На обложке:

Ян Провост

«Смерть и скряга»

Прощание перед уходом в мир иной, равно как и поэтическое завещание — не столько особый жанр, сколько одна из распространённых тем средневековой европейской поэзии. Долгие пассажи, посвящённые прощанию с друзьями, встречаются и в старофранцузском эпосе, и в куртуазной лирике; можно увидеть и несомненную связь с античной и с библейской традицией, или с фольклорными поминальными плачами и прощальными песнями. Однако, самостоятельной темой стихотворной речи поэтические заветы становятся с расцветом городской поэзии на вульгарных языках, вполне к тому времени олитературившихся, в XII–XV веках. Во Франции — собственно в стране «языка ойль», без учёта совершенно особого провансальского мира, — центром профессиональной поэзии третьего сословия становятся сначала богатые города северо-востока — Аррас, Бетюн, Камбре, Амьен, Турне, — а потом и догоняющие их столицы крупных феодальных доменов, Париж и Дижон, Орлеан и Блуа. Поначалу речь идёт о переплетении разных повторяющихся мотивов — покаяние, наставление, обличение грехов, молитва, прощальная похвала покровителю, — но постепенно завещания обретают некоторое жанровое единство за счёт как минимум двух формальных элементов: череда последовательных перечислений (что позволяет отнести многие произведения этого жанра к традиции средневековых перечней) и клишированные речевые обороты, заимствованные из настоящих завещаний и исповедей.

Этапы формирования этой традиции восстановить очень легко: если не все произведения сохранились и стали известны потомкам, то самые яркие переписывались многократно, и этот пунктир выстраивается в хорошо различимую линию.

Почти неоспоримое начало истории поэтических заветов — произведение, которое не является ни завещанием, ни примером городской поэзии: «Стихи о смерти» цистерцианского монаха Гелинанда из Фруамона, 600 строк страстной речи, обращённой к Смерти.

Для последующих авторов Гелинанд не только задал тон и тему — он создал (или первым столь ярко использовал) «гелинандову строфу», 12 восьмисложных строк, рифмующихся по схеме aab aab bba bba, «одический стих Средневековья» по выражению П. Зюмтора. Именно в этой строфике, и с явными аллюзиями на поэму Гелинанда, написаны в следующие десятилетия аррасские «Прощания».

Три автора, каждый из которых был аррасцем, и профессиональным жонглёром, каждый написал сложенные гелинандовой строфой «Прощания» — перекличка, растянувшаяся на 80 лет, — фактически создали новый жанр, который, в столь строгой форме, на них же и закончился. Стих здесь напитан не только мыслью и страстью, но и гниющей плотью: Жеан Бодель и, 70 лет спустя, Бод Фастуль, обращаются к друзьям и покровителям перед отправкой в лепрозорий, и прощание оказывается совсем не условной литературной формой. «Прощания» поражают неожиданным для этой эпохи отпечатком индивидуальности автора, и даже последнее «прости» не становится у Боделя полным смирением:

Следуя прежнему — а, значит, уже ставшему каноном, — стилю, взывает к помощи Бод Фастуль:

И в совершенно ином духе, выворачивая наизнанку и завершая традицию, прощается с горожанами Адам де ла Аль — это уже не исповедальное прощание, а скорее прощальное проклятие:

Тогда же, в 1260-х годах, Адам де ла Аль пишет незаконченные (или не дошедшие до нас полностью) «Стихи о Смерти», повторяющие основные темы одноимённой поэмы Гелинанда, в той же строфике.

Почти современное поэме Бода Фастуля «Покаяние» Рютбёфа* — это уже парижская культурная среда, именно туда постепенно перемещается центр поэтической жизни, — но до сужения литературных кругов к географии Парижа и предместий остаётся ещё не один век. Завершая свой цикл «Стихов обездоленного»[3], поэт превращает жалобы на повседневные тяготы в вопль о прощении.

В те же годы, но в совершенно ином стиле пишет своё «Завещание» другой известнейший поэт XIII века, Жан де Мён, автор второй части «Романа о Розе». Более 2000 строк обличений грехов этого мира, падения нравов и забвения традиций высвечивают заметный и много позже аспект стихотворных завещаний, которые могут превращаться в наказ о праведном житье.

Ватрике из Кувена, полстолетия спустя, вписывает свою «Исповедь»* в систему омонимичных и тавтологичных рифм, — тот самый приоритет формы при традиционном содержании, который будет играть всё большую роль и в XIV столетии, и в последующем. Но одновременно с этим тема завещаний может приобретать и более прагматичный, церковно-бытовой оттенок, как в стихотворной проповеди Николя Бозона.*

Эсташ Дешан, поэт необычайно плодовитый, своё «Завещание забавы ради»* пишет между делом, оно и едва различимо на фоне куда более выверенных с формальной точки зрения баллад, рондо и поэм. Но именно игривое стихотворение Дешана демонстрирует наступление последнего этапа традиции: завещание становится шуткой, пародией, литературной игрой — и не более. Эта игра может приобретать и занятную бюрократическую форму — Пьер де Нессон в своём «Завещании»* передаёт себя Богородице душой и телом, но до того придирчиво сверяет её права с юридическими установлениями эпохи, оценивая и правомочность Христа, и юридически неоднозначный казус непорочного зачатия, и статус смертнорожденной матери по отношению к божественному Сыну.

Жан Ренье, незаурядный автор с незаурядной биографией (его хрестоматийное рондо Bon jour, bon an — из числа произведений, которые принято считать непереводимыми), продолжает линию «подлинных» завещаний. Его «Завещание»* и «Прощание»* чуть не оказались действительно последними написанными им строками; кроме того, Жан Ренье, как кажется, стал мостиком, соединившим поэтов высокого и позднего средневековья. Именно «Завещание» Ренье, а вместе с ним шутливое послание Дешана, чаще всего цитируются как непосредственные жанровые предтечи «Большого» и «Малого» завещаний Вийона.

Апофеозом этой традиции можно считать монументальное произведение Пьера де Отвиля, цикл из трёх поэм: «Жалобы влюблённого, принявшего обет любовного устава», «Исповедь и Завещание влюблённого, погибшего от тоски» и «Перечень вещей, оставленных скончавшимся от тоски влюблённым». Сюжетно и идеологически поэмы вписываются в растянувшийся на полтора столетия литературный спор о Безжалостной Прекрасной Даме, начало которому положило одноимённое произведение Алена Шартье[4], Пьер де Отвиль развивает одно из поздних ответвлений этого сюжета: горе и смерть влюблённого связаны уже не с жестокосердием Дамы, а с её преждевременной смертью. Страдающий и несчастный, покинутый влюблённый предвидит собственную гибель от тоски и составляет завещание.

«Перечень вещей» продолжает бытовую традицию — десятки предметов, от одежды до книг и домашней утвари, представляющих собой небольшой справочник по средневековому быту, прилежно рифмованный на протяжении почти тысячи строк. Пьер де Отвиль, избранный королём поэтов, написал свою «трилогию» в сороковых годах XV века — и, казалось, сделав из завещания аллегорическую поэму с вставными гимнами и ораториями, с диалогами и перечнями, нанизав это произведение на нить популярного сюжета, украсив его риторическими экзерсисами, снабдив разные части произведения и горечью, и иронией, и красочными описаниями сцен повседневной жизни, он полностью исчерпал возможности жанра.

