажи, куда мне теперь идти?»
Снял старый Солда рукавицы, посадил сына к себе на колени, обнял его и сказал: «Если не хочешь остаться с нами, иди туда, откуда восходит солнце. Сейчас нас на земле только двое Солда, но, может быть, где-нибудь живут наши родичи, и ты их найдешь. Не пойти мне с тобой, потому что до самой своей смерти должен я оставаться здесь и встречать небесных оленей». Поцеловал он сына в обе щеки, поставил на снег, и пошел тот на восход солнца.
И сказка наша за ним пойдет. А про старого Солду ничего уже больше не будет.
Вот идет молодой Солда, сам не знает куда. Днем идет, ночью спит, утром просыпается и опять идет. Наконец увидел на горке стойбище. Возле чумов сидят люди: один старик, остальные помоложе — и о чем-то толкуют. Подошел Солда, поздоровался, сел рядом. А люди его как будто не видят, продолжают свою беседу. Старик говорит: «Надо ехать в лес, нарубить ельника. Завтра будет благоприятный день, чтобы сделать из него санки для каха». Мужчина помоложе спрашивает: «А ты, дедушка, откуда это знаешь?» Тот отвечает: «Старые люди много чего знают. Может, мне это приснилось».
Встал старик, велел двум своим сыновьям запрячь оленя, и они уехали в лес. Остальные люди разошлись по своим чумам, а Солда остался сидеть, где сидел.
Вечером сыновья старика вернулись, привезли еловые лесины, свалили возле Солды, чуть его не задавили, и ушли в чум спать. Думает Солда: «Почему они меня не замечают? Не человек я, что ли?» Оглядел себя — а он и вправду уже не человек, а огромная ель с тремя вершинами.
Утром вышли люди из своих чумов, увидели ель и обрадовались. Старик сказал: «Я же говорил, что сегодня надо сделать санки для бога. Вот он к нам и пришел».
Взялись люди дружно за топоры, вытесали доски, сколотили санки, сделали покрышку. До вечера трудились. Потом закололи семерых оленей, окропили санки кровью, подошли к ели, и старик сказал: «Мы увидели тебя сегодня, но, может, ты пришел к нам уже давно. Мы сейчас уйдем спать, а ты, если хочешь быть нашим богом, заберись в санки и закройся этой дощечкой».
Утром старик проснулся еще до света. Вышел из чума, смотрит — ели нет, а санки закрыты покрышкой. Разбудил он все стойбище и провозгласил: «Радуйтесь, Солда! Теперь у нас есть свой бог!»
Б. О. Долгих замечает: «В родового шайтана как бы перевоплотился чудесно родившийся сын члена погибшей части рода»[65]. Люди-чайки, люди-вороны и люди-лебеди, вероятно, представляют собой тотемных предков отдельных родов.
Как и все народы мира, энцы почитали солнце и луну. Древнейшие представления о светилах олицетворяют Касе-э — Мать солнца и Ирио-э — Мать луны. В более поздние времена солнце представало в женском обличье, а луна (месяц) — в мужском. Согласно народному поверью солнце солнечными лучами помогает Дя-менюо посылать на землю жизненную силу. Зимой оно прячется от мороза, и тогда наступает полярная ночь, солнечные затмения воспринимались как его временная смерть. Считалось, что в это время на земле умирает особенно много людей.
Ирио-каса («Старик-месяц») — хозяин звезд, которые почитаются его народом. В пятнах на луне энцы видят силуэт шамана Пянтуку, унесенного на небо в наказание за дерзость.
У истока речки Агапы, возле сопки Пурги, стояли в давние времена два стойбища. В каждом был свой шаман. Одного шамана звали Пянтуку, другого — Быкубо.
Вот наступил февраль, кончилась полярная ночь. Солнце стало днем показываться на небе. Пришло время праздника чистого чума[66]. Шаман Быкубо говорит своим людям: «Пошлите кого-нибудь в соседнее стойбище, чтобы сюда позвать Пянтуку. Пусть он придет — мы поставим два чистых чума, вместе шаманить будем. Двоих-то небесные духи лучше услышат».
Т. В. Муравьева. Шаман Пянтуку.
Согласился Пянтуку шаманить вместе с Быкубо. Быстро собрался, взял жену, детей и отправился в соседнее стойбище.
Поставили шаманы два чистых чума, один против другого, в каждом насыпали в передний угол свежего снега. Положили по циновке из тальника, постелили по оленьей шкуре. Все готово, можно шаманить.
Но тут Быкубо говорит Пянтуку: «Подожди немного. Пока мы не сели в передний угол, не взяли в руки свои бубны, давай испытаем свою шаманскую силу — заставим солнце и луну покинуть небо и спуститься к нашим чумам».
Пянтуку говорит: «Нехорошее дело ты задумал. Не послушаются небесные светила, а только разгневаются за нашу дерзость».
Но Быкубо его уговорил. Решили, что Быкубо станет звать на землю солнце, а Пянтуку — луну. Вышли оба шамана наружу. Ночь уже. Солнца нет, стоит в небе месяц, блестит, словно лед. Ушел Пянтуку в свой чистый чум, сел в передний угол, ударил в бубен, начал шаманить. Слышит — во втором чуме Быкубо то же делает.
Вот чувствует Пянтуку, холодно стало в чуме. Велел детям подбросить дров в огонь. Ярко разгорелось пламя, а все равно не теплеет. Дети дрожмя дрожат, побелели все. Говорит Пянтуку: «Неужто и правда луна спустилась с неба? Пойду посмотрю». Надел он свою шаманскую шапку, завязал у шаманской парки все завязки и вышел из чума.
Видит — стоит луна над самым его чумом. Веет от нее лютой стужей.
Люди в своих чумах тоже замерзли. Повыбежали на улицу, женщины детей к себе прижимают. Просят все Пянтуку: «Отправь луну обратно на небо, а то дети насмерть померзнут!»
Пошел Пянтуку вокруг чума. В бубен бьет, луне кланяется. Потом и говорит: «Сделай милость, уйди обратно на небо. Если гневаешься на меня, так меня и накажи, а детей не морозь».
Луна уже совсем близко от Пянтуку — на две длины аркана. Огромная — все небо закрыла. Вдруг чувствует Пянтуку: тянет его луна к себе. Притянула она его и ушла вместе с ним на небо. Сразу мороз отпустил. Смотрят люди — луна стоит высоко, как и прежде, а на ней виден шаман с бубном.
Быкубо тем временем в своем чуме шаманит — солнце зовет.
Вот наступило утро, показалось солнце на небе. Невысоко, правда, поднялось — февраль ведь. Быкубо велел своим детям выглянуть из чума, посмотреть, не приближается ли оно к земле. Посмотрели дети. «Нет, — говорят, — где было солнце, там и есть».
Тут пришли в чум старики, самые старые в стойбище. Говорят Быкубо: «Не надо больше шаманить. Не родился еще человек, который мог бы заставить солнце спуститься на землю. Да оно и лучше. Вон, другой шаман позвал с неба луну, так едва нас всех лютой стужей не погубил и сам пропал. А если бы солнце сошло на землю, все бы в миг сгорели».
Быкубо отвечает: «Ладно. Знать, не так уж велика моя сила». Положил бубен, снял шаманскую парку и сел на свое обычное место рядом с женой. Посидел, посидел, потом упал — и умер.
Жена Быкубо заголосила: «Как же так, мой муж без болезни умер?» А старики отвечают: «Это солнце его наказало за то, что он свою шаманскую силу выше его силы хотел поставить».
Похоронили Быкубо.
Потом старики, чтобы задобрить небесные светила, велели поймать двух оленей: одного пестрого, другого белого. У пестрого выстригли шерсть на левом боку в виде знака солнца, у белого — в виде знака луны. И никогда тех оленей не запрягали.
А на луне до сих пор виден шаман с бубном. Это Пянтуку.
В жизни энцев, как и других северных народов, огромное место занимали олени. В 1969 году И. П. Сорокина записала такие слова пожилого энца: «Олени у нас есть, энец без оленя ведь не может: есть олени — человек будет жить, оленей не будет — человек будет пешком ходить. Пешком ходя, много ли сделаешь?»[67]
Изначально энцы только охотились на диких оленей, разводить домашних стали позднее. Одна из мифологических сказок повествует об охотнике, который пожалел дикого оленя и решил его не убивать. В благодарность тот стал помогать ему в домашней работе, охотник же сделал из дерева оленю рога, «каких ни у кого нет», крепкие и ветвистые. «Говорят, — заканчивает сказитель, — с этих давних дней олени носят рога и с энцами вместе живут»[68].
Духом — хозяйкой диких оленей почиталась Кэдэ-э. В случае затяжной неудачи в охоте ей приносили в жертву домашнего оленя.
Истоки реки Гольчихи. Туруханский край. 1916 г.
В ряде преданий энцы получают оленей с неба: согласно одному из мифологических рассказов — от самого солнца, согласно другому — от хозяина неба Нга, а в мифологической сказке в качестве дарителя выступает особый бог оленей — Тысла-нга.
Жил некогда человек, было у него много собак, а оленей не было вовсе. Однажды из неведомых, дальних краев появился другой человек, пригнал много оленей и поселился рядом. Как-то раз пришел оленный человек к владельцу собак и говорит: «Беда у меня, сосед! Никак не могу без собак оленей собрать. Уступи мне пару собак, а я за это дам тебе двух оленят — быка и важенку». «Ладно, — согласился тот, — бери». Так и поступили. Спрашивает владелец собак: «Скажи, из каких краев ты пришел и как твое имя?» А оленный человек и отвечает: «Я не могу себя назвать, ты должен сам догадаться». Говорит тогда его сосед: «Думается мне, что ты Тысла-нга». «Верно, — подтвердил тот. — От этих оленят появится у тебя много оленей». Сказал так и ушел.
Вот подросли оленята, дали хороший приплод, и вскоре появилось у человека большое стадо.
Прошло время, и однажды снова явился к нему Тысла-нга и сказал: «У тебя много оленей, и теперь ты должен помочь стать оленными другим людям. Начни раздавать оленей, дари их всем, никому не отказывай. А если кому-нибудь откажешь, я об этом узнаю, и ты лишишься всего!»
Послушался человек. Так у людей появились олени.
Непреложным законом для энцев было хорошее обращение с оленями. Нарушителю грозило суровое наказание.
Жил некогда старик — богатый, но злой и жадный. Оленей у него водилось так много, что конец стада терялся на краю земли. Бедные люди, у которых не было ни оленей, ни хорошей еды, не раз просили дать им хотя бы одну пару для разведения, но старик всегда всем отказывал.
Однажды летом перекочевывал он с одного места на другое, перегонял свое стадо. Дни стояли жаркие, мошкара тучами кружилась в воздухе. Но старик не хотел терять время на остановку, ни разу не свернул к реке, чтобы олени могли напиться, не развел огонь, чтобы окурить их дымом от мошкары, — а только погонял и погонял стадо своим хореем.
Наконец олени не выдержали, развернулись и побежали обратно, туда, где, как они знали, была вода. Старик попытался их остановить, да разве бегущее стадо остановишь? Опрокинули олени старика, пробежали по нему копытами, разбежались по тундре искать себе других, хороших хозяев. Прибежали к бедным людям. Те их водой напоили, дымок для них развели.
А старик, весь переломанный, дополз до озера и превратился в гагару. С той поры гагара живет на воде и жалобно кричит: «И-и-и!» Это старик горюет об утраченном богатстве.
Селькупы населяют бассейн средней Оби. Их земли представляют собой часть Западно-Сибирской равнины и покрыты лесами и болотами. Селькупы делятся на две группы: северные обитают в лесотундре, южные — в таежной зоне. Самоназвание народа «селькупы» означает «лесные люди», а в дореволюционной России их, как и хантов, называли остяками. Численность селькупов в настоящее время — более 4000 человек.
Рыболовы-селькупы в лодках у берега Оби. 1920-е гг.
Селькупы жили охотой и рыбной ловлей, причем рыбу ловили в основном старики и подростки, а все взрослые мужчины были охотниками. Занимались селькупы также скотоводством, разводили преимущественно лошадей. Из ремесел у них было развито бронзолитейное производство: селькупские мастера изготавливали различные бытовые предметы, украшения, а также культовые изображения — фигурки божеств и духов.
Согласно одной из теорий о происхождении селькупов их далекие предки обитали значительно южнее. В древнем шаманском обряде «оживления бубна» сохранилась память о теплой горной стране, откуда они когда-то пришли на свои нынешние территории. В этом обряде бубен уподоблялся оленю, переносящему шамана на юг, в страну, где светят семь солнц и высятся каменные горы. Когда шаман, охваченный экстазом, начинал ощущать жар, считалось, что он мистически побывал на теплой родине своих предков. Обряд «оживления бубна» обычно приурочивался ко времени весеннего перелета птиц.
Как и большинство народов мира, селькупы представляли вселенную состоящей из трех миров: Верхнего — небесного, Среднего — земного и Нижнего — подземного. Верхний делится на несколько ярусов — по разным сведениям, от трех до девяти, — а пространство между ними селькупы называют «нут щунчи», то есть «нутро неба».
В Верхнем мире обитают владыка небес Нум, духи — «небесные люди», а также светлые птицы — орел, журавль, кукушка и лебедь — и крылатые животные, среди которых особое место занимает «дух Верхнего неба» в образе крылатого оленя.
В нижнем ярусе неба имеется отверстие, ведущее на землю. В него упирается вершина растущей на земле лиственницы с семью корнями и большим дуплом. Через это дупло на небо попадают просьбы и жалобы обитателей земли.
Средний мир — земля — в мифологии селькупов представлялся в виде живого существа Чвэчыт Пайа — Земляной старухи, причем, согласно народному поверью, любая кочка могла оказаться ее головой. Наиболее древний образ Земляной старухи — это сама персонифицированная земля, а первые люди — ее дети, которые вышли из травы и мха. Однако она может являться и в антропоморфном виде или принимать облик лягушки, олицетворявшей в селькупской культуре женское начало.
Нижний мир — царство тьмы и холода. Он состоит из семи слоев льда, там обитают злые духи лозы и их глава — Кызы. Духи эти боятся света и выходят на землю только ночью. В Нижний мир попадают души умерших (хотя, по другим сведениям, они отправляются на небо, превращаясь в птиц или в звезды). Проходом туда служит глубокая яма в дремучем лесу, к ней ведет узкая дорожка, сырая и грязная даже в хорошую погоду. По ночам над этой ямой поднимается дым, и с ним на землю летят ночные птицы и насекомые, обитающие в Нижнем мире. Вместо солнца и луны там видны только их тусклые тени. Для духов Нижнего мира свет — это тьма, а тьма — свет.
Верхний, Средний и Нижний миры могут располагаться не только по вертикали, но и по горизонтали. В таком случае в качестве мировой оси, соединяющей эти миры, выступает река. Ее верховья ассоциируются с Верхним миром, низовья — с Нижним. «Мировая река» берет начало на юге, в царстве добра и света, течет на север, во владения Кызы, и там впадает в Море мертвых. В мифологических рассказах и сказках герой, миновав устье реки, оказывается в царстве злых духов и, чтобы вернуться, должен найти ее исток. Такой рекой селькупы почитали Обь, которая, согласно народному поверью, является продолжением Каменной реки, текущей по небу (мы знаем ее как Млечный Путь).
Самостоятельных мифов о сотворении мира у селькупов не сохранилось. Однако в мифологической сказке «Сын старика с каменного мыса» есть не имеющий прямого отношения к сюжету эпизод, который явно представляет собой отрывок мифа о сотворении мира. Здесь герою сказки явился некий «человек на санках», спустившийся с неба, и они вместе отправились воевать со злыми духами. По пути «человек на санках… схватил лук и тамар[69], нацелился и выстрелил — безлесная, безводная пустыня стала землей. Немного погодя, земля эта морем стала. Некоторое время прошло — вода потихоньку ушла, земля высохла»[70]. «Безлесная и безводная пустыня» — это первобытный хаос, «человек на санках», скорее всего, верховное божество селькупов Нум, сотворивший посреди хаоса землю, а то, что «земля морем стала», а затем «высохла», намекает на мифологический сюжет о Великом потопе.
Игрушка в виде человечка. Конец XIX — начало XX в.
Согласно селькупским преданиям первыми обитателями Среднего мира, жившими на земле до того, как появились люди, были великаны мады (мадур). Они отличались огромным ростом и исключительной силой, их тело вместо кожи покрывала блестящая роговая оболочка, от которой у современных людей остались только ногти. Мады не нуждались в пище, насыщаясь запахами, а потомство производили, плюнув в какую-нибудь емкость. С появлением людей они начали вступать в браки с обычными женщинами, и так произошли селькупы: «Богатыри — это наш же народ был, имен их не помним, сильные они люди были»[71].
О происхождении человеческого рода рассказывается также в предании, герои которого носят имена Гарунья, Тумунья и Итошка.
Гарунья плыл по морю на лодке, увидел «хороший зеленый мыс» и высадился на берег. Вскоре туда же пришел Тумунья и в ответ на вопрос, кто он таков, сказал, что ничего не знает о своем происхождении — «ни когда родился, ни солнца, ни света»[72]. Затем к ним присоединился Итошка — человек, владеющий чудесным посохом, что «на разные голоса разговаривает, поет». Снял он с пальца берестяное кольцо, бросил на землю, и превратилось оно в чум, в котором они все трое и поселились. Друзья условились: каждый день двое из них ходили на охоту, а третий оставался дома готовить еду. Однако в чум начал приходить некий бородатый старик, который садился на пороге и «плохим глазом» смотрел на готовящуюся пищу. Итошка, поняв, что «это не простой старик, что он худым глазом в еду порчу пускает», поймал его за бороду, но тот вырвался, «на гору убежал и в яму без дна прыгнул». Друзья попытались выманить его оттуда, но вместо старика на поверхность поднялась его дочь. «Эта дочь за всех троих замуж вышла, и они четверо стали вместе жить. От них, наверное, и пошли эти три селькупских рода: чумыль-куп, сель-куп и суссе-кум»[73].
Смысл этого не совсем понятного мифологического рассказа проясняет лингвист, крупнейший специалист по селькупскому языку В. В. Быконя, основываясь прежде всего на значении имен героев. Гарунья, по мнению исследовательницы, означает «Сын севера», Тумунья — «Сын юга», а север и юг обычно ассоциируются с Верхним и Нижним мирами. Значение имени Итошка неясно, однако наличие у него посоха связывает его со Средним миром. Яма, в которой обитает злой старик, — самые глубины Нижнего мира. «Таким образом, “веселый зеленый мыс” на горе в данном повествовании оказывается точкой пересечения верхнего, нижнего и среднего мира. Мы видим здесь тройственную картину мира по горизонтали»[74].
К изначальным временам обычно относятся сюжеты этиологических сказок, в которых объясняется, откуда взялись те или иные природные явления и реалии человеческой жизни. В одной из селькупских сказок повествуется о том, как олени стали домашними животными, как у зайца появилась раздвоенная губа и почему лягушки такие маленькие.
В давние времена дружили заяц с лягушкой. Вместе жили, вместе на охоту ходили. И лягушка ростом была не меньше зайца.
Однажды увидел заяц человеческое стойбище. А у людей тогда оленей еще не было, они во время перекочевок пешком ходили и все свои вещи на себе таскали: и нарты, и посуду, и постели. Жалко стало их зайцу. Говорит он лягушке: «Пригоню-ка я людям оленей, пусть на них кочуют». А лягушка была вредная. «Вот еще! — говорит. — Не хватало нам о людях думать! Пусть пешком ходят. Если ты пригонишь оленей, я их распугаю, и они убегут обратно в лес». «Ладно, — сказал заяц. — Сейчас уже поздно, давай спать ложиться, а завтра решим, что делать». И легли они спать.
Утром проснулась лягушка, выглянула из чума, видит — гонит заяц оленье стадо. Выскочила она наружу, растопырилась на пути у оленей, хотела их остановить. Да только олени ее даже не заметили, пронеслись по ней своими копытами, лягушка после этого стала маленькой — такой, как сейчас.
С той поры у людей появились олени. А у зайца, оттого что он громко кричал, подгоняя стадо, треснула губа, да так и осталась раздвоенной.
В этой сказке лягушка выступает в качестве отрицательного персонажа, однако в селькупском мифологическом рассказе (известном, впрочем, и другим народам) она оказывается спасительницей человеческого рода во время Великого потопа. Когда люди пытались спастись от воды на лодке, злой дух проделал в ее днище дыру, но лягушка заткнула ее своим телом. Поэтому селькупы почитают лягушку священным животным и видят в ней олицетворение жизнетворного женского начала.
Верховным божеством у селькупов, как уже говорилось, почитался Нум — хозяин неба, бог-творец. Нум обитает на самом верхнем, седьмом, ярусе неба и оттуда при помощи подвластных ему божеств и духов управляет миром. Он дарует охотникам удачу в промысле, сквозь отверстие в небе бросает на землю семена съедобных растений и клочки шерсти, которые превращаются в лесных зверей.
В селькупских мифах Нум выступает и как бог-громовник, поражающий своими стрелами нечистую силу. От него зависит погода, причем, согласно народному поверью, он не любит, когда люди пытаются ее предсказывать, считая это вмешательством в свои дела. Если Нум разгневается, то может наслать на человека болезнь и нужду, однако чаще он доброжелателен. В сказке «Сын старика с каменного мыса» он спасает героя от злых духов.
На узком мысу, далеко вдающемся в море, жил в своем чуме старик-селькуп. Были у него семеро сыновей, дочь и жена.
Жили они, жили, и вот однажды пошел старший сын старика в лес искать дерево, чтобы вытесать из него лодку. Долго ходил, а подходящего так и не нашел: все кривые да свилеватые. Наконец увидел лиственницу, тоже кривую, но все-таки получше других. Размахнулся стариков сын, ударил по стволу топором. Вонзился топор в дерево, да и застрял. Смотрит парень: а это вовсе не лиственница, а лесной дух — лоз. Ухватил лоз своей рукой-сучком топор и не отпускает.
Железные шайтаны. 1922 г.
Поднатужился парень, выдернул топор, но лоз вцепился ему в руку. Начали они бороться. Долго боролись. Наконец одолел стариков сын лесного духа, бросил его оземь, да так, что тот раскололся, будто трухлявое бревно. Издыхая, прохрипел лоз из последних сил: «Сегодня твоя взяла, но ты меня еще попомнишь!»
Вернулся парень домой и сразу лег спать, ничего никому не стал рассказывать. А когда утром проснулся, то увидел, что и отец, и мать, и пятеро братьев ночью умерли. Остались в живых только сестра и самый младший брат — еще ребенок. Понял парень, что это месть лесного духа.
Стали они жить втроем.
Прошло время. Когда младший брат подрос, старший сказал ему: «Лозы погубили нашу семью. Мы должны с ними посчитаться». Собрались они, простились с сестрой и пустились в дальний путь. Сначала вместе шли, потом разделиться решили. Старший пошел в сторону полуночи, младший — на полдень.
Сказка за младшим пойдет.
Долго шел парень, устал, проголодался. Убил оленя, поел мяса и лег спать. А проснувшись, увидел в небе огромную тучу. Туча черная, как сажа, а внутри нее огонь сверкает. Вдруг с этой тучи, как с горы, съехали на землю сани, запряженные огнедышащим зверем. А в них — человек огромного роста, сидит, шапкой небо задевает.
Спрашивает Небесный человек у парня: «Ты кто таков и чего тебе здесь надобно?» Отвечает тот: «Лозы погубили наших родных, и мы со старшим братом решили отомстить за их смерть. Брат ушел в полуночную сторону, а я иду в полуденную». Говорит Небесный человек: «Садись в сани, я тебя подвезу». Растерялся парень: «Мне так высоко не залезть!» Тогда Небесный человек взял его за плечи, поднял и посадил в сани.
Понеслись сани сначала по земле, потом по небу. Небесный человек обернулся, говорит парню: «Хочешь посмотреть, как у нас здесь в мяч играют?» — и проткнул пальцем в днище саней дыру. Заглянул парень в нее, видит — семеро великанов огромными камнями, как обычными мячиками, перебрасываются. Громыхают камни друг о друга, а на земле слышно, как гром рокочет. Небесный человек тоже взял камень еще больше тех, которыми великаны играли, бросил вниз. Громыхнуло так, что парень едва не оглох.
