В Стонигейте имелся свой пустырь. Такое пространство меж домами и рекой, где был когда-то рудник. Именно там мы играли в игру, которую придумал Эскью, в игру под названием «Смерть». Мы собирались, бывало, у школьных ворот, сразу после звонка. И вот стояли теперь тут, перешептываясь и хихикая. Спустя пять минут Бобби Карр объявил нам, что время пришло, и повел через пустырь к логову Эскью — вырытой в земле глубокой норе, вход был закрыт парой старых дверей, служивших заодно и крышей. От школы и домов Стонигейта это место заслонял зеленый склон холма, а саму нору надежно прятали высокие травяные заросли. Дикий пес Джакс уже ждал нас там. Когда он зарычал, Эскью оттащил одну дверную створку в сторону. Он поднял голову, всмотрелся в наши лица и предложил спуститься.

Один за другим мы на нетвердых ногах сошли по рассыпающимся под ногами ступеням и присели на корточки вдоль стен. Пол здесь был из утоптанной глины, в стенных нишах горели свечи. В углу была собрана кучка старых костей. Эскью уверял, что кости человеческие: он их обнаружил, раскапывая это место. Еще там была черная яма, где зимою разжигался огонь. Стены логова покрывала сухая грязь, в которой Эскью рисовал картины, — там были все мы, разные животные, наши собаки и кошки, дикий пес Джакс, воображаемые чудища и демоны, райские врата и щелкающие челюсти ада. Он начертал на стенах наши имена: список всех тех, кто здесь умер. Моя подруга Элли Кинан сидела у стены прямо напротив меня. Пустота ее взгляда говорила: здесь, внизу, ты сам по себе.

На Эскью были черные джинсы, черные кроссовки и черная же футболка с белым названием рок-группы на груди: MEGADETH. Он прикурил сигарету и пустил ее по кругу. Следом по кругу двинулся и кувшин с особой водою. Эскью сказал, что набрал кувшин в ручье, пробивавшемся из заваленных туннелей древней угольной шахты глубоко под нами. Он присел в центре, затачивая свой ножик о камень. Его темные волосы колыхались у самых глаз, в свете свечей мелькало бледное лицо.

— Вы явились в это древнее место, чтобы сыграть в игру, называемую «Смерть», — прошептал Эскью.

Свой ножик он положил в середину квадратного куска стекла. Обвел взглядом нас всех. Мы кусали губы, сдерживая дыхание и прислушиваясь к грохоту наших сердец. Порой слышался чей-то испуганный писк или сдавленный смешок.

— Кому пришел черед умереть? — прошептал Эскью.

И крутнул свои ножик.

А мы затянули нараспев: «Смерть, смерть, смерть, смерть…»

Потом этот ножик, прекратив вращение, указал на одного из игроков.

Этому игроку полагалось потянуться вперед и взять Эскью за руку. Тот втаскивал его в центр нашего круга.

— Сегодня один из нас умрет, — произнес Эскью.

Игроку полагалось встать перед Эскью на колени, а затем и на четвереньки. Дышать нужно было глубоко и медленно, а потом все быстрее и быстрее. Игрок должен был запрокинуть лицо и встретить взгляд Эскью. Тот выставил перед игроком ножик.

— Отрекаешься ли ты от жизни? — спросил Эскью.

— Отрекаюсь.

— Желаешь ли ты смерти?

— Желаю.

Опустив руку на плечо игроку, Эскью тихо пошептал ему на ухо, затем прикрыл ему глаза двумя пальцами — большим и указательным — и произнес:

— Смерть пришла.

После этих слов игрок замертво падал на каменный пол и лежал не шевелясь, пока остальные выстраивались вокруг кольцом.

— Покойся с миром, — сказал Эскью.

— Покойся с миром, — вторили ему остальные.

Откинув в сторону дверную створку, Эскью позволил нам вылезти наружу, а сам выбрался последним. Возвращая дверь на прежнее место, он оставлял мертвеца в кромешной темноте.

Все вместе мы развалились в высокой траве, нежась в лучах яркого солнца подле сияющей бликами реки.

Эскью присел на корточки поодаль от всех. Курил сигарету, всем телом подавшись вперед, утонул в своих мрачных думах.

Мы ждали, когда же мертвец вернется.

Порою покойники возвращались к нам быстро, а иногда на это уходила целая вечность. В такие дни шепоток и смешки быстро таяли. Мы опасливо поглядывали друг на друга, вгрызаясь в ногти. Шло время, и самые нервные поднимали свои школьные ранцы, со страхом косились на Эскью и отправлялись домой, в одиночку или подвое. Иногда мы шептались: не приоткрыть ли дверцу, чтобы проверить, в порядке ли наш друг, но Эскью огрызался, даже не поворачиваясь: «Нет. Время у смерти течет по-другому. Разбудите его теперь, и он на веки вечные останется мертвым».

Поэтому мы молча ждали, трепеща от ужаса, хотя в конце концов возвращались все. Наконец мы заметили белые пальцы, схватившие дверь снизу. Половинка двери съехала в сторону, и игрок выбрался наружу. Моргнул от яркого света, уставился на нас, — с изумлением и застенчивой улыбкой на лице, словно очнулся вдруг ото сна, который его потряс.

Эскью даже не шевельнулся.

— Вот вам и воскрешение, — пробормотал он, сухо фыркнув.

Мы собрались вокруг мертвеца.

«На что это похоже? — шептал каждый. — Как там было?»

Оставив Эскью сидеть у реки в одиночестве, мы зашагали назад через пустырь, и мертвец шел с остальными, в самой середке.

В Стонигейте я пробыл не больше недели, когда меня нашел Эскью. Я стоял один у сломанного забора, который служил границей между городом и пустырем. Оглядывал это новое, незнакомое место — необъятный простор вытоптанной травы, где играли десятки мальчишек и девчонок.

— Кит Уотсон?

Я повернулся и увидел его: Эскью перелез через забор и встал рядом. Широкое лицо, такие же широкие плечи. Густая челка лезет в глаза, на верхней тубе темнеют жидкие усики. Под мышкой он держит альбом для рисования, за ухо заткнут карандаш. Этого парня я уже видел в школе, он с унылым видом болтался по коридору перед закрытой дверью класса.

— Кит Уотсон? — повторил он вопрос.

Я кивнул в ответ. От Эскью пахнуло псиной, и я отступил на шаг. По затылку поползли мурашки.

— Ав чем дело? — переспросил я. В горле вдруг пересохло, язык стал большим и неповоротливым.

Эскью с улыбкой ткнул пальцем в мой дом позади, отделенный от нас разбитой дорогой, собственным заборчиком и узкой полоской сада:

— Только переехали, а?

— Мой отец отсюда родом, и дед тоже.

Я старался говорить с гордостью: пусть знает, что и у меня есть право жить тут, в Стонигейте.

— Я знаю, Кит, — кивнул он, протягивая пакетик сластей. — Давай, угощайся.

Недоверчиво взяв конфету, я сунул ее в рот.

— Ты из старых семейств. Это хорошо, Кит. Один из нас… — Эскью пристально смотрел на меня. — Я наблюдал за тобой, Кит, с самого твоего приезда.

Он обвел пустырь рукой, указывая на резвящуюся ребятню. Те, что постарше, гоняли футбольный мяч или сражались на деревянных мечах; малышня прыгала через скакалку, играла в дочки-матери.

— Есть в тебе нечто, — заметил он. — Ты выделяешься из общей толпы.

И уставился на меня, будто ожидая ответа.

— Ты это о чем?

— О чем я? О том, что мы с тобой похожи, Кит.

Я покосился на него: крепкий малый со зловещей тьмой в глазах.

«Ну нет, — подумал я. — Ни чуточки мы не похожи».

Эскью опять повел рукой:

— Что ты видишь?

— Где?

— «Где?» — усмехнулся он. — Вон там. Что ты видишь?

Я окинул пустырь взглядом:

— Ну, детвора. Трава. Река. То же самое, что видишь и ты.

Он расплылся в улыбке:

— Ага. Именно так. И больше ничего, да?

Я всмотрелся по-новой:

— Да.

Смеясь, он тряхнул головой. Вырвал лист из своего альбома и протянул мне.

— Для тебя старался, — пояснил он. — Держи.

Мой портрет углем. Сижу, привалясь к проволочной ограде школы, с опущенным в траву взглядом. Так все и было, с пару дней тому назад.

— Неплохо, да? — хмыкнул он. — Вылитый ты?

Я кивнул.

— Лучший художник школы. Хотя без разницы, в этой чертовой дыре.

Я протянул рисунок обратно, но Эскью хохотнул:

— Оставь себе, теперь он твой. Повесишь на стену. Можешь всем хвастать: Эскью в подлиннике, коллекционная вещичка.

Бережно свернув, я зажал лист в кулаке.

— Был не в духе в тот день? Так, что ли?

Я повел плечом.

— Друзьями еще не обзавелся, да? — спросил он. Моргнув, я опять повел плечом:

— Вроде того.

— Что, однако, неправильно. Не обзавелся, значит? — Эскью мерил меня взглядом, присматривался, взвешивал. — Ты еще придешь, чтобы увидеть больше.

— В каком смысле?

— Придешь увидеть, что есть нечто большее, — поправил он себя. — Увидеть тех других, что бродят среди нас в этом мире.

— Что за «другие»?

Он помотал головой:

— Плюнь. Не бери пока в голову. Но имей в виду: мы еще сойдемся, Кит. Ты да я, мы станем близки, как родные братья.

Я отвел взгляд от сгустка тьмы в его глазах. Отступил подальше от источаемого им запаха. Мне хотелось, чтобы он отвалил поскорее, оставил меня в покое.

Кивнув, Эскью двинулся прочь.

— Нас таких много, Кит.

Он смотрел на пустырь.

— Вон тот, — сказал Эскью. Я проследил его взгляд. — И вон та, и тот, и вон тот, и та тоже. И другие. Они друзья что надо, особенные. Те ребята, что выделяются из толпы.

Я крутил головой, приглядываясь к мальчишкам и девчонкам, на которых он указывал: к тем самым, с кем вместе мы сойдем во тьму логова Эскью. Там были Дэниел Шарки, Луиза Макколл, Уилфи Кук, Дотти Галлеин… Обычные ребята, и ничем особо не выделялись, — не считая того, что все принадлежали к старинным родам Стонигейта и всем им предстояло сыграть в игру под названием «Смерть».

Эскью опять сунул мне конфеты.

— И ты сам, — сказал он. — В первую очередь. Ты похож на меня, Кит. Пусть пока ты думаешь, что мы разные, очень скоро поймешь: мы с тобой будто из одного теста слеплены.

Подмигнув, он хлопнул меня по плечу.

— Эскью, — представился он. — Джон Эскью.

Не стесняясь, он пристально рассматривал меня.

— Я будто бы давно тебя ждал, — добавил он. — Твоего появления.

Затем Эскью ухмыльнулся, повернулся и побрел прочь. Стоило ему приблизиться к паре девчонок, что играли неподалеку, как обе встали и отошли подальше. Белобрысый мальчонка Бобби Карр, чье имя я уже знал, метнулся ему наперерез. По пятам за ним бежал дикий пес Джакс.

— Эскью! — вопил Бобби. — Джон Эскью!

Эскью дождался, пока мальчуган и собака не присоединятся к нему, и тогда, уже втроем, они зашагали дальше.

Моя мама вышла из дома, встала у меня за спиной.

— Завел нового друга? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Неотесанный он какой-то, — посетовала мама.

— Ну, не знаю, — сказал я. — Его зовут Джон Эскью.

— Ах, из этих… — вздохнула мама. — Но мы не станем судить его только по внешности или семье, в которой он вырос.

Я показал ей рисунок.

— Талантище, — присвистнув, сказала она. — Непростой, выходит, парнишка…

Мы смотрели им вслед: Эскью, Бобби и дикий пес Джакс уходят все дальше к реке. Я хорошенько огляделся вокруг, но так и не приметил ничего необычного. Только дети, река и пустырь. Мои руки дрожали, на ладонях выступил пот.

Той ночью мне снилось, что я иду вслед за Эскью по ночному пустырю. Проснувшись, я помнил последнее мгновение сна: пальцы Эскью, сжимающиеся на моей шее.

Вскоре Эскью снова подошел ко мне — на этот раз в школе. Я в одиночестве бродил по коридору под кабинетом искусства, где были развешаны кое-какие из его рисунков. Все как один — в темных, хмурых тонах: детские силуэты на сером фоне, черная медленная река, черные покосившиеся дома, черные штрихи птиц, парящих в пасмурном небе. Эскью представил и былую жизнь в подземных шахтах: скрученных тяжким трудом мальчишек и мужчин в узких туннелях, коренастых рабочих пони с тележками руды. И все это — черным по черноте, с редкими просветами: огоньки свечей и фонари на касках.

— Неплохо, да? — спросил он.

Я кивнул:

— Блестяще.

Он обвел рукой искаженные гримасой страдания лица детей-шахтеров на своих рисунках, их согнутые спины и косые от работы в тесноте плечи.

— Бедолаги, — вздохнул Эскью. — Так вот и жили наши с тобою прадеды, Кит. Горькая, полная мучений жизнь и ранняя смерть. Думал когда-нибудь про это?

— Ага.

— Ха! Ну, еще бы. Теперь мы и понятия не имеем, Кит. А каких-то сто лет назад это мы были бы там, под землей, Джон Эскью да Кит Уотсон, ползли бы на брюхе сквозь мрак, где рушатся стены и взрывается газ, а мертвецы гниют в заваленных проходах.

Мимо прошла учительница, мисс Буш.

— Доброе утро, Кристофер, — поздоровалась она.

— Доброе утро, мисс.

Она пристально всмотрелась в мое лицо:

— Сейчас же беги на урок.

— Хорошо, мисс.

— И ты тоже, Джон Эскью.

Вспыхнув, он проводил ее неласковым взглядом.

— Наша Буш-Объелась-Груш… — пробормотал Эскью, стоило учительнице удалиться. — Не слушай ты эту старую дуреху, Кит.

Я отодвинулся от него, намереваясь уйти.

— Читал твой рассказ, — обронил Эскью.

— Что?

— Рассказ. Тот, что вывешен на стене.

— Ах да…

Старая легенда, которую как-то поведал мне дед.

— Совсем неплохо, — похвалил Эскью. — Даже блестяще.

— Спасибо.

Я двинулся было прочь, но он задержал меня, ухватив за рукав:

— Твои рассказы, они совсем как мои рисунки, Кит. Они окунают человека во тьму, показывают, что она по-прежнему живет внутри нас.

Эскью поднял мой подбородок, заглянул в глаза.

— Ты понимаешь? — спросил он.

Я старался глядеть в сторону. Пальцы дрожали, а по телу ползли мурашки, но я чувствовал, как что-то словно магнитом тянет меня к Эскью.

— Понимаешь? — повторил он. — Ты видишь это, правда? И уже понимаешь, что мы с тобой не разлей вода. Будто знакомы целую вечность.

Я вырвался, дернув плечом, и Эскью расплылся в улыбке:

— Монумент уже видел?

— Чего?

— «Чего?» — передразнил он. — Памятник, Кит. Монумент. Уговори деда отвести тебя туда, и тогда хотя бы начнешь понимать.

Я отвернулся, пошел к лестнице.

— Мы собираемся после школы, — крикнул Эскью мне вслед. — С Бобби Карром и еще парой ребят. Найдешь нас за воротами, если интересно.

Я остановился и молча пожал плечами.

— Поиграем все вместе, — пояснил он. — Развлечемся немного. Если хочешь, присоединяйся. Мы будем за воротами.

Эскью приложил палец к губам:

— Только никому ни слова, ясно? Не болтай лишнего в школе.

В тот раз я не пошел с ними, но в итоге, если подумать, другого выбора у меня и не было.

Мы перебрались в Стонигейт, потому что моя бабушка умерла, и дед остался совсем один. Купили дом на городской окраине — в долгом ряду домов, чьи окна выходили на пустырь с рекой. Дед разместился в комнате за стеной от моей. Всех пожитков у него — единственный чемодан с одеждой и всякими памятными вещицами. На полку над кроватью он водрузил старую каску и отполированный до блеска шахтерский фонарь. Рядом повесил свою фотографию с бабушкой. От старости снимок выцвел, покрылся сотнями мелких трещинок. Снимок сделали в день их венчания, у церкви Святого Фомы. Дед был в парадном черном костюме, с цветком в петлице. Одетая в белоснежное свадебное платье бабушка держала перед собою здоровенный букет из таких же белых цветов. Оба широко, весело улыбались. За их спинами можно было различить могильные камни церковного погоста, за ними виднелся Стонигейт, а еще дальше — укутанные туманом далекие холмы и просторы болот.

Поначалу дед был мрачен и тих, глаза вечно на мокром месте. Можно подумать, я чужой для него человек. Я слышал даже, как мама шептала кому-то, что бабушкин уход возвестил деду о приближении собственной смерти. По ночам он громко вздыхал и что-то бормотал в своей комнате, когда я падал на кровать в своей. Мне как-то приснилось, будто бабушка вернулась и они вдвоем сейчас там, за тонкой стенкой у моего изголовья; словно она пришла утешить его, провожая в последний путь. Я даже слышал ее голос, увещевающий деда. При каждом новом вздохе за стеной мне грезилось: уж этот точно окажется последним, — и я трепетал от страха стать тем единственным, кто его услышит.

Но дед вовсе не умер. Напротив, он понемногу вновь начал улыбаться, рассказывать свои нескончаемые истории и распевать допотопные шахтерские песни хриплым, надломленным голосом:

Как-то на прогулке дед показал мне следы старых подземных разработок, и теперь еще заметные повсюду: впадины в чьих-то садах, неровные трещины на дорожном асфальте и в стенах домов. Покосившиеся, накрененные уличные фонари и телеграфные столбы. Землю, черную от вкраплений угольной пыли. Дед рассказал, как все было устроено в его времена: огромная куча черного шлака у самой реки, большие колеса подъемных машин, сотни рабочих, что каждый вечер и каждое утро исчезали в земных глубинах. Он показал мне, где прежде располагались входы в выработки, поведал о головокружительном спуске в тесной клетке лифта к далеким туннелям. Обведя рукою окрестные холмы, дед объяснил, что те целиком изрыты шахтами, пронизаны галереями и колодцами.

— Вот, смотришь на землю и воображаешь ее сплошной твердью, — заметил он. — А загляни-ка поглубже, и станет ясно, что там одни дыры и пустоты. Прямо как кротовые норы. Целый лабиринт червоточин.

Пока мы бродили по городу, я приставал к деду с расспросами:

— Как глубоко ты спускался? А там очень темно? Каково это было — трудиться в шахте изо дня в день, неделя за неделей, год за годом? Почему тебя это не пугало, деда?

А он улыбался:

— Очень глубоко, Кит, и там было очень темно. И каждый из нас до смерти боялся этой тьмы. Еще мальчишкой я просыпался, трясясь от осознания того, что пареньку из Стонигейта по фамилии Уотсон, вслед за его предками, скоро предстоит спуститься в подземные глубины.

Дед прижимал меня к себе, проводил пальцем по щеке и ерошил волосы.

— Нас сопровождали не одни только страхи, Кит. Нас манило туда. Мы все понимали, какая судьба нам уготована, и общий спуск в кромешную тьму, которой мы так боялись, нес с собой диковинную радость. И все-таки возвращаться всем вместе на поверхность, в этот славный мир, было еще радостнее. Свежее весеннее утро, пригревает солнышко, звенят птичьи трели, и мы возвращаемся, расходимся по домам тропками меж кустов боярышника…

Размахивая руками и щурясь на солнце, дед затягивал очередную песню. Потом долго, широко улыбался. А я чувствовал, как любовь к внуку (ко мне то есть) заставляет дрожать его широкую ладонь на моем плече.

— Таков уж наш мир, — говаривал он. — В нем хватает тьмы, с этим не поспоришь, но превыше ее эта радость, Кит. Наш мир залит чудесным светом.

Как-то субботним утром я проснулся раньше обычного и услышал, как за стеною напевает дед. И сразу сунул голову в щель его двери:

— Деда, что такое «монумент»?

Тот весело хмыкнул:

— Ну, как же!.. Его я тоже собирался тебе показать.

Мы потихоньку выбрались из погруженного в тишину дома и зашагали к погосту Святого Фомы. Живописное местечко: старая каменная церковь, вековые деревья, покосившиеся надгробия…

— Нам сюда, — кивнул дед.

Мы прошли узкой дорожкой между рядами надгробий и приблизились к могиле побольше, с обелиском — высокой, узкой пирамидкой. Обелиск этот и оказался «монументом», памятником жертвам несчастного случая на Стонигейтском руднике. Это случилось в 1821 году. Сто семнадцать погибших. Камень обелиска заметно истерли дожди, ветра и время, но длинный список имен еще можно было различить. Множество детских имен: мальчишки по девять-двенадцать лет. Лучи солнца, просеиваясь через кроны старых деревьев, покрыли все вокруг — и памятник, и землю вокруг, и нас самих — пятнами теней от колышущихся листьев.

— Ты только представь… — сказал дед.

Я потянулся пробежать кончиками пальцев по списку имен. И в самом начале списка увидел… У меня аж дыхание перехватило: там стояло знакомое имя.

— Джон Эскью, — прочел я, — тринадцати лет от роду.

— Вот-вот. Тут выбито немало фамилий, которые у тебя на слуху, внучек, — улыбнулся дед. — Готов?

— Наверное…

— Смотри.

Он взял мою руку и потянул вниз, к подножию монумента. Многие имена там уже почти не читались, смытые с камня потеками дождевой воды и поднимавшейся сыростью. Вырезанные в камне буквы затянули яркие, зеленые побеги мха.

Дед содрал их ногтями, и, сумев наконец разобрать последнее имя, я опять перестал дышать. Гулко ухало сердце.

— Так-то, Кит… — снова улыбнулся дед. — Твой… пра-пра-пра-прадядя. Имя у тебя из наших, из родовых.

Я пробежал по надписи пальцем: Кристофер Уотсон, тринадцати лет от роду.

Дед приобнял меня рукой.

— Да ты не горюй, Кит. Это было очень давно.

Я сковырнул оставшийся мох с подножия памятника:

«…И умереть уже не могут, ибо равны ангелам»[1].

Дед снова улыбнулся:

— Все это лишь дает понять, что Стонигейт — твое жилище по праву поколений. Ты на своем месте, Кит.

Дед заглянул мне в глаза и тихо переспросил:

— Верно?

Я с оторопью смотрел в его собственные — темные и ласковые.

— Верно, — прошептал я наконец и снова уставился на знакомые имена. Джон Эскью, Кристофер Уотсон и длинный список покойников между нами. Дед повел меня прочь, но я то и дело оглядывался, — пока высеченные литеры моего имени не слились окончательно с замшелым камнем.

— Давным-давно мы, бывало, веселились здесь на славу, — заметил дед. — Приходили сюда по ночам, мелочь пузатая. Водили вокруг монумента хороводы и нараспев читали «Отче наш», только задом наперед. Уверяли друг друга, что так сможем увидеть лица погибших в шахте детей, которые выплывут к нам из темноты.

Дед усмехнулся, помолчал.

— Жуть одна, в общем. Мчались домой со смехом и воплями, напуганные до полусмерти. Детские шалости, видишь ли. Чем только не развлекались…

На обратном пути дед приобнял меня за плечи:

— Здорово, что вы приехали, — сказал он. — Давненько мне этого хотелось — показать тебе, откуда ты родом, откуда все мы взялись.

Помолчал еще, а потом хлопнул меня по плечу:

— Не переживай, слышишь? С тех пор мир сильно изменился.

И, подходя к дому, дед показал рукою на пустырь:

— У нас ходили всякие байки, дескать, погибшие под завалами дети частенько играют тут, у реки. Мол, мы их видели, когда тени покидали темноту. Те, кого так и не смогли извлечь из завалов и схоронить по всем правилам.

— Взаправду видели?

— Уверяли, что да. А порой мне и самому казалось, будто я их вижу. Стоило только прищуриться. В туманные дни, на закате, или в летнюю жару, когда солнце пылает, а земля будто начинает струиться… В такие дни все кругом начинает меняться, теряет очертания… — Дед рассмеялся, качая головой. — Кто знает, Кит? Молодо-зелено. Юнцом во что угодно можно поверить. Учти, давно это было…

Той ночью я долго таращился из окна своей комнаты, вглядывался в в темноту. Все пытался различить на берегу худенькие тени играющих детей. Вовсю щурил глаза, пытался что-то увидеть из-под опущенных век, — но так ничего и не увидел. Различил только два бредущих вдоль реки темных силуэта: коренастый паренек в сопровождении собаки. Джон Эскью, тринадцати лет от роду, глазами Кристофера Уотсона, тринадцати лет от роду.

Дед и показал мне, где расположено жилище семейства Эскью. Однажды мы прогуливались по самой окраине Стонигейта, где заканчивались постройки, уступая место холмам. Жаворонки взмывали ввысь с поросшего травами торфяника впереди; чайки кружили в надвигавшемся с моря тумане. Здесь протянулись узкие дорожки — мимо ржавых эстакад заброшенных линий углеподачи, вокруг полей и пастбищ, которые раскинулись до самых болот, темнеющих вдали. Повсюду разрушенные каменные ограды, рассыпавшиеся домишки, из окон которых выглядывала высокая трава. И все вокруг давным-давно поросло густым боярышником, чьи красные ягоды яркими огоньками полыхали среди густой зелени мелких листьев.

— Мальчишкой я бегал сюда за яйцами диких птиц, — рассказывал дед. — Карабкался к гнезду, совал добычу в рот и спускался назад к приятелям. Мы прокалывали яйца с двух сторон, выдували содержимое наружу и раскладывали скорлупу аккуратными рядами в ящичках с песком. Теперь это запрещено законом, а в былые годы все мы промышляли здесь этими яйцами. Только у нас были свои правила: нельзя разорять гнезда подчистую, обязательно оставь не меньше двух яиц на выводок. Эти правила позволяли птичьим семействам выживать, поколение за поколением.

Дед пробежал взглядом по холмистому пейзажу и поднял руку, указывая места старых выработок.

— Сюда вернулась природа, — заметил он. — Честь по чести, как и положено. Городская окраина — как раз то, что нужно, чтобы жить и крепнуть. Отличное местечко, чтобы цвести, набираясь сил.

И, прикрыв глаза, дед заулыбался, вслушиваясь в пение жаворонков — темных крапинок высоко в небе, щедро даривших нам свои песни.

Семейство Эскью проживало на изрытой выбоинами окраинной улочке, в конце тупика, образованного старыми шахтерскими домами. Почти у всех окна заколочены досками. Поблизости — только магазин кооператива с вечными ставнями на витринах и ветхий паб под названием «Лисица».

Дед ткнул пальцем в глубь тупика, где бесцельно блуждала тощая дворняга с поджатым к пустому брюху хвостом.

— Вон тот, в самом углу, — сказал он. — Там живет твой приятель.

Шторы задернуты на окнах, в неухоженном саду — перевернутая тачка и пустая кроличья клетка. Мы постояли, оглядывая все это. Одна из штор в окне сдвинулась на пару дюймов, приоткрывая женское лицо. Все замерло. Ни малейшего движения, если не считать дворняжку. В доме напротив вдруг грянула музыка, упругие низкие биты, потом — страдальческий женский окрик, и снова тишина. Женщина в окне дома Эскью пристально разглядывала нас, стоя за шторой с ребенком на руках.

— Мать семейства, — пояснил дед, и мы отправились восвояси.

Отца Эскью мы встретили, когда проходили мимо «Лисицы». Вывалившись из двери паба, он пытался прикурить сигарету, пряча огонек спички в ладонях. Прикурив, так и остался стоять, прислонясь к стене у входа в заведение, бормоча под нос бессвязные проклятия и косо на нас поглядывая. Красное, напряженное лицо.

Дед кивнул ему в знак приветствия.

— Эскью? — обронил он.

Мужчина впился в нас мутным взглядом.

— Ба, вот это встреча, — наконец сказал Эскью-старший, не сразу вернув глазам способность видеть. — Уотсон!

— Он самый, — подтвердил дед. — А это мой внук. Парнишка моего сына, Кристофер.

Эскью перевел на меня взгляд исподлобья и сплюнул на разбитый тротуар.

— Кристофер Уотсон, выходит? — усмехнулся он, отер губы рукавом куртки. Прокашлялся и выругался. — И что мне теперь сделать, а? Расцеловать его чертовы драгоценные ноженьки?

И еще долго не успокаивался, бодая воздух перед собой:

— Так, что ли? Да?..

Вопросы иссякли в потоке кашля и ругани.

Дед потянул меня дальше, к дому через пустырь, где мы, пройдя между играющими там детьми, увидели Эскью собственной персоной, заодно с диким псом Джаксом. Джон восседал на валуне над рекою с раскрытым на коленях альбомом для рисования, и карандаш в его пальцах метался по бумаге, нанося быстрые штрихи. Стоило художнику вскинуть голову, как он тут же помрачнел: увидел нас вдалеке. Я уже поднял было руку махнуть Эскью в знак привета, но тот успел отвернуться, возвращаясь к рисунку. Лежавший у подножия валуна Джакс издал глухое рычание.

— Прямо экскурсия по семейству Эскью вышла у нас с тобою, Кит, — хохотнул дед, двигаясь напрямик к дому. — Эти люди в точности как и мы, Уотсоны. Исконные жители Стонигейта. Долгая вереница Эскью теряется в глубинах темных времен. Да уж, странная семейка, и спокон веков такою была, да только друзей надежнее не сыщешь. И они всегда где-то поблизости…

Уже вечером дед постучал в дверь моей комнаты.

— Так и знал, что не мог выбросить эту поделку, — улыбнулся дед, протягивая мне фигурку пони, мастерски выточенную из цельного куска каменного угля. — Ты погляди, Кит, каков красавчик?

Я покачал фигурку в ладонях, всматриваясь. Черным-черна и отполирована как стекло. Время ее не щадило, но я был поражен, каким безупречно верным реальности, до мельчайших штрихов, было миниатюрное изображение.

— Этого пони вырезал дед того парнишки, — пояснил дед. — Много лет тому назад.

— Эскью и сам художник, — заметил я и показал ему свой портрет.

— Так оно и бывает, — согласился дед. — Кое-что не исчезает, передается из поколения в поколение.

По-настоящему заманить меня в их кружок удалось только Элли Кинан. Как-то после уроков, выйдя из школьных ворот, я увидал очередной сбор группы Эскью. Среди прочих там был и Бобби Карр, а чуть в сторонке молчаливо стояла Элли. Поймала на себе мой взгляд и сразу заулыбалась. Учились мы в одном классе, да и жила она недалеко от нас, в доме на краю поросшего травой пустыря в самой середке Стонигейта. Однажды утром, когда я шел в школу, она побежала за мною, догнала и пристроилась рядом.

— Я Элли Кинан, — без лишних вступлений напомнила она. — Мы дружили с твоей бабкой. Когда я была совсем маленькая, ее часто просили приглядеть за мной. Намучилась она со мной, но ей это вроде как нравилось…

Тут Элли задорно хохотнула:

— Твоя бабка частенько рассказывала мне о любимом малыше Ките. Вот кто идеально воспитан, повторяла она. Настоящий паинька, не то что всякие юные проказницы.

Дальше мы пошли вместе, плечо к плечу.

— «Паинька», — повторила Элли. — По-прежнему так и есть? Или ты никогда и не был никаким паинькой?

Покосилась на меня с кривой улыбочкой.

— Даже не знаю, — ответил я.

— Значит, в классе прибавилось тихонь-джентльменов, — решила Элли. — Или все ребята поначалу скромничают?

Она так и косилась на меня, посмеиваясь.

— Не знаю, — честно сказал я. — Не знаю, что и ответить.

— Ха. Тише воды, ниже травы, да?

Какое-то время мы шли молча.

— И все-таки славная была у тебя бабка, — снова заговорила Элли. — Наверное, большой удар был? Мы все так расстроились, когда ее не стало…

Невысокая и худенькая, Элли то и дело получала в школе нагоняй из-за помады и теней для век. Носила красные кроссовки и ярко-желтые джинсы. На уроках потешалась над учителями и, спрятавшись за раскрытым учебником, вдохновенно строчила истерично смешные рассказы, полные драконов, чудовищ и принцесс, угодивших в какую-нибудь передрягу. На нелюбимых уроках — вроде географии — Элли таращилась в окно, грызла ногти и мечтала о телевизионной карьере актрисы в бесконечном, нудном сериале.

— Итак? — вопросил как-то мистер Доббс, учитель географии. — Что вы узнали за последние полчаса о строении ледниковых морен, мисс Элисон Кинан?

Элли моргнула, отвернулась от окна и, немного подумав, ответила:

— Прошу прощения, мистер Доббс, но я не понимаю, как упомянутый предмет может оказаться полезен человеку моих устремлений и амбиций.

За эту выходку Элли оставили в классе после уроков, а родителям направили письменное уведомление.

На следующее утро после того, как я увидел ее стоящей у ворот, мы снова встретились по дороге в школу.

— Ты из компании Джона Эскью? — спросил я.

Элли повернулась ко мне и, сжав губы, неопределенно хмыкнула.

— Просто я видел тебя с остальными, у школьных вооот.

Еще разок хмыкнув, она ускорила шаг.

— Понятно. Значит, вы не дружите? — сказал я ей вслед. Дал себя обогнать, но Элли не торопилась уйти. Встала, развернулась и выжидающе уставилась мне в лицо:

— К чему эти расспросы?

— Ни к чему, — ответил я. — Просто есть нечто такое…

— «Нечто», скажешь тоже! Эскью обычный отморозок. Мужлан-троглодит.

— Мы говорили с ним.

— Готова спорить, он только мычал тебе в ответ. — Элли разглядывала меня, подбоченясь.

Я кусал губы. Меня так и подмывало рассказать, что я все равно чувствую притяжение Эскью, даже зная о его жестокости. Рассказать, что я начинаю верить россказням Джона о нашем единстве: он совсем как я, я совсем как он. Мне вспомнились дедовы слова о шахте — о том, как его влекло туда, невзирая на страх. Но по одной только позе Элли, по ее поднятым бровям и наклону головы, я догадывался, что сразу же буду поднят на смех.

— Послушай, — сказала наконец Элли. — Я тебя только понаслышке и знаю, но что-то сомневаюсь, чтобы ты отлично вписался в нашу компанию.

Я повернулся, отведя взгляд в сторону.

— Мистер Новенький-в-классе, — фыркнула она. — Мистер Паинька…

Элли стояла передо мною, притоптывая ногой и размышляя.

— Эскью вылитый троглодит, — повторила она. — Ты сам это знаешь, правда? Если не уметь с ним обращаться, он способен доставить целую кучу неприятностей. Лучше будь прилежен, мистер Новенький-в-классе. Делай свою домашку, сочиняй рассказики.

Я пожал плечами.

— Да он тебя с потрохами слопает, — прошептала Элли и задумчиво покачала головой. — Ты только посмотри на себя. Кое-кто нуждается в защите, так ведь?

И, развернувшись, вприпрыжку побежала дальше.

Вздрогнув, я проснулся среди ночи.

«Вон он, впереди! За ним, ребята? Туда?»

Этот призыв шел из-за стены. И опять тишина. Видно, деду приснилось что-нибудь из шахтерского прошлого, решил я и с улыбкой повернулся на другой бок, чтобы снова раствориться во сне.

«Да, да! Вот опять! Следуйте за ним, парни!»

Рядом со мною дрогнула стена. Слышно было, как дед ворочается в своей постели.

Быстренько натянув футболку и шорты, я на цыпочках пробрался к нему и присел на краешек кровати. Дед взбрыкивал руками-ногами и отчаянно пыхтел, ловя ртом воздух.

— Деда, — прошептал я. — Деда?

Накрыл ему лоб растопыренными пальцами:

— Деда…

Глаза распахнулись, невидяще вытаращились, отражая свет луны за окном.

— Да, это он! — выдохнул дед. — За ним? За ним!

Я взял его за плечо и легонько тряхнул:

— Деда, проснись.

Он моргнул, помотал головой:

— А? Чего такое?

— Деда, это я. Кит.

Я дотянулся до ночника, щелкнул выключателем. Дед вгляделся в мое лицо, уже вполне очнувшись. Испустил долгий вздох:

— Кит! Это ты, Кит… — Опять тряхнул головой и прикрыл глаза снова. — Эх… В этот раз мы почти догнали его.

Дед хохотнул и расслабился, опустив голову на подушку. С усмешкой покосился на часы:

— Старым да малым давно положено спать, не так ли? — Он приложил палец к губам. — Только потише, иначе нам обоим несдобровать, Кит.

— За кем вы гнались? — шепнул я.

— За малышом Светлячком.

— Что за Светлячок?

— Так его прозвали из-за отблесков на коже, куда падал свет наших фонарей. Он вспыхивал вдруг, пробегая по узким туннелям прямо впереди, отсвечивая как шелковая лента. Какой-то миг, и его уж нет.

— Призрак?

