© Мария Плетнёва, текст, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Флоренция… Сколько разных смыслов, звуков и даже ароматов заложено в этом слове! У кого-то в голове сразу же возникает образ белоснежного «Давида», созданного Микеланджело, кто-то услышал звук шагов, что отозвались глухим эхом по каменной средневековой улочке, а кто-то сглотнул слюну, вспомнив, как однажды, сидя на веранде шумного итальянского ресторана, наслаждался пастой с соусом из дикого тосканского кабанчика, в котором можно было уловить тонкий, но в то же время яркий аромат ягод можжевельника!

Но что же в действительности означает слово «Флоренция»? Это до сих пор остается одной из многочисленных тайн, которых так много у этого города. Открыв любой путеводитель, скорее всего, вы встретите утверждение, что слово «Флоренция» происходит от Флоры — древнеримской богини весны и цветов. Якобы, когда в далеком 59 году до н. э. в период празднеств в честь «цветочной» богини войска римлян дошли до берега реки Арно и увидели безграничные поля, усеянные цветами, от которых в воздухе пахло медом, то решили основать здесь город Florentia. Звучит красиво, не спорю, но у археологов, проводивших раскопки в окрестностях Флоренции, нервно дергается глаз, когда они в очередной раз слышат про эти бескрайние поля. Да, действительно, Флоренция была основана римлянами, но как колония для военных, которые вышли на пенсию и, сложив оружие, жили за счет земледелия. Флоренция была житницей Римской империи, где в тени кипарисов выращивали пшеницу и фасоль с черным пятнышком. Эту фасоль «con occhio»[1], как говорят тосканцы, до сих пор можно встретить в наваристых супах местных жителей.

Другая версия уносит нас к вымершей цивилизации этрусков. Здесь ситуация еще больше усложняется, так как сами этруски обросли таким количеством легенд и домыслов, что у местных археологов дергается уже не один, а оба глаза! Но мы постараемся не запутаться. Этруски не основывали Флоренцию, а жили на холме, который окружал место будущего римского поселения. На этом холме этруски основали город Фьезоле и, ни о чем не беспокоясь, жили и наслаждались тосканским пейзажем. Этруски предпочитали строить свои города на возвышенностях, избегая речных долин, хотя и использовали реки в качестве торговых путей. Делалось это в связи с лучшим стратегическим положением, высоко сижу — далеко гляжу, а также этруски опасались наводнений. Со своего холма они ни раз видели, как капризные воды реки Арно топили долину, и поэтому называли эту территорию «birtent» или «birenz», что в переводе означает «болотистое место». И уже от него спустя время родилось слово «Firenze», именно так на итальянском языке звучит сегодня название города. Поэтому, приезжая на вокзал Флоренции, не пугайтесь, увидев на табличках столь странное слово, в котором потерялась буква «л».

И что же случилось, когда римляне побеспокоили размеренную жизнь этрусков на холме, решив воздвигнуть свою колонию буквально у них под носом? Несложно догадаться, что дружбы не получилось и началась война. В какой-то момент этруски укрылись за огромными крепостными стенами своего Фьезоле, и римляне осаждали их целых шесть лет! Потом римляне решили отступить, и вот здесь-то рождается еще одна версия происхождения названия города. Среди римских войск был отважный воин знатного происхождения по имени Фьорино, он решил не отступать, а остаться под стенами города этрусков. В ту же ночь коварные этруски устроили засаду и закололи Фьорино. Воин пал на землю, в последней судороге сжал в кулаке влажные от утренней росы белоснежные лепестки растущих на том холме лилий и окрасил их в алый цвет крови. В честь доблестного Фьорино римляне и решили назвать свое поселение.

Однако тогда была проиграна лишь битва, но не война. Очень скоро Римская империя захватила основные города этрусков, рассыпанные на территории современной Италии, и окончательно поглотила эту цивилизацию. Город Фьезоле не стал исключением.

Каждая легенда и версия о происхождении города хранит в себе частичку неповторимого духа Флоренции и ее жителей. Хотя правды мы все еще не знаем. Знаем только то, что Флоренция не была гостеприимным местом, ее болотистые земли и капризная река, постоянно выходившая из своих берегов, приносили горожанам несчастья и смерти, но все же это — цветущий город, где расцвела уникальная и неповторимая эпоха в истории человечества — эпоха Возрождения.

На гербе города мы видим изящный красный цветок, который по привычке называем «флорентийская лилия», хотя и здесь не обошлось без нюансов — город-загадка, ни дать ни взять.

Герб города Флоренции

Дело в том, что, скорее всего, на гербе изображен определенный сорт ириса — он любит произрастать на средневековых стенах, которые раскаляет летнее солнце Тосканы. Называется он «Iris alba fiorentina» и имеет очень интересную окраску в чистейший белый цвет с чуть уловимой синей каймой, как льдинка. На сегодняшний день почти все историки склоняются к версии, что «лилия» на самом деле все же сорт флорентийского ириса, который просто часто путали с лилией в те времена. Но если мы посмотрим на герб, то цветок-то красный — почему?

В этом нам поможет разобраться Данте Алигьери, уроженец средневековой Флоренции, написавший «Божественную комедию». Перенесемся на мгновение в XVI песнь «Рая»:

При них и им подобных я видалФьоренцу жившей столь благоуставно,Что всякий повод к плачу отпадал;При них народ господствовал так славноИ мудро, что ни разу не былаЛилея опрокинута стремглавноИ от вражды не делалась ала[2].

Обратимся к двум последним строчкам, «Лилея опрокинута стремглавно / И от вражды не делалась ала». Здесь Данте сообщает о том, что в тот период (а мы с вами в XIII веке) ни один враг не смог опрокинуть герб Флоренции. А следующая фраза нам говорит о том, что и алой лилию никто не сделал, вот он, исторический факт, — раньше цветок на гербе города был белый! Да, действительно, до 1251 года герб был с белой лилией-ирисом. Что же произошло, неужели своенравным флорентийцам разонравился белый цвет или все-таки случилась в истории города вражда, которая окрасила цветок в алый цвет?

Стоит отметить, что военный дух у флорентийцев прописан в генетическом коде, спасибо наследию древних римлян. И дух этот, к сожалению, проявлялся не только в отношении врагов — флорентийцы любили поконфликтовать друг с другом. Отголоски кровавых историй между семьями Флоренции мы можем встретить… нет, не у классиков средневековой итальянской литературы и не в хрониках, а в названиях улиц города. Прямо в сердце исторического центра находится узкий и темный переулок, в лучших традициях Средневековья, который называется Vicolo del Panico[3]. Построили его в XIV веке для того, чтобы разделить два дома враждующих семей. Власти города переживали, что ненависть доведет семьи до того, что ночью они просто переломают друг другу стены и устроят резню. Из-за чего же случилась такая острая вражда? Конечно, тут не обошлось без политики и желания господствовать над всеми и вся. Иногда ссоры случались просто из-за неудачного ужина: кто-то на кого-то не так посмотрел, не тот кусок со стола взял — и понеслось.

Эта горячая кровь привела к тому, что в XIII веке город разделился на две политические группировки: гвельфы[4] и гибеллины[5]. Их сражения действительно окрасили белый цветок Флоренции в алый — цвет крови горожан, как буквально, так и фигурально. Победа досталась партии гвельфов, и они решили изменить герб, поменяв цвет главного символа, — так лилия-ирис стала красной. Забавно, что в природе не существует ирисов именно такого красного оттенка, как на гербе Флоренции. Но флорентийцы (да и не только они) не теряют надежду, поэтому ежегодно мэрия при поддержке Итальянской Ассоциации ириса устраивает выставку-соревнование среди ботаников, выращивающих ирисы. Что необходимо для победы? Всего лишь вывести ирис, цвет которого был бы максимально приближен к алому цвету герба Флоренции. Победитель получает премию в виде золотого флорина — исторической монеты города, о которой мы обязательно поговорим в этой книге. Впервые выставка прошла в 1954 году, а в 2004 году в ней приняло участие 150 новых сортов ириса разных цветов и оттенков! Но получилось ли у кого-нибудь не просто приблизиться, а вывести точный оттенок красного геральдического цветка? Нет. Поэтому, если среди читателей есть увлекающиеся ботаникой и генетикой, то у вас есть шанс войти в историю Флоренции! А вдруг? Кстати, выставка проходит в саду близ площади Микеланджело, откуда открывается самый волшебный вид на город.

Кажется, что краткое погружение в тайну названия Флоренции дало нам больше вопросов, чем ответов, но мы обязательно найдем общий язык с этим гордым городом, дочерью великой Римской империи. В нашем путешествии мы затронем не столько стандартные, сколько откровенные и неудобные темы, и постараемся вновь ответить на вопрос, что же скрывается за чарующим и манящим словом «Флоренция». А сейчас пришло время оставить этрусков с их недоверием к бурным водам Арно и древних римлян, чихающих от пыльцы распустившихся цветов, и отправиться во времена, когда Флоренция начала строиться, богатеть и раздражать своих соседей.

Не сразу строилась не только Москва, но и Флоренцию постигла та же участь, как, впрочем, и любой город, который сегодня может похвастаться своей великой историей. А чтобы что-то построить, нужен не только талант, но и деньги. Откуда же у Флоренции появилась возможность создать наследие, которому на протяжении многих веков завидовала, да и продолжает завидовать вся Европа? Предлагаю нам с вами перенестись в узкие средневековые переулки интересующего нас города. Кроме таких типичных героев, как овощник, трясущий перед зеваками мешком лука, прачки с мозолистыми красными руками и широкими боками, по которым сразу видно, что она родила с десяток детишек, мы бы вполне могли встретить синьора, одетого в черный до пола плащ, с пухлой папкой любопытных бумаг под рукой. Вот эти-то бумаги нам и нужны.

В нотариальных документах Флоренции XIV века находятся ценнейшие записи о том, кто и как часто выдавал займы под проценты. И если вы думаете обнаружить в них банки, отнюдь нет. Ровный столбик списка пестрит честными именами: там и суконщики, и купцы, и даже священники! Кроме них, конечно, были и целые банковские корпорации, которые смогли пробиться на международный рынок, чтобы выдавать займы ни больше ни меньше королям, а иногда и самим папам римским. Но о том, как им это удалось провернуть, мы поговорим чуть позже.

Чтобы список заемщиков перестал быть для нас чем-то абстрактным в своей бесконечной веренице цифр, а обрел лицо, предлагаю долистать в нем до такого известного имени, как Микеланджело Буонарроти. О том, насколько великий скульптор был внимателен к любым тратам, ходят легенды. Микеланджело был самым высокооплачиваемым творцом своей эпохи и оставил после себя внушительный вклад в банке. Более того, после его смерти в доме была обнаружена кубышка с немалым количеством золотых монет. Да и классическая проблема «кому что достанется?» после смерти богатого синьора не миновала родственников и друзей Микеланджело. Но при всем своем богатстве скульптор был патологически жаден, хоть и пытался это скрывать, бессовестно клевеща на своих заказчиков, обвиняя их, что те ему не платят, а если и платят, то меньше, чем было прописано в контракте. Да, сейчас можно испытать негодование и задаться вопросом: «А вдруг и правда не платили? Вдруг Микеланджело прав?» Увы, без лишних лирических отступлений документы подтверждают, что скульптору платили исправно и очень приличные суммы. В архивах хранятся банковские выписки актов покупки виноградников на имя Микеланджело на вырученные от заказов деньги, против которых сложно что-то предъявить. Так что скорее Микеланджело вел себя непорядочно в отношении заказчиков, нарушая правила контрактов, частенько в принципе не заканчивая проекты, хотя деньги за этот проект чаще всего он получал.

Откуда у Микеланджело был такой порок? Как говорится, яблочко от яблоньки: отец гения тоже любил приврать о своих доходах и без зазрения совести напоминал сыну о бедственном положении семейных финансов. Так и встретились два несчастья: Микеланджело с шестизначным счетом, но жалобными письмами о том, какой папа римский «редиска», не заплатил ему за очередную скульптуру, и отец Микеланджело, по имени Лодовико, ропщущий на то, что братья Микеланджело нуждаются в средствах для открытия бизнеса. Сошлись они на том, что Микеланджело со скрипом дал своим братьям необходимую сумму, но, конечно, не безвозмездно, а в долг на десять лет. Судьба-злодейка, как будто бы мысля проверить на прочность Микеланджело, распорядилась так, что бизнес у братьев не пошел. Тогда скульптор, переживая за свои кровные, решил потребовать вернуть долг раньше оговоренного срока, но денег для возврата у братьев не оказалось. Наверное, подумаем мы, Микеланджело расстроился, возможно, вздохнул, взял острый резец и пошел дальше ваять какой-то из своих незаконченных заказов? Нет, мы же во Флоренции — городе, где звону монет придавалось слишком большое значение. Слишком.

Микеланджело и Лодовико Буонарроти оказались в суде. Суд, недолго думая, встал на сторону гения Ренессанса и, за невозможностью выплаты семьей займа, учредил Микеланджело единственным владельцем всей недвижимости Буонарроти. К чему это привело?

Пожилой Лодовико покинул городской дом и переехал в небольшую загородную виллу. Но не для того, чтобы наслаждаться кипарисовыми аллеями и трелями птиц по утрам. Его обида была столь велика, что он ходил по улицам Флоренции и восклицал, как родной сын, кровинушка, в которую он столько вложил, выгнал его из своего же дома, оставил без крыши над головой на старости лет! Микеланджело, который всегда очень боялся за свою репутацию, строчил отцу письма с требованием прекратить цирк и не позорить его честное имя. Уговоры Микеланджело не подействовали, и он с огромной обидой написал отцу следующее: «Орите и говорите обо мне все, что Вам вздумается, но больше мне не пишите, тем самым Вы не даете мне работать»[6].

Когда отец и сын остынут, то наконец-то смогут помириться. Но Микеланджело станет еще более подозрительным ко всем финансовым моментам в семье. Долг есть долг — золотое правило Флоренции, а родственные связи — это уже другое, не нужно смешивать, не коктейль.

Но чтобы выдавать займы, нужно сначала самому заработать, не так ли? Как же горожанам удалось сколотить состояние? Начиная с XIII века, во Флоренции со скоростью света стала развиваться текстильная промышленность. Город закупал грубое шерстяное сукно на Севере Франции и в Англии и подвергал его обработке: вычесывание, окрашивание в редкие цвета и вышивка. Со временем флорентийские мастера достигли такой виртуозности в своем труде, что их ткани стали заполнять европейский рынок и влюблять в себя обеспеченных модниц. Основную конкуренцию Флоренции составляли лишь немногие города Тосканы, такие как Сиена и Лукка. И по тому, с какой скоростью тосканские ткани захватили рынок, можно судить об удивительной коммерческой жилке жителей Тосканы.

Действительно, текстильная промышленность во Флоренции процветала, и постепенно шерстяные ткани стали сменяться яркими шелками. Однако не у всех мастеров были средства купить ткацкие станки, поэтому часто их брали в аренду. Давайте снова заглянем в пухлую папку с документами нашего нотариуса. Кроме займов до нас дошли и документы со списками аренд, где мы снова встречаем не крупные агентства или корпорации, а частных лиц. Более того — еще одного представителя творческой профессии, на этот раз живописца Джотто.

Уже к концу XIII века Джотто становится очень видным художником и создает семью. А семья — это дело серьезное, которое так любят оттягивать современные итальянцы: семью нужно кормить, одевать, баловать. Так Джотто без оглядки начинает браться за заказы и складывать в кубышку золотые монеты. Когда художник уже крепко встал на ноги, он начал скупать земли в Тоскане, тем самым обеспечив недурное наследство своим отпрыскам, которых было аж восемь штук. Кроме документов о покупке земель архивы о Джотто пестрят документами об аренде. Наш художник, как истинный флорентиец, предприимчив. Он купил несколько ткацких станков и сдал их в аренду менее успешным предпринимателям. Также поговаривали, что кроме аренды Джотто выдавал денежные займы под проценты. Займы были небольшими, а вот проценты — очень даже немаленькими, на радость кожаному кошельку Джотто. Вот так художник интересно совмещал воздушную живопись и более приземленное искусство ростовщичества, но однажды случился скандал.

Неожиданно Джотто подал в суд на всех своих должников и потребовал возвращения денег. Примечательно, что, по некоторым данным, в этом судебном процессе было задействовано семь адвокатов! Зачем же Джотто резко потребовалась такая большая сумма денег, что он был готов оплатить стольких адвокатов? Дело в том, что художник был прекрасным отцом, который заботился о судьбе своих дочерей. А дочерей у него было целых три, все любимицы отца, но, увы, не красавицы. Пошли в папу. Упоминания о том, насколько Джотто был некрасив, дошли и до наших дней! Боккаччо оставил нам яркое и исчерпывающее описание внешности Джотто: «Маленького роста, безобразный». Кроме маленького роста у него были очень большая, непропорциональная голова и далеко посаженные друг от друга глаза, но какими хитрыми и проницательными они были! Как любой хороший отец, Джотто должен был найти надежных мужей своим дочерям. Раз писаными красавицами они не были, тогда недостающие баллы в классификации невест Флоренции пришлось компенсировать хорошим приданым. Так, вернув себе необходимые суммы, художник включил в приданное дочкам зéмли, дома и круглые цифры на их счета. Замечаете, как сразу же, по количеству гектаров земли в приданом, несимпатичное лицо девушки становится уже просто лицом с изюминкой? Нос ее теперь не огромный, а выразительный, волосы не жидкие, а мягкие. И, как нам сообщает Пьеро Борджеллини в своей книге «Città di pittori»[7]: «Так Кьяра вышла замуж за Дзуккерино ди Коппино в Веспиньяно, Лучи вышла замуж за Лессо ди Мартинокко в Пистойе, Биче вышла за Пьеро ди Маэстро Франко в Борго Сан Лоренцо»[8]. Как говорится, совет да любовь молодым! Но можем ли мы осуждать Джотто? Да, он расписывал холодные стены францисканских церквей на тему бедности, изображая босого святого Франциска, который лишил себя богатого наследства отца и готов был отдать последнюю рубаху бедняку. Но Джотто, происходя из обычной, работящей семьи, был не согласен с проникновенными проповедями о благости бедности, за которую воздастся после смерти. Зачем ждать смерти, если есть хочется уже сегодня? Бедности он боялся и, как описывали его современники, лишь одно упоминание о ней кривило лицо талантливого живописца. Кто сказал, что художник должен быть голодным? Джотто готов поспорить.