«Завет» и «Завещание» Франсуа Вийона (или, в более распространённой версии, «Малое завещание» и «Большое завещание»*), тем не менее, расширяют границы стихотворного завещания до масштабного автопортрета на фоне эпохи. Здесь воскрешается и собственно автобиографическая традиция (в отличие, например, от многих стихов Рютбёфа, претензия которых на автобиографичность подвергается сомнению), и становится более строгим — а вместе с тем пародийным — следование формальной структуре настоящих завещаний, многократно увеличивается количество литературных цитат и аллюзий. Но главное, пожалуй, в обновлении темы — это изменение поэтического языка, а также стилистическое и ритмическое разнообразие, преобладание включённых в текст баллад и иных вставок над формальной канвой, — что отчасти, наверное, и способствовало популярности произведения Вийона среди малочувствительных к крупным поэтическим формам потомков. По существу, поэтическое завещание перестаёт быть жанром, разрастаясь до авторского сборника, заветом автора становится всё его творчество, складывающееся в особый текст с продуманной композицией — в отличие от множества аналогичных сборников других поэтов той эпохи, которые осмысливались именно как всякая смесь («Удачи и злоключения» Жана Ренье, «Деяния и писания Жана Молине», «Творения мэтра Алена Шартье» и т.п.). Но и здесь, разумеется, не без предшественников: например, и некоторые стихи Вийона, и две поэмы Пьера де Отвиля, и стихи Алена Шартье, наряду с произведениями нескольких десятков других поэтов, были объединены в середине XV века в сборник «Сад любезности и риторический цвет», который представлял собой своего рода коллективный аллегорический роман, придуманный и местами дописанный составителями независимо от авторов.

Доводя сюжет до его пределов, вырываясь за эти границы, Вийон убивает завещания как жанр — но оставляет необозримый простор для стилизаций. Когда тема собственно поэтического завещания в рамках средневековой культуры оказывается полностью выеденной, её заполняют аллегории разной степени серьёзности: от резкого политического памфлета («Завещание войны»* Жана Молине) или социальной сатиры вперемешку с бытовой иронией («Завещание мулицы»* Анри Бода) — и до полностью шутовских текстов (анонимные «Отказная Винозная»*, или написанное Хансом дю Галафом «Завещание мэтра Пьера де Кенье»). Эта последняя, пародийная линия, будет продолжаться и весь XVI, да и XVII век, представляя собой ставшее модным ренессансное высмеивание и окончательную инструментализацию темы (возможно автобиографическое «Завещание Раго, благородного и достойного мужа»*, сатирические «Житие, жуткий конец и Завещание Гусёнка», «Завещание Лютера», «Завещание Трибуле», заветы Александра Великого, Люцифера, Гордыни, Масленицы, Мазарини и т.д.) — параллельно с множеством потешных завещаний в текстах фарсов. То же самое касается и стихотворного пародирования многих других официальных документов и высказываний — проповедей, указов и наставлений.

Представленная в этой книге подборка не претендует на восстановление непрерывной литературной традиции написания стихотворных завещаний: если в некоторых случаях прямое влияние одного текста на другой общепризнано (Жеан Бодель и Адам де ла Аль, Эсташ Дешан и Франсуа Вийон), в других о возможности такого влияния остаётся только догадываться (аррасцы XIII века и бургундцы или парижане XIV–XV вв.). Скорее, речь идёт о вариациях на тему, которая оставалась популярной во Франции на протяжение всего средневековья — вариациях достаточно вольных, дающих простор для искажений, перевёртышей, послушных имитаций или литературных игр. Завершается подборка условной границей средневековья, рубежом XV и XVI веков: всё, что следует затем, уже связано с прежней традицией лишь формально.

Ярослав Старцев

Элинан из Фруамона. Стихи о смерти/ Пер. С. Бунтмана// Иностранная литература, 1995, № 1.

Помеченные астериском переводы представлены в этой книге.

В русском переводе опубликованы в книге: Век перевода: Антология русского поэтического перевода XXI века. Второе десятилетие / Сост. Е.В. Витковский. — М.: Водолей. 2012.

В русском переводе поэма Шартье опубликована в переводе Н. Шаховской в книге: Семь веков французской поэзии. Пер. с французского / Сост. Е.В. Витковский. СПб.: Евразия, 1999.

«Всевышний подыграл сперва, / Да свой удар зачёл за два» — в оригинале неясное место; Г. Рейно считает, что это отсылка к игре в мяч, тогда как П. Рюэль просто констатирует неясность.

«И я позора не скрываю» — проказа считалась не только заразной, но и постыдной болезнью, — как, впрочем, были постыдны и другие изъяны, от бедности или старости — до физического уродства.

«Шлю то, чем наврежу едва» — по средневековым представлениям, проказой можно было легко заразиться, в т.ч. через вещи, побывавшие в руках у прокажённого. Бодель шлет друзьям слова и поклоны — то, что не может быть заразным. При этом он передаёт приветы через посредников — Боль, Страдание и Сердце, — а не через предметы и не в письме. Ср. цитату из «Прощаний» Бода Фастуля в предисловии.

«Тому, кто прямо под рукой» — по мнению Г. Рейно, речь идёт как раз об отправной точке «виртуального путешествия по Аррасу», предпринятому Боделем, т.е. Жеан Боске жил в начале этого пути. П. Рюэль склоняется к тому, что речь идёт просто о месте, ближайшем к укрытию Боделя, где он мог писать свои «Прощания».

«Я чаял с вами плыть туда, / К Святой Земле...» — поскольку дата написания «Прощаний» считается установленной (1202 г.), здесь и далее речь может идти только об участии в Четвёртом крестовом походе.

«Мертв Сарацин, как мы узнали» — комментаторы расходятся по поводу идентификации «Сарацина»: Г. Рейно полагает, что речь идёт о прозвище кого-то из аррасцев, П. Рюэль в этом сомневается, но затрудняется назвать мусульманского воителя или монарха, чья смерть могла бы иметь такой резонанс. Другие комментаторы предлагали кандидатуры Саладина (†1193) и марокканского султана Якуба аль-Мансура (†1199).

«В Бомез, туда, где будешь мило. / Сир Жиль тебя бы приютил» — предположительно, Жиль де Бомез, шателен Бопома.

«Валь с Меоланом — два пути» — речь идёт о расположенных близ Арраса лепрозориях: лепрозорий Гран-Валь и лепрозорий св. Николая в Меолане. В каком из них закончил свою жизнь Жеан Бодель — доподлинно неизвестно.

«Как ни гнушайся жрать отраву» — считалось, что проказой можно заразиться через некачественную (подгнившую) пищу: Бодель сетует, что, единожды заболев, можно уже не беречься в этом отношении.

«Там сира Бодуэна дом» — Бодуэн (Балдуин) V, шателен Арраса (т.е. комендант замка, выполнявший иногда функции наместника); в оригинале здесь упоминается также его сын, Бодуэн VI.

«В бутонах я зимою белой, / А летом — эвон, под снежком» — симптомы белой проказы, белые уплотнения, вздутия и бляшки на коже.

«Салернец-лекарь наторелый» — выпускники медицинской школы в Салерно пользовалась репутацией самых умелых и знающих врачей, так что название стало нарицательным.

«Рауль Равэн, вас выбрал цех» — в оригинале, где адресат именуется maire, не вполне ясна его должность; предположительно речь идёт о главе (мэре) Братства Опаленных, Confrérie des Ardents, объединявшем «жонглёров и горожан Арраса» и являвшимся обществом взаимопомощи, по типу многих средневековых братств и цехов. Бодель был членом братства и, возможно, находился у братства на службе (см. также ниже). Братство, видоизменяясь, существовало несколько столетий (с начала XII-го по XX-й века).

«Сирвенты пел, а не канцоны» — традиционно, канцона — любовная песнь, сирвента — песнь о воинском походе и воинских доблестях.

«Да совпадут ли где точь-в-точь, / Жеан Беда — с Жераром Благо» — в оригинале — игра слов Johan Duel a Gerart Joie (Duel, «скорбь», рифмуется с «Бодель», прозвище Joie буквально означает «веселье»).