— Маленький такой мальчонка в шортах и рабочих башмаках, которого многие из нас встречали глубоко под землей. Иногда Светлячок просто наблюдал за нами из самых темных уголков шахты, а иногда проскальзывал за спинами, стоило нагнуться за углем.

Дед усмехнулся:

— Если вдруг угасал чей-то фонарь или когда шахтер разворачивал надкушенный бутерброд, мы списывали это на проделки Светлячка. Тот еще проказник, наш малыш Светлячок. Мелькнет вдали — и опять темно.

Он опять заулыбался. Дедовы глаза смотрели прямо в глубь времен, в глубь самой земли.

— Поговаривали, что Светлячка погребло там при одном из обвалов, отрезало от выхода. Он был из тех, кого так и не сумели найти. Кого не вытащили, чтобы похоронить по-человечески. Хотя мы никогда его не боялись. Было в нем нечто симпатичное. Так и хотелось приласкать его, утешить и вынести к свету. — Опять эта улыбка. — Расспроси стариков, что еще живы и не разъехались, они расскажут тебе про нашего Светлячка.

Дед почесал щеку:

— Порой я бегал за ним, всё хотел догнать… Вот как сейчас, во сне, но так и не сумел даже коснуться.

В дальнем конце дома что-то скрипнуло, и дед погасил ночник.

— Обоим несдобровать, Кит, — повторил он шепотом. — По кроватям, лады?

Мы смотрели друг на друга, лунный свет на лицах.

— Бывало, я оставлял Светлячку горсть печенья и чашку воды, — прошептал дед.

— И он забирал их?

— Вроде как, — улыбнулся дед. — Он весь будто соткан был из ярких огоньков и отблескивал шелком… Там, глубоко внизу, в кромешной тьме.

Он стиснул мою руку.

— Я часто гадаю, там ли он еще? До сих пор? — прошептал дед. — Спокойной ночи, внучек.

— И тебе.

Я тихонько вернулся в свою постель, постарался уснуть.

Лежу на омытой лунным светом кровати. Вижу его краешком глаза. Он мерцает в свете луны, замерев в самом углу комнаты.

— Светлячок! — зову я шепотом.

Пытаюсь разглядеть получше, но малец юркий, он шустро отступает, прячась на периферии зрения. Вытягиваю руку — и он сразу тускнеет, растворяется в темноте.

— Светлячок… — шепчу я, засыпая.

— Светлячок! — зову уже во сне. Он был совсем рядом, переливался искорками прямо впереди. Бросился бежать, и я — вслед за ним. Порой он останавливался и, обернувшись, смотрел на меня. Тогда я мог рассмотреть его шорты, башмаки, тощее тельце, спокойное лицо. Всю ночь я пытался догнать маленького беглеца.

— Светлячок! — звал я его, опять и опять. — Светлячок! Светлячок!

И до самого рассвета он бежал впереди, мерцая в бесконечных туннелях моих тревожных снов.

Близился вечер того самого дня, когда часы перевели назад. В одиночестве слоняясь по городу, я встретил у школьных ворот всю компанию: Элли, Бобби, еще кое-кто из ребят. Позади маячила темная фигура: сопровождаемый диким псом Джаксом, Эскью направлялся к реке. Я сбавил шаг. Сердце колотится о ребра, ладони взмокли. Тут меня заметила Элли и, сжав губы, отвернулась. Тогда я направился прямо к ним и встал чуть в сторонке. Ребята, все как один, уставились на меня с подозрением.

— Тебя сюда звали? — прошипел Уилфи Кук.

Бобби расплылся в улыбке.

— Да пускай… — негромко пропел он своим высоким голоском.

Эскью скрылся из глаз. Мы подождали еще.

— Айда, — позвал Бобби, и все вместе мы потянулись через пустырь.

Я плелся сзади: все мешкал и мялся, убеждая себя отступить и, пока не поздно, вернуться домой. Элли вышагивала первой и назад не оборачивалась. Между тем тропинка стала круче, вскарабкалась на холм. Продравшись сквозь высокую траву вдоль реки, мы вышли к логову. Когда же мы собрались кучкой и замерли в мертвой тишине, Джакс коротко гавкнул, и рука Эскью отодвинула в сторону дверную створку. Джон высунул голову наружу и обвел наши лица взглядом. Заулыбался, встретившись со мной глазами.

— Входите, — пригласил он.

Я спустился последним и, подражая остальным, присел на корточки спиною к стене. Эскью вернул створку на прежнее место и, прикурив сигарету, разлил воду по кружкам.

— В нашей игре участвует новичок, — заметил он.

Все, кроме Элли, повернулись поглядеть на меня.

Я видел пляшущие в глазах огоньки, слышал сдавленный смех. Кружка дрогнула в моей руке и упала.

— Он струсил! — шепнула Луиза.

Кто-то захихикал. Эскью прошептал: «Тишина!» и окинул логово быстрым взглядом.

— Что нам делать с ним? — вопросил он.

— Содрать с него кожу! — свистящим шепотом сказал Бобби.

— Загнать иглы ему под ногти? — предложила Луиза.

— Превратить в зомби, — прошептал Дот.

Элли сидела напротив, потупив глаза.

Эскью фыркнул.

— Но что мы сделаем на самом деле?

Они втянули в себя воздух и, по примеру Эскью, нараспев произнесли:

— Мы будем рады новичку.

— Что он должен хранить? — спросил Эскью.

— Тайну, — дружно ответили остальные.

— Что он должен отдать?

— Жизнь.

— Что мы обещаем взамен?

— Смерть.

Эскью подался вперед со свечой; на стене выросла угрожающе широкая тень его плеч.

— Согласен ли ты, — произнес он, — хранить тайну нашего собрания и никому не рассказывать об игре?

Я бросил взгляд на Элли. Та скроила рожицу и, показав мне язык, отвернулась.

— Да, — ответил я.

— Выпей воды, — шепотом велел Эскью.

Мои руки дрожали, принимая протянутый кувшин.

Я глотнул из него.

— Затянись.

Взяв горящую сигарету, я, морщась, набрал полный рот дыму.

Эскью улыбнулся:

— Теперь нож, — он поднес лезвие к моему лицу. — Целуй его.

Я поцеловал холодную сталь, и Эскью запечатал ею мои губы, прижав к ним кончик лезвия.

— Запомни, — прошептал он. — Если ты обманешь наше доверие, бешеный пес Джакс порвет тебя на кусочки.

— Порвет на кусочки, — шепотом вторили остальные.

— Это Кит, — проговорил Эскью, — новичок среди нас. Любой вред, причиненный ему, — это вред, причиненный всем нам. Будет ли Кит отмщен?

— Он будет отмщен, — прошептали они.

Улыбаясь, он впился в мои глаза глубоким, долгим взглядом.

— Однажды, Кит Уотсон, — прошептал Эскью, — ты увидишь и свое имя начертанным на этих стенах. Оно пополнит собою длинный список умерших.

Он провел пальцами по моей щеке.

— Оно будет написано здесь так же, как высечено на том надгробии.

Стену позади действительно украшал список, и, распахнув глаза, я всмотрелся в строки за спиною Эскью. Во главе протянулась надпись: Джон Эскью, тринадцати лет от роду. Многие из имен, расположенных ниже, изрядно пострадали от сочившейся по стене воды, но подними еще оставалось свободное место.

— А теперь, — сказал Эскью, — мы сыграем в игру под названием «Смерть».

Положил свой ножик на осколок стекла и крутнул его.

В тот раз лезвие указало кого-то другого. Не меня.

Утром в субботу она явилась с визитом. Постучала в нашу дверь.

— Это к тебе, Кит! — позвала мама. — Элисон пришла, твоя одноклассница!

Я спустился и увидел обеих на ступеньках крыльца: они дружески болтали и, смеясь, вспоминали бабушку.

Элли повела меня напрямик через садик и, легко одолев забор, направилась на пустырь.

— Ты глупый мальчишка, — заявила она.

— Чего?

— Глупый мальчишка! Ты тут всего пару недель — и уже успел вписаться в кружок этих недоумков.

— Ты вроде и сама с ними водишься?

Элли даже руками всплеснула.

— Господи! — закатила она глаза. — Ты меня с ума свести хочешь? Ты их вообще видел? Приглядывался к ним хоть немного? Кучка зануд, простачков, лоботрясов и неудачников. А отморозок во главе этих нытиков — просто дикарь-троглодит, только что из пещеры! Видал, как он сидит и раскачивается? Балаган, одним словом.

— Что тогда сама там забыла?

— Ну, что за простофиля! — Топнув ногой, Элли прожгла меня взглядом. — Это называется «обретение опыта». Я познаю, как крутятся шестеренки в этом дурацком мире. Наблюдаю за поведением идиотов вокруг меня и пытаюсь понять, что ими движет.

И решительно зашагала прочь, качая головой и размахивая руками. В сердцах поддала ногой по толстенному стеблю чертополоха. Развернулась и ткнула в себя пальцем.

— Я хочу стать актрисой! — объявила Элли. — Художником, слышишь? Творцом! Мне нужно впитать в себя все это, увидеть своими глазами, потому что рано или поздно мне придется играть роли таких вот кретинов!

И снова осуждающе на меня уставилась.

— А ты… — протянула она.

— Что я?

— Вот-вот! Именно! Что ты? Мистер Вежливость, мистер Паинька, мистер Тише-Воды. У тебя имеются какие-то планы на жизнь? Что ты собираешься делать после учебы? Поступишь на госслужбу или откроешь компьютерный магазинчик? Или… упаси Господи, кажется, я поняла… точно! Ты станешь учителем! «Да, сэр, мистер Уотсон»! «Нет, сэр, мистер Уотсон»! «Можно выйти в туалет, мистер Уотсон, сэр?»

Звонко хохоча, Элли вновь пнула чертополох. Облачко пушистых семян — во все стороны.

— Угадала? — спросила она, оглянувшись, и довольно хихикнула: — Ага! В самую точку!

Смеясь, Элли рванула к реке, у которой повалилась в высокую траву.

Когда я ее догнал, она уже сидела на берегу, катая во рту травинку. Я уселся в паре шагов от нее, но Элли надулась и не удостоила меня взглядом. Я смотрел, как вода текла мимо, как пенилась река там, у водоворотов.

— Ты уже умирала? — шепнул я.

Элли лишь поцокала языком.

— Умирала! — после долгой паузы ответила она.

— Правда?

— Один раз.

— На что похоже?

— Черт побери, Кит! — Элли сердито поерзала на месте, будто опять раздумывая, не сбежать ли. — Ну, ты и впрямь… И впрямь хочешь довести меня до белого каления.

Прикусила свою травинку, сплюнула стебелек.

— Да, — ответила наконец она. — Умирала. Только понарошку.

И заулыбалась вдруг:

— Хотя торопиться я не стала. И когда вылезла оттуда, почти все успели разойтись.

— И что ты им рассказала?

— Обычную чепуху. Ну, знаешь, про яркий свет в конце туннеля. Черные воды, черти и демоны. Поющие ангелы. Все такое прочее… — Элли усмехнулась, покачала головой. — В общем, эту роль я отыграла неплохо.

И повернулась ко мне:

— Знаешь, они все так и делают. Все до последнего.

— Разыгрывают роли?

— Ага. Притворяются. Уверяют, будто ничего не выдумывают, но так и есть.

— Откуда тебе знать?

— Просто знаю. Тупицы и жлобы только этим и занимаются.

Я поразмыслил о непроглядной тьме в подземном логове Эскью. О том, каково это — лежать там в одиночестве. Каково оказаться мертвым.

— Но ты ведь сама не уверена, — сказал я. — Правда же? Нельзя знать точно, говорят они правду или притворяются.

Элли сердито уставилась на меня:

— Нельзя, мистер Уотсон. Разумеется, вы абсолютно правы, сэр.

— Ты вообразила, будто знаешь все на свете, — поморщился я. — Думаешь, это всё лишь игра? Считаешь, весь мир предназначен только для твоего дурацкого развлечения?

Я ощутил, как по щекам катятся слезы.

— Люди взаправду умирают. Слышишь? Это по-настоящему происходит.

Я улегся на живот, уставился в траву. В голове у меня звучали дедовы песни. И далекий, едва различимый шепот бабушки.

— Люди умирают на самом деле, — тихо сказал я, и легкий ветерок, подхватив мои слова, разнес их по всему пустырю.

Элли придвинулась чуть ближе.

— Боже, — прошептала она, — я была права. Тебе все-таки нужна чья-то защита.

Я чувствовал на себе ее испытующий взгляд.

— Знаешь, что с тобою не так? — спросила она, но ответила сама: — Ты не отморозок, не тупица и не неудачник, вроде остальных. И занялся этим не развлечения ради, как я. Без присмотра ты скоро начнешь умолять Эскью выкопать яму и засыпать тебя в ней.

Согнутым пальцем она легонько постучала меня по затылку.

— Эй… — прошептала она. — Эй, мистер Уотсон. Мистер Наивность…

— Чего? — пробурчал я.

— Я всего-навсего присматриваю за тобой. Как этого хотела бы твоя бабка.

— Откуда тебе знать, чего бы ей захотелось?

Вздохнув, Элли снова поцокала языком.

— Давай договоримся, — предложила она. — Мы оба прекратим играть, ладно? Все равно эта дурь мне уже поперек горла. Осточертело забираться под землю с этими простаками и уродами. Подыщем себе другое занятие, что скажешь?

Я поднялся с земли и вытер слезы рукавом.

— Ты так ничего и не поняла, да? — с горечью спросил я. — А что если мне хочется играть? Что, если я действительно хочу знать, как это бывает?

Я быстро зашагал прочь от Элли — через пустырь, мимо играющей там детворы. И всю дорогу домой вытирал упрямые слезы.

— Взгляни-ка, — попросил дед.

Я сидел в своей комнате, кропал скучный доклад о разнице в часовых поясах между Англией и остальным миром. Этим промозглым вечером пустырь затянуло плотным серым покрывалом, и с небес нескончаемыми потоками падал дождь. Я то и дело отрывался от учебника, подолгу рассматривая струйки воды на оконном стекле, за которым мало что было видно. Я уже сообразил, что, перемещаясь с достаточной скоростью, можно прибыть в пункт назначения даже раньше, чем путешествие вообще началось. Но в докладе я об этом не упомянул, ограничившись самым необходимым — тем, что от меня требовалось. Простая арифметика: если часы в Стонигейте показывают столько-то времени, в Нью-Йорке сейчас столько-то. Тоска смертная. И тут в мою дверь постучал дед.

Войдя, он выложил на мой стол нечто диковинное. Прямоугольную угольную пластину, отполированную под стать фигурке пони. Я пробежал подушечками пальцев по глубоким бороздам на ее поверхности.

— Древесная кора, — определил я.

— Верно подмечено, это кора. Если колоть уголь осторожно, на многих кусках увидишь такие вот отпечатки.

— Уголь и есть древесина! — сказал я. — Точнее, он был ею за миллионы лет до нашей эры.

— Правильно, — кивнул за окно дед. — Их бы ты и увидел, сидя тогда на этом самом месте. Огромные деревья. Болота. Все эти миллионы лет тому назад.

Он поднял пластину, покачал на весу.

— А как тебе это?

На стол легла еще одна черная окаменелость. Закрученная спиралью морская раковина.

— Попробуй угадать.

— Какое-то животное? Что-то, жившее одновременно с теми деревьями?

— Верно. Аммонит. Это остатки его ракушки, а само существо жило внутри, прямо как улитка или рак-отшельник. Я вынес его из шахты, как и уголек со следами коры.

Я взвесил раковину на ладони, поднес к глазам.

— Вся штука в том, — добавил дед, — что они морские обитатели.

В моем воображении аммонит, судорожно петляя, полз по песчаному дну, волок на себе раковину.

— Давным-давно море вторглось сюда, затопило все и повалило деревья. Шло время, и на дне возник слой осадочной породы, который потом окаменел… Земля тряслась, извергая лаву, слой камня постоянно рос и со временем все сильнее начал давить на древние деревья и остатки живности… Время шло себе, шло, и через много-много лет превратило их в уголь. — Дед тихо рассмеялся. — Но ты и так об этом знаешь, да? В школе рассказывали?

Я кивнул, и дед удовлетворенно хмыкнул:

— Когда мы неслись в своей клети ко дну шахты, нам казалось, что мы летим сквозь само время. Миллионы лет — всего за минуту. Шахтеры. Путешественники во времени…

Дед погладил ладонью разворот моей тетради.

— Опрятный почерк. И ответы все верные, даже не сомневаюсь. Тебя ждет большое будущее, внучек.

Я опять уставился за окно, представляя себе, как море затапливает кишащие жизнью леса с высокими деревьями, луга и болота, — но, моргнув, увидел привычный пустырь за плотной пеленой дождя.

— Странное дело, — сказал дед. — Свет и солнечное тепло позволили этим деревьям вырасти. Потом они миллионы лет провели в кромешной тьме, глубоко под землей, сами черные как смоль. Наконец пришли мы и подняли их на поверхность. И ради чего? Ради тепла и света, которые дает нам уголь…

Дед дотронулся до отпечатка коры:

— Эта вещица темнее самой темной ночи, но хранит в себе жар и свет древнего солнца.

Он усмехнулся, двигая окаменевшую раковину по столу, будто та еще была живая. Придавил ею исписанную страницу.

— Это тебе, — сказал он. — И кора тоже.

Ее дед уложил поверх раскрытого учебника.

— Подарок путешественника во времени, — добавил он и с тихим смехом потрепал меня по плечу. — Вручаю тебе свои рассказы и свои сокровища. Уже скоро совсем ничего не останется…

Аммонита я осторожно опустил в карман, пообещав себе отныне никогда с ним не расставаться. Подаренное дедом сокровище. Свидетель далекого, темного прошлого.

— Ты только глянь… — обронила мама.

Стоял погожий субботний день, ярко светило солнце. Мама задержалась у распахнутого окна, чтобы вдохнуть приятную свежесть легкого ветерка.

— Что там? — спросил я.

— Иди посмотри.

Я подошел и встал рядом:

— Где?

Мама приобняла меня за плечо:

— Вон там, видишь?

По нашей улице ковылял отец Эскью. Качаясь из стороны в сторону, он медленно приближался, цепляясь для верности за садовые ограды. То и дело Эскью-старший замирал на месте и с низко опущенной головой глубоко затягивался сигаретой.

— Поди сюда! — заорал он в пространство. — Бегом ко мне, быстро!

— Да он же в стельку пьян! — ахнула мама.

Мужчина опять качнулся, едва не завалился на спину, но успел вцепиться в наш забор.

— Сюда, я тебе сказал!

— Это Джек Эскью, — вздохнула мама. — Опять накачался…

Вскоре показался и Эскью-младший. Низко опустив голову, он плелся навстречу отцу со стороны реки; тот, в свою очередь, подгонял сына, сопровождая окрики хмельными взмахами руки. Там был и Джакс — пес тащился вслед за Джоном, медленно переставляя лапы.

— Шевелись!

Стоило Эскью достичь забора, как мужчина обхватил сына за шею, подтянул к себе. Мы с мамой глядели во все глаза: зубы оскалены, изо рта брызжет слюна, красное лицо перекошено. Он прорычал что-то на ухо Эскью; тот потупил взгляд и, опустив плечи, попытался вывернуться, но отец не позволил и одной оплеухой вернул сына на место. Он что-то зашептал ему, все крепче сжимая загривок Эскью, смеясь и фыркая. А потом убрал руку и, чуть не завалившись назад, все же выпрямился, не без помощи забора. Откашлялся, сплюнул, закурил сигарету и, пошатываясь, двинулся дальше.

— И заруби это на своем носу! — выкрикнул Эскью-старший и повернулся к домам за оградами. — А вы на что уставились, а? Хватит пялиться!

Мы с мамой дружно отступили в глубь комнаты. Раскачиваясь на месте, мужчина продолжал обводить взглядом окна окрестных домов. Из приоткрытого рта струился табачный дым.

— Подумать только… — сказала мама. — Вообрази, каково это — жить вместе с подобным человеком и изо дня в день терпеть его выходки…

Я кивнул в ответ, чувствуя, как теплая мамина ладонь гладит мое плечо.

— Нужно быть таким сильным… — сказала она.

— Или притворяться сильным, — добавил я.

— Верно… Или притворяться.

Джек Эскью, спотыкаясь, двинулся восвояси. Джон проводил отца взглядом и медленно сполз на землю, где и остался сидеть, опершись спиной о забор. Голова низко опущена, рука обнимает лохматую холку Джакса. Мы видели, как дрожат плечи Эскью.

— Бедный парень, — прошептала мама. — Так жалко его…

Логово Эскью. Пол еще мокрый после вчерашнего дождя. Вода струйками стекала прямо по вырезанным в камне рисункам. Тяжелые запахи сырости, расплавленного воска и скученных тел. Элли сидела прямо напротив, за дрожащим пламенем свечи. Она наблюдала за мной, но взгляд ее ровным счетом ничего не выражал. Тогда я пригляделся к остальным — подобно мне самому, выходцам из старинных семейств Стонигейта. Неужели им довелось пережить нечто, похожее на подлинную смерть? Неужели эти ребята испытали то же самое, что и дети, перечисленные на обелиске? Или это лишь игра, и все они только прикидывались? Гадая, я вчитывался в имена.

Джон Эскью, тринадцати лет от роду. Роберт Карр, одиннадцати лет от роду. Уилфред Кук, пятнадцати лет от роду. Дороти Галлеин, двенадцати лет от роду. Элисон Кинан, тринадцати лет от роду. Дэниел Шарки, четырнадцати лет от роду. Луиза Макколл, тринадцати лет от роду…

Под списком хватало свободного пространства дщя новых имен, и, будто во сне, я отыскал там собственное.

Кристофер Уотсон, тринадцати лет от роду.

Стены вокруг нас были расписаны изображениями демонов и чудищ, а также светлых созданий с величественными белыми крыльями. Здесь врата в рай, там щелкают жадные челюсти ада. Мне протянули воду, и я сделал глоток. Протянули сигарету, и я затянулся ею. Опять всмотрелся в лицо Элли. Холодный, пустой взгляд в ответ. «Здесь, внизу, ты сам по себе, мистер Уотсон», — прочел я в этом взгляде. Мне захотелось крикнуть Элли, что она оказалась права, что нам обоим следует сбежать подальше от этого сборища тупиц и неудачников, заняться чем-то другим. Но я так и не стронулся с места, и чем дольше сидел, тем сильнее охватывала мое тело дрожь и тем глубже проникал в меня страх, что именно сегодня нож укажет на меня своим лезвием. И все же, в глубине души, мне этого хотелось. Меня влекла эта мысль — в точности как некогда тьма шахты манила к себе моего деда. Мне хотелось изведать то, что познали дети, поименованные в камне монумента, хоть немного понять, каково пришлось деду. Я пристально смотрел на ножик, который Эскью аккуратно выложил на осколок стекла.

— Кому пришел черед умереть? — прошептал он.

— Смерть, — запели мы хором. — Смерть, смерть, смерть, смерть…

Нож вращался, блестя в свете свечей. Вращался и вращался, виток за витком.

Это я, мелькала мысль всякий раз, когда острие указывало на меня. Но оно опять и опять скользило дальше, продолжая вращение. Это я — это не я — это я — это не я — это я — это не я…

Нож понемногу замедлил ход и наконец замер.

Это я.

Я затаил дыхание, меня все сильнее трясло. Поднял глаза на Элли. «Сам по себе, — повторил ее суровый взгляд. — Ты сам по себе».

Эскью улыбнулся. Протянул мне руку — и, приняв ее, я оказался в центре круга. Там Эскью на миг задержал ладонь на моей макушке. В глазах у меня беззвучно дрожали слезы.

— Успокойся, Кит, — шепнул он мне на ухо, но я никак не мог совладать с дрожью. — Успокойся, Кит Уотсон.

Голос Луизы произнес:

— Да он боится! Трусишка.

Остальные захихикали.

— Тихо! — прошептал Эскью. — Сегодня один из нас умрет.

Я опустился на колени, как до меня это делали другие. Съежился, оперся на руки.

Чепуха это все, заверил я себя. Обычная детская игра, только и всего.

— Дыши медленно и глубоко, Кит, — велел Эскью.

Я подчинился.

— Теперь дыши быстрее. Еще быстрее!

Я задышал быстро и еще быстрее.

— Загляни мне в глаза.

Я вгляделся в глубины его глаз. Бесконечный туннель, без единого лучика света. Все глубже и глубже я погружался во тьму, ощущая, как она тянет меня к себе.

Это всего лишь игра, повторил я тогда. Обычное дело, простая игра.

Я заверил себя, что способен сыграть в эту игру. Нужно лишь притвориться, как это сделала Элли.

Эскью поднес к моему лицу сияющее лезвие ножа:

— Отрекаешься ли ты от жизни?

— Отрекаюсь.

— Желаешь ли ты смерти?

— Желаю.

Положив руку мне на плечо, он притянул меня ближе. Я не видел ничего, кроме его глаз. Не слышал ничего, кроме его голоса.

— Никакая это не игра, — с нежностью, едва слышно прошептал Эскью. — Ты действительно умрешь. Все, что ты видишь и знаешь, исчезнет без следа. Тебя просто не станет.

Он опустил мне веки.

— Смерть пришла, — сказал он.

И меня не стало.

* * *

Очнулся я, лежа на сыром земляном полу. Щеку будто лед сковал, руки-ноги одеревенели и ныли тупой болью. Догорала последняя из зажженных нами свечей — холодное, тусклое марево. Со стены на меня злобно смотрел нарисованный Эскью демон. Ни звука. Я поерзал на полу, перевернулся набок, уселся прямо, размял веки и потряс головой. В памяти — ничего, только тьма и пустота. Боль в непослушных костях. В вялых мышцах. На четвереньках я пополз к ступеням, вытянул руку к дверной створке, чтобы отбросить ее в сторону. И только тогда их услышал — перешептывания и смешки тонкими, срывающимися голосами. Я таращился в темноту, но не видел ничего, кроме кучки костей, настенных рисунков, выцарапанных надписей.

Я потер глаза ладонями.

— Кто здесь? — прошептал я.

Они захихикали пуще прежнего.

Я опять потер глаза, прищурился — и лишь тогда увидел насмешников. Тощие тельца в мерцании свечи. Они сутулились по темным углам, куда не дотягивался свет, сливались со стенами. Я, как мог, старался получше их разглядеть, но они сразу тускнели, изворачиваясь и меняя очертания. И все же я видел их вытаращенные глаза и лоснящуюся чумазую кожу, слышал их писклявые смешки и понимал, что они тут, со мной, дети-шахтеры из далекого прошлого, — в глубине, в темноте логова Эскью. Вот только задержаться они не пожелали и мало-помалу померкли, растворяясь во тьме, оставили меня в одиночестве.

Я отодвинул створку двери, выбрался наружу. Меня дождались только Эскью, сидящий на корточках лицом к реке, пес Джакс рядом с ним, — и Элли, которая, растянувшись на траве, покусывала свой большой палец.

Эскью уставился на меня так, будто видел впервые.

— Ну и как? — спросил он.

Говорить я не был способен. Помотал головой, вперил в него ответный взгляд.

— Ты видел, — определил он.

Я отвернулся.

— Ты видел, Кит Уотсон, — повторил он. — И отныне, однажды заметив, ты будешь видеть всё больше и больше.

Ковыляя, я подобрался к Элли. Она поднялась с травы, взяла меня за руку, заглянула в лицо. В ее глазах я прочел тревогу, желание защитить меня. Оставив Эскью позади, мы вместе зашагали через пустырь.

— Господи боже, Кит, — сказала она. — Я уж решила, ты никогда не вылезешь.

Я еще не успел обрести дар речи.

— Кит, — тормошила она. — Кит, дружочек… Мистер Уотсон?

Мы шли всё дальше. Ко мне начали возвращаться силы.

Элли не сводила с меня глаз.

— Кит, — все повторяла она. — Кит!

— Все хорошо, — прошептал я наконец. — Я в порядке.

— О чем он болтал? — тут же переспросила Элли. — Что такого ты мог там увидеть?

Я окинул взглядом пустырь перед рудником. Сощурившись, я опять их увидел — тощие силуэты на периферии зрения, скользящие в уголках моих глаз. Я вновь услышал их хихиканье, шепотки.

— Я придушу его, — пообещала Элли. — Чертов дикарь.

Она заставила меня остановиться. Под лучами заходящего солнца мы стояли на густом травяном ковре.

— Давай же, — взмолилась она. — Постарайся и соберись.

Я вдохнул поглубже, потом еще раз, покачал головой и попытался изобразить улыбку.

— Ты… — сказала Элли. — Ты с ума меня сведешь. Все твои беды — из-за детской наивности.

Она крепче сжала мою руку, и мы продолжили путь. Подвела меня к калитке перед домом и всю дорогу продолжала повторять:

— Кит… Ну, ты даешь. Кит…

Я повернулся, обвел пустырь взглядом.

— Ты их видишь? — шепотом спросил я.

— Вижу? Кого? — заглянула мне в глаза Элли. — Кит, старина… Кого «их»?

Я всмотрелся опять — ничего примечательного. Обычный мир, обычные дети, играющие на обычном окраинном пустыре. Маленькие шахтеры исчезли, будто их и не бывало.

— Никого, — прошептал я. — Так, ерунда. Мне уже лучше.

Тряхнув головой, я плотно сомкнул веки. Неужто пригрезилось?

— Я не притворялся…

— Знаю, Кит. Сразу было понятно.

В окне я заметил мамин силуэт. Она не сводила с нас взгляда.

— Мне пора.

— Когда-нибудь расскажешь, ладно?

— Да, Элли. Расскажу, каково это — умереть в подземелье.

У калитки мы распрощались.

— Увидимся завтра, Кит, — пообещала Элли, не трогаясь с места. — Это все-таки произошло, правда?

Я кивнул, не оборачиваясь.

— Ты… — лепетала Элли мне вслед. — Ты…

Я вошел в дом.

— Где пропадал? — поинтересовалась мама.

— Бродили вдоль реки вместе с Элли.

Мама усмехнулась.

— А что, девчонка не промах! — сказала она.

Присев за стол, я начал трудиться вилкой, заправлять в рот какую-то снедь. И при этом не отводил глаз от окна, за которым детвора Стонигейта устроила шумные игры меж цепочкой окраинных домов и рекою.

Дед так внимательно и пристально меня рассматривал, словно я был пятном на обоях.

Солнце заливало школьный кабинет ласковыми, теплыми лучами, и Буш-Объелась-Груш зачитывала вслух мой новый рассказ, не забывая улыбаться направо и налево. Я сидел с низко опущенным лицом, по которому медленно растекался румянец.

— Это чудесно, Кристофер, — похвалила учительница, добравшись до конца и опустив стопку листов на стол перед собой.

Я услышал, как кто-то в классе поддержал ее, а кто-то тихонько рассмеялся. Подняв голову, я посмотрел на Элли, которая сидела в дальнем от меня конце класса, и поймал на себе ее взгляд. Она расплылась в улыбке, показала мне язычок, а потом еще и подмигнула.

— Твой рассказ не выдумка? — спросила мисс Буш. — Шахтеры действительно видели того мальчика?

— Так говорил дедушка.

Учительница так и просияла.

— Что ж, — подвела она итог, — раз его истории находят такое литературное воплощение, постарайся убедить его рассказывать еще, да побольше.

И помахала листами с рассказом, демонстрируя классу:

— Полагаю, эта работа прекрасно дополнит сочинения на школьной стене. «Светлячок», за авторством Кристофера Уотсона.

Энни Майерс, сидевшая передо мной, подняла руку.

— Да, Энн?

— Можно ли называть Кита автором рассказа, если сюжет подсказал ему дедушка?

Буш-Объелась-Груш степенно кивнула:

— Уместный вопрос. Да, можно. Писатели то и дело записывают услышанные где-то рассказы. Так было испокон веков. Вспомним хотя бы величайших — Чосера или Шекспира. Ведь так и распространяются сюжеты. Истории переходят из уст в уста, передаются следующим поколениям. И каждый раз, когда кто-то их записывает, они немного меняются. Скажем, я даже не сомневаюсь, что Кит добавил несколько собственных штрихов к рассказу дедушки. Так, Кит?

— Да.

Она улыбнулась:

— Таким образом, истории меняются и эволюционируют. Как живые существа. Вот-вот, совсем как живые.

Энн обернулась, чтобы шепнуть:

— Только не думай, что мне не понравилось, Кит. Просто интересно стало. Отличный рассказ.

— И, разумеется, — продолжала мисс Буш, — устный рассказ и изложенная на бумаге история — совершенно разные способы передачи сюжета…

Она ненадолго задумалась.

— Пусть дедушка расскажет тебе еще что-нибудь, — повторила она. — И, возможно, он не откажется прийти на урок и лично поведать нам всем какую-нибудь из своих историй?

— Значит, ты полностью оправился? — спросила Элли по дороге домой.

Усмехнувшись, я пожал плечами:

— Похоже на то.

— Что же произошло?

— Не знаю. Ничего не произошло… — Я покосился на нее. — Но я не притворялся.

— Это я уже поняла.

Мы шли, не торопясь. Руку я сунул в карман — баюкал в ладони подаренного дедом аммонита.

— И ничегошеньки не помнишь?

— Ничего, Элли.

— Ни тебе чертей, ни ангелов?

— Не-а.

— Ничего себе.

Я мысленно вернулся к игре. Там действительно нечего было запоминать. Я просто шагнул в абсолютную тьму. В ту темноту, что пряталась в глазах Эскью. В темноту старой шахты. И только выбравшись наружу, я оказался способен хоть что-то уде ржа ть в памяти. К тому же воспоминание о детях-шахтерах с той поры успело выцвести и потускнеть, будто я видел их не наяву, а во сне.

Мы продолжали шагать.

— Что это такое? — спросила Элли. — Гипноз или вроде того?

— Не знаю.

— И ты сделал бы это снова?

— Не знаю.

Она сбилась с шага, остановилась.

— Боже, Кит… — проговорила Элли. — Даже не притворялся. Не то что остальные. Все до единого, я в этом уверена.

Мы двинулись дальше.

— Страшно было? Или как во сне? Будто ты спишь?

— Не знаю, Элли. Никаких чувств, ничего. Я словно обратился в ничто.

— Боже, — шептала она. — Боже мой…

— Но я видел кое-что, когда вернулся оттуда, — добавил я.

— Там кто-то был?

— Да… — Я глядел под ноги. Не сомневался, что Элли сейчас расхохочется. — Там дети, много детей. Рожденные в Стонигейте, в далеком прошлом. Века тому назад. Но теперь, вспоминая, я начинаю думать, что они мне приснились.

Элли не отрывала взгляда от моего лица.

— Боже, Кит… — протянула она. — Совсем как мальчик из твоего рассказа? Светлячок?

— Множество таких же мальчиков.

— И больше ты их не видел?

— Нет, Элли… — Я отвернулся взглянуть на пустырь, прищурил глаза. — Нет. Просто видение, вроде сна.

Оставшийся путь до калитки мы прошли в молчании. В саду нас встретила радушная улыбка моего деда: он отдыхал, уютно устроившись в шезлонге. На голове красуется любимая потрепанная панама.

— Это же наша маленькая шалунья! — обрадовался он. — Тот бесенок, что доводил мою благоверную до белого каления!

Дед помахал рукой, приглашая нас войти:

— Она признавалась потом, что больше не встречала таких бойких детишек. — Смеясь, дед потрепал Элли по руке. — «Самая строптивая и самая любимая из всех», вот верные ее слова.

Хихикнув, Элли скроила строгую мину, погрозила деду вытянутым вперед пальцем и, подражая бабушке, произнесла нараспев:

— Элли Кинан, своими выходками ты когда-нибудь сведешь меня с ума! Так и пустишь бродить по свету, мозгами тронутую! Верно говорю, сведешь!

— Охо-хо-хо! Да, вылитая она! Точь-в-точь! — развеселился дед. Кивая, он смеялся, припомнив характер любимой жены.

— А давай-ка, моя милая, спой для нас, — предложил он вдруг и озорно подмигнул мне. — Жаль, ты не слыхал, как она пела совсем еще малышкой. Пела-то как ангелочек, а уж отплясывала — и бесам не приснится.

Элли задумалась на миг.

— Тогда будем петь на два голоса, — решила она. — Как раньше с вашей супругой.

— Что ж, стоит попробовать. Начинай, родная.

Набрав в грудь побольше воздуху, Элли отчаянно заголосила, и дед тут же принялся подпевать:

Они еще долго горланили старинные песни и, сидя плечом к плечу, раскачивались в такт музыке, которой чудом удалось объединить старика-шахтера и школьницу, мечтающую о карьере актрисы.