Но Джотто хотя бы честным трудом (если ростовщичество можно называть честным трудом) обеспечил приданое своим дочерям, а бывали и совсем другие случаи в истории. Не будем далеко ходить за примером, а так и останемся в «темных» веках средневековой Флоренции.

Так, в один прекрасный день ожидался привоз большой партии шерсти из Англии. Наши флорентийские владельцы суконных фабрик уже аккуратно, стопочками, подсчитывали свои монеты и готовились к завтрашним торгам, чтобы урвать как можно больше рулонов шерсти по самой вкусной цене. Но в доме одного купца по фамилии Бартолини-Салимбени монеты подсчитали уже давно и обсуждали отнюдь не то, сколько семья может позволить себе потратить на торгах, а меню званого ужина, где бы, как в лучших традициях гостеприимства, вино текло рекой! Что же за ужин намечался: свадьба, крестины, похороны? Нет. Семья Бартолини-Салимбени решила пригласить всех своих конкурентов на званый ужин прямо накануне торгов. Отказать было неудобно, ведь в Средневековье, чтобы испортить отношения между семьями, хватало малого. Сначала на ужин не придешь, потом глазом не успеешь моргнуть, и все — жди беды, на которую у обиженного соседа хватит фантазии. А фантазия у средневековых флорентийцев была бурной: то поножовщину в темном переулке устроят, то дочь «виновного» замуж не возьмут, то анонимный донос о какой-нибудь ереси напишут и в ящичек у городского суда бросят. Поэтому на ужин к Бартолини-Салимбени явился весь купеческий свет Флоренции.

Холодные закуски сменялись горячими, вереница жареных поросят уступала место хрустящим перепелам, форель… Как, вы еще не пробовали свежайшую нафаршированную овощами форель?! А если не хотите рыбу — пожалуйста, вам уже несут нежнейшее мясо теленка, за которым следует красавец-фазан с фруктами. Ешьте, гости дорогие, а главное — пейте! И на посошок, и штрафную, а теперь за здоровье ваше и вашей супруги, за красавицу дочку и умницу сыночка! Так пир затянулся до глубокой ночи.

«Кукареку-у!» — раздалось назойливое приветствие нового дня от местного петуха. Торги начались.

Но постойте, как-то уж очень пустынно на торговой площади. Где же толпа около телег с шерстью, где звон монет и крики купцов? На площади, залитой утренним светом, стояла лишь одна семья Бартолини-Салимбени, глава семейства которой уже крепко пожимал руку, в знак состоявшейся сделки, торговцу ткани. Но где же конкуренты? А конкуренты все еще глубоко спали за столом и не ведали о том, как их обвели вокруг пальца. Дело в том, что Бартолини-Салимбени подмешали в вино своих гостей маковое молочко, которое в те времена использовали медики в качестве анестезии, ведь оно обладает наркотическим, усыпляющим эффектом. Вот так купцов и одурманили. Пока те сладко спали Бартолини-Салимбени выкупили все сукно за номинальную цену и смогли обогатиться на зависть всему городу.

Более того, оказавшись во Флоренции в наши дни, обязательно загляните на площадь Санта Тринита, где напротив одноименной церкви перед вами будет красоваться дворец Бартолини-Салимбени, который семья построила в XVI веке. Подойдите поближе и внимательно присмотритесь к декоративному фризу над окнами. Его украшает узор из трех маковых коробочек — вот он, символ хитрой, беспринципной семьи. Более того, род Бартолини-Салимбени не только украсил свою геральдику цветком, который помог сколотить приличное состояние, но и добавил в герб девиз «Per non dormire», что в переводе означает «Чтобы не спать». Мы не всегда следуем пословице «кто рано встает, тому Бог подает», потому что не до конца понимаем ее смысл, а вот наши флорентийцы прекрасно его понимали, хотя и не знали этой русской идиомы.

Вот именно из таких предприимчивых купцов Флоренции рождается особая «порода» горожан, которую мы можем назвать «купец-банкир». И если раньше мы с вами говорили о частных предпринимателях, которые, чтобы заработать, крутились как могли, то сейчас давайте рассмотрим совершенно другие лица, а точнее — целые корпорации. Что же было такого особенного в банкирах Флоренции, что им доверяли самые влиятельные люди Европы?

Нужно понимать, когда мы говорим о банках той эпохи и называем их по фамилии какой-либо семьи, например: Медичи, Барди, Перуцци (со всеми ними мы еще будем иметь удовольствие познакомиться поближе по ходу истории). На самом деле мы говорим не столько об одной семье, сколько о настоящей коллаборации множества семей, разбросанных по всей Европе. В банке Медичи работали не только Медичи, но также их родственники из других семей, зятья Медичи и просто хорошие и верные друзья, которых для надежности назначали директорами филиалов банков за пределами Флоренции. То есть существовал сложный механизм из огромного количества шестеренок, договоренностей и обязанностей.

Хотя для упрощения мы часто встречаем просто имя главы рода и описание, какой он молодец: сколько филиалов в Европе открыл, сколько золотых монет заработал, но это неверно. Такая организация банков, по типу холдингов, позволяла флорентийцам собирать значимые суммы, которые они могли с легкостью, а главное быстро, дать в кредит, например, нуждающемуся королю, к границе которого подошел враг. Война требовала быстрых решений, к тому же в те времена не существовало как такового постоянного войска и государство платило наемникам за их услуги, поэтому кредиты на войну были одной из самых часто встречающихся строчек в средневековых банковских реестрах.

Кроме быстрых денег для королей, флорентийские банкиры придумали способ, который бы защищал клиентов их банков от воровства. Представьте, что вы предприниматель, но в далеком XV веке. В банке Рима у вас открыт счет, который вы старательно пополняли несколько месяцев, и на нем набралась довольно приятная сумма. Вдруг гонец сообщает, что скоро в порт Венеции придет корабль с самыми качественными восточными специями. Конечно же, вы не устоите и поспешите прикупить хорошую партию заморских деликатесов, чтобы потом выгодно ее перепродать, да и жене своей ароматного мускатного ореха и куркумы отсыпать не помешает. Вот идете вы в банк, забираете свои заработанные пóтом и кровью мешочки с золотом, садитесь в повозку и выдвигаетесь в путь. А в темном лесу на вас нападает разбойник, очередной доморощенный Робин Гуд, который совсем не романтично подставляет свой нож к горлу, — и все, о специях можно забыть. Хорошо, если вообще живым домой вернетесь!

Именно из-за таких малоприятных встреч в банке Медичи придумали волшебную бумагу, которую сегодня мы называем ваучер. Полициано, гуманист и философ эпохи Возрождения, в одном из своих произведений описал занимательный случай. Однажды кардиналу в Риме понадобилось перевести большую сумму денег из римского банка в филиал этого же банка, но во Флоренции. Каково же было его изумление, когда вместо увесистых мешочков работник банка выдал ему бумагу и сказал предъявить ее во Флоренции, по приезде. Но еще больше глаза кардинала округлились, когда ему без лишних вопросов выдали всю сумму во Флоренции, лишь взглянув на чудную бумагу. Не выдержав, изумленный кардинал поинтересовался у Козимо «Старшего» Медичи, который был на тот момент во главе банка семьи, разве не боятся Медичи выплачивать, на минуточку, золотые монеты за простой клочок бумаги. На что Козимо, хитро улыбаясь, ответил: «Главное золото банкира — это доверие, чем его больше, тем он, банкир, богаче». Именно за счет доверия клиентов, которые имели возможность переводить деньги из одного банка в другой, зная, что в другом городе им без проблем выдадут их золото, и пополнялись кассы наших флорентийских банкиров[9]. Конечно же, каждый филиал имел копии почерков директоров и печатей всех филиалов банка в разных городах, поэтому бумагу внимательно изучали перед тем, как повернуть ключик в замочной скважине заветного сундука с деньгами.

Подоходные книги: должники и кредиторы. Государственный архив города Прато, Дворец Датини

Кроме услуг займов флорентийские банкиры неплохо зарабатывали на обмене валюты. Снова вспомним нашего римского купца, который поехал в Венецию за специями. В какой валюте он клал деньги на счет в Риме, а в какой оплачивал товар уже в другом государстве, в Республике Венеция? В Европе было несколько валют, и, приезжая на торги в разные города-государства, купцам приходилось обращаться к услугам менял. Естественно, за обмен, как и сегодня, взимался определенный процент. Менялы располагались не только при банках, но и просто ставили свои столики, покрытые зеленым полотном, на основных торговых площадях. Кстати, про зеленое полотно: в итальянском языке существует выражение «Essere al verde», что в переводе означает «Быть на зеленом», — так говорят, когда хотят сказать, что у человека нет ни гроша. О происхождении этого выражения историки спорят до сих пор — возможно, оно пошло от подкладки кошелька, которая обычно изготавливалась из ткани зеленого цвета, или же как раз из-за цвета столика менял.

Маринус ван Реймерсвале. Меняла и его жена. 1539 г. Музей Прадо, Мадрид

Раз уж мы заговорили о монетах, то надо поговорить и о том, какая валюта была у Флоренции. О, это такая интересная тема, что не осветив ее, мы бы обязательно схлопотали укоризненный взгляд флорентийца!

В 1252 году во Флоренции впервые чеканится собственная монета — золотой флорин, далее будут чеканить флорин серебряный, и периодически будут вводиться дополнительные монеты меньшего наминала. Весил флорин около 3,537 грамма золота, на одной его стороне был изображен геральдический цветок (называем лилией, но помним, что это, скорее всего, ирис), а на другой стороне чеканили святого Иоанна Крестителя, и это является прекрасной иллюстрацией того, как же все-таки флорентийцы ценили свою республиканскую независимость!

Обычно на монетах чеканились портреты правителей или уважаемых мужей государства, но не во Флоренции, она выбирает святого — ни больше ни меньше. Иоанн Креститель является покровителем города, поэтому, по логике средневековых людей, он должен был защищать местную монету от краха и воровства. Возможно, кому-то может показаться кощунством, что на деньгах изображали святого, — как же так, разве церковь не про другие ценности? Но мы должны понимать, что тогда церковь влияла почти что на все сферы деятельности человека. Даже банковские контракты начинались с фразы: «Во имя Господа 8 июня 1435 года…»[10]. Поэтому изображению святого на обратной стороне средневековой монеты не стоит удивляться. Более того, именно из-за образа Иоанна Крестителя родилась еще одна поговорка, которую до сих пор можно услышать в каменных переулках Флоренции. Звучит она так: «San Giovanni non vuole inganni», переводится это «Святой Иоанн не хочет обмана». Давайте разбираться, какого же обмана так не хочется Иоанну, и в очередной раз поразимся хитрости флорентийских банкиров.

Золотой Флорин

Забавно, но государственный монетный двор Флоренции по большей части чеканил золотые и серебряные монеты не по заказу самого государства, а по личным просьбам банкиров. Пришло время вспомнить в третий раз добрым словом нашего купца из Рима. Закупил он все-таки специи в Венеции и решил поехать с ними во Флоренцию, чтобы выгодно эти специи продать. Продажа прошла успешно — карманы нашего купца просто лопаются от золотых флоринов. Но эти монеты ему не особо-то и нужны, ведь дальше он едет в Германию или Францию на новую сделку. Поэтому синьор идет в банк Медичи и просит положить флорины на его счет здесь, а также хочет «чýдную бумагу», чтобы снять их в филиале во Франции, но уже, например, в турских ливрах[11].

После этой сделки флорентийский банкир внимательно изучает и взвешивает каждый полученный флорин от купца. Идеальные по весу и виду монеты он, хитро улыбнувшись, убирает в отдельный сундук. Остальные монеты, которые не так хорошо отчеканены или недобирают в граммах, он несет в подсобку, и там начинается магия хитрости, или по-русски, ловкость рук и никакого мошенничества. Из богато украшенной шкатулки банкир достает необходимый инструмент… Счеты? Нет-нет, аккуратный напильник, и начинает со знанием дела подпиливать одну сторону монеты. Дело в том, что изображение святого Иоанна на флорине было достаточно выпуклым, поэтому беспринципные банкиры чуть-чуть шлифовали его образ, тем самым получая золотую пыль с монеты. Накопив необходимое количество пыли, её переплавляли в золотые слитки. И эти золотые слитки несли на монетный двор, чтобы из них отчеканили новенькие, блестящие и главное, честные по весу флорины! Хотя иногда было выгоднее оставить золото в слитках. Был такой нелогичный для нас период в истории, когда золото в слитке стоило дороже, чем такое же по весу количество золотых флоринов. Да, если банк ловили за подобным занятием, его облагали штрафом и покрывали позором, а иногда лишали лицензии. Но, как мы знаем, не у всех стен есть уши, а некоторые уши хорошо затыкаются определенной суммой монет — естественно, неподпиленных. А за услугу чеканки Республика Флоренция брала свой налог в казну, так что все были довольны.

«Обработанные» монеты с чуть затеревшимся ликом святого тут же пускали в оборот, выдавая ими займы или выплаты невнимательным торгашам, лучше иностранцам. Поэтому Иоанн обмана-то, может, и не хотел, но доставалась ему сполна!

Итак, мы плавно подошли к тому, как пополнялась казна Республики Флоренция, в которой так активно сколачивались капиталы ее предприимчивыми жителями. Кроме налогов на чеканку монет были и другие налоги, о которых мне бы хотелось вам рассказать. Чтобы без лишних слов настроить вас на нужную волну, приведу цитату из дневника некоего Маттео Пальмери (1406–1475). Свой дневник он начал вести в возрасте 21 года, где тщательно записывал все налоги и штрафы, которые ему пришлось оплатить; подсчет Маттео вел вплоть до самой смерти. Среди пожелтевших листов с графиками и таблицами доходов расходов мы находим запись: «Когда у меня больше не будет денег, чтобы оплатить налоги, я не удивлюсь, посмотря на то, сколько я уже на них потратил»[12].

Наш средневековый город растет как на дрожжах, и первое, что приходится перестраивать, — это городские стены. Времена все-таки были неспокойные: то французский король нарисуется на горизонте со своими наемниками, то испанцы решат проведать Неаполь, и зловещая конница поднимет пыль у городских ворот Флоренции, и не только напугает, но и виноградники вытопчет. Город должен иметь защиту. Строились подобные сооружения за счет налогов. Но кроме военных моментов любой город большое внимание уделял своей репутации. И как же показать приезжим купцам, что у нас здесь дорого-богато, чтобы те, недолго думая, вклад в банке открыли, недвижимость арендовали или сделки какие-то предложили? Конечно, через архитектуру. Архитектура была визитной карточкой любого города во все времена, поэтому в XIII веке Флоренция озадачилась постройками, которые в будущем создадут ее неповторимый облик. Более того, и сегодняшнее «лицо» Флоренции составляют именно те здания, которые были построены в далеком XIII веке: Кафедральный собор Санта-Мария-дель-Фьоре, церковь Санта-Кроче и Старый Дворец. Если строить, то на века!

Кафедральный собор Санта-Мария-дель-Фьоре

Конечно, не каждая городская постройка оплачивалась из казны — казна все же не резиновая. Часто расходы на крупные проекты брали на себя частные лица. Выступая спонсорами, они гарантировали себе уютное местечко в истории Флоренции, или же целые гильдии щедро снимали со своих счетов крупные суммы и тоже вписывали свои имена в дневник истории. Но когда речь шла действительно о престиже города, который, не дай бог, пошатнулся, то на время вводили экстренные налоги.

Церковь Санта-Кроче. © Елены Катковой

Старый дворец. © muratart / Shutterstock.com

Так, в июле 1369 года, в месяц, когда вся Флоренция буквально плавилась под ногами от палящего солнца и дышать просто не представлялось возможности, в документах отмечена последняя выплата архитектору Кафедрального собора по имени Франческо Таленти. Последней она стала не из-за того, что работы по строительству завершились, просто Франческо отошел в мир иной. Так город остался с почти что достроенным собором, но которому не хватало самого главного — купола, — чтобы закрыть алтарь и наконец-то освятить самый крупный дом Господа в Европе (по скромному убеждению флорентийцев). Да, горожане затеяли очень амбициозный проект, даже слишком амбициозный для того времени. Не учли они лишь такой небольшой нюанс, как диаметр запланированного купола: он получился таким большим, что никто не знал, как вообще этот купол воздвигать! Ни строительных лесов такой высоты не строили, ни в принципе таких огромных куполов не возводили. Как же Флоренции удалось выйти из столь неприятной ситуации, мы узнаем в последующих главах. Пока лишь скажу, что, когда архитектор нашелся, деньги на постройку собирали всем городом! Каждый флорентиец вносил в казну по мере своих возможностей, но вносил. Поэтому мы смело можем сказать, что сегодняшний символ города, чудесный купол Брунеллески, — это чудо, которое случилось благодаря неравнодушным жителям города, среди которых были и богатые купцы, и бедные прачки!