А сани понеслись быстрее прежнего. Вдруг кругом потемнело, потому что въехали они в черную тучу. Заглянул парень в дыру и увидел, что его старший брат с целым полчищем лозов бьется, и те его уже почти одолели. Не помня себя, закричал парень Небесному человеку: «Что же ты медлишь! Не видишь разве — лозы сейчас моего брата убьют!»
Взял Небесный человек свой лук, натянул тетиву, пустил стрелу в самую гущу лозов. Вспыхнул огонь — все злые духи вмиг превратились в черный дым и исчезли.
Подхватил Небесный человек старшего брата, посадил рядом с младшим, и сани понеслись обратно. Вот и морской мыс. Опустились сани на землю, а там радость: отец и мать и все пятеро братьев снова стали живыми и здоровыми.
Небесный человек остановился погостить у них в чуме, потом посватался к стариковой дочери. Старик дал свое согласие, девушка тоже не стала противиться. Сыграли свадьбу, и Небесный человек с молодой женой стал к себе домой собираться. На прощание он сказал братьям: «Мы теперь родня. Если случится с вами какая беда, зовите меня на помощь». Старший ответил: «И ты тоже, если будет тебе хоть на земле, хоть на небе грозить опасность, зови нас, и мы поможем!»
И жили они с тех пор, не зная никаких бед и несчастий.
Эта мифологическая сказка была записана в 1926 году Е. Прокофьевой. Сказитель называет человека, спустившегося с неба, просто «человеком на санках», но, несомненно, имеется в виду Нум, который здесь выступает в роли бога-громовника.
Громовником, сражающимся со злыми духами, почитался и сын Нума — Нум-ия. Он живет на небе как обычный человек, охотится, ловит рыбу. В одной из мифологических сказок описана вполне житейская ситуация: за мелкую провинность Нум рассердился на сына и отправил его на землю, но, узнав, что тот защитил человека от злых духов, сменил гнев на милость и вернул сына на небо.
Жили некогда трое братьев. Однажды вечером сидели они в своем чуме, разговаривали о том о сем, потом начали рассказывать, что кому приснилось минувшей ночью. Старший брат сказал: «Мне приснилось, что у меня в амбаре вдоволь мяса, муки и вообще всякой еды». Средний сказал: «Мне привиделась гора золотых монет с меня ростом, и все это золото — мое». А младший брат, которого звали Кенгерселя, сказал: «А мне приснилось, что вы оба совсем обеднели и пришли ко мне просить еды и денег».
Разозлились старшие братья, услышав такое, и закричали: «Ты нам зла желаешь! Не хотим больше тебя знать! Завтра же откочуем, а тебя здесь оставим. Живи как хочешь!»
Остался Кенгерселя один. А было у него волшебное кольцо, которое получил он от матери. Что ни попросишь у этого кольца — все исполнится.
Вот прослышал Кенгерселя, что самый богатый местный князь обещал отдать свою дочь в жены тому, кто за один день сможет построить семиверхую лодку. Отправился Кенгерселя к князю и сказал: «Я построю такую лодку!» Вышел на берег реки, потер кольцо, и тут же на волнах закачалась большая красивая лодка с семью верхами.
Сдержал правитель свое слово, отдал за Кенгерселю свою дочь. Остался Кенгерселя в городе жить, сладко ест, мягко спит.
Как-то раз зимним вечером спустился он к реке. Вдруг слышит: доносятся из проруби голоса. Подошел Кенгерселя поближе и понял, что это разговаривают между собой лозы. Один из них говорит: «Вот Кенгерселя женился, разбогател, хорошо живет. Как бы нам ему навредить?» Другой отвечает: «Можно и вообще убить!» Вернулся Кенгерселя домой, переночевал, а утром говорит жене: «Я ухожу. Если не вернусь через три года, значит, нет меня в живых». И ушел.
Отправился он вниз по течению, приблизился к нижнему речному перекату. А там сидит старик, рыбу удит, большую щуку поймал. А был этот старик лозом. Подошел к нему Кенгерселя, поздоровался. Старик закричал сердито: «Зачем тебя сюда принесло, сын хрипящего горла? Что вызвало тебя из давних времен?» Отвечал Кенгерселя: «Что ты зря кричишь? Лучше бы меня накормил, ведь я твой гость».
Привел старик Кенгерселю в свой дом, сварил из щуки уху, накормил гостя, потом говорит: «Иди дальше вниз по реке, там мои братья живут, они тебя еще лучше накормят».
Поблагодарил Кенгерселя старика и пошел вниз по реке.
Дошел почти до самого устья. От берега поднималась узкая, покрытая жидкой грязью тропинка. Идет парень по тропинке, видит — чум, а в чуме старуха сидит. Заметила она Кенгерселю, закричала: «Зачем ты сюда пришел? На нашей земле ни плавающий в воде, ни летающий на крыльях зверь не живет. Сейчас придут мои сыновья и съедят тебя». Говорит Кенгерселя: «У одного из твоих сыновей я уже в гостях побывал. Он меня не съел, а накормил щучьей ухой и сюда послал. Так что ты не ругайся, а тоже дай мне поесть!»
Поворчала старуха, но все-таки накормила парня. Потом говорит: «Жалко мне твоей молодой жизни. Попробую-ка я тебя спрятать». Взяла подушку, набитую пухом, и запихнула Кенгерселю в самую середину.
Тут снаружи послышался шум, и в чум ввалились лозы — старухины сыновья. Тот, кого Кенгерселя уже видел, спрашивает у матери: «Где селькуп, которого я сюда послал?» Отвечает старуха: «Не знаю я никакого селькупа, никого здесь не было».
Но лозы ей не поверили, стали по всему чуму искать. Растребушили подушку, вытащили Кенгерселю, захохотали и давай его друг другу, словно мячик, перебрасывать. Летает Кенгерселя из рук в руки и думает: «Как же мне спастись?» И вот улучил минуту, когда его схватил лоз, стоявший у самой двери, выскользнул у него из рук, выскочил из чума и побежал к реке. Там нырнул в прорубь, превратился в щуку и поплыл.
Лозы обернулись налимами и погнались за ним следом. Но Кенгерселя опять стал человеком, выбрался на берег, побежал что есть духу. А лозы за ним — вот-вот нагонят. Вдруг видит Кенгерселя: идет вдоль берега ему навстречу великан, тащит за собой на веревке семь островов.
Закричал Кенгерселя: «Спаси меня, добрый человек! За мной лозы гонятся!» Сказал великан: «Я не человек. Я сын бога Нума». Спросил у него Кенгерселя: «А что же ты здесь делаешь?» Отвечал великан: «Много лет тому назад, когда моя сестра выходила замуж, я был на свадьбе и уселся за стол прежде старших. За то отец меня наказал: велел таскать за собой эти острова. Устал я — сил больше нет. Хоть бы кто-нибудь освободил меня от его наказания». Говорит Кенгерселя: «Если ты мне сейчас поможешь, я тебе тоже помогу». «Ладно, — согласился сын Нума, — спрячься под моим сапогом». Приподнял он правую ногу и осторожно придавил Кенгерселю подошвой, а сам взял семипудовый камень и стал ждать. Тут подбежали лозы, закричали: «Не видел ли ты, куда побежал Кенгерселя?» «Нет, — отвечал сын Нума. — Не видел». Размахнулся и швыр-нул камень в лозов, так что от них даже костей не осталось.
Выпустил сын Нума Кенгерселю из-под подошвы. «Ну, — говорит, — я тебя спас, теперь твой черед мне помочь». «Хорошо, — отвечает Кенгерселя. — Жди». Обернулся он соколом и полетел на небо. Там снова стал человеком, пришел к Нуму и сказал: «Твой сын меня только что спас от лозов. Простил бы ты его!» «Так уж и быть, — ответил Нум. — Прощаю. Пусть оставит острова там, куда их дотащил».
Вернулся Кенгерселя на землю и говорит: «Кончено твое наказание, сын Нума. Можешь оставить здесь свои острова».
Обрадовался сын Нума, бросил веревку в воду и ушел. Так посреди Енисея появилось семь островов. До сих пор стоят.
Центральный женский персонаж селькупской мифологии — Ылэнта-кота, покровительница всего живого, подательница жизни. В разных мифологических сюжетах она выступает как мать, жена или сестра Нума. Ылэнта-кота обитает на небе, возле ее жилища растет дерево, соединяющее землю и небо. В дупле его Ылэнте-кота хранит души еще не родившихся детей и на кончиках солнечных лучей посылает их людям. Она охраняет роженицу во время родов, оберегает детей от болезней и происков нечистой силы, помогает девушкам, когда те учатся рукоделию.
Однако образ этой богини двойственен. Она связана как с Верхним, так и с Нижним миром и покровительствует не только рождению, но и смерти, определяя, кто из новорожденных должен умереть и отправиться к духам Нижнего мира. О. Б. Степанова называет Ылэнта-коту «наиглавнейшим мифологическим образом» селькупской мифологии и далее пишет: «Отличает его (образ) такая характеристика, как вездесущность: местонахождение его — весь иной мир: как верхний, так и нижний. Дать жизнь и взять обратно — его полярные по значению функции»[75]. Иногда ее отождествляют с Земляной старухой, а в отдельных мифологических сказках она напоминает русскую Бабу-ягу и олицетворяет злую силу, от которой спасаются герои.
Ылэнта-кота выступает также как божество, покровительствующее шаманам. Под ее присмотром небесные кузнецы куют металлические детали для шаманского облачения, она вручает шаману его костюм и обечайку бубна, возле ее жилища находится лестница, по которой шаман поднимется на небо.
Бубен шаманский и детали бубна. 1922 г.
Могущественным божеством почиталась хозяйка огненной стихии Тюка Пальчиль Имиля — Мать огня. Ее представляли в образе маленькой старой женщины, обитающей в очаге. Чтобы заслужить ее расположение, огонь каждый день кормили, кидая ему кусочки от всего, что ели сами. Строго запрещалось бросать в пламя мусор, ворошить дрова острыми предметами, неуважительно отзываться о хозяйке огня. Если все эти правила соблюдались, она хранила дом от всяких бед и даже присматривала за детьми в отсутствие матери. Обидчика же она могла сурово наказать.
Давным-давно это было. В одном стойбище жила женщина, и был у нее маленький сын.
Как-то раз разожгла она в своем чуме очаг, взяла сына на руки и села с ним греться у огня. Вдруг вылетела из очага искра и обожгла ребенка. Тот заплакал, а мать стала ругать огонь: «Что ты наделал? Я о тебе забочусь, кормлю тебя дровами, а ты моего сыночка обжег! Так не жить тебе больше!» Положила она ребенка в люльку, схватила топор и стала огонь рубить, а потом плеснула в очаг воды из котла.
Зашипел огонь и погас. Стало в чуме темно и холодно. Опомнилась женщина. Пошла к соседям попросить огонька, чтобы снова разжечь свой очаг. Но только переступила она порог соседского чума, огонь в их очаге тоже погас. Побежала женщина в другой чум, потом в третий, но везде при ее приближении огонь гас сам собой. И вот не осталось во всем стойбище ни одной искорки.
В последнем чуме, куда заглянула женщина, жила ее бабушка. Мудрая старуха сразу поняла, отчего случилась беда, и сердито сказала внучке: «Ты, верно, чем-нибудь обидела огонь!»
Женщина заплакала и рассказала все как было. Нахмурилась старуха и промолвила: «Ты совершила большой грех. И тебе придется принести тяжкую жертву!»
Вернулись они вместе в чум женщины. Холоднее в нем, чем на улице. Ребенок плачет в люльке, а посреди погасшего очага сидит маленькая старушка — хозяйка огня.
Низко поклонилась ей бабушка, стала просить не гневаться, вернуть стойбищу огонь. Говорит хозяйка огня: «Эта женщина мое тело топором рубила, мои глаза холодной водой заливала. Пусть же теперь она отдаст мне своего сына — и я зажгу новый огонь от огня его сердца!»
Заплакала несчастная мать. А бабушка ей говорит: «По твоей вине люди лишились огня. Как они будут жить? Ты должна отдать сына». Еще пуще заплакала женщина, но делать нечего. Вынула ребенка из люльки, протянула хозяйке огня. Та взяла его на руки и торжественно сказала: «Отныне пусть знают селькупы, что в их очагах горит огонь из сердца сына их рода. Пусть никогда не трогают они огонь железом, не заливают его водой и не говорят ему грубых слов». Прикоснулась хозяйка огня к дровам в очаге, вспыхнуло яркое пламя, и она исчезла в этом пламени вместе с ребенком.
В тот же миг по всему стойбищу загорелся огонь в очагах, неся людям свет и тепло.
Лесное божество Матчен нейд представлялось в образе красивой женщины с длинными волосами в нарядной белой одежде. Она ходила по лесу в сопровождении белки или вела на золотой цепочке маленькую черную собачку. Матчен нейд — хозяйка всех лесных зверей. По словам селькупского сказителя, «все звери ее слушаются, как у нас собака хозяина. Белки, лисицы все равно что скотина у лесной лешачки»[76]. Особо любимых зверей она отмечает, вешая на них шелковые ленты. «Старики рассказывали: добудут раньше белку, а на ней лента шелковая, как новенькая»[77]. Однако существует поверье, что «белку с лямкой» убивать нельзя, иначе можно навлечь на себя гнев Лесной хозяйки. Матчен нейд по мере необходимости создает новых зверей, расчесывая свои волосы. «С одной стороны гребнем чесанет — белки бегут, другую чесанет — соболи валятся»[78].
Широко распространен сюжет о браке Лесной хозяйки и охотника. Она дарует своему мужу постоянную удачу в охоте, но, когда приходит время ей умереть, он умирает тоже, причем раньше нее.
Наряду с Лесной хозяйкой существует и Лесной хозяин, однако друг с другом они, судя по всему, никак не связаны. Лесной хозяин Матьегул (Матчиль лоз) живет в берлоге или в дупле дерева, людям показывается в образе невысокого пожилого человечка или одноглазого, покрытого шерстью существа. По отношению к людям Лесной хозяин, как правило, недоброжелателен, у него острые железные локти, которыми он может проткнуть человека насквозь. Обычно он выходит на берег и просит перевезти его через реку. В таком случае его нужно сажать в лодку к себе лицом. «Если он спиной сядет, то он начнет к тебе спиной подвигаться и подвигаться. Подвинется, руками станет двигать и тебя локтями железными заколет. Его надо на нос посадить. Там он локтями пусть двигает»[79].
Встреча с Матчиль лозом иногда сулит удачу в промысле, иногда — потерю рассудка. Чтобы избежать беды, нужно отнести на то место, где произошла встреча, подношение, лучше всего ткань, причем, по мнению знающих людей, не меньше метра.
Считается, что свой Матчиль лоз есть в каждом лесу.
Водяной дух Удигул лоз (Уткыль лоз) — хозяин рыб, от него зависит удача в рыбной ловле. Водяных духов, так же как и лесных, много, они обитают в водоемах или на берегу в балагане, сделанном из рыбьей чешуи. Водяного полагается угощать ухой из рыбы первого улова. Оказавшись возле какого-нибудь водоема впервые, в воду бросали подношение: мужчины — стрелу, женщины — прядь своих волос.
Водяной редко показывается людям и не любит, когда его тревожат. Если рыбак устроится на ночлег возле его балагана, Уткыль лоз будет мешать ему спать, издавая собачий лай. Иногда водяной зазывает человека к себе в гости, и тот исчезает навсегда.
Однако некоторые считают, что по ночам с водяным можно играть в карты на деньги. У водяного «белых денег нет, только медные», и свой выигрыш он складывает в шапку. Водяного можно обмануть, взяв с собой петуха: «Петух утром запоет, водяной уйдет, и деньги тебе останутся». В противном случае водяной утянет человека под воду.
Главой злых духов почитался Кызы — бог болезней и смерти, обитающий в мрачной северной стране на берегу Моря мертвых. Ему подчиняются многочисленные лозы, и, хотя к ним причисляются лесные и водяные духи, о которых было рассказано выше, большинство лозов безымянны и олицетворяют абсолютное зло.
Солнце селькупы называют Челы, луну — Ирэт (или Телт и Арет соответственно).
Согласно наиболее древним представлениям солнце — это Небесная старуха, источник жизненной энергии. При помощи солнечных лучей она дарует души новорожденным, но она же, когда приходит время, отбирает у человека жизнь. В этом случае она сближается по функциям с Ылэнта-котой. О. Б. Степанова пишет: «Старуха, ее огромное нутро, воплощающее в себе инобытие, откуда в час рождения приходят в земной мир человеческие души и куда они возвращаются после смерти. Нутро старухи — мир огненной стихии, оно наполнено огнем и кипящей кровью; оболочкой старухиного живота служат раскаленные камень и железо»[80].
Однако известно и представление о солнце и луне как о двух сестрах — дочерях матери-земли. Одна из них живет на небе и излучает яркий свет и тепло, другая обитает в подземном мире и выходит, когда стемнеет или наступит полярная ночь. Она тоже испускает свет, но тусклый и холодный.
В мифологических сказках солнце предстает в образе Небесной девы, а месяц выступает ее женихом. Дева-солнце борется за него со свирепой ведьмой, в результате чего он оказывается разорванным пополам. Так объясняется убывание луны.
К числу древнейших относится также миф о небесной Матери-лосихе, которая носит на рогах солнце и луну. В этом мифе светила не имеют антропоморфного облика.
В пятнах на луне селькупы, как и многие другие народы, видят силуэт девушки с ведрами. Однако, в отличие от бродячего сюжета о бедной сироте, которую луна пожалела и взяла к себе, в селькупской мифологической сказке девушка оказалась там из-за собственного легкомыслия.
Жили некогда брат с сестрой. Однажды добыл брат на охоте жирного лося. Вечером притащил тушу домой, говорит сестре: «Иди принеси воды. Мясо варить будем».
Взяла девушка берестяные ведра, пошла к реке. А была уже осень, месяц ярко светил. Зачерпнула девушка воды, посмотрела на небо, засмеялась и говорит: «Месяц, месяц! Я-то сейчас буду жирное мясо есть, а ты голодным сидишь!» Обиделся месяц, протянул руку, схватил девушку и потащил к себе. Уцепилась девушка за куст тальника, но тот выдернулся из земли вместе с корнем, и месяц утянул девушку на небо.
С тех пор и видны на луне девушка с ведрами и куст тальника.
Звезды, согласно народным поверьям селькупов, — это огонь в очагах небесных людей, которые видны сквозь дымовые отверстия чумов, поскольку на небе все существует в перевернутом виде и чумы вершинами обращены к земле. В ряде мифологических рассказов в звезды превращаются души умерших людей.
Как и многие другие народы, селькупы мифологизировали Млечный Путь и верили, что это небесная река, чьим земным продолжением является Обь. В других сказаниях Млечный Путь представлялся дымом от костра старухи, живущей на седьмом ярусе неба на каменном мысу. Этот дым преграждал дорогу всякому злу, разгул которого начинается с наступлением темноты.
Ряд мифологических сюжетов связывает Млечный Путь с сыном Нума Нум-ия. По одной версии, это его лыжня, по другой — серебряная рыбья чешуя, запутавшаяся в неводе, который Нум-ия каждый вечер вешает сушиться на Полярную звезду.
Один из любимых героев селькупского фольклора — Ича, бог — покровитель селькупов.
В сказках и мифологических рассказах Ича живет с бабушкой в уединенном месте на берегу реки. Исследователи видят в нем одного из сыновей Нума, а в его бабушке — Ылэнта-коту, покровительницу жизни.
В одном из мифологических рассказов Ича выступает в качестве помощника бога-творца, который поручает ему заселить землю животными.
В давние времена не было в тайге зверя и люди летом питались рыбой, а на зиму запасали муку из сушеной рыбы — порсу.
Однажды зимой вышел Ича из своего чума, видит — едет мимо аргиш, а запряжены в нарты медведи, волки, дикие олени, белки, бурундуки и разные другие звери. На последней нарте сидит старик в дорогих одеждах, с длинной седой бородой. Ича улучил момент и пристроился на краешек нарты позади него.
Вот подъехал аргиш к высокой горе, поднялся на вершину, к самому небу. В нем дыра величиной с наконечник стрелы. Протиснулись нарты через эту дыру, оказался Ича в доме хозяина неба. Сидит тот, ножом палку остругивает.
Увидел он Ичу, подозвал к себе и говорит: «Я дам тебе шерстинок разных зверей. Возвращайся на землю, а когда наступит весна, поднимись к верховьям реки и пусти их по воде».
Вернулся Ича на землю, стал ждать весну. Вот начало пригревать солнце, растаял лед на реке. Пошел Ича к ее верховьям, бросил шерстинки в воду. Поплыли они по течению — и в тайге появились медведи, и волки, и дикие олени, и белки, и бурундуки, и разные другие звери.
Ича наделен мудростью и тайными знаниями, он может общаться с различными фантастическими существами, олицетворяющими силы природы. Кроме того, он обладает магическим даром игры на музыкальном инструменте, при помощи которого подчиняет себе стихии.
На краю света, там, где кончается земля и начинается море, жила гигантская птица Пюне, что могла заглатывать каменные скалы и вековые деревья. А в море жила рыба с мохнатым рогом, огромная, как сама земля. И вот однажды пролетала птица Пюне над морем, увидела рыбу, решила ее поймать. Ринулась вниз, вцепилась острыми когтями рыбе в спину, но рыба нырнула на глубину, потянула птицу за собой. Окунулась птица Пюне в море, хочет вытащить свои когти, но не тут-то было. Рванулась птица, взлетела в небо, а ее когти так и остались в рыбьей спине. А как птице без них добывать себе пропитание? Начала она голодать.
В это время Ича странствовал по свету. Дошел до края земли, увидел умирающую от голода птицу Пюне. Поведала ему птица о своей беде, а потом сказала: «Я много слышала о твоей мудрости и хитрости. Помоги мне вернуть мои когти». «Ладно, — отвечает Ича. — Только сначала надо подманить рыбу с мохнатым рогом поближе».
Сделал он пынкыр с семью струнами и заиграл. А играть Ича умел так, что заслушивалось все живое на земле. И вот собрались вокруг него лесные звери, прилетели птицы, приплыли рыбы. Приплыла и рыба с косматым рогом, тоже стала слушать. Ича, продолжая играть, взошел к ней на спину, и она поплыла в открытое море.
Рассказал Ича рыбе с мохнатым рогом, что пообещал вернуть птице Пюне ее когти. Обрадовалась рыба и говорит: «Эти когти, застрявшие у меня в спине, причиняли мне сильную боль. Если ты их вытащишь, сразу станет мне легче».
Взял Ича нож, начал доставать птичьи когти из рыбьей спины. Наконец вытащил все до одного, спрятал в сумку. Говорит рыба: «Спасибо! Ты мне помог, и я тебя отблагодарю — отдам тебе в жены свою дочь. Загляни-ка мне в правое ухо!» Заглянул туда Ича, а там в просторном, богато убранном жилище девушка красоты невиданной. Вышла красавица из рыбьего уха, а рыба говорит: «Вот твоя невеста».
Отвезла рыба Ичу и свою дочь на берег. На берегу ждала птица Пюне. Прикрепил Ича когти к ее лапам, вернулся домой и стал жить с молодой женой в любви и согласии.
Значительная часть сказаний про Ичу посвящена его борьбе с силами зла. Противниками его выступают великаны-людоеды и злые духи лозы, которых он неизменно побеждает.
Жила на берегу реки бабушка с внуком Ичей, и была у них собака. Ича ходил на лодке вверх по реке, ловил рыбу, стрелял из лука уток и тем кормил себя и бабушку, а собака добывала себе пропитание сама.
Провожая внука, бабушка каждый раз ему строго-настрого наказывала: «Не вздумай отправиться к устью реки. Водятся там одноглазые караси и одноглазые утки, могут они принести большую беду». Ича бабушку слушался, но однажды одолело его любопытство, захотелось взглянуть на одноглазых карасей и уток. Развернул он свою лодку и пошел вниз по течению. Несет лодку по воде, будто пушинку, так что и грести не надо.
Т. В. Муравьева. Ича и его бабушка.
Вот показалось устье реки. Закинул Ича сеть и сразу же вытянул нескольких карасей. Смотрит — обычные все, с двумя глазами. Тут зашумели камыши, села на воду стая уток. Схватил Ича лук, подстрелил одну. Взял в руки — утка как утка, оба глаза на месте. Думает Ича: «Обманула меня бабушка!»