«Душа полней при щедрой длани, / Господь воздаст из взятой дани» — ср. 2-е к Кор.9:6-7 «При сем скажу: кто сеет скупо, тот скупо и пожнёт; а кто сеет щедро, тот щедро и пожнёт».

«Собрать мне талью на ночлег» — талья — вид налога.

«Лежат Бриндизи и Барлетта» — итальянские города, через которые шла дорога крестоносцев к Святой Земле.

«Аррасу, братству и коммуне» — имеется в виду Братство Опаленных.

«Чем та, что властвует в Бетюне» — вероятнее всего, речь идёт о Матильде, сеньоре Бетюна и владелице Танремона (Танремун, Танремонд; 1185–1224) жене аррасского авуэ (военного покровителя) Гильома Рыжего, сеньора Бетюна (1160–1214) и ятровке поэта Конона Бетюнского.

«Явилась миру в полнолунье» — считалось, что появление на свет в полнолуние несёт удачу и предвещает счастливую жизнь.

«И эшевены будут там» — эшевены — члены муниципального совета.

«Служа коммуне и друзьям» — на основании этой строки часто полагают, что Бодель состоял на муниципальной службе.

«Жонглёрам в давний день упадка / Свеча дарована от вас» — Бодель говорит о легенде, с которой связывают создание Братства Опалённых. В начале XII века в городе был тяжкий мор, эпидемия «антониева огня» (эрготизма, заболевания нервной системы с похожими на ожоги поражениями кожи, вызванного отравлением ржаной спорыньей). В разгар мора одному из брабантских жонглёров, Итьеру, во сне явилась Дева Мария, и возвестила, что он должен пойти на ночное бдение в церковь Марии в Аррасе ближайшую субботу, канун Пятидесятницы, и Богоматерь вновь явится ему и передаст чудотворную свечу, возжжённую от небесного огня, которая и сможет вылечить больных. Такое же видение было и другому жонглёру, Пьеру Норману из Сен-Поль-ан-Тернуа. Но дело было в том, что Итьер и Пьер Норман ненавидели друг друга и каждый из них даже поклялся убить другого при встрече (во время случившейся ранее ссоры Норман убил брата Итьера). Итьер явился к аррасскому епископу Ламберу с рассказом о видении, однако епископ ему не поверил. Когда же с подобным рассказом пришёл и Пьер Норман, епископ решил испытать их, заставив примириться. Примирение враждовавших жонглёров убедило епископа, он дозволил им ночное бдение — и действительно, жонглёры обрели чудесную свечу и знание о том, как с её помощью лечить больных. Стаивавший с горящей свечи жир (вероятнее всего, свеча — с поправкой на эпоху — была не восковая, а сальная) капал в специально приготовленную чашу с водой, из которой потом поили страждущих, что и помогло, по легенде, их вылечить и справиться с эпидемией. Итьер и Норман стали хранителями свечи и, с благословения Ламбера, основали около 1106 г. аррасское Братство Опаленных (Confrérie des Ardents, от названия болезни — le Mal des ardents). Чудотворная свеча хранилась в аррасской церкви Богоматери Опалённых, о которой и говорит Бодель.

«Безжалостно срезала жница» — здесь и далее Адам жалуется на чрезмерный налоговый гнёт.

«Подруга милая!» — вероятно, обращение к жене, Мари Леже.

«Всегда влекла меня к участью / Игра своей манящей сластью» — страсть к игре в кости — один из лейтмотивов стихов Рютбёфа; злоключениям игрока, в частности, посвящены самые известные его стихи, предположительно автобиографические «Про голь зимнюю слово» и «О летней голи» (см.: Рютбёф. Стихи обездоленного / Пер. Я. Старцева // Век перевода: Антология русского поэтического перевода XXI века. Второе десятилетие / Сост. Е.В. Витковский. — М.: Водолей. 2012).

«Коль Та, в ком Бог зачат...» — Дева Мария, которая в средние века почиталась прежде всего как заступница на Страшном Суде.

«Я рифмовал, пороки пел / Одних, чтоб быть другим по нраву» — явная аллюзия на антимонашеские стихотворные памфлеты Рютбёфа.

«И Египтянку Божий свет / Спас от греха и от содома» — имеется в виду эпизод из жития св. Марии Египетской, которая обратилась к праведной жизни после явления ей Богоматери. Рютбёф позже написал стихотворное житие св. Марии Египетской.

«Мы с лисом хитростью похожи» — комментаторы видят здесь аллюзию на одно из собственных произведений Рютбёфа, связанных с традицией Романа о Лисе, «Изворотливый Лис».

«Та, на кого храню надежду» — Дева Мария, которая в средние века почиталась прежде всего как заступница на Страшном Суде.

«...Покоиться желаю / На воздусях, дабы гния / Не стала прахом плоть моя» — пародия на классическое для завещаний указание места для захоронения.

«Но с мехом — все ж согреет тело», и далее — «Как в бане я нагой, одною / Обёрнут белой простынёю» — типичная для Дешана фонетическая игра слов (в нашем переводе: «с мехом» — «смехом», «нагой» — «ногой»).

«А также, для Господних Псов» — т.е., для доминиканцев; следующие строки — намек на их инквизиторскую активность; в целом эти строки пародируют традиционный для средневековых завещаний пункт о передаче части имущества церкви.

«Пусть Серые получат братья» — «серые братья» — францисканцы, по цвету ряс.

«А Белым завещать могу...» — здесь — премонстранты, по цвету ряс.

«Я оставляю в Камбрези / Большую крепость Нефшатель» — крепостей и укреплений с таким названием (буквально — «новая крепость») всегда было много, точное место установить затруднительно.

«Гонессу, славный городок» — городок близ Парижа.«Я мэтру Николя дарую...» — Николя Мартен, чиновник королевской казны.

«Пусть Сен-Дени Дени Святой / Оставит за собой навечно» — в оригинале также игра слов, Le Lendit laisse a Saint Denis / Chascun an perpetuelment.

«Пусть Матюрен возьмёт» — вероятно, Матюрен де Лиль, приятель Дешана.

«Когда бы голос был второй» — т.е., чтобы не один только священник пел requiem.

«Витри в моих делах поверен» — об упоминаемых здесь и далее персонажах ничего не известно.

«Мой дух я в руки предаю / Твои, небесный Отче святый!» — в оригинале на латыни, In manus tuas Domini, commendo Spirito meum (Lucas, 23:46).

«Такой-то мол» — по количеству слогов соответствует имени Жеан Ренье; вероятно, упоминать в эпитафии собственное имя напрямую автор всё же не решился.

«Проходит так мирская слава» — в оригинале на латыни, Sic transit gloria mundi.

«Прекрасный герцог, доблестный властитель...» — Филипп III Добрый (1396–1467), герцог Бургундский, граф Фландрский, граф д'Артуа, сюзерен Жана Ренье.

«Сиятельная дама, герцогиня...» — Изабелла Португальская (1397–1471), третья жена Филиппа Доброго (с 1430).

«Прощайте с миром, жители Везле...» — Везле (Vezelay), местечко недалеко от Оксерра, в средние века — крупный религиозный центр, привлекавший паломников.

«Себе родившая Отца» — распространенная в средневековой литературе манера осмысления места Девы Марии в Святом Семействе (Бог как Христос — Сын Богоматери, Бог как Творец — ее Создатель).

«Царице в небесах служу» — здесь и далее — типичное для куртуазной лирики отождествление служения Даме с вассальным служением, слившееся позднее с марианским культом.

«Приносит также свой оммаж» — оммаж (здесь) — вассальная присяга.

«И, перейдя под вашу руку, / Поддержку ищем и поруку» — отношения сеньор-вассал предполагали взаимные обязательства (соответственно, защита и служение).