Мне и правда хотелось пригласить деда в школу, чтобы все могли послушать его истории. Вот только мы уже беспокоились, что всем историям скоро придет конец. Мама заметила это первой. Сперва особой тревоги мы не ощущали — ничего особенного, просто дед замыкается в себе ненадолго. Но когда мама попросила нас быть начеку, мы начали подмечать эти моменты все чаще. Тут особой бдительности и не требовалось. Бывало, сидим мы вчетвером, ужинаем — болтаем, шутим, пересказываем друг другу события дня, как вдруг понимаем, что дед будто выключился. Он переставал говорить и слушать. Не прикасался к еде. Пустой и тусклый, его взгляд устремлялся куда-то вдаль, прямо сквозь нас. Порой он терял внимание на короткий миг, порой это тянулось несколько секунд. Нередко маме приходилось тянуться к нему и тормошить деда за плечо.

— Папа, — беспокойно говорила она. — Папочка…

Опомнившись, дед возвращался к нам, в замешательстве хлопал глазами.

— Чего? — говорил он. — Что такое?

— Где ты сейчас был, папа?

Смущенно моргая, он оглядывал нас, будто видел впервые, но потом лишь качал головой.

Мы улыбались ему, с заботой и участием. Мама гладила деда по руке. Тогда он вздыхал, его взгляд обретал прежнюю ясность, и мы, все вместе, прогоняли тревоги смехом.

— Эльфы тебя похищали? — улыбалась мама.

— Вот-вот, — шепотом соглашался дед. — Ага, самое оно. Так и принято говорить.

Отсмеявшись, мы вновь принимались за ужин и болтали взахлеб, стараясь не выказывать поселившийся внутри страх.

В отдельные дни бывало и хуже, дед подолгу не вставал с дивана или из-за обеденного стола — тело обмякшее, в глазах пустота. Как-то раз, вернувшись из школы, мы вместе с мамой сидели в гостиной, наблюдая за ним: две минуты, три, четыре прошло, но дед все молчал, неподвижно таращась куда-то, ничего не видя рядом и ничего вдали.

— Боже ты мой… — прошептала мама. — Бедняжка!

— Может, он просто предался воспоминаниям? — с надеждой спросил я. — Как и всегда?

— Нет, сыночек, — шепнула она в ответ. — Наоборот, он в забытьи.

Больше я не раскрывал рта. Что тут скажешь? Я думал о логове Эскью, о том, каково ничего не знать и ничего не помнить. Охваченный трепетом, я вглядывался в деда, заплутавшего в этой тьме. Мама была, конечно, права.

Раннее утро. За кухонным окном блещет солнце, но со стороны моря набегают сбившиеся в кучу облака. Дед чаевничает за столом. Кроме нас, в доме больше никого. Я в спешке дожевываю завтрак, заглядываю в школьный рюкзак. Все собрано еще накануне: выполненные вечером домашние задания, ручки и карандаши в пенале, учебники, сверток с бутербродами. Сую руку в карман, нащупываю там тяжелого, твердого аммонита.

— Это в точности как гоняться за Светлячком, внучек.

Я обернулся к деду, накрыл его ладонь своей.

— Вот что это такое. Я тут сидел, пытаясь сообразить, на что это похоже.

Я сжал его руку крепче. Наблюдал и слушал. Думал о том, как дед подставлял лицо солнцу, как он вышагивал по тропинкам меж зарослями боярышника, как он выводил свои песни и пересказывал древние легенды.

— Я будто бегу за ним, один-одинешенек, по самому темному из туннелей, о существовании которого даже не догадывался. Остальные шахтеры давным-давно остались позади, и лишь я один пытаюсь нагнать его. Прибегаю туда, где только что блеснул Светлячок, — а там пусто. Одна темнота. И уже не могу двинуться с места, не помню дороги назад. И чем дольше стою там, тем сильнее проникаюсь тьмою, и скоро кроме этой тьмы ничего уж и не остается. Ничего не видно, ничего не слышно. Ничего не знаю, ничего не помню.

Я не убирал ладонь, надеясь навсегда удержать деда здесь, с нами, в нашем залитом светом мире. Он отхлебнул чая, обхватил эту ладонь обеими руками, и улыбнулся.

— Вот так, — сказал мне дед. — Ты держи меня, парень. Держи, чтобы я никуда не делся.

— Мне кажется, я понимаю, — еле выдавил я. — Там ничего не видно. Ничего не слышно…

— Ничегошеньки.

— Ты ничего не помнишь…

— Вот именно. Да и нечего уже помнить.

— И ты не пугаешься, пока не вернешься обратно?

— Страшно становится, когда понимаешь, что вообще уходил. Страшно знать, что это может случиться снова. Но когда уже там… Небытие… — Пожав плечами, дед расплылся в улыбке. — И возвращение, словно тебя вдруг находят товарищи. Словно шахтеры ищут пропавшего, бредут все дальше, освещая туннели своими фонарями, зовут по имени…

Дед опять покачал головой:

— Стариковские горести. Они не для юнцов вроде тебя, чего бы ты там себе ни надумал, — строго сказал он. — И все-таки я ищу способ помочь тебе понять, что со мною творится. Тогда будет уже не так страшно, правда?

— Правда, — прошептал я.

Он протянул руку и кончиками пальцев бережно смахнул с моих щек пару набежавших слезинок.

— А вот это зря, — шепнул дед. — Я свою жизнь уже прожил. Как и ты проживешь свою.

И весело подмигнул.

— Та твоя подружка, — сказал он, — девчушка из строптивых. Она именно та, кто тебе нужен. Как шахтерская лампа, она несет свет и надежду. Ты держись ее, внучек.

Той ночью я почти не спал. Вокруг меня хихикали и перешептывались детские голоса. Выглянув в окно, я увидел темное облако, низко повисшее над Стонигейтом. Нигде ни огонька. Дед тихо стонал за стеной. Я пробовал помолиться за него, но слетавшие с языка слова казались пустыми и никчемными. На следующее утро дед никак не мог проснуться. Похоже было, что уже никогда не проснется. Мама сидела подле его кровати с кружкой чая, остывавшего в руках.

— Папочка… — шептала она. — Давай же, папа, очнись.

Я объявил, что останусь дома, но этим только возмутил ее:

— Марш в школу! У тебя свои обязанности. В школу, я сказала.

Под моросящим дождиком я добежал до школьных ворот. Низкие серые облака никуда не торопились, задержались с нами на весь день. Уроки шли под аккомпанемент дождевых струй, хлеставших по школьным окнам. И весь день я думал о том, как мой дед лежит там, погруженный в кромешную тьму, в небытие.

На уроке географии Доббс опять вспылил, раздраженный рассеянностью Элли.

— Если вам кажется, что тектонические плиты не имеют к вам никакого отношения, мисс Кинан, — бушевал он, — это лишь потому, что костные плиты вашего собственного черепа до сих пор не сошлись вместе. Вы обитаете в примитивном мире младенчества, юная леди! Вам еще предстоит сформироваться окончательно, затянуть тектонический разлом.

Я видел слезы в ее глазах, судорожно сжатые кулаки: если бы могла, Элли разорвала бы Доббса пополам.

На переменке мы вместе сидели в коридоре, слушая, как дождь барабанит по крыше. Я искал предлог рассказать Элли о том, что случилось с дедом, но ей было явно не до того. Преисполненная злости, она лишь топала ногой, терла глаза и фыркала.

— Терпеть не могу школу, — шипела Элли. — И ее саму, и всех, кто здесь есть. Наверное, даже не стану дожидаться выпускного. Сама хлопну дверью. Убегу отсюда и заживу новой, кочевой жизнью…

Пихнув меня локтем, она продолжила:

— Хочешь со мною, Кит? Возьмем по котомке и пустимся в странствие по дорогам. Вместе, ты да я.

— Чего?

Рассмеявшись, она скривила губы.

— «Чего-чего»? Куда тебе… Само собой, ты останешься дома. А если и сбежишь, то сразу меня выбесишь.

Я осклабился в ответ:

— Ну, ты даешь! Доббс прав, ты заботишься лишь о себе, о своей чертовой персоне.

Громко топая, Элли удалилась по коридору.

Прозвенел звонок, и я спустился этажом ниже, спеша на урок французского. По пути прошел мимо Эскью, на которого орал Чемберс, школьный завуч. С его губ слетали выражения вроде «деревенщина», «кретин», «позор всей школы». Эскью стоял с низко опущенной головой, вжавшись в стену, и молча впитывал оскорбления. Когда я проходил мимо, он оторвал взгляд от пола и ухмыльнулся:

— Мое почтение, мистер Воскресший…

— Что? — поразился Чемберс. — Ты сейчас что-то сказал?

— Ничего, — ответил Эскью. — Ни словечка.

Французский язык, математика, картонные на вкус бутерброды, раздраженные учителя, затравленные ученики и дождь, дождь без конца. Сплошная муть — и внутри, и везде вокруг. Хотелось только одного — убраться отсюда поскорее, вернуться домой и узнать, как там дед. В кулаке зажат угольно-черный аммонит. Как долго он пролежал там, в толще земли, пока его не извлекли наружу? Сколько времени нужно провести во тьме, чтобы оказаться найденным?

Потом был урок английского, и мисс Буш зачем-то вздумалось вспомнить про рассказ за авторством Кристофера Уотсона. Сверкая улыбкой, она рассеивала все новые идеи. Не стоит ли нам подобрать к рассказу парочку иллюстраций? А также цветную обложку? Как мне такое предложение?

— Конечно, — пробурчал я. — Как скажете.

Учительница вгляделась в мое лицо:

— Вот и славно. Думаю, мы обсудим это после урока.

— Да. Как скажете.

Пока она бубнила что-то о Шекспире и Чосере, дождь наконец-то иссяк, и вымокший пустырь озарили слабые, насилу пробившиеся сквозь облака солнечные лучи.

— Итак… — проговорила мисс Буш, когда остальные разошлись. — Насчет иллюстраций. Не знаешь кого-то, кто мог бы с ними помочь?

Я пожал плечами.

— Может, Джон Эскью? — предложил я.

Мисс Буш возвела очи к потолку.

— Да, он талантливый рисовальщик… — сказала она.

Я кивнул.

— И вы с ним дружите?

Я опять кивнул.

Опять этот прямой, внимательный взгляд.

— У тебя все хорошо, Кит?

— Да, все в порядке, спасибо.

Я выглянул в окно — за воротами уже собирались наши. Элли тоже стояла там, с хмурой гримасой на лице.

Буш-Объелась-Груш никак не могла успокоиться. О, как было бы здорово отсканировать рисунок и поместить на обложку! Название вверху, мое имя — под иллюстрацией, прямо как у настоящей книжки!

Я стоял, не перебивая, а она все продолжала щебетать. За окном Эскью и Джакс уже скрылись из глаз на пустыре.

— Мне нужно идти, — тихо сказал я.

— Что, прости?

— Мне уже пора.

— Я думала, тебе будет интересно.

— Так и есть, но…

Я было повернулся, но мисс Буш задержала меня, поймав за локоть:

— Кристофер, что с тобою происходит? В чем дело, Кит?

— Ни в чем, черт подери. Ничего не происходит.

Я помотал головой, высвободил локоть из пальцев учительницы, подхватил рюкзак и поспешил к двери, даже не попрощавшись. Отчего я сразу не побежал домой, к деду? Почему предпочел сыграть в «Смерть» с остальными? Я мучал себя этими вопросами, подходя к ребятам, собравшимся у ворот. Мисс Буш маячила в окне своего кабинета, наблюдая за нами. «На что уставилась? — хотелось мне крикнуть. — Какое тебе дело?» Домой! Иди домой, велел я себе, но продолжал стоять там, опустив глаза в угрюмом молчании. Меня удерживали на месте ужас того, что я мог встретить по возвращении домой, и влечение тьмы, которую познал мой дед и которую, я даже не сомневался, мне предстояло обрести сегодня вновь в логове Эскью.

Элли старалась не смотреть на меня. Всё так же молча мы отправились в путь по мокрой, жадно чавкавшей под ногами земле. Огромные лужи под слоем травы. Под слабыми лучами солнца пустырь источал белесый пар, низко стелившийся над пустырем. От реки налетал прохладный ветерок, над нашими головами медленно ползли серые облака. Хлюпанье шагов, подмокшие брюки, общее молчание. Заросли вымокшего бурьяна. Остановка у входа, в мертвой тишине. Лай Джакса, рука Эскью. Сдвинутая в сторону дверная створка. Спуск в затопленное логово, и вот я уже сижу на корточках в мелкой луже. Взгляд напротив, в лицо Элли. «Ты… — говорят ее глаза, — ты меня бесишь. Здесь ты сам по себе!» Взгляд на собственное имя, Кристофер Уотсон, вырезанное в стене, последнее в длинном списке мертвецов. Глоток воды и сигаретная затяжка. Вращение ножа: это я — это не я — это я — это не я — это я — это не я… Уверенность, что сегодня опять мой черед. Нож останавливается, его лезвие указывает мне под ноги. Я хватаю руку Эскью, становлюсь на колени посреди лужи, опускаюсь на четвереньки, слышу его шепот, чувствую прикосновение, вглядываюсь в черноту его глаз. Никакая это не игра. Ты действительно умрешь. Это и есть смерть. Падение в лужу. Тьма. Небытие.

И вот — конец всему.

Я в глубинах тьмы, куда едва долетают чьи-то крики. Я слышу свое имя, опять и опять: Кит! Кит! Кит! Кит! На меня изливается свет. Чьи-то руки хватают за плечи, трясут. В лицо брызжет вода.

— Кит! Кит! Кит!

Разлепляю глаза.

Надо мною склонилась Буш-Объелась-Груш, коленями в грязной луже. Рыжие волосы учительницы пламенеют в тех редких лучах солнца, что просачиваются внутрь логова.

— Кит, — в ее голосе уже меньше тревоги. — Кит…

Она гладит меня по щеке, подсовывает руку под шею, отрывает от пола. За ее спиною, в проеме входа маячат чьи-то озабоченные лица.

— Что тут происходит? — шепчет мисс Буш.

Не могу выдавить ни слова. Вижу, к нам тянется Элли, вижу отчаяние в ее глазах.

— Не буди его! — вопит она. — Не буди его, тупая ты Буш!

Слезы в ее глазах.

— Не надо его будить!

Учительница тянет меня вперед, усаживая на полу.

— Давай же, — настаивает она. — Очнись, Кит Уотсон…

Оглядывается на лица остальных, темнеющие на ярком фоне неба. Гнев во взгляде.

— Да что это такое? — кричит мисс Буш. — Что вы здесь устроили?

Лица исчезают. У входа в логово остается только Элли, из ее распахнутых глаз капают слезы.

— Иди сюда и помоги нам, — говорит мисс Буш.

И Элли спускается внутрь. Общими усилиями они ставят меня на ноги, будто свинцом налитые. Ничего не помню — лишь тьма и пустота. Слышу чей-то сдавленный шепоток, смешки. Вижу тощие детские фигурки, снующие в тенях на периферии зрения. Верчу головой, пытаясь рассмотреть насмешников получше.

— Кит! — трясет меня мисс Буш. — Давай же, Кит! Приходи в себя.

Вдвоем они тянут меня к выходу и поднимают наружу, в объятия ласкового солнца.

Я обвожу взглядом пустырь. Дети разбегаются в разные стороны: увязая в траве, они спешат к своим домам.

Буш-Объелась-Груш ведет беглецам учет:

— Дэниел Шарки, — называет она имена. — Роберт Карр, Луиза Макколл…

Мы опускаемся на траву. Негодование искажает мягкие черты лица мисс Буш.

— Что вы там делали? — желает она знать.

Элли гладит ладонями мое лицо, мои волосы и плечи.

Чей-то темный, крепко сбитый силуэт движется вдали, уходя от нас берегом реки. По пятам за ним следует лохматый пес.

— Джон Эскью, — шепчет мисс Буш. — И как это я сразу не догадалась! Джон Эскью…

На следующий день все мы, за единственным исключением, стояли в кабинете завуча. На столе перед ним были разложены рапорт мисс Буш и список наших имен. Чемберс глядел на нас озадаченно, будто видел впервые. Объяснил, что недоумевает, обнаружив подобную тягу к силам тьмы в людях настолько юных, которых ожидает столь светлое будущее.

— Как прикажете это понимать? — опять вопросил он. — Что скажете в свое оправдание?

За ночь пустырь успел побелеть, подернуться инеем. Я бросил взгляд за окно, мимо удрученного завуча: Эскью был там, темный силуэт на фоне белой земли. Он шел вдали, тяжело ступая сквозь плотный туман. Теплое пальто, черная вязаная шапка надвинута на глаза, а под мышкой — альбом для набросков. Рядом семенит верный пес Джакс.

— Уотсон! — рявкнул Чемберс, заглядывая мне в глаза. — Ты не способен сосредоточиться, мальчик?

Я оторвал взгляд от фигуры Эскью. Остальные как раз живописали завучу все тонкости нашей игры: каковы ее правила, как мы умирали и как потом возвращались к жизни. Чемберс спросил об Эскью, и все в один голос подтвердили: да, дескать, это все Джон, это он придумал игру, это ему принадлежало логово… Бобби даже слезу пустил: мы ничего не могли поделать, мы были бессильны перед кознями Эскью. Дескать, он заманил нас и подчинил себе, угрожая расправой. Он сковал нашу волю заклятьями. Дэниел и Луиза дружно закивали.

— Да, — шептали они. — Мы не могли отказаться играть в его ужасную игру. Эскью — воплощение зла. Он околдовал нас всех, наложил злые чары…

Понурив головы, они клялись, что никогда больше даже близко к нему не подойдут.

Элли поцокала языком.

— Да, Элисон? — повернулся к ней Чемберс.

— Что я могу сказать… — невесело усмехнулась она. — Чепуха это все. Дурацкие игры, ничего больше. А Эскью — просто жлоб неотесанный. Пещерный человек. Тоже мне, нашли злодея!

Завуч взвесил эти доводы.

— Будь осторожна, — прошептал он. — Зло в этом мире действительно существует, и именно те, кто в этом сомневается, чаще остальных рискуют попасть в его путы.

Черкнув что-то в блокноте, Чемберс вновь поднял голову:

— Кристофер? Что-то ты молчалив…

Я пожал плечами.

— Нет, — сказал я. — Никакой Эскью не злодей. Зерно добра есть в каждом, и Эскью не исключение. Просто он не похож на остальных. А игра, она и есть игра.

Качая головой, Чемберс продолжал что-то писать.

— Вы всего лишь дети, — подытожил он, — наивные малыши. Защищать вас — наша обязанность. Но имейте в виду: на свете хватает людей, способных втянуть вас в большие неприятности.

Вглядевшись в лицо каждому по очереди, он объявил, что оставляет решение о нашем наказании за советом попечителей.

— Сдается мне, мистеру Эскью придется попрощаться с нашим учебным заведением, — добавил он. — Джон стремительно катится под горку, и лучше бы вам не увязаться за ним.

За дверью кабинета Чемберса я поймал на себе пристальный взгляд Бобби.

— Чего уставился? — буркнул я.

— Училка тебя разбудила!

Элли предостерегла его, звонко цокнув языком.

— Значит, ты так и остался мертвым! — не унимался Бобби. — Как Эскью и говорил, теперь ты — ходячий мертвец. Не надо было будить…

Обеими руками Элли вцепилась ему в грудки и затрясла.

— Ничтожество… — прошипела она. — Понял ты, крысеныш? Если в ком и воплотилось зло, так это в тебе. Сам ты ходячий мертвец!

И отпихнула Бобби с дороги.

Шли дни. Эскью выставили из школы, а нас строго предупредили, чтоб не повторяли ошибок. Чтоб не распаляли интерес у младших учеников своими россказнями. От края школьной площадки нам было видно, как по пустырю ползет бульдозер: он направлялся к нашему логову, чтобы раз и навсегда сравнять его с землей.

Однажды, когда я уже выходил из ее класса, Буш-Объелась-Груш задержала меня, окликнув:

— С тобою уже все в порядке, Кит? — спросила она.

— Да, мисс. Спасибо вам.

— Ты до чертиков меня напугал, между прочим.

— Знаю. Мне очень жаль, мисс.

— У тебя могучее воображение, — заметила учительница. — Но оно способно и смять, сокрушить человека, тем более такого юного…

— Да, мисс.

— Ты уж с ним поаккуратнее, хорошо? С воображением…

— Хорошо, мисс.

Мисс Буш улыбнулась:

— Нет никакой нужды переживать свои рассказы наяву, Кит. Слов на бумаге вполне достаточно.

Дома меня особо и не ругали. Прочитали нотацию о бабушкиной смерти и о болезни деда. Сказали, самое важное — то, что все позади, игра окончена, и ужасный Джон Эскью никого больше не потревожит. Отец даже посмеялся немного, вспомнив о давнишних танцах вокруг монумента на старом погосте.

— Мы до полусмерти пугали друг дружку всякими историями и видениями. Поразительно, но нам самим хотелось пугаться. Как будто что-то подталкивало нас и дальше устраивать те глупые игры с ночными хороводами. Если бы мы и дальше этим занимались, наверное, все могло кончиться скандалом даже похлеще… Не такие уж и детские они — забавы эти, да? — задумчиво усмехнулся отец. — В общем, все позади. На ошибках учатся. Надеюсь, ты не станешь опять ввязываться в подобные игрища?

Я помотал головой:

— Не стану.

От деда подробности наших игр в логове постарались утаить, но основную мысль он все равно уловил.

Как-то вечером, когда я гнул спину над очередным учебником, дед вошел в комнату и присел на кровать позади меня:

— Что, много задают?

— Ага, — ответил я.

— Ничего, отстанут со временем. Истина проста и прекрасна, она подходит ко всему, что угодно: «И это тоже пройдет…» Не хочешь рассказать?

Я пожал плечами.

— Не думаю, — буркнул я. — Это была игра, только и всего. Что-то пошло не так.

— Воля твоя, внучек…

Дед заглянул мне через плечо:

— Что зубришь на сей раз?

— Географию. Про то, как все континенты раньше образовывали один большой материк.

— А что, так и было?

— Да. Он назывался Пангея. И в итоге раскололся на континенты, которые разъехались потом в разные стороны.

Я показал деду карту: как выглядел мир все эти миллионы лет тому назад, как планета менялась и рвалась на части в нескончаемом процессе обновления.

— Впереди у тебя еще длинная дорога, дружочек, — улыбнулся дед и поднялся уйти.

— Кстати, имей в виду… — обернулся он на пороге. — Надеюсь, ты молчишь не потому, что вообразил, будто старикан вроде меня все равно ничего не поймет?

— Не поэтому, — ответил я.

Дед смог бы понять лучше, чем кто-либо другой. Но я промолчал.

В Стонигейте воцарилась зима. Мороз укутал пустырь снегом, сковал льдом мелкие лужицы, а стекла наших окон затянул сложными узорами из белых цветов и побегов папоротника. Дед продолжал уходить в свою тьму, однако всегда из нее возвращался. Целыми днями взгляд его бывал ясен и светел, а в доме негромким эхом отдавалось его пение. Порой же мы теряли деда вовсе: он часами сидел, устремив невидящие глаза в неведомую даль, куда-то сквозь морозный пейзаж за окном.

Каждое утро за мной заходила Элли. Она ждала меня на крыльце — в красном пальто и в такой же красной шапочке с помпоном. Шея повязана ярким зеленым шарфом, с губ срываются белые облачка пара. Если дед был в духе, то улыбался из окна кухни, ругая «маленькую шалунью» на чем свет стоит.

— Разве ты королева эльфов? — притворно возмущался он. — Бойтесь, девицы, эльфийского гнева: зеленый и красный — цвета королевы!

И Элли, хохоча, бросала мне:

— Скорее, мистер Уотсон! Бежим от этого вредного старикана!

Жгучий ледяной воздух. Покрытая инеем, промерзшая мостовая. Белесые ленты наших приглушенных слов очень скоро растворяются без следа. Стук каблучков Элли. Голоса и шаги остальных школьников, спешащих на занятия. Горстка малышей повадилась поджидать нас у ворот. Они стояли там и шептались, плодя все новые слухи о тайных собраниях в логове. Дойдя до сплетников, Элли неожиданно кидалась к ним, шипя и скаля зубы, с растопыренными пальцами наизготовку: малышня разбегалась кто куда, визжа от смешанного с испугом восторга.

— Сегодня я опять буду хорошей девочкой, — со вздохом роняла Элли, подходя к школьным дверям. Разворачивала плечи, вздергивала подбородок. — В точности как и вчера, и позавчера…

До меня доносился ее негромкий смешок:

— Мисс Совершенство! «Да, мистер Доббс». «Нет, мистер Доббс». «Восточно-Африканский разлом, ах неужели? Как увлекательно, сэр! Прошу вас, не останавливайтесь, расскажите еще…»

Дни мелькали мимо, не доставляя особых хлопот. На уроках мы вели себя прилежно: слушали учителей, писали конспекты, задавали вопросы и отвечали на них. По запотевшим стеклам окон стекали капельки воды. За окнами солнце едва просачивалось сквозь туман. По утрам мороз ослабевал, но каждый вечер вновь набирал силу. А Элли и вправду использовала заготовленные реплики: «Да, мистер Доббс», «Нет, мистер Доббс». Она даже объявила Восточно-Африканский разлом крайне увлекательной темой, отчего мистер Доббс, заулыбавшись, воздел очи к потолку:

— Что ж, мисс Кинан, отрадно видеть, что вы начали с нового листа. Надежда еще теплится!

— Боже мой, Кит… — заговорила Элли, когда мы шагали из школы домой в стремительно густеющих сумерках. — Это же тоска смертная, целыми днями притворяться хорошими…

Возвращаясь, мы нередко замечали вдали две неясные фигуры, неторопливо мерявшие пустырь из конца в конец: Эскью в сопровождении дикого пса Джакса.

— Должно быть, он мерзнет, Кит, — вздыхала Элли. — Того и гляди, скоро вовсе обратится в лед…

— Да, притворяться скучно, — согласился я. — Но, пожалуй, острых впечатлений нам хватит еще на какое-то время.

— Надеюсь, скоро выпадет случай пополнить запас, — прошептала она и, запрокинув голову, выдохнула в темнеющие небеса легкое облачко пара.

Еще одно раннее утро. В первых рассветных лучах белеет за стеной тумана заснеженный пустырь. Зима все глубже, время с последних событий в логове исчисляется неделями; безмятежный покой этих дней нарушали лишь страхи, вызванные дедовыми провалами во тьму. Врачи рассказали, не за горами тот день, когда деда от нас заберут: мы уже не сможем обеспечивать ему нужный уход своими силами.

Мы выкрутили отопление на полную, и цветы с папоротниками перестали затягивать оконные стекла. Мир по ту сторону искажен теперь тысячью капелек воды, готовых скатиться вниз тонким ручейком.

Успевший проснуться, укутанный в воспоминания дед чаевничал за кухонным столом с легкой усмешкой, обращенной в прошлое. Едва шевелясь, его губы роняли знакомые слова:

Моргая, дед приподнял голову.

— Помню, был один год… — заговорил он. — С лютыми морозами. Прямо чудеса. Лед не таял месяцами. Поля и дороги под сугробами. Даже река вся замерзла — вот представь себе, от берега до берега. Так и было, внучек, не сойти мне с этого места…

Улыбнувшись мне, дед продолжил:

— Да уж… Чудесный выдался год. Днем солнце блистало, ровно как в раю. А по ночам и иней, и снег, и лед переливались огнями далеких звезд. Ночи сверкали!

Мама вошла на кухню, качая головой.

— Любимая история? — сказала она. — Тот самый день, когда вы с Джонни Шарки и Коулом Галлейном сходили на другой берег и вернулись обратно?

— Ха, так ты уже ее слыхала, милая моя? И сколько — один раз или два? Имей в виду, мы не шли, а скользили, и часто шлепались на лед…

— А посреди реки стояли снеговики, и вокруг них люди катались на коньках…

— Ха. Все так. Все так. И адский холод, месяц за месяцем…

Дед улыбнулся своим мыслям. Мама подмигнула мне, опустила руку ему на плечо и, наклонившись, нежно поцеловала старика в лоб, а затем вышла из кухни, чтобы подняться наверх.

— Имей в виду, — поднял палец дед. — На реке опасно, смертельно опасно, и особенно по весне. Один парнишка так и вовсе утоп, когда со стороны Билл-Куэя пошел таять лед. Провалился заодно с санками и всем прочим, бедолага. Поминай как звали. А полынья так и расползлась в стороны, освобождая реку от оков…

Задумавшись, дед продолжал кивать:

— Прекрасные, прекрасные дни… Но та весна, она была опасна.

В прихожей громко щелкнуло.

— Почта! — определил дед.

На коврике под дверью лежал единственный большой конверт из оберточной бумаги. На нем — корявые буквы: «Киту». Ни марки, ни адреса. Вернувшись за кухонный стол, я осторожно вскрыл его.

Рисунок углем, в очень темных тонах. Я увидел туннели, орудующих кирками шахтеров, снопы света от их фонарей. За спинами мужчин стоял излучающий слабое свечение белобрысый мальчишка в шортах и тяжелых рабочих ботинках. Тело в движении, лицо отвернуто в сторону; мальчик словно бы глядел куда-то за край рисунка, готовясь пуститься наутек. Светлячок.

На обороте рисунка тем же грубым почерком было выведено: «К твоему рассказу».

Я развернул рисунок к деду.

— Это ж Светлячок! — удивился тот. — Таким он и был.

Опустив голову, дед впился взглядом в угольную черноту:

— Да. Точь-в-точь он самый…

— Рисунок Джона Эскью, — пояснил я.

— Ну, еще бы! Он ведь слыхал о Светлячке от собственного деда. И уловил все в точности как было. Это он, наш проказник.

Выглянув в окно, я увидел за залитым водою стеклом далекую фигуру уходившего Эскью.

— Джон прочел мой рассказ, сочиненный для школы, — пояснил я. — Это иллюстрация.

— Смышленый паренек… — Дед не сводил с меня проницательных глаз. — Хотя мне казалось, вы с ним больше не водитесь?

Я пожал плечами:

— Да. Пожалуй…

Мама вернулась на кухню. Поднесла рисунок клипу, похвалила. Только потом поняла, чей он.

— Джон Эскью рисовал?

— Да.

— Надеюсь, он не решил добиться прощения подобными фокусами, — заметила она, роняя листок на стол.

— Дело прошлое, — усмехнулся дед. Потянулся коснуться кончиком пальца свечения, которое исходило от мальчика на рисунке. — Каково? Малыш Светлячок…

Поднявшись к себе, я повесил рисунок на стену, рядом с собственным портретом. И смотрел на них, пока не окликнула мама:

— Кит! Элли уже здесь!

В тот день после уроков я отправился домой в одиночестве, перелез через изгородь на пустырь. В густеющих сумерках там носились десятки ребятишек. Они раскатали ледяную дорожку на голом участке земли. В тусклом зареве принесенного кем-то фонаря ребята весело катили по льду, врезались друг в дружку, со смехом и визгом отлетали в снег.

— Кит! — прокричал кто-то. — Дуй сюда, Кит, побегаем! А-а-а-а-а-а-а! Ха-ха-ха…

Помахав им, я двинулся дальше. Под ногами хрустела и шуршала насквозь промерзшая сухая трава. Огни в окнах домов на противоположном берегу играли на глади неспешно текущей реки. Небо быстро темнело, и звезды на нем светились все ярче. Луны нет. Как только солнце полностью опустилось за горизонт, на небе засверкали первые звезды, но луны не было видно. Опустив глаза, я был готов поклясться, что вижу, как вдоль берега потихоньку растет полоска льда. «Пришла настоящая стужа, — подумал я. — Лютый мороз».

Зажмурившись, я вообразил деда мальчишкой, который идет по льду, скользя и размахивая руками. Невольно расплылся в улыбке — и вдруг отчетливо услыхал совсем рядом чей-то разноголосый шепот, тоненькие смешки. Распахнул глаза, но никого не увидел.

— Кто здесь? — дрогнувшим голосом спросил я. Прищурился, вгляделся в темноту. Вокруг по-прежнему никого, но шепот не утихал. — Кто здесь?..

В стороне послышался глухой рык. И чье-то недовольное бормотание:

— Сидеть! Оставь его в покое!

— Эскью? — шепнул я.

Он вынырнул из темноты, у ног — дикий пес Джакс, шкура чернее самой ночи. Приблизившись, Эскью встал немного поодаль. Мое дыхание зачастило, сердце гулко забухало в груди. Сунув руку в карман, я зажал в ладони аммонита.

— Я получил твой рисунок, — сказал я.

Ответом было неясное бормотание.

— Он великолепен.

Эскью придерживал пса за ошейник, а тот скалил на меня зубы, грозно белевшие в вечернем сумраке.

— Знаю, — кивнул он.

— Я повесил его на стену, Эскью.

— Ты… — с горечью обронил он. — Опять чертов ты…

— Я?

— Ты! Мистер Совершенство, мистер Тихоня…

— Чего?

— «Чего? Чего?» Ты все испортил, мистер Учительский Любимчик.

— Чего?

— Это из-за тебя она прибежала.

Эскью шагнул ближе, ухватил меня за лацкан куртки:

— Что в тебе такого, что все рвутся тебя защитить?

В полутьме мы всмотрелись в лица друг другу.

— Не возьму в толк, о чем ты, — сказал я.

В горле у Эскью низко заворчало, и этому рыку вторил пес у его ног.

— Джакс может на части тебя разорвать…

— Эскью! — вспылил я.

— Ты… — повторил он. — Ты и твоя безмозглая подружка…

Я попытался высвободиться.

— Убери руки, — сказал я. — Порой ты просто…

Но Эскью ухватил меня крепче прежнего; я уже едва мог дышать. Притянув вплотную, он буквально жег меня взглядом, и в его глазах отражались далекие огоньки.

— Чего тебе надо? — прошептал я.

— От тебя? Ничего. Ничегошеньки.

Но он не спешил разжать пальцы, не отводил глаз.

— Кит Уотсон… — прошептал Эскью. — Кит Уотсон, тринадцати лет от роду. Каково это?

— Чего?

— «Чего? Чего?» Быть ходячим мертвецом. Как тебе это?

— Никак, — ответил я. — Пустые выдумки.

— Да ну?

Эскью опять зарычал, совсем по-собачьи. Хотел прижать меня побольнее, запугать черными провалами глаз. Но я чувствовал, что отчаянная хватка — еще и способ удержаться рядом со мной, а в непроглядной черноте глаз мне виделась глубинная тоска. Это самому Эскью требовалась защита, это он нуждался в любви.

— А ведь ты смог бы многого достичь, — сказал я.

В ответ он только фыркнул.

— Правда же, смог бы, — продолжал я. — Ты великолепно рисуешь. Зачем губить свой талант? Это же глупо.

Пес опять зарычал, пытаясь вырваться из ошейника в твердой руке Эскью. Молча мы смотрели в глаза друг другу.

— Следи за тем, что говоришь, — посоветовал мне Эскью. — Фильтруй базар, Кит.

Вокруг нас опять кто-то неразборчиво зашептался, резко втянул воздух. Самым уголком глаза я различил неясные фигурки припавших к земле детей — они сидели на корточках, наблюдая за нами. Отведя глаза от лица Эскью, я сощурился в темноту за его плечом.

Эскью хрипло, гортанно рассмеялся.

— О да… — проговорил он. — Одни могут видеть, а другие — нет. Ты куда больше на меня похож, чем воображаешь, Кит Уотсон.

— Знаю, — согласился я, вновь скрещивая с ним взгляды. — Мы куда ближе, чем кто-либо может себе представить… И знаю, что мы могли бы дружить.

Едва заслышав это слово, Эскью оттолкнул меня, убрал руку с моего горла.

— «Дружить»! — прошипел он. — «Дружить», черт возьми!..

Сплюнув напоследок, Эскью направился прочь вместе с собакой.

— Да, — прошептал я им вслед. — Джон Эскью, тринадцати лет от роду, товарищ Кристофера Уотсона, тринадцати лет от роду…

И еще постоял немного, оглядываясь по сторонам, щуря глаза и вслушиваясь. Потом поспешил домой — в окружении худеньких, невысоких силуэтов. Они были повсюду.

— Боже, Кит! Это же такая муть…

— Ладно тебе… — сказал я. — Давай попробуем, вместе веселей!

Элли со вздохом обмякла на своем стуле.

Сидя у меня на кухне, мы трудились над общим проектом. Идея состояла в том, чтобы наглядно показать: Пангею составляли все сегодняшние континенты. Уставясь в географические карты, я разглядывал линии берегов Африки и Америки, убеждаясь в том, насколько плотно они были пригнаны друг к другу, насколько уютно Индия чувствовала себя под боком у Африки. Я читал, что движение стран и континентов, расходящихся все дальше, продолжается и поныне.

— Так и есть, — обронил я. — Это совсем просто.

И начал вырезать континенты из карты, чтобы мы могли сложить их вместе.

Поцокав язычком, Элли со вздохом погрузилась в изучение своих ногтей.

— Да кому это вообще интересно? — спросила она у них. — Кому охота вернуться на миллион миллионов лет назад?

Я продолжал щелкать ножницами, складывать вместе элементы своей головоломки.

— Мистер Уотсон… — пропела Элли, барабаня пальцами по крышке стола. — Мистер Уотсон в своей стихии. Он направляется в прошлое…

— Перестань, Элли.