Целый день он там рыбачил, наловил полную лодку карасей, настрелял много уток. Вечером собрался домой. И вдруг заметил, что в устье реки ловит с лодки рыбу на удочку слепой старик-шаман. Вот поймал он крупную нельму, оглушил веслом, бросил в лодку. Подумал Ича: «Хорошая получилась бы похлебка из этой нельмы» — и стал тихонько подгребать ближе. Протянул руку, схватил нельму, перетащил в свою лодку, оттолкнулся и поплыл назад. Но шаман услышал плеск, пошарил в лодке, не нашел нельмы и понял, что его обокрали.
Сердито закричал шаман: «Кто посмел украсть мой улов? Кто бы ты ни был — лежать тебе в моем брюхе, как многим другим, кого я сожрал!» Но Ича был уже далеко и насмешливо отвечал: «Ты жрал всяких болванов, а до меня тебе не добраться!»
Вернулся Ича домой, отдал нельму бабушке. Бабушка была умная, знала даже то, чего не видела. Стала она внука ругать: «Зачем понесло тебя вниз по реке? Зачем разозлил шамана-людоеда? Теперь утащит он нас к себе и проглотит!» Однако нельму все-таки сварила.
Поужинали они, хотели спать ложиться, но тут собака жалобно завизжала, и Ича с бабушкой услышали, как где-то далеко-далеко бьет шаман-людоед в свой бубен, созывает своих прислужников лозов и отдает им приказ: «Летите, лозы, вверх по реке, принесите мне Ичу, я его съем!»
Схватил Ича крепкий ремень, привязал себя к опорному шесту чума. Тут налетели лозы, вцепились в Ичу, стали тянуть, но не смогли оторвать от столба. Тогда подняли они на воздух весь чум, вместе с бабушкой и собакой, и отнесли к своему хозяину. Запустил шаман-людоед руку в дымовое отверстие, ухватил Ичу, вытащил наружу и в один миг проглотил его, а потом и бабушку, и собаку.
Сидит Ича в брюхе у людоеда, думает, как же ему спастись. Отцепил он от пояса нож и точильный брусок, стал нож точить — чит-пют, чит-пют. Услыхал этот звук людоед, хлопнул себя по брюху, спрашивает: «Ты что там, песни, что ли, поешь?» А Ича наточил нож, распорол людоеду брюхо и вышел наружу. И бабушку с собакой вытащил. А людоед издох.
Побежал Ича к реке, вымылся чистой водой, вымыл собаку и бабушку. Потом развел большой костер и сжег тушу людоеда.
Вернулись они домой и стали жить как прежде.
В этой мифологической сказке отчетливо прослеживается путешествие в Нижний мир — от верховьев реки к устью. Суть образа чудовищного шамана-людоеда, по мнению исследователей, заключается в том, что через воду он связан со злыми силами: «В данном случае рыбак — это не тот, кто ловит рыбу, это шаман, который камлает с духами — помощниками нижнего, подводного мира»[81]. Таким образом, в мифологическом пространстве кража Ичей рыбы не воровство, а действие, направленное на лишение шамана его злой силы. Слепота шамана также имеет особое значение: он незрячий в человеческом мире, потому что видит мир иной.
Ича — герой не только мифов, но и многих сказок, где он обычно теряет свое величие и выступает как ловкий плут, побеждающий своих врагов хитростью, или как комический персонаж, по собственной вине попадающий в затруднительные ситуации, из которых его выручает бабушка.
Однажды зимой отправился Ича на охоту. В тот день ему повезло — добыл целых семь оленей. Стоит он над их тушами и думает: «Как же их до дому дотащить?» Думал, думал, ничего не придумал, решил: «Надо спросить у бабушки». Закопал туши в снег, встал на лыжи и побежал домой.
Бабушка говорит: «Можно перекочевать туда вместе с чумом, а когда съедим все мясо, обратно вернуться». Но Ича не согласился. «Нет, — говорит, — не хочу сниматься с места в такой мороз». Тогда бабушка пошла к проруби в реке, поймала руками двух маленьких рыбок — карася и сорожку, принесла их Иче и сказала: «Положи рыбок за пазуху, возьми нарты и иди туда, где оставил убитых оленей. Погрузи мясо на нарты и запряги в нее карася и сорожку. Они вмиг домчат тебя до дома. Только не вздумай на рыбок кричать, и тем более их бить!»
Идет Ича по лесу, тащит за собой нарты, рыбки у него за пазухой трепыхаются. Вот и то самое место. Сложил Ича оленьи туши на нарты, достал рыбок из-за пазухи, запряг, как оленей запрягают. «Ну, — говорит, — бегите!» А рыбки ни с места. Рассердился Ича: «Вот я вас потороплю!» — взял прут и стегнул рыбок что есть силы. Сорвались рыбки с места, да так стремительно, что Ича в сторону отлетел, в снег упал. Понеслись нарты, едва касаясь полозьями земли. А Ича выбрался из сугроба и припустил следом. Бежит, задыхается, а догнать не может. Пронеслась упряжка мимо чума, устремилась вниз к реке — и к проруби. Закричал Ича: «Бабушка, помоги!» Выскочила та из чума, бросилась рыбкам наперерез, перехватила у самой проруби. Выпрягла она их из нарты, отпустила в воду. Тут Ича подоспел. Говорит ему бабушка: «Я же тебе сказала — не обижай рыбок. Из-за тебя столько еды чуть не утонуло!»
Разгрузили они нарты, разделали туши, сложили в амбар. Надолго мяса хватило.
Кеты живут по берегам Енисея, в северных широтах, часть их земель лежит уже за полярным кругом, где тайга постепенно переходит в лесотундру и тундру. Самоназвание народа «кет» означает «человек». Оно стало широко использоваться с 1920-х годов, а в дореволюционной России кетов называли енисейскими остяками или просто енисейцами. Енисей занимает огромное место и в жизни кетов, и в их мифологии. Они почитали его Мировой рекой, исток которой связан с небом, а устье — с подземным царством.
Кеты.
Кетский язык — единственный в своем роде, он не входит ни в одну из ныне существующих языковых групп. В сказаниях кетов сохранилась память о том, что их предки пришли из южных земель, спасаясь от врагов — «каменных людей».
Численность кетов в настоящее время — чуть больше 1000 человек.
Кеты — охотники и рыболовы. Эти промыслы издревле были у них коллективными: охотник, выследивший крупного зверя — лося или медведя, возвращался в стойбище и, остановившись перед своим чумом, громко стучал одной лыжей о другую. Оповещенные таким образом соседи собирались в его чуме и разрабатывали план охоты.
У кетов было развито кузнечное ремесло, их кузнецы ковали ножи, наконечники стрел, предметы домашнего обихода. Особенно ценились изготовленные ими скребки для обработки шкур, которые, как рассказывали в преданиях о межплеменных войнах, враги стремились захватить во время набегов.
В мифологии кетов, как и у других народов, вселенная делится на три яруса. Верхний мир состоит из семи небес, которые представлялись в виде семи речных мысов, Нижний — из семи глубоких пещер. Земля имела образ плоского диска, окруженного семью морями. В некоторых мифологических рассказах говорится, что ее поддерживает крот.
Кетские мифы повествуют не только о начале мира, но и о его гибели от потопа — и последующем возрождении. Причем, в отличие от большинства народов, кеты считают, что мир может гибнуть и возрождаться множество раз, и время измеряют «от потопа до потопа».
Любопытно, что ко времени одного из потопов приурочивается знакомство кетов и русских. (На самом деле это произошло в начале XVII века.) После потопа, гласит сказание, пока земля еще не просохла, вокруг кетских стойбищ образовалось море. А у русского царя была птица стриж. Стал стриж летать за море и приносить оттуда глину для своего гнезда. Понял царь, что за морем есть какие-то неведомые земли, привязал к лапке стрижа длинную нитку и пустил его, а своим людям приказал плыть туда, куда тянется нитка. Так была открыта кетская земля.
Однако, несмотря на повторяемость гибели и возрождения мира, рано или поздно наступит его конец. Придет последний потоп, и на поверхность всплывут лишь «сухие кочки», на которых сохранится лес и оживут несколько человек. В это же время возродятся легендарные богатыри и шаманы: Альбэ, Дох и другие.
Кетские мифы о сотворении мира сохранились лишь в отрывочных рассказах. Как и многие другие народы, кеты представляли себе первобытный хаос как водную стихию: «Сначала земли не было. Была одна вода». Однако уже существовали два божества — Есь и его брат Дотэт. Однажды они «решили купаться», Есь нырнул на дно Мирового океана, «тину в рот схватил, за щеки заложил. Вынырнул, дунул — земля получилась»[82]. Сотворив земную твердь, Есь пальцами нарисовал на ней реки, создал людей, промысловых животных и снег — чтобы человеку легче было выслеживать зверей в тайге.
Дотэт пытался помогать брату, однако все сделанное им оказалось неудачным. Так, он сотворил рытвины и колдобины на земле, выпустил из ямы «всякую ерунду» — насекомых и гадов, которых Есь предусмотрительно туда спрятал, и т. д.
Сотворив землю, Есь населил ее людьми. Известно несколько мифов о появлении человеческого рода. Один из них крайне лаконичен: «Сначала Есь на землю пустил одного мужчину. Смотрит — ничего не получается: шить не умеет, варить не умеет. Бабу пустил. Смотрит — справляются. Бабы брюхатые ходят, все делать умеют»[83].
Резьба на спинке нарты.
Однако в другом мифе о том, «как люди людьми стали, как они когда-то человеческую жизнь начали», рассказано достаточно подробно.
Сотворил Есь людей, поселил их на земле. Но они быстро одичали, обросли густой шерстью, стали ходить на четвереньках, жили в берлогах, а пропитание себе добывали тем, что ловили в лесу зайцев и ели их сырыми. От зверей отличало их только то, что они говорить умели.
Увидел все это Есь и огорчился: «Я сотворил их людьми, а они превратились в зверей. Пошлю-ка я на землю великие холода, посмотрю, что они станут тогда делать».
И вот ударили трескучие морозы. Стали люди замерзать.
В одной берлоге жили трое братьев. Сказал старший: «Надо попросить у нашего дедушки огня, иначе мы все погибнем» — и отправился к Есю в его чум. Сидит Есь возле очага, греется. Говорит парень: «Дедушка, мы замерзаем! Дай нам огня!» Посмотрел на него Есь и спрашивает: «А ты знаешь, какая завтра будет погода?» Отвечает парень: «Конечно знаю! Мороз, как и сегодня». Говорит Есь: «Ну, раз ты умеешь предсказывать будущее, сможешь обойтись без моей помощи». Вернулся парень к братьям ни с чем.
В ту же ночь поднялся сильный ветер, стало еще холоднее, чем прежде. Наутро пошел просить у Еся огня средний брат. Есь его спрашивает: «Скажи, какая завтра будет погода?» Отвечает парень: «Тут и думать нечего, такая же, как сегодня, — мороз и ветер». Говорит Есь: «Ну раз ты наперед все знаешь, зачем тебе моя помощь?» — и не дал ничего.
Ночью разыгралась такая метель, какой никогда прежде не бывало. Утром собрался к Есю младший брат, которого звали Дилтак. Спрашивает его Есь: «Как ты думаешь, какая завтра будет погода?» А Дилтак отвечает: «Про то можешь знать только ты, наш отец небесный. А я не знаю». Говорит Есь: «Ты правильно ответил! Возвращайся домой. По пути увидишь горящий на земле огонь. Бери его и неси в свое жилище».
Пошел Дилтак домой. Вдруг чувствует: потянуло откуда-то дымом. Пошел на запах, видит: полыхает вдали яркое пламя. Подошел поближе, а огонь уже погас, осталась только одна тлеющая головешка. Взял Дилтак эту головешку, принес в свою берлогу.
Обрадовались братья, раздули огонь, разожгли костер. Повалил от него внутрь берлоги черный дым, начали братья задыхаться и кашлять. Говорит Дилтак: «Надо проделать дыру наружу, чтобы дыму было куда уходить». Послушались братья его совета, стало в берлоге хорошо, тепло, даже жарко. От жары осыпалась со всех троих братьев шерсть, а ноги стали длиннее, чем руки. Испугались старший и средний братья: «Как же нам голыми теперь жить? Как станем на четвереньках ходить?» А Дилтак и говорит: «Не бойтесь! Мы сошьем себе одежду, чтобы прикрыть наготу, а ходить будем на двух ногах».
Печь из валунов (в ней кеты пекут кислый хлеб). 1907 г.
Стали братья похожи на людей. Дилтак научил их охотиться с луком и стрелами, ловить в реке рыбу, жарить мясо на огне, а рыбу, чтобы она не портилась, посыпать толченой каменной солью. Стали мясо и рыба вкусными и для здоровья полезными. Дилтак показал братьям, как строить чумы, делать топоры из камня, лепить из глины посуду, из бересты сшивать туеса, вить веревки из крапивного волокна, плести корзины из ивовых прутьев. Потом научил их ковать железо, выращивать зерно и печь хлеб.
Хорошо начали жить братья. Другие люди последовали их примеру, и пошла жизнь на земле все лучше и лучше — на радость Есю.
Этот мифологический рассказ, очевидно, имеет позднее происхождение. Идея, что человек должен полагаться на божий промысел, скорее всего, навеяна христианским мировоззрением. Кроме того, здесь отчетливо видны школьные знания о жизни первобытных людей, но тем не менее суть и форма рассказа совершенно мифологические. Дилтак — типичный культурный герой, посредник между богом и людьми, научивший человечество всему, что нужно знать и уметь для жизни на земле.
Верховное божество кетов Есь — бог неба, творец, представляющий доброе начало. Его имя означает «Небо», и, вероятно, некогда он являл собой персонификацию небесного свода, но впоследствии приобрел антропоморфный облик. Термин «Есь» употребляется также в значении «бог» и может добавляться к именам других божеств. Обычно его описывают как величественного седого старца, обитающего на верхнем, седьмом, небе.
Дотэт — брат Еся и его антипод. Как уже говорилось, он принимал участие в сотворении мира, но все задуманное им оказалось бесполезным и неудобным. Так, создавая землю в нижнем течении Енисея, он из жадности спрятал часть земли за щеку, поэтому река течет под уклон.
Женской параллелью, а иногда женой Дотэта считается Доотам — злобная старуха, живущая в тайге или в горах. Она пугает людей своим криком. Согласно свидетельству очевидцев: «Еще в 1987 году верещагинские жители показывали яму на старой аэродромной площадке, где, считалось, жила Доотам. Она покинула свое обиталище, испугавшись геологических гусеничных вездеходов и другой техники»[84].
У Еся есть жена и дети, однако Есьтехып, «сын Еся», в большинстве мифов — самонадеянный и легкомысленный персонаж, вредящий себе и окружающим.
В давние времена люди не знали смерти. Но вдруг один человек непонятно отчего умер. Испугались люди, начали громко плакать.
Шаманское мольбище енисейских остяков (кетов) — холай. Начало XX в.
Увидел великий Есь, что люди о чем-то горюют, позвал своего сына и велел: «Отправляйся на землю, узнай, что случилось, отчего все плачут».
Спустился Есьтехып на землю, поведали ему люди о своей беде. Вернулся он к отцу и сказал: «Люди плачут, потому что один из них умер». Говорит Есь: «Этому горю легко помочь. Отправляйся опять на землю и скажи людям, что надо построить лабаз высотой в семь саженей, положить туда умершего и подождать. На седьмой день он оживет».
Снова спустился Есьтехып на землю, да только по пути забыл, что говорил ему отец, и сказал людям: «Выкопайте яму глубиной в семь саженей, опустите туда вашего покойника, и на седьмой день он оживет». А сам вернулся к отцу.
Сделали люди, как он велел, но покойник не ожил ни на седьмой день, ни на какой другой.
Узнал Есь, что сын его все напутал, разгневался — и превратил его в собаку. «Ты, — говорит, — виноват перед людьми. Из-за тебя они лишились бессмертия. Отныне ты навсегда покинешь небо, станешь жить на земле вместе с ними и верно им служить».
С тех пор люди стали умирать, зато у них появились преданные помощники — собаки. Раньше-то собак на земле не было.
Жена Еся, Хосядам, — один из основных персонажей кетской мифологии, имеющий довольно сложную и неоднозначную природу. Изначально она была небесным божеством и жила вместе с Есем в Верхнем мире, но затем спустилась на землю. По одной версии, Есь прогнал ее за то, что она изменила ему с месяцем, по другой — она сама покинула мужа, после того как тот погубил их сына.
Однажды собрался сын Еся на охоту. Надел суконный котлям[85], рукавицы из мягкой ровдуги. Отец ему говорит: «Сынок, ты слишком легко оделся! Твой котлям ветром насквозь продует, ровдужные рукавицы от стужи не спасут. Лучше оденься потеплее и возьми мои меховые рукавицы». Но парень ответил: «Ничего! Сегодня не холодно», встал на лыжи и пошел.
Рассердился Есь. Говорит жене: «Надо его припугнуть! Пусть знает, как отца не слушаться». И послал он по следу сына мороз и западный ветер.
Идет сын Еся на лыжах по Верхней земле, выслеживает зверя. Вдруг с запада подул сильный ветер. Парню в его котляме сразу холодно стало. Подумал сын Еся: «Надо возвращаться домой, иначе я замерзну» — и повернул обратно, пошел по своей лыжне. А мороз все сильнее и сильнее, до самых костей пробирает. Все медленнее идет сын Еся, все длиннее его шаги. Потом совсем остановился, упал в снег — и замерз.
Его лыжня до сих пор видна на небе, русские называют ее Млечный Путь.
Тем временем Есь с женой все ждали сына. Наконец поняли, что сын не вернется. Заплакала жена Еся, говорит мужу: «Ты его насмерть заморозил!» Отвечает Есь: «Он сам виноват!» Начали они ссориться, наконец Есь закричал: «Молчи, женщина, если не хочешь, чтобы я стукнул тебя по голове!» Тут жена вскочила с места: «Не желаю я больше с тобой оставаться, уйду на землю!» Надела лыжи — и только ее и видели.
Поселилась жена Еся там, где Енисей впадает в студеное море, стала хозяйкой холодного царства смерти. Все умершие теперь к ней попадают. А имя ее с тех пор — Хосядам.
Согласно народному поверью Хосядам обитает в низовьях Енисея в подземной пещере или на далеком северном острове. Низовья реки и северная сторона в мифологии ряда народов, как уже говорилось, ассоциируются с Нижним миром, куда попадают души умерших. Следовательно, Хосядам, по сути, богиня смерти, однако, по мнению некоторых исследователей, первоначально ее образ отождествлялся с образом матери-земли, то есть она олицетворяла не только смерть, но и жизнь. Тем не менее в большинстве мифологических рассказов и сказок Хосядам представляет собой безусловное зло. Она имеет обличье уродливой старухи, но может превращаться в различных животных и птиц.
Вера в Хосядам сохранялась у кетов еще во второй половине XX века. Известный этнограф Р. Ф. Итс приводит такой случай: «Все устали и заснули очень быстро. Я же именно от усталости не мог долго заснуть. <…> За берестяной покрышкой чума шумела тайга, поскрипывая ветвями деревьев, в дымовое отверстие в центре верхушки чума я различал далекие звезды. <…> “Ха-ха, эх-ха, ха!” — раздалось близко, рядом с чумом. <…> Странный, даже страшноватый хохот разлетелся по ночной тайге. <…> Ульяна (хозяйка чума) выскочила из своего полога <…> и бросилась к еле тлеющему костру. Наклонилась над углями, бросила на них щепки и стала дуть неистово, постоянно испуганно озираясь. <…> Наступил новый день. <…> “Ульяна, а зачем ты ночью костер шуровала?” Хозяйка равнодушно посмотрела в мою сторону и, то ли спрашивая, то ли утверждая, произнесла: “Так, значит, и тебя разбудил смех Хосядям? <…> Она нередко посещает людские стойбища ночью”. — “А как она выглядит, эта ваша Хосядям?” — “Почему ‘ваша’, парень? Хосядям одна на всем свете. Она и твоя, и моя, но встречаться с нею не стоит. Я ее не видела, да и кто ее увидит, уже ничего никому не расскажет. Дай тебе счастья свидеться с ней только в конце твоей жизни”»[86].
Впрочем, впоследствии этнографу удалось найти источник таинственного хохота — это была полярная сова: «Она хохочет, и смех ее поражает воображение. Нечеловеческий смех превратил птицу в роковое существо <…> фантастическую хозяйку людских судеб, в самое смерть»[87].
Хосядам противостоит Томам — богиня весны, покровительница перелетных птиц. Она обитает у истоков Енисея на юге — или на небе, прямо под солнцем. Осенью птицы улетают к Томам, в ее теплую страну, и там зимуют, а весной богиня выходит на берег Енисея, поднимается на высокий утес и выпускает их из рукава.
На южной стороне неба рядом с Томам обитает Еккынам — Мать громов. Громы представлялись кетам множеством отдельных живых существ, которые ходят по небу всегда одной и той же дорогой, весной отправляясь с юга на север, а осенью возвращаясь. Громы поражают каменными стрелами злых духов литысей. Во время грозы кеты обязательно разводили огонь в очаге, чтобы громы видели, что в их жилище нет злых духов, и не пустили бы по ошибке туда стрелу.
С теплой погодой связан Усесь — бог тепла. Его имя переводится как «Теплое небо». Некоторые исследователи предполагают, что он представляет собой одну из ипостасей Еся.
Однажды Усесь перестал посылать тепло на землю, и наступили лютые холода. Чтобы задобрить бога, люди отправили к нему девушку (в некоторых вариантах — дочь солнца Хунь). Усесь взял ее в жены, и на земле снова стало тепло. Такой миф рассказывали в сильные морозы, чтобы умилостивить бога и вызвать потепление, причем делать это разрешалось только людям, родившимся в теплое время года.
Божеством земли у кетов почитается Бангам — мать-земля, прародительница всего живого, ведающая жизнью и смертью. В некоторых мифах рассказывается, что ею были рождены и люди, и животные, и растения. Специалисты отмечают, что, хотя «эта идея сосуществовала с иными версиями происхождения всего существующего в природе», сами кеты «противоречия в этом не находили»[88]. Сообщая о рождении ребенка, говорили: «Мать-земля дала», а о смерти: «Мать-земля съела». В случае болезни человека в жертву Бангам приносили черную собаку, черного оленя или медный котел, наполненный беличьими шкурками. Котел опрокидывали на землю и говорили: «Матери-земле котел опрокидываю вместо человека».
Сын Бангам, Бангдэхып, представляет собой связующее звено между небом и землей. Сказания о нем имели магическую силу. Провидец-
Т. В. Муравьева. Богиня весны Томам.
Родился Бангдэхып от Земли, живет в чуме один, нет у него ни отца, ни матери, ни жены. Рядом с его чумом пихта растет, вершиной в небеса упирается. Однажды подумал Бангдэхып: «Надо бы мне жениться. Да только где найти невесту?» И вдруг услышал голос матери-земли: «Встань под священной пихтой, оборотись лицом на восток и жди семеро суток».
Вышел Бангдэхып из чума, прислонился к стволу пихты и стал ждать. Семь суток прошло, на восьмые видит: спускается с неба золотая лодка, а в лодке — девушка в золотых украшениях. Говорит она Бангдэхыпу: «Я Есьтехунь, дочь Неба. Есь, мой отец, назначил тебя мне в мужья». Взял сын Земли дочь Неба за руку, привел в свой чум. Стали они мужем и женой.
Прошло время, родился у них сын. Живут Бангдэхып и Есьтехунь как обычные люди. Сын Земли на охоту ходит, дочь Неба еду готовит, одежду шьет, в чуме прибирается.
А по соседству с ними жила зловредная лесная баба Кэлбэсам. Позавидовала она их дружной жизни и решила навредить.
Однажды собрался Бангдэхып, как всегда, на охоту. Есьтехунь приготовила ему мешок с едой, положила на нарты. А Кэлбэсам, пока Бангдэхып пил в чуме чай, подкралась к нарте, вытряхнула из мешка все припасы и напихала туда мерзлых березовых губок.
Допил сын Земли свой чай, вышел из чума, впрягся в нарты[89] и отправился в тайгу. Целый день охотился, вечером стал устраиваться на ночлег. Разгрузил нарты, развязал мешок — а там березовые губки. Рассердился Бангдэхып: «Что за дрянь жена мне собрала!»