Купол Брунеллески. © Елена Каткова

К слову о богачах и бедняках. Большое расслоение в социальных классах — история древняя как мир, но иногда оно было настолько огромным, что государство было вынуждено сглаживать эти различия. Иначе бы недовольство бедных слоев населения, которым изо дня в день богачи мозолили глаза жемчугами и красивой парчой, достигло пика и случились бы беспорядки. К тому же у Флоренции уже был такой печальный опыт.

Не всегда быть первым означает что-то хорошее — например, в 1378 году именно во Флоренции случилось первое в истории Европы восстание рабочего класса. Вошло оно в хроники под названием «Восстание чомпи», то есть восстание чесальщиков шерсти, которым за их тяжелый труд платили гроши. К чесальщикам постепенно присоединились рабочие других секторов, а также ремесленники. Как и в любом кризисе, закончилось все жертвами и уронами. Поэтому Флоренция, как и многие другие города-государства итальянского «сапога», принимает меры. Естественно, богатым не запретят быть богатыми, да и смысл, но на законодательном плане будут нововведения.

С XIV века будут утверждены законы о роскоши. Особое внимание в этих законах уделялось внешнему виду синьоров и синьор: одежда, головные уборы, обувь, количество колец — все нормы четко прописывались. Но даже внутри этих законов было четкое разделение на социальные слои, только уже среди обеспеченных горожан. То, что позволялось жене рыцаря или медика, не дозволялось жене или дочери купца, даже если он был в разы богаче рыцаря и медика вместе взятых.

В законах досконально прописывали, кому и какие ткани для платьев разрешены, вплоть до цвета. Но, смотря на портреты эпохи Возрождения, мы замираем в восхищении от изысканных нарядов синьор, которые вышиты драгоценными камнями, сами ткани сотканы с вплетением золотых и серебряных нитей, а чего стоят сложные прически, украшенные гирляндами из жемчугов и рубинов! «Что-то не стыкуется это все ни с какими законами о роскоши!» — скажете вы и будете правы. В правилах четко прописывалось, что нельзя надевать определенные наряды, выходя за пределы твоего дома, но что же делать, если муж уже подарил платье из шелка да бархата и заморским жемчугом его украсил? Не выкидывать же, ей-богу! Можно носить его по-тихому дома, но это не так интересно.

Правительство нашей Флоренции не растерялось и придумало легальный обход придуманных ими же строгих законов, который к тому же хорошо бы отразился на городской казне. Небедным флорентийским женам было предложено регистрировать свои дорогие платья и оплачивать налог на их ношение. К зарегистрированным платьям прикрепляли небольшой свинцовый «жетон», а в каталоге внимательно описывали наряд, скрупулезно считая количество бантиков и пуговиц. На наше с вами счастье, в архивах Флоренции сохранились эти записи, по которым мы можем составить представление в том числе и о моде тех времен. Кстати, декларировать запретные наряды могли только мужья. Так что мужчинам нашего времени очень повезло — их только на шопинг воскресным утром жены уговаривают, но хотя бы потом узаконивать всякие маечки и платьишки не нужно!

Доменико Гирландайо. Портрет Джованны Торнабуони. 1488 г. Музей Тиссена-Борнемисы, Мадрид

Также в законе были некоторые поблажки исходя из возраста или статуса дамы. Например, в городе Феррара был запрет на ношение жемчужных украшений. Разрешалось их надевать только незамужним девушкам в возрасте от 6 до 15 лет. Девушкам, которые только вышли замуж, разрешалось донашивать еще 2 года особенно пышные платья, оставшиеся от их девичьей жизни. Для дам после 40 лет тоже были некие послабления. А что же случалось с теми, кто ослушался закона? Они оплачивали штрафы, и казна города снова была в выигрыше.

Кроме штрафа у нарушителя, а чаще у нарушительницы конфисковался объект преступления. Если платье содержало золотые нити, то его распускали, драгоценности аккуратно складывались в сундук или перепродавались. Иногда доходило и до телесных наказаний, но отнюдь не модниц и не их мужей, а портных! Портные города, которые, зная закон, все равно шили запрещенные платья, не только облагались штрафом или позорным высечением на площади, но и могли лишиться гражданства на целых 10 лет! Вот так, пришил лишнюю пуговицу — и все, стал бесправным чужеземцем на родной земле.

Да, законы для портных были слишком суровы. Например, предписывалось использовать только определенное количество метров ткани для женского платья. Но что делать, если заказчица — дама в теле? Ни о каких поблажках для пышек размера ХХL в законе не прописывалось. Так, в 1300 году группа портных пришла в государственный совет просить об отмене этого нетолерантного, как бы мы сегодня сказали, закона.

Хотя иногда само государство шло вразрез со своими же правилами! Когда сегодня в какой-нибудь провинциальный город приезжает высокопоставленное лицо, то фасады домов на улицах, по которым дорогого гостя будут провозить, украшаются, дороги делаются. Вот примерно то же самое происходило и в те века. Чума недавно прошла, половину города выкосило? Не важно, к нашему герцогу в Ферраре невестка едет аж из Франции, негоже ей на кислые лица убитых горем людей смотреть! Так Альфонсо I д’Эсте в 1528 году издает указ о том, чтобы к приезду невестки все достали из закромов самые дорогие платья и носили только их, на траурную одежду был внесен временный запрет. Или же другой случай, уже в Сиене, куда в 1291 году наведался с визитом племянник французского короля. Городские власти Сиены обязали всех дам украшать свои прически красивыми гирляндами из драгоценных камней и цветов, более того, разрешили даже жемчужные бусы. «Почаще бы невестки и племянники всяких королей приезжали!» — наверное, думали модницы ушедших веков.

Так или иначе, изыски флорентийской моды не пришлись по вкусу поэту Данте. В своей «Божественной комедии» он очень дерзко критикует флорентийских синьор за чрезмерное декольте:

Когда с амвона огласят указ,Чтоб воспретить бесстыжим флорентийкамРазгуливать с сосцами напоказ.Каким дикаркам или сарацинкамДуховный или светский нужен бич,Чтоб с голой грудью не ходить по рынкам?[13]

Блюсти честь и пополнять государственную казну за счет закона о роскоши Флоренции помогала церковь. Чуть ли не каждый день на проповедях можно было услышать что-то про очередное платье или туфли неблагочестивой синьоры. Некий монах из Сиены по имени Бернардино в XIV веке сотрясал воздух о том, как слишком длинный шлейф синьор только и делает, что поднимает пыль на дорогах, а также напоминает хвост какого-нибудь дьявольского отродья. Ругали модниц за декольте, за большое количество пуговиц и за туфли с острыми носами! «Чем не угодили они?» — спросите вы? Острый носок имел яркий эротический подтекст для людей того времени. Монахи сетовали, что в такой обуви женщины кокетливо поднимали платье, чтобы оголить носок, и визуально удлиняли себе ноги. И, как это часто бывает, человек склонен к преувеличению, носки удлиняли и удлиняли, доводя длину обуви до абсурда и невозможности нормальной ходьбы. Поэтому власти поспешат ввести закон, насколько носок может быть длиннее самой ступни. Герцогам и принцам разрешалась носить обувь с носком длиннее в 2,5 раза, аристократы могли позволить себе носок в 2 раза, рыцари в полтора, а обычный люд не мог позволить больше 0,5 раза.

Дирк Буст, правая створка диптиха «Суд Оттона». 1470–1475 гг. Королевский музей изящных искусств, Брюссель

Кроме «Модного приговора» на средневековый лад во Флоренции также отслеживали праздники и даже похороны. Прописывался весь ритуал: как проводить мероприятие, что подавать на стол, сколько гостей должно быть и в чем, простите, класть покойника в гроб. Отход в мир иной — не повод, чтобы нарушать законы или нарушать, но не заплатить. Но оставим похороны и лучше заглянем на пышную свадьбу Флоренции.

Несмотря на зной, дамы из влиятельных семей украсили себя красивыми бусами, надели платья с широкими рукавами, а в прическу вставили перья птиц; спешили они к дому банкиров Медичи. Шел 1469 год, 4 июня Лоренцо Великолепный Медичи женился на римлянке из древнейшего рода Орсини. Среди приглашенных на свадебный банкет был некий Пьеро ди Марко Паренти, который настолько поразился пышности банкета, что детально описал его в письме к своему дяде. К счастью, письмо до нас дошло, и мы с вами можем полюбопытствовать, чем же Медичи угощали своих гостей?

«Во дворец на улице Ларга (via Larga) доставили 150 телят, 4000 куриц и гусей, рыбу, дичь и много бочек с местными и заморскими винами.

Блюд было много: начинали утром с небольших закусок, потом было отварное, затем жареное, далее принесли вафли с марципаном и миндалем, и конфеты; сладости из кедровых орехов и тыквы. Вечером было желе, жаркóе, снова вафли и конфеты».

Продолжался этот праздник живота несколько дней! Кстати, своими вафлями семья Медичи очень гордилась, и Лоренцо даже написал их рецепт в форме сонета.

Конечно, такое изобилие не могло остаться незамеченным блюстителями закона о роскоши. Но, как и в случае с платьями, отказываться от праздников ни Медичи, ни другие богатые семьи не собирались, поэтому просто заранее оплачивали необходимый штраф — разрешение. И чтобы не вызывать лишнее напряжение в обществе, часто для бедняков накрывался отдельный стол на улице, в разы скромнее, но все же. Более того, подобные акты щедрости горожане ждали с большим нетерпением, ведь это была отличная возможность для всей семьи наконец-то наесться от пуза. Как говорится, и овцы целы (кроме тех, что зажарили на вертеле), и волки сыты.

Вот и начинает вырисовываться картина, откуда у Флоренции появились возможности не только «придумать» Возрождение, но и, что немаловажно, его оплатить. Однако и это еще не все. Раз есть банки — есть и вклады. Гениальность наших флорентийцев не заставила себя долго ждать, и в 1425 году власти города открывают структуру для вкладов на приданое невест Флоренции. Вместе с Джотто мы уже прочувствовали всю серьезность ситуации, когда многодетный отец был готов на многое, чтобы пристроить свою кровинушку. Но не у всех отцов были возможности такие, как у Джотто. Иногда семье приходилось отдавать чуть ли не последнее, чтобы не ударить в грязь лицом перед соседями и найти для дочери хорошую партию. Как же работал этот «вклад невесты»? После того, как девочке исполнилось 5 лет (из-за высокой детской смертности был установлен такой минимальный возраст), ее отец открывал вклад на приданое, который ежегодно пополнялся в сумме любого размера. Снимать со вклада деньги можно было только после подписанного брачного контракта и обмена кольцами. Загвоздка заключалась в том, что высокой была не только детская, но и в принципе смертность. Если девушка вдруг умирала до своего замужества, то деньги отцу никто не возвращал. Конечно, флорентийцев этот момент очень настораживал, поэтому уже в 1429 году вклад на приданое во всем городе открыло лишь два синьора!

Нужно было срочно менять систему. И вот уже с 1433 года правила позволяют снять отцу вложенные годами деньги, если дочь скончалась и вкладу не менее пяти лет. С этого момента дела банков пошли в гору, а у их дверей начали выстраиваться очереди из желающих открыть «вклад невесты». Процентная ставка варьировалась от 12 % до 15 % в год. Чтобы получить деньги после бракосочетания, нужно было подтвердить, что между молодоженами случилась первая брачная ночь. Поэтому частенько бывало, что свадьба в церкви — дело второе, а вот юридическое оформление бракосочетания первичнее и обычно проходило в доме девушки. После подписи документов пара удалялась в покои и совершала то, чего от них ждали. Далее муж мог пойти в банк и снять деньги с вклада, даже если девушка по факту еще оставалась жить у своего отца до свершения церковного обряда. Не романтично, зато прагматично.

Стоит ли говорить, насколько эта система была удобна для государства? В казну ежегодно приходили свежие поступления, и Флоренция могла распоряжаться этими деньгами для своих нужд в достаточно спокойном режиме, ведь выплачивать суммы отцам или мужьям нужно было лишь через много-много лет. А может, и вообще не придется ничего выплачивать — как говорится: «Да упокоится ее душа с миром. Аминь».

Но бывали случаи, когда о муже для дочери семья и не помышляла, но деньги все равно копить приходилось — на что же? На монастырь.

Случалось, что в семье рождалось несколько дочерей и родители физически не могли собрать достойное приданое для каждой. Таким образом, семья могла выдать старшую девочку замуж, а остальных отправить в монастырь. Тем самым избавив себя от лишнего рта в доме. Но в монастырь тоже просто так не брали. «На все Воля Божья», — скажете вы, и будете правы, но взнос за дочь все-таки полагался. Чем выше был взнос, тем лучше условия были у девушки. Получается, что в монастыре можно было оказаться не по своей воле: если у семьи нет денег на приданое, если дурна собой, бесплодна, изнасилована или вдова. Подобное решение обычно принимал отец девушки, если же отца не было, то решение мог взять на себя любой другой мужчина из рода. В некоторых случаях девушка отправлялась в монастырь по решению суда — например, в качестве наказания за измену мужу.

Получается, церковь тоже выступала важным элементом в жизни города, иногда помогая правительству, а иногда наоборот — вставляя палки в колеса. Как же церковь относилась к банкам? Официально — плохо, а на самом деле пользовалась услугами и, более того, даже была в них заинтересована.

Вместе с ростом и развитием средневековых городов, сил набиралась и церковь. Если изначально монастырские общины предпочитали располагаться где-то далеко, часто в труднодоступных для любопытных глаз местах — лесах, горах, пустынях, — чтобы ничто не мешало и не смущало служителей Господа, то примерно в XII–XIII веках ситуация резко меняется. Чем плотнее заселялись города, тем ближе к ним начинают строить новые монастыри. Более того, сами власти города-государства активно звали монахов в соседство поближе и щедро дарили земли под церковные постройки. Делалось это по одной простой причине: обычный люд нужно было образовывать, учить правильно верить. Не будем забывать, что в тот период еще можно было услышать отголоски языческих обрядов и поверий, которые нужно было искоренять. Учитывая, что и на сегодняшний-то день язычество полностью не искоренили, можно представить, насколько это было живо в раннем Средневековье.

Кроме проповедей многие монастыри обучали чтению и письму детей из богатых семей. Можно отметить, что процент грамотного населения Флоренции в среднем был внушительно выше, в сравнении с другими городами Европы. Флорентийцы очень любили писать дневники, которые сейчас выступают для нас ценнейшими документами быта и нравов тех времен. А женские монастыри часто предлагали свои толстые и холодные стены, украшенные фресками со сценами жизни Девы Марии, кисти художника, имя которого уже никто и не вспомнит, чтобы помочь очередной дочери важного человека в городе соблюсти ее честь до свадьбы. Также не будем забывать уютные своды внутренних двориков при церквях, которые на рассвете уже заливаются лучами солнца под трель пташек. В таких двориках обычно выращивали медицинские травы, поэтому многие монастыри занимались медициной и открывали свои аптеки.

Польза такого близкого соседства была всем очевидна. Именно в XIII веке до Флоренции доберутся такие крупные монашеские ордены, как францисканцы и доминиканцы. Несмотря на то что все монахи при постриге обязательно дают обет нищеты, сами церковные структуры активно собирали подаяния для новых построек. Но как же церковь реагировала на банки Флоренции? По-разному. Некоторые финансовые сделки были раскритикованы абсолютно всеми монашескими орденами, но некоторые допускались, к примеру, францисканцами, но критиковались доминиканцами. Иногда это происходило из-за банального соперничества между самими орденами, которые боролись за привилегии от Папы Римского.

Но ни для кого не секрет, что ростовщичество для всех орденов считалось страшным деянием, которое переходило в один из смертных грехов — алчность. Какие претензии были к ростовщичеству? Здесь нужно рассмотреть несколько аспектов. Служители церкви, изучая всевозможные письмена, находят в Евангелии от Луки следующие строчки: «Взаймы давайте, не ожидая ничего» (Лук. 6:35). Так сказал Иисус, и это уже дает нам четкое представление о том, что давать взаймы, ожидая выгоды, — неправильно. Более того, на чем зарабатывает ростовщик? Он не зарабатывает на деньгах, он зарабатывает на времени. Заем выдается на определенный срок, за который ростовщик получает проценты. Но время — это то, что неподвластно человеку. Никто не может остановить процесс старения, не может увеличить количество лет, отведенных ему на этой земле. Даже все финансовые курсы, которые с каждым годом набирают популярность, учат нас, что время — это единственный ресурс, который мы не можем восполнить, а значит, самый драгоценный. Получается, что ростовщик заходит на божественную территорию, да еще и пытается на этом нажиться! Бессовестный!

Ростовщики быстро поняли, что раз церковь относится к их деятельности неодобрительно (а идти против церкви нельзя), значит, ростовщичество нужно маскировать, и делали это за счет обмена валюты. Основная официальная функция банка в то время не выдача займов, банки — это прежде всего менялы. И в таких менялах церковь является чуть ли не первым заинтересованным лицом во всей Европе. Почему? Постепенно в моду входит паломничество.