— Похвально, весьма похвально… — изобразила она голос мистера Доббса. Я продолжал кромсать карты. — Отменная работа, Кристофер. Известно ли вам, что континенты продолжают медленно расходиться? С подобной скоростью отрастают ваши ногти, представляете? Очень хорошо, Кристофер. Такой прилежный ученик. Кому-то из остальных стоило бы поучиться у этого молодого человека. В чем дело, Кристофер? О, так вы и сами планируете стать однажды учителем географии? Похвально. Весьма похвально. Нам стоит обсудить это в более подходящей обстановке, я смогу поделиться с вами своим бесценным опытом. Элли Кинан! Вернитесь к нам, барышня! Бросьте витать в облаках и займитесь наконец своим заданием… Да, мистер Доббс, сэр! Разумеется, мистер Доббс! Пангея, говорите? С ума сойти, до чего же интересно.

Элли захихикала, довольная собой.

— Боже, Кит… Разве не скукотища, а?

Наша Пангея была готова. Я рассматривал ее — все континенты, собранные воедино.

— Просто поразительно, — сказал я. — Вот считаешь всю жизнь земную твердь устойчивой и неизменной, а потом вдруг узнаешь о чем-нибудь таком.

— И впрямь поразительно, мистер Уотсон.

— Так или иначе, у нас все готово.

— Хвала небесам! То-то Доббс обрадуется, а?

Элли начала запихивать свои учебники обратно в рюкзак.

— Ты никогда не мечтал, чтобы это поскорее кончилось?

— Чего?

— «Чего?» Чтобы кончились школа, учебники, домашка… И началась нормальная жизнь. Чтобы своими глазами увидеть этот мир!

— Мечтал, наверное.

Элли расплылась в улыбке.

— Эта маленькая шалунья еще тут? — крикнул дед из гостиной.

— Да! — тут же отозвалась Элли. — До сих пор тут!

— Готов спорить, сводит моего внука с ума и вьет из него веревки?

— Ага! Сбивает с праведного пути и все такое прочее!

— Ха-ха-ха! Славная девчушка. Маленькая озорница…

Хихикнув, Элли скроила лукавую гримасу.

— Впрочем, я серьезно, — заметила она. — Все это такая муть, такая тоска…

Встала, закинула на плечо лямку рюкзака.

— Значит, увидимся утром? — спросила она.

— Да, до завтра.

Элли уронила голову и застыла с безвольно опущенными руками, изображая умственно отсталую. Неторопливо кивая, она принялась медленно и монотонно повторять:

— До завтра… Завтра… Завтра…

Она уже направлялась к двери, как вдруг из-за стены прихожей до нас донеслись грохот падения и исполненный ужаса мамин возглас.

— Папа! — кричала она. — О, папа, папочка!

Он пластом лежал на полу с вывернутой головой, откинутой на диван. Лицо совсем серое, неподвижный взгляд устремлен в пустоту. Мама стояла рядом на коленях.

— Папочка, — шептала она. — Все хорошо, папа. Не беспокойся. С тобою все будет хорошо…

Отец прижимал к уху телефонную трубку:

— Ну же! — бормотал он. — Давайте, отвечайте!

Увидел меня на пороге гостиной и вскинул руку, чтобы успокоить:

— Все хорошо, сынок. Дедушка поправится, все будет нормально… Ну, отвечайте!

Я повернулся к стоявшей рядом Элли.

— Кит! — всхлипнула она.

— Возьмите трубку… — твердил отец. — Да ответьте же, наконец!

Элли не сводила с деда распахнутых глаз. Слезы бегут по щекам — в точности как в тот день, когда она, загородив собою солнце, глядела вниз, в темноту нашего логова.

Той ночью меня навестил Светлячок. Вызванный отцом врач успел уйти. Деда уложили на кровать; я и сам давно улегся. В мое окошко заглянула луна. Потом кто-то вымарал ее с неба черным маркером, повалил снег… Я старался уснуть, но все никак не получалось, — и я просто лежал, наблюдая, как на подоконник ложатся пушистые снежинки.

Мимолетный проблеск в самом краешке глаза. Слабое мерцание с переливами, как у шелковой портьеры. У меня перехватило дыхание.

— Кто здесь? — шепнул я.

Ничего. А потом — опять. Едва заметный трепет. И опять ничего. Прикрыв глаза, я увидел бегущего прочь мальчика, чья кожа отблескивала, отражая свет фонарей в глубине подземного туннеля.

— Вон он! — крикнул я. — Сюда! За ним!

И сам сорвался на бег по бесконечным туннелям и переходам, все дальше углубляясь в толшу породы. Вновь и вновь упускал беглеца из виду, но затем замечал опять: тот мелькал впереди, чтобы тут же пропасть в темноте. Я бежал за ним, терял его, находил и опять терял — русоволосого мальчонку в шортах и ботинках. Летел, не разбирая пути, сквозь бескрайнюю тьму, хотя давно уже не видел, за кем гонюсь. Но время от времени Светлячок снова мелькал впереди, не позволяя остановиться.

— Вон он! Вон он!

Мальчик стоял вполоборота ко мне, наблюдая. Наши взгляды встретились. Я хватал воздух ртом, пытаясь отдышаться. Мне стало ясно — Светлячок не просто бежит: он поджидал меня, чтобы привести куда-то. Вот он опять сорвался во тьму, глубокую, бесконечную. Кроме отблесков на его коже я не видел ни зги, а слышал только грохот собственного пульса, сопение и топот. Мы бежали уже сто… нет — тысячу, миллион лет. В глубинах, в самых недрах земли, потайным, никому не ведомым тропам. Один бегун указывал дорогу, второй старался не отставать, а повсюду вокруг — непроглядная чернота. Наконец бежавший впереди мальчишка в шортах блеснул в последний раз, и вокруг меня сомкнулась тьма. Где я оказался? Глубоко под землей, в полном одиночестве. Вытянув перед собой руки, я медленно, на цыпочках двинулся вперед, нащупывая выход. Под ногами — твердый пол, вокруг — только темнота, ничего больше. Потом мои рыщущие во тьме пальцы наткнулись на кого-то. Рядом стоял человек, и я робко коснулся его плеч, его ледяных щек, его распахнутых глаз.

— Деда, — прошептал я, но ответа не услыхал. Он был неподвижен и тверд. Как мертвый. — Деда…

Придвинувшись вплотную, я обхватил его руками, заключил в объятия:

— Деда! Все хорошо, деда. Не сомневайся, все будет хорошо…

Я крепко вцепился и не отпускал его — часами, миллионами лет, — пока наконец мы не услыхали далекие шаги, не увидели вдали мечущиеся по стенам туннеля огни фонарей. Люди спустились во тьму, чтобы найти нас. Заслышав их голоса, дед вздохнул, покачал головой.

— Явились-таки… — усмехнулся он. — Теперь мы с тобой в полном порядке, внучек. Вот и наше спасение.

Проснулся я на рассвете. Подоконник накрыт толстым снежным покрывалом, мимо окна плывут огромные снежинки.

— Деда… — прошептал я.

И, с прижатым к стене ухом, услышал, какдед кряхтит, ворочаясь в постели, а затем — его хрипловатый, хрупкий от слабости голос:

Снег. Ни малейшего дуновения ветерка. С белесого низкого неба валили нескончаемые хлопья; они засыпали дворы и улицы, толстым слоем улеглись на крышах и выстлали пустырь пушистым ковром. Появились снеговики: глаза из угольков, носы из морковок, выложенные камешками улыбки. Ледяные накаты на улицах вытянулись, сделались шире. Мамы и папы пробегали по заснеженным мостовым, волоча за собой радостно визжавшую малышню — на санках, на пластиковых подносах и даже на мусорных пакетах.

Каждое утро, просыпаясь, мы заставали новенький, с иголочки, слой сверкающего снежного покрывала. Это было просто чудо — первым перемахнуть через изгородь, чтобы оставить в снегу свежие следы. Здорово было вместе с Элли плестись по этой девственной белизне в школу, слышать, как ее звонкий смех тает в неподвижном, застывшем над подушками сугробов воздухе. Мы лепили снежки и слушали, как те глухо ударяются о столбы изгороди и стены домов; мы со смехом запускали их в товарищей, которые, как и мы, стекались к школе. Снежки были повсюду — они взмывали в утреннюю дымку над головами и мягко шлепались обратно.

По привычке ярко одетая, окруженная взбитыми ею вихрями, Элли протанцевала по снежному ковру поближе, ухватила меня за руку и потянула в сторону, заставила вместе с нею потерять равновесие. Мы вместе рухнули в снег, отпечатав в нем свои силуэты с раскинутыми в стороны руками и ногами. Запрокинули лица и, открыв рты, жадно ловили языками падавшие и медленно таявшие на них снежинки. Посмеялись друг над другом и вскочили, чтобы продолжить танец. Наши озябшие руки кололо, и щеки кололо, и внутри, в сердце, тоже кололо — простой и чистой радостью.

Даже Доббс не остался равнодушным, поддавшись той же радости. Отложил на «как-нибудь потом» свой рассказ про Пангею и поведал нам о ледниковом периоде — той эпохе, когда с севера надвигались огромные ледники, ровнявшие все на своем пути, собирая долины в складки высоченных гор. Он рассказал о наших предках, которые кочевали на юг, спасаясь от усиления холодов, пока мир вокруг застывал во льду. «Мир, слепящий своей белизной, — сказал он. — Ледяной мир».

На уроке мисс Буш мы узнали, как во время этой великой миграции первобытные люди укрывались в пещерах, где, охваченные ужасом, они собирались вокруг магических костров. «Наверное, так и появились самые первые предания», — сказала она.

— Только представьте, как они, сгорбившись, сидят там, вокруг чадящего костра. На сводах пещер, давших им приют, эти люди рисовали диких животных: огромных мамонтов и бизонов, тигров и медведей, которые особенно их пугали. Они рисовали и себя самих — маленькие, хрупкие фигурки мужчин, женщин и детей в пугающе большом мире. Вообразите среди них рассказчика, одетого в звериные шкуры. Волосы растрепаны, кожа темна от копоти. Он поднимает горящий факел. «Слушайте», — говорит он остальным, и те подаются ближе к огню и глядят на него, округлив глаза, сгорая от любопытства. Рассказчик ведет факелом вдоль настенных рисунков: перед их взором проходят лесные чудища, весь этот пугающий мир и в нем — крошечные люди, мужчины, женщины и дети. «Слушайте, — повторяет он, — я буду говорить о храбрейшем из нас, о его долгих скитаниях по ледяным пустошам, о его битве с медведем и о его встрече с богом Солнца. Звали его Лак…»

Замолчав, мисс Буш обвела нас взглядом.

— Это и станет вашим заданием на эту неделю, — улыбнулась она. — Закончите рассказ. Первое предложение будет такое: Звали его Лак.

Занеся ручку над чистой страницей, я ненадолго задумался.

Звали его Лак, написал я.

Свечерело. Облака расступились впервые за много дней. Я забрался на ограду и уставился ввысь. Небо усыпали созвездия — мне удалось найти Большую Медведицу и Ориона-охотника. Под ними вспыхивали сигнальные огни самолета. Вниз, к реке устремилась падающая звезда. Тонкая корка снежного наста хрустела под моими ногами. Наш пустырь озаряло множество огней; люди собирали ветки, ломали ящики и товарные поддоны, чтобы поджечь и рассесться вокруг, жарить на углях картошку, травить анекдоты или пугать друг друга историями о призраках и чудовищах. По всему пустырю горели костры, к которым льнули темные сутулые фигуры.

— Кит! — окликнули меня от одного из костров, когда я проходил мимо. Стайка малышей в тесном кружке, распаленные азартом лица. — Иди к нам, расскажи опять ту историю, Кит.

Меня разобрал смех.

— Позже, — пообещал я им.

И двинулся дальше, в сгустившуюся над рекой темноту. Там я сумел разглядеть — в свете звезд и с помощью окошек, горящих в домах на дальнем берегу, — что лед берет свое, постепенно наступая с берегов. Сколько еще потребуется времени, чтобы лед затянул всю водную гладь, сковал реку целиком? Я присел на корточки и уставился вдаль, — тогда-то мне и послышались уже знакомые шепотки. На периферии зрения показались бродившие в стороне дети. Сощурившись, я различил их худенькие силуэты, увидел отсветы звезд в широко раскрытых глазах.

Пожалуй, я догадывался, что найду его здесь. Поэтому не удивился, когда послышались шаги: Эскью появился, чтобы устроиться над речным берегом поодаль от меня.

— Сидеть, — прошептал он. — Не трогай его.

И вновь тишина. Слышались лишь неспешное течение реки и где-то далеко позади — чей-то смех.

— Эскью, — сказал я.

Никакого ответа. Я поднялся, подошел ближе. Тихо повторил его имя, словно утешая раненого зверька, который способен огрызнуться, даже напасть, но отчаянно нуждается в любви и поддержке.

— Эскью, — шептал я. — Эскью…

Он вздохнул, пробормотал что-то, плотнее запахнул поднятый воротник и пониже натянул вязаную шапку. Я сделал еще шаг, и у ног Эскью шевельнулся пес.

— Ты же замерзнешь тут насмерть, — заметил я. Он лишь фыркнул вместо ответа.

Тишина.

— Чем ты занимаешься целыми днями? — спросил я.

Эскью со присвистом втянул холодный воздух.

Тишина.

— Видал лед?

Нет ответа.

— Как-то давно он укрыл всю реку, — продолжал я. — Люди ходили по нему с одного берега на другой. А когда лед стал таять, один парнишка провалился и утонул.

Ни звука.

— Эскью?

Он опять поправил шапку.

— Гляди, не замерзни.

— Вы двое… — послышался шепот. — Ты со своей глупой подружкой…

— Что? — переспросил я.

Тишина.

Мы глядели, как за полосой наледи мимо течет темная вода. Я чувствовал, как холод вползает в мое тело, устраивается в костях; видел отражения звезд в глазах, наблюдающих за нами из темноты, слышал чье-то неглубокое дыхание и шепотки. Меня била дрожь.

— Я накатал несколько новых рассказов, — сообщил я Эскью. — А ты мог бы нарисовать иллюстрации. Мы могли бы работать в одной команде…

— В команде? Команде, черт подери?

— Твой недавний рисунок великолепен, — похвалил я.

Эскью опустил голову, уставился в снег под ногами. Я видел, как блестят звезды, отражаясь в глазах Джакса, в оскале его зубов.

— А потом… — продолжал я, — потом он мне приснился. Во сне я был под землей, гнался за Светлячком.

Долгое молчание.

— Так всегда и бывает, — вздохнул наконец Эскью. — Сперва рисуешь то, что тебе снится, а потом тебе снится рисунок.

— С рассказами то же самое.

Мы молчали. Только тощие фигурки шевелились в темноте.

— Ты видишь их? — прошептал я.

— Кого?

Сощурив глаза, я увидел их — черные силуэты во тьме, блики звезд в глазах, отсветы на коже.

— Их, — повторил я.

Фыркнув, Эскью отвернулся в темноту. Детские фигуры припали к земле, пригнулись, не сводя с нас жадных взглядов. Я услышал, как они втягивают воздух.

— Кроме них, есть и другое, — прошептал Эскью. — Нечто еще дальше, еще глубже в прошлом. Ты еще явишься увидеть это собственными глазами. Мертвыми глазами, Кит Уотсон…

Он поднялся, неторопливо приблизился вплотную.

— Я собирался разыскать тебя, привести сюда. Хотел столкнуть в реку… или спустить на тебя Джакса.

— Эскью, ты чего? Зачем это тебе?

— Зачем? А вот собирался! Затем, что все шло как надо, пока не появился ты. Чертова училка примчалась на помощь тебе, а не кому-то другому. Затем, что из-за тебя игре пришел конец, а меня выставили вон из школы.

Эскью смеялся, но в его смехе не было веселья.

— Или, может, так даже лучше? Может, этого мне и хотелось? Может, ты сделал мне одолжение, Кит Уотсон? Толкнул меня еще дальше во тьму?

Мне было слышно, как порывисто он дышит, как содрогается всем телом. Оказавшись вблизи, я только теперь понимал, как он вытянулся в росте, как раздался в плечах, каким огромным он становится.

— Чего не пойдешь домой? — спросил я. — Ты тут околеешь.

Молчание тянулось, тянулось.

— Скоро пойдем, — прошептал он. — Я и он. Мы сваливаем.

— Куда?

— Неважно. Никуда. Куда-нибудь. Они проснутся, а нас и след простыл.

— Ну, знаешь… — протянул я.

Опять молчание.

— Я принесу тебе новый рассказ, — пообещал я. — Ты ведь принес мне рисунок.

Он лишь хмыкнул в ответ.

Я чувствовал, как прочно лед устроился в моих костях.

— Обязательно принесу, — прошептал я.

— Светлячок…

— Чего?

— «Чего?» Этот твой Светлячок — я тоже его вижу. Он является к нам обоим, Кит Уотсон… — Эскью не повернулся. Он так и стоял, сутулясь, глядел на реку. — Ты ближе ко мне, чем можешь вообразить.

— Знаю. Уже говорил, что знаю. Так, может, нам стоит чаще видеться, а?

— Видеться? Ну, может, и так. Но это мне решать, понял? Я сам назначу время и выберу место. Тогда и посмотрим, достанет ли у Кита Уотсона духу, чтобы сойтись с Джоном Эскью поближе.

Сказав это, он сплюнул и отвернулся.

— Мы встретимся в кромешном мраке, — пробормотал он, — где не будет чужих: только Джон Эскью, Кит Уотсон и целое полчище мертвецов.

Я проводил Эскью взглядом: смотрел, как он растворяется в темноте. А потом и сам двинулся восвояси, оставив шепотки за спиной. Под моими ногами хрустела ледяная корка. Малышня успела разойтись по домам, оставив тлеть угли кострищ.

Падающая звезда чиркнула в небе, метя в самый центр Стонигейта.

Звали его Лак. Ему было четырнадцать. Он носил шкуру медведя, которого сам и убил. На ногах — обмотки из оленьей кожи. В руке каменный топор, который когда-то принадлежал его дедушке. К груди, под шкурами, подвязана кроха Дал. Пес по кличке Кали пристроился у ног хозяина. Лак же, присев на край утеса, вглядывался в скованную льдом реку далеко внизу. Лед затянул собою все: долины, трещины в камнях и расщелины в скалах, собственные волосы и брови Лака. Лед захватил мир: в вышине голые скалы, а под ними — ничего, кроме льда. Он сверкал, отражая лучи утреннего солнца, и Лаку пришлось сузить глаза, уберегая их от ослепительного блеска. Он вглядывался в белый мир, раскинувшийся внизу, надеясь заметить столб дыма — признак людей, след его потерянной семьи. Но так ничего и не увидел; лишь белый лед, темный камень, огромное синее небо и низко висящее в нем желтое солнце.

— Ай-е-е-е-е-е! — крикнул Лак.

Звук его голоса вернулся обратно, отраженный от льда и скал. Разнесся эхом по всей долине и затерялся вдалеке.

— Ай-е-е-е-е-е! Ай-е-е-е-е-е! Ай-е-е-е-е-е!

Открыв глаза, пес приподнял голову и навострил уши.

Лак рассмеялся.

— Это лишь я, — объяснил он. — Вечное эхо моего голоса во льдах.

Сунув руку под медвежью шкуру и коснувшись младенца, Лак ощутил, как Дал ворочается на его груди, кожей почуял тепло ее губ и щек.

— Все будет хорошо, — прошептал он. — Не переживай, милая. Все будет в порядке.

Выбравшись на выступ скалы, Лак приметил в трещинах мелкие колючие растения — единственное, что еще росло в этих краях. Он выдернул эту травку, сунул в рот, пожевал, проглотил и, скривившись, сплюнул. Во рту горечь. Язык исколот, в брюхе кисло. Взяв крошечный цветочек, единственную сладкую часть растения, Лак смочил его слюной, поднес к губам малышки и почувствовал, как она его лизнула.

— Не переживай, — шепнул он. — Возможно, этот день даст нам ягод.

На раскрытой ладони он протянул колючую травинку псу. Кали обнюхал ее, но есть не стал, обратил полный надежды взгляд к хозяину. Погладив собаку, Лак пробормотал:

— Быть может, этот день даст нам мяса, Кали…

С тем он и продолжил свой путь на юг, плотно кутаясь в медвежью шкуру, чтобы малышке было теплее, храня память о своей семье и чувствуя, как от мороза ломит кости.

Это случилось ночью — много дней, много недель назад. Они укрылись в неглубокой, открытой ветрам пещере над замерзшей рекой. Короткая остановка, очередной ночлег в долгом странствии к югу. Все они были там — мать Лака, его отец, его братья и сестры; они спали у стены, прижавшись друг к дружке. Им удалось развести скудный костер из веток, которые Лак помог отцу вытащить изо льда. Привалившись к плечу матери, он не спускал глаз с входа в пещеру. Отец храпел, бледное сияние луны просачивалось в пещеру. Братья и сестры Лака спали тихо, невинно.

— Отчего он так зол на меня? — шепотом спросил Лак.

— Молчи! — шикнула на него мать.

— Почему? — повторил он. — Когда я тащил ветки изо льда, в его взгляде был гнев. Когда я споткнулся по дороге сюда, он ударил меня. Схватил за глотку. В глазах его была звериная ярость, и я увидел ее вновь, когда разжигал огонь, в свете первых искр.

Мать погладила его по голове, убрала волосы с глаз.

— Молчи, — прошептала она.

— Почему?

— Некогда он был подобен тебе, но невзгоды нашего мира изменили его. Твой отец видит в тебе силу, которой прежде обладал сам. Ту силу, что подводит его теперь.

В неверном свете костра Лак повернулся взглянуть на отца.

— Я помню, он любил меня. Где теперь эта любовь?

— Тихо, сынок. Оставь эти мысли. Придет время, и ты станешь единственным нашим проводником и защитником. Будь к этому готов… — Она снова погладила Лака по голове. — Обопрись на меня, сынок. Поспи. Я послежу за входом.

Лак спал, и снился ему дедушка — рассказы старика об ушедших временах, когда солнце всех согревало своими лучами, о зелени трав и шелесте листвы в долинах.

Разбудили его громкий звериный рык и истошные крики матери…

* * *

Подняв голову, я смотрел, как за окном падает снег. Отложил ручку, провел пальцами по окаменевшей древесной коре на письменном столе, поднялся со стула и спустился вниз, чтобы проведать деда. Он уснул в гостиной, перед телевизором. На пороге стояла мама и, сложив руки на груди, смотрела на него. Обернувшись ко мне, она приложила палец к губам. Дед тихо, размеренно похрапывал, под его прикрытыми веками двигались глаза. По ящику тем временем шла какая-то лажа: из тех дурацких викторин, где игрокам приходится отвечать на вопросы, чтобы не дать опрокинуть на себя ведро, полное липкой черной жижи. Я усмехнулся — под закрытыми веками деда наверняка разворачивались события куда более увлекательные.

Я подождал, пока он не проснется.

Это отняло немало времени. Сон его продолжался, даже когда глаза оказались открыты. Дед все еще спал, хотя взгляд его уткнулся в фигуры людей, мельтешащие на экране.

— Кит, — пробормотал он наконец. — Кит, паренек…

Его взгляд смягчился, губы тронула улыбка.

— Полная фигня, да?

— Еще какая…

Телевизор я вырубил.

— Сегодня не бродишь по сугробам, внучек?

Я покачал головой.

— Расскажи мне о семье Джона Эскью.

— Эскью? — потер глаза дед, соображая. — Ты погоди, дай очухаться. В последнее время в голове такой сумбур… Семейство Эскью, значит? Ну да, теперь я их вспомнил. Дед твоего приятеля был хорошим малым. Крепкий как кремень, тот еще сквернослов и выпивоха, — а чуть копни, и отыщешь человека благодушного и незлобивого. Я много смен оттрубил в шахте подле него, мне ли не знать. Многие его недолюбливали, да чего уж — попросту опасались, особенно новички, но в сорок восьмом, когда не выдержали подпорки, именно Эскью раскапывал завалы, пока не сбил руки в кровь. Именно он вынес наружу того парнишку, спас ему жизнь… Теперь насчет отца. Он из тех, чья жизнь пошла под откос, внучек. Ни работы нормальной, ни привычки держать себя в руках. В молодости наломал дров, да и потом не унялся. Машет кулаками, когда надо и когда не надо. Как-то вечером у «Лисицы» он чуть не до смерти избил кого-то, за что и отсидел пол года в тюрьме Дарема. Потом схватился за стакан. Злость свою вымещает на мальчишке, да и жене, боюсь, тоже перепадает… Горькая у него доля и ожесточенная душа, Кит. Сложись судьба иначе, отличный вышел бы мужик, да только в мире вроде нашего…

Дед развел руками:

— Так-то вот. Я слыхал, и Эскью-младший двинулся по стопам отца, а?

— Как знать… — откликнулся я.

— Видишь ли, с этаким отцом у парня не могло быть нормального детства. Внутри у него так и осталось дитя, не имевшее и шанса повзрослеть. Понимаешь?

Я кивнул:

— Кажется, понимаю.

Дед улыбнулся:

— Может статься, дитя у него внутри… оно все еще ждет… ждет случая, чтобы выбраться наружу и вырасти…

Я задумался об Эскью, о страхе и отвращении, которое он вселял в окружающих. Вспомнил ту безнадежность, которую ощутил в его отчаянной хватке; ту тоску, которую разглядел в его свирепых глазах. До чего же он странный, этот мальчишка, в котором причудливо смешались тьма и свет. Где же искать то дитя, что не имело шансов вырасти? Как к нему дотянуться?

И я подумал о Лаке, который грел дитя своим теплом, укрывая под медвежьей шкурой.

— В каждом есть частичка добра, Кит, — заметил дед. — Вопрос лишь в том, можно ли отыскать ее, чтобы вынести к свету.

Элли была воплощением злых сил. Глаза как ледышки. Ее заманили в западню, обманули и околдовали. Все, что было в ней доброго, напрочь замерзло.

Она кралась ко мне на цыпочках, вскинув руки и растопырив согнутые пальцы, изображавшие острые когти.

— За хорошим мальчиком Китом явилось само зло… — шипела Элли. — Мороз тянется сковать льдом его сердечко. Холодные ветра летят обратить в лед его душу. Коснись моей руки, ошути мороз. Коснись моих щек, ошути снег. Загляни мне в глаза, и увидишь там лед…

Она подбиралась все ближе, растягивая губы в нехорошей улыбочке.

Но потом рассмеялась. И пустилась в пляс по снегу, взметая вокруг себя белый вихрь снежинок.

— Боже, Кит! — выкрикнула она. — Так здорово! Я в восторге! В полном восторге!

Смеясь, мы шли дальше.

Весь день Элли репетировала свою роль. Буш-Объелась-Груш решила поставить с учениками свою версию «Снежной королевы». В тот день учительница, улыбаясь, обвела класс пристальным взглядом.

— Значит, так… — сказала она. — Интересно, смогу ли я найти то, что ищу? Мне нужен кто-то, способный изобразить совершенное зло. Кто-то, способный одним взглядом заморозить сердце любого. Кто-то добрый, кто сможет обернуться в зло за одно крошечное мгновение.

Улыбаясь, мисс Буш вглядывалась в лица.

— Кто же это будет? — прошептала она.

Все рассмеялись:

— Элли Кинан!

Улыбка мисс Буш стала еще шире.

— Элли Кинан! Ну, конечно! Кто же еще?

Элли все смеялась:

— Так здорово, что Буш выбрала меня! И эта роль, она просто… Боже, Кит!

Элли кружилась в танце, вертелась волчком.

— А еще, знаешь что? Угадай: кто выглянул в коридор и улыбнулся, а потом даже подмигнул мне? Наш Доббс! Ледниковый, тектонический Доббс!

Радостный смех.

— Я буду звездой! — кричала она. — Буду! Буду! Буду звездой!

Поскользнулась и шлепнулась на спину, хохоча громче прежнего.

— Чудесно, — кивнул я. — Ты будешь неподражаема.

— Благодарю, мистер Уотсон! Возможно, вы согласитесь стать моим агентом?

Я помог ей подняться, и мы двинулись дальше.

— Как дедушка? — спросила Элли.

— Пока все хорошо, но рано или поздно это случится опять. Ничего не поделаешь.

Она задумчиво покивала, вздыхая.

— Передавай ему привет… — И тут же фыркнула: — Пф-ф! Ты гляди. Только погляди на него.

Привалившись спиной к забору, впереди стоял отец Эскью. Он повернул голову и уставился на нас покрасневшими, воспаленными глазами. Рот приоткрылся в хмельной ухмылке.

— Смотри-ка, кто топает! — невнятно бормотнул он. — Кто сюда топает… Ха!

Мы перешли на другую сторону улицы, лишь бы не приближаться к нему.

Отец Эскью широко повел рукой, изображая поклон со снятием шляпы:

— Разойдись, дурачье! Дорогу им, дорогу!

Оторвался от забора, пошатнулся, но вовремя нащупал опору.

— На что это вы уставились, а? — крикнул он. — А? А? На что уставились?

— Дикарь, — шепнула Элли. — Вылитая свинья.

— Пошли, — торопил я ее. — Давай скорее.

Эскью-старший метнулся через заледеневшую мостовую, чтобы застыть, покачиваясь, у нас на пути.

— Где он? — заплетающимся языком выговорил он. — Где мой тупой сын?

Мы остановились поодаль.

— А? Куда он делся, я спрашиваю?

— Господи, Кит! — прошептала моя спутница. — Идем.

Двинувшись дальше, мы скоро оказались в нескольких шагах от него. И опять остановились.

— Прочь с дороги, — бросила Элли.

— Ах ты ж!.. Мадам велит убраться с дороги…

Я нащупал в кармане аммонита, сжал его в кулаке.

— Вот именно, — кивнула Элли. — Дай пройти, хамло.

У отца Эскью даже челюсть отвисла. Он ощерился, утер рукавом губы:

— Я спросил, где он?

— Свалил подальше от отца, если у него есть хоть капля мозгов, — ответила ему Элли. — И повторяю: дай нам пройти!

Эскью-старший набрал в грудь побольше воздуху. Когда он двинулся на нас, мы шагнули назад. Он поскользнулся, чуть не упал. И свирепо на нас уставился:

— Да я… Я сейчас…

Мы опять перешли улицу и прибавили шагу.

— Да я сейчас… — не унимался Эскью-старший, провожая нас взглядом. — Сейчас я такое… На что уставились?

Пришлось оглянуться: он стоял там, шатаясь, и грозил нам кулаком.

— Погляди на него… — потрясенно сказала Элли. — Боже, Кит… Ты только погляди на него.

Я качал головой, не зная, что и сказать.

— Ты такая смелая… — выдавил я наконец.

Элли содрогнулась, пожала плечами:

— Это всего лишь игра, Кит. Помнишь? Я теперь актриса.

Разбудили его громкий звериный рык и истошные крики матери. Едва проснувшись, Лак стиснул в пальцах рукоять каменного топора. Вход в пещеру перегородила фигура громадного медведя, чьи глаза отражали тлеющие угли костра. У стены пещеры сжались в страхе братья и сестры Лака. Мать стояла перед ними и, раскинув в стороны руки, закрывала детей от зверя. Отец припал к земле с зажатым в руке камнем, а медведь опять взревел и подался вперед, в глубь пещеры. На больших, угрожающе поднятых лапах сверкали когти. Смрад звериного дыхания заполнил всю пещеру без остатка. Прыгнув из тени, отец Лака обрушил свой камень на голову медведю, но тот отбросил его в сторону взмахом мощной лапы. Отец упал на землю и больше не вставал. Настал черед Лака: бросившись вперед, мальчик взмахнул топором, метя зверю между глаз. Дернувшись, медведь занес над ним лапу, но Лак успел встретить ее новым взмахом топора. Нанести третий удар он не успел, — медведь отбросил его назад, к стене. Дети хныкали и пищали. Обогнув медведя, Лак атаковал его со спины: выпрямившись во весь рост, мальчик нанес зверю еще один удар каменным топором. Отец шевельнулся на полу, угрожающе крикнул на медведя, запустил в него камнем. Лак тем временем бил топором — снова и снова, куда придется: по лапе, по шее, опять по голове. С исполненным боли ревом животное сбило с ног женщину и, подцепив когтями сверток из мягкой оленьей кожи, куда была запелената самая младшая из сестер Лака, бежало с ним в ночь.

Остатки семьи, причитая, собрались тесным кружком. Ужас в глазах, ужас в каждом сердце.

— Дитя мое! — плакала мать Лака. — Малышка Дал! Детка!

Сердце гремело в груди Лака. Он оказался на краю бездны; той самой, в которую, взрослея, заглядывают все мальчики. И крепко стиснул рукоять своего каменного топора.

— Наше дитя! — стонала мать. — Что нам теперь делать? Как мы без нее?

Лак обнял ее на краткий миг.

— Не уходите, — прошептал он. — Ждите меня.

И поскорее выбежал в ночь вслед за медведем.

Медведь был уже далеко — бежал по снегу. Торопясь, Лак пустился за зверем, почти неслышно ступая в своих кожных обмотках: до самых скал, где животное взяло выше, направляясь к утесам. Лак то и дело терял его из виду, но вскоре замечал крупный силуэт на фоне густо усеянного звездами черного неба. Догоняя, он слышал в отдалении детский плач, и на бегу пытался разобраться с сумбуром в голове. Как ему, такому маленькому и слабому, совладать с этакой зверюгой? Как одержать победу? Как, нападая, не дать медведю навредить крошечной сестренке? Мальчик прыгал вслед за медведем с утеса на утес. Начинал брезжить рассвет, небо на востоке посветлело. Животное начало спуск в очередную ледяную долину, путь в которую пролегал через узкую расщелину в скалах. Медведь не сразу решился войти туда, но, немного помявшись, отважился на риск. С быстротою ветра Лак забрался на почти отвесные камни, нависавшие над расщелиной. Он уже опережал зверя и бежал высоко над ним. Почуяв близость противника, тот задрал морду и оскалился, но продолжал свой путь в долину. Припав к камню, Лак ждал его появления с другой стороны расщелины, держа каменный топор наготове и прислушиваясь: тяжелая поступь, хрипучее дыхание и плач ребенка. Ожидание затянулось, но медведь все же покинул узкий проход, и мальчик, вскочив на ноги, взмахнул своим орудием. Первый удар скользнул по медвежьему черепу. Второй вышел удачнее и заставил медведя пошатнуться.

Крича, Лак бил топором, опять и опять. Медведь ревел, качаясь на нетвердых лапах. Лак спрыгнул на него с выступа скалы, уже в прыжке нанеся новый удар, мощнее прежних. Животное завалилось набок. Завернутая в шкуру девочка плакала, лежа на его затихшей, неподвижной груди. Лак поднял ее и крепко прижал к себе.

— Пап! Папа! — звала мама снизу. — Папа? Чай гото в!

Деда со мной не было.

— Папа!

Я вышел из комнаты, подошел к лестнице и глянул вниз. Мама махнула мне рукой:

— Кит, будь умницей. Сходи, разбуди дедушку.

Постучав в дверь его комнаты, я тихо позвал:

— Деда?

Ответа не последовало. Я приоткрыл дверь, но старика за нею не нашел, — лишь отброшенное в сторону стеганое покрывало на кровати. За окном летел снег. Выйдя, я спустился к матери.

— Его нет в комнате, — сказал я маме.

— Папа! — опять позвала она. — Пап!

Мы заглянули на кухню и в гостиную. Никого.

— О нет, Кит… — прошептала мама. — Куда же он мог уйти?

Распахнув парадную дверь, я выглянул сквозь падавший снег на улицу. По пустырю носились дети — маленькие фигурки раскатывали по льду, забрасывая друг дружку снежками.

Мамина рука дрогнула на моем плече.

— Кит, куда запропастился дедушка?

— Все будет хорошо, — сказал я с уверенностью, которой совсем не чувствовал. — Далеко уйти он не мог.

Мы растерянно смотрели друг на друга.

— Звони докторам, — добавил я наконец. — А я пойду поишу.

Натягивая на ходу куртку, я выбежал за калитку и сощурил глаза, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь снежные хлопья. Мимо бежал мальчишка, и я успел поймать его за капюшон.

— Моего деда видел? — спросил я.

— А?

Морозный румянец на обеих щеках, глаза сверкают восторгом.

— Чего «а»? Мой дед. Ты его где-нибудь видел?

В затылок мелкому мягко ударился прилетевший откуда-то снежок. Тот издал пронзительный вопль и, хохоча, затряс головой:

— Отпусти, Кит! За мной гонятся!

— Ты видел его?

— Кого? Нет. Никого я не видал. Отвали от меня! Пусти!

Я разжал пальцы, и мальчишка сразу бросился наутек, осыпаемый снежками. Мимо уже бежала стайка довольных преследователей.

— Эй, Кит! — крикнул кто-то из них. — Давай догоняй!

Снегопад никак не унимался. Я принялся бегать туда-сюда по пустырю, ничего толком не видя. Пробивался через толпы играющих, налетал на снеговиков, скользил на раскатанных полосках льда. И беспрестанно звал:

— Дедушка! Деда!