Вернувшись домой, спрашивает он Есьтехунь: «Ты зачем мне в мешок березовых губок напихала?» Та отвечает: «Я положила тебе хорошей еды!» Но Бангдэхып не поверил, поколотил жену, на другой день сам собрал себе мешок с едой и опять ушел в тайгу.
А дочь Неба не захотела терпеть, что муж побил ее, как обычную женщину, обернулась важенкой, подхватила на рога люльку с сыном, крикнула: «Э-э! Я поднимаюсь!» — и тут же открылась перед ней дорога на небо. Одним прыжком перескочила она шесть небесных мысов и оказалась на седьмом — в чуме Еся, своего отца.
Вечером вернулся Бангдэхып домой, а жены нет. Сразу понял сын Земли, что ушла она от него на небо, и пошел искать Небесную дорогу. Долго ходил. Вышел к какому-то чуму — а в чуме том старуха сидит. Говорит ей Бангдэхып: «Бабушка, пошамань, узнай, где проходит дорога дочери Неба». Принялась старуха шаманить, и появилась перед сыном Земли дорога на небеса. Миновал он шесть небесных мысов, достиг седьмого, вошел к Есю в чум и сразу упал на колени. Есь его пожалел, сказал дочери: «Прости его! Нельзя на человека век сердиться!» Подошла Есьтехунь к мужу, взяла его за плечи, подняла с колен.
Остяк (кет или селькуп) в лодке. Начало XX в.
Говорит Есь: «Возвращайтесь домой». Снял он откуда-то сверху латунную лодку, и на этой лодке Бангдэхып и Есьтехунь по Небесной дороге на землю спустились. Стали они жить как прежде. Наверное, и сейчас живут.
Хозяйкой водной стихии почиталась Улемам — Мать-вода. Чтобы задобрить ее, в воду бросали хлеб, монеты, порох. Угощение Улемам устраивали весной, когда реки вскрываются ото льда, а также перед началом рыболовного сезона. Улемам подчинены многочисленные ульгуси — хозяева рыб, обитающие в каждом водоеме. Они посылают людям рыбу.
Жил в давние времена один рыбак, и была у него дочь-красавица. Приглянулась она ульгусю, и однажды, когда пошла девушка вечером к реке, утянул он ее под воду.
Стала девушка женой ульгуся, родился у них сын. Но своего отца она не забывала, всегда загоняла в его невод много рыбы. А другим рыбакам в этом месте не везло, сети у них оставались пустыми. Вот и начали они завидовать отцу ульгусевой жены: как увидят его с уловом, начинают кричать и ругаться.
Как-то раз, когда у рыбаков дело дошло чуть не до драки, жена ульгуся показалась из воды и строго сказала: «Вода и тайга любят только тех людей, которые дружно живут, а вы все время ругаетесь и деретесь. Поэтому и остаетесь без улова». Поняли рыбаки, что сами виноваты в своих неудачах, прекратили ругаться и драться и даже жен бить перестали. И с тех пор всегда был у них богатый улов.
Лесной дух Кайгусь известен как в женском, так и в мужском варианте. Чаще всего Кайгусь, хозяйка лесных зверей, предстает в образе красивой девушки. Она следит, чтобы люди соблюдали законы тайги, не наносили ей вреда, не убивали зверей больше, чем нужно для пропитания. Широко распространен сюжет о любовной связи Кайгусь с охотником, которому она обеспечивает охотничью удачу.
Кайгусь в мужской ипостаси имеет облик медведя. С ним предание связывает появление «медвежьего праздника» — сложного комплекса ритуалов, направленных на то, чтобы «оживить» убитого на охоте зверя и тем самым сохранить дружеские отношения между людьми и животными.
В мифе рассказывается, что Кайгусь-медведь решил взять себе жену из человеческого селения. Звери отговаривали его, опасаясь, что люди примут его за обычного медведя и убьют, но он не послушался, похитил дочь одного старика и отнес ее в лес. Люди пустились по его следу. Видя, что его скоро настигнут, Кайгусь позволил девушке уйти — но прежде научил ее обрядам, которые нужно совершать над убитым медведем, чтобы его дух не обижался на людей и в тайге не переводились медведи. Такой «медвежий праздник» известен многим охотничьим народам.
Лесным духом является также Кэлбэсам — «лесная баба», лесное существо, вредящее людям. В сказках она обычно похищает детей.
Этан «кирякта», посланный шаманом к племени кетов для переноса «болезни».
Кроме того, в лесу обитают многочисленные злокозненные духи литысь, досаждающие не только людям, но и животным.
В давние-давние времена, о которых не помнят ни деды, ни прадеды, везде — в лесной чаще, на горах, на каменистых россыпях, в долинах — начали вдруг болеть и умирать дикие звери. Те из них, что остались в живых, собрались на совет и решили просить помощи у самого большого шамана, который жил на берегу Енисея.
Послали к нему быстроногих зайцев. Понеслись зайцы во весь дух, прибежали к жилищу шамана, низко ему поклонились и сказали: «Помоги нам, отец, избавь от напасти. Только ты можешь задобрить духов, наславших этот мор». «Ладно, — говорит шаман, — помогу».
Разнеслась весть о том по всей тайге. Собрались звери, особый чум для шамана построили. Начал тот камлать: прыгает, кричит, скрежещет зубами. Потом стал глотать раскаленные угли. Смотрят звери на это в великом страхе, понимают, что бьется шаман со злыми духами. А легкомысленные зайцы вдруг начали смеяться. Рассердился шаман, ударил их своим посохом по ушам. С тех пор кончики заячьих ушей стали черными.
А злых духов шаман все-таки победил, и страшный мор прекратился.
Мать огня, Бокам, пользовалась особым почитанием: огонь в очаге был родовой святыней. Его старались поддерживать, на ночь в очаг клали большое бревно, чтобы огню хватило топлива до утра, а переезжая с места на место, в глиняной посуде увозили с собой тлеющие угли. Бокам угощали, бросая в пламя кусочки пищи. Мать огня обычно доброжелательна к людям, но, если ее обидеть, может потребовать человеческой жертвы. Считалось, что в треске огня иногда слышится голос Бокам. В одном из мифологических рассказов Бокам говорит старику, сидящему у очага: «Я тебя кормлю!» — на что старик, плюнув в огонь, возражает: «Это я тебя кормлю!» После его слов огонь немедленно гаснет, и старику, чтобы умилостивить Бокам, приходится отдать ей своего сына. С тех пор старик «стал всех учить не дразнить огонь». Человек, от которого был записан рассказ, особенно подчеркнул, что «это не сказка, это говор»[90], то есть истинное происшествие.
Кеты называли себя солнечным народом и считали, что находятся под особым покровительством солнца, в котором видели источник не только тепла и света, но и самой жизни. Женщины, обращаясь на восток, просили солнце о рождении детей и их благополучии. Мужчины складывали кости добытых на охоте животных в дупла деревьев, расположенные с восточной стороны, чтобы эти животные возродились. Многие кеты до сих пор в быту стараются следовать направлению, в котором движется солнце. «Из чума выйду, всегда левым плечом иду, всегда по солнцу»[91], — поясняла кетская женщина.
Солнце в кетской мифологии предстает в образе Девы-солнца Хунь. В некоторых сюжетах содержится смутный намек на ее участие в сотворении мира: «Когда земля родилась, давно какая-то солнечная женщина по свежей земле ходила»[92].
В мифологических сказках Хунь олицетворяет добро, и ей противостоит злая Кэлбэсам. В изначальные времена Хунь хотела обустроить землю так, чтобы людям жилось на ней легко и беззаботно. Но Кэлбэсам ей этого не позволила. Хунь хотела, чтобы вода в реках текла от устья к истоку, Кэлбэсам сделала наоборот. (Неслучайно этот миф родился именно в кетских землях: кеты обычно охотились в верховьях Подкаменной Тунгуски и ее притоков, так что им приходилось все время плыть на лодках против течения.) Хунь пыталась устроить, чтобы все дороги вели под уклон и по ним было легко идти с грузом, но Кэлбэсам создала бугры и взгорки. Хунь хотела, чтобы охотнику было достаточно лишь указать на добычу рукой и она сама падала бы к его ногам, но Кэлбэсам сказала: «Пусть люди листвень, березу берут, лук клеят, стрелы вырезают, потом дичь добывают».
Луна (месяц) у кетов имеет мужское обличье, носит имя Хып, то есть «Сын», и часто выступает в качестве мужа Хунь. В одной из мифологических сказок месяцем становится обычный земной человек.
Жили некогда брат с сестрой. И вот захотелось брату на большой мир посмотреть. Вышел он из чума и пошел по земле, все дальше и дальше.
Увидела его с неба Дева-солнце и подумала: «Какой красивый человек идет по земле. Возьму-ка я его себе в мужья». Протянула она свои горячие лучи, подхватила его и унесла на небо.
Стали они мужем и женой. Живет парень на небе, все у него вроде бы хорошо, да только тоскует он по земле. И вот начал просить жену: «Отпусти меня на землю! Я земной человек, не могу жить так высоко!» А Дева-солнце возражает: «Но как же я без тебя одна останусь?» Говорит парень: «Отпусти хоть ненадолго. Я повидаю сестру и вернусь». «Ладно, — отвечает Дева-солнце. — Ненадолго, так уж и быть, отпущу».
Топнула она ногой, прилетел откуда-то крылатый конь. Вскочил парень к нему на спину и полетел на землю.
Вот и чум, в котором оставил он свою сестру. Но не знал парень, что той не было уже в живых. Пока он странствовал по свету, злая Хосядам узнала, что девушка осталась одна, пробралась к ней в чум темной ночью и съела несчастную, а потом приняла ее облик и стала жить в чуме.
Парень не заметил подмены, обрадовался встрече. И Хосядам сделала вид, что рада ему. Развела огонь в очаге, подвесила котел с водой. Потом потихоньку вышла из чума, подкралась к крылатому коню, отрезала у него заднюю ногу и сунула в котел вариться. Увидел парень, что торчит из котла копыто, и сразу догадался, что вместо сестры живет в чуме Хосядам. Вытащил он ногу из котла — и скорее к коню. Приделал ему ногу как сумел, вскочил на него верхом и поскакал прочь.
Хосядам пустилась в погоню. Конь не может быстро бежать, хромает. Вот-вот нагонит его Хосядам. Увидала погоню с неба Дева-солнце, протянула золотой луч, ухватила парня за правую руку. А тут и Хосядам подоспела, вцепилась ему в левую. Тянет Дева-солнце парня на небо, а Хосядам не пускает. Тянули, тянули да и разорвали его пополам.
Деве-солнцу досталась правая половина — без сердца. Вставила она парню вместо сердца уголек, да тот скоро погас. Вставила другой — он тоже погас. Билась-билась Дева-солнце и наконец сказала: «Нет у меня больше сил. Отправляйся на другую сторону неба и живи там. Отныне лишь раз в году, в самый длинный день, я буду видеть твое лицо, а ты мое».
Закинула Дева-солнце парня на темный край неба, и превратился он в холодный месяц. Холодный — потому что нет у него сердца. Так и ходит с тех пор по небу, встречаясь с Девой-солнцем один раз в году.
В пятнах на луне многие народы видят силуэт девушки с ведрами, которая по той или иной причине оказалась на небе. Известен такой мифологический сюжет и кетам.
Жила некогда красивая девушка. Лицо ее было светлое, как луна на небе, глаза ярче звезд, а губы словно алая заря. Загордилась девушка от такой красоты. Однажды пошла она вечером по воду, посмотрела на небо. А луна в то время убывала, остался от нее только тонкий месяц. Стала девушка над нею насмехаться: «Эй, луна! Ты с каждым днем худеешь и тускнеешь, а я все краше и краше становлюсь!» Рассердилась та и утянула девушку на небо. С тех пор виден на луне силуэт девушки с ведрами.
Как уже говорилось, воплощением зла в кетской мифологии была хозяйка смерти Хосядам. Отважные герои Альбэ и Дох пытались ее победить.
Альбэ — герой обширного цикла кетских мифов, богатырь, живший в изначальные времена. Его образ тесно связан с Енисеем: топором Альбэ прорубил скалы, в результате чего Енисей изменил свое течение и возник существующий поныне ландшафт.
В незапамятные времена жили три брата: старший Альбэ, средний Сууч, а как звали младшего — люди не припомнят. Альбэ был могучим богатырем. Сууч умел играть и петь песни, да так, что слушатели забывали обо всем на свете, а младший брат мог превращаться в разных зверей и птиц.
Однажды подумал Альбэ: «Жаль, что так недолог человеческий век. Живет человек, живет, а потом его душу похищает злая Хосядам, и он умирает». И решил Альбэ-богатырь отыскать Хосядам и убить ее, чтобы люди могли жить вечно.
Взял он лук со стрелами, трезубую острогу, тяжелый топор и пошел вдоль Енисея. Поднялся на вершину горного хребта, увидал вдали море. Говорит сам себе Альбэ-богатырь: «Зачем столько воды пропадает понапрасну?» Задумал он отвести воду из моря в Енисей. Взял топор и стал прорубать в горах новое русло. Бьет он им по каменным глыбам, откалывает целые утесы. Вдруг провалился топор в пустоту, как в дупло. Заглянул Альбэ в дыру и увидел большую пещеру. А в пещере — Хосядам, да не одна, а со своими сыновьями.
Кукла детская — Алэл. Конец XX в.
Прорубил Альбэ вход пошире, спрыгнул к ним. Подала Хосядам знак сыновьям, и все они набросились на богатыря. Стал он с ними биться и не заметил, что сама Хосядам куда-то исчезла. Зарубил он топором шестерых хосядамовых сыновей, остался последний — седьмой, совсем маленький, верно, еще детеныш. Пожалел его Альбэ, не стал убивать. «Возьму, — говорит, — тебя с собой. Будешь ребятне вместо игрушки».
Сунул Хосядамова детеныша в сумку, вылез из пещеры и стал дальше рубить горный хребет. Хлынула вода в новое русло, затопила пещеру, завертелась в ней бурным водоворотом и потекла дальше, чтобы смешаться с водами Енисея.
Свалил богатырь высокий кедр, выдолбил из него хорошую лодку, спустил на воду и поплыл по новой реке.
Детеныш Хосядам до поры до времени сидел смирно, но едва лодка вышла в полноводный Енисей, выскочил из сумки и бросился в воду. Замутился Енисей. А детеныш вынырнул вдалеке, засмеялся злобным смехом и крикнул: «Глуп ты, Альбэ-богатырь! Моих детей перебил, а меня, саму Хосядам, оставил!» Схватил Альбэ свою трезубую острогу, хотел метнуть в Хосядам, но она обернулась рыбой налимом, нырнула в воду и поплыла быстрее гагары вверх по реке.
Погнался Альбэ за рыбой налимом на своей лодке, вот-вот нагонит.
Вдруг вышли на берег четыре оленя — олень, оленуха и два олененка. Крикнула им Хосядам: «Войдите в воду, преградите путь лодке!» Прыгнули олени в воду один за другим. Но Альбэ заклял их волшебным словом — и они окаменели. До сих пор стоят на том месте четыре каменных острова — люди называют их Четыре Сохатых.
Снова пустился Альбэ в погоню. Хосядам уже выбилась из сил, вынырнула на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, Альбэ в нее из лука прицелился. Но тут зазвучали с берега струны, послышалась звонкая песня. Это Сууч, брат Альбэ, увидел издали лодку, подумал, что старший брат плывет к нему в гости, и решил его приветственной песней встретить. Заслушался Альбэ, дрогнула его рука. Сорвалась стрела с тетивы и полетела — да попала не в Хосядам, а в сердце Сууча.
Упал Сууч. Ручьем потекла кровь из его раны, пропитала землю так, что окрасилась та в красный цвет. С тех пор шаманы стали брать оттуда красную землю и раскрашивать ею свои бубны. А место это получило название Яр Сууча.
Опечалился Альбэ смертью брата, да некогда ему горевать, надо продолжать погоню.
Т. В. Муравьева. Невеста брата Альбэ.
Снова гонится богатырь за Хосядам, вдруг видит — гагара. Плывет она по Енисею, тянет за собой берестяную лодку, а в лодке женщина сидит и с нею двое волков. Понял Альбэ, что не простая это гагара, и подумал: «Верно, Хосядам превратилась теперь в птицу». Вскинул свой лук, пустил стрелу. Угодила стрела гагаре в правый глаз.
Закричала гагара человеческим голосом: «Что ты наделал! Ведь это я — твой младший брат! Высватал я в дальнем стойбище себе невесту и теперь с молодой женой в родные края возвращаюсь».
Выплыла раненая гагара на берег, встряхнулась, превратилась в человека. Течет кровь по его лицу. Молодая жена заплакала: «Зачем мне одноглазый муж? Лучше я вернусь к родителям». Подвела лодку к противоположному берегу, впрягла в нее волков и погнала их в сторону своего стойбища. Рассердился младший брат, сказал волшебное слово — превратились волки и лодка в прибрежные холмы, а женщина упала в воду, хорошо еще, что на мелком месте. Выбралась она на берег, смотрит: прислонился ее муж к песчаному яру — и окаменел.
Стыдно стало молодой жене, расхотелось возвращаться в родительское стойбище. Отвязала она от пояса кожаный мешочек, высыпала на ладонь мелкий бисер, бросила в воду и сказала: «Пусть это будет памятью обо мне!» Упали бисеринки в реку, протянулись от одного берега к другому, превратились в подводные камни. Сама женщина как стояла, так и ушла под землю.
А богатырь Альбэ все гонится за Хосядам, вздымает веслом высокие волны. Где плеснет воды на берег — появляются отмели, где заденет дно веслом — вырастают песчаные косы.
Вот уже и устье Енисея. Впадает Енисей в студеное море.
Выплыла Хосядам на морской простор, вынырнула из холодной пучины и крикнула Альбэ: «Теперь тебе меня не настигнуть! Как пожирала я человеческие души, так и буду пожирать! Как умирали люди, так и будут умирать!»
Где теперь богатырь Альбэ — никто не знает. Одни говорят, что он превратился в горный хребет, другие — что ушел на небо и Млечный Путь — его след, а третьи верят, что он до сих пор гонится за Хосядам, чтобы победить ее и дать людям бессмертие.
Герой еще одного цикла кетских мифов — легендарный шаман Дох (или Дог). Он, как и Альбэ, жил в изначальные времена, «когда первый свет народился». По преданию, его чум стоял на берегу реки Елогуй, впадающей в Енисей. Там до сих пор обитают кеты из рода Кэнтаан, которые считают себя потомками легендарного Доха.
Будучи шаманом, Дох свободно путешествовал по разным мирам. Каждую осень, превратившись в лебедя, он улетал вместе с перелетными птицами в «теплую страну» богини Томам, а весной возвращался. Ожидая его, люди ставили особый чум с двумя входами, один напротив другого. Считалось, что Дох-лебедь залетает в чум с южной стороны, вылетает с северной, после чего обретает человеческий облик.
Так же легко Дох перемещался между землей, небом и подземным миром, встречаясь с Есем и Хосядам.
В одном из мифологических рассказов Есь посылает его к Хосядам за костяным сюком[93], который каким-то образом оказался в царстве смерти. Дох исполняет поручение, и Есь в благодарность отдает ему в жены свою дочь.
В другом мифе Дох выступает не только как шаман, но и как вождь, который пытается спасти людей от власти Хосядам, но терпит поражение и покидает землю, став богом.
Однажды случилась на земле большая война. Много людей погибло, мало осталось в живых. Но вот войне наступил конец, а люди все умирают один за другим, губит их злая Хосядам.
Собрал Дох людей и сказал: «Пусть искусные мастера сделают мне железные петлю и молот. Я пойду и убью Хосядам, чтобы вы никогда больше не умирали». Принялись мастера за работу. Да только решили они, что слишком тяжело ковать железо, и сделали петлю из черемухового лыка, а молот из дерева. Увидал это Дох, рассердился. Как с таким оружием воевать? А люди говорят: «Ничего! Хосядам ведь тоже не железная».
Спустился Дох вниз по Енисею, попал в сумрачное царство смерти. Услыхала Хосядам, что приближается Дох к ее чуму, взяла тяжелый камень, привязала его над дверью, чтобы он упал Доху на голову, когда тот в чум заходить будет. Но камень, едва коснувшись шаманской шапки Доха, рассыпался в пыль. Накинул Дох петлю на шею Хосядам, занес над нею молот. Но петля из черемухового лыка лопнула, а деревянный молот раскололся пополам. Засмеялась Хосядам: «Видишь — никому меня не одолеть, ни человеку, ни шаману!»
Вернулся Дох на землю и сказал людям: «Вы сделали мне плохое оружие, и я не смог убить Хосядам. Так что будет она и впредь уносить людей к себе, не будет от нее спасения на земле, а только на небе. Я ухожу от вас в Верхний мир. Если кто хочет спастись от Хосядам, идите со мной». Подумали люди, и одни решили идти с Дохом на небо, другие — остаться на земле.
Велел Дох мастерам выковать ему железные копье и стрелы. Но пожалели те чистого железа, добавили к нему меди.
Вот пустились люди вслед за Дохом в путь. Сначала по земле шли, потом на небо поднялись. Остановились на ночлег, разбили семь чумов. А того не знали, что расположились они на дороге, по которой громы ходят. Ночью поднялась туча, послышались громовые раскаты, полетели огненные искры. Испугались люди, спрашивают Доха: «Идут на нас громы, что нам делать?» А Дох отвечает: «Не бойтесь! Я их всех перебью». Пустил он шесть стрел, убил шесть громов. Но тут загремело так, что содрогнулось все небо, — это прилетела на огненных крыльях Мать всех громов. Схватил Дох копье, метнул ей в самое сердце. Но поскольку наконечник копья был наполовину из меди, он расплавился и стек горячей каплей. Тут же запылали все семь чумов, и люди погибли в огне. Один только Дох остался в живых.
Сказитель так заканчивает свой рассказ: «Сам он ушел еще дальше вверх. Там, где-то наверху, на облаках, и теперь находится. Богом стал»[94].
Алтайцы живут на Горном Алтае. Происхождение и этническая принадлежность этого народа до сих пор во многом остаются загадочными. В бронзовом веке Горный Алтай населяли люди европеоидного антропологического типа, но в V–VI веках до н. э. они начали смешиваться с монголоидами, пришедшими, предположительно, из Забайкалья. Возможно, от них и произошли алтайцы. Кроме того, среди предков алтайцев были тюркские племена, и алтайский язык принадлежит к тюркской языковой группе.
Алтайцы-теленгиты у юрты. 1928 г.
Исконное занятие алтайцев — кочевое и полукочевое скотоводство. Их поселения располагались по берегам рек, далеко одно от другого, и были невелики — не более десяти юрт в каждом.
Алтайская культура сложна и разнообразна. По мнению специалистов, «Горный Алтай представляет собой кросскультурное пространство, где пересекаются культуры Запада и Востока. Мифология и народная культура алтайцев синтезирует различные культурные и духовные традиции: шаманизм, бурханизм, буддизм, христианство»[95].
Алтайский фольклор чрезвычайно богат мифологическими и эпическими сказаниями. Сказители —
Писатель А. Коптелов в предисловии к сборнику «В горах Алтая» вспоминает об одном известном алтайском сказителе: «Деда звали — Шонкор. По-русски это — Сокол. Маленький, сгорбленный, щуплый старичок с черной козлиной бородкой, он не походил на сокола, но <…> когда начинал в песне воплощать мечту поколений, это был сокол вольной мысли, взмывавший в высоту. <…> Он пел героические былины и лирико-романтические сказки. <…> Он хорошо знал такие длинные народные сказания, что исполнение одного произведения занимало от трех до семи ночей. Его герои скакали через моря и горы на своих крылатых конях, сражались с ханами и баями, угнетавшими простой народ <…> освобождали девушек, похищенных чудовищами, вели борьбу с самим богом Эрликом, поднимались на небо и там зажигали новые звезды. Слушатели, собиравшиеся со всех окрестных долин, сидели как зачарованные, забывали про чай, про табак. А потом они по всему Алтаю разносили добрую славу о чудесном Соколе <…> и Шонкора с его топшуром приглашали то в одну, то в другую долину — все хотели слушать его сказки»[96].
Алтайские накаменные рисунки.