«...мы родством От общих предков счет ведём» — т.е., от Адама и Евы.

«Его домен не в этом мире, / Когда с его же слов судить» — ср. Иоанн, 18:36.

«Сын Человеческий привычен / Без крова жить, и тем отличен / И от зверей, живущих в норах, / И от пичуг, на гнезда спорых» — ср. Матфей, 8:20; Лука, 9:58.

«Эмансипация нужна...» — эмансипация (здесь) — предоставление полных имущественных и иных прав человеку при жизни родителей, освобождение от родительской опеки.

«Он рай оставил без догляда — / Хозяев нет, владей, кто хочет» — некоторые нормы обычного и сеньориального права предусматривали, что владения, предназначенные для хозяйственной деятельности, могут переходить к другому собственнику, если оказываются в запустении.

«Довериться святому Иву» — Ив Элори (Ив из Кермартена, Святой Ив, «Адвокат бедных», ок. 1250 — 1303) бретонский священник знатного происхождения, церковный судья в своём приходе, защищавший в судах прихожан, не имевших средств на адвоката. О Иве Элори сохранилось ставшее присловьем суждение: «advocatus erat, sed non latro, res mirabilis populo» («был адвокатом, но не жуликом — дивное дело среди людей»); известно также, что он проповедовал по-бретонски, а не только на латыни. Канонизирован в 1330 г.; день его памяти, 19 мая — национальный праздник бретонцев. Св. Ив считается покровителем адвокатов.

«Кто здесь на милостыню падок, / Кто нищ, кому живётся скверно — / В рай попадет уже наверно» — ср., напр., Матфей, 19:21; 5:3.

«И, милость обретя такую, / Потом оттуда ни в какую, / Мол там и есть их отчий дом» — ср. 2-е к Коринф., 5:1.

«В раю не клирик, а тупица» — ср. Матфей, 23:13, 5:20; Марк, 2:16.

«Ещё во времена Оттона / Был мир и царствие закона» — видимо, речь идёт об Оттоне III (980 — 1002, прав. с 983), последнем императоре Священной Римской империи, державшем столицу в Риме и пытавшимся объединить светскую (императорскую) и духовную (папскую) власть.

«Вы назвались его рабою — При том свидетель ангел был» — ср. Лука, 1:38, 46, 48.

Рене де Булиньи — королевский казначей в 1440-х гг.

Сеньор де Тренель, Гильом Жувенель дез Урсен — брат Жана Жувенеля дез Урсен, канцлер Франции.

Жан Дове, сеньор де Кланьи — первый председатель тулузского, потом парижского парламента.

Ален Делакруа — персонаж неизвестный, но, судя по упоминающимся регистрам, которые он возит с собой — нотариус или чиновник.

Барбо — персонаж неизвестный, но, судя по дальнейшему тексту — мелкий судебный служащий.

«На обувной рожок пойдёт язык» — вероятно, одно из первых упоминаний этого предмета обихода во французской литературе.

Бальи — должность королевского наместника-судьи.

«Мои прицепит уши невозбранно, Поскольку он своих давно лишён» — отрезание ушей было распространенным наказанием для мошенников и казнокрадов.

«Жюльен.., Колетта.., Бод» — персонажи неизвестны.

«Сезон забоя поросят» — ноябрь или декабрь.

«В году, принесшем славные прибытки...» — 1465 год, когда после дождливого лета случился неурожай.

«Меж гадиной огромной и оленем...» — описание большого зала Дворца правосудия в Париже: чучела оленя и гигантской змеи, окна на три разных двора, парные статуи Карла Великого и Людовика Святого, статуя Карла V, мраморный подиум.

«Чем жить пером и окормляться криком» — т.е. Барбо вел записи и оглашал решения, либо вызывал просителей.

«И по трибутам приговоры» — трибут — один из видов податей по римскому праву; подати и поборы вообще.

«Обещанный аннуитет» — аннуитет (здесь) — ежегодные выплаты.

«А коли многих обдирал — Наживкой будь для обирал...» и ниже — «Я завещаю тем проворам...» — сравнительно простые и безобидные примеры словесной эквилибристики, характерной для риториков и для Молине в частности (у него есть стихи, целиком состоящие из однокоренных слов).

«И быть компании примером» — «компания» (здесь) — отряд наемников.

«Я завещаю вам, девицы» — здесь, как и во всей строфе, очевидны скабрёзные намеки.

«Я, Винознай...» — имя «короля пропойц» не только буквально означает «винознай» (tastevin), но и является названием собственно тастевэна, специального сосуда для дегустации вин. В русскоязычной литературе это стихотворение упоминается как «Завещание Тастевена».

«Мой пурпуэн для носки гожий» — пурпуэн — род одежды, короткая, часто стёганая куртка или жилет.

«И христарадник именитый» — вероятно, имеется в виду Принц нищих, глава нищенской корпорации.

«Мой рог, испытанный на деле» — здесь, как и во всей строфе, весьма вероятны скабрёзные намёки.

«Хлебать по моему наказу, Нажить багровую личину, А после — белую проказу» — считалось, что невоздержанность и потребление испорченных продуктов и напитков может быть причиной проказы.

«Меньшие справятся и так, Ведь каждый народился блудным» — пародийный намек на библейскую историю о блудном сыне.

«...Мускаде с Розеттой, Гальяк и Мирабо... Где сен-жангонское вино?» — перечисляются марки вин, пользовавшихся популярностью в средние века. Мускат можно попробовать и сейчас, но виноградник Сен-Жангон в окрестностях Блуа уже не существует, — между тем, авторы XIV–XV веков часто называют его среди лучших; лишь с XVI века пальма первенства переходит к бургундским виноградникам.

«Достойный мэтр Жан Кирной» — в оригинале Par des-soubz maistre Jehan Pion.

«Атропос, угрюмая старуха» — одна из трёх Мойр, обрезающая нить человеческой жизни. Явная отсылка к «Большому завещанию» Вийона.

«Так буду по-большому завещать» — пародийная отсылка к Вийону.

«Оставлю августинцам для размену» — представители одного из нищенствующих орденов, тесно связанные со всеми аспектами профессионального нищенства.

«...что в Святой часовне» — Сент-Шапель, домовая церковь французских королей.

«В Шатле пусть адвокаты, прокуроры...» — крепость Шатле, где располагались тюрьмы и судейские чиновники.

«Оставить за обеденный билет» — т.е., за письменное обещание покровителя оплатить обед своего клиента.

«Казак тесьмой обшитый» — род одежды, короткий плащ с широкими или прорезными рукавами.

«Монахам нищим» — имеются в виду четыре нищенствующих ордена — Францисканцы, Доминиканцы, Кармелиты и Августинцы — уставы которых ограничивали или запрещали владение имуществом. Францисканцев во Франции часто называли кордельерами из-за обета подпоясываться верёвкой (фр. corde, верёвка), а доминиканцев — якобинцами, поскольку орден первоначально формировался вокруг монастыря св. Иакова.

«Затем, серков откормленных моих...» — вероятнее всего, речь идёт о вшах.

«И вздул епископ д’Осиньи...» — Тибо де Оссиньи (?–1473) — епископ Орлеанский и Мэнский, с которым у Вийона были старые счеты; из его тюрьмы 2 октября 1461 года освободил Вийона король Франции Людовик XI.

«Котару, спящему в могиле…» — Жан Котар (?–1461) — каноник церквей Сент-Пьер и Сент-Этьен, в 1455 году числился прокурором церковного суда, за какую-то провинность наложил на Вийона штраф. Котар был знаменит своим пьянством, чему посвящена «Баллада-молитва», включенная в текст «Большого завещания».