Кто-то уходил в паломничество по вере, для кого-то это было единственной возможностью попутешествовать и посмотреть мир, а для банка это было хорошей возможностью сделать деньги.

Существовало несколько основных путей паломничества, и если до Святой Земли не каждый мог добраться, то дойти до Рима хотя бы один раз за свою жизнь настоящий христианин обязан! Зачем идти в Рим? Кроме возможности поклониться святым мощам и приложиться к реликвиям Папа Римский обещал всем тем, кто оставит подаяние на очередной Крестовый поход, отпущение грехов. Так и зарождается скандальный феномен индульгенций, отпущения грехов за деньги или другие услуги для католической церкви. Такая индульгенция гарантировала заплатившим переход напрямую в рай, без неприятной остановки на несколько сотен лет в чистилище или, того хуже, в аду. Стоит ли говорить, сколько было желающих получить такую заветную бумагу в Риме?

А теперь о практичной части. Снова вернемся к вопросу о безопасности. Дорога паломников, которая ведет в Рим, называется «Дорога Франков» и начинается аж в Англии. Мягко скажем, путь неблизкий, и передвигаться с деньгами по нему опасно. Поэтому снова на помощь приходит ваучер, по которому паломник мог обналичить необходимую сумму уже в банке Рима и сделать щедрое подаяние за отпущение грехов. Конечно, для церкви было важным, чтобы паломник доходил до Рима, не растеряв по пути свои финансовые возможности, а при необходимости и взял бы небольшой заем. Также не будем забывать, что государства платили налоги в папскую казну. И опять же, перевозить на телегах мешки с монетами из разных уголков Европы было занятием неблагодарным и опасным. Вопрос решался с помощью сети банковских филиалов, которые были способны перемещать капиталы без необходимости перемещать физически деньги. Так что церковь без банков значительно бы усложнила себе жизнь.

Если с обменом валюты все понятно, то как же обстояли дела с займами под проценты для служителей церкви? Вспомним, что почти все короли и герцоги жили в долг из-за постоянных войн, но не они одни — папы римские тогда тоже воевали. Если на Крестовые походы деньги приходили из подаяний, то захват земель на территории Италии нужно было оплачивать самостоятельно из папской казны. Конечно, денег не хватало — когда их вообще хватало? Для кредитов церкви банкиры тоже должны были приспособиться. Раз церковь отрицает возможность займа под проценты, значит, банкир, если не хочет оказаться в аду, вынужден давать кредит без процента. Получается своего рода рассрочка без процентов. В связи с этим банкиры очень быстро приноровились, чтобы не терпеть убытки из-за такой системы. Как мы уже говорили, в эпоху Средневековья и в эпоху Возрождения банки обязательно занимаются коммерческой деятельностью. Поэтому все, что они продавали Папе Римскому — ткани, украшения и прочее, — они продавали с наценкой. Тем самым возмещая себе ущерб за потерянную с займа выгоду.

Но кроме займов есть еще и частные вклады! И вот здесь случилось очередное противоречие. Если банкиру нельзя зарабатывать на времени, то и священнослужителю это тоже не положено. Более того — ни кардиналам, ни другим представителям церкви нельзя было иметь частный вклад. Деньги могли вкладываться в благие дела, в искусство, но не копиться на счету. Тогда банкиры предложили особый вид вклада. Его суть заключалась в том, что вклад открывался анонимно, и только избранные знали, какой вклад какому кардиналу принадлежал. Накопившиеся проценты в банковских регистрах проходили не как проценты, а как «дар» такому-то лицу. Проценты по таким особым вкладам варьировались от 8 % до 12 % в год. Кроме таких секретных счетов архиепископы и кардиналы активно вкладывали полученные деньги в искусство. Это был еще один легальный способ вложения денег, который не противоречил доктрине и обеспечивал хорошее наследство потомкам.

На этом особые отношения банков с Папой Римским не заканчиваются. В банке семьи Медичи в XV веке существовали внутренние правила, которые четко описывали, кому и сколько можно давать в долг. Кардиналам не полагалось выдавать более 300 флоринов, придворным — более 200 флоринов, никогда не разрешалось выдавать кредит римским купцам, так как они обещают много, а возвращают мало, и главное правило — никогда, вот серьезно, никогда не выдавать заем немцам[14]! Зуб на немцев был, так как они обращались при случае в суд на территории Германии, который, естественно, вставал на сторону своих граждан, а не каких-то хитрых итальянских банкиров.

300 флоринов — это много или мало? Судите сами, заглянем в прайс-лист XV века. За 50 флоринов можно было купить хорошего раба или мула, за 35 флоринов снять на год небольшую квартирку во Флоренции с садиком для огорода, за 800 можно было купить сносную загородную виллу, а за 1000 построить отличный дворец в самом городе, под боком у Кафедрального собора.

Несмотря на эти хитрости, все всё прекрасно понимали, и, слушая очередную проповедь о вреде погони за материальными благами, нет-нет да червячок сомнений подгрызал веру банкиров. Точно ли Бог не заметит, как это делает церковь, что многие банковские сделки все-таки шиты белыми нитками, хоть и очень аккуратно? Удивительно, но грех ростовщичества становится именно тем грехом, который банкиры хотят непременно искупить перед, а иногда даже после смерти. Еще одна гениальная находка — особый пункт в завещании.

Аверардо Медичи, отец Джованни де Биччи Медичи, который основал банк семьи в 1397 году (с ним мы познакомимся поближе чуть позже), в своем завещании оставил 50 лир на имя тех, кого имел неосторожность обидеть своим ростовщичеством. Постепенно зарождается правило, а потом и закон, что необходимо обязательно оставлять сумму обиженным. Удивительно, но банкиры очень серьезно отнесутся к этому пункту и будут строго его соблюдать. Возможно, это связано с тем, что на смертном одре грех ростовщичества искупался полностью и очень легко за определенную сумму. Что происходило с деньгами после смерти банкира? Было несколько вариантов, либо же деньги отдавались на благотворительность сразу, в этом случае все нуждающиеся выстраивались в очередь и надеялись, что монет хватит и на них. Либо же была целая процедура. Деньги отдавались на сбережение ответственному монашескому ордену, сроком на год. Если в течение года «обиженные» ростовщиком, с доказательством своей обиды не объявлялись, тогда сумма делилась на три части: казна Папы Римского, нужды монастыря, благотворительность.

Однако предъявить доказательства было не так-то легко, потому что иногда займы в контракте проходили не как займы, или же проценты специально не указывались. Лазеек у флорентийцев хватало. Одной из множества хитростей было сотрудничество с евреями.

В Средневековье, да и позже, отношение в Европе к еврейскому народу было подозрительным и неоднозначным. Их услугами пользовались, их проклинали, к ним шли за помощью и на них же вешали всю ответственность за беды. Начнем с того, что евреи могли выдавать небольшие займы всем желающим, совершенно не переживая за свою душу. Католическая церковь им была не указ, их вера ростовщичество не поощряла, но и запрета тоже не давала. Также еврейские банкиры могли выступать посредниками для флорентийских банков. Нужно семье Медичи выдать какой-то кредит, а душу пачкать грехом не хочется — тогда сделка заключалась через еврейского посредника. В документах флорентийский банкир не числился, а значит, и обвинять в ростовщичестве его не стоит. За такие услуги предоставления своего имени еврей получал свой процент, и все довольно расходились по домам. Еще один вариант — это открыть пункт менялы, посадив туда трудиться еврея. Честности ради заметим, что историй плодотворного сотрудничества с евреями в разы меньше, чем тех, где евреи подвергались гонениям или ограничениям в своих правах. Начиная с XI века все активнее встают на ноги европейские купцы и банкиры, для которых евреи были основными конкурентами в бизнесе. Церковь тоже не заняла никакой твердой позиции по еврейскому вопросу, а иногда специально подливала масла в огонь, чтобы разжечь межрасовую неприязнь.

Чума началась в городе — кто виноват? Это евреи воду во всех колодцах отравили, или же Господь на христиан разгневался, что они приютили внутри своих крепостных стен народ предателей. Тогда начинались массовые гонения, убийства и разграбление еврейских домов. Как только зараза утихала, евреи снова возвращались в город и старались наладить прежний быт, живя как на пороховой бочке. Конечно, бывало, что голос разума звучал среди всего этого хаоса. Например, Папа Римский Клемент VI, живший в XIV веке, резонно заметил: «Если евреи отравили городские колодцы, чтобы насолить христианам, то почему и они гибнут от заразы?» Народ остался глухим к доводам Папы Римского и продолжил устраивать погромы в еврейской общине. В некоторых странах точка кипения дойдет до того, что этот народ начнут выдворять из государств, — так, в 1290 году евреи были изгнаны из Англии, в XIV веке — Франции, в конце XV века — из Испании. В Италии отношение к ним было терпимее, поэтому многие евреи переезжали в Рим, Флоренцию и Венецию.

Несмотря на то что церковь так и не заняла четкой позиции по еврейскому вопросу, ряд важных законов, которые подчеркивают более низкий статус еврея в отношении христианина, она ввела. Христианину официально запрещалось менять веру на иудаизм. С XIII века вводится правило, согласно которому евреи должны отмечать свою одежду символом: мужчины — желтым кругом (колесом), а женщины покрывать голову желтым покрывалом, также вводят желтые береты. Христианин должен был без каких-либо сложностей опознавать еврея и быть с ним начеку.

Почему отличительный знак был именно желтого цвета? Для ответа на этот вопрос давайте углубимся в историю восприятия желтого цвета человеком. Начиная с древних времен почти все религии олицетворяли желтый с чем-то хорошим: солнечный свет, пшеница, мед, золото. Желтый цвет нес в себе исключительно положительную символику. Но начиная со Средневековья все резко меняется.

Средневековые лекари следовали тем же традициям, которые им достались из античного мира. В Древней Греции медик, чтобы поставить диагноз пациенту, измерял его пульс и анализировал вкус, запах и консистенцию мочи. В Средневековье внимание «терапевта» смещается с пульса на мочу. Постепенно будут даже придуманы чудесные палетки оттенков мочи, по которым ставились диагнозы. Некоторые палетки доходили до 78 цветов.

Не будем кривить душой: моча сама по себе имеет не такой уж приятный запах, поэтому со временем все чаще начинает ассоциироваться у человека с лекарем, а по цепочке — с болезнью. Еще одна жидкость желтого цвета, которую вырабатывает наш организм и которая тоже имеет неприятный запах, — это желчь. Репутация желтого цвета начинает изрядно пошатываться, о культе солнца и света речи больше не идет. В этот же период в церкви начинает формироваться язык символов, который был бы понятен и доступен безграмотным людям, коих было немало. В искусстве появляются аллегории грехов и благодетелей. Желтый цвет начинают ассоциировать сначала с завистью, а потом и с предательством. А теперь вспомним, какая главная претензия католической церкви к евреям? Они предали Иисуса Христа! Поэтому еврейский народ нужно было заклеймить именно желтым цветом. Можете посмотреть картины или фрески, где изображен Иуда, — почти всегда он укутан в тунику желтого цвета.

Питер Пауль Рубенс. Тайная вечеря. Пинакотека Брера, Милан

Хуан де Хуанес. Тайная вечеря. Музей Прадо, Мадрид

Поначалу еврейские мужчины старались скрыть свой отличительный знак на одежде, подворачивая ее определенным образом. Но власти очень быстро добавят в закон дополнение, что желтый круг нужно помещать на видном месте (например, на плече или груди). Далее такая метка переехала на берет, где спрятать ее уже не представлялось возможным. Женщинам было сложнее и в какой-то мере еще унизительнее, чем мужчинам. Желтый платок для покрытия головы не спрятать, но хуже всего, что согласно своду законов, такие яркие платки желтого цвета должны были носить не только еврейские женщины, но и проститутки. Мы можем только представить, сколько оскорбительных предложений и свистов приходилось выносить еврейкам на городских улицах!

Но, как часто бывает, правила существуют не для всех — это было применимо и к еврейскому народу. Многие богатые банкиры или медики еврейского происхождения могли себе позволить не носить никаких меток и, благодаря своему статусу, пользовались привилегиями, которые были доступны не бедствующим христианам. Но за это они вносили свою копеечку в городскую казну. До нас дошли доносы разных периодов. В Сиене в 1548 году одна кормилица по имени Бальзамина сообщает, что видела служанку вместе с отпрысками еврея Абрама, которые были одеты не по статусу, а как маленькие принцы. Их одежда была сшита из дорогого шелка с узорами, ушита запрещенным жемчугом и с позолоченными серебряными пуговками[15]. Что ж, евреи, как и христиане, любили роскошь и любили ее показывать, поэтому были готовы платить штрафы за свои слабости.

Но даже в достаточно толерантной к потомкам царя Давида Флоренции наступили темные для евреев времена. В XVI веке городом правил Козимо I Медичи. На своей светлой голове он носил корону флорентийского герцога. Но амбиции Козимо росли так же быстро, как сорняки на грядках в знойный день, и корону герцога он решил сменить на корону Великого герцога Тосканского! В таких серьезных заявлениях не обходилось без согласия Папы Римского. К несчастью евреев, на троне святого Петра тогда восседал Папа Римский Пий V, который про терпимость ко всем сынам божьим не слышал. Пий V предложил Козимо I сделку, от которой тот был не в силах отказаться.

Аньоло Бронзино. Портрет Козимо I Медичи в доспехах. Галерея Уффици, Флоренция

— Козимо, я тебе титул новый, а ты мне гетто во Флоренции построишь. По рукам?

— По рукам.

Так 5 марта 1570 года Козимо I приклонил колено перед Папой Римским, поцеловал его перстень рыбака и получил заветный титул. А уже 3 октября 1570 года был подписан указ о начале строительства гетто в городе, а в 1571 году туда переселили евреев. Все сделали быстро. Место Козимо I Медичи для гетто выбрал интересное, в двух шагах от Кафедрального собора — то ли случайно, то ли с каким умыслом. Постройка вселяла ужас и ставила крест на былой еврейской свободе. Гетто обнесли толстыми стенами, которые имели всего лишь два входа-выхода, тяжелая железная решетка со скрипом открывалась на рассвете и закрывалась в полночь. Постройки внутри гетто напоминали жуткие трущобы, в которых по темным переулкам бегали крысы, и казалось, что тут можно задохнуться от тесноты и вони. Хотя народ все равно старался наладить свой быт, насколько это было возможно. В гетто устраивались свои праздники, были построены две синагоги, несколько школ и магазинчики. Но о былой лояльности к евреям, которая была во Флоренции до постройки гетто, увы, речи больше не шло. За провинности разной степени тяжести евреи облагались штрафами, а иногда и вовсе изгонялись из города. Так случилось с неким Иаковом 18 июля 1577 года.

«Мы приговариваем 18 июля Иакова-еврея за то, что он выехал за пределы Флоренции с разрешением на отсутствие в городе сроком 4 дня, но по факту отсутствовал более месяца, задержавшись по вопросам своих лавок. За свое ослушание он не оплатил штраф и сейчас находится под стражей. Но так как у него нет средств к оплате своего заточения, а его мать (Мадам Стелла) утверждает, что лекарь уверен, что Иаков не выживет в данных условиях, они просят о милости выплатить штраф в течение 5 лет. Учитывая, что написанное выше является правдой и Иаков-еврей беден и болен, помолимся»[16].

Ответ Козимо I на прошение был краток: «Вывести на границу государства, и пусть не возвращается»[17].

Все это произошло несмотря на то, что банки Медичи продолжали сотрудничество с евреями. Просто дружба не оказалась дороже короны, ничего личного. Просто бизнес.

Хотя после смерти Козимо I отношение к некоторым евреям начало постепенно смягчаться. Особо уважаемые евреи получили разрешение не жить в гетто, но и не разрешалось уезжать далеко от Дворца Питти — резиденции Медичи. Также некоторых приглашали на интеллектуальные встречи и ценили их мнение.

Лишь в 1848 году евреи наконец-то получили разрешение селиться за пределами гетто. В связи с частичной перестройкой исторического центра города, которая была осуществлена в XIX веке, многие старинные здания были утрачены. Эта участь постигла и гетто, которое к тому моменту хоть и опустело без евреев, но вместило в себя весь преступный цвет Флоренции. Даже правоохранительные органы не пылали желанием заглянуть за стены бывшего гетто и, не дай бог, потеряться в его переулках-лабиринтах. Евреи же переселились недалеко от исторического центра, а в 1882 году была построена новая синагога, которая открыта и по сей день. В современной Флоренции от гетто ничего не осталось, а находилось оно в районе актуальной площади Республики.

Площадь Республики. © Елена Каткова

Синагога, Флоренция. © Елена Каткова

Получается, что во Флоренции функционировал хорошо продуманный финансовый организм. Купцы становились банкирами для большего обогащения, за свою любовь к роскоши и грехи платили штрафы церкви и государству, даже евреи вносили свою важную лепту. Но остается вопрос: почему же огромное количество средств вкладывалось именно в искусство? Откуда такой интерес?

