Поздним декабрьским вечером я ехал в Бедуэлл, где собирался сделать пересадку. Дело это невесёлое, ездить в наше время на поездах: послевоенное запустение не миновало и железных дорог. В одном, правда, мне повезло: в купе оказался всего один сосед. А в остальном — обычная картина: отопление не работает, читать невозможно, потому что свет, и без того слабый, то и дело гаснет в бесконечных Пеннинских тоннелях; вагона-ресторана, — чтобы, по крайней мере, переменить обстановку, — в составе, конечно, нет. Так получилось, что мы с соседом одновременно достали и принялись жевать одинаковые чёрствые булки, купленные, без сомнения, в одном и том же вокзальном буфете. Благодаря булкам мы и познакомились, а до этого сидели поодаль друг от друга, нахохлившись　 от холода, с поднятыми воротниками, и всё же пытались читать. Покончив с булкой, я стряхивал крошки с колен, и тут наши взгляды встретились, он отложил книгу. Поговорить нам было о чём, случайным попутчикам всегда есть о чём поговорить. Начали мы с булок и погоды, затем перешли к политике, обсудили правительство, атомную бомбу, и здесь, конечно, зашла речь о Боге. Это скользкая тема, обычно она вносит в разговор　напряженность; мы, однако, не нервничали и не ссорились. Мой новый знакомы (теперь он сидел напротив меня) всем своим видом воплощал полнейшую невозмутимость. Поссориться с таким человеком было бы едва ли возможно, как бы ни расходились наши взгляды — а между ними была пропасть.

Я скоро понял, что он католик, один из тех, кто верит, как это у них говорится — «во Единого, Всемогущего, Всеведущего». Себя же я назвал бы агностиком, если бы это слово не было таким бы расплывчатым. Попробую выразиться точнее. У меня есть что-то вроде интуиции Бога, но я ей не доверяю. Скорее всего, это просто подсознательная трансформация каких-то детских переживаний. И вот что ещё. Часто вас буквально толкают к вере в Промысел невообразимые стечения обстоятельств: это настоящие ловушки, жизнь густо усеяна ими, как джунгли — ловушками для леопардов. И всё же ум мой протестует против самой идеи такого Бога, который покинул творение на произвол этого чудовища — Свободной Воли.

Примерно так я изложил тогда свои взгляды, и собеседник мой, как ни странно, не перебивал и вообще не обнаруживал ни капли того особого нетерпения и чувства превосходства, которые обычно ждёшь от католиков. В полумраке купе — из двух плафонов едва мерцал один — я не различал его лица. Но когда на мгновение в окно ворвался свет от проезжаемой станции, меня вдруг поразило в его лице какое-то знакомое выражение. Я даже замолчал на полуслове, и постепенно в моей памяти ожила картина десятилетней давности. Я вспомнил Гизор, городок в Нормандии, куда попал в начале войны: я прогуливаюсь по старинной крепостной стене, взгляд мой скользит по теснящимся внизу серым крышам, стенам домов, и почему-то останавливается на одном из множества окон. За окном этим стоит, расплющив лицо по стеклу, какой-то немолодой человек — его, наверное, давно нет в живых, как нет и всего городка, разрушенного бомбёжками до основания, со всеми его средневековыми достопримечательностями. И я помню, как сказал себе тогда с изумлением: «Вот лицо человека совершенно счастливого». Я поднял глаза, чтобы ещё раз взглянуть на своего попутчика, но в купе снова было темно. Я пробормотал:

— Стоит только подумать, что ваш Бог допускает — если Он, конечно, существует. Ведь физическое страдание — это ещё не самое страшное. Подумайте только о человеческой низости, о растлении детей!

— Наш взгляд так ограничен, — сказал он, и я был разочарован этим формальным ответом.

Должно быть, он почувствовал моё разочарование, — словно мысли наши прижались друг к другу, как могли бы прижаться мы сами, чтобы согреться, — потому что добавил:

— Разумеется, здесь, на земле ответа нет. Только намёки… — и тут поезд с грохотом ворвался в тоннель, самый длинный из всех, свет снова погас. Казалось, что стало ещё холоднее — как будто темнота сделала холод осязаемым, как она делает зримым ледяной туман. Или, может быть, когда лишаешься одного из пяти чувств, прочие обостряются.

Наконец мы выехали под открытое небо, всего лишь серое после полной черноты тоннеля — зажёгся плафон. Попутчик мой сидел теперь, откинувшись назад, на спинку сиденья.

— Намёки? — переспросил я.