«Но в лучшем пикардийском стиле…» — Секта пикаров была распространена в Дуэ и Лилле, куда Вийон отсылает епископа (т.е. Тибо д’Оссиньи, заточившего его в тюрьму) для обучения ересям и пьянству. Пикары отрицали необходимость молитвы вообще, так что здесь «в пикардийском стиле» означает «не молиться вовсе».

«Возьмите сто восьмой псалом…» — Стих 7 псалма 108: «Когда будет судиться, да будет виновным, и молитва его да будет во грех».

«Всех многотомных велелепий, / Что сочинил Аверроэс…» — имеются в виду толкования к Аристотелю, созданные арабским (андалусским) ученым Ибн-Рушдом (1126–1198), известным в Европе под именем Аверроэс.

«Прочтете в праведном “Романе / О Розе”…» — «Роман о Розе» — знаменитый средневековый роман в стихах, написанный Гийомом де Лоррисом и Жаном де Мёном в XIII веке; Жану де Мёну принадлежит ещё одно «Завещание», в котором содержится та сентенция, которую приводит Вийон в этой строфе.

«Когда-то некий Диомед…» — Рассказ об Александре Македонском и пирате Диомеде Вийон взял у Валерия Максима (III век), о чем сообщает ниже: «О том поведал нам Валерий, / Что был Великим наречен». Однако изначально этот рассказ помещен в «Республике» Цицерона.

«О смертный, наслаждайся смладу / Всей полнотою существа…» — вольный пересказ слов: «Веселись, юноша, в юности твоей <…> только знай, что за всё это Бог приведет тебя на суд <…> потому что детство и юность — суета» (Екклесиаст, 11, 9-10).

«И что написано — пребудет» — почти точная цитата из Евангелия: «Первосвященники де Иудейские сказали Пилату: не пиши Царь Иудейский, но что Он говорил Я Царь Иудейский. Пилат отвечал: что я написал, то написал» (Иоанн, 19, 21-22)

«Известный всем купчина Кёр…» — Жак Кёр (?–1461) — богатейший купец и банкир; в 1451 году был лишен состояния и изгнан из Франции.

«Баллада о дамах былых времен» — название баллады в первоиздании Пьера Леве (1489) отсутствовало; его добавил в издании 1533 года поэт Клеман Маро (1497–1544). Маро пользовался рукописями Вийона и проставил заглавия большинства баллад, но, видимо, сочинил их сам.

«Та римлянка, прозваньем Флора…» — Флора — в римской мифологии богиня цветения и юности; в средние века имя это стало синонимом куртизанки.

«Таис, что даже без прикрас…» — вероятно, из нескольких известных «Таис» Вийон имеет в виду куртизанку, сопровождавшую Александра Македонского в его азиатских походах.

«И нимфа Эхо, чьи озера…» — Эхо — нимфа, вызвавшая гнев богини Геры (см. «Метаморфозы» Овидия; та же история пересказана в «Романе о Розе»).

«Та королева, чей указ / Все исполняли без отпора, / Что Буридана как-то раз…» — видимо, средневековая легенда; философ Жан Буридан (ок. 1300–1358), хотя молва и приписывала ему (схоласту!) множество связей с высокородными дамами, едва ли мог быть любовником Маргариты Бургундской, жены Людовика X, либо Жанны Наваррской, жены Филиппа IV, хотя и ту и другую молва наделила распутностью. Буридан был намного моложе них.

«И та виновница позора, / Что Абеляру дорога…» — Элоиза, возлюбленная Пьера Абеляра (1079–1142), которого родичи Элоизы оскопили, чтобы сделать невозможным их брак.

«И Бьянка, чей певучий глас…» — Бьянка Кастильская (1188–1252), жена Людовика VIII, мать Людовика IX Святого.

«И Жанна, чей удел потряс…» — Жанна д’Арк (1412–1431), факт её сожжения в Руане на площади был поставлен под сомнение лишь в ХХ веке.

«Алиция, жена Виндзора...» — традиционно считается, что Alis (а у Вийона ещё и Bietris) — имя, обычное для рыцарского романа. Однако здесь может иметься в виду святая императрица Аделаида (931–999), жена императора Оттона I Великого. Оставшись вдовой после своего брака с королем Италии Лотарем, она вторично вышла замуж за Оттона I и вместе с ним была коронована папой Иоанном XII, после кончины мужа дважды принимала регентство при своём малолетнем сыне Оттоне II и внуке Оттоне III.

«И Берта Толстая Нога…» — жена короля Пипина Короткого, мать Карла Великого.

«А где Каликст, где папа тот…» — Каликст III, папа Римский, в миру Альфонсо Борджа (1378–1458)

«Где щедрость герцога Бурбона…» — Карл I, герцог Бурбонский (1401–1456).

«И где Альфонс из Арагона…» — Альфонс V, король Арагонский (1385–1458).

«Артур, прославивший Бретань…» — Артур III, герцог Бретонский, коннетабль Франции.

«Как достославный Шарлемань…» — т.е. Карл Великий.

«Где этот знаменитый шкот…» — Иаков II Шотландский (1437–1460).

«Гишпан, охочий до трезвона…» — Иоанн II Кастильский (1405–1454).

«Монарха кипрского корона…» — имеется в виду король Кипра Иоанн III.

«Куда девался Ланцелот…» — Ласло Австрийский (1440–1457), король Венгрии, Польши и Богемии, намеревался просить руки дочери Карла VII Мадлены Французской, но скончался в возрасте семнадцати лет.

«Овернского наследник трона…» — Беро Овернский (?–1426).

«Баллада на старофранцузском» — язык, на котором написана эта баллада, представляет собой скорее имитацию старофранцузского: ошибок в оригинале почти столько же, сколько строк.

«Сей император Константин…» — в оригинале «император Константинополя»; Вийон создавал «Большое Завещание» вскоре после падения Восточной Римской империи, а в 1461 году пал последний христианский оплот в Малой Азии — Трапезунд.

«И где гренобльский дофин…» — будущий король Франции Людовик XI (1461–1483), после смерти отца управлявший провинцией Дофинэ.

«И где дижонский господин…» — Дижон — столица герцогства Бургундского, следовательно, имеется в виду герцог Карл Смелый (1433–1477)

«Где господин, что правил в Доле…» — Доль — столица Франш-Конте до конца XVIII века, в 1322–1361 и 1384–1477 — владение бургундских герцогов, во времена Вийона — университетский город; «господином» Доля Вийон мог считать Жана де Бурбона (?–1485), аббата Клюни, незаконного сын Жака де Бурбона.

«А я-то, меленький торгаш…» — единственное место в «Большом Завещании», где Вийон называет хотя бы одно из своих занятий в годы, последовавшие за бегством из Парижа.

«И словно во поле обсевок — / Старухин век, что полон слез…» — ниже Вийон уделяет много внимания большой категории парижского «дна» — состарившимся проституткам. Практикующих «веселых девиц», согласно документу конца XV века, в Париже, не считая предместий, имелось более трех тысяч. Перчаточница, Башмачница, Колбасница, Шляпница, Пирожница — псевдонимы, под которыми вели жизнь женщины легкого поведения. «Шлемница» (здесь — «Оружейница») — обозначение того, что она служит в заведении под названием «Шлем»; сохранились бумаги, свидетельствующие, что Пригожая Оружейница — реальное лицо; родилась она около 1375 года, Вийон мог знать её глубокой старухой. Надо отметить, что в оригинале в первой же строфе «Жалобы пригожей оружейницы» содержатся точные цитаты и реминисценции из «Романа о Розе»: Вийон наделяет свою героиню не только грамотностью, но и образованностью.

«Их записал писец Фремен…» — возможно, историческое лицо, хотя Вийон называет его «мой писец» — у бедняка Вийона секретаря быть явно не могло.