По пути я хватался за встречных:

— Вы не встречали здесь моего деда? — тормошил их я, но все были слишком увлечены своей болтовней и своими играми. «Что? — только и слышал я в ответ. — А? Чего?» Отпихивал их в сторону и бежал дальше. Прочесывал пустырь то зигзагом, то по спирали. Кричал без передышки. Встал отдышаться, без особой надежды покрутил головой вокруг — и наконец увидел его. Дед стоял в одиночестве, с опущенной головой, и снег уже присыпал ему и волосы, и спину под вязаным жилетом.

— Деда!

Я подошел, стряхнул с него снег, стащил куртку и накинул ему на плечи, — и все это время дед так и простоял без всякого движения. Я взял его под руку и попытался увести. Дед даже не шевельнулся.

— Пойдем со мной, деда… — прошептал я.

Дед повернулся ко мне, но глаза его были пусты.

— Ну, пошли… — уговаривал я. — Пойдем домой…

— Убирайся! — рявкнул он вдруг. Грубое, хриплое ворчание, совсем не похожее на голос моего дедушки. Я легонько потянул его вперед. — Убирайся, тебе сказано!

— Деда, это же я, Кит…

И тут дед закричал в голос — как затравленный зверь или обиженный ребенок:

— А-а-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а-а! — Выдернул руку, рванулся бежать, но запнулся в снегу и упал. Я опустился на колени рядом с ним. — Уберите его от меня! На помощь! На помощь!

Нас обступили какие-то дети. Они таращились на нас, и я уже слышал тихие смешки.

— Бегите к моей маме, — повернулся я к ним. — Ну же, бегите! Скажите, что я нашел его.

Дед корчился на снегу с воем:

— Уберите его от меня!

— Живо! — крикнул я, и кто-то из зрителей наконец сорвался с места.

Я обнял деда за плечи и крепко держал, не отпуская. Извиваясь, он опять велел мне убираться, а потом вдруг расплакался:

— Скажите ему, пусть оставит меня в покое!

— Деда… — шептал я. — Это я, Кит. Все будет хорошо, слышишь? Скоро мы вернемся домой.

Кончиками пальцев я стирал слезы, бежавшие по его щекам.

— Боже, Кит…

Рядом со мной на коленях стояла Элли. Оглянувшись, она с гневом уставилась на зевак.

— Пошли прочь! — сказала она им. — Ну, шевелитесь! Проваливайте ко всем чертям!

Общими усилиями мы поставили деда на ноги. Он весь дрожал от холода и тихо всхлипывал от страха.

Элли положила ладонь ему на лоб, с нежностью погладила.

— Это я, — сказала она. — Элли. Королева эльфов. Добрая проказница.

Уже скоро мы увидели бегущую по снегу маму. Подбежав, она обняла сразу всех троих.

Дедушка с тревогой вглядывался в наши лица.

— Это мы, — шепнула ему мама.

— Отстаньте, — выкрикнул дед. — Уберите их от меня!

Потом, ковыляя в сугробах, к нам подошел и доктор, вместе со своим чемоданчиком. Сделанный им укол успокоил деда, и тот позволил отвести себя домой. По пути о его спину разбился брошенный кем-то снежок; дети бросились врассыпную, весело улюлюкая.

Дома мы с Элли присели на первом этаже и слушали, как над нами копошатся взрослые. Талый снег просачивался сквозь ткань моей одежды. Жуткий холод. Элли подалась вперед и глядела в пустую стену, подперев подбородок кулаками обеих рук.

Говорить нам было не о чем. Я думал про Лака, который шел сквозь собственную ледяную пустошь, и очень переживал — и за него, и за младенца. Пробовал выбросить его из головы и задуматься вместо этого о дедушке, но ничего не получалось. История Лака крепко засела в мозгу и самостоятельно разворачивала себя, без всякого моего вмешательства.

— Смотри-ка, — проговорила наконец Элли.

На ее ладони лежала монетка. Элли провела над нею второй ладонью, и монетка чудесным образом пропала. Еще раз провела — и та вернулась, будто и не исчезала.

— Волшебство, — пояснила Элли.

— Давай еще разок, — попросил я, и она заново показала свой фокус.

— Пришлось научиться, для пьесы, — усмехнулась Элли. — Там Снежная королева учит меня колдовать. Сначала показывает, как заставить исчезнуть всякие мелкие предметы, вроде этой монетки. Потом — каке помощью магии избавиться от разных неприятных вещей. Всего, что мне не нравится… Скажем, капусты и учебника по математике. А затем я перехожу к живым объектам: дворняге, которая надоедает мне лаем, или птице, которая будит по утрам. Так я понемногу пропитываюсь злом и в итоге переключаюсь на своего брата, который все это время просит меня перестать быть плохой и творить добро. Магия вмиг избавляет меня от его нытья. И лишь потом, когда я начинаю скучать по нему и понимаю, какой жестокой была, я учусь возвращать пропавшие вещи…

Элли качала монетку на своей ладони. Взмах рукой — и та исчезала или появлялась, по ее желанию.

— А у тебя здорово получается, — похвалил я.

Вскоре домой вернулся мой отец, весь в снегу. Невесело улыбнувшись нам, он поспешил наверх. Потом рядом с нашей калиткой встал автомобиль «скорой помощи», который осветил наши окна голубым светом мигалок. Санитары помогли закутанному в покрывало деду сойти вниз: лицо серое, взгляд пуст, а ноги с трудом шаркают по полу. Уже у порога Элли подскочила к нему и чмокнула в щеку:

— Возвращайтесь скорее, — сказала она.

Отец отправился в больницу вместе с дедом. Проводив их, мама вернулась в дом и села с нами.

— У него все будет в порядке, — прошептал я.

— Да, сыночек…

— Покажи маме свой фокус, — попросил я Элли.

Та положила монетку на ладонь.

— Вот ее нет… — пропела девочка. — И вот она есть!

— Это для школьной пьесы, в которой играет Элли, — объяснил я. — Сперва она учится, чтобы заставить всякие вещи исчезать с помощью волшебства, а потом ищет способ вернуть их назад.

— Сделай это снова, — попросила мама.

Монетка послушно исчезла, чтобы затем вернуться.

Мама откинулась на спинку стула. Кулаки ее сжались, а из прикрытых глаз закапали слезы.

— Можно еще раз? — прошептала она. — Покажи фокус снова, ладно? Пусть монета опять найдется.

Лак спешил, его руки мелькали. На востоке медленно поднималось солнце. Такой трофей в эти стылые, горькие дни никак нельзя было бросать: медвежьей шкуры хватит, чтобы согреть всех его братьев и сестер. Мальчик свежевал тушу зверя топором своего деда. Начал с того, что, содрав шкуру с одной из лап, он обернул ею малышку. Потом сделал длинные надрезы вдоль медвежьей груди, вокруг горла и холки. Мало-помалу, орудуя топором как скребком, он отворачивал шкуру, открывая под ней свежую плоть. Лак вспотел и весь перемазался кровью. Новые надрезы он провел вниз по задним лапам и второй передней, оставалось только скрести и тянуть… Пока он был занят делом, к нему подбежала дикая собака. Робко поглядывая на мальчика, она принялась лакать свежую кровь, сочившуюся из туши поверженного зверя.

— Бери все, что нужно, — прошептал ей Лак. — Такого большого медведя достаточно на всех нас.

Провозился он все утро — пока скудное солнце не поднялось к высшей своей точке. Малышка заплакала, и Лак, окунув палец в медвежью рану, нежно вложил его в губы сестренке, чтобы та хоть немного подкрепилась.

— Скоро мы вернемся к матери, — обнадежил ее Лак. — Там будет молоко.

Торопясь, мальчик срезал с туши последние полоски шкуры, отпихнул в сторону оголенную тушу. Теперь мех покрывал лишь голову и концы его лап. Низко склонившись перед медведем, Лак воздал дань уважения его духу. Он благодарил богов за ниспосланную ими смекалку и силу, которая позволила ему одержать верх над таким могучим противником. Он обратился к духу давно погибшего деда, чтобы похвалить полученный из его рук топор предков. Подняв лицо к низко висящему в небесах солнцу, мальчик повторил ту же молитву, которую сейчас повторял и весь его народ: чтобы бог Солнца, милостиво взглянув на жителей льдов, подошел к ним ближе и наполнил воздух теплом, которое растопило бы ледники и окрасило долины зеленью, как это бывало в прежние, почти забытые времена. Потом он срезал с медвежьей лапы кусок мяса и принялся жевать его. Повторил это еще и еще раз. Хоть и жесткое, мясо придаст Лаку сил, нужных для возвращения к семье. Еще несколько раз покормив малышку свежей кровью, он сложил огромную медвежью шкуру, закинул ее за спину, взял сестренку на руки и зашагал обратно в пещеру. По пятам за ним бежала собака. Солнце уже опускалось к горизонту; день угасал.

Лак двигался знакомой дорогой: по узкой расщелине в скале, по цепочке утесов. Осторожно нащупывая опору, он спускался в заснеженную долину за грядой скал. Вокруг него сгущалась темнота, небо озарилось первыми звездами. В волосах Лака начал собираться иней. Он прижимал к себе сестренку, шепотом утешая ее.

— Ай-е-е-е-е-е! Ай-е-е-е-е-е! — раздался его клич. Лак хотел, чтобы семья вышла из пещеры встретить его.

— Ай-е-е-е-е-е! Выходите! — вновь подал он голос, полный усталости и торжества.

— Ай-е-е-е-е-е! — кричал он. — Глядите, Лак опять с вами, и он не один! Паша сестра Дал жива и здорова!

Но никто так и не появился.

Лак сжал свой топор и прокрался в неглубокую пещеру. Никого. Лишь следы ног и очертания тел на земляном полу. Пепел костра. Потом он увидел у стены охапку сухих ветвей и кремень. Лак опустился на колени и добыл небольшой огонек, тусклый свет которого позволил мальчику разглядеть в углу горсточку ягод и крохотное птичье яйцо. Ягоды он раздавил, по капле вливая их сок в губы Дал. Содержимое из скорлупы Лак аккуратно высосал, как при нем это делала мать, и. взболтав жижу во рту, маленькими порциями перелил ее в рот сестренке. Затем он плотно укутал ее в медвежью шкуру и прижал к себе. Накрыл их обоих остатком меха и лег у костра.

Тьма за входом в пещеру все густела, звезды светили все ярче. Из глаз Лака бежали слезы. Мальчик поднял взгляд — на стене пещеры углем был начертан рисунок: семейка тонких фигурок направлялась на юг, к солнцу. Повозившись под его боком, на край шкуры улеглась собака.

Засыпая, Лак не выпустил из объятий сестренку. Мальчик знал, что его семья двинулась дальше на юг, посчитав их обоих погибшими. Он хотел вознести духам молитву, попросить у них побольше сил, но сон оказался сильнее.

Элли подобрала с земли камушек, отряхнула с него снег, скроила «злое лицо» и исполнила уже привычный фокус. Рассмеялась:

— Какое везение, мистер Уотсон, что не вам досталась роль моего брата. Иначе на месте этого камня могли оказаться вы!

Мы шли вперед, пока не достигли реки, а там свернули направо и двинулись по берегу в сторону Билл-Куэя.

— Буш-Объелась-Груш уверяет, что так и появилась магия, — рассказывала Элли. — Не особо сложный фокус: сначала что-нибудь исчезает, а потом возникает вновь. Такой трюк был знаком даже пещерным людям. Именно они были первыми колдунами и использовали всякие камни вроде этого. Они заставляли сидевших вокруг костра соплеменников верить в то, что способны забирать вещи из этого мира и возвращать их обратно.

В ответ я только кивнул. Элли мирилась с моим молчанием, понимая, что сейчас меня сильно заботит здоровье деда. Впрочем, к этим тревогам примешивались и мысли о рассказчиках и о колдунах, сидящих у костров в глубинах темных пещер.

— Люди их до одури боялись, — продолжала Элли, — но и преклонялись перед этими чародеями. Им казалось, магия имела силу побороть смерть. «Верни дух моей матери обратно в наш мир», — просили они. «Верни моего мужа. Верни мое дитя…» Задабривали шаманов дарами, селили их в самых лучших, самых удобных пещерах, — а те выдумывали новые, еще более хитроумные и эффектные трюки, чтобы поразить людей и заставить еще сильнее бояться своей магической силы.

Под нами хлюпала вода. Лед протянулся еще дальше от берега. В окнах оставшегося позади Стонигейта мигали гирляндами рождественские ели. Над пустырем висела легкая дымка, морозная и блескучая, сквозь которую носилась веселая детвора. Даже сощурившись, я видел только обычных ребят — детей из настоящего.

Мы миновали то место, где раньше располагался вход в логово Эскью. Теперь тут была только насквозь промерзшая земля, которую сгреб в кучу бульдозер.

— Когда — нибудь в далеком будущем люди раскопа — ют нашу нору, — хмыкнул я. — И будут гадать, что тут произошло: прямо как мы пытаемся представить жизнь людей в прошлом.

Мы шагали все дальше.

— Новости есть? — спросила Элли.

— Никаких. Пару дней назад врачи говорили, что дед будет дома к Рождеству, а днем позже объявили, что он уже никогда не вернется. Как знать?

Она сжала мою руку.

— Боже… — шепнула Элли. — Подумать только: все его жизнелюбие, весь этот блеск, Кит!..

— Совсем как мир, погруженный в зимнюю спячку, — кивнул я. — Может показаться, кто-то заставил все исчезнуть, но так и не вернул обратно. Будто ни тепла, ни света уже никогда не будет вдосталь, и никогда не вырастет ни единая травинка. И все же тепло каждый год возвращается, словно по волшебству.

Элли передернула плечами:

— Бр-р! Надеюсь, так и будет, Кит. Ледяная зима — это, конечно, весело, но еще немного, и она мне надоест.

Она воздела перед собой руки и растопырила пальцы-когти. Зашипела, надев свою «маску зла», завыла «злобным» голосом:

— Вот он и настал, сезон ледяной девочки. То время года, когда в глазах ледышки, сердце завалено снегом, а душа скована морозом. Спасайся кто может, ибо сюда идет ледяная девочка!

— Сезон зла… — эхом отозвался я. — Берегите свои души!

— Ты веришь в это? — спросила Элли. — Что в этом мире полно зла? Что оно охотится за нами, мечтая заманить в ловушку? Что мы нуждаемся в защите?

— Да, уж лучше быть начеку. Вокруг немало света и радости, но зло не дремлет, и мы можем потеряться в нем насовсем.

— Ну ты скажешь, Кит… У меня аж мурашки по спине поползли! — вздохнула Элли. Заморгала, отвернулась. — А это еще что?

— Ты о чем?

— В той дымке, у реки… Что там такое?

— Где? — шепнул я.

— Вон там, Кит. Смотри!

Мы оба видели их — зыбкие силуэты тощих детей, среди которых двигался единственный мальчик из настоящего, из сегодняшнего дня. Он шагал сквозь туман, направляясь в нашу сторону.

— Этот… — простонал я.

— Боже, Боже… — шептала моя спутница. — Сюда идет истинное исчадие зла. Бобби Карр!

Выбравшись из тумана, он встал перед нами.

— Эскью нигде нет, знаете ли, — объявил он. Глаза выкачены, воспалены.

Элли отвернулась, лишь бы на него не смотреть.

— Кое-кто уверяет, что он свел счеты с жизнью, — продолжал Бобби. — Довел игру до конца. Рано или поздно, Эскью с самого начала собирался покончить с собой, и уже не понарошку.

— Чепуха, — буркнула Элли.

— Говорят, тело Эскью надо искать в реке. Говорят, Джакс разорвал его на куски.

Придвинувшись, Бобби заговорил еще тише:

— А еще говорят, это сделал его отец. Исполнил старую угрозу и насмерть забил собственного сына.

— Ты совсем тупой? — обронила Элли.

— А вот Кит так не думает, — помотал головой Бобби. — Правда, Кит?

— Тьфу, зараза! — сплюнула Элли.

— Эскью бы этого не сделал, — сказал я. — И его отец тоже. А на твоем месте я перестал бы повторять глупые сплетни.

На лице у Бобби появилась ухмылка.

— Сплетни? — хохотнул он. — А спорим, теперь, бродя вдоль реки, вы уже по-другому смотрите на воду! Ведь Эскью может всплыть там в любой момент. И еще… Всякому же ясно: его отец, когда напьется, на что угодно способен.

Бобби обратил к Элли ехидную улыбочку.

— А ты… — фыркнул он. — Что ты вообще понимаешь? У тебя в голове ветер гуляет, как Эскью и говорил.

Та выставила вперед свои пальцы-когти, сделала один шажок, — и Бобби дал деру, только пятки сверкнули.

— Вот зараза… — пробурчала Элли, качая головой. — Будь Эскью в своем уме, давно бы сбежал из этого глупого городка.

Дальше мы шли молча, то и дело оглядываясь на водную гладь. Изо всех сил надеялись ничего там не увидеть. А где-то позади тихонько шептались объятые ужасом костлявые детские фигурки.

Я провалился в сон и начал срастаться с Лаком, героем своего рассказа. Сидел в темной пещере, греясь у костра под тяжелой шкурой. Мою кожу стянула высохшая, вонючая медвежья кровь. Острый запах дыма першил в горле и обжигал ноздри. Стены пещеры были покрыты шевелящимися в отсветах костра рисунками: огромные хищные звери и мечущиеся в страхе человечки. На шее у колдуна висело ожерелье из звериных клыков, лицо было исполосовано синими татуировками, на груди красной охрой намалеван медведь. В одной руке колдун держал череп, в другой — бедренную кость. Где-то бил барабан, и в ритм ему блестевший от пота колдун топал ногами, издавая кряхтенье, стоны и протяжный вой. Люди вокруг костра тряслись от страха, но не отдергивали протянутых к колдуну рук. Сидевшая рядом со мной мать Лака подняла на грязной ладони горстку ярких цветных камушков.

— Верни мне сына, — просила она. — Верни мне мое дитя!

Колдун раскачивался, вращая глазами. Он опустился на корточки и медленно провел свои голые руки сквозь пламя. Откуда ни возьмись, в этих руках появилось блюдо, полное сушеных ягод. По очереди мы брали с блюда ягоды, совали их в рот — жесткие и горькие, лишенные сока комочки, которые сразу застревали в горле, стоило только проглотить. Колдун же, раздав угощенье, снова пустился в пляс.

— Верни моего сына, — повторила мать Лака. — Верни мне мое дитя.

Я уже не мог держать голову прямо, она то и дело падала на грудь. Все чувства притупились, повели хоровод. Колдун бросил в пламя горсть пыли, и та, вспыхнув яркими цветными искрами, затянула всю пещеру розовым дымом. Все мы поднялись со своих мест и присоединились к волшебному танцу. На сложенных ладонях я протянул колдуну своего аммонита:

— Верни мне деда.

Мать Лака потянула меня за руку, наши взгляды встретились.

— Верни мне сына, — сказала она. — Ты! Верни мое дитя.

Высыпав сияющие камушки мне в руку, она повторила:

— Верни их назад.

Отшатнувшись от нее, я погрузился во тьму и не видел больше ничего, пока не открыл глаза. Свет наполнял мою комнату, за окном опять валил снег, а снизу звала мама:

— Кит, спускайся! Уже скоро придет Элли!

Оказалось, в руке я сжимал окаменевшего аммонита. На коже под ним я увидел множество бугорков: отпечатки, оставленные цветными камушками, которые вручила мне мать Лака.

Самая середка зимы. Тусклые декабрьские дни. Короткое сияние дней, долгая тьма ночей. Рождественских гирлянд становилось все больше. Светящиеся пирамиды елей в окнах домов. Нитки цветных огоньков, которые вспыхивали, мерцали, танцевали и гонялись друг за дружкой вдоль оконных рам. Они висели на голых ветвях садовых деревьев, под сверкавшими, дрожащими в небе звездами. Снег больше не летел, но мороз никуда не делся. Белое покрывало, затянувшее пустырь, сделалось твердым как скала. Наши следы и наши снежки лежали на нем белыми окаменелостями, а снеговики сторожили их, словно древние истуканы. Лед продолжал захватывать реку, отвоевывая у бегущей воды дюйм за дюймом. В воздухе плавали протяжные ноты рождественских песнопений, доносившиеся из приемников и проигрывателей. Мы разучивали их в школе: «Добрый король Вацлав», «Ночь тиха», «Остролист и плющ»… Вечерами по Стонигейту бродили стайки детей, которые распевали в наших садах:

Дома мы выкручивали отопление все сильнее. Молились вслух, чтобы дед скорее поправился, а в глубине души — чтобы смерть, если она уже близко, не принесла бы ему чрезмерных страданий и более глубокого помрачения. Навещая деда в больнице, мы находили его маленьким и немощным. Порой он узнавал нас, шептал наши имена и касался наших лиц дрожащими пальцами. Порой же устремлял свой взгляд прямо сквозь нас — в ту бесконечную пустоту, которая окружала его.

Молча мы возвращались домой в Стонигейт, садились под рождественской елкой и негромко делились рассказами о том, каким человеком он был. По ночам я лежал в постели, уперев голову о стену, и вспоминал деда: как он расставлял свои реликвии, как распевал про былую молодость. Я зажимал в ладони аммонита, я гладил пальцами кусочек окаменевшего дерева. Я писал рассказы о мертвых маленьких шахтерах, на закате играющих у реки. Я выглядывал в окно и, пришурясь, видел их там — резвящихся на воле тощих обитателей пустыря. Стоило прекратить щуриться, и они исчезали. Я сочинял дальше свой рассказ о Лаке и его странствии по великой снежной пустыне, все искал способ вернуть его с сестренкой домой. Я читал о дрожи земных недр, о конвульсиях континентов с их расползанием в стороны и столкновениями. Я писал о льдах, настолько мощных, что они могли двигать горы. Я писал о древних морях, чей донный ил лежит в сотне футов и сотне миллионов лет под Стонигейтом. Во снах ко мне приходил Светлячок — он вел меня бессчетными туннелями, а потом бросал одного в кромешной темноте. Мне снились шаманы и колдуны, плясавшие в ночи, а также рассказчики, шептавшие сквозь языки пламени. Я чувствовал руку матери Лака, крепко сжавшую мою собственную, ощущал твердость цветных камушков на своей ладони. В ночи мне слышалось едва слышное, хрипловатое пение: «Бывал я молод, и в расцве-ете сил…» — но оно сразу смолкало, стоило только проснуться.

Элли с головой ушла в свою роль в «Снежной королеве». Она так ярко лучилась этой радостью, что в ее глазах мне и вправду начинали мерещиться искрящиеся снега и льды. Разучивая передо мною свою роль, она растопыривала пальцы-когти, зловещим шепотом повторяла каждую реплику и с ужасающей грацией кралась по сугробам, а потом, лопаясь со смеху, расшвыривала снег ногами, взметая вокруг целые вихри. Мисс Буш призналась мне, что Элли рождена для сцены, настоящий талант. Какая она молодец, что выбрала карьеру актрисы! Подмигнув, учительница предупредила: нам нужно только проследить, чтобы юная актриса не слишком увлеклась. День премьеры приближался, и Элли все быстрее, все легче давалось перевоплощение в «ледяную девочку». Она словно выключателем щелкала: вмиг превращалась из Элли, какой была в обычной жизни, в героиню пьесы.

— Кто я на самом деле? — однажды спросила она, по дороге домой из школы. — Кто такая Элли Кинан? Кто из нас настоящая — «почти идеал» или «воплощение зла»?

Она рассмеялась:

— Я это просто обожаю, Кит. Роль — как волшебство. Я больше не обязана быть только собой и никем больше. Мир вокруг меня не обязан оставаться всегда одним и тем же. Наш мир податлив, его можно менять сколько душе угодно.

Я согласно кивнул: мои рассказы, мои сны уже научили меня этому.

А Джон Эскью и вправду пропал. Ни слуху ни духу. Стены домов и телеграфные столбы были увешаны бумажками, которые спрашивали у каждого встречного: «ВЫ ВИДЕЛИ ЭТОГО МАЛЬЧИКА?». На плакатах — лицо Эскью, описание его одежды (черные джинсы, куртка, шапка и футболка с буквами MEGADETH), приметы дикого пса Джакса.

Полисмены обыскали пустырь и оба речных берега. Прочесывая их широкой цепочкой, они вскрыли все брошенные сараи и склады вниз по течению. Заглянули даже в шалаши, сложенные малышней. Полисмены раскатывали по реке на катерах, вглядываясь во тьму ее струй; они протралили дно у берегов, подо льдом. Шурша планами старых шахт и туннелей, они обошли холмы за Стонигейтом.

По городу расползлись жуткие слухи: Эскью наверняка поскользнулся на льду, упал в ледяные воды реки, не смог выбраться и был унесен в море течением. Или вариант: он сам туда прыгнул, не вынеся побоев от вспыльчивого, вечно хмельного отца. Или Эскью рухнул, оступившись, в старую спусковую шахту, — или его пес, вдруг взбесившись, вцепился ему горло, — или он замерз насмерть морозной ночью, и по весне, когда наступит оттепель, холодное тело Эскью найдут погребенным под толщей талого снега. Самую страшную версию пересказывали втихаря, прикрывая рты ладонями: в исчезновении Эскью виноват его отец, выбивший из него дух кулаками.

Однажды за отцом Эскью явились из полиции, увезли его куда-то, и весь город загудел: якобы было найдено тело со следами насильственной смерти, и попавший под подозрение Эскью-старший уже арестован. Но ничуть не бывало. Отца Эскью доставили домой, и в ту ночь я сквозь сон услышал его крик. Поднялся с кровати, подошел к окну — он стоял напротив, у изгороди, раскинув в стороны руки, и завывал на весь безлюдный пустырь:

— Джонни Эскью! Джонни Эскью! Эй, вернись же домой!

Одним морозным днем, гуляя вместе с Элли, я прошел мимо дома Эскью. Шторы наглухо задернуты, никаких тебе рождественских гирлянд. Когда мы задержались на углу, на пороге дома показалась мать семейства с маленьким ребенком на руках.

— На что это вы двое уставились? — с вызовом крикнула она.

— Идем отсюда, Кит, — шепнула Элли.

— Полюбоваться явились? И не стыдно? — не успокаивалась женщина. — Вы оба! Вы и все вам подобные! Почему бы вам, черт подери, не оставить нас в покое?

Элли потянула меня за рукав:

— Кит…

— Подожди минутку, — сказал я ей и зашагал напрямик к саду Эскью.

Мое приближение женщина встретила с вызывающе поднятой головой. Я же, видя черные густые волосы над широким личиком малышки, ясно различил знакомые черты ее старшего брата, хотя и в более изящном исполнении. Девочка громко плакала, извиваясь на руках у матери. Дойдя до низенькой плетеной ограды, я остановился.

— Новостей пока никаких? — тихо спросил я.

Женщина смерила меня грозным взглядом:

— Новостей? Каких еще новостей тебе не хватает? За дурными вестями вы и приходите. Только смерть и погибель, ничего другого вы и знать не желаете.

Девочка захлебывалась плачем.

— Мы с Джоном были друзьями, — объяснил я.

Женщина не сводила с меня проницательных глаз.

— Это правда, мы дружили. Часто разговаривали. Он подарил мне один из своих рисунков.

— Тебе? — удивилась мать Эскью.

— Да, — просто ответил я. — Так что там новости?

— Никаких новостей.

— Думаю, у него все хорошо, — сказал я. — Наверное, Джон просто сбежал от всех, но очень скоро вернется.

Ее пристальный взгляд обжигал лицо.

— Это правда, — добавил я. — Он говорил мне, что так и сделает.

Мать Эскью только фыркнула.

— Ну, еще бы, — сказала она. — Сколько раз грозился. Как тебя звать-то?

— Кит Уотсон.

— Он упоминал о тебе… — Она прижала к губам малышки согнутый палец, импровизированную соску. Та сразу отвлеклась от плача.

— Скучает по братцу, — пояснила женщина. — По своему обожаемому, тупому отморозку. Тоскует, как грешники в аду — по прошлой жизни…

Тяжко вздохнув, мать Эскью уперла в меня прежний грозный взгляд:

— Тебе, часом, ничего не известно? Ты не заодно с ним? Уж не затеяли ли вы ка кую — то дура цкую игру?

Я покачал головой.

— Ну да. Ладно. Ну, так или иначе все скоро кончится, не сомневаюсь.

В проеме двери за спиной матери Эскью показался ее муж. Наши взгляды встретились.

— Чего он тут забыл? — поинтересовался Эскью-старший.

Его жена досадливо тряхнула головой:

— Ничего. Переживает за Джонни, и только.

— Вернись в дом, — велел он ей. — Не хватало еще простудиться!

Уже вполоборота ко мне, та уронила:

— Если хоть что-то узнаешь… Что угодно…

— Конечно, — кивнул я.

Пропустив жену внутрь, отец Эскью задержался на пороге. Мы снова обменялись взглядами.

— Слыхал про твоего деда, — сказал он. — Сочувствую. Хороший он мужик, не чета прочему отребью. Передай ему от меня привет и все наилучшие.

Я приоткрыл дверь на несколько дюймов и проскользнул в зал. И встал там, в темноте, лицом к ярко освещенной сцене. Мне казалось, никто не заметит моего появления, но Буш-Объелась-Груш сразу развернулась в своем кресле и уставилась на меня. Скроив недовольное лицо, она тут же заулыбалась и приложила палец к губам, призывая меня хранить тишину.

На сцене играла тревожная музыка: вконец расстроенные скрипки, какие-то писклявые дудки. Закутанная в белоснежные шкуры Снежная королева восседала на своем ледяном троне. Задник был расписан снежными вершинами, в бледных небесах над которыми низко висел тусклый солнечный диск. Из-за кулис на сцену, к королевскому трону, пятился мальчик, одетый в красное с зеленым. Он старался согреть дыханием закоченевшие, дрожащие пальцы, и Снежная королева встретила его появление холодной улыбкой. Двигаясь медленно и зловеще, вслед за братом на сцене появилась «ледяная девочка»: костюм расшит серебром, волосы будто из нержавеющей стали, пальцы-когти остры как клинки. Холод в глазах и зловещий звон в голосе:

— А вот и злая сестра! Явилась за своим добреньким братиком. Подвластный мне мороз тянется сковать льдом его сердечко, холодные ветра уже летят обратить в лед его душу. Коснись моей руки, ошути этот холод. Коснись моих щек, ошути снег. Загляни мне в глаза, и увидишь там лед…

Мальчик продолжал пятиться от нее.

— Сестра… — умоляюще повторял он. — Сестра! Что с тобою стало?

Усмехаясь, Элли подбиралась все ближе.

Наткнувшись спиной на королевский трон, мальчик в страхе припал к земле.

— Сестра, — лепетал он. — Сестра…

— Как мы поступим с этим созданием? — вопросила Снежная королева.

Потыкав лежащего носком серебряной туфельки, Элли пропела ей в унисон:

— Что нам делать с таким глупым мальчишкой?

— Не вложить ли ледышки и ему в глаза тоже? — подсказала королева.

Мальчик сжался, закрывая лицо:

— Сестра! Вернись ко мне…

Элли рассмеялась.

— Ему ни за что не стать «ледяным мальчиком», — отрезала она. — Для этого у него маловато отваги.

Потянувшись со своего трона, Снежная королева с нежностью погладила ее растопыренные пальцы.

— В отличие от тебя, моя милая, — согласилась она. — А теперь скажи, отважная моя злодейка: как нам поступить? Что мы сделаем с твоим хорошим, добреньким братишкой?

Погруженная в раздумья, Элли тяжко выдохнула сквозь зубы. Опустилась на колени и погладила брата по голове, будто зверька.

— Он мне надоел, — сообщила она.

— Так избавься от него, — предложила Снежная королева.

Элли закрыла глаза, улыбнулась и вновь издала свистящий вздох.

— Избавиться?

— Да, — кивнула королева.

— О да, — прошептала Элли. — Да…

— Мы избавимся от него и от мыслей о нем, — продолжала Снежная королева. — Отправим в небытие. Туда, где нет ничего и никого. С глаз долой.

Элли встретила это решение зловещей ухмылкой.

— Так и поступим! — прошипела она. — Вот он, верный ответ.

Мальчик работал локтями, пытаясь отползти от нее.

— Что, прямо сейчас? — спросила Элли у королевы.

Та не сводила с нее пристального взгляда:

— Я обучила тебя всему, что нужно знать. Приступай, моя умница.

Указав на своего брата, девочка крикнула:

— Исчезни!

Вспышка яркого света, удар молнии, — и мальчик пропал.

— Превосходно! — одобрила мисс Буш. — Уже намного лучше, молодцы! Теперь давайте еще раз вернемся к тринадцатой сцене…

Она снова развернулась в своем кресле и ткнула в меня пальцем.

— А ты, Кристофер Уотсон… — воззвала она. — Исчезни!

Смеясь, я выскользнул назад в коридор.

— Как ты это делаешь? — полюбопытствовал я вечером того же дня.

Элли расплылась в улыбке:

— Проявляя недюжинный талант, мистер Уотсон.

— Я не о том. Как тебе удалось заставить его исчезнуть?

— А, это… Боюсь, эту тайну я раскрыть не могу. Колдовские чары — вот и все, что следует знать зрителям.

Я заглянул ей в лицо.

— А потом он будет возвращен, и тоже с помощью магии, — закончила она.

— Ты…

Элли вновь заулыбалась:

— Что?

— Так, ничего… — хмыкнул я.

Элли танцевала по корке снежного наста.

— Давай же! — подбодрила она меня. — Говори!

Хохоча, она разбрасывала снег точными ударами ноги.

— Что говорить? — переспросил я.

— Ха-ха-ха! «Что говорить»? Мне ведь удалось, так? Что я свожу тебя с ума!

Тяжелее всего были воскресные визиты в больницу, к деду. Скудное солнце, которое просачивалось в окна палаты, делало лица еще более тусклыми, а глаза — пустыми. Мы рассаживались вокруг, потягивали чай. Прикасались к его руке, называли кто дедушкой, кто — папой, нашептывали собственные имена.

— Это я, — привычно напоминал я. — Деда, это я, Кит.

Иногда слабая улыбка на его губах выглядела приглашением к разговору, но дед будто бы совсем растерял силы. Будто не знал уже, как выбраться из пут замешательства, и взгляд свой устремлял в какие-то совсем уж дальние дали: прямо сквозь нас, куда-то за окно, за пределы раскинувшегося там мира. Чем сильнее бушевала зима, тем хуже ему становилось. Усугублялось молчание. Усугублялось одиночество. Похоже было, мы окончательно его потеряли, и дед больше не вернется к нам из тьмы. Мы оставляли его там и в безрадостной тишине возвращались домой сквозь такие же безрадостные сумерки.

Но в то воскресенье я положил аммонита на раскрытую дедову ладонь, — и он сжал пальцы, не дал окаменелости выпасть.

— Помнишь? — прошептал я. — Это подарок возрастом в миллионы лет, и это ты вручил мне его…

Затаив дыхание, мы смотрели, как его пальцы неуклюже поглаживают шершавую поверхность камня, следуя отпечатанной в нем спирали.

— Эта раковина с морского дна, — напомнил я. — Из угольных залежей в сотне футов под Стонигейтом.

Дед поднял глаза и воззрился на меня — сквозь меня.

— Ты был молод, — продолжал я. — И в расцвете сил.

Мама погладила меня по спине. Я слышал шепоток ее пальцев: не надо, Кит, не мучай себя так.

— Вспоминай, — сказал я ему. — Деда, вспомни.

Прикрыв глаза, он вновь дотронулся до аммонита.

— Кит, — с беспокойством шепнула мне мама. — Не надо, Кит.

— Деда! — не сдавался я. — Ты рассказывал, как память заслонила собою мир. Рассказывал, что постоянно видел все то, что уже видел прежде. Это ты поведал мне все мои рассказы. Это ты сказал, что нет ничего более драгоценного, чем память.

Я с силой вдавил аммонита в его раскрытую ладонь:

— Деда… Деда…

Он вздохнул, пальцы ослабли, и я едва успел поймать летящего к полу аммонита.

Обняв рукой, мама притянула меня к себе.

— Выпей чаю, милый, — шепнула она.

Я прихлебнул чай из своей чашки. Казалось, все старания были напрасны. И все же я сделал новую попытку, наклонился к старику поближе.

— Деда, — прошептал я. — Вот, послушай! Когда-то, давным-давно, жил да был мальчик, которого все звали Светлячком. Мы сами дали ему это прозвище из-за отблесков на коже, куда падал свет наших фонарей. Потому что он мерцал во тьме наподобие шелковой ленты, пробегая по узким туннелям прямо у нас на глазах. Мелькнет вдруг — и нет его…

Я вглядывался в лицо деда. Никаких перемен.