— О, слушать об этом неинтересно, как и читать. — Он поежился в своем пальто. — Они имеют значение только для того, кому адресованы, это же научные доказательства. И вообще не доказательства. Ну, скажем, случается, что события неведомо как поворачиваются совсем в иную сторону, чем их　направляют люди — или кто-то, стоящий за людьми.

— Кто-кто?

— Но слово «сатана» слишком антропоморфно.

Я весь превратился в слух, даже подался вперёд — в свою очередь. Поверьте, я рад дискуссии и готов выслушать любую точку зрения. Он продолжал:

— Это трудно объяснить, но иногда мне бывает жаль его. Роет яму и сам же в неё попадает. Иногда он выглядит таким…　беспомощным. Вот вы говорили о растлении детей… У меня в детстве был один случай. Я никому не рассказывал о нём до сих пор — кроме, впрочем, одного раза, — а вам, пожалуй, рассказал бы. Может быть, потому, что мы едва знакомы. Хотите послушать? История не особенно длинная и имеет некоторое отношение к нашему разговору.

Я сказал, что, конечно, хочу.

— Только не ждите ничего особенного. Просто для меня там было что-то вроде намёка. Не более того.

Глядя в окно, за которым нельзя было разглядеть ничего реального, — всё на свете сливалось, проносясь мимо поезда в едином вихре, лишь изредка мелькал семафор, или окно стрелочника, или полустанок, — он медленно, тщательно подбирая слова, начал рассказывать.

— Когда я был маленьким, — начал он, — меня научили прислуживать за Мессой. Церковь наша была небольшая — там, где мы жили, католиков было совсем немного. Это был городок в Восточной Англии, окружённый меловыми полями　 и карьерами, множеством карьеров. Католиков, я думаю, там было полсотни, не больше, и по какой-то причине в городке существовала традиционная вражда к ним. Вероятно, она уходила корнями в XVI век, когда здесь сожгли на костре протестанта. Об этом сообщала надпись на камне, стоящем на одной из площадей, где по средам располагались мясные ряды. Я довольно смутно сознавал в то время эту вражду, хотя, кажется, догадывался, что школьная кличка «Мартин-папист» как-то связана с моей религиозной принадлежностью. Ещё я слышал, что когда мы только переехали в этот город, отца чуть не исключили из его клуба.

Да, так каждое воскресенье я должен был надевать стихарь и прислуживать за Мессой. Я ненавидел это. Я всегда ненавидел всякий маскарад, сам не знаю почему, — и кроме　того, вечно боялся что-то перепутать, попасть в смешное положение. Службы у нас были ранние; и в то время как наше маленькое (но далеко не избранное!) общество, покинув свою неказистую часовню, разбредалось по домам, весь город как раз шёл к началу службы в настоящую церковь.

Я именно так и думал, что настоящая церковь — та. По дороге мы встречали их взгляды — равнодушные, высокомерные, насмешливые, — вы и представить себе не можете, какое огромное значение в этих провинциальных городах придают вашему вероисповеданию. За него уважают или презирают, и не только по социальным причинам.

Особенно ненавидел нас один человек, пекарь. В городке было два пекаря, и наша семья покупала хлеб у другого.

Я думаю, и никто из католиков не не покупал у него, так как он слыл «свободомыслящим». Странный титул! Чего в его мыслях не было, так это свободы. Его снедала ненависть — ненависть к нам. Он был не женат и очень уродлив: с бельмом на глазу и головой в форме репы с лысиной на макушке. Похоже, ничто на свете не занимало его, кроме двух вещей: его ремесла — и ненависти. Хотя сейчас я начинаю видеть и другую сторону его натуры: в нём была, пожалуй, и какая-то скрытая любовь. На него можно было натолкнуться где-нибудь за городом, чаще всего по воскресеньям, особенно если гуляешь в одиночку. Он внезапно вырастал перед вами из какого-нибудь рва, весь в мелу (отчего сразу вспоминался его пекарский халат, перепачканный мукой). В руке он обычно держал палку, которой прокладывал себе дорогу в кустарнике или высокой траве, а если находился в особенно дурном настроении, то начинал выкрикивать вам в след невнятные отрывистые слова, как будто на иностранном языке. Ну, нетрудно догадаться, что такое он мог бы кричать. Однажды один мальчик подсмотрел в его доме что-то подозрительное и заявил в полицию, и полиция побывала у него, но безрезультатно, а он ещё больше озлобился. Фамилия его была Блэкер, и я его смертельно боялся.