«С «Декретом» будучи знаком…» — под таким названием известна компиляция священных текстов, представляющая собой первый свод канонического права; составил «Декрет» итальянский писатель-монах Грациан (ок.1141–1204). Вийон имеет в виду утверждение Грациана, что тайный грех более извинителен, чем явный, поскольку последний может служить заразительным примером.

«Двойная баллада» — эту форму Вийон использует лишь единожды: шесть восьмистиший с единым рефреном, притом без «посылки» в конце.

«Сардан от страсти изнемог…» — Сарданапал (IX в. до Р.Х.), последний ассирийский царь, слабый и развратный.

«Давид хватил того отвара…» — царь Иудейский Давид (1055–1015 до Р.Х.); Вийон напоминает эпизод из Библии, где Давид отнял жену у своего военачальника Урии (2-я кн. Царств, 11, 2–4)

«Сия библейская Тамара, / Какую в ложе заволок / Амнон, страдающий от жара…» — Амнон, сын Давида, воспылал любовью к собственной сестре Фамари (Тамаре), взял её силой, бежал, но через два года был убит Авессаломом (2-я кн. Царств, 13)

«Казнил Крестителя злодей…» — Ирод Антипа, тетрарх Галилеи (4 г. до Р.Х. — 39 г. по Р.Х.), по желанию дочери своей жены (Иродиады) Саломеи, танцевавшей перед ним и пленившей его своими танцами, приказал отрубить голову находившемуся у него в тюрьме Иоанну Предтече.

«К Катрин бежал, не чуя ног…» — Катрин Воссель; известна только со слов самого Вийона (по легенде — та самая девица, из-за которой в 1455 году Вийон убил напавшего на него клирика Сармуаза). На пикардийском наречии «воссель» означало «ложбинку» женского тела, — видимо, таково было прозвище девицы, а не фамилия.

«Теперь Ноэль её лакей…» — Ноэль Жоли — вероятно, «счастливый соперник» Вийона в будуаре вышеупомянутой девицы.

«И за Тибо, сего портнягу…» — видимо, Вийон сознательно оговаривается и называет именем весьма недобронравного любимчика герцога Беррийского, Жака Тибо — своего заклятого врага, епископа Тибо д’Оссиньи.

«Совал мне в рот пустую флягу…» — имеется в виду пыточный инструмент, которым растягивали рот истязаемому.

«И о заплечнике Робере…» — надо полагать, орлеанский палач, пытавший Вийона.

«И вот ещё творил стихи я / Во пятьдесят шестом году…» — т.е. «Лэ», или «Предуказание», оно же «Малое завещание» (в России прижилось в основном последнее название).

«Перед Ублюдком де ла Барр…» — т.е. перед незаконнорожденным Перне Маршаном (?–1493), стражником при тюрьме Шатле, надзиравшим за девицами легкого поведения; тот был известен как сводник и развратник.

«Морро, Тюржиса и Провена…» — Морро — торговец жареным мясом, Жан Провен — кондитер, Робер Тюржи — хозяин таверны «Сосновая шишка». Всем им Вийон немало задолжал и их же назначил наследниками собственных долгов.

«Роман о Чертовом Усере…» — если Вийон и вправду создал такое произведение, то до нас оно не дошло.

«Ги Табари, почтенный муж…» — Ги Табари — соучастник Вийона по ограблению Наваррского коллежа. Будучи арестован, выдал сообщников, почему Вийон и называет его «почтенным».

«Баллада, чтобы молиться Парижской Богоматери» — название баллады, как и большинство прочих, дано Клеманом Маро.

«Как не был к Теофиловым провинам…» — согласно легенде, Св. Теофил продал душу дьяволу, но был спасен заступничеством Богоматери.

«Твой первенец, твоё родное чадо…» — акростих, начинающийся в оригинале на этой строфе, переводчиком опущен; он был опущен и в публиковавшихся ранее переводах И. Эренбурга и Н. Шаховской.

«Мишо, по кличке Хер-Встопыри…» — историческое лицо, жил в конце XIII — начале XIV веков, прославился неутомимостью любовных подвигов настолько, что имя его сбереглось в веках.

«Ему в святыне Сен-Сатире…» — один из первых известных случаев упоминания вымышленного «культа Святого Сатира»: даже будучи христианином, сатир оставался сатиром и должен был обладать всеми способностями сатира.

«Баллада Вийона его подружке» — в оригинале, помимо акростиха самого Вийона, содержится акростих имени «Марта»: видимо, таково подлинное имя подружки Вийона.

«О принц влюбленный!..» — весьма необычное обращение для «посылки» в конце баллады; возможно, поэт и герцог Карл Орлеанский, неутомимо плодивший наследников и наследниц (в их числе — будущего короля Франции Людовика Х) тогда, когда ему сильно перевалило за шестьдесят. Возможно и обращение к Рене Анжуйскому (1408–1480), чьего покровительства Вийон одно время искал и чья любовь к собственной (второй) жене Жанне де Лаваль была хорошо известна.

«Затем, почтенному Маршану, / Кого казнит любовный рок…» — Итье Маршан (ок. 1430 — 1474) — сверстник и, видимо, собутыльник Вийона, сын советника Парижского суда. Умер в тюрьме при невыясненных обстоятельствах. Если последующее рондо действительно обращено к нему, то ко времени создания «Большого Завещания» Вийон Маршану ничего, кроме смерти, пожелать не мог.

«Для Жана-как-его-Корню…» — Жан ле Корню (?–1476) — сын крупного финансиста, в юности — сборщик налогов. Из-за чего он поссорился с Вийоном — неизвестно (как и в большинстве подобных случаев).

«Уж лучше садик Бобиньона…» — Пьер Бобиньон — прокурор, известный в основном как взяточник.

«А Сен-Амановская женка…» — Пьер де Сент-Аман занимал высокую должность в казначействе; естественно, что и к нему любви Вийон не питал. О его жене ничего не известно.

«Затем достойному Дени / Эслену, любящему вина…» — Дени Эсслен (1425–ок.1506), исполняя должность судьи, принимал участие в разборе спорных вопросов, касающихся налогов на продукты (в том числе на спиртное). Вийон завещает ему выпивку, намекая на пристрастие к ней.

«Кого зовут Гийом-Хийом…» — Шарьё Гийом — приятель Вийона по временам обучения в Парижском университете.

«И Жак Рагье, король пьянчуг…» — Жак Рагье, известный завсегдатай таверны «Сосновая Шишка», награждается Вийоном возможностью сидеть одновременно ещё и во второй таверне — «Круговая чаша». Ниже упомянут также как «водитель стражи».

«Затем дородный Меребьеф…» — Пьер Марбьёф (?–1483) — богатый парижский торговец сукном. «Конником», гоняющимся за уткой он никак быть не мог — охота была привилегией дворян.

«Затем Тюржи, благой кабатчик…» — Робер Тюржи — см. выше.

«Я отдаю Мишо де Фуру…» — Мишо дю Фур принимал участие в расследовании дела об ограблении Наваррского коллежа.

«А для Рашье и для Валетта…» — городские стражники.

«Шоле, буяна-бондаря…» — Шоле — бочар, несколько раз упомянутый Вийоном, известный своими драками.

«А Жан, по прозвищу Ле-Ле…» — точнее, Жан ле Лу — парижский водовоз и вор, специализировался на воровстве домашней птицы.

«Маэ, душе его мясничьей…» — Жан Маэ, стражник при тюрьме Шатле, помощник палача.

«Риу и все его стрелки…» — Жан Риу — кожевенник и меховщик, командир отряда лучников и арбалетчиков, выступавшего на праздниках.