— Мальчонка в шортах и рабочих башмаках, кого шахтеры встречали глубоко под землей. Порой он наблюдал за нами из темных уголков, а порой пробегал за спиной, стоило человеку нагнуться за углем. Всякий раз, когда угасал чей-то фонарь или шахтер недосчитывался бутерброда, то были проделки Светлячка. Так мы думали…

Лицо деда смягчилось. По губам скользнуло подобие улыбки. А затем послышался голос — едва слышное бормотание, далекое и слабое. Губы старика едва шевелились.

— Маленький озорник, — прошептал я.

Бормотание отозвалось эхом: интонация и ритм моего собственного голоса.

— Все верно, — кивнул я, и губы деда вновь дрогнули в улыбке. — Малыш Светлячок.

Новое, едва слышное эхо.

— Ходили слухи, что Светлячка завалило в глубине шахты, отрезало от выхода. Его не сумели найти и не смогли похоронить. Хотя мы его не боялись. Было в нем что-то симпатичное. Так и хотелось утешить его и вывести на свет.

Вновь эта улыбка. Дед открыл глаза, и на короткий миг наши взгляды встретились. В его глазах промелькнуло глубочайшее изумление.

— Малыш Светлячок, — повторил я. — Расспроси стариков, что еще живы и не разъехались, они расскажут тебе про нашего Светлячка…

Дед выдохнул единственное слово:

— Светлячок…

— Верно, — зашептал я. — Светлячок. Ты помнишь, это он выпивал воду и грыз сухари, которые мы ему оставляли. Маленький озорник.

Из глубин стариковского горла до нас донесся тихий смешок.

— Он весь словно соткан из мерцающих бликов, — добавил я. — Там, глубоко внизу, в кромешной темноте…

Дед поднял дрожащую руку, погладил меня по щеке, заглянул в глаза.

— Это я, Кит, — прошептал я.

Часто моргая, дед не отводил взгляда от моего лица. Улыбнувшись, провел по губам кончиком языка. И произнес мое имя:

— Кит…

Вгляделся в каждого из нас по очереди и снова прикрыл глаза.

Мы решили не будить его.

— Отыщи в своих снах Светлячка, — прошептал я. — Он не даст тебя в обиду, пока не появятся люди с фонарями. Те, что ищут тебя…

Мы так и сидели у его больничной кровати, не смея высказать вслух свои надежды. Вместе допили чай и вышли на улицу, в зимний сумрак.;

Той же ночью Светлячок вновь явился ко мне. Мелькнул на периферии зрения, в самом краешке глаза. Легкое мерцание в углу комнаты. Я закрыл глаза и побежал за ним по бесконечным туннелям, уводящим все глубже под землю. Я улыбнулся, встретившись с ним глазами и поняв, что он ждал меня, вел за собой. И я продолжал улыбаться на бегу, не видя перед собой ничего, кроме отблесков на его коже, и не слыша ничего, кроме биения собственного сердца, свиста в горле и топота ног. Мы бежали сотню, миллион лет, — и Светлячок окончательно исчез впереди, блеснув напоследок.

Осторожно ступая на цыпочках, я двинулся вперед и вскоре коснулся вытянутыми руками своего деда, неподвижного в кромешной темноте.

— Деда, — прошептал я.

— Кит… — ответил он.

Крепко обнявшись, мы простояли так еще множество часов, пока в глубинах туннелей не послышались шаги, не заблестели огни фонарей и не раздались голоса людей, которые явились, чтобы отыскать нас.

— За нами пришли, — прошептал я.

— Пришли, — согласился старик. — Мы спасены, внучек. Вот и они.

Сестренка разбудила Лака, завозившись на его груди. Порог пещеры и бескрайние льды за ним были залиты яркими солнечными лучами. Сунув руку под медвежью шкуру, Лак коснулся губ сестренки.

— Тише, маленькая… — шепнул он.

Нарисованная на стене, его семья уходила все дальше на юг. Мальчик проводил ее взглядом, отвел глаза и поднялся на ноги. Выйдя из пещеры, он растопил на ладони немного снега и тоненькой струйкой влил холодную воду в губы девочке, а затем напился и сам.

Раздавив последние ягоды, накормил ими малышку. Пес глотал снег, припав к земле у ног Лака, и мальчик погладил его, шепотом ободрил. Вернулся в пещеру и надвое разрубил медвежью шкуру своим каменным топориком; одну половину бросил в угол пещеры, а второй обернулся сам, заодно с сестрой. Напоследок Лак подобрал с пола кремень и, крепко сжав в кулаке дедов топор, начал долгий спуск в долину, чтобы больше уже не возвращаться.

Он направлялся на юг.

Карабкаться было легче подальше от льда, по выступам скал, где Лак находил горькие травки, которыми кормил малышку. Конечно, с нею он делился только сладкими частями растений, их бледными цветками. Выпрямившись, он оглядывал пустоши под собою, выискивая хоть какие-то признаки жизни. Далеко внизу брел мамонт, пара крошечных оленей скакали с утеса на утес. В небесах резвились жаворонки, которые, зависнув в вышине, роняли вниз свои чудесные песни. Намного выше них медленно кружили громадные черные птицы, выжидавшие удобный момент для нападения.

Лак прокричал:

— Ай-е-е-е-е-е! Ай-е-е-е-е-е!

Он все еще не оставил надежду услыхать в ответ чей-то клич, который не был бы далеким эхом его собственного зова.

Немалую часть пути малышка вела себя беспокойно, кряхтя и плача. Лак пытался приласкать сестру, успокоить ласковым шепотом, но все равно ощущал, что та слабеет и будто бы съеживается, а голос ее звучит все тише. Мальчик нашел для нее еще несколько растений и, растопив немного снега, напоил. А вскоре дорога привела их к широкому выступу скалы, где на небольшом клочке земли щипала чахлую травку пара оленей. Лак тут же припал к земле и, подтащив к себе Кали, крепко зажал ему морду. Подкрался поближе — точно, олень с оленихой. Самец поднял голову, востря уши и принюхиваясь, но, не приметив врагов, продолжил щипать траву. Лак вознес молитвы богу Солнца и духам своих предков. Малышка на его груди захныкала, встревожив оленей; Лак вскочил и метнул свой топор в ближайшую к нему олениху; та споткнулась на бегу, пошатнулась, и тогда в горло ей впились зубы Кали, а через мгновение Лак оборвал ее жизнь, обрушив обломок скалы на голову животному.

Мальчик высоко воздел руки, радуясь добыче. Омыл ладони свежей кровью, размазал ее по лицу. Оказал должное уважение духу оленя, воспел хвалу богу Солнца и предкам. Лишь тогда вытащил из медвежьей шкуры голодную малышку и поднес к оленьему вымени. Сжал его:

— Пей, моя милая, — прошептал он.

Так его сестра сумела насытиться: Лак видел, как излишки молока бежали по ее губам, пока малышка жадно глотала теплую жидкость. Облизнул собственные губы и улыбнулся, ощутив на них вкус свежей крови.

Малышка жадно пила, плотно прижавшись к еще теплой туше зверя. Пес, названный Кали, лакал кровь из лужицы, набежавшей под головой оленихи. Лак оторвал сестру от вымени, положил на разложенную на солнце медвежью шкуру. Лишь тогда он поел сам, срезая с туши мясо узкими полосками и жадно жуя сырую оленью плоть. Кровь бежала по его губам, капала с подбородка. Оленина оказалось куда нежнее и слаще медвежьего мяса. Отрезав несколько щедрых кусков, мальчик бросил их собаке. Они оба ели, пока не набили животы. И тогда Лак вновь поднес сестренку к оленьему вымени и сдавил его, помогая ей напиться.

— Ай-е-е-е-е-е, — приговаривал он негромко. — Ай-е-е-е-е-е!

Солнце все ярче освещало скалистый выступ. Лак прилег там с сестренкой, щекоча ее. Та тихо гукала, счастливо улыбаясь. После недолгого отдыха мальчик заставил ее выпить еще немного молока, после чего и сам приник к оленьему соску. Набил мясом суму, поднял малышку на руки и зашагал назад, к холодным и скользким от льда утесам. Мальчик двигался быстро, подгоняемый надеждой, что поселилась в его сердце. Сытая и довольная, его маленькая сестренка погрузилась в сон.

За их спинами уже спускались из вышины черные крылатые хищники: описывая широкие спирали, они слетались к выступу в скалах, чтобы с хлопаньем крыльев усесться на тушу и начать собственный пир.

Мы сидели за кухонным столом, читая рассказ.

— Боже, Кит… — вздохнула Элли. — Как ты это делаешь?

Я хохотнул в ответ:

— Колдовские чары!

Она ткнула меня в ребра острым локтем:

— Ты… — сказала она.

— Свожу тебя сума, да?

— Точно. Ты сводишь меня с ума… Что случится с ними потом?

Я пожал плечами:

— Понятия не имею.

— Брось, Кит! Как ты можешь не знать?

— Вот как-то так. Истории — живые существа, как утверждает Буш-Объелась-Груш. Может, у следующей расщелины их подстережет какое-то чудище. У них могут кончиться припасы. Может, малышка умрет или Лак сорвется с утеса…

— Боже, Кит. Я-то думала, ты просто заставляешь своих героев делать то, что пожелаешь. Составляешь план, а потом пишешь…

— Порой все так и бывает. Но когда эти люди, эти герои действительно оживают… Их уже нельзя удерживать под контролем.

Элли зашуршала страничками моего рассказа.

— Я знаю, какая концовка меня бы устроила, — сказал я. — Хотелось бы вернуть их в семью живыми и здоровыми. Вот только…

— Там вокруг полно медведей, и стервятников, и прочих хищников. Столько опасностей, что и не сосчитаешь.

— Да… Да.

— Бедняжки. Хотя, так или иначе, это всего лишь рассказ.

Я развел руки в стороны.

— Пожалуй, — хмыкнул я. — Но мать Лака является ко мне по ночам.

— Мать Лака… что делает?

— Она приходит, когда я сплю. Задабривает подарками. Просит вернуть ее сына и малютку дочь домой.

— Боже, Кит…

— И это так реально, словно происходит наяву, — добавил я.

— Потрясающе, — покачала головой Элли. — Жуть какая…

— Теперь понимаешь? — спросил я.

— Что?

— Колдовские чары. Рассказывать истории — тоже волшебство. В этом есть своя магия.

— А мисс Буш твоего рассказа еще не видела?

— Нет. Покажу, когда все будет готово. В любом случае я пишу не только для нее, но и для Джона Эскью.

— Эскью?

— Да, для него. Я говорил ему, что пишу рассказ и жду от него иллюстраций.

— Если только он вернется. Если не произошло самого худшего.

— Да, если он вернется и худшего не произошло.

— Будем надеяться, — кивнула Элли.

— Обратная сторона той же магии, — сказал я.

— Ты о чем?

— Думаю, если Лак с сестренкой будут в порядке, то и у Эскью все сложится хорошо. И наоборот: если он останется жив, то и мои герои не пострадают.

Элли распахнула глаза:

— Боже, Кит! Как это?

— Не знаю точно, — признался я. — Но не сомневаюсь: все так и есть.

— Несчастная заблудшая душа… — вздохнула мама.

Выглянув в окно, я увидел вдали мать Эскью с ребенком на руках. Она бесцельно, безнадежно брела через промерзший пустырь.

— Бедняжка… — опять вздохнула мама. — Ты ведь не сделаешь с нами ничего подобного?

Я помотал головой:

— Нет.

— Знаю. Но от этого знания страх не исчезает… Ну что, едем? Собирайся.

Был воскресный вечер, время для нового визита в больницу. Мы забрались в машину, направились прочь из Стонигейта. В руке я держал свернутый в трубочку рисунок Эскью. Аммонит в кармане, истории — в голове.

В больничной палате мы расселись тесной группой. Разлили чай по чашкам. Дед пристально смотрел на нас и сквозь нас. Однако сидел он ровно, руки больше не тряслись, а глаза больше не пугали пустотой.

— Пап? — позвала мама.

Дед моргнул, сфокусировал взгляд заново и слабо нам улыбнулся — каждому по очереди.

Коснулся руки моего отца:

— Привет, сынок… — слабо, едва слышно прошептал он.

Когда отец встал обнять его, слезы блеснули в его глазах.

Шепча наши имена, дед дотронулся до каждого. Поднял свою чашку в тощих, скрюченных пальцах и откинулся на спинку стула.

— Совсем истрепался… — прошептал дед. Глухой, слабый смешок в самой глубине горла. Он подмигнул нам, медленно и неуверенно, вновь рассмеялся. — Опять эльфы меня похищали, да?

— Далеко же они тебя завели, — улыбнулась мама.

— Что уж теперь… — вздохнул дед, поднося к губам чашку.

— Деда, я тебе кое-что принес, — сказал я. Развернул рисунок, показал ему.

— Ну, надо же…

Взгляд деда шарил в темноте на рисунке.

— Малыш Светлячок… — прошептал дед. — В точности каким был.

— Это тебе, деда. Если хочешь, его повесят над твоей кроватью.

— Отлично. Просто отлично… — Дед улыбался, поглощенный рисунком. — Вот он, маленький озорник.

Затем подался вперед с приложенным к губам пальцем.

— А Светлячок-то является мне по ночам, знаете ли, — сказал дед. — Приходит повидаться в снах. Хочет уберечь, не дает заблудиться…

Подмигнул, поднял палец повыше:

— Только не говорите про это здешним ребятам в халатах. А то решат еще, что я из ума выжил.

Мы смеялись, но в наших глазах стояли слезы.

Потом дед уснул. Видно было, как быстро его глаза движутся под тонкими, трепещущими веками. Мне сразу представилось, что Светлячок сейчас там, рядом с дедом, присматривает за ним и не дает в обиду. Поговорив с кем-то из врачей, мой отец выяснил, что деда можно будет забрать домой на Рождество. За окном сгущалась темнота, а мы все сидели и смотрели на него. Свернутый рисунок я положил ему на колени.

Когда мы уходили, дед бормотал во сне:

— Быва-ал я молод…

Уже у самого дома мы встретили возвращавшуюся с пустыря мать Эскью.

Мама дотронулась до ее плеча, подержала за руку.

— Все будет хорошо, — сказала она. — Уверена, у Джона все в полном порядке.

Миссис Эскью опустила голову. Из свертка теплых покрывал в ее руках светилось детское личико.

— Зайдите и выпейте с нами чаю, — предложила мама.

Та покачала головой.

— Не сейчас, — сказала миссис Эскью. — Малышке пора домой, в кроватку…

Обведя наши лица рассеянным взглядом, она шагнула ко мне и схватила за руку, чтобы с жаром прошептать:

— Верни его домой. Верни мне моего сыночка, слышишь? — Ногти и кольца больно впились в мою кожу. — Верни его!

И, поспешив прочь, скрылась в сумерках.

Долгожданный вечер премьеры. Мы шли в школу, и луна заливала пустырь своим мертвенным светом. Она затмила собою звезды. Заставила снежное поле светиться изнутри. Она заставила блестеть наши глаза, протянула тени от деревьев в садах, разложила их в дорожных выбоинах и колеях. Наши собственные тени беззвучно вышагивали рядом. Из поднятых воротников, из-под намотанных на шеи шарфов мы выдыхали серебристые облачка пара. Нас собрались десятки: семьи Стонигейта покидали теплые дома, чтобы увидеть, как Снежная королева бросит льдинку в глаз Элли, уронит семечко зла ей в душу. Самые младшие из зрителей возбужденно смеялись и подпрыгивали, не выпуская родительских рук. Пожилые пары шагали не спеша, с осторожностью нащупывая верную дорогу и опираясь на трости с резиновыми набалдашниками. За школьной оградой манило к себе теплом ярко, нарядно освещенное здание.

За дверью первоклассники в блестящих костюмчиках из серебристой фольги вручали входящим программки. Из этих буклетов мы узнали, что нынешнее представление не подходит для маленьких детей без сопровождения. В холле висело множество картин и фотографий с изображениями ледников и плавучих льдин. Там были и рисунки с полярными медведями и пингвинами. Спины китов взламывали полярные льды. Карты наглядно показывали, как низко опускались границы ледников в далекую эпоху их безраздельного владычества. Укутанные в звериные шкуры, у костров отогревались пещерные жители, — под наскальными картинами, запечатлевшими животных, которых они боялись, на которых охотились и которым поклонялись. Играла музыка: визгливые свистульки со скрипками, иногда с далекими заунывными напевами, а иногда — с громким, хищным рыком.

Чемберс дежурил в холле, управляя потоками зрителей. Он улыбнулся нам, приветствовал моих родителей рукопожатием и заметил, что я все же взялся за ум после той прискорбной истории с играми в подземельях. Наш географ мистер Доббс тоже подошел поздороваться. Он подмигнул мне, пожал моим родителям руки и тихо сообщил, что школа возлагает на меня большие надежды. Вместе мы прошли в зал: тусклые огни над рядами стульев, обращенных к ярко освещенному ледяному миру на сцене. Едва мы заняли места, как весь свет погас, оставив зал в кромешной темноте. Дети дружно ахнули в притворном ужасе, и «Снежная королева» началась.

Двое детей заблудились по дороге домой: перепутали поворот и оказались потеряны в этом ледяном мире. Одетые в красное и зеленое, они крепко держались за руки, в страхе и удивлении осматриваясь по сторонам. Они говорили о потерянном милом доме, о любящих родителях, о зеленых холмах и долинах родного края. Как они могли так сбиться с пути? Мальчик плакал, а девочка его успокаивала, а потом принялась высмеивать за слабость и нехватку мужества. Указав на далекие горы, она уверенно произнесла: «Наш дом в той стороне». Брат продолжал хныкать: «Откуда тебе знать? Откуда?» Они поссорились. Сестра пригрозила бросить его на произвол судьбы. Глядя на него сверху вниз, она улыбалась. «Посмотри на себя, — шептала она. — Только посмотри на себя». Затем к краю сцены подкатила в своих санях сама Снежная королева, и тот взгляд, которым она обменялась с Элли, заставил меня содрогнуться.

Сойдя с саней, королева заключила детей в холодные объятия. Она ворковала с ними, успокаивая. Сказала, что им нечего бояться. Укутала в белые меха. Погладила по щекам, по волосам. «Такие милые детишки…» — прошептала она.

— Дети нередко теряют дорогу, — объявила им Снежная королева. — Зимой они сбиваются с пути. Ищут снег поглубже: для снеговиков, для игр. А свернув не туда, пропадают навеки и попадают в мое королевство.

Хныча и низко наклонив голову, мальчик кусал дрожавшие губы.

— Кто ты? — шепотом спросила Элли.

— Я Снежная королева. Правлю льдами, снегами и морозными ветрами. Я королева замерзших сердец. Коснись моей щеки, ощути там лед.

Потянувшись ввысь, девочка коснулась идеально белой кожи.

— Ты прекрасна, — прошептала она.

— Коснись моих губ, ошути мороз.

Прикоснувшись к ним, Элли тяжко вздохнула.

— Мой брат так напуган… — сказала она. — Ему так хочется вновь оказаться дома!

Обе повернулись взглянуть на мальчика, который молчал и лишь трясся от страха.

— Нет нужды бояться, — произнесла королева. — Ты это понимаешь, правда?

— Да, — ответила ей Элли.

— Загляни мне в глаза и увидишь там зиму, без конца и без края.

— Да, — повторила девочка.

Снежная королева заулыбалась.

— Такая милашка… — шептала она. — Такие ясные, смышленые глаза…

Заключив Элли в объятия, она отвела ее подальше от брата.

— Множество детей приходят сюда, — задумчиво произнесла королева, гладя Элли по щеке. — Они ежатся и хнычут, они скулят и плачут. Подавай им зеленые долины да уютные деревушки, домики с жарко горящими очагами… Я же грежу о зимнем ребенке. Ищу дитя, которое захочет остаться здесь, со мною.

Склонившись, она подняла неровную ледышку и показала Элли, поднеся ее к лицу девочки.

— Ты видишь, как она прекрасна? — спросила королева шепотом.

— Да.

— Позволь, я приложу лед к твоей щеке. Ощути его безупречный, идеальный холод.

— Безупречный холод, — подтвердила Элли.

Снежная королева отломила небольшой кусочек от края ледышки:

— Повернись ко мне, дитя мое.

Элли подняла лицо, обратив к ней взгляд. Музыкальные инструменты взвыли в экстазе, когда Снежная королева легким, плавным движением вложила в глаз девочки ледяной осколок.

И зло начало захватывать Элли. Девочка обучилась колдовству — тому, как заставить исчезнуть сперва всякие мелочи, а затем и предметы побольше. Ее злоба росла и крепла. Брат утомил ее своими жалобами, и тогда Элли указала на него пальцем, чтобы изгнать из этого мира.

* * *

Во время антракта мама все повторяла, как замечательно Элли справилась с ролью, как здорово ей удалось напугать всех в зале. Позади нее, сквозь группки взрослых с чаем в руках, я приметил Бобби Карра. Тот стоял, опершись спиной о дверную раму: улыбался, не сводя с меня глаз. Подмигнул и небрежным кивком подозвал к себе. Я просто отвернулся от «заразы», как определила его Элли, стараясь не замечать. Бобби же не двигался с места, так и продолжал разглядывать меня с тонкой улыбочкой на губах. Не выдержав, я направился к нему через всю толпу:

— Чего тебе?

Подняв лицо, Бобби с прежней улыбкой уставился на меня в упор.

— Ты покойник, — процедил он сквозь зубы.

— Что?

— Эскью вернулся. И ты покойник.

— Где он?

— Где-то есть. И спрашивал о тебе.

— В смысле?

— Спрашивал! О тебе! — усмехнулся Бобби. — И ты! Покойник!

Схватив Бобби за плечо, я выволок его из холла в темный коридор. Прижал его к стене, под висящим там пейзажем заснеженной долины.

— Вот же зараза! — прошипел я. — Где он?

— Где-то есть.

Я оторвал его от стены и швырнул обратно.

— Он злой как сам черт, — сказал Бобби. — И хочет видеть тебя.

Вынул из кармана сложенный листок бумаги, развернул:

— Он велел передать это тебе.

Я повернулся к свету с рисунком в руках. Там были нарисованы мы оба, Эскью и я. Вдвоем, в пещере. Почти голые. В кулаках ножи, и оба в боевой стойке — замерли друг напротив друга над пламенем костра. Каменные стены вокруг испещрены именами мертвецов. Из темноты за нами наблюдают десятки тощих детских фигур.

— Если кому расскажешь, он нас обоих прикончит, — прошептал Бобби.

— Прикончит! — фыркнул я. — Ха!

— Вот именно, прикончит. Он и Джакс. Никому не говори.

— Несчастный червяк… — начал было я, но тут заметил в дальнем, тускло освещенном конце коридора Чемберса. Завуч пристально смотрел прямо на нас с Бобби.

— Держи язык за зубами, — выдохнул Бобби и поспешил прочь: в школьный холл и в ночную темень за ним.

— Ты как, Кристофер? В порядке? — подходя, спросил завуч.

Я едва успел запихнуть в карман рисунок Эскью.

— Да, сэр.

До нас донесся голос мисс Буш: та объявляла о скором начале второго действия.

— Жутковатая пьеска, верно? — спросил Чемберс.

— Да, сэр.

Он задумчиво на меня покосился:

— Так странно, Кристофер… Откуда только оно в нас берется, это желание испытывать страх и дрожать от ужаса, вглядываясь во тьму…

— Да, сэр.

Улыбнувшись, завуч продолжил:

— Пусть тьма остается на сцене, да? Или в книгах, возможно. Там ей самое место, не находишь?

— Да, сэр.

Чемберс похлопал меня по плечу:

— Идем, Кристофер. Настало время для Элисон вновь напугать нас.

Мы вышли в холл и сразу же затерялись в толпе. Я видел, как вдали мама оглядывалась по сторонам, видел первые признаки страха, поселившегося в ее глазах.

Пьеса шла своим чередом, но я был слишком погружен в собственные мысли и страхи. Ладони взмокли, сердце колотилось в груди: мне было ясно, что скоро Эскью вызовет меня, выбрав место и назначив время для встречи. Я уже знал, что мне предстояло вместе с Джоном уйти во тьму и что моею задачей будет вывести его назад.

Было за полночь. Мне никак не удавалось уснуть, и, подсев к столу, я пытался продолжать историю Лака, пытался провести его через скалы, помочь ему отыскать теплую пещеру, где его ждала бы семья. Ничего не получалось. Я смотрел за окно, на пустырь. Щурясь, я наблюдал за играми тоших детей, резвившихся у реки в свете луны. Расслабил веки — никого. Поднял взгляд на три рисунка на стене: мой портрет, Светлячок, мы с Эскью в пещере. Прошептал первую строку дедовой песни: бывал я молод, и в расцвете си-ил… Повертел в пальцах свои реликвии — аммонита, пони и окаменевшую кору. Прикрыв глаза, я сразу увидел мерцающего в уголках моего разума Светлячка. Помолился за деда. Уловил запахи горелого дерева, немытого тела и горячего пота, вновь открыл глаза и увидел ее — мать Лака. Завернутая в звериные шкуры, она припала к полу в углу моей комнаты. На протянутой ею ладони я увидел цветные камушки. Губы ее шевелились, беззвучно выводя уже знакомые слова: верни мне сына, верни мне мое дитя. Я отвел взгляд от ее лица, вновь посмотрел — женщина все не исчезала. Снова выглянув в окно, увидел там темную сутулую фигуру и черного пса у ее ног: Эскью.

Я не сводил с него глаз. Нет, он не исчез. Быстренько натянув одежду, я на цыпочках прошел по дому и выбрался в ночь. Ни души. Снег скрипел под ногами, пока я шагал к реке.

— Эскью, — шептал я. — Эскью!

Нет ответа. Я оглянулся по сторонам — никого. Плотнее запахнув куртку, крикнул в голос:

— Эскью!

На дальней от меня стороне пустыря, на всей нашей улице светилось единственное окно — в моей комнате, где над листками с рассказом о путешествии Лака осталась гореть настольная лампа. Даже отсюда в ее свете была видна сгорбленная, вжавшаяся в стену фигура его матери. По моему телу бежали мурашки.

— Кто это? — донесся чей-то голос.

— Кто здесь? — спросил я. — Это ты, Эскью?

Сдавленный шепоток, короткие смешки, тихие высокие голоса: «Кто это? Кто это? Кто это?»

Меня обступили дети — я видел их лишь уголками глаз, а они пялились в упор, беззастенчиво меня разглядывая. Почти голые, худые и бледные тела. Огромные, внимательные глаза на почерневших лицах.

— Кто это? — шептали они друг другу. — Кто это?

Новая волна хихиканья.

— Кит Уотсон, — шептали дети. — Кристофер Уотсон, тринадцати лет от роду.

Я крутился на месте, пытаясь разглядеть их получше, но тут послышался голос Эскью и наступила тишина, которую нарушало только тихое рычание Джакса.

— Сидеть!

Его голос огрубел, стал глубже и взрослее. Лицо Эскью потемнело, а плечи раздались вширь. На нем было несколько слоев тяжелой, темной одежды. Голова наклонена вперед, волосы грязные и растрепанные.

— Эскью…

— Мистер Уотсон?

— Где ты был, Эскью?

— Далеко.

— Твоя мать сама не своя от переживаний, а сестренка…

— А он?

— И он тоже, — твердо ответил я. — Тоже ждет тебя домой.

— Ха!

Меня била дрожь. С берега реки к нам было обращено множество детских лиц; я вновь слышал свист их дыхания и исполненный страха шепот.

— Я явился за тобой, Кит.

— За мной?

— Да. Ты один-единственный.

Я смотрел на Эскью, ежась под своей курткой.

— Ты можешь их видеть, — прошептал он. — Не так ли, Кит?

Их глаза таращились на нас над кромкой обледеневшего берега. Шелестели вздохи и шепотки.

— Ты видишь, — определил Эскью. Джакс зарычал ему в тон.

— Вижу, — прошептал я.

— И не только их. Ты видишь и другое, что не существует для чужих глаз.

— Да.

Он шагнул ко мне:

— Все потому, что ты умер, Кит. Ты видишь мертвыми глазами. И стоишь тут с другими мертвецами, такой же, как они.

— Эскью, приятель… Это полная фигня.

Дети забормотали, зашептались.

— Кит Уотсон, — шептали они. — Кристофер Уотсон, тринадцати лет от роду.

Эскью рассмеялся:

— Ты помнишь, Кит? «Джон Эскью, тринадцати лет от роду». «Кристофер Уотсон, тринадцати лет от роду». Наши выбитые в камне имена, под густыми кронами деревьев. Они ждали тебя здесь.

— Это случилось давно, Эскью.

— Вещи, которые произошли в далеком прошлом, возвращаются к нам снова и снова. Земле не сдержать всех мертвецов. Они восстают и наблюдают за нами. Тянут нас к себе.

— Брось, Эскью.

— Что привело тебя в Стонигейт, Кит?

— Моя бабушка умерла, и…

— Смерть привела тебя. Смерть позвала. «Кристофер Уотсон, тринадцати лет от роду». Даже твой могильный камень ждал тебя здесь — в точности как и Джона Эскью, тринадцати лет от роду.

Потянувшись вперед, он вцепился в мое запястье.

Я сжал в кулаке каменного аммонита.

— Хочу, чтобы ты пошел со мною, Кит. Идем, сыграем в игру под названием «Смерть». На этот раз по всем правилам.

— Эскью, отпусти меня.

— Я могу показать необычайные вещи, Кит. Материал для твоих рассказов, на много десятилетий вперед.

Его хватка окрепла. Пес рычал, дети в ужасе шептались. Эскью развернулся, потащил меня за собой.

— Вот почему ты во всем подобен мне, — сказал он. — Потому что мы знаем о тьме прошлого. Знаем о тьме, поглотившей мертвых.

— Да, — согласился я. — Но нам ведом и свет настоящего, который согревает живых. Не лучше ли сыграть в игру под названием «Жизнь»? Будь моим другом, Эскью. Вернись в Стонигейт, вернись в мир живых…

Издав утробный рык, он притянул меня к себе. Я ощутил, как грубость его хватки начинает одерживать верх над тоскою и жаждой во взгляде.

— Ты! — взвыл Эскью, поддавшись всплеску ярости. — Черт тебя подери!

Я ударил его аммонитом прямо в лоб. И опять. Выпустив мою руку, Эскью отпрянул назад: кровь уже стекала по его лицу, заливала глаза. Я оставил его недоуменно раскачиваться и бежал прочь, скользя на обледеневшем снегу. Услыхал за спиною тяжелое собачье дыхание и крепче сжал в кулаке аммонита, готовясь ударить вновь, но тут Эскью крикнул нам вслед:

— Джакс! Оставь его!

Я перемахнул через ограду, перебежал через улицу к нашей калитке. И встал там, слыша преследующий меня низкий голос:

— Я позову тебя, Кит Уотсон. Ты это понимаешь, правда? И когда позову, ты явишься, я знаю.

Я обернулся, вгляделся за спину, но не увидел там ничего, кроме лунного света на корке снежного наста.

Тихо ступая, я вошел в дом, поднялся в свою комнату.

Сидевшая на корточках у стены, мать Лака встретила меня вздохом облегчения. Протянула мне горсть цветных камушков и беззвучно повторила: «Верни его домой».

День зимнего солнцестояния, окончание учебы, начало зимних каникул. Самый короткий день в году, с самой долгой ночью ему вослед.

Элли выглядела особенно яркой и стройной в своих изумрудных леггинсах под ярко-алым пальто. Свои волосы она залила гелем и зачесала острыми пиками, торчащими в разные стороны от улыбки. Она не шла со мною рядом, она танцевала по снегу.

— Ну что? — смеялась Элли. — Что скажешь?

Она встала, уперев руки в бока, насмешливо смотрела на меня и улыбалась, улыбалась без конца.

— Да, — подтвердил я. — Ты была хороша в своей роли. Чертовски хороша.

— Ха! Ха-ха-ха! И всех вас напугала, правда?

— Да, Элли.

— Ха-ха! Никто не мог отвести от меня глаз. Огромных, выпученных глаз! Не так ли, мистер Уотсон?

— Все так, Элли. Не могли. Ты права.

— И злая я была особенно блистательна, верно? Когда в конце я снова сделалась хорошей, все хотели, чтобы я вернулась к злу и ужаснула вас заново. Всё так и было, мистер Уотсон?

— Да, Элли.

— Ха! Я была неподражаема! А сегодня буду даже неподражаемей прежнего! Так ведь, мистер Уотсон?

— Так, Элли. Будешь.

— Боже, Кит! Как я это обожаю! Просто-напросто обожаю!

Я смотрел, как она кружится с раскинутыми в стороны руками, как приплясывает на ходу. Пора бы нам двигаться дальше. Я направился к школе, и Элли, подбежав, схватила меня за руку.

— Знаешь, а я ведь добьюсь своего, — сказала она. — Когда-нибудь я точно стану актрисой, и ты увидишь меня в телевизоре. И скажешь: «Это же Элли Кинан, моя школьная подоужка!»

Я кивнул.

— И напишу пьесу специально для тебя, — сказал я.

Глаза Элли округлились.

— Точно! — сказала она. — А о чем будет пьеса?

— Не знаю даже. Про Стонигейт.

— Стонигейт? Ты что, издеваешься?

— Да, про Стонигейт. Назову ее «Игра под названием „Смерть“». Действие начнется в логове Эскью. Скажем, в разгар зимы. Он будет лохматым дикарем с трагической судьбой, ты — сияющей живительной силой, а я — обычным парнем, что застрял между вами и ничего не может понять. Ты сотворишь какое-нибудь заклинание, победишь смерть и выведешь всех нас наружу, к свету. Вроде того.

— Боже, Кит! — Элли даже в ладоши захлопала. — И тогда мы оба станем знамениты!

Она снова кружилась, вытанцовывая по снегу.

— Прошлой ночью Эскью вернулся, — сказал я.

— А?..

— Поздно ночью. После премьеры. Я вышел из дому и встретился с ним у реки.

— Боже, Кит…

— Если только мне это не приснилось. Если это не было игрой моего воображения.

— Значит, он до сих пор жив? — спросила Элли.

Я покачал головой:

— Я и не думал, что Эскью мог умереть. Не верил всем этим глупым россказням. Что могло с ним случиться? Он большой и сильный, в конце концов.

Сделав шаг, я поймал Элли за руку.

— Больше никто не знает, — сказал я. — Пусть так и останется.

— А какое тебе дело, знают люди о его возвращении или нет?

— Эскью не так прост, каким может показаться, — возразил я.

Она замотала головой:

— Пещерный человек! Жлоб неотесанный, вот он кто.

— Думаю, ему просто нужны друзья, Элли.

Какое-то время она молча вглядывалась в мое лицо, потом пожала плечами:

— И откуда он их возьмет, друзей? Шансы невелики. В любом случае моя голова полна совсем других мыслей… — Она вновь замерла в театральной позе, с упертыми в бока руками. — Перед тобой знаменитая Элисон Кинан, тринадцатилетняя актриса, сияющая живительной силой.

Мы двинулись дальше. Школа уже виднелась впереди.

— Ты придешь на сегодняшний спектакль? — спросила Элли.

Я молча развел руками.

— Придешь ведь, Кит? Приходи! Когда ты в зале, я чувствую себя увереннее.

— Хорошо, — сказал я.

Но глядел при этом в сторону: в моей голове уже начали складываться другие планы на вечер.

Совершенно бестолковый день. Учителя сбиты с толку, а ученики как с цепи сорвались. Мы срывали со стен рождественские украшения и носились с ними по коридорам. Раздирали в клочья старые конспекты и набивали исписанными листками черные мусорные мешки. Девчонки украшали волосы праздничной мишурой, водили хороводы, распевали рождественские гимны, хихикали и танцевали кто во что горазд. Игры на школьном дворе — даже безумнее прежних: стадо бесенят катило по льду, сбившись в кучу малу, с криками и руганью валясь на спины, размахивая руками-ногами и пронзительно вопя. Дети даже не снежки бросали — они осыпали друг дружку целыми охапками снега. Над ними висело тусклое, неприветливое солнце, которое сегодня следовало самым коротким своим маршрутом. В холле перед залом, в самом сердце школьного здания, актеры «Снежной королевы» затеяли еще одну репетицию, готовясь отметить зимнее солнцестояние самым ярким и запоминающимся представлением из всех. Я же бродил по кабинетам и коридорам, словно неприкаянный призрак. Молча. Присоединиться к общему веселью я был не в состоянии. Голова еле соображала. Хотелось сбежать, скрыться куда подальше от этого гвалта. Я знал: что-то преследовало меня, наблюдало, выжидало перед роковым броском. Это «что-то» задумало наброситься исподтишка и утащить меня прочь.

Во время обеденного перерыва я снова увиделся с Элли: на лице — серебряный грим, на языке — только пьеса. Сегодняшнее зрелище будет блестящим, на сцене ей не будет равных.

— Ты придешь? — спросила она опять. — Придешь, Кит, так ведь?

Я прикрыл глаза, пожал плечами. Уронил единственное слово: «Да».

— Ты просто обязан, Кит, — настаивала Элли. — Мне непременно нужно, чтобы ты был в зале. Даже не представляешь, насколько мой успех зависит от тебя.