Внук Шонкора-Сокола, Павел Васильевич Кучияк (1897–1943), стал первым из алтайцев профессиональным писателем и очень много сделал для того, чтобы сохранить и донести до широкого читателя красоту и мудрость древних сказаний своего народа.
Согласно мифам саяно-алтайских народов земля покоится на двух рыбоподобных чудовищах Кер тютпа, которые верхней губой касаются небес, нижней — земли. Один Кер тютпа посылает холод, осень и зиму, другой — тепло, весну и лето. Подымая и опуская головы, оба чудовища вызывают землетрясения и наводнения.
Существует несколько вариантов алтайского мифа о сотворении мира. Общим для большинства из них является представление о первобытном хаосе как о бесконечном водном пространстве. В наиболее древнем мифе созидательную силу олицетворяют две водоплавающие птицы. Одна из них нырнула на дно, принесла кусочек ила и сотворила земную твердь, вторая разбросала по земле камешки, и из них образовались горы.
В других вариантах мир создают божества. Так, в одном из мифов у его истоков стоит всеобъемлющее животворящее начало Ак-Эне («Белая мать»), которая благословляет на акт творения великого бога Ульгеня.
Вместе с Ульгенем в создании мира принимает участие его брат Эрлик, причем Ульгень стремится к идеалу, а Эрлик вносит в дело неизбежный диссонанс. Ульгень и Эрлик составляют характерную для мифологии многих народов пару богов-антагонистов, однако у алтайцев, по мнению специалистов, они не олицетворяют противоположные начала, а представляют собой «две противоположные силы, взаимодействие между которыми создает истинную гармонию мира», ведь Эрлик не позволяет тому «застыть в неподвижности»[97].
При этом известны мифологические сюжеты, где создателем всего сущего, в том числе самого Ульгеня и его брата Эрлика, предстает триединое божество Уч-Курбустан, чье имя означает «Три Курбустана». Сами алтайцы, пытаясь объяснить русским этнографам суть столь сложного образа, говорили: «Эти три бога все равно что один бог, как у вас Троица»[98].
Тем не менее в одном интересном мифе расстановка сил иная: Эрлик выступает в качестве отрицательного героя, Ульгень вообще не упоминается, а триединое божество Уч-Курбустан превращается в трех отдельных персонажей — младших братьев Эрлика.
В давние времена, когда весь мир был одним бескрайним морем, жили четверо братьев: старший, Эрлик, и трое младших, которые носили общее имя — Уч-Курбустан. И вот однажды братья подумали: «Наверное, на дне моря есть земля» — и решили сотворить из нее земную твердь.
Старший из них, Эрлик, нырнул в море, опустился на дно, встал на колени и начал сгребать землю в кучку, но потом сказал сам себе: «Если я отдам эту землю братьям, она будет принадлежать нам всем. А я хочу собственную» — и засунул немного земли себе за щеку. Остальную собрал он в две пригоршни и вынырнул на поверхность. Отдал Эрлик обе пригоршни братьям, а о земле, спрятанной за щекой, ничего не сказал. Разбросали Уч-Курбустаны землю по воде, образовалась из нее земная твердь, ровная и гладкая. Да только стало притягивать к земной тверди и ту землю, что была за щекой у Эрлика. Увидели Уч-Курбустаны, что с братом творится что-то неладное, сразу поняли, в чем дело, закричали: «Братец! Выплюнь скорее землю, которая у тебя во рту!» Выплюнул Эрлик утаенную землю — и на гладкой земной поверхности образовались бугры и крутые горы.
Рассердились младшие братья на Эрлика, но тот сказал: «Может, я и виноват, но ведь не вы принесли землю со дна моря, а я, так что часть земной тверди положена мне во владение». Отвечают Уч-Курбустаны: «Ты наш старший брат, и мы должны быть тебе покорны. Но из-за того, что ты побывал на дне моря, твои мысли стали черными, и тебе больше нельзя жить на земле, твое место в подземном мире». Помрачнел Эрлик: «Вижу, вам жаль для меня хорошего куска земли, так дайте хотя бы такой, чтобы я мог встать на него двумя ногами и опереться на посох». Подумали Уч-Курбустаны и согласились. Встал Эрлик на свою землю, вонзил в нее медный посох, а когда выдернул, из образовавшейся дыры вылетели семьдесят семь болезней. Поняли младшие братья, что зря уступили просьбе Эрлика, но сделать уже ничего не могли. Так появились в мире хвори.
После этого начали Уч-Курбустаны обустраивать сотворенную ими землю, создали растения и животных и, наконец, первых людей. Велели они собаке их сторожить, а сами отправились за живой водой, чтобы наделить их жизнью.
Но как только они ушли, появился Эрлик. Спрашивает он у собаки: «Что это такое ты сторожишь?» Отвечает она: «Сторожу людей, которых сотворили Уч-Курбустаны». Говорит Эрлик: «Я такой же бог, как и мои братья. К тому же я старше. Они сделали человеку тело, но мне принадлежит право вдохнуть в него душу». Хотел он подойти к людям поближе, но собака зарычала: «Отойди! Уч-Курбустаны никому не велели к ним приближаться!» Стал Эрлик собаку уговаривать, пообещал подарить ей теплую шубу. Соблазнилась собака, подпустила Эрлика к людям, и тот вдохнул в них душу. Ожили люди, огляделись кругом и разбежались кто куда.
А Уч-Курбустаны тем временем добрались до источника живой воды, но тут вдруг спохватились, что не взяли с собой никакой посуды. Подумали-подумали, что же делать, и позвали ворона. Велели ему набрать в клюв живой воды и лететь к людям, спрыснуть их живительной влагой.
Улетел ворон, а Уч-Курбустаны не спеша пошли следом.
Узнал об этом каким-то образом Эрлик, превратился в дохлую корову и лег на дороге. Увидал ворон на земле падаль, покружил над ней, но все-таки пролетел мимо, потому что Уч-Курбустаны не велели ему задерживаться в пути. Но стало ему из-за этого так обидно, что он с досадой каркнул: «Ка-ак!» — и живая вода из его клюва выплеснулась на землю. Упали ее капли на кедр и на можжевельник, которые стали с тех пор вечнозелеными.
А Уч-Курбустаны, увидев, что ворон так и не принес живой воды, а душу в людей вдохнул Эрлик, решили, что отныне души умерших людей будут уходить к тому в Нижний мир.
Как уже говорилось, в алтайской мифологии присутствуют элементы буддизма. В одном из мифов помощниками Ульгеня в процессе сотворения мира выступают Май-Тере и Мангды-шире, чьи образы восходят к помощникам Будды — Майтрее и Манджушри. Примечательно также, что в этом мифе Эрлик не брат Ульгеня, а сотворенный им первый человек.
Не было ни земли, ни неба, был только один Ульгень. Летал он над морем и вдруг услышал голос внутри себя: «Протяни вперед руку». Протянул Ульгень руку и нащупал скалу, поднявшуюся из воды. Сел он на эту скалу и стал думать, как сотворить ему мир. И вот он сказал: «О! Появись земля!» И тут же по его слову возникла земля. Тогда он сказал: «О! Сотворись небо!» И небо простерлось над землей. Но была она пуста, не было на ней человека. Увидел Ульгень, что по воде плывет комок глины, похожий на человеческий остов. Поймал его Ульгень и сказал: «Пусть глина станет человеком!» И появился первый человек. Ульгень дал ему имя Эрлик, что означает «Мужественный».
Сначала Эрлик был Ульгеню верным товарищем и считал его своим старшим братом. Но потом Эрлика обуяла гордыня, и он стал говорить: «Я бы сотворил мир еще лучше, чем Ульгень!» С той поры разошлись их пути и началась между ними война. Создал Ульгень себе другого товарища — могучего Мангды-шире, чтобы вдвоем сражаться с Эрликом.
Меж тем на земле все еще не было людей. И вот Ульгень сотворил семерых мужчин. Кости им он сделал из камыша, плоть — из глины. Дунул им в уши — вошла в их тело душа, дунул в нос — появился у них разум. Затем Ульгень сотворил еще одного человека — восьмого, вознес его на вершину Золотой горы и, прежде чем вдохнуть в него душу и разум, сказал: «Властвуй надо всем, что я сотворю: и над хорошим, и над плохим. Пусть тебе будет ведомо все, что творится в мире. А имя твое будет Майдере».
Потом Ульгень взрастил восемь деревьев: семь на земле, восьмое на Золотой горе. Прошло время, и от корней каждого выросло по семь новых побегов. Спросил Ульгень у Майдере: «Тебе все ведомо, скажи, почему деревья дают молодые побеги, а люди нет?» Ответил Майдере: «Люди не могут множиться, потому что нет у них семени». Говорит Ульгень: «Сделай так, чтобы люди производили потомство». Задумался Майдере и решил сотворить женщину, так же как Ульгень сотворил его самого. Сделал кости из камыша, обмазал глиной. Но глина стала рассыпаться на куски. Тогда Майдере нарвал травы, скатал между ладонями — и получилась змея. Обвил Майдере змеей тело женщины, чтобы оно не развалилось, и отправился за Ульгенем, чтобы тот вдохнул в нее душу и разум.
Едва он ушел, появился Эрлик с железной дудкой о семи ладах, о девяти язычках. Подошел он к женщине и через эту дудку дунул ей в нос и в оба уха, вложил в ее тело душу и разум. Ожила она, да только душа ее оказалась злобной, как змея, а разум рассыпался на семь ладов, на девять разноголосых языков.
Вернулся Майдере и удивился, увидев, что женщина ожила. Взял он ее за руку, подвел к мужчинам и спросил: «Кто хочет стать ее мужем?» Но мужчины испугались исходящей от женщины злобы и в один голос отказались.
Тут подоспел Ульгень. Покачал он головой, увидев, что Майдере потерпел неудачу. Подозвал Ульгень одного из мужчин, вынул из его груди два ребра и сотворил из них другую женщину, красивую и добрую. Потом сказал Майдере: «Теперь я уйду на Золотую гору, а ты останешься на земле. Что захочешь еще сотворить — меня не спрашивай, твори сам». И ушел.
А Майдере принялся за работу. Сотворил леса и реки, животных и птиц и много разных духов, чтобы они ему помогали. А Эрлику отправил письмо: «Забирай свою женщину и уходи подальше отсюда!» Эрлик сначала отказался повиноваться, но потом смирился и ушел вместе с женщиной и рожденными ею детьми под землю, туда, где не светят солнце и луна, и стал владыкой Нижнего мира.
Об изначальных временах рассказывается также в ряде легенд, посвященных великану Сартакпаю — его деятельностью объясняют появление определенных природных объектов и особенностей рельефа. Считается, что Сартакпай жил в окрестностях современного города Бийска. Ладонью он преградил путь рекам, стекающим в Чулымскую долину, и создал Телецкое озеро — самое большое из алтайских озер, с которым по глубине сравнятся всего несколько озер во всем мире. Алтайцы называют его Алтын-кель («Золотое озеро») и почитают священным. Затем Сартакпай провел пальцем по земле и вывел из него реку Бию, соединив ее с Катунью и положив начало Оби. Русло Катуни также проложил Сартакпай, а когда путь водному потоку преградила большая гора, расколол ее выстрелом из лука. Отколовшийся кусок ее до сих пор стоит посреди реки близ современного села Аскат.
Верховное божество алтайцев, а также некоторых других народов — Ульгень. Его часто называют Кудай, что означает «бог», и иногда отождествляют с Уч-Курбустаном. Ульгень — бог-творец, громовержец, глава всех светлых небесных духов, его эпитет — «двигающий солнце и луну». Ульгень восседает на золотом престоле в золотом дворце на небе или на священной Золотой горе. У него есть девять сыновей, которых он отправил на землю, чтобы они стали покровителями девяти алтайских родов. Ульгень заботится о людях, наделяет шаманов даром, чтобы люди через них могли общаться с духами.
Эрлик, как уже говорилось, владыка подземного мира, божество, общее для мифологии многих тюркских народов. Его представляли в образе могучего мрачного старца с черной бородой и закинутыми за уши черными усами. Он ездит на черном быке или плывет в черной лодке без весел, плеть ему заменяет черная змея. Дворец Эрлика, выстроенный из черного железа, стоит на берегу подземного моря.
Т. В. Муравьева. Очи-Бала и синий бык.
В эпосе «Очи-Бала» Эрлик выступает в качестве дяди злого хана Кан-Таальди-Бия, живущего на краю света. Тот предстает воплощением зла: он захватил владения семидесяти ханов, разорил земли шестидесяти народов. Его посох сделан из человеческих костей, чаша — из человеческого черепа, жажду он утоляет человеческой кровью. Эрлик подарил племяннику гигантского синего быка, рожденного в подземном мире, и синий камень бессмертия, способный воскрешать мертвых. Синий бык стоял на страже владений Кан-Таальди-Бия, убивая всякого, кто пытался туда проникнуть. А самого быка никто не мог ни убить, ни ранить, потому что у него не было ни крови, ни души. Однако героиня эпоса дева-богатырь Очи-Бала сумела его победить, связав неразрываемыми путами, завладела синим камнем и избавила мир от злого племянника Эрлика.
Человеческой жизнью и смертью ведало могущественное божество Дьайачы, почитавшееся как в женском, так и в мужском обличье. Ульгень вручал Дьайачы души людей, которым предстояло родиться, а Дьайачы переправлял их на землю и определял, сколько каждый из них проживет.
Покровительницей рожениц и новорожденных алтайцы, как многие другие тюркские народы, почитали Умай, богиню, обитающую на небе на берегу Молочного озера — неиссякаемого источника жизни. Покровителем всех людей считался Дьайык, сын Ульгеня, которого отец отправил на землю оберегать людей от всякого зла и служить посредником между ними и богами.
Не меньшим почитанием, чем божества, у саяно-алтайских народов пользовались духи — хозяева природных объектов и отдельных местностей. В одном из мифов рассказывается, что первоначально все они были слугами Эрлика и обитали вместе с ним на небе. Но когда тот поссорился с владыкой неба и был низвергнут, вместе с ним на земле оказались и его слуги. Те, что попали в воду, стали хозяевами воды; угодившие в тайгу — хозяевами леса; упавшие в горные ущелья — хозяевами гор и т. д.
Магической силой иногда наделялись и сами природные объекты: особенной формы камни, целебные источники. Из растений вспомним
Жил в давние времена искусный лекарь Ёзёр-Кузар. Знал он все целебные травы, умел лечить все болезни. И вот однажды тяжело заболела дочь самого Ульгеня. Послал он за Ёзёр-Кузаром, но того не оказалось дома: уехал он к больному далеко в горы. Девушка умерла. Ульгень потребовал, чтобы Ёзёр-Кузара отыскали, где бы он ни был, и привели к нему. Предстал лекарь перед Великим богом, и тот сказал: «Ты не вылечил мою дочь, и за это отправляйся навеки под землю!» Провалился Ёзёр-Кузар под семь слоев земли и там превратился в растение. Цветет ёзёр-кузар раз в сто лет, но по-прежнему лечит людей — отвар его корня помогает от многих болезней.
Особым почитанием на Алтае пользовался его хозяин — Алтай-кудай. Хотя по своим функциям он ближе к духу — хозяину местности, его постоянный эпитет — «кудай», то есть «бог».
Алтай-кудай представлялся в образе всадника или старца в белой одежде, который ходит по горам, опираясь на золотой посох. Считалось, что к людям он доброжелателен: «Говорят, дух-хозяин Алтая хоть ночью, хоть днем никого не обидит, если встретит кого-нибудь, то, покурив с ним вместе, говорят, уезжает»[99]. Однако он требует к себе уважения. В его честь на деревья повязывают священные ленточки
По свидетельству очевидцев, алтайцы до сих пор почитают Алтай-кудая как покровителя своей земли, в том числе проходящего через их край Чуйского тракта — дороги федерального значения. А. Н. Баранчикова, записавшая ряд интересных местных легенд, заметила: «О Чуйском тракте много чего рассказывают. Мы знаем, что он построен по проекту В. Шишкова[100]. Но проект проектом, а люди говорят, что это Алтай-кудай избрал В. Шишкова, дал ему поручение создать план Чуйского тракта»[101].
Образ Алтай-кудая имеет двойственную природу: с одной стороны, это антропоморфное божество, с другой — сами Алтайские горы.
В преданиях и мифологических сказках не раз упоминается Сюмер-Туу (ее русское название — Белуха) — самая высокая гора на Алтае и во всей Сибири, почитаемая священной. Круглый год она покрыта снегом и льдами, у ее подножия находится белое Аккемское озеро, образованное талыми ледниковыми водами. Согласно мифологическим представлениям алтайцев в нем хранятся души детей, которые должны появиться на свет.
У подножия горы Сюмер-Туу, на берегу Белого озера, жил некогда мальчик по имени Ырысту, что означает «Счастливый». Ырысту не знал, кто он таков и откуда взялся; Сюмер-Туу считал он своим отцом, а Белое озеро — матерью. Он был еще слишком мал, чтобы охотиться, поэтому питался ягодами, которые в изобилии росли на горных склонах, пил чистую воду из озера, спал на мягкой траве, укрываясь цветами, звери и птицы были его друзьями. Из стебля борщевика Ырысту сделал шоор и целыми днями играл на нем и пел веселые песни.
Но однажды в окрестности Сюмер-Туу выехал на охоту местный правитель по имени Караты-каан и увидел мальчика, который играл на шооре, сидя на траве, и которого внимательно слушали собравшиеся вокруг звери и птицы. Удивился Караты-каан, стал расспрашивать мальчика, кто он таков и почему он один, вдали от людей. Ответил ему Ырысту: «Я живу здесь всю свою жизнь. Мой отец — Сюмер-Туу, мать — Белое озеро. Они меня кормят и поят, а больше мне ничего не надо». Не поверил мальчику Караты-каан и решил, что тот — безродный сирота, из которого можно сделать бесплатного слугу. Сказал ему Караты-каан: «Поехали со мной. Я стану заботиться о тебе как о родном сыне, будешь ты сладко есть, мягко спать, я подарю тебе шелковую одежду, а когда подрастешь — отдам тебе в жены свою дочь».
Подумал Ырысту — и согласился. Посадил его Караты-каан позади себя на коня и привез в свой аал. Спрашивает жена Караты-каана: «Что за шулмуса ты привез?» Он ей и отвечает: «Это не шулмус, а ребенок, рожденный горой и озером. Будет он нам слугой».
Аркыт для приготовления чегена — пищи алтайцев, приготовляемой из молока.
Началась у Ырысту тяжелая жизнь. Днем он пас овец Караты-каана, вечером помогал его жене по хозяйству. Кормили мальчика плохо, никогда не хвалили, а только ругали и били, одежда на нем износилась, превратилась в лохмотья. Он уже не пел песен, а только плакал.
И вот однажды ранним утром, когда Ырысту пригнал овец на пастбище, явился ему Алтай-кудай, опираясь на золотой посох. Спрашивает Алтай-кудай: «Что случилось с тобой, Ырысту? Почему я не слышу больше твоих песен?» Отвечает Ырысту: «Я поверил лжи Караты-каана, и теперь моя жизнь сплошь мучение. Ем я из одной миски с собакой, солнце вижу через игольное ушко, целый день работаю, нет у меня ни минуты свободной — когда же мне петь?» Говорит Алтай-кудай: «Я научу тебя заклятию. Скажешь ты кому-нибудь “пып!” — и он прилипнет к тому, к чему прикоснется. Скажешь “тап-тажланг!” — и заклятие будет снято». Сказал так Алтай-кудай и исчез. На траве остались следы его ног, но и они скоро пропали.
Вечером пригнал Ырысту стадо домой. Жена Караты-каана, не дав ему передохнуть ни минуты, велела размешивать чеген[102]. Но мальчик так устал за день, что задремал за работой и не заметил, как аркыт[103] опрокинулся и чеген вылился на пол. Набросилась жена Караты-каана на Ырысту с бранью. На шум прибежал сам Караты-каан, оттолкнул жену, чтобы самому его поколотить, но тут мальчик быстро сказал: «Пып!» Прилип Караты-каан к жене. Дергаются они в разные стороны, а отлепиться друг от друга не могут.
Закричал Караты-каан мальчику: «Что ты стоишь? Беги скорее за шаманом, пусть он нас разлепит». Пришел шаман, начал шаманить. Потом ухватил Караты-каана, потянул к себе. Но тут Ырысту опять сказал: «Пып!» — и шаман прилип к Караты-каану. Долго топтались они на месте, тщетно пытаясь освободиться. Устали, проголодались. Наконец Ырысту сжалился над ними, сказал: «Тап-тажланг!» — и тут же Караты-каан, его жена и шаман покатились в разные стороны.
А Ырысту подоткнул полы своей одежды и пошел туда, где прежде жил, — к подножию горы Сюмер-Туу, на берег Белого озера.
Снова обрел Ырысту счастье, снова стал на шооре играть и петь веселые песни.
Шоор — алтайский музыкальный инструмент. 1990 г.
В одном из мифологических рассказов Алтай-кудай сам предстает как певец и музыкант, исполнитель
Как-то раз трое молодых парней отправились на охоту. В первый день двое из них ушли в лес, а третий остался на стоянке готовить для всех еду.
Вечером вернулись охотники уставшие и злые: целый день ходили, а ничего не добыли. Сели все вместе ужинать. Едят, между собой разговаривают. Но тут двое, вернувшиеся из леса, заметили, что их третий товарищ отвечает невпопад и как будто все время к чему-то прислушивается. Спрашивают они его: «Что с тобой?» А он говорит: «Тише! Алтай-кудай сказывает мне кай чёрчёк».
Все последующие дни третий парень отказывался ходить на охоту, а оставался на хозяйстве, потому что Алтай-кудай велел ему никуда не отлучаться, пока не дослушает он кай чёрчёк до конца. А двум его товарищам все это время по-прежнему не везло: каждый день возвращались они пустыми. В конце концов начали они сердиться на парня: «Ты охотиться пришел или кай слушать?» Но тот ответил: «Вряд ли хозяин Алтая пошлет нам удачу, если я не выполню его наказ».
Прошла неделя. И вот однажды утром парень объявил товарищам: «Алтай-кудай допел свой кай! Он обещал оставить мне под столетним кедром в подарок топшуур. Я сейчас его заберу, а потом пойду с вами на охоту».
В тот день охотники добыли столько зверя, сколько не добывали никогда в жизни, и довольные вернулись домой.
С тех пор до самой старости они ходили на промысел втроем, и всегда бывала им удача. А топшуур, подаренный Алтай-кудаем парню, передавался в его семье от отца к сыну на протяжении нескольких поколений.
Охотника, слышавшего пение самого Алтай-кудая, считают своим предком представители алтайского рода Тобоковых. В их семье действительно хранился старинный топшуур[105].
В магическую силу музыки верили все народы мира, известно немало фольклорных сюжетов о сверхъестественном происхождении музыкальных инструментов. В одной из алтайских мифологических сказок люди получают шоор от злого духа алмыса. (Может быть, этим объясняется неприязнь к шоору Алтай-кудая?)
В давние времена в лесу вдруг начали пропадать люди. Уйдут хоть вдвоем, хоть вдесятером, и ни один не вернется.
Но зверя-то все равно добывать надо. И вот как-то раз отправились в лес семеро охотников, и среди них один, который мог видеть духов. В тот день выпала им редкая удача: добыли они медведя, волка, лисицу, кота манула. Вечером разожгли костер, поужинали и начали разделывать звериные туши. Вдруг духовидец услышал ржание коня. Удивился: откуда в лесу коню взяться? Посмотрел на своих товарищей, но те продолжали работу как ни в чем не бывало. Взял он ружье и пошел на звук.
Видит — среди деревьев идет красивая женщина, играет на золотом шооре. Только ногти у нее медные, а шоор по-лошадиному ржет. Духовидец сразу догадался, что красавица на самом деле злой дух алмыс. Зарядил он ружье обрезками желтого войлока и выстрелил через левую подмышку.
Топшуур. Конец XIX в.
Женщина упала, но когда духовидец подбежал к ней, то увидел, что на земле лежит только белая шуба, а по ней рассыпаны золотые монеты. Потянулся человек к золоту, однако оно тут же превратилось в кучу валежника, а затем — в сухую траву. Духовидец подумал, что эту траву лучше сжечь, достал огниво, высек огонь. Вспыхнула она ярким пламенем, вмиг сгорела дотла, и среди пепла блеснул золотой шоор. Человек взял его и пошел обратно на стоянку.