Любовь к прекрасному, желание окружать себя прекрасным — это, конечно, пре-крас-но! Но всегда есть и менее одухотворенная часть вопроса. Давайте постараемся проникнуть на минуточку в реальность богатого флорентийца эпохи Возрождения. Несмотря на возможность обходить законы и щеголять в дорогих нарядах, мужчины не злоупотребляли этой лазейкой, оставляя ее больше для своих жен. Как же тогда они могли показать свой статус и выпятить толстый кошелек или же щегольнуть какими-то уважаемыми связями в обществе? Парадоксально, но им на помощь приходила церковь. Церкви были тем общественным местом, где каждый мог найти нужные знакомства, ведь в частные дворцы двери были открыты далеко не всем.

Особняк семьи — это все же закрытое место, вы можете его украсить чуть ли не полностью золотом, а в каждом углу поставить по статуе резца Микеланджело, но все это будет приносить мало пользы для пропаганды вашего веса в обществе. Ведь абы кого вы в свой дом не позовете, особенно врагов, которых так хочется придавить своим авторитетом. А друзья и так в курсе сколько скульптур Микеланджело вы можете себе позволить. Поэтому пространства для маневра своей пропаганды было не так-то много.

Так начинает процветать мода, когда обеспеченные флорентийцы выкупают или арендуют часовни в церквях. Часовню увидит каждый, кто зайдет в храм, и никто не осмелится сказать, что на убранство своей часовни вы потратили слишком много флоринов, ведь это вы сделали не для себя, а чтобы почествовать Бога. Раз семейная часовня стала таким прекрасным инструментом для обозначения места семьи в социальной иерархии, постепенно рождается и ряд правил по их покупке и украшению, и это не могло не отразиться в искусстве той невероятной эпохи.

Как и любой большой город, Флоренция была разделена на несколько районов. В каждом районе были свои церкви, свои богачи и даже свои спецслужбы, которые отвечали за порядок. Важно отметить, что ходить на церковные службы семьи должны были по прописке, только в церковь своего района. Исключения составляли крупные религиозные праздники, которые проходили в Кафедральном соборе Санта-Мария-дель-Фьоре. Сегодня мы прикреплены к поликлиникам, а тогда были бы к церквям.

Так однажды, в XV веке, некий мужчина в элегантном плаще зашел в церковь Санта-Мария-Новелла, согласно своей прописке. Эта базилика принадлежала доминиканскому ордену. К синьору поспешил настоятель, одетый в черно-белые одеяния, согласно уставу своего ордена.

— Мессер Сассетти, рад вас видеть, вы исповедоваться?

— Нет-нет, я бы хотел обсудить вопрос фресок часовни для моей семьи.

Как и полагалось любому богатому флорентийцу, синьор Франческо Сассетти решил поднять свой статус за счет изобразительного искусства. Момент был подходящий, Сассетти уже не первый год работал главным директором филиала банка Медичи. Да и в возрасте под шестьдесят лет, невольно начинаешь задумываться о чем-то вечном, о том, что оставишь после себя. Цикл фресок — отличный вариант, но возникла проблема.

Ветхий и Новый Заветы, житие святых, истории о чудесах — все это выступало главными темами для фресок в семейных часовнях. Одной из самых любимых тем было житие святого покровителя целого рода или отдельного члена семьи, часто самого заказчика. Нашего Сассетти звали Франческо, поэтому он хотел заказать роспись с историями своего покровителя, но монахи Санта-Мария-Новеллы, кое-как сдержав свое раздражение, не дали своего согласия. Что же было не так с именем Франческо, не Люцифер же его звали, честное слово?! Все просто. Мы уже с вами говорили, что многие монашеские ордены соперничали. У кого-то больше привилегий от Папы Римского, у кого-то проповедник харизматичнее и поэтому паства у него больше, — одним словом, причин было множество. Так вот, заядлыми соперниками у доминиканского ордена был францисканский! Да, вы найдете во Флоренции очаровательные фрески, где Святой Доминик обнимает Святого Франциска — это делалось, чтобы не подрывать репутацию перед горожанами, сор из избы старались не выносить. Но на самом деле монахи, заказывая такие фрески, продолжали все также конкурировать.

У Франческо Сассетти не было шансов, никогда бы монахи Санта-Марии-Новеллы не позволили изобразить жизнеописание Святого Франциска. Пришлось намекнуть Сассетти, что логичнее было бы отправиться к францисканцам в церковь Санта-Кроче, те были бы рады. Синьор Сассетти так и сделал, но его опять ждало разочарование. В базилике Санта-Кроче все часовни были уже давно выкуплены, и монахи ничего не могли предложить.

Церковь Санта-Тринта, часовня Сассетти, Флоренция. © Елена Каткова

Тогда синьор Сассетти отправился в церковь Святой Троицы, раз Бог любит троицу, значит в этот раз ему точно должно повезти! И действительно, у монахов церкви нашлась часовня, да какая, хорошего размера и недалеко от алтаря. Часовни делились на варианты подороже и побюджетнее. Это зависело от факторов близости либо к главному алтарю, либо же к какой-нибудь святой реликвии или иконе. Иногда семьи могли купить в одной церкви несколько часовен, их никто в этом не ограничивал. Итак, часовня найдена, пришло время к найму художника для фресок. Франческо решил не экономить и заказал в 1482 году фрески у одного из самых высокооплачиваемых художников того времени — Доменико Гирландайо. Буквально через пару лет именно в мастерскую Доменико придет учиться живописи чересчур худой для своего возраста мальчишка с копной черных волосы и колючим взглядом исподлобья, звать мальчика будут Микеланджело Буонаротти.

Разглядывая эти фрески сегодня, вы заметите несколько интересных деталей. Кроме историй жития Святого Франциска, которые мы наблюдаем на боковых стенах часовни, есть еще несколько занимательных эпизодов. Зайдя в часовню, мы видим в правом нижнем углу изображение мужчины, который встал на колени, а слева — женщину на коленях. Знакомьтесь, это и есть синьор Сассетти со своей женой. На самом деле, мы с вами находимся перед очень знаковым моментом в искусстве эпохи Возрождения. Заказчики, начинают совершенно нескромно просить художников изобразить себя, своих родных и даже своих друзей рядом с ликами святых. И если в Средневековье мы тоже можем встретить изображения заказчиков на иконах или фресках, то разница в исполнение колоссальная. В Средние века заказчики обязательно написаны намного меньше по размеру, чем святые, ни в коем случае не иначе. В эпоху Возрождения банкиры, купцы, нотариусы становятся рядом с троном Девы Марии и преклоняют колени у распятия Иисуса. То есть начинают быть равноправными участниками святой сцены.

Однако не будем сразу же думать, что это делалось из тщеславия. Нет, просто человек той эпохи верил, что если его изобразят молящимся в церкви, то это будет ему засчитываться как некая молитва нон-стоп, то есть его изображение молится за него всегда. Да, для нас это звучит странно, но наверняка и наши убеждения будут таковыми для людей спустя какую-нибудь тысячу лет. Поэтому логика такого «тщеславия» заказчиков была проста: чем больше моих изображений на иконах или фресках в церквях, тем больше у меня шансов отмолить свои грехи. Сами монахи, кардиналы и Папы Римские не стеснялись вписывать себя в библейские сцены! А вдруг сработает и двери Рая откроются для них чуть-чуть шире?

Кроме портретов четы Сассетти, на этих фресках мы можем заметить еще один феномен в искусстве того периода. На одной из фресок, где изображена сцена утверждение устава францисканского ордена, мы наблюдаем группу серьезных мужчин. Это снова синьор Сассетти, а также его друг и компаньон Лоренцо Великолепный Медичи, который на тот момент стоял во главе банков семьи. Также здесь изображены другие члены семьи Медичи и важные друзья или партнеры по бизнесу. Тем самым синьор Франческо заявляет всей Флоренции, с кем и в каких деловых отношениях он находится, это было важно понимать.

Получается, что семейная часовня необходима не только для религиозных моментов, но и используется, как политический инструмент. И если за ушитый драгоценностями кафтан церковь стыдила, то за богатое убранство часовни ничего не было. Более того, существовала конкуренция. Каждому хотелось бы иметь самую красивую часовню, где фрески написал лучший художник, скульптуру изваял лучший скульптор. И никаких штрафов за роскошь.

Кроме семейной часовни, еще одним инструментом для искупления грехов была благотворительность. Опять же попытаемся поразмышлять, как банкир XV века. Если я творю зло (занимаюсь коррупцией, ростовщичеством и другими нехорошими вещами), значит, я должен сделать добро, которое по качеству перевесит мое зло. Все представили весы, где на одну чашу помещают все наши нехорошие проступки, а на другую добрые дела? Добро должно перевесить, логично же? Одним из примеров «большого добра» была благотворительность, такой способ искупления грехов очень поощрялся.

Однажды Козимо «Старший» Медичи, дедушка Лоренцо Великолепного, которого мы только что упомянули, пришел в Папе Римскому с вопросом:

— Ваше Святейшество, Евгений IV, ну скажи, как другу, что мне нужно сделать, чтобы получить искупление?

Папа Римский предложил Козимо вложить 10 000 золотых флоринов в перестройку монастыря Сан-Марко. На эту сумму можно было бы спокойно открыть целый банк с нуля, поэтому единственным условием со стороны банкира было то, что в монастыре будет жить его любимый монашеский орден — доминиканский. Тогда Евгений IV быстро нашел способ, как выгнать с территории старого монастыря братьев сильвестринцев, обвинив их в распущенном образе жизни. Но по злому року судьбы, в монастыре случился пожар. Бедные братья доминиканцы, после новоселья, какое-то время были вынуждены жить во временных «шалашах» из полуразрушенных кельей. Но реставрация не заставила себя долго ждать и, пройдя необходимую бюрократическую волокиту, у монастыря стали толпиться телеги с материалами, запряженные огромными волами.

Монастырь и церковь Сан-Марко, Флоренция. © Елена Каткова

Монастырь Сан-Марко находится в двух шагах от дворца Медичи, поэтому после перестройки для Медичи он стал в некоем роде семейным монастырем. Козимо даже попросил сделать для себя келью, в которой был частым гостем. Даже такому предприимчивому банкиру, было, о чем подумать, а может, и покаяться в глухих стенах монастыря.

На самом деле Козимо вложит даже бóльшую сумму, чем ему было озвучено. Возможно, для надежности, а может, просто не рассчитали. Как часто бывает в ремонте, подсчитали приблизительные расходы, теперь умножьте их на три, а в случае Козимо, на четыре, заплатил он в итоге 40 000 золотых флоринов. Так или иначе, монастырь получился самым инновационным в Европе XV века. Его отличало невероятное количество фресок. В каждой келье была роспись на тему жизни и страстей Иисуса. Это действительно невиданная роскошь — кельи монахов никогда не украшались циклами фресок! Часть из них расписал Беато Анджелико — художник и по совместительству монах ордена, которого прозвали «Блаженный Анджелико», за его невероятную способность передавать тепло и божественный свет в ликах героев картин и фресок.

Росписи были позволены, потому что настоятель решил, что они будут выступать помощью при медитации и молитве монаха, ведь он очень много времени проводит в своей келье. Особую роль фрески играли для молодых монахов, которые только-только пришли из мирской жизни и должны были адаптироваться. Наглядное изображение Библии, помогало в осознании и принятии новой обстановки.

Увидев завершенный монастырь, Козимо «Старший» наверняка удовлетворенно выдохнул. Хоть чуть-чуть на на душе ему стало спокойнее, Рай стал казаться капельку ближе.

Но неверно было бы подумать, что все акты меценатства во Флоренции делались исключительно из-за своей выгоды и расчетов. Просто в ту эпоху в людях удивительным образом уживались вместе великодушие, богобоязнь и уверенность, что все грехи можно так или иначе искупить, а значит, и грешить уже не так страшно. Такая гремучая смесь порождала великие идеи, которые хватало смелости воплощать! Смелость — еще одна характеристика, которую стоит отметить в таких исторических героях, как Козимо Старший.

Одной из таких идей станет библиотека при только что отстроенном монастыре Сан-Марко. Но Козимо лишь придаст осязаемую форму идее, а началось все с синьора Никколо Никколи.

Синьор Никколо родился в 1365 году в хорошо обеспеченной семье торговца шерстью. Чтобы не сильно углубляться в его биографию, скажу лишь, что он тоже стал купцом, продолжив семейное дело. Но горело сердце Никколо не от квитанций доходов-расходов, а от литературы! Стоило ему услышать шелест страниц манускриптов, увидеть аккуратно выписанные монахами средневековые миниатюры, — и сердце Никколо начинало биться быстрее. Он стал охотиться за редкими манускриптами и пергаментами на греческом и латинском языках. Тратил на свое увлечение Никколо огромные средства, часто влезая в долги, но что еще ему оставалось, когда случается такая любовь? Так Никколи собрал внушительную коллекцию, которой позавидовал бы даже сам Папа Римский! И посетила его идея открыть библиотеку. Но, увы, средств у него на это не было. Более того, после того, как Никколо скончался в почтенном возрасте 72 лет, никто из родственников не захотел вступать в наследственные права. Причина была проста, вместе с огромной коллекцией книг, в наследство переходили и многочисленные долги усопшего. Добровольцев в семье купца не нашлось.

Однако на наше счастье Козимо «Старший» хорошо знал Никколи, ни один вечер они провели, философствуя об идеях гуманизма и размышляя о библиотеке. Козимо щедрым жестом решил выкупить всю коллекцию книг, выплатив долги умершего друга. Заплатил он за это удовольствие приличную сумму, 700 золотых флоринов за 400 манускриптов Никколи. Но просто получить книги Козимо было не интересно, он хотел воплотить идею уникальной библиотеки. Идея открыть библиотеку при монастыре не была новаторской, они были во многих монастырях, но были закрыты от посторонних. Козимо же хотелось открыть первую общественную библиотеку в Европе, что он благополучно и сделал! Знания должны быть доступны всем, кто их жаждет получить, а не только избранным с увесистым кошельком.

Библиотека была открыта при монастыре Сан-Марко, а чтобы коллекцию редких книг со временем не растащили бессовестные товарищи, был введен ряд правил. Раз в год собиралась комиссия и контролировала, что все книги находятся на месте. Если каких-то трудов не хватало, то в течение года монахи были обязаны написать и проиллюстрировать новую копию, идентичную пропавшему экземпляру. Если в итоге книг не хватало на сумму более 50 флоринов, тогда комиссия могла изъять книги и вернуть их во владение Козимо «Старшему» Медичи.

Шли годы, и библиотека Сан-Марко смогла собрать невероятную коллекцию редчайших экземпляров, ради которых во Флоренцию приезжали со всей Европы! Но уже в начале XVI века ситуация резко меняется. Внутренние и внешние кризисы привели к тому, что покупалось все меньше книг, а воровалось, наоборот, все больше.

Папа римский Лев Х из рода Медичи, правнук Козимо «Старшего», издаст буллу, согласно которой все, кто был пойман за воровство книг из Сан-Марко отлучались от церкви. Иногда воровались не книги, а листы, которые беспощадно вырывались из этих книг. Инвентаризация 1543 года четко дает понять, что прекрасной идее Медичи об общественной библиотеке осталось немного. В документах отмечено приобретение 17 новых книг и потеря 47 томов. Далее наступили времена, когда по итальянской земле прошелся Наполеон, уходя оттуда не с пустыми руками. Объединение Италии в 1861 году также внесло свои коррективы в то, что должно принадлежать монастырям, и бесценная библиотека Медичи в этот список не входила.

Часть великолепной коллекции сегодня можно найти в Национальной библиотеке Флоренции, а многие экземпляры покинули территорию Италии и поселились в библиотеках Гарварда, Колумбии, Чикаго и Йеля. В какой-то мере, не без горечи для итальянцев, желание Никколо Никколи воплотилось: «Omnibus civibus studiosis usui»[18], то есть «Для всех граждан, кто учится».

Кроме библиотеки, в монастыре Сан-Марко зарождается очень важное сообщество, которое сыграет не последнюю роль в истории города. Раз в неделю, после того, как колокола пробили завершение вечерней службы и горожане спешили вернуться в свои дома на ужин, несколько хорошо одетых синьоров, напротив, торопились к монастырю Сан-Марко. Устроившись в одной из комнат, они внимательно изучали документы с запросами и обсуждали, кто из жителей города остро нуждается в финансовой помощи. Кем же были эти загадочные мужчины?

В 1442 году во Флоренции по желанию Антонино Пьероцци было организованно сообщество «Добрых синьоров Святого Мартина». Антонино родился в начале 1389 года в семье флорентийского нотариуса. Как любой приличный флорентиец, он посещал не только воскресные службы, но и приходил послушать проповеди на площадях города. Так, после одной из проповедей, в сердце Антонино зажегся благодатный огонь, и он решил посвятить свою жизнь служению Богу.

Приняв монашеский сан, он очень быстро заработал себе репутацию честнейшего человека, все силы которого уходили на помощь ближнему. Показателен в этом плане один из эпизодов его жизни. Папа римский назначил Антонино архиепископом Флоренции, но когда монах узнал о решении папы, он не испытал ни радости, ни горечи. Антонино резво запрыгнул на лошадь и… сбежал! Пришлось созывать гонцов и силой возвращать сумасбродного монаха в родной город. Но у крепостных ворот Антонино встал, как вкопанный и сказал, что войдет во Флоренцию босым, в знак своего послушания перед волей Божьей. Так началась новая страница его жизни.