Я глядел мимо — за окна, тянувшиеся вдоль коридора. Позади дикой суматохи школьного двора, за воротами я увидел мать Эскью с ребенком на руках. Она вглядывалась в исступленные детские лица, выискивая сына.

— Ну что, Кит? Придешь? — спросила Элли.

Она схватила меня за руку. Пришлось отпрянуть.

— Ох, Элли… — простонал я. — Ну почему ты всегда только о себе и думаешь? Больше и поговорить не о чем? Черт, отчего же ты так зациклена на своей драгоценной, блистательной персоне?

И я убежал от нее, скрылся в паутине школьных коридоров.

Он ждал меня в темноте — на месте пересечения двух лишенных окон коридоров. Освещавшие этот перекресток электрические гирлянды лежали теперь спутанные на полу, в куче сухих хвоинок под изрядно поредевшей елкой.

— Уотсон! — прошипел он. — Кристофер Уотсон…

Он стоял, отчасти скрытый еловыми ветками. Тусклые волосы, бледное лицо, равнодушный голос. Бобби Карр.

— Кит Уотсон… — прошипел он опять.

Я не отвечал. Остановился и молча смотрел на него.

— Да, ты, — кивнул он. — Кит Уотсон.

С улицы до нас доносились радостные вопли, из холла — диковатые напевы скрипок и дудочек. Они словно одолевали многие мили, пробивались сквозь толшу времени.

— Ты ему нужен.

— Чего?

— «Чего-чего?» Ты ему нужен. Эскью прислал меня за тобой.

Я был не в состоянии ни говорить, ни думать.

— Немедленно, — сказал Бобби, выходя из своего убежища за елкой. — Прямо сейчас.

Он стоял рядом, тощий и бледный.

— Эскью сказал, что ты придешь, Кит. Знал, что придешь.

Я бросил взгляд назад — туда, откуда пришел. Свора первоклашек, увешанных мишурой и елочными шариками, теснилась у выхода, рвалась на свет.

— Иди за мной, — прошептал Бобби.

И я последовал за ним: по коридорам, через дверь служебного хода, мимо кухонь и мусорных баков, на школьные задворки, а потом — через железную ограду с пиками наверху, на заснеженный пустырь. Я оглянулся на здание школы и снова увидел мать Эскью, уже на самом дворе. С малышкой на руках, она брела меж кучками исступленно орущих, мечущихся детей.

— За мной, — повторил Бобби. — И не оглядывайся.

Он вел меня через пустырь, на самую окраину Стонигейта. Мы прошли мимо ветхих шахтерских домов, мимо паба «Лисица», мимо изрытого ямами тупика, где жили Эскью, и вышли к скрытым кустами боярышника дорожкам, петлявшим по склонам холмов, позади которых лежали темные болота под тусклыми зимними небесами. Под нашими ногами трещала снежная корка. Истошно вопили какие-то невидимые птицы, словно охваченные ужасом. Мы шли молча, если не считать редких указаний Бобби: сюда, здесь сворачиваем, не оглядывайся…

Солнце уже спускалось к горизонту на западе. Зимнее солнцестояние: самый короткий день в году и самая долгая ночь ему вослед.

Кусты боярышника расступились, открыв перед нами простор древних кочковатых пастбищ и полей, огороженных остатками невысоких каменных стен. Наст ломался под нашей тяжестью, и мы проваливались по колено, с трудом выдергивали из снега ноги в промокших ботинках. Ледяная вода пропитала штаны и исподволь просачивалась в кости. Я обернулся еще разок — увидел далекие крыши Стонигейта и темные струйки, вьющиеся из дымоходов. Радостный писк детворы доносился даже сюда.

— Не оглядывайся, — предупредил Бобби, начиная спуск в узкую лощину. Голые, колючие кусты теснились здесь вдоль узкой речушки. Широкие углубления по краям лощины, оставленные играющими детьми или шахтерами древних времен, были щедро украшены застывшими струями маленьких водопадов. Под ногами — одни осыпи: булыжники, почва, вывернутые корни вереска и прочего разнотравья, все в одну кучу. Следуя руслу, я чувствовал, как усиливается хватка мороза, а бросив взгляд назад, не увидел уже ничего, кроме оставшихся позади неровных краев скованной льдом лощины. Так мы добрались до относительно плоского участка: берега раздались в стороны, ограниченные крутыми каменистыми откосами в тени перекрученных, заплетенных кустов все того же боярышника.

Здесь Бобби сделал остановку и развернулся ко мне. Солнце спустилось за край лощины, и мы оба стояли в густеющей тени. Уже начиналась самая длинная ночь этого года.

Быстро глянув на свои часы, Бобби улыбнулся.

— Отлично, — сообщил он. — Нам сюда.

Мы двинулись напрямик к боярышнику и, не жалея ни одежды, ни рук, продрались сквозь густые, шипастые ветки, чтобы увидеть зияющую в камне дыру как раз в рост человека. Широкие доски, которыми вход некогда был заколочен, стояли прислоненными по обе стороны от темной дыры. «НЕ ВХОДИТЬ!» — гласила надпись на одной. На второй белели оттиснутые по трафарету череп и две скрещенные кости: «ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!»

Бобби ухмыльнулся своим мыслям.

— После вас, мистер Уотсон, — прошептал он.

И я шагнул во тьму.

Войдя, мы заслонили собою тусклый свет, что сочился извне в заброшенную шахту. Я покрутил головой и увидел низкий кирпичный свод потолка, за которым начинался пробитый в голом камне ход. Там терялся во тьме ряд согнутых, перекошенных столбов-подпорок с укрепленными на них балками. Другие столбы рухнули вовсе, перекрыв туннель кучами обломков там, где вслед за ними осыпались и свод, и стены.

Бобби забрался на ближайшую кучу и, сияя, обернулся ко мне:

— Сюда, мистер Уотсон.

Значит, нашей целью была узкая щель между вершиной завала и потолком, которая вела дальше в темноту. Увидев ее, я замер на месте. Что вообще я тут забыл? Ничто не удерживало меня от того, чтобы преспокойно выйти к свету, вернуться к нормальной жизни.

Бобби насмешливо фыркнул.

— Все это рухнуло с сотню лет тому назад, — сообщил он. — Наверняка остаток продержится еще лет сто или больше.

Бобби протиснулся в щель. Мелькнув в последний раз, его ноги скрылись из виду, чтобы вскоре уступить место ухмылке.

— Струсили, мистер Уотсон?

— А он и правда там?

— Правда. Правда-правда-правда, — закивал Бобби, просовывая в щель свою руку. — Подтянуть, а?

Стиснув зубы, я полез за ним. Извиваясь, забрался в щель и на животе скатился по груде камня ниже, в более густую темноту. Бобби сидел на корточках в сторонке, поджидая меня.

— Да вы смельчак, мистер Уотсон! — шепнул он.

Казалось, наши голоса повисали в неподвижном морозном воздухе. Здесь пахло углем, и пылью, и сыростью. Мокрые штаны липли к ногам, я дрожал всем телом и думал о своем доме, о теплой кухне. Я сказал себе: «Хватит, пора возвращаться», но уже понимал, что назад дороги нет, что лежавшая перед нами тьма и пугает меня, и манит. Я сунул руку в карман куртки, нащупал там аммонита и сжал его в кулаке.

— Самое сложное уже позади, мистер Уотсон. Дальше будет проще.

Я молчал.

— Что, страшно? — спросил Бобби. В его шепоте мне послышалась издевка.

— Просто отведи меня к нему, — отрезал я.

Пожав плечами, Бобби двинулся вперед.

— Тут лучше пригнуться, — бросил он за спину. — И под ноги смотри.

Предупреждение было уместным. Я бился головой и плечами о балки, подпорки и выступы скал, а под конец чуть не растянулся на полу, когда мои подошвы поехали по мелким камням. Всю дорогу я не сводил глаз с шедшего впереди Бобби, согнутого в три погибели, старался ступать след в след. Шли мы долго, а потом вдруг увидели впереди слабое мерцание.

— Гляди, — прошептал Бобби, тыча вперед пальцем. — Видишь?

— Это он?

— Он самый.

Вздрогнув, я ускорил шаг, чтобы сквозь хаос теней выйти к свету и неподвижно застыть. Прямо передо мною стоял, напружинясь, собачий силуэт — черный на фоне пламени, — и силуэт этот угрожающе рычал. Потом голос подал Эскью: «Сидеть, Джакс!», а потом, насмешливо посмеиваясь, показался и сам.

— Вот и мистер Уотсон, — прошептал он. — Проходи, не стесняйся…

Опять этот ехидный смех.

— Я ведь говорил, что сам выберу место и время?

Туннель здесь расширялся, прежде чем разделиться надвое. В центре перед развилкой горел небольшой костер. У одной из стен был свален сушняк — ветки боярышника и щепки от сломанных столбов-подпорок. У огня были расставлены и разложены ведерко талого снега, парочка освежеванных кроликов в жестяной миске, вертела и вилки, небольшой топорик, охотничий нож и пачка сигарет. Поодаль свалены в кучу одеяла. Пес улегся и теперь зорко наблюдал за мной: зубы и глаза блестят в темноте, из приоткрытой пасти капает слюна.

— Чувствуй себя как дома, — повел рукой Эскью.

Присев, он подбросил в костер несколько веток. Внезапная вспышка дала мне заметить нарисованные на стенах ухмылки зверей и демонов, вырезанные в камне имена. Чтобы прикурить сигарету, Эскью опустил лицо к самому пламени.

— Эскью… — оторопело произнес я, — это же опасно. Если поблизости окажется скопление газа, тогда…

— Ба-бах! — прошептал он. — Тогда — ба-бах! И от нас не останется даже головешек.

Бобби нервно хихикнул.

— Цыц… — шикнул на него Эскью.

Мы смотрели друг на друга над языками пламени. Я видел запекшуюся на его лбу кровь, шарф из кроличьих шкурок на шее. Длинные волосы, грязные и спутанные.

— Так и знал, что ты придешь, — заговорил Эскью. — В тебе есть нечто особенное, ты выделяешься из толпы. Я это знал…

— Твоя мама ищет тебя, Эскью.

Он опустил взгляд.

— Плачет и ходит повсюду с ребенком на руках, ищет тебя.

— Решила, что я помер? Может, этим все и кончится. Может, так оно и лучше.

— Возвращайся со мной, Эскью.

Подкинув в костер веток, он расстегнул рубаху. На груди Эскью были намалеваны фигурки животных и лица людей, а на шее болталось самодельное ожерелье: осколки каменного угля, высушенные ягоды, кроличьи косточки и крохотный череп какого-то зверька. Подняв тушки кроликов, он грязными руками насадил их на вертела, а те уложил на камни по обе стороны костра. При этом Эскью вовсю кряхтел и тихонько подвывал:

— Ух… Ух… Ай-е-е-е-е-е…

Рассмеялся, глядя мне в глаза:

— Пещерный человек… — сказал он. — Дикарь, троглодит… Частенько я слышал эти клички. Так называли меня люди: чертов дикарь. Ух. Ух. Ай-е… Что ж, теперь ясно: они не ошибались.

Бобби опять хохотнул, и Эскью прыгнул к нему, прижал к земле и склонился над поверженным, стоя на коленях. Дотянулся до топорика и высоко поднял его над головой Бобби.

— Ай-е-е-е-е-е! — выкрикнул Эскью. — Ай-е-е- е-е-е! Умри, скотина!

Резко опустив топорик, он остановил лезвие в дюйме от затылка Бобби. Повернулся ко мне, чтобы пояснить:

— Милосердие. Капелька дикарского снисхождения.

После этого Эскью уронил свой свирепый взгляд на лицо Бобби.

— Пошел вон, — сквозь зубы процедил он. — И запомни: никому ни слова. Если ослушаешься, я тебя разыщу. Джакс порвет тебя на кусочки, понял?

— На кусочки… — дрожащим голоском согласился Бобби.

Эскью поднялся сам, рывком поднял Бобби на ноги и подпихнул к выходу. Мы оба проследили за тем, как щуплая фигура мальчишки растворилась в темноте, а после слушали, как тот, спотыкаясь, спешит выбраться в объятия самой долгой из всех ночей. Когда все стихло, Эскью вновь повернулся ко мне, и в его глазах я прочел: здесь, внизу, ты сам по себе, мистер Уотсон.

Отложив топорик в сторону, он бросил в пламя новую порцию веток, стянул с себя рубаху и, полуголый, подсел к костру: грязная кожа блестит от жара, усталые глаза налиты тьмой.

— Смерть пришла, — прошептал он.

Дикий пес Джакс устроился у выхода в основной туннель, зажав между передними лапами кость с ошметками мяса. Блестели глаза и зубы, из пасти сочилась слюна: тихо рыча, Джакс был начеку.

Я тер глаза. Их саднило дымом от горящих ветвей, от запекшейся кроличьей плоти. Дым низко висел над нами, потихоньку уплывал в примыкающие туннели.

Эскью смотрел на меня с улыбкой.

— Мы оба исчезли, Кит, — сказал он. — Смерть все-таки пришла. Это она и есть.

— Эскью, что за бред ты… — выдохнул я.

Он уставился в мое лицо, перевел взгляд на стену. Повернувшись туда же, я увидел вырезанные в камне буквы:

— Я и ты… — прошептал он.

— Нет. Не я и не ты! Это случилось давным-давно. Они были детьми бедняков, кого силой загоняли работать в шахту. Их давно уже нет.

— Уже нет, говоришь? — улыбнулся Эскью.

Мы прислушались. И услыхали их, сквозь пощелкивание горящих веток и шипение жира в огне. Они шептались в туннелях. Мы подняли глаза и увидели их там — затянутых дымкой, отчасти скрытых во тьме: несчастные маленькие подобия нас самих, пристально взирающие на нас из бездны прошлого.

— Видишь? — прошептал Эскью.

— Да, вижу.

— Еще бы не видел!.. Одни видят, другие нет. Я и ты из одного теста слеплены.

Он перевернул вертела с кроликами, насытив пламя каплями крови и жира.

— Ты не притворялся… — уронил Эскью.

— Чего?

— «Чего-чего?» Когда мы играли, ты не притворялся.

— Нет, не притворялся.

— Все исчезало. Не оставалось ничего.

— Да.

— Это и есть Смерть. Кое-кто знает, каково это — умереть. Другие и понятия об этом не имеют. А ты и я, мы с тобой одинаковы.

Облизнув пальцы, он подбросил в огонь еще пару веток.

— Джон Эскью, тринадцати лет от роду, — прошептал он. — Кристофер Уотсон, тринадцати лет от роду.

— Хватит уже, Эскью. Давай выбираться отсюда?

Он хохотнул. Поднял охотничий нож и указал на меня острием:

— Уже не получится. Мы здесь для того, чтобы сыграть в игру под названием «Смерть».

Эскью зорко следил за каждым моим движением.

— Тут, в подземелье, я могу сделать с тобой все что угодно… — сказал он. На закопченном, почерневшем лице, под спутанной темной челкой сверкнули белки глаз. — Ты это хоть понимаешь?

— Да.

— Зачем тогда пришел?

Я лишь пожал плечами. Ответить было нечего.

— Даже не знаю, — выдавил я наконец. — Есть в тебе что-то… Не знаю.

— В нас обоих, Кит, — поправил Эскью. — Пещерный человек и даровитый паинька. Джон Эскью и Кит Уотсон, не разлей вода.

Разжав пальцы, он уронил нож в грязь.

— Забудь про игры, — сказал Эскью. — Я собирался забрать тебя к себе, Кристофер Уотсон. Хотел заставить исчезнуть, а затем сделать это самому. Хотел, чтобы мы оба исчезли из мира: обратились в ничто, присоединились к тем детям, что пропали в старой шахте.

Эскью вытер ладони о свою обнаженную грудь, смазав и исказив нарисованные на ней лица. Запустил пальцы в пепел на краю кострища и провел длинные черные полосы на своих щеках.

— Тут, внизу… — продолжал он. — Тут не бывает ни ночи, ни дня. Ты словно в полусне, полуживой и полумертвый. Под толщей земли, вместе с костями и призраками. В темноте, которая простирается в прошлое на миллион миллионов лет…

Новая порция веток упала в костер. Полетели искры, взметнулось пламя, клубы дыма повалили в соседние туннели. Демоны насмешливо осклабились на меня со сте н.

Я потер глаза, и Эскью ухмыльнулся.

— Вот и молодец, — пробормотал он. — Держи глаза ясными. Не теряй бдительности, Кит.

Протянул мне окурок:

— Ну-ка, затянись.

Я вдохнул табачный дым, и голова сразу пошла кругом. Эскью рассмеялся. Пепельные разводы на его лице, картинки на его блестящей от пота груди колыхались в отсветах костра. На шее качалось ожерелье. Взмахнув топором, Эскью вогнал его в землю.

— Расскажи какую-нибудь историю, Кит, — попросил он.

— Чего?

«Чего-чего?» Ха, ха, ха… Ну, тогда я расскажу сам…

И он опять воткнул лезвие топора в землю у своих ног.

Жил да был один мальчик, — тихо начал Эскью, с вечно пьяным папашей. Лицо его отца было черным от ярости и красным от выпивки. Всю свою злость он вымещал на сыне. Обзывал тупым придурком и бил все сильнее год от года, по мере того как мальчик подрастал. Порой он так его лупил, что все тело под одеждой делалось черным от синяков, а голова звенела от боли. И, колотя, приговаривал, что мальчику лучше бы сдохнуть вовсе и что тот совершил большую ошибку, явившись на свет. Порой он так лупил сына, что не оставалось уже ничего — только тишина, пустота, небытие. Мальчик переставал существовать. Но потом он опять приходил в себя, и все начиналось заново.

Усмехнувшись, он снова вогнал топор в землю.

— Эскью… — прошептал я.

Тот подкинул пламени еще пару веток.

— А ты смотри хорошенько, Кит, — бросил он. — И слушай в оба. Слышишь, как шепчут и смеются тощие детишки? То-то и оно, Кит.

В разводах пепла на лице Эскью блестели дорожки от слез.

— Он ходил по пустырю и звал тебя, — сказал я. — Я своими глазами видел, как он плачет.

— Это его мне нужно убить, Кит. Не тебя. Я и Джакс, мы вдвоем с ним покончим.

— Эскью, ты…

Он бросил в огонь еще ветку. Закачался взад-вперед и из стороны в сторону. Снова обрушил в землю лезвие топора…

Мимо нас, переливаясь в дыму отсветами костра, промелькнул кто-то маленький и почти невидимый.

— Светлячок! — ахнул я.

Он пробежал мимо вторично. Постоял немного на самом краю освещенного костром круга, окинул нас беглым взглядом и вновь убежал в темноту.

— Да, это он, — подтвердил Эскью. — Малыш Светлячок ничуть не изменился. Такой же, как и всегда. Но послушай, Кит: тут, внизу, я встречал призраков из самых глубин тьмы. Я видел Джонов Эскью, Китов Уотсонов и малышей Светлячков, которым по тысяче тысяч лет. Они являются, потому что я их вижу и возвращаю их обратно. Ай-е-е-е-е-е! Ай-е-е-е-е-е!

Он бил себя в грудь. Наносил на кожу все новые полосы пеплом. Запрокинув голову, он ревел раненым зверем:

— Ай-е-е-е-е-е! Ай-е-е-е-е-е!

Задохнувшись, Эскью низко свесил голову к пламени:

— Помоги мне, Кит…

— Чего?

— «Чего-чего?» Помоги, говорю. Помоги мне вернуть их. Помоги им появиться. Ха-ах! Ха-ах!

Он кидал в огонь все новые ветки. Жадно затягивался сигаретой. Втыкал свой топор в землю, снова и снова. Вглядывался в темные зевы туннелей.

— Смотри хорошенько, Кит, — шептал он. — Напряги глаза, прищурься. Смотри, они уже совсем близко.

Конечно, я смотрел, но там никого не было.

— А я видел, — шептал он. — Я правда их видел… Ха-ах! Ха-ах!

Забеспокоившись, я протянул к нему руку, тронул за плечо.

— Эскью, ты чего? — окликнул я. — Эскью…

— Ха-ах! — хрипел он. — Ха-ах!

Эскью ссутулился, снова натянул свою рубаху, плотно в нее запахнулся. Его била дрожь. Он сидел, сгорбившись, и трясся — у горящего костра! Я подложил в огонь еще несколько веток боярышника, подобрал из кучи пару одеял: одним укутал Эскью, а вторым накрылся сам. Зачерпнул ладонью воды из ведерка с талым снегом, выпил ее. Перевернул кроликов на вертелах. Мною владели мысли о ночном мраке за порогом шахты, о первых признаках тревоги в глазах моей мамы. Я тер собственные глаза, то и дело оглядываясь на испуганных детей, которые наблюдали за нами из темноты. Светлячок был из них самый яркий.

— Я написал для тебя рассказ, Эскью, — сказал я. — Собирался вручить, но ты уже куда-то пропал.

Он молчал. Пил тающий снег из сложенных ладоней. Закурил новую сигарету. Я опять коснулся его плеча.

— Ты прав, — сказал я. — Мы с тобой как родные братья. Не разлей вода.

— Ты мне друг? — шепотом спросил он.

— Да, Джон. Я твой друг.

Снаружи кролики запеклись до черноты, внутри остались сырыми. Мы жевали их молча, чавкая и пуская слюни: губы мокрые от жира и крови. Джакс устроился между нами, грыз брошенные косточки.

— Частичка добра есть в каждом, — заметил я.

Эскью сплюнул в огонь.

— В каждом, — повторил я. — Нужно лишь отыскать ее, вынести к свету.

— Я грезил об этом долгие годы, — возразил он. — Воображал себе разные способы. Думал о камнях, ножах, ядах. Думал, как мы будем стоять над его мертвым телом. Какое это будет счастье.

Хмыкнув, я помотал головой:

— Это глупо, дружище.

В обращенных ко мне глазах Эскью мне привиделась бездонная тьма.

— Осторожно, Кит… — предупредил он шепотом.

Пес оскалил пасть, негромко рыча.

— Но это и правда глупо, — сказал я. — Матери и сестре нужен ты, и никто другой. Не какой-то одичавший придурок с тесаком наперевес.

Повисло долгое молчание. Мы жевали кроликов. Потом он снова обратил ко мне взгляд. Бросил остатки кролика в огонь и поднял топор. Провел лезвием по кончику большого пальца. Быстро набух алый пузырь, потом кровь закапала на землю. Эскью наставил свой топор на меня.

— Давай сюда руку, — сказал он. — Я сделаю надрез.

Не отводя взгляд от темных глаз Эскью, я протянул ему ладонь. Он схватил ее, стиснул. Лезвие полоснуло по кончику моего большого пальца. Эскью сжал наши ранки вместе, заключил оба наших пальца в кулак. Мы пристально смотрели в глубины глаз друг друга.

— Теперь я проникся тобой, ты проникся мной. Мы это чувствуем. Джон Эскью, тринадцати лет от роду, Кристофер Уотсон, тринадцати лет от роду. Мы едины теперь. Братья по крови.

Он освободил наши руки, прикурил сигарету. Я щипал кроличьи кости. Тощие дети наблюдали за нами. Светлячок среди прочих.

— Вкуси кровь, — обронил Эскью.

— Чего?

— Попробуй на вкус кровь с пальца.

Я послушно лизнул большой палец: металлический, кисловатый вкус.

— Сколько там моей крови и сколько твоей? — спросил Эскью.

Я покачал головой.

— Различить невозможно, Кит. Вкус одинаков.

— Это верно, — согласился я.

— И этот вкус неотличим от крови кролика, которого ты только что съел.

— Именно. Почти тот же, что у крови медведя или оленя.

— Ха. В самую точку, Кит. Кровь зверей, кровь людей — никакой разницы.

Натянув одеяло на плечи, он устремил неподвижный взгляд в танцующие языки пламени.

Я потер глаза, тряхнул головой, прищурился и увидел Эскью в образе мальчика в медвежьей шкуре, с прижатым к груди младенцем.

И не сдержался, потрясенно втянул воздух.

— Что? — спросил он.

— Ничего. Просто устал. Засыпаю.

— Там есть еще одеяла, — махнул рукой Эскью.

Я покачал головой.

Потер глаза. Зачерпнул талой воды из ведерка. Снова увидел медвежью шкуру, прикрывшую плечи Эскью. Услыхал тихий плач малютки.

— Ты нужен им, Эскью, они любят тебя. Если вернешься, сможешь им помочь. У них будет кто-то, готовый их защитить. Даже у твоего отца появится кто-то, кто защитит его от него самого.

Он уставился на меня, сузив глаза, — так, будто вглядывался в низко висящее рассветное солнце. Я содрогнулся. Опять потер глаза, потом уши, помотал головой. Пожевал губу. Малышка на груди у Эскью захныкала громче прежнего.

У меня опять перехватило дыхание.

— Эскью! — прохрипел я.

— Что происходит?

Я покачал головой.

— Ничего. Сны. Ничего особенного… — пробормотал я и потянулся, чтобы коснуться его руки. — Эскью… Вернись домой. Позаботься о сестренке.

Опять сузил глаза. Сунул руку под медвежью шкуру, нашептывая слова утешения. Тощие дети вздохнули. Шажок за шажком, они придвинулись к нам из глубин темноты и стояли уже совсем близко. Не сводили с нас внимательных глаз. Наблюдали.

Я качал головой, всматриваясь в циферблат на запястье. Уже так поздно! Глубокая ночь, самая долгая ночь в году. Голова кружилась от дыма, сонливости и плывущих перед глазами картин. Закрыв глаза, я увидел ночь столь темную и долгую, что она длилась вечно. Открыл — и увидел Лака, который выглядывал из своей медвежьей шкуры.

— О чем был рассказ? — спросил Эскью.

— Какой рассказ?

— Тот, что ты собирался мне показать.

— Про одного мальчика, который жил в этих местах в давние времена, в эпоху, неизмеримо далекую от нашей…

Дитя продолжало всхлипывать. Я протянул руку, коснулся плеча Эскью.

— Это ты! — вздохнул я.

— А кто еще?

— Я так устал, Эскью… Нужно поспать.

— В углу полно одеял.

Он подбросил в костер еще веток: огонь заполыхал ярче, а дым повалил с новой силой. Мы завернулись в одеяла и улеглись на каменистую землю рядом с кострищем. Закрыв глаза, я увидел присевшую рядом мать Лака, цветные камушки на ее протянутой ладони. Губы ее беззвучно шевелились: «Верни его домой».

— Рассказывай.

— Я слишком устал, Джон.

— Давай, рассказывай.

«Верни его домой», — повторила женщина.

Плач ребенка шел прямо из груди Эскью, из самого его сердца.

— У этого мальчика было имя? — спросил Эскью.

Я бросил взгляд сквозь языки пламени — глаза моего друга мерцали под складками косматой шкуры. Я смежил веки и мысленно обратился к полузабытой канве своей истории.

— Звали его Лак… — пробормотал я, принимаясь за повествование. Словно пересказывал давнишний сон.

Когда я приступил к рассказу, она проступила из густейших теней, из самой темноты, из недр земли, из глубин времени. Она явилась из бесконечного туннеля и встала на пограничье между тьмою и светом. Она задержалась там ненадолго, за спинами тощих детей, постояла за Светлячком. А затем сделала еще шаг, продолжила путь, проплыла между ними, прошла сквозь них. Я наблюдал сквозь щелки опущенных век. Я смотрел, как она мерцает, как она меняется позади пламени. Я смотрел, как она выходит в широкую часть туннеля, перед самой развилкой. Она была укутана в звериные шкуры. Ее ноги были обмотаны кожей, скрепленной сухими жилами. Она присела на корточки у стены — под рисунками зверей, под портретами демонов, под выцарапанными именами — и остановила на мне внимательный, пристальный взгляд. Я продолжал свой негромкий рассказ. Когда я дошел до схватки в пещере, потери младенца и исчезновения Лака, ее глаза наполнили мука и тоска.

— Я прямо вижу это… — пробормотал Эскью. Он лежал у огня напротив, с закрытыми глазами. — Сумею нарисовать, как все было.

— Замечательно… — прошептал я.

— Продолжай, — попросил он. — Рассказывай. Только не останавливайся.

И я рассказал всю историю, им обоим. Щурясь, я всматривался ей в глаза. Там я увидел радость, когда Лак одержал победу над медведем, и страдание — когда он вернулся к опустевшей пещере. Казалось, еще немного, и она заговорит со мной, объяснит свой поступок, укажет верный путь Лаку и малышке. Но нет, она лишь подняла ладони и, огорченная своим бессилием, беззвучно выдохнула: верни их домой, верни их домой.

— Ты опять замолчал, — сказал Эскью. — Продолжай. Не вздумай уснуть.

Он глядел мне в лицо и не видел никого, кроме меня.

— Рассказывай, — прошептал он.

И я рассказывал. Об удачном броске топора, об оленьем молоке пополам с кровью на губах у странников, о надежде, которая крепла в сердце Лака. Он спешил попасть на юг. Укутанная в медвежью шкуру, малышка мирно спала у его груди. Огромные черные птицы описывали круги позади, опускаясь к только что покинутому людьми выступу в скалах.

Весь день они шли по утесам высоко над ледяными полями. Лак поил сестренку топленым снегом, убаюкивал ее нежными словами. Грыз запасенные впрок полоски оленины. Короткий день подошел к концу, и в мир явилась ночь. Они укрылись в неглубокой пещере над отвесным каменным склоном, и Лак сложил костер из шипастых веток хилых, скрюченных деревьев, которые росли из трещин скалы над обрывом. Он уснул, привалившись к лохматому боку пса Кали; в уютном гнездышке между братом и собакой малышке было и безопасно, и тепло. Мальчику снилась его семья. Снилось, что они, все вместе, оказались в просторной пещере с высоким сводом. Снаружи, за пышными травами речного берега, под ярким солнцем, висящим в самом центре небес, струилась свободная ото льда вода. Широкая зеленая долина тянулась ввысь — к горам, укрытым густыми лесами. Из вод реки, сверкая чешуей, выпрыгивали рыбы. Деревья гнулись под тяжестью плодов, высокие травы — под ношей семян. Вся семья свободно разлеглась на речном берегу, наслаждаясь теплом и светом; голенькая малышка радостно гукала, брыкаясь на мягком ковре мха, в окружении ярких цветочных бутонов. Всего лишь сон. Проснувшись, Лак встретил новое угрюмое утро среди холодных льдов и камней. Солнце медленно ползло по морозному небу, костер потух, и от холода у мальчика ломило кости. Они выпили топленого снега, пощипали оленьего мяса, набрали горсть жестких сухих ягод с чахлых кустов у края пропасти и продолжили путь.

Их путешествие казалось Лаку нескончаемым; повсюду вокруг — только горы, только льды. Короткие холодные дни сменялись долгими ночами, темными и морозными. С дороги на юг они не сбились лишь благодаря указаниям низко висевшего солнца. Спали, укрываясь от ветра в неглубоких скалистых впадинах, а порою и просто в расщелинах. Однажды Лаку повезло убить еще одного оленя; в другой день отличился Кали — пес принес в пасти окровавленную кроличью тушку. На дне долин далеко внизу они видели медведей, мамонтов, бизонов. Каждый день в вышине над ними собирались темные хищные птицы. Завернутая в медвежью шкуру малышка понемногу теряла в весе. Пес едва волочил лапы и часто скулил. Кости мальчика туго обтянула кожа; его пальцы била дрожь, когда он поил сестренку или высекал искры ради костра. Каждый день, проснувшись, он трясущимися руками ощупывал малышку, почти уверенный в том, что та больше не дышит. И все же они двигались дальше на своем пути к солнцу, упрямо цепляясь за жизнь. Они шли, пока силы не покинули их, надежда не оставила, а тропа не уперлась в неодолимую стену. Очередное утро застало Лака на нетвердых ногах, которые отказались ему подчиниться. Всего один неловкий шаг по льду стал роковым: мальчик поскользнулся и, упав навзничь, кубарем скатился в глубокую вымоину, где застыл без движения. Долго ли Лак пролежал там без чувств, было неясно, но, очнувшись, он счел и себя, и сестренку обреченными на верную гибель. Сунув руку в складки медвежьей шкуры, он нащупал там холодное, окоченевшее тельце. Едва дыша, Лак вознес богу Солнца последнюю молитву, прося его лишь о том, чтобы конец их был скор и наступил прежде, чем к упавшим слетятся черные птицы. Затем он крепко прижал к себе сестренку и в тусклых лучах низко висящего солнца соскользнул вместе с нею в глубочайшую тьму, без единого просвета.

Я умолк. Сощурился сквозь языки пламени — мать Лака сидела, скрыв лицо ладонями, и слезы бежали по ее пальцам. Сквозь эти пальцы она смотрела на меня, умоляла меня взглядом.

— Не останавливайся, — прошептал Эскью.

Он лежал, обратив лицо к огню, с закрытыми, словно во сне, глазами. В танцующих отсветах костра одеяло, которым он был укрыт, предстало на миг медвежьей шкурой, а потом опять обернулось куском шерстяной материи. В шипении и треске горящих веток слышался тихий младенческий плач. Мир закачался, переносясь в далекое прошлое и уже через миг возвращаясь обратно.

— Продолжай, Кит. Просто продолжай.

— Эскью, — шепнул я.

— Что такое? — Эскью приподнял голову и посмотрел на меня. Я же перевел свой взгляд на мать Лака.

— Там… — кивнул я.

Он повернулся, вгляделся во мрак сквозь затухающее пламя.

— Надо сузить глаза, Джон. Прищуриться…

— Что там?

У него вдруг перехватило дыхание. Эскью увидел. Его глаза полезли из орбит.

— Так и есть… — прошептал он. — Все как я и говорил, верно?

Эскью поднял ладонь — словно бы в знак приветствия. Женщина смотрела на нас глазами, полными тоски и отчаяния.

— Говори, — прошептал он. — Не останавливайся, Кит. Рассказывай дальше.

Я закрыл глаза, подобрал оборванную ниточку своего повествования и потянул за нее.

Лак крепко прижимал сестренку к груди, неподвижную и тихую. Вместе с нею он сошел во тьму и услышал голоса предков — мертвые голоса, что взывали к нему, приветствуя. Предки звали его, направляя все глубже и глубже шепотом и касаниями пальцев. Ощущая их на своих плечах, Лак вошел в огромную пещеру, куда попадают все те, кому приходит время умереть, — в ту пещеру, где не горят костры, а лучи солнца не освещают входа. Там, в этой тьме, он уселся отдохнуть, опершись спиною о стену и прижав к сердцу сестренку, в окружении незримых фигур, в обществе бессчетных поколений своих предков. Но негромкий, слабенький плач малышки, прозвучав вдруг в этом темнейшем из всех мест, вернул сюда свет — единственный крошечный лучик. Тихо хныча, девочка заворочалась в шкуре, царапая ручонками грудь брата. Плач ее окреп, и мальчик шевельнулся сам, открыл глаза. Свет усилился, и мальчик понял вдруг, что лежит, придавив сестренку своим телом. Лак перевернулся на бок, и завернутая в медвежью шкуру малышка оказалась прямо перед ним. Свет был бесконечен и ослепительно ярок, он изливался в узкую вымоину с такой силой, что мальчик не мог повернуть голову к его источнику. Малышка уже кричала во все горло, наполняя весь мир своим голосом, своим голодом, своею жаждой жизни. Лак сделал новую попытку обратить глаза к солнцу, но сила света была нестерпима. Пот залил его кожу, в костях заплясало жаркое пламя. Тогда он обратил взгляд вниз по склону, вдоль неровных краев вымоины, в которой лежал. Внизу под ним раскинулась зеленая долина, где блистали свободные ото льда речные воды, где росли фруктовые деревья и качались высокие травы. По поросшим лесами склонам медленно шли оленьи стада, над которыми кружили стайки птиц в ярком оперении. Там были и люди — в легкой одежде из шкур, с ожерельями на шеях и рисунками на телах, с перьями в волосах. Мальчик смотрел на них, не веря своим глазам. Его сестренка все плакала, и в этом крике Лаку слышались слова: «Так будет вновь. Так будет вновь. Так будет вновь».

Но льды вернулись.

Замерзшая долина. Низкое солнце. Пустой желудок. Лак прижал к себе малышку, напоил ее каплями растопленного в ладони снега. Выбрался из злополучной вымоины, вскарабкался на голый утес и побрел дальше. И все же мальчик видел солнце в самом центре небес. Слова бога согрели ему сердце. В тот самый день Лак впервые заметил далеко внизу, среди льдов, маленькие фигурки людей, закутанных в меха и шкуры. И начал долгий спуск навстречу этим людям, с отвагой и надеждою в сердце.

Я видел, как, слушая рассказ, Эскью уронил голову на грудь. Дыхание его замедлилось, сделалось глубоким. Джакс тоже спал. Угли в кострище начинали бледнеть, угасая. Только мать Лака не сводила с меня внимательных, смиренных глаз. Я плотнее закутался в свои одеяла, вновь погружаясь в свое вечно длящееся повествование. Мой голос шелестел и журчал, рассказывая о неделях, проведенных Лаком на ледяной равнине, и о пристанищах, данных путникам семействами, которые не были их собственным. Я вел рассказ о том, как малышка постепенно крепла, набираясь сил. Описал те травяные заплатки, что начали встречаться во льду по мере продвижения Лака южнее, о пробитых во льду свободных потоках воды, о солнце, что забиралось все выше на небосклоне.