«А дальше, Робине Трускай…» — Робине Трускай — сборщик податей, богатый скряга. Французские комментаторы считают, что его имя можно перевести как «охотник до девок», что придает строфе второй смысл.

«Для волосничего Жирара…» — цирюльник, у которого, возможно, скрывался Вийон после ограбления Наваррского коллежа.

«Лишь аббатиса из Пурраса…» — легендарная Югетта дю Амель, — уже в наше время попавшая в одну из песен Жоржа Брассенса, — широко известная своим распутством; доказательств тому что между Вийоном и Югеттой имело место знакомство (не то, что связь), нет никаких.

«Так низко павший Жан Пуйи…» — проповедник, доктор теологии Парижского университета, выступал с проповедями против монашества, в результате чего папа Иоанн XXII принудил его публично покаяться.

«Ещё и мэтр Жан де Мен…» — один из авторов «Романа о Розе», также писавший о нищих монахах без симпатии.

«Затем получит братец Бод…» — брат Бод — монах нищенствующего ордена кармелитов из монастыря Нотр Дам-дю-Карм в Париже.

«Тюска и все его мундиры…» — Тюска — искаженное имя Жана Тюркана, лейтенанта городской стражи.

«Усевшийся в епископате…» — епископский секретарь Ришар де ла Палю; Вийон, числя его бездельником, завещает ему слюну — мусолить бумаги.

«Ну а Масе, сей твари зыркой, / Что утащила мой кушак…» — речь идёт о некоем лейтенанте Масе из Орлеана, очевидно, за что-то оштрафовавшем Вийона: именно в поясе принято было носить деньги.

«Носите душное на горле…» — т.е. не «воротник стражника», закрывающий горло, а веревку, с помощью которой вешают.

«Затем достойный Жан Лоран…» — Жан Лоран — следователь церковного суда, также участвовал в допросах Ги Табари; видимо, именно он дознался об участии Вийона в ограблении.

«А дальше — стряпчему Котару…» — см. выше; видимо, к моменту написания «Большого завещания» он как раз мог именоваться «новопреставленным», что и вызвало к жизни балладу, помещённую Вийоном ниже.

«Пусть Мерль, умильнейший малышка…» — здесь может иметься в виду либо Жан де Мерль, меняла и скряга (ко времени написания «Большого завещания» — глубокий старик, так что «малышкой» он мог быть назван разве что издевательски), либо его сын Жермен, унаследовавший как профессию отца, так и его репутацию.

«Я вижу, что мои сиротки…» — т.е. ростовщики, которым Вийон задолжал.

«Я им Рише назначу в мэтры...» — Рише возглавлял одну из лучших парижских начальных школ.

«Донат им явно не с руки...» — латинская грамматика Элия Доната (IV век); однако на латыни «донат» также означает «даёт» — намек на обычную жадность ростовщиков.

«Кто денег не дает в кредит, / Тому не нужно помнить «Кредо»...» — «кредо», «верую» — начало и название одной из основных молитв (однако то же слово означает и «даю в кредит»).

«Свой плащ разрезав пополам...» — Св. Мартин (IV в.) отдал нищему половину своего плаща.

«Но пусть отведают и плети...» — за порку во время обучения, как за непременную (и престижную!) его часть, родители учащихся вносили отдельную плату.

«Где жрет и пьет Гильом Гельдри...» — в 1423 году домовладелец Гильом де ла Марш сдал в аренду дом мяснику Лорану Гельдри; однако тот не платил за аренду столько лет, что выражение «дом Гильома Гельдри» стало расхожим: Вийон дарит своим «переписчикам» (каноникам Собора Парижской Богоматери) чужие долги, которые невозможно получить.

«Их отправляю в тот коллеж...» — в оригинале прямо назван «Коллеж “Осьмнадцати клириков”«, не входивший в Парижский университет и поэтому очень бедный, размещавшийся в здании больницы для духовенства.

«Затем, в казну Мишо де Ю / И славного Шарло Таранна...» — Мишо де Ю (собственно — Мишо Кюльду, чье не совсем пристойное имя Вийон обыгрывает, что отражено в переводе; 1408–1479) и Шарло Таранн (? — ок. 1464) — парижские богачи, должны были унаследовать сто су, которые сулит им Вийон.

«Гриньи, сеньору и сквалыге...» — видимо, Филипп Брюнель (?–1504), постоянно претендовавший на родовое имя де Гриньи. Башня в Байи, которую дарит ему Вийон, находилась в это время почти в разрушенном состоянии.

«Затем, дружище де ла Гарт, / Кого я кличу де Рогатом...» — Жан де ла Гард — богатый бакалейщик, некоторое время исполнявший обязанности королевского секретаря; Вийон намеренно перевирает его имя, намекая на то, что де ла Гард — рогоносец. Женевуа — стряпчий, собутыльник де ла Гарда.

«Сей Базанье, Рюэль, Ронель...» — Пьер Базанье (1430–ок.1467) — следователь при парижском прево Робере д’Эстутвиле. Жан де Рюэль — аудитор при Шатле. Николя де Ронель был защитником Робера д’Эстутвиля, когда ректор Парижского университета возбудил против него дело.

«Сеньору, чтившему досель / Жизнебережца Христофора» — т.е. непосредственно д’Эстутвилю. Св. Христофор считался защитником от внезапной смерти, поэтому прево почитал его своим защитником.

«Балладу о прекрасной даме...» — имеется в виду Амбруаза де Лорэ, жена д’Эстутвиля. В акростихе последующей баллады запечатлено её имя. Д’Эстутвиль «завоевал» её на рыцарском турнире в Сомюре в 1446 году, победив некоего Луи де Бово, переводчика Бокаччо, который сам именовал себя Троилом, по аналогии с царевичем Троилом из переведенной им поэмы «Филострато», которого покинула возлюбленная Брисеида.

«А после — Жанчик Пердрие / И брат его, Вийонов тезка...» — Жан и Франсуа Пердрие — сыновья известного парижского менялы.

«Почтенного Анри Куро...» — Андре Куро — представитель короля Рене Анжуйского в Париже, поддерживавший Вийона.

«Ведь поучает Книга Книг / Не задирать шатайкам хворым / Того, кто мощен и велик...» — «Не ссорься с человеком сильным, чтобы когда-нибудь не попасть в его руки» (Книга Премудрости Иисуса, Сына Сирахова, 8, I)

«Ну а Гонтье — совсем убогий...» — Вийон имеет в виду поэму Филиппа де Витри (1291–1360) «Франк Гонтье», где прославляется безмятежная жизнь поселянина Гонтье и его подруги Елены, блаженствующих на лоне природы.

«С Сидонией...» — имя образовано от названия библейского города Сидона, где жизнь отличалась редким богатством; одновременно Сидон — символ разврата.

«Пускай девица де Брюйер...» — богатая вдова, посвятившая себя возвращению на путь истинный заблудших девиц. Именно возле её дома лежал межевой камень Чертов Усёр, из-за которого случились у Вийона первые судебные неприятности.

«Макробий, идол краснослова...» — Амбросий Феодосий Макробий (V век по Р.Х.) — латинский писатель, автор морально-назидательных сочинений «Сатурналии» и «Сон Сципиона».

«Монмартрскому монастырю, / Где женство похотью палимо, / Сен-Валерьен я подарю...» — В XV веке на Монмартре действительно располагался женский монастырь, очевидно, не славившийся особым благочестием; «Валерьен» — игра на созвучии Valerien (Валерьен) и valent rien (ничего не стоит): холм Св. Валериана находился в западной части Парижа, на вершине находилась часовня. Таким образом, монахини с Монмартра «ничего не стоят».

«И индульгенцию из Рима, / Где им отпущен всякий срам...» — паломник, побывавший в Риме, получал письменное отпущение грехов.