Став архиепископом, Антонино созвал совет из 12 уважаемых и честных горожан, из совершенно разных социальных сословий, в этот раз ценился не кошелек, но доброе сердце, и организовал сообщество, которое стало помогать, так называемым «стыдливым беднякам», людям, которые происходили из ранее обеспеченных, иногда и аристократических семей, но которые теперь обнищали. Статус таких семей и их гордость, не позволяли им публично просить милостыню, поэтому их и прозвали «стыдливыми». Изначально сообщество обеспечивало нуждающихся только хлебом и мукой, затем у них стало получаться собирать больше денежных средств и они анонимно распределяли монеты между обратившимися за помощью семьями.

Со временем братство окрепло и переехало в небольшую часовню Святого Мартина, в самом сердце Флоренции. Когда фонды «Добрых синьоров» иссякали, чтобы сообщить об этом народу, у входной двери в часовню выставлялась зажженная свеча — призыв о помощи. Папа Римский Евгений IV не сдержал своего восхищения и назвал это сообщество «Ангелы Флоренции». Если многие благие инициативы не переживали испытание временем, то данное сообщество существует до сих пор, на том же месте!

Каждую пятницу, после обеда, дверь в часовню открывается, освещая солнечным светом фрески школы Доменико Гирландайо и небольшой алтарь, на котором стоит деревянный бюст основателя — Антонино Пьероцци. Нет, это не кощунство, на сегодняшний день Антонино причислен к лику Святых Католической церкви. В дверь проходит неизменное с ХV века число синьоров — 12 — столько же, сколько апостолов. Они усаживаются на скамьи и после молитвы решают, кто из списка нуждается в срочной помощи. Как будто бы и не прошло шести веков с момента основания, поменялись лишь одежды синьоров, но не желание помогать ближнему. Кстати, все, кто сегодня официально помогает сообществу имеют некоторые привилегии в налогообложении. Вот так вновь встречается мирское и духовное в городе, который построили банкиры. Последний раз свеча помощи у двери зажигалась в 1949 году.

И закончить эту главу мне хотелось бы сонетом неизвестного автора XII века:

«Деньги делают солиднымИ для некоторых видным,Деньги умным назначают.Деньги грешников прощают.Деньги тратить можно, скрыть,Женщину на них купить.Деньги делают блаженных,Из ничтожных — совершенных.Деньги вредных убирают.Люди же без них страдают.Создают они Фортуну, мир и рай…Три раза сплюну…Тот умен, кто накопил,Чтобы весел вечно был!»[19]

Мне остается лишь добавить к сонету, что без денег флорентийских банкиров и методов их получения, на которые католическая церковь закрывала один глаз, а другим чуть-чуть подмигивала, мир бы не увидел эпоху Возрождения. Бедным праведникам незачем строить монастыри и заказывать фрески для семейных часовен.

Немного разобравшись с основными принципами средневековой банковской системы, с особенностями налогообложения и хитростями чеканки монет, пришло время ненадолго покинуть нашу Флоренцию. Флорентийские банкиры не сидели безвылазно на своих сундуках с золотом, наоборот, очень активно налаживали международные связи, знакомясь с нужными людьми и очаровывали их бизнес-предложениями, от которых нельзя было отказаться.

Так как в остальной части Европы банковское дело отставало от предприимчивых итальянцев, именно они очень скоро стали монополистами, остальным лишь оставалось подбирать крошки. Итальянские банкиры присутствовали при дворах самых влиятельных синьоров Европы: короли, императоры, герцоги, все были обласканы щедрыми кредитами на выгодных условиях. Выдать кредит королю означало не столько разбогатеть на процентах, сколько получить привилегии. К примеру, английский король мог по щелчку пальцев отменить таможенные сборы для своего любимого банкира. Или же доверить хранилище и продажу соли, кстати, очень прибыльная отрасль того времени. Так же и папы римские могли отблагодарить банкира, доверив ему сбор папских десятин. Но как относились горожане к таким «понаехавшим» итальянцам, которые смогли пролезть в самые влиятельные сферы жизни города?

Приехав в Лондон или Париж, итальянские банкиры не спешили завязывать дружбу с местным населением, а организовывали свои общины. Как мы уже знаем, банкиры занимались также и торговой деятельностью. А получив привилегию от короля, итальянский банкир-торгаш очень быстро становился человеком малоприятным в глазах среднестатистического англичанина. «Приехал тут, понимаешь ли, деньги на нас, честных трудягах, зарабатывает, еще и к королю под теплый бочок пристроился!» — вполне мог себе думать житель Лондона, бросая полный зависти взгляд на проходившего мимо итальянца в элегантном черном плаще.

Боролись ли короли с такой репутацией своих банкиров в обществе? Отнюдь, более того, им даже выгодно поддерживать обиду, созревающую в сердце местного горожанина. Периодически градус недовольства достигал того, что складские помещения с товаром «ненасытных итальянцев» поджигались или бессовестно обворовывались. Тогда банкир спешил к королю, чтобы тот предоставил ему необходимую защиту. Король с серьезным видом выслушивал жалобу, участливо качал головой и в итоге загибал цену за обеспечение защиты! Конечно, банкиру оставалось лишь согласиться, все же с королем сложно торговаться, когда находишься в зависимой от него позиции. Вот так непросто жилось банкирам на чужбине, хотя иногда они срывали настоящие куши, но бывало и терпели убытки. Увы, убытки не всегда ограничивались парочкой обворованных амбаров, а могли приводить к настоящим трагедиям, не побоюсь этого слова, мирового масштаба. Так, в 1345 году, вся Европа вздрогнула от краха основной банковской системы. Кто был виноват и почему это произошло? Давайте познакомимся с участниками тех событий.

Семья Барди была одной из самых видных семей средневековой Тосканы. Во Флоренцию они приехали в XI веке и сразу же сориентировались, как здесь заработать, открыв свой банк и текстильные фабрики. Банки Барди имели множество филиалов по всей Европе, в одном из них даже работал отец писателя Боккаччо. Также Барди были на короткой ноге с Римом и как раз-таки собирали десятины для Папы. Жили не тужили, оптом скупали землю и строили на ней дома. Во Флоренции до сих пор существует улица Барди, одна из старейших улиц района Ольтрарно, именно там находилась бóльшая часть их недвижимости.

Как и любая уважающая себя семья банкиров, Барди охотно вкладывались в религиозное искусство. В церкви Санта-Кроче во Флоренции мы до сих пор можем любоваться фресками Джотто, которые украшают семейную часовню Барди. Расписывал часовню Джотто на уже очень хорошо знакомый ему сюжет жития Святого Франциска. Эти фрески Боккаччо прокомментирует так: «Джотто был непревзойденным гением, что даже природа, мать всех вещей, не смогла бы сделать лучше него, даже если бы закружила небеса. То, что Джотто создавал своей кистью, он создавал невероятно натуралистично».

Действительно, Джотто поражает своим новым подходом в живописи. Герои его фресок теряют некую холодность, отрешенность в лицах, свойственную раннехристианской и готической живописи. Джотто очеловечивает своих персонажей глубокими морщинами, румянцем, настоящими эмоциями. Они начинают жить и испытывать чувства внутри фрески, аккуратно выписанной на холодной стене, кто-то из героев плачет, кто-то недоумевает, сомневается, что уж говорить, если у Джотто начинают плакать даже ангелы! Именно эти эмоции покорят последующее поколение творцов и подготовят благодатную почву для эпохи Возрождения, семена к которой выписала кисть Джотто.

Джотто ди Бондоне. Смерть Святого Франциска. Базилика Санта-Кроче, часовня Барди, Флоренция

Помимо шикарных фресок, Барди также открыли специальный счет безлимитного доступа для Папы Римского. На этот счет банкиры ежегодно переводили ощутимую сумму, так их грешной душе было спокойнее и решив все вопросы с совестью, больше сил оставалось для работы.

Встав прочно на ноги во Флоренции, Барди начинают расширяться, особый интерес у них вызывал промозглый, но перспективный Лондон. Ведь именно из Англии итальянские купцы доставляли необработанную шерсть на продажу. Приехав в Лондон, семья начинает очень аккуратно прощупывать почву, они здесь не первые банкиры из Флоренции, поэтому конкурентов хватало. Сначала Барди бросят основные силы и ресурсы на торговлю шерстью, чтобы создать себе хорошую репутацию честных и ответственных купцов, которые отвечают за качество. Чуть позже они объединяют свой капитал с другой флорентийской семьей и начинают вести совместный бизнес. Зачем делиться?

Еще одной хитростью флорентийских банкиров было то, что иногда они предпочитали не соперничать, а закрывать глаза на удачи конкурентов, выдыхать и договариваться о сотрудничестве. Так объединялись капиталы двух или более семей банкиров, что позволяло им выдавать огромные суммы в долг и делать это, что важно, очень быстро. Таким образом с ними было действительно сложно соперничать и они захватывали рынок, не оставляя шансов маленьким банковским компаниям. Многие шли на такое сотрудничество, руководствуясь еще и соображениями безопасности. Если вдруг сделка по кредиту оборачивалась для банка неприятной стороной, то и все риски семьи делили пополам. Как говорится и в горести, и в радости, пока смерть, а точнее банкротство, не разлучит нас.

Компаньоном семьи Барди стала семья Перуцци. В XII веке Перуцци входили в число 13 самых уважаемых и богатых семей Республики, которым было позволено иметь свои лоджии и защитные башни внутри крепостных стен Флоренции. Это являлось большой привилегией. Более того, одни из городских ворот Флоренции были названы в честь семьи, об этом нам сообщает Данте в «Божественной комедии»:

Невероятной истине внемли:Ворота в малый круг во время оноОт Делла Пера имя повели

«Делла Пера» — так величали Перуцци, «pera» на итальянском означает «груша», поэтому на семейном гербе мы видим 6 сочных груш! Согласно документам 1306 года, состояние Перуцци насчитывало около пяти миллионов золотых флоринов. Конечно, такая сумма складывалась не только благодаря торговли и банкам, но и множественным политическим должностям, которые Перуцци занимали с большой охотой. Сами Перуцци отмечали: «Флорентинцы, ловкие купцы, не могли спекулировать на продаже шерсти или шелка, но спекулировали на том, что считалось более стабильным и лестным, на выдаче денег».

Герб Перуцци. Государственный архив Флоренции

С семьей Барди Перуцци жили в одном районе Санта-Кроче, даже семейная часовня в одноименной церкви у них находятся по соседству. Более того, часовню семьи Перуцци тоже расписывает Джотто. С этими фресками есть один занимательный момент, над которым до сих пор чешут головы историки искусств. Дело в том, что фрески часовни Перуцци дошли до нас в отвратительном состоянии, да простит мне такую грубость Джотто. На что мы можем лишь вздохнуть и сказать: «Ну так Джотто, чай, их и не вчера писал, а все же в начале XIV века». Безусловно, и также верно отметить, что фрески закрашивали, некорректно реставрировали, а саму церковь вообще затопило в 1966 году. Но то же самое было и с фресками для семьи Барди, которые сохранились в разы лучше, — может быть, наш художник где-то схитрил?

Площадь Санта-Кроче после наводнения. Государственный архив Флоренции

Расписывая часовню Перуцци, Джотто, по неизвестной нам причине, нарушил технику «хорошей фрески». Отметим, что фреска была любимейшей техникой росписи флорентийских мастеров, которую они досконально изучали с младых ногтей. Хорошая фреска пишется по влажной штукатурке. Но Джотто решает расписывать стены не по мокрой, а почти высохшей штукатурке. Из-за этого цветовой пигмент не проник достаточно глубоко в поверхность стены и очень быстро стал обваливаться, что привело к потере большого числа фрагментов росписи. Списать это на ошибку Джотто почти невозможно, так как когда он брался за заказ, он уже был авторитетным художником со своей мастерской. Причины может быть две. Либо же Джотто решил поэкспериментировать над какими-то новыми живописными приемами и эксперимент оказался неудачным. Либо же, в лучших традициях флорентийского нрава, где хитрость ради выгоды может быть важнее честности, Джотто просто хотел побыстрее закончить работу, получить оплату и приняться за следующий, непременно высокооплачиваемый, заказ. Зная любовь Джотто к заработку, исключать этого нельзя. Так или иначе заказчик был доволен только что написанными фресками, а что будут думать его потомки, наблюдая за разрушением живописи, — это уже не было проблемой Джотто.

Вернемся в Лондон. Так, на туманном Альбионе встретились две флорентийские семьи, пожали друг другу руки и объединили капиталы. В скором времени услугами банковского консорциума Барди-Перуцци начал пользоваться король Англии. Банкиры давали щедрые займы короне и получали огромное количество «плюшек» за свои услуги. Чем больше богатели Барди и Перуцци, тем больше росла к ним ненависть местных купцов, которые только и ждали момента, когда флорентинцы оступятся. Все мы прекрасно знаем: чем выше взлететь, тем больнее падать. Случилось это в 1337 году. Английский король Эдуард III был молод и полон энтузиазма, про таких говорят: «эту бы энергию, да в мирных целях». Но цели у Эдуарда III были совершенно не мирные — король решил, что у него намного больше прав сидеть еще и на французском троне, чем у французского короля Филиппа VI. Эдуарда III совершенно не смущало, что Франция была намного сильнее и богаче, чем Англия. Король решил, что с ним не только англичане, но и сам Бог, ведь дело-то правое — отвоевать то, что тебе кажется твоим. Цель — благородна, а сколько будет стоить ее достижение, посчитает тот, кто в этом разбирается. Эдуард III поспешил к своим любимым банкирам за сметами. Как и следовало полагать, первые цифры очень скоро начали расти как на дрожжах, удваиваться, потом утраиваться. Оставалось только признать, что война — это дорого, слишком дорого для Англии на тот момент, но король не был намерен отступать. Тяжелые сундуки со скрипом открывались, и из них стали вытекать реки золотых флоринов. Осознавали ли риск флорентинцы? Безусловно, но желание стать главными банкирами Англии и Франции затмевало холодный расчет и здравый смысл. Дело было за малым — нужно всего лишь выиграть войну.

Первый год военных действий чуть остудил пыл наших банкиров. Золотые монеты продолжали утекать с пугающей регулярностью, а вот намеков на победу Англии не было. Но, стиснув зубы, Барди и Перуцци продолжали оплачивать запросы короля. Деньги требовались на содержание войска, лошадей, военных машин, выплаты полководцам, ну и парочку банкетов для поднятия боевого духа тоже никто не отменял — список был бесконечный. Наконец-то первая важная победа Англии в 1340 году дала надежду и чуть ослабила веревку, которая уже затягивалась на шеях банкиров. 22 июня английский флот разгромил французские силы, из 190 кораблей не попали в плен лишь 24, из 35 000 человек экипажа выжило около 5000. За них англичане попросили хороший выкуп.

Но этот луч надежды оказался не первым лучом рассвета, а лишь последней вспышкой фонарика перед тем, как вся банковская система Флоренции погрузилась в кромешную тьму. Эдуард III был вынужден признать, что денег на возврат займа у него нет, войне не видно и конца, а Франция явно превосходит Англию. Конечно, сообщая эту новость Барди и Перуцци, король Англии грустно вздохнул, выражая тем самым всю свою грусть и участие банкирам. Также он потрудился написать документ, суть которого состояла в том, что, возможно, его потомки найдут способ когда-нибудь выплатить долги короны. Несложно догадаться, что это «когда-нибудь» так и не наступило. Сколько седых волос прибавилось на головах флорентинцев в тот момент, мы можем только представить. Согласно подсчетам, семья Перуцци дала заем на сумму в 900 000 золотых флоринов, а Барди — на сумму 600 000. Флорентийский хронист Джованни Виллани написал, что долг составлял «стоимость одного королевства»; учитывая, какой ужас начался после, Виллани вовсе не преувеличил.

Банкротство. По злой иронии судьбы история этого термина уходит своими корнями во Флоренцию. В Средневековье многие финансовые сделки происходили прямо на улице. Мелкие банкиры и менялы сооружали себе небольшой деревянный столик на каком-нибудь оживленном перекрестке города или торговой площади, куда выкладывали стопочки разных монет, предлагая свои услуги. Если такой банкир-меняла становился неплатежеспособным, то к нему спешили стражи порядка и с размаху разрубали деревянный столик, борясь тем самым с нечестными сделками. Именно от этого действия и зарождается термин «банкротство». Столик для торговли или прилавок на средневековой латыни назывался «bancus», а действие «ломать, нарушать» называлось «ruptus»; соединив эти два слова мы и получим «банкрот». И первое в истории банкротство случилось на родине этого термина, во Флоренции.

В 1345 году просчет Барди и Перуцци вылился в настоящую катастрофу для всей Европы. Так как именно флорентийские банки были во главе экономической машины Европы, новости о банкротстве этих двух семей привели к нарастающей, как снежный ком, панике. Первыми запаниковали бароны, герцоги и другие уважаемые главы государств. Все они как один стали требовать закрыть их вклады и выплатить все суммы, тем самым реализуя самый страшный сон любого банкира. Вслед за баронами в массивные двери банков стали стучать предприниматели, средний класс и простой народ, который тоже не хотел терять кровью и пóтом заработанный металл. Теперь очереди в банках не говорили о его процветании, а об ужасе, который творился в опустевших сейфах. Все это запустило настоящую цепную реакцию. Барди и Перуцци не выплачивали свои обязательства менее крупным банкам, те в свою очередь начинали тоже банкротиться — по некоторым данным, во Флоренции за те годы по цепочке обанкротилось около 88 банков.