Расспрашивая людей, мальчик пытался узнать о судьбе, постигшей его родных. Ему говорили, что их видели, случайно встречали. «Да, — говорили незнакомцы, — эта семья несла историю о похищении ребенка медведем и о потере сына, бросившегося в погоню за зверем». Лак шел по следу этого рассказа. Многие дни он шел, прислушиваясь к историям, прежде чем ему указали дорогу к речному берегу, где сквозь лед начала пробиваться трава, в которой сияла россыпь мелких цветных бутонов, где в скале зиял вход в просторную пещеру. У входа Лак замер в нерешительности. Внутри пещеры, далеко в темноте, горело пламя костра. Вокруг сидели сгорбленные фигуры.

Малышка тихо заплакала, и пес Кали вторил ей, скуля.

— Ай-е-е-е-е-е! — негромко позвал Лак. — Ай-е-е-е-е-е!

Призрак эха отразил его голос от каменных стен далеко впереди.

— Это Лак! — уже громче крикнул он. — Это малышка Дал у его сердца, принесенная сюда издалека. Ай-е-е-е-е-е! Ай-е-е-е-е-е!

Эскью шевельнулся во сне, тихо застонал. Мать Лака сидела, протянув ко мне руки, готовая встретить детей. Я вгляделся в ее глаза.

Мальчик ступил внутрь.

— Это Лак! — позвал он. — Это малышка Дал…

Освещенные пламенем костра, к нему обратились лица. Множество гладких детских лиц и одно лицо в морщинах: отец Лака выглядел теперь слабым и немощным. Мать Лака радостно вскрикнула и поспешила встать, чтобы обнять пришедших.

Мы пристально смотрели друг на друга в неверном свете тлеющих углей.

Эскью опять шевельнулся во сне, чтобы затем успокоиться.

— Продолжай, — прошептал я. — Не останавливайся.

Он поднялся со своего места у костра. Распахнул медвежью шкуру и показал сестренку, надежно укрытую у самого его сердца. Его мать тоже встала, чтобы заключить в объятия.

Я наблюдал. Ждал, чтобы видение потускнело, ведь история была уже рассказана. Но затем мать Лака выпустила сына из объятий и подошла, чтобы низко склониться передо мной. Я видел слезы в ее глазах, ощутил ее теплое дыхание. Она подняла мою ладонь и вложила в нее горсть цветных, ярких камушков. Коснулась легонько моей щеки. А потом, вместе с сыном, покинула узкий круг света от тлеющих углей и прошла сквозь кольцо таращащихся на нас лиц, возвращаясь в глубочайшую тьму.

Я спал в окружении одной лишь черной пустоты. И не знал ничего больше, пока, мерцая и переливаясь огоньками, ко мне не подбежал Светлячок, пока меня не обняли твердые руки деда.

— Кит, — прошептал он. — Кит…

— Деда!

— Ты не горюй, Кит. Они придут. Они нас отыщут.

Не меньше миллиона лет я пролежал у потухшего костра, в кромешной темноте, цепляясь за дедовы руки. Но потом из туннеля послышался звук далеких шагов, блеснули отсветы чьей-то лампы.

— Джон… — прошептал я. Протянул руку над остывшими углями, похлопал по плечу. — Джон.

Он что-то прохрипел, просыпаясь. Зашевелился:

— Чего тебе?

Где-то в темноте зарычал Джакс.

— Тихо, дружочек, — сказал Эскью псу. — Сидеть.

Звуки шагов все приближались. По стенам туннеля метался свет фонаря.

— Теперь ты выйдешь отсюда? — тихо спросил я.

Нет ответа.

— Джон…

— Да, теперь выйду.

— Кит! Кит Уотсон!

Я улыбнулся. Искаженный эхом, до нас долетел голос Элли.

— Сюда! — крикнул я. — Мы здесь!

— Кит! Кит!

— Элли!

— Мне всю ночь снилась хнычущая кроха, — сказал Эскью. — Я нес ее на руках, берег от опасностей. Прямо как тот парнишка из твоего рассказа, когда он заботился о сестре.

Элли подходила все ближе, не переставая звать меня по имени.

— На моей груди, у сердца, осталась пустота, и я нуждался в этом дитя, хотел заполнить пустоту… — Выбросив вперед руку, Эскью сжал мое запястье. — Это все случилось на самом деле, правда? Мы это видели.

— Да, — кивнул я.

— И это я ушел с их матерью? Какая-то часть меня?

— Да. Я видел, как ты подошел к ней, а потом вы оба исчезли.

В моем, крепко сжатом, кулаке перекатывались твердые камушки. Реальнее реального.

— А проснувшись, — продолжал Эскью, — я не сразу понял, где оказался. Я ждал, что проснусь в пещере, рядом с матерью и сестренкой. В далеком прошлом, за тысячу тысяч лет до наших дней.

Я услышал, как у Эскью перехватило горло. Как он втянул воздух.

— Мне страшно, — прошептал он.

— Все в порядке, Джон. Я постараюсь помочь, мы ведь братья по крови.

Затем Элли оказалась рядом. Посветила фонариком в наши лица. Мы сидели, завернувшись в грязные одеяла, у остывшего кострища. Джакс тихонько рычал, но завилял хвостом, когда на него упал сноп света. Саму Элли мы толком не видели: лишь темный силуэт позади фонарика.

— Боже, Кит! — повторяла она. — Боже, Кит!

Подойдя, она присела рядом. Посветила себе в лицо, выкрашенное серебром. На ней был костюм ледяной девочки, на пальцах — длинные острые когти.

— Там такое творится! — сообщила Элли. — Люди ковыряются подо льдом, тралят реку, пытаясь тебя найти. Твои родители приходили к нам поздно ночью, а утром вернулись опять. Говорят, должна же я что-то знать. Но я молчала. Не передала им твоих слов насчет Эскью. А потом сообразила сама. Отправилась к Бобби Карру и трясла это ничтожество, пока он не проболтался. Но все равно ничего не рассказала. Никого не хотела обнадеживать раньше времени.

Луч ее фонарика уперся в черные разводы на лице Эскью.

— Боже, Эскью! — ахнула Элли. — Посмотрел бы ты на себя…

Коснулась моей руки:

— Там все с ума сходят, Кит. Что этот тип сотворил с тобою?

— Ничего, Элли.

— То есть у тебя все хорошо? — спросила она.

— Да, мы оба в полном порядке.

— Ха! Кто бы сомневался… Так и знала, что дело опять в этом тупом дикаре и его идиотских играх… — Элли опять посветила на него. — Черт тебя подери, Эскью! Знал бы, как ты меня бесишь!

Потом она рассмеялась:

— Ладно, пошли. Собирайте вещички и давайте вылезем отсюда, пока тут все не рухнуло.

При свете ее фонарика Эскью вылил талую воду из ведерка на угли и пепел костра, бросил туда же свои нож и топорик. Мы сложили одеяла, причем мне пришлось повозиться: я так и держал свой кулак крепко сжатым. Последний раз заглянув в темноту уходящих глубже туннелей, мы увидели там блеск настороженных глаз Светлячка, мерцание огней на его коже.

— Ну же, пошли, — взмолилась Элли. — На что вы там уставились?

И она повела нас от развилки к выходу.

Спотыкаясь, мы прошли туннелем шахты, перебрались через каменный завал, миновали кирпичный свод при входе и продрались через заросли боярышника. Узкую лощину щедро заливало солнце, и мы прикрыли глаза ладонями, спасаясь от его ярких лучей. Элли залилась звонким смехом:

— Поглядите на себя! Только поглядите!

Мы с Эскью уставились друг на друга: оба по самые уши в разводах крови и грязи, с чумазых лиц таращатся круглые глаза. Даже Эскью покатился со смеху.

Я поднял на раскрытой ладони яркие цветные камушки.

— Что это? — спросила Элли.

— Дары, — ответил я.

Эскью протянул руку, чтобы коснуться камней. Его глаза сияли, когда он вгляделся в мои собственные.

— Боже… — протянула Элли. — Что между вами происходит?

Я сжал камушки в кулаке.

— Не переживай, — ответил я. — Мы обо всем тебе расскажем.

И мы направились назад, по колено в застывшем снегу.

Перед тем, как подняться на склон, за которым лежал Стонигейт, Элли остановила нас. Она приняла эффектную позу в своем серебряном одеянии, высоко воздела свои серебряные когти и запрокинула к солнцу свое серебряное лицо.

— Я вырядилась так для репортеров, — сообщила она. — Мне не будет отбоя от фото- и телекамер. Девочка, которая возвращала пропавших мальчиков на сцене, проделала это и в реальной жизни. Элли Кинан: актриса и спасатель, средоточие живительной силы тринадцати лет от роду.

— Ты выглядишь великолепно, — признал я.

— Благодарю за комплимент, мистер Уотсон. Что скажете вы, мистер Эскью?

— Великолепно… — пробурчал тот.

Элли важно кивнула:

— Нам придется вплотную заняться вашей жизненной позицией, мистер Эскью. Впрочем, пока что сойдет и так.

И мы продолжили свой путь в Стонигейт: почерневший мальчик с костяными ожерельями и рисунками на коже, добрая-и-злая «ледяная девочка» с серебристой кожей и острыми пальцами-когтями, а позади — дикий пес Джакс. Между ними шел и я сам, с зажатой в кулаке горстью древних камушков.

Камушки лежат в небольшой миске на моем письменном столе — рядом с аммонитом, резной фигуркой пони и окаменевшей корой дерева. Тут же стоит и дедова старая шахтерская лампа. Его свадебная фотография висит передо мной на стене. Его голос звучит в моей голове, его песни и рассказы текут в моих жилах. За окном лед окончательно сошел, и наш пустырь покрыла яркая весенняя зелень. Дети играют там, в футболках и джинсах. Они резвятся в этот первый по-настоящему теплый день в году, выбивая подошвами облачка пыли, которые еще долго висят в ярком солнечном свете. Мимо течет река. Лед так и не сомкнулся на середине потока.

Когда начинается весна? В марте? В день, когда часы переводят на час вперед? Или на самом деле весна начинается с рассветом после самой долгой ночи в году, ночи зимнего солнцестояния? С этого момента дни начинают прибывать, а ночи делаются все короче. Вращаясь, мир вновь подталкивает нас к солнцу.

Значит, когда мы покинули заброшенную шахту, чтобы вернуться в Стонигейт, весна уже наступила. Весна была с нами уже на Рождество. Этой весной мой дедушка приехал, чтобы в самый последний раз побыть с нами и переночевать под крышей собственного дома.

Мы увидели снующий по реке маленький полицейский катер. Увидели людей в униформе, которые вместе с нашими соседями ковыряли снег у зарослей боярышника. Увидели группы озабоченных взрослых, беспокойные горстки сгорающих от любопытства детей. Увидели, как наше возвращение заставило их обернуться, вздохнуть с облегчением. Послышались возбужденные крики: «Вон они! Смотрите! Они вернулись!» Дети бросились нам навстречу, вверх по заснеженному склону, пораженные будто бы волшебным явлением тех, кого уже считали пропавшими навсегда. Сбившись вокруг, они так на нас таращились, словно воочию увидали каких-нибудь призраков, порождения чьих-то ночных кошмаров.

— Только поглядите на них, — шептались дети. — Смотрите, в каком они виде!

Уперев руки в бока, полисмены молча стояли поодаль, бесстрастно нас разглядывая. Малыши неуверенно тянули к нам руки, дотрагивались — и со смехом и гиканьем убегали в Стонигейт, спеша доставить добрые новости. На окраине Стонигейта нас встретила мать Эскью с ребенком на руках, выбежавшая к нам из тупика с глубокими ямами в асфальте.

Добежав, она встала перед сыном, и тот обхватил ее заодно с сестренкой своими большими грязными руками; они плакали и плакали, все втроем. Очень не скоро она смогла оторваться от Эскью и подойти ко мне. Она схватила меня за руки; щеки в разводах от пепла, который покрывал лицо ее сына. Кольца и ногти больно впились в мою кожу.

— Ты вернул его домой… — медленно произнесла она. — Ты и правда вернул его домой!

— Как и я! — не выдержала Элли.

— Да, — сказала миссис Эскью и чмокнула ее в серебряную щеку. — И ты тоже. Вы оба.

Мы с Элли двинулись дальше. Она подпрыгивала и кружилась в танце, склоняла набок свое серебряное лицо и угрожающе шевелила блестящими когтями. Да-да, отвечала она на расспросы. Да, именно она знала, где нас искать. Именно она вывела нас наружу и вернула домой.

Задыхаясь от возбуждения, Элли уцепилась за мой локоть.

— Они были в отчаянии, — объяснила она. — Совсем обезумели от страха.

Когда мы подошли к границам пустыря, свернув на улицу, ведшую к нашему дому, родители выбежали к нам навстречу. Меня била дрожь.

Они уже сочли меня погибшим. Вообразили, что больше никогда не увидят меня живым. Представляли, как крюк трала выуживает из реки мое безжизненное тело, как люди находят меня насмерть окоченевшим в глубоком снегу — или где-нибудь в темном проулке, с проломленным черепом или с ножом в сердце. Как мне было поведать им о силах, какими обладали призраки и истории, о пещерах и туннелях в наших собственных головах, о мальчике и его матери, явившихся из глубин темного, скованного льдами прошлого? Как было поведать им о мертвых детях, что окружили нас кольцом, присматриваясь и перешептываясь? О Джоне Эскью, тринадцати лет от роду, и о Кристофере Уотсоне, тринадцати лет от роду? Как я мог открыть им правду о камушках, вынесенных в кулаке из темноты старых туннелей? Но я все же рассказал о боли и страхе Эскью, о его одиночестве. Рассказал о скрытом внутри него ребенке, у которого не было и малейшего шанса вырасти. Рассказал, что и в нем, и во мне было нечто такое, что притягивало нас друг к другу, словно мощный магнит.

— Джон Эскью, — повторили родители. — Этот разгильдяй Эскью…

Они внимательно меня осмотрели, выискивая раны или синяки.

— Что он с тобой делал? — спросили родители.

— Ничего, — ответил я. — Ничего. Он стал моим другом.

Те же вопросы задали мне и полицейские. Они сидели за кухонным столом и потягивали чай — мужчина и женщина в темной униформе.

— Что он с тобой делал?

— Ничего.

— Нам ты можешь довериться, — положив ладонь на мою руку, вкрадчиво произнесла женщина. — Ничего не бойся. Влетит только ему, не тебе.

— Это правда, — возразил я. — Ничего особенного не произошло. Я отправился на поиски. Мы поговорили, съели приготовленных на костре кроликов. Было уже поздно, и нам пришлось заночевать в старой шахте. Утром мы выбрались наружу.

Полицейский воздел глаза к потолку, повернулся к моим родителям и с досадой покачал головой.

— Можно вызвать доктора, провести обследование, — заметил он.

Все повернулись ко мне.

— Без толку, — ответил я. — Нечего обследовать.

Затем я показал им ранку на подушечке большого пальца.

— Только это, — пояснил я. — Эскью сделал надрез топором. Мы с ним стали братьями по крови.

Мужчина-полицейский опять покачал головой.

— Дети, а? — восхитился он и зачиркал в записной книжке. — Ты хоть представляешь, какие трудности всем создал? Мы тут не в игрушки играем, понимаешь?

Потом оба ушли. Задержались в дверях пошептаться с моими родителями. «Тут мы бессильны, — услышал я. — Постараемся быть начеку. Уже провели беседу с младшим Эскью, но он не выдал ничего, за что можно зацепиться… Ох уж эти окаянные Эскью… У полиции давние счеты с их семейством… Глаз не спустим».

Мама с отцом вернулись на кухню. Мы посидели все вместе, и они пожирали меня глазами — так, словно взгляды могли удержать меня на месте, не дать потеряться. Вместе мы и заплакали, и обнялись, и сказали: нет, такое никогда больше не должно повториться. Потом речь зашла о возвращении дедушки домой, и мы начали к нему готовиться.

Мы прибрались в комнате по соседству с моей. Мы застелили кровать и отогнули краешек одеяла. Мы протерли свадебную фотографию и до блеска надраили шахтерский фонарь. Мы развесили блестящую мишуру и елочные игрушки на его окне. Мы отыскали подходящую рождественскую открытку: дети, играющие на льду замерзшей реки. На обороте мы с любовью вывели: «Добро пожаловать домой!» — и подписались, все трое.

Мы попали в газеты. Какой-то репортер даже явился поговорить со мной, но отец не впустил его в дом. Та же судьба ждала и фотографа. Так или иначе, Элли все равно отправила в редакцию свой снимок в костюме «ледяной девочки». К нему она приложила письмо, в котором называла себя спасительницей и намекала на ждущую своего рассказчика историю, полную опасностей, подвигов и колдовских чар. Когда в понедельник вышел свежий номер, там обнаружились всего пара строчек о нас с Эскью, а об участии Элли даже не было упомянуто.

Под заголовком протянулась надпись: «Когда же эти смертельные ловушки будут наконец замурованы навсегда?», а рядом расположилась фотография аккуратно заложенного кирпичом прохода в скале. Далее следовала длинная статья об опасностях, которые таят в себе старые шахты, и призыв к началу кампании проверок, все ли они засыпаны и надежно ли запечатаны.

— Всегда у них так, — вздохнула Элли. — Отличная история, почти сенсация — а они в упор ее не видят!

В канун Рождества ее снимок все же был напечатан на развороте с обзором местных новостей: Мисс Элисон Киган, 13 лет. Маленькая звездочка рождественской постановки школы Св. Фомы.

Элли примчалась к нашему крыльцу, размахивая газетой.

— Ты это видал? — задыхалась она. Проскочив мимо меня, она вбежала в кухню и развернула газету на столе. — Они даже не могли без ошибки написать мою распроклятую фамилию! Мне хочется рвать на себе волосы! Ни словечка о сюжете или хотя бы о роли, которую я сыграла! «Маленькая звездочка»! За кого они меня принимают? За Ширли, мать ее, Темпл[4]? Боже, Кит!

— Элисон!

То была моя мама, вставшая на пороге. Элли ахнула и прикусила губу.

— Извините, миссис Уотсон, — сказала она.

Мама кивнула:

— Извиняю.

— Как вам это? Газету видели? — негодовала Элли. — Они даже мою фамилию…

— Какой знакомый голос! — крикнул из гостиной дед.

Заглянув туда, Элли увидела его в кресле, с пледом на коленях.

— Мистер Уотсон! — крикнула она.

— Точно, — кивнул дед. — Он самый. А ты — та славная девчушка, маленькая озорница, не так ли?

— Да! Да, это я!

— Что ж, тогда двигай сюда, выпей со стариком чашечку чая. Да прекрати выносить мозги этому парнишке и его матери!

Дед прибыл как раз этим утром, в самый канун Рождества. Отец доставил его домой на машине. Одетый в свой лучший костюм из старого гардероба и с пледом, наброшенным на плечи, старик нетвердой поступью прошел в заснеженный сад — и встал там, тяжело опираясь на трость. Его тело мелко дрожало, глаза слезились. Дыхание легкими облачками повисало в воздухе. Постояв, он оглянулся и долгим взглядом уставился на пустырь за приоткрытой калиткой.

Подойдя к деду, я бережно взял его под локоть.

— Вот и ты, Кит, — сказал он. — Так хорошо снова оказаться дома…

Дед постоял еще немного, опершись на мою руку, и мы вместе глядели через пустырь на реку, где солнце блестело на льду и плясало в струях, где дрожал чистый воздух, а по берегам играли тощие дети — выходцы из заброшенных, заваленных шахт.

Я даже не услышал — ощутил его вздох.

— Какое все-таки волшебное место, этот мир, — прошептал дед. — Не забывай об этом.

Я улыбнулся и помог ему войти. Старик совсем ослаб и весь как-то усох: пиджак свободно болтался на его хрупких плечах. Он уселся перед телевизором, по которому вовсю крутили праздничные концерты, пил чай и ковырял ложечкой рождественский пудинг. Когда началась трансляция праздничной службы, дед принялся подпевать — хрупким, дрожащим голосом:

Мы с мамой сидели рядом с ним. Всякий раз, останавливая на нас взгляд, дед словно бы заново вспоминал, кто мы такие. После глаза его прояснялись, а на губах расцветала радостная улыбка. Выпив бокал хереса, дедушка уснул: голова закинута на подголовник кресла, глаза беспокойно снуют под тонкими веками.

Потянувшись, мама пригладила ему волосы.

— Прекрасный человек, — прошептала она, а после и меня погладила по голове, в точности тем же жестом. — Посиди с ним, Кит.

Выключив телевизор, мама вышла из гостиной и занялась подготовкой к первому дню Рождества.

Я подсел к столу и раскрыл блокнот, чтобы дописать завершение истории Лака — ту часть, что я поведал Эскью в заброшенной шахте. Когда я дописывал последние предложения, дед уже успел проснуться и наблюдал за мной.

— Все хорошо? — негромко спросил я.

Дед сузил глаза, пытаясь разглядеть меня получше, пытаясь вспомнить.

— Это Кит, — напомнил я.

— Так и есть. Конечно, это он…

Мы тихонько посмеялись вместе, старый да малый.

— Эльфы тебя похищали? — спросил я.

Старик прикрыл глаза, улыбаясь:

— В моей голове полно пещер и туннелей, внучек. Мудрено не заблудиться.

Я царапал бумагу. Не сводя с меня взгляда, дед тихо запел: «Бывал я молод, и в расцвете си-и-ил…»

— Это точно было, я уверен.

— Чего?

— «Чего?» Это был ты, разве нет? Ты, да я, да Светлячок, с пару ночей тому. Я не ошибаюсь?

— Да, деда. Не ошибаешься.

Дед пропел еще куплет.

— Странное это дело — память… — задумчиво сказал он. — Нынче уж не понять, что из воспоминаний сон, а что — реальность.

Съев еще кусочек пудинга, старик закрыл глаза, задремал вновь.

Потом в дом ворвалась возмущенная Элли с газетой в руках, и дед крикнул нам из гостиной:

— Какой знакомый голос!

Элли выпила с ним чаю и попробовала пудинг. Улыбаясь, дед объявил ей:

— Ты тот бесенок, что доводил мою благоверную до белого каления!

— Именно! — хмыкнула Элли. — Все правильно, мистер Уотсон.

— Ах ты, проказница, — погрозил ей пальцем дед. — Славная девчушка, маленькая озорница. Ты спой нам, голубушка.

Она встала перед ним. Запела и, кружась в танце, подхватила ладони старика, чтобы раскачивать их в такт песне, которую тот негромко подхватил:

Ближе к концу Элли запела потише, а потом склонилась перед креслом и бережно уложила дедовы ладони ему на колени. Песня сопроводила старика в сон, и, закрывая глаза, он безмятежно улыбался.

Утро Рождества. Я проснулся от его стука в мою дверь, его слабого голоса. Еще очень рано, едва брезжит рассвет. Я крикнул, чтобы он не стеснялся. Улыбаясь, дед стоял на пороге в своем домашнем халате.

— Счастливого Рождества, Кит, — сказал он.

— Счастливого Рождества, деда.

Старик приложил палец к губам:

— Иди-ка, глянь.

— Чего?

— Небольшой сюрприз. Иди и посмотри, только на цыпочках.

Мы проскользнули в его комнату. Дед включил свет — на окне заблестели елочные игрушки и мишура — и дал мне листок бумаги с серебристо-красной надписью:

— Это тебе, — сказал он.

Я покрутил головой в поисках подарка: памятные вещицы на полках, окаменелости, маленькие резные фигурки, старые снимки друзей по шахте, шкаф с торчащей из дверцы манжетой белой сорочки, шлепанцы на полу, свадебная фотография и кровать с отпечатком его чахлого тела.

— Что именно? — спросил я.

Дед ухмыльнулся:

— Всё это. Всё теперь твое.

Я не знал, что и ответить ему.

— Кое-чем мне придется еще какое-то время попользоваться, — пояснил он. — А потом все перейдет к тебе, и ты сохранишь это или выбросишь, уж как вздумается. Все теперь твое.

Я заново обвел взглядом комнату; восход уже протянул сюда свои лучи, и дедовы подарки начинали светиться. Но не ярче его собственных глаз.

— Более всего я хотел бы тебе передать то, что внутри. Те истории, те воспоминания и те сны, что поддерживают жизнь в этом мире.

Он сжал мою руку.

Я коснулся фотографий, окаменелых кусочков дерева, манжеты белой сорочки — все они горели жизнью моего деда, его историями, воспоминаниями и снами.

— Хорошо? — шепнул он.

— Ага. — Я обнял его обеими руками и не отпускал. Точно так же мы держались друг за друга в самых темных туннелях наших видений. — Спасибо тебе, деда.

Он вздохнул.

— Когда-нибудь, — прошептал старик, — меня здесь уже не будет. Ты понимаешь. Кит? Но я буду жить и дальше: в твоем сердце, а затем и в сердцах твоих детей и внуков. Мы живем вечно — и ты, и я, и все те, кто ушел, и те, кто еще не явился на свет.

Все больше солнечных лучей просачивалось в комнату, окружая нас светом, возвещая о наступлении последнего Рождества в жизни деда.

Утро состояло из подарков, которые ожидали нас под елкой, из пирожков и колбасок. Глотнувший хереса отец расхаживал по дому в новой клетчатой рубашке, оставляя повсюду слабый запах лосьона после бритья. Мама тоже хвасталась обновкой — серьгами с мелодично звеневшими серебряными подвесками. CD-проигрыватель горланил рождественские гимны. Дом заполняли тепло, пар и аромат индейки, колбасного фарша и пудинга с приправами. Элли пожаловала к нам в красном с зеленым наряде, с тающими в волосах снежинками и с маленькими подарочками для каждого. Она спела «Доброго короля Вацлава» на пару с дедом, потаскала с елки шоколадные монетки и все это время трещала без умолку и хихикала, то и дело повторяя, что обожает Рождество, просто обожает его. Когда она откланялась, я догнал ее у забора. Мы постояли немного, глядя, как весело возится ребятня на пустыре: у кого новый велик, у кого — коньки, у кого — плеер с наушниками. Мы смотрели, как они носятся друг за другом, скользят на льду, падают и барахтаются, визжа от чистой, светлой радости.

— До чего же оно красивое… — пихнула меня Элли. — Место, где мы живем. Правда, Кит?

— Мне казалось, ты мечтаешь сбежать куда подальше.

— Так и сделаю. Но, куда бы я ни отправилась, возьму его с собой.

Элли чмокнула меня в щеку и зарделась.

— Рада, что вы переехали в Стонигейт, мистер Уотсон, — прошептала она и ускользнула, не прощаясь.

Уже подошла пора садиться за стол, когда явился Джон Эскью.

Я как раз накрывал — скатерть, ножи и вилки, винные бокалы, — когда он постучал в дверь.

— Открою! — крикнула мама.

Дверь распахнулась, и повисло молчание.

Выглянув в коридор прихожей, я увидел, как он стоит на крыльце — коренастый, темноволосый, темноглазый. Поспешил к двери и, проскользнув мимо мамы, встал на пороге.

— Джон? — осторожно сказал я.

И тут же рассмеялся: расстегнув куртку, Эскью показал нам сестренку, сидящую в слинге у него на груди. Широко улыбаясь, малышка лукаво косилась на нас из-под опушки мехового капюшона.

Оглянувшись на маму, я увидел в ее глазах настороженность, внезапное раздражение, но ее лицо сразу смягчилось, стоило ей увидеть ребенка.

— Я принес кое-что… — выдавил Эскью.

Он протянул нам большой конверт, и я вытащил оттуда сложенную открытку. На ней Эскью изобразил пустырь с громадной рождественской елью посередке, кружащих вокруг ее верхушки ангелов и резвящуюся у подножия детвору. Внутри он попросту написал: «Счастливого Рождества. Джон Эскью».

— Милая у тебя сестричка, — заметила мама.

Эскью расплылся в счастливой ухмылке. В его глазах сверкали искры, которых я не замечал прежде.

— Ага, — сказал он. — Самая лучшая.

Я снова оглянулся на маму.

— Давай, заходи, — пригласил я, но Джон только головой помотал.

— Нужно возвращаться, — пояснил он. — Да я и заскочил только конверт передать.

— Правда, зайдите и согрейтесь, — поддержала меня мама. — Гляди, чтобы она не простудилась.

Робко, неуклюже он переступил через наш порог. Встал в гостиной, неловко переминаясь с ноги на ногу. Войдя, отец воззрился на него с недоумением.

— Гляди, что Джон нам принес, — сказал я, показывая открытку.

Эскью озирался по сторонам — взглянул на елку, на телевизор, на спящего в кресле деда.

Затем он встретился взглядом с мамой.

— Вы уж простите за беспокойство, мистер и миссис Уотсон, — склонил голову Эскью. — Больше не повторится.

— Вот и хорошо, — кивнула мама.

— Детские игры… — хмыкнул отец. — Игры, да? Поиграли, и хватит.

Он протянул ладонь и пожал Эскью руку.

— Счастливого тебе Рождества, Джон, — пожелал он. — И всей твоей семье.

— Точно, — сказал Эскью. — Спасибо. Счастливого Рождества.

И запахнул куртку, собираясь уйти.

— Джон Эскью… — произнес дед, открывая глаза.

— Он самый, — подтвердил я.

Старик уставился на застывшего в центре гостиной мальчика в куртке.

— Ну, точно, — кивнул дед. — Собственной персоной. Я знавал твоего деда, парень. Хороший был мужик, смелый.

Малышка тихо захныкала. Эскью поспешил вновь распахнуть куртку, и его сестренка выглянула оттуда, радостно гукая. Дед растроганно ахнул.

— Утю-тю! — заулыбался он. — Утю-тю, голубушка…

Поднял взгляд на Эскью:

— Дашь подержать, а?

— Да уж, — улыбнулась и мама. — Будь так добр, Джон.

Эскью вытащил малышку из слинга и усадил на колени к деду. Тот поднял девочку на руки, скорчил забавную рожицу и присоединился к ее смеху.

— Как назвали? — спросил он.

— Люси.

— Утю-тю, малютка Люси. Утю-тю, красуля моя…

И умолк. А мы стояли, наблюдая за их тихой радостью: старик и младенец вглядывались друг другу в глаза, видя в них свое отражение.

Мама дотронулась до руки Джона:

— Как твоя ма? — спросила она.

— Нормально. У нее все будет хорошо.

— Ты уж постарайся, дружок. Будь к ней повнимательнее.

— Конечно, — кивнул он.

Девочка хихикала, не прекращая.

— Пойдем-ка мы домой, — вздохнул Эскью и наклонился взять ее.

Дед чмокнул малышку в щечку.

— Пока-пока, малютка Люси! — шепнул он на прощанье.

Эскью застегнул куртку, и я проводил его к выходу.

— Увидимся, Кит, — бросил он, выходя.

— Непременно, Джон. Счастливого Рождества!

Мы продолжили готовиться к праздничному ужину. Я зажег свечи в центре стола. Дед клевал носом, то засыпая, то просыпаясь. Мама бросала на меня косые взгляды.

— Итак… — сказала она наконец. — Какие выводы мы сделали?

— Знаешь, он хороший, — сказал я. — То есть ему можно доверять…

Тут отец, чеканя шаг, торжественно внес в гостиную огромную, исходящую ароматным паром индейку.

— Свистать всех наверх! — гаркнул он. — По местам стоять! Всем счастливого Рождества!

Вздрогнув, дед распахнул глаза.

— Пока-пока, — прошептал он. — Пока-пока, милая Люси.

Дедушка умер в середине января. Уже начиналась оттепель. Широкие лужи на пустыре, мокрая снежная каша на тротуарах. Первые подснежники на клумбах и под кустами боярышника. Я был в школе, где географ Доббс опять распинался о движениях нашей планеты. Он сказал, если перенестись на миллион лет в будущее, мы увидим совершенно иную картину: ни Стонигейта, ни бегущей мимо реки, ни пустыря, ни нас самих.

— Земля без конца меняется, — рассуждал он. — Движутся континенты, в литосферных плитах возникают разломы, и через них наружу вырывается огонь. Холмы попросту сдувает ветром. Моря то набухают, то съеживаются. Планета меняет градус наклона, принося нам невыносимую жару или морозный холод. Нас захватывают то ледники, то пустыни. Всё, что мы видим и знаем, в конечном итоге будет поглощено, переварено и извергнуто назад.

Помолчав, учитель улыбнулся.

— Мы жалкие песчинки. На нас охотится чудовище по имени Время, и спасенья от него нет… — Улыбка так и не исчезла с лица Доббса. — Но это не повод забывать о домашних заданиях.

И географ пустил по столам стопку бланков проверочной работы.

Дверь приоткрылась, и в нее заглянул щуплый первоклассник.

— Простите, сэр… — робко выдавил он. — Кристофера Уотсона вызывают к директору.

В кабинете ждала мама, и ей ничего не пришлось мне объяснять.

Его похоронили рядом с бабушкой, на погосте при церкви Святого Фомы. То самое место, где теперь устроена могила, можно разглядеть на дедовой свадебной фотографии, оно совсем недалеко от монумента с выбитым в камне моим собственным именем. Похороны вышли многолюдными: собрались живые еще шахтеры, потомки старых семейств городка. Рядом со мной стояла Элли, в красном и зеленом. Чуть позади держались Эскью — Джон и его родители. Было пролито немало слез, но на поминках, когда люди начали делиться байками да воспоминаниями, дом то и дело вздрагивал от общего хохота.

Той ночью я лежал в темноте, слушая тишину за стеной.

— Доброй ночи, деда, — прошептал я.

И ошутил, как он прикрыл мои пальцы ладонью:

— Тебе тоже доброй, внучек. Доброй ночи.

Джон Эскью снова начал появляться в школе — ему разрешили дважды в неделю посещать уроки изобразительного искусства. И сказали: если возьмется за ум, то он сможет учиться, как и прежде. Эскью создал серию прекрасных иллюстраций для рассказа о путешествии Лака, и они висят теперь в коридоре, рядом с моим текстом. Его рисунки выразительны и точны до мельчайших деталей: семья в пещере, медведь, покрытый льдом мир, сам Лак с малышкой под медвежьей шкурой — и их мать, которая протягивает руки, чтобы обнять сына. Буш-Объелась-Груш долго хвалила меня за верный выбор иллюстратора.

— Чудесные работы! — радуется она. — Джон будто своими глазами все видел. Рисунки идеально соответствуют рассказу. Поразительно, они словно сердце и душа одной истории.

— Да, — соглашаюсь я. — Они словно братья по крови.

— Вот-вот, — кивает она.

Старший Эскью завязал с выпивкой. Мы больше не видим его шатающимся по нашей улице. Он весь сгорбился и как-то усох, но врач объявил отцу Джона, что тот сможет стать новым человеком, если будет следить за собой. Дом в тупике с рытвинами на мостовой выглядит гораздо более ухоженным. Занавески открыты, в саду порядок. Малышка учится ходить, держась за мамину руку; весело лопоча, она часто сидит на крыльце рядом с братом, на расстеленном покрывале. За их спинами тянутся к далеким болотам пронизанные шахтами холмы.

Туннель той заброшенной шахты, где мы ночевали, вычистили рабочие. Сломанные столбы-опоры заменили новыми и надежными, вымели каменные завалы, протянули электрическое освещение, перекрыли вход железной дверью. Там висят теперь схемы горных разработок и карты туннелей, плакаты с подробными историческими справками. Доббс начал водить туда классы. Дети в защитных касках вовсю хихикают, но и кусают от страха губы. Старый шахтер открывает железную дверь, проводит их внутрь и рассказывает о чудесах и опасностях шахтерского промысла, какими те были в прошлом. Порой он неожиданно гасит свет, и тогда шахту оглашают испуганные вопли.

Дедушкины памятные вещицы я перенес в свою комнату. Сижу за столом и держу их в руках, нащупывая истории, которые ждут своего рассказчика. За мною забегают друзья, и все вместе мы отправляемся бродить по пустырю — Элли, Эскью и я. Дикий пес Джакс важно вышагивает следом. Иногда мы слышим, как детвора шепчется, издалека тыча в нас пальцами: вон они, это их сочли мертвыми, пропавшими навсегда. Пустырь вокруг нас усыпан играющими ребятишками, здесь чинно прогуливаются наши соседи. Но стоит только прищуриться, немного напрячь глаза — и мы видим тех, кто гулял здесь прежде; тех. кто устраивал на речном берегу веселые игры. В солнечные дни, когда пустырь пестрит красками, а яркие блики пляшут в речном потоке, сквозь трепет теплых воздушных струй я вижу дедушку и бабушку. Я иду за ними. Вместе с друзьями я лениво бреду берегом нашей реки. И твердо знаю: пока будут те, что смогут нас видеть, мы будем здесь вечно.

Конец