А там увидел он, что с его товарищами случилась беда. Как разделывали они звериные туши, так и замерли с ножами в руках, будто окаменев. Начал духовидец их трясти, потом налил им в рот молока. Пришли охотники в себя. Рассказал им человек, что застрелил злого духа, и они все вместе пошли туда, где это произошло. Внимательно все кругом осмотрели, нашли следы алмыса, похожие сразу и на человеческие, и на звериные. По ним вышли к пещере, заглянули внутрь и увидели, что спят там непробудным сном все охотники, что пропали в лесу.
Достал духовидец золотой шоор, дунул в него, и тут же спящие пробудились.
Вернулись они все вместе домой — то-то была радость! А люди с тех пор стали делать шооры.
Солнце и луна, согласно алтайской мифологии, были творениями Ульгеня. Но в изначальные времена они освещали только Верхний мир, а на земле царила тьма. Младший сын Ульгеня, Курбустан, отправился на небо и попросил отца дать светила и Среднему миру. Но тот ответил, что для Среднего мира они слишком яркие, а солнце к тому же слишком горячее, так что земля может сгореть. Потому дал он Курбустану только небольшой кусок, отломленный от солнца, и маленькую звездочку, велев: «Поставь ее луной». Так в Среднем мире появились свои светила. «Теперь луна, кружась, стала освещать землю ночью, солнце, кружась, стало освещать землю днем, стало давать свет, тепло»[106].
В одной из мифологических сказок говорится, что у луны была дочь Ак-Кобук — «Белая пена». В красавицу влюбился трехглавый дракон Улу и решил ее похитить. Но луна успела спрятать дочь — превратила ее в зайца и отправила на землю. А серебряные украшения девушки она бросила в небо, и они обернулись звездами. Каждое лето Улу ищет красавицу, гремит громом, мечет огненные молнии — вот почему в эту пору часто случаются грозы.
Заяц, в которого превратилась прекрасная Ак-Кобук, считается у алтайцев символом чистоты и доброты. На него не охотятся. Если заяц перебежит дорогу, это расценивается как добрый знак. Кроме того, верят, что заяц — любимый зверь Алтай-кудая и может служить поводырем слепым кайчи.
В пятнах на луне саяно-алтайские народы видят фигуру великана Тельбегеня, ухватившегося за куст тальника. Тельбегень был свирепым людоедом, и небесные светила решили избавить от него мир. Солнце спустилось с неба, однако землю тут же обуял такой жар, что люди стали умирать, испепеленные палящими лучами. Тогда на землю спустилась луна. Она схватила великана и, хотя тот изо всех сил цеплялся за куст тальника, унесла его вместе с кустом. Но Тельбегень не смирился со своей участью: он ведет с луной нескончаемый бой, и, когда удача начинает склоняться в его сторону, луна убывает, но затем вновь вырастает и побеждает чудовище.
Украшение накосное. Конец XIX — начало XX в.
Осью, вокруг которой вращается небесный свод, алтайцы, как и многие другие народы, считали Полярную звезду. В одном из мифов рассказывается, что, когда мир только создавался, Ульгень закрепил небо посреди мирового пространства при помощи своего посоха. Его конец, видимый с земли, и есть Полярная звезда.
Среди созвездий алтайцы выделяют Большую Медведицу. Согласно преданию семь ее звезд когда-то были людьми, но затем оказались на небе. В одной из легенд рассказывается, что юноша-богатырь полюбил дочь небесного божества, прекрасную Алтын-Солоны — Золотую радугу. Но отец не захотел отдать дочь за земного человека, и юноша с помощью своих шестерых братьев похитил красавицу. Отец наслал на беглецов огненный град, и им пришлось вернуться на небо. С тех пор видны на небе семь звезд-богатырей и одна маленькая звездочка — Алтын-Солоны.
Согласно другой легенде созвездие Большой Медведицы — это стражники, охраняющие небесный дворец Ульгеня, а созвездие Малой Медведицы — их кони.
Созвездие Плеяд алтайцы называют Мечин и считают злым духом, вызывающим холод и снегопад, насылающим болезни на людей и мор на домашний скот. Однажды корова попыталась растоптать Мечина, но он выскользнул из-под ее раздвоенного копыта и поднялся на небо, превратившись в созвездие Плеяд. Оттуда злой Мечин по-прежнему вредит людям и животным.
Алып-Манаш — герой эпоса, известный целому ряду тюркоязычных народов: узбекам, башкирам, казахам и др. Иначе его называют Алпамыш, Алып-Мямшан и т. д. Однако исследователи считают, что именно алтайская версия сказания о нем архаичнее прочих, ее герой наделен наибольшим количеством древних, мифологических черт. Он предстает то обычным человеком, то стихийной силой. Страна «за большой рекой», в которую отправляется Алып-Манаш, — это мифологический потусторонний мир.
В давние времена жила на свете красавица Ермен-Чечен. Полюбил прекрасную Ермен-Чечен богатырь Байбарак. Но ее старик-отец не хотел расставаться с дочерью и отказал жениху. Тогда Байбарак увез Ермен-Чечен тайком.
Год спустя он явился к старику, привез ему в дар шкуру барса и сказал: «Ты можешь убить меня, как я убил этого барса, но твоя дочь — моя жена, и недавно у нас родился сын». Байбарак думал, что, услыхав о рождении внука, старик смягчится, но тот впал в великий гнев и хотел призвать на голову новорожденного немедленную погибель, однако в последний момент жестокие слова замерли у него на устах, и он сказал: «О Байбарак! Ты отнял у меня дочь, так пусть же твой сын, возмужав, погрузится на год в беспробудный сон, подобный смерти!»
Свадьба (той) у теленгитов в долине р. Чибитки. За простыней сидит невеста, юрта приготовлена для молодых. Начало XX в.
Быстро пролетели годы, вырос Алып-Манаш, сын Байбарака и Ермен-Чечен. Силой и отвагой он пошел в отца, красотой — в мать. Родители нашли ему хорошую жену. Звали ее Кумужек-Ару — Чистая Жемчужина. И был у него верный друг Ак-Кобон.
Жить бы Алып-Манашу счастливо и спокойно в родном аиле, да однажды прослышал он, что в дальних краях, за большой рекой, лежит страна, которой правит жестокий хан Ак-Каан. Есть у Ак-Каана дочь Ерке-Карачкы, прекрасная лицом, но черная душой. Многих отважных богатырей заманила она ласковыми речами, и всем отрубил головы ее жестокий отец. Решил Алып-Манаш избавить мир от Ак-Каана и его бессердечной дочери.
Простился он с отцом и матерью, простился с женой и с верным другом, оседлал своего бело-серого коня и пустился в путь.
Вот доехал он до большой реки. Видит — стоит у берега берестяная лодка, сидит в лодке старик-перевозчик. Говорит ему Алып-Манаш: «Дедушка, перевези меня на ту сторону». Покачал старик седой головой и сказал с великой печалью: «О Алып-Манаш, стремишься ты к своей погибели! Многих богатырей перевез я на ту сторону, но ни один из них не вернулся». Ответил ему Алып-Манаш: «Чему быть, того не миновать!» — прыгнул в лодку, потянул за повод коня. Конь уперся всеми четырьмя копытами, но Алып-Манаш заставил его войти в воду, и тот поплыл рядом с лодкой.
Причалили они к другому берегу. Старик-перевозчик сказал: «Прощай, Алып-Манаш!» — и не успела упасть слеза, повисшая на его реснице, как богатырь вскочил на коня и скрылся из виду.
Скачет Алып-Манаш по долине — будто сто богатырей скачут. Рассыпаются под копытами его коня каменные горы, появляются глубокие озера. На закате увидел Алып-Манаш дым над стойбищем Ак-Каана. Конь остановился на всем скаку, будто корнями в землю врос. Говорит Алып-Манашу: «Повернем обратно, хозяин! Посмотри — к стойбищу ведет много следов, а назад ни одного. Там тебя ждет погибель».
Рассердился Алып-Манаш на коня, закричал грозным голосом: «Ах ты шкура с потрохами! Живым мне остаться или погибнуть — не твоя забота!» — и хлестнул его нагайкой. Вихрем взвился бело-серый конь. Полетел быстрокрылой птицей, понесся бурным потоком.
Возле стойбища Ак-Каана сошел на землю Алып-Манаш. Расседлал коня, лег на траву, подложив под голову седло, и заснул богатырским сном. Смотрит конь на спящего Алып-Манаша и плачет горючими слезами. «Прощай, хозяин! — говорит. — Вряд ли суждено нам еще увидеться!» Обернулся он яркой звездой и улетел на небо.
На следующее утро четыре пастуха Ак-Каана погнали его табуны на высокую гору. Глянули сверху на долину и диву дались — вырос в долине за ночь огромный холм. Вокруг холма ветер гуляет, рвет с корнями высокие деревья, гонит воду в реках назад — от устьев к истокам.
Поспешили пастухи к Ак-Каану, рассказали о чуде. Не поверил им Ак-Каан, закричал: «Лжете, бездельники! Не может такого быть» — и одним ударом меча снес головы трем пастухам. Увидел это любимый слуга Ак-Каана, семиголовый людоед Тельбегень. Хоть и был он свиреп, но пожалел четвертого пастуха и сказал: «Позволь, великий хан, мне посмотреть, что там случилось».
Оседлал Тельбегень своего синего быка, направился в долину. Едва выехал на открытое место, налетел на него могучий вихрь и повлек за собой. А следом полетели столетние деревья и огромные камни. Распахнул людоед от удивления все свои четырнадцать глаз. Покрылась грудь синего быка пеной. Затянуло их обоих в черную пещеру. Но тут вихрь повернул в другую сторону, и Тельбегеня с быком выбросило наружу. Высунув язык, понесся синий бык подальше от пещеры, одним духом взбежал на высокую гору. Только тут осмелился Тельбегень оглянуться. Видит — спит в долине, подложив под голову седло, Алып-Манаш, спокойно дышит во сне. Вдохнет — влетают ему в ноздри деревья и камни, выдохнет — вылетают обратно.
Поскакал Тельбегень к Ак-Каану и сказал ему: «Беда, великий хан! Спит в долине богатырь, подобного которому мы не видывали».
Собрал Ак-Каан свое черное войско, велел убить богатыря, пока тот не проснулся. Натянули воины тугие луки, полетели в Алып-Манаша острые стрелы. Но будто в камень ударились стрелы — только наконечники затупились. Стали черные воины метать в Алып-Манаша тяжелые копья. Словно стеклянные, разлетелись копья на множество осколков.
Взревел от ярости Ак-Каан. Подскочил к Алып-Манашу, ударил наотмашь своим мечом. Сломался меч, а богатырь даже не проснулся. Приказал тогда Ак-Каан вырыть яму в девяносто сажен. Заковали воины спящего богатыря в тяжелые цепи и, поднатужившись, столкнули в яму.
Ровно год проспал Алып-Манаш — сбылось проклятие его старого деда. Через год проснулся. Смотрит — кругом темно. Давят грудь тяжелые цепи. Охватило богатыря великое горе, и запел он печальную песню. Вспоминает в песне Алып-Манаш родной край и отца с матерью, молодую жену Чистую Жемчужину, верного друга Ак-Кобона и любимого бело-серого коня.
Далеко разносится его песня. Со всего Алтая сбежались к глубокой яме звери, слетелись птицы. Все слушают, как поет Алып-Манаш, и плачут от жалости.
Белый гусь сложил широкие крылья и опустился в яму, прямо в руки Алып-Манашу. Забилось от радости сердце богатыря, да так сильно, что лопнули тяжелые цепи. Погладил он белого гуся и сказал: «О мой добрый гусь, мой верный друг! Ты можешь летать по небу, можешь плыть по воде. Отправляйся, воздушный конь, в мой родной аил, отнеси, водяной иноходец, всем, кто там живет, весть от меня».
Написал Алып-Манаш на белом его крыле письмо, и взмыл белый гусь высоко в небо, полетел быстрее стрелы.
Поздним вечером выглянула Чистая Жемчужина в окно. Видит — затмилась луна, закрыл ее крыльями белый гусь. Опустился он в руки к молодой жене Алып-Манаша. Прочла она письмо мужа на белом крыле, поспешила к свекру и свекрови. Те позвали Ак-Кобона. Он сказал: «Нет у меня друга дороже Алып-Манаша. Я спасу его или погибну».
Стал Ак-Кобон собираться в путь. Мать Алып-Манаша, старая Ермен-Чечен, дала ему в дорогу всякой еды, а для Алып-Манаша напекла лепешек. Когда месила тесто, приговаривала: «Пусть эти лепешки дадут великую силу тому, кто их съест».
Вот скачет Ак-Кобон на быстром коне. Переправился через большую реку, миновал крутые горы. Устал, проголодался. А еда у него кончилась. Взял он и съел лепешки, испеченные матерью Алып-Манаша. Чувствует: прибыло у него силы втрое. И тут подумал Ак-Кобон: «Если Алып-Манаш умрет, стану я самым сильным богатырем на Алтае».
Вскочил он на коня, в три прыжка достиг ямы, где томился Алып-Манаш. Ни слова не сказал Ак-Кобон другу, а сдвинул с места большую гору и обрушил в яму.
Потом поскакал он назад. Вот подъезжает к родному аилу, качается в седле, будто от горя, заливается лживыми слезами. Говорит Ак-Кобон отцу и матери Алып-Манаша, его молодой жене и всем людям в аиле: «Не успел я спасти своего верного друга, всего на один день опоздал. Не дождался меня Алып-Манаш, закрылись навеки его глаза».
Плачут старые родители Алып-Манаша, плачет его молодая жена.
А над глубокой ямой, где погребен под тяжелой горой богатырь, взошла яркая звезда. Упала звезда на землю, обернулась бело-серым конем. Заржал бело-серый конь, ударил копытом гору, что давила грудь его хозяина. Рассыпалась гора в мелкую пыль. Опустил конь в яму свой белый хвост, длинный, как Млечный Путь. Ухватился за него Алып-Манаш — и вылез наружу.
Обнял Алып-Манаш коня за шею, заплакал покаянными слезами: «Прости меня! Я ругал тебя шкурой с потрохами, а ты спас меня от вечной неволи!» — вскочил на него и поскакал, да не домой, а к стойбищу жестокого хана Ак-Каана.
Услыхал Ак-Каан, как дрожит земля. Увидал грозного богатыря. Кликнул он свое черное войско и сам во главе воинов выступил навстречу Алып-Манашу. Рядом с ханом на рыжем коне скакала его дочь, бессердечная Ерке-Карачкы.
Налетел Алып-Манаш на черное войско. Первым ударом сразил жестокого хана. Смешалось черное войско, попятилось. Стоит перед Алып-Манашем Ерке-Карачкы, смотрит на него призывным взором. Дрогнуло сердце богатыря. Но тут вспомнил он свою жену, Чистую Жемчужину, и снес мечом голову злой красавице. Потом сказал он перепуганным воинам: «Вы люди подневольные. Вам я не желаю зла» — и отправился в обратный путь.
Думает Алып-Манаш: «Дома-то меня, верно, уж и не ждут!» Не доезжая до родного аила, обернулся он дряхлым стариком, а бело-серый конь — заморенной клячей.
Нагнали Алып-Манаша люди в праздничных одеждах. Спрашивает их Алып-Манаш: «Куда спешите вы, добрые люди?» А они отвечают: «На свадьбу богатыря Ак-Кобона. Берет он нынче в жены вдову Алып-Манаша Чистую Жемчужину. Если ты, дед, поторопишься, то успеешь к остаткам угощения». Засмеялись люди в праздничных одеждах, но тут же разинули рты от удивления: хлестнул дряхлый старик свою заморенную клячу, поскакала та резвее их добрых коней.
Вот, никем не узнанный, явился Алып-Манаш в родной аил. Видит — все готово к свадебному пиру. Мясо горой навалено, арака озером налита.
В белом шестигранном шатре сидит невеста. Катятся по ее щекам крупные слезы. Двенадцать прислужниц заплетают ее волосы в косы, на каждый волосок нанизывают по жемчужине.
Дребезжащим голосом запел Алып-Манаш: «Жемчужные косы плетешь, красавица! Неужто нашла себе нового мужа?» Отвечает ему Чистая Жемчужина: «Не сама я плету жемчужные косы. Алып-Манаша никогда не забуду!»
Оттолкнула она прислужниц, рассыпались жемчужинки по полу.
Засмеялся от радости Алып-Манаш и принял свой истинный облик. Чистая Жемчужина бросилась к мужу, обняла его крепко-крепко. В один миг разнеслось известие, что богатырь живым и невредимым вернулся.
Накануне свадьбы. Обряд резки мяса для варки традиционного угощения теленгитов — бурды. Начало XX в.
Ак-Кобон, увидев его, едва не умер от страха, обернулся долговязым журавлем и вылетел в дымовое отверстие. Алып-Манаш пустил ему вслед стрелу, да промахнулся — скользнула стрела только по темени птицы. С тех пор появилась у журавлей черная отметина на голове, а алтайцы перестали есть журавлиное мясо.
Шорцы живут в Южной Сибири, в отрогах Кузнецкого Алатау. Большая часть занимаемой ими территории покрыта горной тайгой, а по узким речным долинам на много километров тянутся болота. Шорцы делятся на две группы — южную горно-таежную и северную лесостепную.
Самоназвания, общего для всего народа, шорцы в прежние времена не имели — каждый род называл себя по-своему. Первыми их представителями, с которыми познакомились миссионеры Алтайской духовной миссии в середине XIX века, были люди из рода Шор. С той поры за всем народом в литературе закрепилось название «шорцы», а за основной частью их территории — «Горная Шория».
Поселок шорцев Кубансу. 1927 г.
Шорский принадлежит к тюркской языковой группе, но по происхождению шорцы близки к обским уграм (хантам и манси) и кетам.
Горная Шория богата железной рудой, поэтому шорцы издревле занимались кузнечным делом. В русских документах XVII века их называют «кузнецкими людьми», а их землю — «Кузнецкой землей». Монгольские и тюркские ханы, под властью которых многие века находились народы Северного Алтая, особенно дорожили господством над шорцами, поскольку местные мастера были для них главными поставщиками оружия.
Как и все народы Сибири, шорцы были охотниками, но занимались также скотоводством и в некоторой степени земледелием, хотя до XIX века они не знали ни сохи, ни плуга. Свои немногочисленные поля, расположенные на южных склонах пологих гор, шорцы обрабатывали железными мотыгами местного производства. Самой распространенной злаковой культурой у шорцев был ячмень, из которого пекли хлеб, варили кашу, а кроме того, готовили
Охотничьи угодья шорцев имели строгие границы. У каждого рода была «своя тайга», и выход за ее пределы считался серьезным проступком. Но в годы, когда где-нибудь становилось мало зверя, межродовое собрание могло разрешить охоту в «чужой тайге». По древнему обычаю охотник, возвращающийся с удачного промысла, должен был отделить часть своей добычи каждому, кто встречался ему на пути.
Мифология шорцев имеет много общего с мифологией алтайцев и тувинцев. Владыкой неба у них также выступает бог-творец Ульгень, а хозяином Нижнего мира — его брат Эрлик. В Среднем мире вместе с людьми обитают многочисленные духи, с которыми нужно поддерживать хорошие отношения, чтобы иметь удачу в промысле, здоровье, достаток и жить в гармонии с окружающим миром.
В шорской мифологии, как и в алтайской, в качестве бога-творца выступает Ульгень, который «гору-воду создал, зверя-птицу создал, человека создал»[107]. В сотворении мира принимает участие и брат Ульгеня Эрлик: он оживляет первого человека, вдохнув в него через тростниковую трубку душу.
Рассказов об изначальных временах в шорском фольклоре сохранилось немного, наиболее подробно повествуется о том, как первые люди получили огонь. В одном из мифов огонь на землю приносит журавль, которого шорцы почитают как священную птицу и никогда не убивают.
Тяжело жилось людям без огня. Они страдали от холода, а всю пищу им приходилось есть сырой. И начали они просить птиц: «Вы летаете над реками и горами, вы поднимаетесь к самому небу. Отыщите огонь, принесити его на землю!» Но птицам огонь был без надобности, ведь оперение их грело, а пищу они находили пригодной к употреблению, поэтому ничего не сказали они в ответ.
И только один журавль пожалел людей. Он поднялся на небо и обратился к великому Ульгеню: «Созданные тобою люди мерзнут и погибают от голода! Дай мне огня из твоего очага, я отнесу его в их жилища». Однако Ульгень был в тот день сердит и отказал журавлю.
Дождался журавль, когда Ульгень заснет, потихоньку подкрался к его очагу, взял из него горящий уголек и принес людям.
Так на земле появился огонь.
В другом мифе сказочная птица огня учит людей добывать его самостоятельно. Она говорит человеку: «Нет разве на березе гриба, нет разве в скале камня, нет разве у человека стали? Если, два камня взяв, друг о друга ударить, огонь будет!»[108] И человек по ее совету изготавливает первое огниво.
В шорской мифологии существуют мотивы гибели мира и его возрождения. Так, в одном из мифов рассказывается, что изначально земля представляла собой плоскую равнину. Но вдруг с неба упал огонь, от которого земля загорелась, а когда огонь угас, на ее поверхность выступила вода и затопила все кругом. Часть людей и животных спаслись на плотах. После того как вода сошла, увидели люди, что поверхность земли теперь изменилась и вместо равнины образовались горы.
К изначальным временам можно отнести очень выразительный и поэтичный мифологический рассказ, в котором отразилась память о появлении у шорцев домашнего скота. Ульгень посылает в Шорскую землю двух огромных быков. Тяжелый им выдался путь: пробирались они через непроходимую тайгу, вязкие болота, горные хребты. Преисполненные тоски по своей родной земле, покинутой ими по приказанию Ульгеня, быки жалобно причитали: «Любимый наш Алтай, золотые наши горы! <…> Вверху находящийся великий Кудай[109], из земли, где мы родились и выросли, зачем нас отправил? У подножья тайги быстрые реки текут. Хоть какая быстрая река, нам чужая река! Высокие синие горы с синим небом соединяются. Хоть какие высокие горы, для нас чужие горы! Вот мы плача идем!»
В тайге в это время промышлял охотник. Услышав треск деревьев, что ломали быки, он, «не боявшийся до сего времени, испугался», а увидев самих быков, подумал: «С какими огромными рогами звери в нашу землю вошли! Рога их огромные, глаза их кровавые, подобно огню сверкают! Из какой земли пришли такие звери?»
Н. П. Дыренкова, записавшая этот мифологический рассказ в 1920-х годах, в комментарии к тексту отмечает: «Удивление охотника при виде быков подтверждает рассказы стариков об отсутствии в старину скота у шорцев»[110].
Охотники у костра. Приготовление ужина. 1932 г.
Однако далее сюжет получает другое развитие. Песня быков, тоскующих по родной земле, «охотнику в сердце крепко запала», он долго ее слушал, потом сделал из кедра комыс[111] и «на комысе играя, ту песню стал петь. Он песню двух быков запомнил, придя домой, на том комысе играл и пел»[112].
Заканчивается рассказ тем, что охотник стал «великим сказочником», слушая которого «стоящие на небе звезды к земле приближались, стоящий на небе месяц к земле приникал, бушующий в тайге ветер затихал, звери и птицы из тайги приходили, старики плакали»[113].
Таким образом, этот миф рассказывает также о рождении музыки и искусства сказителя.
Верховное божество в мифологии шорцев (а также алтайцев, тувинцев и некоторых других народов) — Ульгень, глава всех светлых небесных духов. Он обитает на самом верхнем, девятом, небе в золотом дворце, ниже его жилища располагаются солнце, луна и звезды. Ульгень — бог-творец и бог-громовержец. Он разъезжает по небу верхом на своем коне, погоняя его серебряной плетью. Стук конских копыт — это гром, а сверкание плети — молнии.
Брат Ульгеня Эрлик — владыка Нижнего мира, ему служат многочисленные злые духи айны.
Почитаемым женским божеством была Умай, иногда ее называют богиней, иногда — духом-хранителем. Она покровительствует роженицам и новорожденным, шорцы по обычаю кладут младенцу в колыбель ее изображение в качестве оберега. Однако у доброй Умай есть и другая ипостась — Кара Умай («Черная Умай»), которая насылает болезни и определяет, кто из детей должен умереть во младенчестве.