Но особенно напряженно дела обстояли у флорентийских банков, которые находились на территории других государств. В Средневековой банковской системе существовало очень интересное правило. Если один банк не мог вернуть мне мой вклад, то тогда я могу обратиться в другой банк, совершенно не важно, в каком городе или даже государстве, главное, чтобы другим банком владел человек той же национальности, что банк-должник. Получается, на фоне общей паники, например, во флорентийские банки в Брюгге сбегались вкладчики из флорентийского банка в Лионе и требовали возмещения ущерба. К счастью, Флоренция смогла быстро среагировать на эту ситуацию и был организован специальный суд, который занимался проблемой невыплаченных займов иностранным гражданам. Суд давал гарантии вкладчикам, конечно, бюрократическая машина заметно тормозила время выплат, но это было только на руку Флоренции. Хоть какой-то порядок в финансовом хаосе был наведен, а флорентийские банкиры на чужбине перестали вздрагивать от каждого стука в дверь и начали спать по ночам.

Но проигранная военная кампания Эдуарда III была лишь половиной горькой пилюли, которую пришлось проглотить жителям Флоренции. Второй половинкой являлся внутренний финансовый кризис в самом городе, который назревал уже в течение нескольких лет.

Воевать любили не только короли больших держав, но и правители маленьких государств, которых на территории Италии были сотни. Поэтому обстановка на полуострове оставляла желать лучшего. Нет-нет да возникали военные конфликты, требующие немалых сумм для их разрешения. Флоренция не была исключением, и когда нужно было срочно оплатить услуги того или иного наемника, государство просило у горожан в долг определенную сумму. Конечно, когда государство «просит», для кармана рядового гражданина это переходит в «требует». Таким образом начинает формироваться государственный долг Флоренции в отношении ее жителей. С наступлением 1345 года, когда гиганты Барди и Перуцци официально признаны банкротами, Флоренция объявляет, что не в состоянии выплатить долг своим гражданам. Но не будем спешить и бежать с факелами к дворцу правления с требованием отправить всех чиновников на мыло. Флоренция обязуется выплачивать компенсацию. Она заключается в том, что каждому жителю города, который давал в долг государству, будет гарантировано выплачиваться 5 % годовых от данной суммы. Лучше, чем ничего, согласитесь? Но постойте, флорентинцы не были бы флорентинцами, если бы и здесь не усмотрели возможность заработать. Документы о займах становятся одним из самых ходовых товаров на рынке города.

Представим, что мы простой чесальщик шерсти, который за свою жизнь начесал уже километры этой шерсти, скопил какую-то сумму денег (допустим, 100 флоринов) и честно «отдал» ее в долг государству. Но вот наступило непростое время, нам срочно нужны деньги, а от 5 % годовых со 100 флоринов нам ни жарко, ни холодно. Но, найдя наше имя в списке заемщиков, к нам в дверь стучится представительный господин и предлагает выкупить наш заем, оплачивая тут же наличными всю сумму. От таких предложений человек, находящийся на грани нищеты, не отказывался. Но заплатит ли господин 100 флоринов за заем в эту сумму? Конечно же нет — рыночная цена выкупа займа составляла лишь 30–35 % от всей суммы. Поэтому чесальщик шерсти получил бы в лучшем случае около 35 флоринов, но на них можно было хотя бы накормить семью сегодня, а не ждать конца года и получить 5 золотых. Такая спекуляция быстро привела к тому, что самые предприимчивые жители Флоренции, у которых завалялся сундучок с монетами, очень хорошо их инвестировали и получали на протяжение многих лет свои 5 % годовых, но не от суммы в 100 флоринов, а от цифр куда более весомых.

Кроме государственного долга Флоренцию постигнет еще ряд несчастий. Как говорится, беда не приходит одна. Через год после банкротства, в 1346–1347 годах, во Флоренцию пришел страшный голод. В ноябре 1345 года, когда крестьяне начали готовить свои поля для нового урожая, начался период дождей. Дождь в ноябре — это вещь вполне предсказуемая, но спустя неделю-две жители начали беспокоиться. Период дождей затянулся настолько, что сгнило огромное количество семян в ноябре и на следующий год с апреля по июнь снова пошли дожди. Молодые злаки не смогли толком взойти и созреть. Урожай был пугающе малым. На некоторых территориях собрали не более ¼ от обычного урожая, а где-то количество пшеницы катастрофически снизилось до ⅙. В людях проснулся страх.

Страх голода — наверное, один из самых часто встречающихся страхов средневекового человека. Этот страх затрагивает наше самое животное начало, перед ним отступают все моральные принципы и убеждения. Неурожай неминуемо привел к резкому повышению цен на продукты. В 1347 году архивы пестрят записями о пекарях, которых приговорили к смерти через повешение. За что? Кто-то замешивал в муку белый гипс и продавал это месиво за огромные деньги, кто-то просто безбожно спекулировал на ценах.

Чтобы хоть как-то смягчить драматичное положение вещей, Флоренция решает выпустить из тюрем заключенных, чтобы освободить себя от лишних голодных ртов. Более того, всем должникам, которые были изгнаны ранее из города, было предложено внести в городскую казну ¹/₇ долю от суммы долга, из-за которого их изгнали. Тем самым на выгодных условиях они получали прощение и снова становились жителями Флоренции со всеми правами. Дополнительно был введен временный закон, что на все время голода никто не мог быть осужден или посажен за долги.

Хронисты в своих записях рисуют настолько страшную картину, что из-за голода не осталось даже простой травы на полях. Но и этого было мало для нашей Флоренции. Казалось, что Бог действительно хочет испытать на прочность народ Тосканы. В 1348 году в город пришла чума. Смертоносная болезнь распространялась так быстро по Европе, что жители невольно воспринимали ее как наказание Божье за их прегрешения. Например, епископ Уинчестера (Англия) 24 октября 1348 написал следующее: «Нужно опасаться сексуальности человека, которая берет свое начало с грехопадения Адама, и теперь с самого детства толкает человека на совершение всех зол. Сегодня мы достигли такой концентрации зла из-за наших множественных грехов, что Господь разгневан и послал нам это наказание».

Флорентийский писатель Джованни Боккаччо очень ярко описывает те события, очевидцем которых ему довелось стать. В самом начале своей книги новелл «Декамерон» он сообщает нам ужасающие цифры: «В стенах города Флоренции умерло, как полагают, около ста тысяч человек, тогда как до этой смертности, вероятно, и не предполагали, что в городе было столько жителей». Некоторые историки соглашаются с этими цифрами.

Если против банкротства и голода правительство Флоренции еще хоть как-то могло противостоять, то перед чумой были бессильны и богачи, и бедняки. Народ сходил с ума и бросался в крайности. Кто-то собирался в группы единомышленников и босиком проходил по всему городу, избивая себя плетями в знак покаяния. Или же собирались в огромные религиозные процессии — стоит ли говорить о том, что подобные сборища лишь ухудшали ситуацию с распространением заразы? Одни пили воду, в которой на ночь оставляли мощи святых, другие хотели спасти себя рецептами «бабок», привязывали к язвам амулеты и натирались мазями с сомнительным составом на основе навоза. Еще одной крайностью стал принцип «бери от жизни все», так как никто не знал, сможет ли он дожить до завтра. Поэтому в одном доме можно было услышать нескончаемое чтение псалмов о здравии и крики безутешных матерей с трупами младенцев на руках, а в доме по соседству — пьяный смех веселой компании, которая решила не терять, возможно, последние часы жизни напрасно и наслаждаться вкусной едой, общением, любовью в конце концов, надев свои лучшие наряды и пустившись во все тяжкие.

Медицина того времени не могла дать ответ на вопросы ни о происхождении болезни, ни о том, как ее лечить. Более того, многие медики в принципе старались не контактировать с больными. Но заболевшие — это была лишь одна проблема эпидемии, второй проблемой стало огромное количество трупов. Если изначально их еще старались хоронить, вскоре настал момент, когда трупы просто стали скидывать в огромные ямы и засыпали землей. Ямы были многослойные, и случалось, что из верхнего слоя выглядывали части тел, которые выкапывались и разносились свиньями, собаками, ухудшая тем самым ситуацию, и без того достойную фильмов ужасов. Также не было редкостью большое количество тел на обочинах дорог, в комнатах домов, где больше не слышалось звонкого смеха. И казалось бы, разве может Флоренция что-то сделать в столь трагичный момент своей истории? Может. Флоренция снова нас поражает своей невероятной способностью взращивать нечто прекрасное и уникальное на самой гнилой почве.

Чуть больше, чем за 100 лет до начала эпидемии чумы, в 1244 году, в городе рождается «Братство Милосердия», основная задача которого заключалась в перевозке больных в больницы. Изначально для этого использовались специальные мешки и плетеные корзины, которые братья несли за спиной, поместив туда больного. Именно это сообщество стало невероятной опорой городу во время эпидемии. В тот год братья не только переносили больных, но и занимались захоронением, стараясь улучшить санитарную обстановку города. Без их вклада Флоренции было бы намного сложнее избавиться от черной смерти. Но самое удивительное, что «Братство Милосердия» существует и в наши дни!

Пьетро Аннигони. Брат Милосердия переносит на себе больного в корзине. Здание Братства Милосердия, Флоренция

Очутившись на площади Кафедрального собора города и переведя взгляд со стройной колокольни Джотто, вы увидите небольшую стоянку с машинами скорой помощи, где ждут вызова ребята в оранжево-белой форме. Вот они, братья милосердия. Именно здесь родилась первая скорая помощь в Европе, и уже более 700 лет она помогает всем нуждающимся, только корзины сменились на оборудованные машины. Еще один подарок Флоренции миру.

На сегодняшний момент в Италии насчитывается около 700 братств милосердия, и бóльшая часть так и продолжает находиться на территории Тосканы, здесь их 311. Вступить туда может любой желающий в возрасте от 16 до 80 лет и внести свой вклад в помощь ближнему совершенно безвозмездно. Еще один принцип Братьев Милосердия, кроме безвозмездности, в том, что добрые дела делаются анонимно. Поэтому до недавнего времени обязательная форма при исполнении обязанностей закрывала лицо человека.

«Смотрите, не творите милостыни вашей перед людьми, с тем чтобы они видели вас: иначе не будет вам награды от Отца нашего Небесного».

Банкротство, голод, чума. Казалось бы, после таких злоключений городу, скорей всего, потребовалось не одно десятилетие, чтобы встать на ноги. Но нет, Флоренция вновь готова нас удивить. Буквально через несколько лет город возрождается из пепла, как настоящий феникс. После грандиозного скандала с банкротством Барди и Перуцци флорентинцы потеряли самое главное в банковском деле — доверие. Немного оклемавшись от чумы, первым делом Флоренция начала налаживать дружественные связи с Папой Римским. Флорентинцы были готовы поддерживать Папу во всех его начинаниях, будь то война или торговля, — затянем пояса, посадим в угол гордыни и будем радовать Папу Римского. Таким образом, в свою очередь, они заручались доверием Рима, а если Папа верит Флоренции, значит Флоренции может доверять и весь остальной мир. Вот такой простой расчет, который отлично сработал на восстановление репутации флорентийских банков.

Фото Братьев Милосердия, переносящих раненного в госпиталь. Конец XIX века. Архив Братства Милосердия Флоренции

Буквально к концу XIV века о наших банкирах снова с придыханием говорит вся Европа, поменялся лишь список фамилий. Теперь список «Форбс» того времени возглавляют не Барди с Перуцци, а новые семьи, наученные горьким опытом своих предшественников. Настает новое время, меняется и сам банкир. Он больше не купец, путешествующий по разным странам, теперь банкир стал скорее предпринимателем, и во Флоренции, как грибы, начинают строиться фабрики по производству ткани высочайшего качества. Что касается Барди и Перуцци, они не были стерты с лица земли. Семьи продолжали родниться с влиятельными людьми и работать в банковской сфере в качестве помощников с болезненным, но ценным опытом.

Как говорится, что нас не убивает — делает нас сильнее. И какие же семьи стали новой банковской (и не только) силой Флоренции? Приятно познакомиться, Медичи.

Муджелло — территория, находящаяся на северо-востоке от Флоренции и представляющая из себя зеленое легкое Тосканы. Многовековые дубы, сосны, каштановые деревья, сбрасывающие каждую осень свои плоды во влажную почву на радость диким кабанам и белкам. Осень и зима здесь настолько влажные, что заботливо укутывают холмы плотным одеялом туманов, и в воздухе чувствуется запах древесины, которую жадно пожирает огонь в камине. Также виднеются руины от средневековых замков и крепостных стен, что защищали когда-то земли пузатых феодалов, а сегодня они стоят на холмах, как скелеты огромных, диковинных животных. Именно оттуда во Флоренцию приехала семья, которой суждено было написать яркие страницы истории не только в Тоскане, но и в летописях всей Европы. Семья Медичи.

Несмотря на то что династию Медичи досконально изучает немало историков, опровергая огромное количество мифов и наговоров, которые обвили, как плющ, генеалогическое древо рода, вопрос об их происхождении остается открытым. Как будто бы сами Медичи не хотят ворошить прошлое и вспоминать, кем же действительно были их предки.

Одним из таких мифов является легенда о том, что Медичи изначально занимались врачеванием. Базируется это заблуждение на самой фамилии рода, на итальянском языке врач — это «medico», а также на гербе семьи, на ранней версии которого мы наблюдаем несколько красных шаров. В этих красных точках кто-то очень хотел видеть не шары, а пилюли. Но на данный момент не найдено ни одного документа, который бы хоть как-то подкреплял эту версию, а Медичи, которые известны уже с XIII века, никогда не занимались этой профессией. Но справедливости ради заметим, что в свои покровители рода Медичи выбирают святых Косму и Дамиана — братьев-врачевателей и чудотворцев. Но, скорей всего, это объясняется наличием в роду имени Козимо, покровителем которого является Косма, а не конкретным родом деятельности. Красные же шары на гербе являются не таблетками, а, вероятно, гирями «бизантами». Такие использовали менялы для взвешивания монет. Так как семья Медичи была связана с обменом валюты, с банками, торговлей, то версия про гири имеет место. Но давайте обо всем по порядку.

В год, который нам не дано знать, Медичи решили покинуть густые леса Муджелло и отправились на поиски удачи в строящуюся Флоренцию. Одно из первых имен, которое мы встречаем в документах, — Сальвестр Медичи. В 1378 году Сальвестр был избран на очень уважаемую должность в правлении Республики Флоренция, его назначили Гонфалоньером справедливости[20]. Именно в этот год в городе вспыхнуло восстание чесальщиков шерсти, вошедшее в историю как первое восстание рабочего класса. Недовольные требовали повышения платы за свой труд и возможности участвовать в политической жизни города, наравне с богатыми гильдиями. Какую позицию в восстании занял Сальвестр? Он поддержал народ. Уже с самого начала политика семьи Медичи была направлена на поддержание простого народа и среднего класса. Они прекрасно понимали, что их, «понаехавших», местные олигархи и аристократы не примут с распростертыми объятиями. Зато поддержка просто народа всегда может оказаться полезной. Стелить соломку на будущее Медичи умели.

Сальвестр приходился дальним кузеном Джованни де Биччи Медичи, которому и суждено было громко заявить о своем роде на всю Флоренцию. Чтобы не запутаться в именах Медичи, которые имеют традицию повторяться в важных родах через поколение, не стесняйтесь заглядывать в упрощенную схему их древа.

Упрощенное генеалогическое древо Медичи, только те, кто упоминается в книге

Джованни де Биччи родился в 1360 году, какой старт дал ему в жизни отец, увы, мы не знаем. Согласно некоторым хронистам, отец Джованни не оставил детям толкового наследства. Дами пишет: «Его родители и предки были бедны или почти бедны»[21], Литта утверждает, что «род, которому он принадлежал, не занимал важной позиции в городе из-за своей бедности»[22]. Но если о наследстве, полученном Джованни, мы можем только догадываться, о его благополучных родственниках по другой ветви рода Медичи знаем наверняка. Родственником этим был купец и банкир по имени Вьери ди Камбьо. Именно под чутким руководством Вьери Джованни постигает тонкости банковской системы, и его берут на работу в филиал Рима. Спустя небольшой промежуток времени Джованни становится членом компании, внеся свою долю в размере 1500 золотых флоринов. Нет, он еще не встал финансово на ноги, но успел удачно жениться. Девушку звали Пиккарда Буэри, она станет верной опорой и любящей женой для Джованни до конца его дней. Молодая семья решает рискнуть суммой приданого девушки и вложить все в банк родственника.

Судьба вознаграждает Джованни за смелость, и тот очень быстро поднимается по социальной лестнице. Поняв, что он впитал все необходимые знания, молодой Медичи не собирается останавливаться и возвращается во Флоренцию, чтобы снова рискнуть и сыграть по-крупному. Здесь в 1397 году он открывает свой первый банк. Теперь Медичи готовы выйти на сцену не только торговой, но и политической жизни города. Но не стоит бросаться в омут с головой, успех не должен пьянить — Джованни это прекрасно понимал, поэтому пока что направляет все силы на укрепление банка, а не трубит на каждом углу про «успешный успех». Время для закрепления веса своего банка было подходящее, после тех страшных лет банкротства Барди и Перуцци в городе не было столь серьезных монополистов. Если до середины XIV века во Флоренции насчитывалось около 80 банков, то далее их количество лишь сокращалось. В 1399 году остался 71 банк, а к 1460 году их число вовсе скатилось до 38. Нужно было ловить попутный ветер и цепко держать за скользкую руку капризную удачу, пока она благосклонна.