«И якобинцы-целестинцы...» — якобинцы — т.е. доминиканцы, чья резиденция в Париже находилась на улице Сен-Жак (Св. Иакова), целестинцы — орден, основанный в 1254 году; устав его совпадает с бенедиктинским; Вийон перечисляет имена ордена монахов, обязанных жить подаянием.

«А для жирнятины Марго...» — «Толстая Марго» — название чрезвычайно небогоугодной таверны, в которой, видимо, некоторое время жил Вийон.

«А ты, дрянцо Марьон д’Идолль, / Совместно с Жанной из Бретани...» — очевидно, реальные девицы легкого поведения.

«Даю гостинца в Божий дом...» — «Божий дом» — больница на острове Сите.

«Цирюльника Колен-Галерна...» — Вийон, используя фамилию цирюльника (галярн — холодный северо-западный ветер), рисует картину: река, лед, зима.

«Подобно приторной Марьон...» — т.е. упомянутой выше Марьон д’Идолль.

«Вослед Колену де Кайе...» — Кален Кайё — вор, ещё один из участников ограбления Наваррского коллежа. Повешен в 1460 году.

«Держитесь дальше от котла, / Где кипятят почтенных мужей...» — Вийон описывает способ казни, применявшийся в его время к фальшивомонетчикам.

«Затем, «Пятнадцати двадцаткам», / А лучше попросту «Тремстам»...» — «Дом Трехсот Слепых», богадельня для слепцов, учрежденная в 1260 году Людовиком IX Святым.

«Их всех помилуй Доминик...» — Св. Доминик Гусман (1170–1221) — испанский монах, основатель ордена доминиканцев, которому в 1252 году папа передал инквизицию (судебно-полицейское ведомство по надзору над ересями); эти обязанности позднее перешли к иезуитам.

«Затем дружку Жаке Кордону...» — Жак Кардон (1423–?) — потомственный купец-суконщик.

«Затем получит мэтр Ломэ...» — Пьер Ломэ — каноник, в обязанности которого по поручению Собора Парижской Богоматери входило следить, чтобы поблизости от храма не болтались гулящие девицы.

«В пошибе датского Ожье...» — Ожье из Дании — герой средневековых рыцарских романов, обладавший необычайными мужскими достоинствами.

«Ален Шартье тут ни при чем...» — Ален Шартье (ок. 1385–1433) — поэт, автор поэмы «Безжалостная прекрасная дама» (русский перевод Н. Шаховской — 1999), которую иной раз пародирует Вийон.

«Затем прижимистый Жак Жам...» — Жак Жам — владелец бани (видимо, и дома свиданий при ней). Жам неоднократно попадал в суд по обвинению в сводничестве.

«Я сенешалю-носопыре...» — так Вийон называет Пьера де Брезе, возглавлявшего королевский суд в Нормандии.

«Дарю гусей, чтоб все четыре / Он им подковывал ноги...» — приблизительный аналог русскому выражению «бил баклуши»: Пьер де Брезе при короле Людовике XI попал в немилость и оказался в тюрьме.

«Первоначальник нашей стражи...» — т.е. шевалье дю Гэ, начальник Ночной стражи Парижа.

«Ему Фильбера и Марке / Я оставляю вместо пажей...» — дряхлые старики, которых Вийон «назначает в подручные» дю Гэ.

«Дарю капеллу — Капеллану...» — Капеллан (точнее — Шапеллен) — не должность, а в данном случае фамилия сержанта охраны парижского прево, известного развратника, — по созвучию с фамилией, Вийон дарит ему сутану, капеллу — и предлагает служить мессу.

«Пусть жарит мессу всухаря...» — «сухая месса» — укороченная, без причастия.

«То Жан Кале, большой честняга...» — Жан Кале — нотариус, надзиравший за правильностью составления завещаний узниками, содержавшимися в Шатле.

«В Сент-Авуа, где места нет...» — капелла Сент-Авуа находилась в августинском монастыре в Париже на втором этаже здания; в подобном месте никакого погребения быть не могло.

«Затем, из всех колоколов / Пускай ударят в самый тяжкий...» — колокол по прозвищу «Жаклин», с особым звоном, оповещавший с Собора Парижской Богоматери о бедствиях.

«Святой Стефан изволил съесть...» — Св. Стефан — первый христианский мученик, побитый камнями в 33 г. по Р.Х. «Булки» в данном случае — камни, которыми был побит Св. Стефан.

«А что Воллану не уместь, / Оставлю Жану де ла Гарду...» — Гийом Воллан, богатый торговец солью, звонарем быть никак не мог; к этому занятию привлекали лишь наибеднейших. Жан де ла Гард — упоминавшийся выше богатый бакалейщик, в звонари не годился по той же причине.

«Мартен Бельфе — он всех достойней...» — Бельфе — советник парижского суда.

«Законоблюдец Коломбель...» — Коломбель — королевский советник.

«И достославный Жувенель...» — Мишель Жувенель — глава корпорации парижских торговцев. Кроме того, он был организатором похорон короля Карла VII: Вийон хочет того же и для себя.

«Филипп Брюнель и Жак Рагье...» — об обоих см. выше. Вийон называет сперва трех достопочтенных граждан, а если они не подойдут — трех проходимцев.

«Ещё назначу Жака Жама...» — см. выше.

«Их огласит Тома Трико...» — Тома Трико — соученик Вийона, в 1452 году получил степень лиценциата.

«Дарю Переттину Дыру...» — «Дыра Перетты» — игорный дом напротив таверны «Сосновая шишка».

«Препоручу Гийому Рю...» — Гийом дю Рю — оптовый торговец вином, парижский богач.

«Каналья стала в Пуату...» — по всей видимости, речь идёт об Алиенор Аквитанской (1122?–1204), герцогине Аквитании из Пуатевинского дома, последовательно бывшей французской и английской королевой. В тексте можно увидеть намёки на благодушное отношение аквитанского двора к катарам, на передачу аквитанского домена от Франции к Англии, на строительство в Пуатье городских укреплений, окружавших утёс с замком, и на воздвижение одной из первых в Европе городских башен (беффруа) — символов муниципальной независимости. Именно Алиенор Аквитанская подтвердила городские вольности Пуатье (в середине XII века город самовольно провозгласил коммуну, но был взят королём Франции Людовиком VII).

«Мансан и Шарль...» — ни здесь, ни далее, о конкретных персонажах, упоминаемых автором, ничего не известно.

«Что, мол, из Англии он родом» — англичане пользовались репутацией пьяниц и забияк.

«В Гвинлан заехал ненароком» — в упомянутом местечке в Бретани существовала традиция вызывать всех приезжих на кулачный или палочный бой (занимались этим и дворяне, что ещё несколько столетий давало повод для шуток по поводу манер бретонского дворянства).

«Достала вмиг два талеваса» — талевас — маленький пехотный щит, видимо аналог английского баклера.

«Они проехали Аверном» — Аверн — пещера в Италии, которую в античности считали входом в царство мёртвых.

«Два публикана вверх спиною, И ткач был для меня столом» — публиканы, ткачи — религиозные общины катарского толка, существовавшие особенно в северной Франции.

«И ждут с надеждою Гормона, А с ним — его людей колонны» — Возможно, имеется в виду кто-то из связанных с катаризмом сеньоров де Грамон, например Вивиан II или Реймон II.

«Монахов чёрных в маловерьи» — «чёрные монахи» — бенедиктинцы, по цвету рясы.

Примечания, кроме оговоренных особо, составлены Я. Старцевым

В русскоязычной литературе используется вариант перевода «сказ», но эти произведения не имеют ничего общего ни с былинами, ни со сказками, ни с прозаическим пересказом легенд.

Примечания к «Большому завещанию» Франсуа Вийона составлены Е. Витковским