Как и другие народы, шорцы почитают многочисленных духов — хозяев определенных местностей, природных сил и объектов. Поскольку Шория — горная страна, наиболее важную роль в жизни шорцев играли Таг-ээзи — хозяева гор. У каждой горы есть свой Таг-ээзи, обитающий в ее недрах. Жилище хозяина горы в одной из мифологических сказок описывается так: «Внутренность той горы была подобна жилищу человека. На одной половине были развешаны звериные шкуры, во второй половине лежали большие сверкающие камни. Если же говорить о середине, то там стоял черный котел»[114].
Как и все духи, Таг-ээзи требуют соблюдения определенных правил. По наблюдению профессора А. И. Чудоякова, «до сих пор пожилые охотники утверждают, что Таг-ээзи не любит шумной компании, не терпит пьянства, сквернословия, драк, скандалов, причем не только на промысле, но и дома»[115].
От Таг-ээзи зависит удача на охоте, поэтому в начале промысла обязательно совершали обряд кропления абырткой — традиционным шорским напитком из ячменя. Охотники могли готовить абыртку непосредственно в тайге: из бересты делали сосуд, наливали в него воду (зимой растапливали снег), насыпали туда обжаренную ячменную муку, укутывали в кошму и ставили возле костра. К вечеру напиток, напоминающий квас, был готов. Однако, как утверждают знающие люди, «для кропления духам необходима именно неиспитая абыртка, чистая, не оскверненная прикосновением человека. Если кто-нибудь отведает этой абыртки, хозяева гор не станут ее пить»[116].
В быличках Таг-ээзи обычно представляется враждебным людям. Он может похитить душу человека, который в таком случае заболевает, сходит с ума или даже умирает. Чтобы избежать этого, не следует откликаться на зов горного духа, поскольку считалось, что, завладев голосом человека, дух завладевает и его душой. Нельзя также отдавать ему какие-либо вещи.
В одной из быличек рассказчик описывает случай, происшедший с ним самим. Однажды, охотясь в тайге, он набрел на россыпь камней с углублением посередине, из которого поднимался дым, и зачем-то насыпал туда снега. Но отойдя от этого места, охотник вдруг услышал за спиной голос: «Дай свою шапку или хоть рукавицы!» Он обернулся и увидел, что из отверстия высунулась человеческая рука. Охотник испугался и убежал.
Вскоре он тяжело заболел. К нему позвали шамана, тот начал камлать и в конце концов сумел вернуть его душу «из далекой тайги», после чего рассказчику стала ясна причина болезни: «В то время из Абаканской тайги один хозяин горы пришел к другому рассчитаться. Когда они вдвоем рассчитываясь сидели, я снегу туда бросил. Тот ком снега хозяину горы Абакана прямо в глаз попал. После этого он стал просить у меня вещи». Заканчивает он свою историю так: «Если бы я в то время шапку или рукавицы отдал, я бы там же умер»[117].
Однако иногда Таг-ээзи может и наградить человека.
Давным-давно жили в тайге три брата-охотника. Старшим всегда улыбалась на охоте удача — зверь будто сам бежал им навстречу. А младшему удачи не было — редко-редко добудет он соболя или белку.
Однажды ночью сидел младший брат в тайге у костра, думал о своей горькой жизни и пел, играя на комысе, нерадостную песню. Вдруг вышел из тайги человек, подсел к костру и сказал: «Хорошо ты поешь, охотник. Спой еще, а я послушаю». «Слушай, коли хочешь», — ответил охотник и снова запел. Потом человек говорит: «Идем со мной. Я награжу тебя за твои песни». Встал и пошел. Тут увидел охотник, что сапоги на том человеке каменные, и понял, что это сам хозяин гор.
Поднялись они на горную вершину. Гора раскрылась, и оказались они в подземном дворце. Видимо-невидимо в том дворце драгоценных мехов — ни одному охотнику за всю жизнь столько не добыть. А посредине грудами темные камни лежат.
Хозяин гор насыпал в мешок этих камней и дал охотнику. «Вот тебе мой подарок. Большую пользу принесет он людям». Поблагодарил его охотник, а сам и думает: «Лучше бы он мне мехов дал. От камней какой прок?»
Верх-Шалым — вновь открытое железорудное месторождение. 1932 г.
Хозяин гор будто услыхал его мысли, усмехнулся. «Бери, — говорит, — мехов сколько хочешь, только камни не бросай». Обрадовался охотник, набрал столько мехов, что еле поднял. Спрашивает хозяин гор: «Унесешь ли и меха, и камни?» «Унесу, — кряхтит тот. — Или я не мужчина?»
Выбрался из горы, пошел домой. По дороге думает: «Зачем мне тащить лишнюю тяжесть?» — и бросил мешок с камнями.
Продал охотник меха — разбогател. На охоту уже не ходит, ему это теперь без надобности. Так и прожил жизнь. А хозяин гор нашел брошенный мешок с камнями, покачал головой и унес его обратно в свой подземный дворец. Лишь один камешек обронил по дороге.
Прошли годы и столетия, сменилось много поколений. Однажды молодой охотник нашел тот камешек, подобрал и принес в свой улус. Смотрят люди, дивятся: что же это такое? Непохож он на другие камни, слишком тяжелый. И решили испытать его огнем.
Раскалился камень в пламени добела — и вдруг превратился в огненную жидкость. Потом она застыла, стала твердой, но гибкой. Догадались люди, что это камень, рождающий железо. Пошли они к горе, у подножия которой молодой охотник нашел его, да на поверхности больше таких не было. Начали они тогда долбить породу — и добрались-таки до дворца хозяина гор. С той поры стали люди добывать железную руду, выплавлять железо и делать из него разные нужные для жизни вещи.
А гору ту назвали Темир-тау, что означает «Железная гора».
Может показаться, что эта легенда позднего происхождения, поскольку в ней речь идет о победе человека над природой. Однако сказитель, с чьих слов она была записана в 1920–1930-х годах, заканчивает ее так: «Теперь здесь звериного промысла нет. Звери и птицы ушли в далекие таежные места. Здесь земля стала подобной городу. Люди сами машины сделали. Люди завод сами построили… Что же касается хозяина горы, сердится он или не сердится — я этого не знаю. Здесь теперь его нет. В другую тайгу со зверем-птицей вместе, по-видимому, отправился. Там, видимо, и живет»[118].
Большое место в шорском фольклоре занимают рассказы о прекрасных горных девах — дочерях хозяев гор. Они тоже опасны для человека, однако, согласно поверью, «душу только мужчины берут, женскую не берут», поскольку ищут себе мужей. Как правило, хозяйка горы показывается людям в образе красивой девушки, иногда обнаженной, иногда в зеленом переливчатом платье и каменных сапожках. От обычной женщины ее отличают когти на руках и заячьи зубы.
В одной из быличек рассказывается, как четверо охотников остановились на ночлег на острове посреди реки Абакан. Когда они вечером сидели у костра, к ним подошла незнакомая девушка и спросила: «Есть ли здесь холостой человек?» Один из охотников ответил: «Есть!» — и указал на самого молодого из парней. Девушка взяла того за руку и увела за собой. Больше его никто не видел. Рассказчик с сожалением замечает: «Когда хозяйка горы зовет, знающий человек не откликается… Если бы тому человеку не дали говорить и если бы ему закрыли рукой рот, она того холостого парня не увела бы»[119].
Некоторые верили, что хозяйку горы можно убить из обычного ружья. Так, один охотник, когда к его костру явилась женщина в каменных сапожках, «ружье взяв, в ту женщину, прицелясь, выстрелил». Она исчезла, а утром охотник увидел следы крови на снегу и услышал, как внутри горы «девицы рыдали: “Скольких-скольких охотников мужьями сделав, разве ты не насытилась? К этому охотнику зачем пошла, теперь ты застрелена! Охотников, промышляющих в горах и на воде, ты убивать хотела! Не ходи, не ходи, — говорили мы. Теперь ты застрелена!”»[120]
Духи — хозяева тайги, Тайга-ээзи, даруют удачу охотникам. У каждой тайги есть свой хозяин, они общаются между собой, ходят друг к другу в гости, играют в карты. Лесные звери для них все равно что домашний скот для людей.
В Казырской тайге было много зверя и птицы, охотники всегда возвращались с богатой добычей.
Однажды осенью семеро охотников починили лыжи и, когда выпал первый снег, отправились в тайгу на промысел. Поставили балаган, совершили, как полагается, моление духу — хозяину места и стали промышлять. Целый день ходили, но ничего не добыли — все звери как будто куда-то пропали.
Один из охотников, отстав от товарищей, возвращался в балаган уже по темноте. Проходя мимо отвесной скалы, он вдруг увидел в ней приоткрытую дверь. Охотника одолело любопытство, и он заглянул внутрь. Там все было как в обычной юрте: горел огонь в очаге, сидели люди и играли в карты. Но охотник сразу понял, что это не просто люди, а хозяин Казырской тайги и его гости.
Все были поглощены игрой. Хозяин Казырской тайги, судя по всему, проигрывал. Наконец он вскочил, бросил карты на стол и в досаде воскликнул, обращаясь к своему противнику: «Опять ты меня обыграл! Последних зверей и птиц у меня забираешь! И так уж в моей тайге почти никого не осталось, люди на промысел ходят, ничего добыть не могут. Давай в последний раз сыграем, авось я отыграюсь!» Тот насмешливо спросил: «На что же ты собираешься играть? Ведь у тебя больше нет ни зверей, ни птиц!» Хозяин Казырской тайги ответил: «Дочерей своих поставлю, себя самого с женой поставлю!» — «Ладно», — согласился противник. Сели они снова играть, и на сей раз хозяин Казырской тайги выиграл. Бросил карты на стол и засмеялся: «Теперь, — говорит, — птицу-зверя из своей тайги ко мне обратно гони! Снова будет людям чем в моей тайге промышлять!»
Охотник потихоньку, пока его не заметили, отошел от двери, вернулся в балаган и лег спать. А на следующий день люди много-много всякого зверя добыли.
Тайга-ээзи доброжелательнее к людям, чем Таг-ээзи. Но чтобы заслужить их благосклонность, нужно бережно относиться к тайге, не убивать животных больше, чем требуется для пропитания, не рубить без особой надобности деревья. Примечательно, что в качестве топлива у шорцев разрешалось использовать только лежащие на земле стволы и сучья, даже если их приходилось долго искать. Кроме того, хозяин тайги не терпит жадности и наказывает охотников, которые не соблюдают древнего обычая делиться дичью с товарищами. Немало быличек повествуют о том, как охотник, оставивший всю добычу себе, через какое-то время гибнет, заблудившись в лесу.
Однако в легенде «Красавица Карагай» хозяин тайги выступает как злой и эгоистичный персонаж, по своей прихоти на многие годы лишивший людей охотничьей удачи.
Костюм шамана. 1916 г.
В давние времена в горной тайге поселились шорцы. В лесах они добывали зверя, в реках ловили рыбу и жили, не зная ни нужды, ни голода.
Но однажды над тайгой пролетел свирепый ураган, ломая и выворачивая с корнем вековые деревья. Реки вышли из берегов, затопив улусы, и с той поры исчезли из лесов звери и птицы, не ловилась рыба. Люди начали голодать. Пошли они к мудрому шаману, стали просить его узнать у духов, почему случилась такая беда и как от нее спастись.
Поднялся шаман на Священную гору, вершина которой терялась в тумане, а люди остались ждать у ее подножия. Наконец вернулся он и сказал: «У владыки тайги родилась дочь, красавица Карагай, и он запер всех зверей, птиц и рыб в своих амбарах, чтобы, когда девочка подрастет, было у нее богатое приданое. Но есть на свете человек, кто может вернуть нам довольство и счастье. Это алып Караташ, умеющий добывать огонь из горного камня». «Где же искать алыпа Караташа?» — спросили шамана люди. «Этого я не знаю», — ответил тот. Густой туман спустился с горы, и шаман скрылся за его пеленой, а люди вернулись в свои улусы.
Наступила осень. Один старый охотник бродил по тайге в надежде добыть хоть что-нибудь на пропитание внукам. Вдруг увидел он незнакомого человека, идущего по лесной тропинке. «Кто ты?» — спросил его охотник. «Я алып Караташ», — ответил тот. Обрадовался старик, рассказал алыпу о беде, постигшей людей. Молча выслушал его алып, а потом набрал черных камней и сложил из них на полянке большой костер. Вспыхнул жаркий огонь, загудел, поднялся выше леса, и из пламени, звонко заржав, выпрыгнул крылатый огненный конь под золотым седлом с золотой сбруей. Говорит алып старику: «Скажи людям, пусть ждут моего возвращения. Я верну вам довольство и счастье». Вскочил он в седло и взмыл в небеса.
Потянулись дни один за другим, побежали месяцы, полетели годы. Нет вестей от алыпа Караташа, по-прежнему пусты леса и реки, по-прежнему голодают люди.
И вот однажды студеной зимой в небе разгорелось сияние, будто запылала сразу тысяча солнц — и алып Караташ на огненном коне спустился на землю. На руке у него сидела золотая птица. Спорхнула она с руки алыпа и превратилась в девушку невиданной красоты. Сказал алып Караташ: «Люди! Вот моя невеста, Карагай, дочь владыки тайги». Зашумели люди: «Ты обманул нас, алып! Обещал вернуть нам довольство и счастье, а вместо этого добыл себе невесту!» Но тот рассмеялся: «Я похитил красавицу у ее отца, а она забрала с собой приданое. Теперь тайга опять полна зверем, а реки серебрятся от рыбы!»
Целый месяц гуляли люди на свадьбе алыпа Караташа и прекрасной Карагай. Но владыка тайги не смог смириться, что его дочь бежала с человеком, и послал свое войско, чтобы вернуть беглянку обратно. Ранним утром прибежал в улус лесной олень и закричал: «Берегись, алып! На тебя идет Черная тайга!» И тут же окружили алыпа и его невесту черные пихты. Выхватил Караташ железный меч, стал рубить их стволы. Но Черной тайги становилось все больше и больше. Начал алып отступать, прикрывая собой прекрасную невесту. Оттеснили их черные пихты на безлесную вершину горы Сыркаш — дальше отходить уже некуда. Закричал Караташ громким голосом: «Прощайте, люди! Не забывайте меня и мою прекрасную Карагай!» И превратился алып в черный камень, а прекрасная Карагай стала стройной сосной.
Понял владыка тайги, что не в его власти разлучить влюбленных, и отозвал свое войско.
С тех пор прошло много лет. Люди из окрестных улусов верили, что охотнику, который посидит на черном камне, всегда будет удача в промысле, а тот, кто коснется рукой ствола сосны, обретет счастье в любви.
Имя Караташ переводится как «Черный камень», а Карагай означает «Сосна». Черный камень и одинокая сосна посреди пихтового леса на вершине горы Сыркаш — реальные природные объекты. Рассказчик, заканчивая легенду о Караташе и прекрасной Карагай, добавляет: «Долгое время поклонялись люди этой сосне. Даже первые маевки проводили возле нее»[121]. По свидетельству профессора А. И. Чудоякова, сосну срубили во время Великой Отечественной войны.
Рыбаки-шорцы из колхозного улуса Кобырза. 1932 г.
Хозяева вод, Суг-ээзи, обитают в каждом водоеме. У них есть своя иерархия, согласно которой хозяева крупных рек и озер занимают более высокое положение, чем хозяева мелких. Суг-ээзи распоряжаются рыбой и посылают улов рыбакам, но при этом встреча с ними, как правило, гибельна для человека. Особенно опасны Суг-ээзи весной, во время ледохода. Они тогда принимают образ рогатого черного зверя и могут утянуть человека под воду.
Однако чаще Суг-ээзи предстает в антропоморфном облике. Он приятельствует с Таг-ээзи, и они, как обычные люди, ходят друг к другу в гости и вместе пьянствуют. Широко распространен мифологический сюжет о том, как во время ледохода Суг-ээзи, выпив лишнего в компании хозяина гор, забывает о своих обязанностях, из-за чего плывущие льдины застревают в русле реки и начинается наводнение.
Суг-ээзи может также устроить наводнение, если люди весной не принесут ему жертву. Н. П. Дыренкова описывает такой случай: «В 1927 году, когда в низовье Мрассу, в улусе Акколь, во время ледохода молодежь стала возражать против устройства жертвоприношения духу — хозяину воды, старик-шорец сердито заявил своему сыну: “А ты отвечать за убытки станешь, когда он рассердится?”»[122]
Дочери Суг-ээзи, хозяйки вод, — прекрасные девушки с длинными золотистыми волосами. Весной такую красавицу можно увидеть на плывущей льдине или на подмытом речном берегу. Она сидит и расчесывает волосы золотым гребнем. Завидев человека, водяная дева бросает гребень через плечо, а сама прыгает в воду. Однако если человек хотя бы прикоснется к этому гребню, то она завладеет его душой.
В быличке рассказывается, как один парень по неведению поднял брошенный хозяйкой воды гребень. Тот сразу же исчез, как будто растворился в воздухе, после чего знающие люди объяснили парню, какую опасность навлек он на себя. Парень испугался и с тех пор старался держаться подальше от воды. Но однажды после дождя он ехал верхом по дороге, и его лошадь, ступив ногой в лужу, стала погружаться вместе с всадником все глубже и глубже, пока оба они не утонули. Так хозяйка воды забрала парня к себе.
Согласно народному поверью и хозяева тайги, и хозяева вод собирают дань со зверей и птиц, обитающих в подвластных им стихиях. И только одна умная выдра сумела уклониться от уплаты дани.
В давние времена собрались хозяева тайги и хозяева вод и решили, чтобы все звери каждый год платили им дань шерстью, а птицы — перьями.
С той поры по весне стали звери и птицы линять: звери сбрасывали свою теплую, густую шерсть, а птицы — зимнее оперение и отдавали духам. Звери и птицы, живущие в лесной чаще, платили дань хозяевам тайги, а обитающие в реках и озерах — хозяевам воды.
Одна только выдра, которая жила и в воде, и на земле, никому платить дани не стала.
Спросит ее какой-нибудь из водяных духов: «Эй, выдра! Почему ты нам дани не платишь?» А она отвечает: «Потому что уже заплатила хозяевам тайги». А когда спросят хозяева тайги: «Скоро ли ты, выдра, нам дань принесешь?» — отвечает: «Хозяевам воды все сполна отдала».
Так и живет: весной не линяет, круглый год ходит в красивой пышной шубке.
Посредником между людьми и духами почитался От-ээзи — хозяин огня. Бросая в пламя кусочки пищи, люди совершали обряд угощения всех духов. Несмотря на то что От-ээзи пользовался особым уважением, материального воплощения он, насколько известно, не имел. Его олицетворением почитался непосредственно огонь домашнего очага. Одной из функций От-ээзи была защита дома и его обитателей от всякого зла.
Многочисленные домашние духи изображались в виде антропоморфных фигурок, изготовленных из дерева или бересты. Среди них были хозяин двери, хозяин переднего угла и т. д.
Жил как-то один шаман. Когда его сыновья женились, он каждому поставил по новой юрте, а сам остался в старой, строго-настрого запретив невесткам туда даже заглядывать.
Но однажды, когда свекра не было дома, самая младшая из невесток, бойкая и любопытная, тайком пробралась в его юрту посмотреть, что он там прячет. Но едва молодая женщина перешагнула через порог, к ней протянулись чьи-то руки, ухватили ее за косы и одним махом их обрезали. Женщина со страху упала без памяти, но потом очнулась и убежала к себе.
Вернулся шаман домой и сразу увидел лежащие у порога отрезанные косы. Позвал он сыновей и строго спросил: «Чья жена без меня заходила в мою юрту?» Но ни один из сыновей не признался. Тогда шаман прошел по их юртам и сразу увидел плачущую младшую невестку с обрезанными косами. Шаман сказал сыновьям: «Это хозяин порога ей косы отрезал. Наверное, он был не очень сердит, иначе мог бы и голову оторвать».
С тех пор невестки боялись даже близко подходить к юрте свекра.
Особое место среди духов-хозяев занимал Кай-ээзи — хозяин
Известный кайчи Николай Дмитриевич Тортобаев, родившийся в 1906 году, рассказывал, что в молодости ему приснился сон, будто за ним приехал человек на белом коне, посадил позади себя и привез к самому Кай-ээзи. Тот «оказался седым белым старцем, но крепким и сильным на вид. Он говорил громко, чувствовалась могучая сила в его голосе. В помещении, где восседал Кай-ээзи, было просторно, на стенах висели комусы всех известных кайчи Шории». Кай-ээзи объявил Тортобаеву, что ему суждено стать известным кайчи, научил его исполнять на комусе несколько мелодий, а на прощание сказал: «Другие мелодии изучи сам, сказки о богатырях не сокращай. Если будешь останавливаться на половине, то мы будем укорачивать твою жизнь».
Злые силы в шорском фольклоре представлены прежде всего духами айна, помогающими Эрлику. Они обитают в Нижнем мире (его еще часто называют Землей айна) и, пробираясь в Средний, похищают людские души, в результате чего человек заболевает и умирает. Айна — творение Эрлика, он выковал их из железа.
Злыми духами являются также узюты — двойники покойного, которые после смерти человека остаются на земле и вредят живым. Узюты селятся в заброшенных домах или бродят по дорогам в образе ветра. В одной из быличек об этом рассказывается так: «Когда я по пустынному месту шел, повстречался узют. Сначала холодный ветер подул. Потом шум-треск борщевика послышался. Разговаривая между собой, узюты с шумом-шушуканьем проходят». Считалось, что, «когда тот ветер налетит на человека, он через сердце его насквозь проходит»[123], после чего человек заболевает. Плохим знаком было, если ветер-узют унесет чью-нибудь шапку.
В быличках и сказках часто фигурируют людоеды-кашкачаки. Они живут в лесу, но совершают набеги на селения и воруют детей. Однако кашкачаки смертны, и с ними можно бороться. В одной из сказок мать, у которой кашкачаки утащили сына, сумела их выследить и спасла ребенка. На другой день ее односельчане, собравшись все вместе, отправились к жилищу людоедов и перебили их всех.
Внешне кашкачаки похожи на людей, но не могут питаться ничем, кроме человеческого мяса. В быличке рассказывается, как один парень влюбился в девушку-кашкачачку и женился на ней. Поначалу они жили вполне благополучно: «Родители парня все лучше относились к невестке. Хороший она человек: и повадки, и речь хорошие, и работать горазда. Ну что ж, пусть живут. Хоть и кашкачачка, не все ли равно? Лишь бы жизнь ладилась»[124]. Но без привычной пищи она начала сохнуть и чахнуть и в конце концов съела своего мужа. Рассказчик заканчивает эту историю так: «Что поделаешь, человек, рожденный человеком, с диким зверем когда-нибудь жил вместе? Как не убить кашкачачку? Убили ее»[125].
Шория — горная страна. Шорцы относились к горам как к живым существам, верили, что горы могут дружить или враждовать между собой, влюбляться, ревновать, погибать от несчастной любви.
Героем ряда легенд является Пус-таг — самый высокий и протяженный хребет в Горной Шории.
В давние времена главным среди гор был Киндик-каан, все остальные почитали его и слушались.
И только один Пус-таг не признавал над собой ничьей власти. Нрава он был буйного, задиристого, все время ссорился с соседями: одного щелкнет, другого ущипнет. Не раз жаловались горы на него Киндик-каану, но тот только усмехался: «Молод еще Пус-таг, глуп, повзрослеет — уймется». Прошло много лет. Повзрослел Пус-таг, ростом стал почти с самого Киндик-каана. Начал он соседей пинать и расталкивать, чтобы освободить для себя побольше места. Снова стали жаловаться горы Киндик-каану. Подумал он и сказал: «Надо его женить, тогда он остепенится». В верховьях Абакана нашли для Пус-тага невесту, сыграли свадьбу. Да только Пус-таг не перестал буянить, по-прежнему нет от него никому покоя. Взмолились горы Киндик-каану: «Уйми этого буяна!» Но Киндик-каан ответил: «Подождем еще немного. Вот родятся у него дети, станет ему не до буйства».
Киндик-каан оказался прав. Когда родились у Пус-тага дочь Манак, а потом сын Огудун, тот вроде и вправду притих. Но у Манак оказался такой же неуемный нрав, как у ее отца. Начала она, как прежде Пус-таг, задирать соседей, а однажды решила преградить путь реке Мрассу. Встала поперек течения — река из берегов вышла. Тут уж Пус-таг рассердился: «Зачем загородила ты путь реке? Пропусти ее немедленно!» Но Манак только рассмеялась. Впал тогда Пус-таг в великий гнев: «Как ты смеешь не слушаться отца!» — схватил саблю и ударил Манак что есть силы. Посыпались в воду большие камни — так появились на реке Мрассу труднопроходимые пороги.