Думаю, что к моему отцу он питал особенную ненависть, хотя не уверен в причине её. Отец служил управляющим банка, и не исключено, что в своё время у Блэкера были с банком какие-то сложности — отец был человеком осторожным и всю жизнь мучился беспокойством о деньгах, своих и чужих. Сейчас, пытаясь описать Блэкера, я вижу одну картину: он идёт по мостовой между двумя глухими стенами; улица постепенно сужается, и в конце её стоит мальчик　десяти лет — я. Не знаю, символ это или одна из наших встреч в городе. С какого-то момента они становились всё более частыми. Вот вы говорили сейчас о растлении детей; этот несчастный как раз и задумал совратить меня — и тем самым отомстить всем, кого ненавидел: моему отцу, католикам, Богу. Он выработал жуткий и изощрённый план.

Помню, как впервые он заговорил со мной в дружеском тоне. Я проходил мимо его лавки, стараясь, по обыкновению, проскочить как можно быстрее, как вдруг услышал его голос, звучавший на этот раз особенно противно, как-то заискивающе и униженно. Он позвал меня:

— Мистер Дэвид, мистер Дэвид, — и я поскорее удрал.

Но когда мне пришлось проходить там в следующий раз, он уже стоял в дверях (наверное, приметил меня издали), держа в руке, — знаете, такой кренделёк, мы называли их челсийскими булочками. Я не хотел брать, но он всучил мне его насильно, и после этого уже никак нельзя было отказаться от приглашения зайти в дом. Он уговорил меня пройти в гостиную, находившуюся прямо за лавкой, обещая показать что-то «очень-очень интересное».

Это оказалась электрическая железная дорога, большая редкость в те времена. Он показал мне, как она работает, заставил самому нажать все кнопки, испробовать все возможности, а потом сказал, что я могу приходить к нему поиграть, когда захочу, хоть каждый день. Его «поиграть» прозвучало очень заговорщически, и действительно, я ни словом не обмолвился дома об этом приглашении. Помалкивал я и потом, в продолжение всех летних каникул. Время от времени — по меньшей мере, дважды в неделю — желание поиграть с железной дорогой становилось неодолимым, и тогда я бежал к его лавочке и, убедившись, что меня никто не видит, нырял в её дверь…

Наш большой, грязный взрослый поезд въехал в туннель, погас свет. Мы молча сидели в темноте, шум заложил нам уши, как расплавленный воск заполняет форм). Когда мы выехали, он продолжал молчать, так что я вынужден был дать толчок разговору.

— Хитёр, ничего не скажешь! — сказал я.

— Да тут-то ещё ничего хитрого нет, — откликнулся мой попутчик. — Бедный Блэкер, в нём было куда больше ненависти, чем любви. Скажите, как можно ненавидеть то, во что не веришь? И при этом называть себя свободомыслящим! Ведь это невозможный парадокс: быть свободным — и до такой степени одержимым! По-видимому, в продолжение тех каникул его одержимость день ото дня росла, завладевшая им идея становилась всё более неотступной. Но он твёрдо выжидал подходящего момента, до тех пор ничем не выдавая себя. Должно быть, кто-то, о котором я говорил, давал ему силу и мудрость. Только за неделю до конца каникул он заговорил со мною о том, что так глубоко его волновало.

Я стоял на коленях, сцепляя два вагончика, когда услышал за спиной его голос:

— Вы скоро не сможете приходить сюда, мистер Дэвид, начинается учебный год…

Потом он сказал:

— Вы должны взять её себе, да-да!

Чего большего мог я желать? Но как мастерски он подогревал мою страсть, как исподволь поселил во мне самую мысль о такой возможности…

Я стал ходить к нему каждый день, не упуская ни малейшего случая за эту неделю, оставшуюся до конца ненавистных школьных занятий. Я и с самим Блэкером начал осваиваться, как-то привык уже и к его бельму, и к репке, и к этой отвратительной униженно-льстивой манере. Знаете, папа Римский называет себя «слугой слуг Божиих», а Блэкер — я иногда думаю, что Блэкер был «слугой слуг» — ну ладно…

На другой день, стоя в дверях комнаты, где я играл, он завёл со мной разговор о религии. Он говорил — с неискренностью, которая даже мне была очевидна, — что восхищается католиками, и как бы он хотел верить, как они, но разве может быть верующим пекарь! Он произнёс «пекарь», как кто-нибудь мог бы сказать «биолог»; крошечный поезд описал ещё один круг. Он пояснил:

— Я же умею печь точно такие же штуки, как ваши, — и исчез в лавке. Я не имел ни малейшего понятия, о чём он говорит. Вернувшись, он протянул мне маленькую облатку:

— Вот, попробуй.

Облатка оказалась точно такая же, как те, что употребляется для причастия, только форму он чуть-чуть изменил.

— Ну что? — спросил он, — есть разница?

— Разница? — не понял я.

— Ну да, разве не такие же точно вам дают в церкви?