Сын Пус-тага, Огудун, в отличие от сестры, был спокоен и тяжел на подъем. Стоял неподвижно и смотрел вдаль, на восток. «Эй, — окликнул его отец, — куда это ты все время смотришь? Может, задумал уйти от меня к Киндик-каану?» Но Огудун даже не повернулся. Пус-таг снова схватил свою саблю и срубил Огудуну голову. Упала она на землю, осталась лежать каменной глыбой. С тех пор у горы Огудун плоская вершина, а рядом стоит небольшая гора Кара-таг.
Тут уж разгневался сам Киндик-каан. Грозно глянул он на Пус-тага и произнес: «Напрасно я столько попустительствовал тебе, пришла пора примерно тебя наказать!» Но Пус-таг дерзко ответил: «Попробуй!» Вскинул он свой лук и пустил тяжелую стрелу в Киндик-каана. Угодила та в его вершину, рассекла ее на две части. А Пус-таг засмеялся: «Какой же ты каан, если со мной сладить не смог! Пусть отныне имя тебе будет просто Поднебесный Зуб». С тех пор у горы Поднебесный Зуб раздвоенная вершина.
А Пус-таг огляделся вокруг и вдруг понял, что остался совсем один: соседей он разогнал, друзей не завел, сына и дочь погубил. Охватили его такое горе и раскаяние, что голова его в один миг поседела.
Так с тех пор и стоит Пус-таг, зимой и летом покрытый толстым слоем белого льда[126].
В другой легенде Пус-таг оказывается не дерзким буяном, а храбрым воином, защитником своей земли.
В давние времена жил богатырь по имени Пус-таг. Было у него много жен, много сыновей. Однажды высватал он себе из дальних краев еще одну жену — красавицу Кегду. Но когда вез он ее в свой улус, на пути его встретил гонец с известием, что сосед Пус-тага, богатырь Абакан, воспользовавшись его отсутствием, занял его земли. Позабыл Пус-таг от гнева обо всем на свете, пришпорил коня и умчался воевать с захватчиком. А Кегда осталась одна. Долго стояла она на месте, не зная, что ей делать, пока не превратилась в гору. На ее вершине всегда, даже в тихую погоду, бушуют ветры. Это оскорбленная Кегда проклинает покинувшего ее супруга.
Пус-таг тем временем сражался с Абаканом. Он призвал на помощь своего старшего сына Карабура. Тот затрубил в боевую трубу, да так громко, что оглушенный Абакан обратился в бегство. Но Карабур настиг его и девять раз поразил своей саблей. С тех пор на Абаканском хребте высятся девять сопок.
Однако Пус-таг был суров не только по отношению к врагам: так же обращался он и со своими сыновьями. И вот Карабур, обидевшись на отца, ушел от него далеко на север, а второго сына, Кизея, Пус-таг сам прогнал за дерзость, и тот стоит теперь на дальнем берегу реки Мунзас. Издали смотрят они на ледяную вершину Пус-тага, гордого и одинокого.
Ряд шорских легенд посвящен Мрассу — самой многоводной реке Горной Шории. Она берет начало в Абаканских горах и впадает в Томь, а название ее переводится как «Кедровая». Согласно одной из легенд Мрассу была дочерью каменной скалы и солнца, Абаканские горы приходились ей братьями, а знаменитый Пус-таг — дедом. В другой легенде рассказывается, что Мрассу прежде была обычной девушкой, но превратилась в реку, чтобы соединиться с возлюбленным.
Транспорт лодочников с товаром потребкооперации и охотсоюза для населения, живущего в верховье реки, из Мысков в Кобырзу. 1932 г.
Жил в давние времена охотник по имени Томь. Полюбил он красавицу Мрассу, и она его полюбила. Но отец девушки прочил дочь за другого и, чтобы избавиться от нежеланного жениха, превратил его в реку. Мрассу плакала так горько и так долго, что в конце концов сама стала водным потоком и понеслась к любимому. Отец поставил у нее на пути каменную скалу, но Мрассу, ударившись о нее что есть силы, разбила ее на куски и понеслась дальше. Так образовались на реке пороги, существующие до сих пор. А Мрассу и Томь наконец-то встретились и теперь неразлучны.
В шорском фольклоре встречаются также легенды о богатырях, превращенных в горы за какой-нибудь грех.
В давние времена посередине земли стояла Золотая гора, а у ее подножия в золотом дворце жила дева-богатырь по имени Кюн-Арыг. Силой и храбростью она была равна самым могучим воинам, а красотой превосходила солнце и луну. Мудро и справедливо правила Кюн-Арыг семьюдесятью ханствами, сама защищала подвластные ей народы от чужеземных захватчиков.
И вот однажды со стороны восхода подул сильный ветер, зашумела зеленая тайга, и даже Золотая гора покачнулась. Это шел войной на земли Кюн-Арыг богатырь Ак-Кулун, преисполненный черных дум.
Облачилась Кюн-Арыг в сверкающие доспехи, взяла копье и саблю, вскочила на своего коня золотисто-рыжей масти и выехала в чистое поле, чтобы достойно встретить врага.
Ак-Кулун, в черных доспехах и на вороном коне, налетел на нее, словно буря. Начался между ними поединок. Тридцать лет бились Кюн-Арыг и Ак-Кулун, но ни один не мог победить другого. Наконец Ак-Кулун спросил: «Кто ты, богатырь, равный мне по силе? Назови свое имя!» Ответила Кюн-Арыг: «Я дева-богатырь Кюн-Арыг. Я владею семьюдесятью ханствами и никому не даю в обиду подвластные мне народы. А как зовут тебя, богатырь, преисполненный черных дум, пришедший разорять мою землю?» «Горе моим отцу и матери! — воскликнул Ак-Кулун. — Я думал, что ты мужчина, а ты девушка. Меня зовут Ак-Кулун, и боги давным-давно предназначили тебя мне в жены. Стало быть, я сражался со своей невестой, а это страшный грех и позор!»
Поглядел Ак-Кулун на прекрасную Кюн-Арыг — и любовь вошла в его сердце. Посмотрела Кюн-Арыг в глаза Ак-Кулуна и полюбила его, как никого прежде.
Говорит Ак-Кулун: «О прекрасная Кюн-Арыг! Сейчас я должен поехать к родителям и испросить у них прощения за совершенный мною грех. Но через три дня я вернусь и увезу тебя к себе. Жди меня здесь, моя любимая, единственная невеста!» Ак-Кулун хлестнул плетью своего вороного коня и умчался быстрее ветра, а Кюн-Арыг осталась ждать.
Вдруг небо затянуло черными тучами, хлынул ливень, а потом из туч посыпались раскаленные камни. Бросилась прекрасная Кюн-Арыг к подножию Золотой горы. Та перед ней раскрылась, а когда красавица забежала внутрь, сомкнулась за ее спиной.
Через три дня вернулся Ак-Кулун и не нашел своей невесты там, где ее оставил, а только услышал, как плачет прекрасная Кюн-Арыг внутри горы. Стал Ак-Кулун к ней взывать: «Выйди ко мне, моя любимая невеста! Мы поедем в мою землю, твоя красота озарит ее ярче солнца!» Отвечает Кюн-Арыг из горы: «Я совершила грех, полюбив тебя — богатыря, преисполненного черных дум, пришедшего разорять мою землю, и в наказание за это навеки останусь внутри горы. Но и ты будешь наказан: за то, что сражался с женщиной, своей невестой, ты превратишься в каменную скалу». В тот же миг Ак-Кулун окаменел вместе со своим вороным конем.
Так и стоит он с тех пор у подножия Золотой горы, в недрах которой заключена прекрасная Кюн-Арыг. Иногда в шуме ветра кайчи чутким ухом слышат ее плач и поют печальную песню о том, как красавица полюбила богатыря, преисполненного черных дум, пришедшего разорять ее землю.
Алтайские героические сказания. Очи-Бала. Кан-Алтын. — Новосибирск: Наука, 1997. — (Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока; Т. 15).
Алтайские народные сказки / сост. Т. М. Садалова. — Новосибирск: Наука, 2002. — (Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока; Т. 21).
Баранчикова А. Мифы и легенды Улегемской долины. — Горно-Алтайск, 2017 // Национальная библиотека Республики Алтай им. М. В. Чевалкова. https://nbra.ru/resources/ekologiya/etnoekologiya/200-mify-i-legendy-ulegemskoj-doliny-legemnin-kep-kuuchyndary.
Быконя В. В. Фрагменты духовной культуры селькупов в наименованиях мифических образов // Вестник ТГПУ. — 2006. — Вып. 4 (55).
В горах Алтая. Литературно-художественный сборник. — Ойрот-Тура: Ойрот. обл. нац. издательство, 1947.
Волшебная Сибирь. Неизвестные сказки, предания, легенды, притчи, героические сказания коренных народов Восточной и Западной Сибири — записи XIX–XX веков / сост., пер., лит. обр. и коммент. А. В. Преловского. — Москва: Новый ключ, 2003.
Головнев А. В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров. — Екатеринбург: УрО РАН, 1995.
Горный Алтай и его население. Т. 1 / Стат. отдел при Главном управлении Алтайского округа; сост. В. П. Швецов. — Барнаул, 1900.
Девять бубнов шамана. Шорские легенды и предания / предисл., сост. и коммент. А. И. Чудоякова. — Кемерово: Кемеровское книжное издательство, 1989.
Дыренкова Н. П. Шорский фольклор. — Москва; Ленинград: Изд-во АН СССР, 1940.
Итс Р. Ф. Шепот Земли и молчание Неба. Этнографические этюды о традиционных народных верованиях. — Москва: Политиздат, 1990.
Кашлатова Л. В. Женский пантеон обских угров. — Тюмень: Формат, 2017.
Лаптандер Р. И. Водные, подземные и небесные олени сихиртя // Лингвистика и другие важные вещи: памяти А. П. Володина (1935–2017). — Рованиеми: Университет Лапландии, 2019.
Лар Л. А. Устройство мира космоса и божеств в мировоззрении ненцев в XVIII — начале XX века // Киберленинка. https://cyberleninka.ru/article/n/ustroystvo-mira-kosmosa-i-bozhestv-v-mirovozzrenii-nentsev-v-xviii-nachale-xx-veka.
Лар Л. А. Устройство мира космоса и великих богов в мировоззрении ненцев // Научно-методический электронный журнал «Концепт». https://e-koncept.ru/2015/85392.htm.
Лар Л. А. Шаманы и боги. — Тюмень: Институт проблем освоения Севера СО РАН, 1998.
Легенды и мифы Севера: сборник / сост., примеч. В. М. Санги. — Москва: Современник, 1985.
Мифологическая проза малых народов Сибири и Дальнего Востока / сост. Е. С. Новик // Ruthenia.ru. https://www.ruthenia.ru/folklore/novik/007-010(Dejba-nguo). htm.
Мифологические сказки и исторические предания нганасан. — Москва: Главная редакция восточной литературы, 1976.
Мифологические сказки и исторические предания энцев / запись, введ. и коммент. Б. О. Долгих. — Москва: Изд-во Академии наук СССР, 1961.
Мифология селькупов / сост. Н. А. Тучкова и др.; науч. ред. В. В. Напольских. — Томск: Издательство Томского университета, 2004. — (Энциклопедия уральских мифологий; Т. 4).
Мифы, предания, сказки кетов. — Москва: Восточная литература, 2001.
Мифы, предания, сказки хантов и манси / сост., предисл. и примеч. Н. В. Лукиной, под общ. ред. Е. С. Новик. — Москва: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1990.
Народы Западной Сибири. Ханты. Манси. Селькупы. Ненцы. Энцы. Нганасаны. Кеты / отв. ред. И. Н. Гемуев и др. — Москва: Наука, 2005.
Народы Сибири / под ред. М. Г. Левина, Л. П. Потапова. — Москва; Ленинград: Изд-во АН СССР, 1956.
Несказочная проза алтайцев. — Новосибирск: Наука, 2011.
Пелих Г. И. Происхождение селькупов. — Томск: Издательство Томского университета, 1972.
Предания Улаганского района Республики Алтай / сост., пер. на рус., коммент. К. В. Ядановой. — Горно-Алтайск: БНУ Республики Алтай «Научно-исследовательский институт алтаистики им. С. С. Суразакова», 2020.
Сагалаев А. М. Мифология и верования алтайцев. Центральноазиатские влияния. — Новосибирск: Наука, 1984.
Сорокина И. П., Болина Д. С. Энецкие тексты. — Санкт-Петербург: Наука, 2005.
Степанова О. Б. Образы энергии природы в мифологических представлениях северных селькупов // Вестник ВолГУ. — 2019. — Т. 24. — № 3.
Степанова О. Б. Злая или добрая: к вопросу о главном мифологическом образе селькупов // Омский научный вестник. — 2006. — № 8.
Тозыякова Е. А., Майнакова А. А., Юрченко Т. Н. Мифологическая картина мира алтайцев как фактор национально-культурной идентичности // Киберленинка. https://cyberleninka.ru/article/n/mifologicheskaya-kartina-mira-altaytsev-kak-faktor-natsionalno-kulturnoy-identichnosti/viewer.
Шорские сказки, легенды. — Кемерово: РИФ Весть, 2002.
Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter
Все книги по культуре на одной странице: mif.to/culture
В оформлении обложки использованы изображения по лицензии Shutterstock.com
Руководитель редакционной группы
Шеф-редактор
Ответственный редактор
Литературный редактор
Арт-директор
Бильд-редактор
Корректоры
ООО «МИФ»
Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2025
Алексеев М. П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей: введение, тексты и комментарий: XIII–XVII вв. Иркутск, 1941.
Мифы, предания, сказки хантов и манси. М., 1990. С. 54.
Мифы, предания, сказки хантов и манси. М., 1990. С. 60.
Кашлатова Л. В. Женский пантеон обских угров. Тюмень, 2017.
Кашлатова Л. В. Женский пантеон обских угров. Тюмень, 2017. Поколения рода Лысковых являются хозяевами — хранителями святилища уже более ста лет.
Мифы, предания, сказки хантов и манси. М., 1990. С. 186.
Отец незнакомца не назван в мифе по имени, но, несомненно, это владыка подземного царства Кынь-лунк.
Старуха, живущая близ семиствольной березы, — богиня земли Калтась-ими.
Имеется в виду святилище Мир-сэвити-хо недалеко от устья Иртыша.
Мифы, предания, сказки хантов и манси. М., 1990. С. 14.
Патканов С. К. Очерк колонизации Сибири. Т. 2. Тюмень, 1999.
Мифы, предания и сказки хантов и манси. М., 1990. С. 291.
Иначе Полум-Торум. По одной версии, младший брат, по другой — старший сын Нуми-Торума.
Мифы, предания, сказки хантов и манси. М., 1990. С. 333.
Мифы, предания, сказки хантов и манси. М., 1990. С. 530.
Согласно обычаю обских угров роженицу отселяли в особое помещение, куда не должны были заходить мужчины. Женщина с новорожденным возвращалась домой через определенный срок, пройдя очистительные обряды.
Значение этого имени, по мнению специалистов, представляет собой «архаизм с разными неуточненными толкованиями», буквально оно переводится как «Журавлиное бедро-лыжи-шкура». Возможно, это связано с тем, что в некоторых мифологических сюжетах герой появляется в облике белого журавля.
Имеется в виду дух — хранитель героя.
Имя переводится как «Косматый чужак».
У обских угров совместная трапеза означает согласие вступить в брак.
Мифы, сказки, предания манси (вогулов). Т. 26. Новосибирск, 2005. С. 61.
Головнев А. В. Говорящие культуры. Традиции самодийцев и угров. Екатеринбург, 1995.
Мифологические сказки и исторические предания нганасан. М., 1976. С. 20.
Мифологические сказки и исторические предания нганасан. М., 1976. С. 315.
Согласно нганасанским представлениям именно глаза являются средоточием жизни.
Мифологические сказки и исторические предания нганасан. М., 1976. С. 313.
Мифологические сказки и исторические предания нганасан. М., 1976. С. 314.
Мифологическая проза малых народов Сибири и Дальнего Востока / сост. Е. С. Новик // Ruthenia.ru. URL: https://www.ruthenia.ru/folklore/novik/007-010(Dejba-nguo). htm.
Мифологические сказки и исторические предания нганасан. М., 1976. С. 22.
Мифологические сказки и исторические предания нганасан. М., 1976. С. 112.
Мифологическая проза малых народов Сибири и Дальнего Востока.
Мифологическая проза малых народов Сибири и Дальнего Востока.
Железо в мифологии самодийских народов связано с Нижним миром.
Мифологические сказки и исторические предания нганасан. М., 1976. С. 318.
Главным считался шест с отверстиями в верхней части, за счет чего можно было регулировать диаметр и высоту чума.
Трубой называют верхнюю, суженную часть чума, через которую выходит дым очага.
Деталь очага, одно из двух деревянных поленьев, подложенных под железный лист, на котором разводился огонь.
Мифологические сказки и исторические предания нганасан. М., 1976. С. 68.
Мифологическая проза малых народов Сибири и Дальнего Востока.
Мифологическая проза малых народов Сибири и Дальнего Востока.
Мифологическая проза малых народов Сибири и Дальнего Востока. С. 36.
Мифологическая проза малых народов Сибири и Дальнего Востока. С. 36.
Мифологические сказки и исторические предания нганасан. М., 1976. С. 127.
Подобный сюжет встречается в мифах очень многих народов.
Лар Л. А. Устройство мира космоса и великих богов в мировоззрении ненцев // Научно-методический электронный журнал «Концепт». URL: https://e-koncept.ru/2015/85392.htm.
Лар Л. А. Устройство мира космоса и божеств в мировоззрении ненцев в XVIII — начале XX века // Киберленинка. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/ustroystvo-mira-kosmosa-i-bozhestv-v-mirovozzrenii-nentsev-v-xviii-nachale-xx-veka.
Согласно ненецкому поверью собака может общаться с духами и, если посмотреть между ее ушами, можно увидеть то, чего не видят люди. В данном случае это означает, что будущий муж героини происходит из иного мира.
Лаптандер Р. И. Водные, подземные и небесные олени сихиртя // Лингвистика и другие важные вещи. Рованиеми: Университет Лапландии, 2019. С. 200.
Женские нарты, в отличие от мужских, более устойчивые, имеют борта, а иногда и спинку.
Лаптандер Р. И. Водные, подземные и небесные олени сихиртя // Лингвистика и другие важные вещи. Рованиеми: Университет Лапландии, 2019. С. 226.
Мифологические сказки и исторические предания энцев. М., 1961.
Бакари мешком характерны для энцев и нганасан.
Мифологические сказки и исторические предания энцев. М., 1961.
Мифологические сказки и исторические предания энцев. М., 1961.
Энецкий род Солда (Каплины) известен с XVII века.
Мифологические сказки и исторические предания энцев. М., 1961.
Одним из главных религиозных обрядов у самодийских народов был так называемый праздник чистого чума. В феврале, когда заканчивалась долгая полярная ночь, ставили особый чум. В этом чуме шаман в течение трех или девяти дней испрашивал у богов и духов благополучия в наступающем году и приветствовал возвращающееся на землю солнце.
Сорокина И. П., Болина Д. С. Энецкие тексты. СПб., 2005.
Сорокина И. П., Болина Д. С. Энецкие тексты. СПб., 2005.
Легенды и мифы Севера. М., 1985.
Пелих Г. И. Происхождение селькупов. Томск, 1972. Слово «мады» по традиции переводится как «богатыри».
Быконя В. В. Фрагменты духовной культуры селькупов в наименованиях мифических образов // Вестник ТГПУ. 2006. Вып. 4 (55). С. 139.
Мифологическая проза малых народов Сибири и Дальнего Востока.
Быконя В. В. Фрагменты духовной культуры селькупов в наименованиях мифических образов // Вестник ТГПУ. 2006. Вып. 4 (55). С. 139.
Степанова О. Б. Злая или добрая: к вопросу о главном мифологическом образе селькупов // Омский научный вестник. 2006. № 8. С. 52–55.
Мифологическая проза малых народов Сибири и Дальнего Востока.
Мифологическая проза малых народов Сибири и Дальнего Востока.
Мифологическая проза малых народов Сибири и Дальнего Востока.
Мифологическая проза малых народов Сибири и Дальнего Востока.
Степанова О. Б. Образы энергии природы в мифологических представлениях северных селькупов // Вестник ВолГУ. 2019. Т. 24. № 3. С. 132.
Быконя В. В. Фрагменты духовной культуры селькупов в наименованиях мифических образов // Вестник ТГПУ. 2006. Вып. 4 (55).
Мифы, предания, сказки кетов. М., 2001.
Мифы, предания, сказки кетов. М., 2001.
Мифы, предания, сказки кетов. М., 2001.
Итс Р. Ф. Шепот Земли и молчание Неба. М., 1990.
Итс Р. Ф. Шепот Земли и молчание Неба. М., 1990.
Народы Западной Сибири. М., 2005.
Имеются в виду ручные нарты, которые тащил человек, накинув на себя лямку.
Мифы, предания, сказки кетов. М., 2001.
Народы Западной Сибири. М., 2005.
Народы Западной Сибири. М., 2005.
Мифы, предания, сказки кетов. М., 2001.
Тозыякова Е. А., Майнакова А. А., Юрченко Т. Н. Мифологическая картина мира алтайцев как фактор национально-культурной идентичности // Киберленинка. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/mifologicheskaya-kartina-mira-altaytsev-kak-faktor-natsionalno-kulturnoy-identichnosti/viewer.
В горах Алтая. Ойрот-Тура, 1947.
Тозыякова Е. А., Майнакова А. А., Юрченко Т. Н. Мифологическая картина мира алтайцев как фактор национально-культурной идентичности // Киберленинка. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/mifologicheskaya-kartina-mira-altaytsev-kak-faktor-natsionalno-kulturnoy-identichnosti/viewer.
Горный Алтай и его население. Т. 1 / сост. В. П. Швецов. Барнаул, 1900.
Предания Улаганского района Республики Алтай. Горно-Алтайск, 2020.
Вячеслав Яковлевич Шишков (1873–1945) — инженер, писатель, автор известного романа о Сибири «Угрюм-река». В 1914 году возглавлял экспедицию, разрабатывающую варианты направления Чуйского тракта.
Баранчикова А. Н. Мифы и легенды Улегемской долины. Горно-Алтайск, 2017.
Предания Улаганского района Республики Алтай. Горно-Алтайск, 2020. Икили — смычковый двухструнный музыкальный инструмент. Кай — горловое пение.
Предания Улаганского района Республики Алтай. Горно-Алтайск, 2020. Икили — смычковый двухструнный музыкальный инструмент. Кай — горловое пение.
Несказочная проза алтайцев. Новосибирск, 2011.
Дыренкова Н. П. Шорский фольклор. М.-Л., 1940.
Дыренкова Н. П. Шорский фольклор. М.-Л., 1940.
Дыренкова Н. П. Шорский фольклор. М.-Л., 1940.
Дыренкова Н. П. Шорский фольклор. М.-Л., 1940.
Дыренкова Н. П. Шорский фольклор. М.-Л., 1940.
Дыренкова Н. П. Шорский фольклор. М.-Л., 1940.
Девять бубнов шамана. Шорские легенды и предания. Кемерово, 1989.
Дыренкова Н. П. Шорский фольклор. М.-Л., 1940.
Дыренкова Н. П. Шорский фольклор. М.-Л., 1940.
Дыренкова Н. П. Шорский фольклор. М.-Л., 1940.
Дыренкова Н. П. Шорский фольклор. М.-Л., 1940.
Дыренкова Н. П. Шорский фольклор. М.-Л., 1940.
Девять бубнов шамана. Шорские легенды и предания. Кемерово, 1989.
Дыренкова Н. П. Шорский фольклор. М.-Л., 1940.
Дыренкова Н. П. Шорский фольклор. М.-Л., 1940.
Девять бубнов шамана. Шорские легенды и предания. Кемерово, 1989.
Девять бубнов шамана. Шорские легенды и предания. Кемерово, 1989.
Пус-таг (Мустаг) означает «Ледяная гора».