— Ваша не освящённая, — сказал я угрюмо.

— Неужели ты думаешь, — сказал он, — что если я положу рядом под микроскоп мою и вашу, «освящённую», ты сможешь их различить!

— Нет, — сказал я, зная ответ. — Материальные свойства Святых Даров не меняются.

Блэкер сказал с внезапной силой:

— Как хотел бы я попробовать одну из ваших, чтобы только увидеть…

Вам, может быть, покажется странным, но мысль о Пресуществлении в этот момент впервые в жизни пришла мне в голову. Разумеется, я был всему обучен как следует и рос в соответствующей атмосфере. Но Месса была для меня так же мало связана с жизнью, как какая-нибудь «галльская война» Цезаря. Само причастие я воспринимал в ряду прочих обязанностей — ну, как гимнастику на школьном дворе. И вот я вижу человека, который смотрит на это серьёзно, так серьёзно, как священник. Но священника-то обычно не берёшь в расчёт: это его работа. Я испугался.

— Всё это чушь, — сказал он. — Но всё же я хотел бы попробовать.

— А вы станьте католиком, — посоветовал я простодушно. Он уставился на меня своим единственным глазом, как циклоп, и продолжал:

— Ты ведь прислуживаешь в алтаре? Достань мне одну штуку, что тебе стоит. А знаешь, что ты за это получишь? Вот эту железную дорогу! За одну-единственную вашу облатку — но освящённую, имей в виду. Только освящённую.

— Я возьму вам одну с жертвенника, — согласился я. Кажется, я все ещё воображал, что у него чисто профессиональный, пекарский интерес.

— Да нет, — сказал он. — Я хочу знать, каков ваш Бог на вкус.

— Это я не могу.

— А железная дорога? Ведь она будет твоя. Не беспокойся, я сделаю всё как надо: упакую её и вложу записку для твоего папочки: «Дорогому управляющему для его малыша — от благодарного клиента». Он будет доволен до чёрта, вот увидишь.

Конечно, взрослому такой соблазн покажется смешным. Но постарайтесь вспомнить себя ребёнком. И представьте теперь на полу, у ваших ног, всё это великолепие: кольцевая дорога, пересечения рельсов, прямых и изогнутых, миниатюрная станция с носильщиками и пассажирами, тоннель, пешеходный мостик, два семафора, буфера… А пульт управления! Глядя на него, я чуть не плакал. Его я особенно любил, он был такой уродливый, практичный и настоящий.

— Я не знаю, как это сделать! — пролепетал я.

О, как тщательно он изучал дело! Должно быть, не раз, проскользнув в церковь во время Мессы, стоял у задней стены, наблюдая за происходящим в алтаре. Городок-то был маленький, просто так взять да и прийти к причастию он не смог бы, каждый знал, кто такой Блэкер.

Он сказал мне:

— Когда тебе дадут причастие, задержи облатку под языком. Я видел, он сперва причастил тебя и другого мальчика, а потом всех остальных. Один раз сразу после причастия ты пошёл за занавес. Ты забыл там такую штуку, вроде уксусницы.

— Алтарный ковшик.

— Солонка, перечница, всё равно. — Он игриво хихикнул, а я — я смотрел не отрываясь на железную дорогу, которую больше не увижу, потому что начинается учебный год. Я спросил:

— А что вы сделаете с тем, что я вам принесу? Просто проглотите?

— Да-да. Просто проглочу.

В тот день почему-то мне больше не хотелось играть. Я встал и направился к двери, но Блэкер задержал меня. Он взял меня за грудки и сказал:

— Смотри, всё между нами. Завтра воскресенье. Когда будешь днём проходить здесь, положишь это в конверт и опустишь в мой почтовый ящик. В понедельник утром железная дорога будет у тебя. На блюдечке с голубой каёмочкой.

— А можно не завтра? — спросил я умоляюще.

— Завтра или никогда. Завтра твой единственный шанс. — Он слегка потряс меня за плечи. — Помни, это наш с тобой секрет. А если вздумаешь болтать — берегись. Во-первых, у тебя заберут железную дорогу. Да и я в долгу не останусь. Я достану тебя из-под земли. Это будет кровавый день. Видал меня с палкой за городом? Ты знаешь, что я за человек, от меня не уйдёшь! Я проникаю в дом, когда люди спят.

Он втащил меня в магазин и выдвинул из прилавка ящик. В ящике лежал какой-то чудной ключ и бритва с рукояткой.

— Вот этот ключик открывает все замки. А этим — этим я пускаю кровь!

Затем он потрепал меня по щеке своей пухлой рукой и добавил:

— Но тебе-то бояться нечего. Мы с тобой друзья.