Андреа Мантенья. Портрет Карло Медичи. Галерея Уффици, Флоренция

Как был организован банк Медичи? Мы уже обсуждали, что банк того периода — это сложный, многослойный организм, в котором банкиры являются также купцами или предпринимателями. Банк Медичи не был исключением и занимался тремя отраслями:

1) Банк и кредитование, обмен валюты. До нас даже дошел вексель, который выписал Джованни де Биччи Медичи:

«Год 1417, день 15 июня, Флоренция

Флоринов 1000

Выплатите, согласно правилам, Мессеру Тале-де-Тале 1000 флоринов, в стерлинах, 40 за флорин. От Мессера Джованни де Медичи компаньоном в Лондоне. Христос вам в помощь»[23].

2) Торговля. Чего только не продавали Медичи! В списке числились: английская шерсть, хлопок, лен, шелк, украшения, манускрипты, железо, гобелены, картины и даже рабы. И пусть наличие рабов «на прилавке» вас не удивляет — время было такое, что это совершенно не порицалось ни церковью, ни обществом. А у Козимо «Старшего» Медичи, сына Джованни, вообще родится ребенок от одной из рабынь. Более того, мальчика сделают впоследствии кардиналом, чтобы он замолил грех своего отца. Прекрасным портретом кардинала Карло Медичи сегодня мы можем полюбоваться в галерее Уффици и отметить его слегка смуглый цвет кожи. Мама-рабыня была темнокожей.

3) Текстильные фабрики по производству шерстяных и шелковых тканей. Правда, здесь стоит отметить, что дела Медичи не всегда шли гладко. Предприятия несколько раз закрывались и открывались вновь в течение всего XV века.

Значимость банка Медичи возрастала, а вместе с ней возрастал и авторитет Джованни де Биччи Медичи. К банкиру начинают прислушиваться и приходить за советом, причем не только простые горожане, но и уважаемые лица в городе, занимающие политические должности. Так, аккуратно и без лишней спешки, Джованни обретает свой голос в управлении Флоренцией. Неплохо для человека, который начал с рядового сотрудника банка, в прямом смысле слова «работая на дядю» (правда, своего родного дядю) и вкладывал приданое своей жены до копейки.

В начале XV века Флоренция продолжала разбираться со своей сложной системой налогообложения и привлечением новых финансовых потоков от горожан в государственную казну. Обостряло ситуацию то, что Республика находилась в статусе затяжного конфликта с Миланом, который требовал немалых денежных вливаний, да и просто заставлял жить в постоянном напряжении, как на пороховой бочке. Мало ли что взбредет в голову миланскому герцогу? Когда налоги взлетели настолько, что поднимать их еще выше было бы актом суицида для города, в правительстве Флоренции нервно подписывается новый закон.

В 1427 году Республика утверждает кадастр[24], благодаря которому сумма налогов начала вычисляться исходя из благосостояния семьи, учитывалась недвижимость во Флоренции, загородные виллы и поместья, годовой доход и предприятия. Простой народ ликовал и наконец-то почувствовал глоток справедливости, им особо декларировать было нечего, зато наконец-то толстосумы начнут отсчитывать звенящие монеты. Богатые семьи реагировали по-разному. Одни предпочитали состроить хорошее лицо при плохой игре, чтобы сохранить свои позиции при управление Флоренцией. Кто-то, напротив, не мог скрыть своей досады. А Медичи? Любопытно, что до сих пор доподлинно неизвестно, как же выступил Джованни де Биччи. Обратимся к документам.

Писатель Джованни Кавальканти, бывший очевидцем тех событий, сообщает нам, что Джованни де Биччи выступал во главе реформы. Несмотря на то что к тому моменту Медичи были уже очень богатой семьей и кадастр сильно ударял по их кошельку, справедливость и поддержка простого народа были для них важнее. Более того, в своей книге «Istorie fiorentine»[25] Кавальканти чуть ли не идеализирует образ Джованни, подчеркивая его любовь к народу на контрасте с другой семьей. Святой банкир, коих мало! Оппозиционером Джованни де Медичи на политической арене Флоренции был некий Ринальдо дельи Альбици, происходящий из аристократического древнего рода города. Согласно Кавальканти, наш Медичи голосует «за» введение кадастра, а Альбици, жаждущие денег и власти, естественно против. Но может Кавальканти каплю не объективен?

Свой труд синьор Джованни Кавальканти пишет, находясь не дома за массивным столом из дуба, поглядывая на оливковые рощи за полуоткрытым окном, а в тюрьме Флоренции. Оказался он там за долги Республике. Военный конфликт с Миланским герцогством и повышение налогов флорентинцами привели финансовое положение писателя в очень плачевное состояние. «Проклятая война!» — вполне мог бы воскликнуть бедный Кавальканти. А кто выступал в поддержку войны? Ринальдо дельи Альбици — значит, и его писатель мог винить в своих неудачах. А какие отношения были с Медичи? Одна из ветвей рода Кавальканти как раз-таки породнилась с Медичи, сын Джованни де Биччи успешно берет в супруги Лукрецию Кавальканти. К тому же не будем забывать, что Медичи с первых дней своего присутствия во Флоренции акцентировали свою поддержку среднему и бедному классу города. Кто, если не они, позаботится о сирых и убогих?

Получается, что Медичи, несмотря на внушительные суммы, которые должны были выплачивать в качестве налогов, выступают благодетелями, продвигая кадастровую реформу. Но загвоздка в том, что были найдены документы, где утверждается, что инициаторами реформы выступала как раз-таки семья Альбици![26] Конечно, Альбици тоже жертвовали своим благосостоянием, но выйти победителями в войне с Миланом, на которую и собирались деньги, было слишком привлекательно. Медичи не будут откровенно выступать против, как раз чтобы не растерять с таким трудом завоеванное расположение простых горожан, но кошелек сожмут с горечью и защемившимся сердцем.

Хотя горевать ни Медичи, ни другие семьи, выступающие против кадастровой системы, долго не стали. Ведь они же флорентинцы, они привыкли действовать во имя доходов, а не распускать нюни. Большая часть предпринимателей, банкиров и купцов начинают декларировать поддельные документы. У самих Медичи было две книги о доходах, одна содержала реальные цифры прибыли и держалась в секрете под семью замками, а во второй были прописаны удобные цифры для налогообложения. Что уж говорить, если у генерального директора одного из филиалов банка Медичи было открыто три счета с подставными именами! А бухгалтер местного торговца шелком на первой странице подделанных документов о доходах с иронией напишет: «Из любви к кадастру»[27]. Были ли какие-то наказания за фальшивую декларацию? Безусловно, человек терял право собственности на всю не вписанную в кадастровый документ недвижимость и деятельность. Но, как говорится, не пойман — не вор — история стара как мир.

Менее предприимчивые или просто более честные флорентинцы будут вынуждены продать часть недвижимости и земель из-за невозможности оплатить требуемую сумму налога. Пошатнется рынок инвестиций. Хотелось как лучше, но не получилось, хотя кадастровые документы сегодня для нас являются большой ценностью. Именно из них мы знаем о том, что Медичи имели несколько вилл и земель в Муджелло, что подкрепляет версию их происхождения на той территории. Семья не только вкладывала средства в покупку недвижимости, но и выступала меценатами для постройки церквей и монастырей, где трудились лучшие архитекторы и художники того времени. Вряд ли бы Медичи сливали такие круглые суммы в глухие места Муджелло, не имея каких-то родственных связей.

«Решив» проблему с кадастром, Медичи выделяют еще одну статью расходов в своем бюджете — на искусство. Почти что каждый флорентинский банкир того времени не только любит зарабатывать, но и с удовольствием тратит, окружая себя предметами роскоши, которые для нас сегодня являются настоящими произведениями искусства, хранящиеся за стеклом в музеях. И глазу приятно, и все в городе знают, у кого такой хороший вкус да большой кошелек!

Джованни де Биччи будет одним из первых во Флоренции, кто заказал украсить свой дом фресками! Тем самым он показал себя не только успешным банкиром, но и человеком с тонким вкусом. Хороший вкус и финансовые возможности — прекрасная комбинация, которая выльется в то, что Джованни пригласят участвовать в судействе одного конкурса. Конкурса, с которого началась великая эпоха Возрождения.

Шел 1401 год, Флоренция уже закончила мраморную облицовку своей Крестильни на Соборной площади. Работа вышла на славу и поражала грациозностью линий, казалось, что фасад выписан на листе белого мрамора изящной полоской зеленого серпантина. Но этого было мало, поэтому глашатаи по всему городу разносят новость о новом конкурсе. Кто из скульпторов, ремесленников и архитекторов готов сделать для Крестильни бронзовые врата? Конкурсантам было предложено создать небольшую бронзовую форму с изображением «Жертвоприношения Исаака».

По некоторым документам, в конкурсе приняло участие 6 творцов города, но особенно на фоне других выделялись два имени: Филиппо Брунеллески и Лоренцо Гиберти. Два безусловных таланта. В комиссии было 34 судьи, одним из них был как раз наш Джованни де Биччи. Но документы снова нас хотят скорее запутать, чем внести ясность, кто же победил? Гиберти в своем дневнике называет себя победителем, за которого проголосовали единогласно все 34 судьи. Но ученик и биограф Брунеллески по имени Антонио Туччи Манетти утверждает, что обе работы были настолько хороши, что судьи растерялись. В итоге было принято решение, что над проектом Брунеллески и Гиберти будут работать вместе. Это категорически не устроило Филиппо, и он, обладая достаточно резким характером, вовсе покинул Флоренцию от нанесенной ему обиды. Чья правда, возможно, мы никогда и не узнаем, но точно одно: в 1403 году Гиберти засучивает рукава и берется за работу.

Лоренцо Гиберти. Жертвоприношение Исаака. Бронза. Национальный музей Барджелло, Флоренция

Филиппо Брунеллески. Жертвоприношение Исаака. Бронза. Национальный музей Барджелло, Флоренция

На наше счастье, сохранились обе конкурсные модели мастеров, сегодня они бережно хранятся во Флоренции в музее скульптуры Барджелло. Придя туда, мы можем тоже почувствовать себя судьями и рассмотреть их произведения, а также сделать свои выводы о честности или ее отсутствии в голосовании.

Гиберти очень гармонично вписывает своих героев в бронзовую форму. Композиция настолько уравновешена, что на секунду мы даже забываем сам сюжет. Но сюжет-то совершенно не умиротворенный, Авраам занес нож над сыном. Ангел только что появился в небесах, чтобы остановить старца и помешать совершаемому убийству. А милейший барашек, что приютился на горе слева? Он смиренно ждет свою судьбу, как Исаак, который даже не предпринимает попыток освободиться. Вся работа нацелена на то, чтобы мы сели и задумались об этом библейском сюжете. Без спешки, без лишних эмоций, драмы постигли всю глубину происходящего и смысл великой «Воли Божьей».

Брунеллески же не хочет, чтобы мы медитировали над сценой. Своей работой он добивается того, чтобы мы прочувствовали каждой клеточкой цепенящий ужас от происходящего. Нож Авраама уже прикоснулся к беззащитной шее Исаака, кажется, мы даже чувствуем пульсирующую вену, которая отсчитывает последние секунды жизни юноши. Баран блеет и пытается освободиться от веток куста, в котором запутался своими рогами, он тоже хочет жить, хочет сбежать. Ангел явно задержался со своим чудесным появлением, он даже не успевает ничего сказать Аврааму, а просто бросается к его руке и блокирует смертоносный удар. Успел. Мы выдыхаем и пытаемся успокоить вырывающееся от адреналина сердце в груди. Это было слишком эмоционально, слишком театрально для человека XV века, который привык к средневековым скульптурам, лишенным таких ярких эмоций. Возможно, именно это смутило судей? Или же опять решающую роль сыграли финансы, ведь проект Гиберти предполагал наименьшее количество бронзы для своей реализации, а значит, был выгоднее.

Если судьи, кривя сердцем, и хотели капельку сэкономить, у них из этого ничего не вышло. Получив заказ, Гиберти полностью меняет иконографию, а технические моменты выйдут настолько сложными, что для создания врат потребуется 21 год. Обошлось это все Флоренции в круглую сумму — 60 000 флоринов. Вспомните, что за реконструкцию всего монастыря Сан-Марко было потрачено 40 000 флоринов. Наверное, в то время во всей Европе только Флоренция могла позволить себе тратить такие суммы на искусство, всего лишь на «какие-то двери». Но оно того стоило — врата Гиберти поражают нас и сегодня, спасибо щедрым банкирам и купцам Возрождения. Более того, такие траты только раззадорят Республику и Гиберти получит заказ еще на одни врата Крестильни, которые сегодня мы называем «Райские врата».

Вернемся к Медичи. Джованни де Биччи лишь начинает долгий путь меценатства династии, который продлится вплоть до XVIII века. Его сын Козимо «Старший» Медичи, с которым мы уже немного познакомились в предыдущих главах, начинает использовать искусство в целях пропаганды политического превосходства и богатства семьи.

Если Джованни был больше купцом, нежели банкиром и всегда наказывал сыновьям не лезть в большую политику, а стараться жить без лишнего выпячивания своего благополучия, то Козимо как раз-таки была интересна политика. Смысл иметь деньги и не использовать их для продвижения нужных тебе законов? Банкиром Козимо тоже был отменным — при нем банк Медичи расцветает пышным цветом филиалов по всей Европе. Однажды Козимо бросил фразу, которая очень ярко его характеризует: «Если бы у меня была волшебная палочка, которая делала деньги, я бы все равно продолжил быть банкиром!»

Герб Медичи начинает все чаще мелькать на фасадах зданий. Козимо «Старший» настолько увлечется меценатством построек, что его друг будет вынужден намекнуть Медичи о чувстве меры. Дошло до того, что, если гулять по улицам города и поворачивать голову то налево, то направо, на глаза постоянно попадался герб с красными шарами. Это слегка, а может, и сильно, нервировало конкурентов семьи. Козимо пришлось умерить гордыню и спонсировать постройки без «подписи». Но где он точно мог дать волю своим амбициям — это его дворец. Мой дом — моя крепость, что хочу, то и ворочу.

Франческо Граначчи. Въезд Карла VIII во Флоренцию. Галерея Уффици, Флоренция. (Слева изображен дворец Медичи)

Кстати, сам дом — дворец Медичи — тоже заслуживает каплю нашего внимания, перед тем как мы заглянем непосредственно в его комнаты.

Дворец Медичи вы найдете в любом учебнике истории искусств как пример первого дворца эпохи Возрождения. От домов богатых средневековых синьоров он отличается совершенно новым обликом. Это дворец-шкатулка, правильной прямоугольной формы из трех этажей, которая на первый взгляд может показаться больше военной крепостью, чем уютным семейным гнездышком. Такое совпадение не случайно: когда Медичи утверждают проект дома, то они снова хотят постелить соломку: а вдруг будут покушаться на богатство, а вдруг будут изгонять из города? Нужно чувствовать себя защищенными. Поэтому суровая, угловатая кладка камня на первом этаже устрашает размерами и выступами блоков. Камни как будто бы говорят нам: если пришел с недобрыми помыслами — не суйся!

Изначально проект дворца Козимо доверил своему любимому, эксцентричному архитектору Брунеллески. Но, по не выясненным до сих пор причинам, впоследствии Брунеллески было отказано. Городская легенда гласит о том, что между заказчиком и архитектором пробежала черная кошка и произошел острый конфликт. Якобы Брунеллески хотел поразить воображение Медичи настолько, что проект дворца был достоин чуть ли не короля, но не банкира на пике своей удачи. Возможно, Козимо испугался чересчур завистливых взглядов конкурентов и поэтому отказал Брунеллески. В итоге проект был дан молодому, амбициозному архитектору Микелоцци, который смог удивить весь город. Однако избежать зависти Козимо все же не удалось — дворец настолько пришелся по вкусу, что без малейшего угрызения совести остальные богачи вмиг начали строить свои дома под копирку. Плагиат XV века во всей красе, не иначе.

Из всей этой истории мы можем выделить еще одну характеристику Медичи. Они не боялись рисковать и вкладывать средства в молодые таланты. Список их протеже впечатляет своими громкими именами. В нем есть и имя Боттичелли, для которого Медичи добились публичного заказа, да такого, что о 25-летнем Сандро заговорила вся Флоренция. Также Микеланджело, который попал под крыло к внуку Козимо «Старшего» Медичи и воистину мецената Возрождения — Лоренцо «Великолепного». Спонсировать юные таланты было выгодно по многим причинам. Во-первых, за синьором закреплялась слава добродетеля, человека тонкого, чуткого. Во-вторых, бонусом была приятная цена за работу, ведь молодой талант не мог наглеть и сразу же загибать цену. А если проект оказывался успешным, как в случае с дворцом Медичи, то синьор становился заодно и законодателем моды! Сплошные выгоды, как ни крути.

Еще один уникальный заказ Медичи как раз-таки скрывается за массивными стенами дома. Для небольшой часовни для семейных молитв Козимо «Старший» заказал у художника Беноццо Гоццоли комплекс фресок на тему «Шествие волхвов». Прекрасный религиозный сюжет, который рассказывает о том, как волхвы, увидев Вифлеемскую звезду, решили, что это знак о рождении «царя Иудейского». Недолго думая, волхвы двинулись в путь, в Иерусалим, чтобы поклониться Спасителю. Правда, в Иерусалиме их встретил другой царь по имени Ирод. Не найдя новорожденного в городе, волхвы продолжили следовать за звездой, которая и привела их к Иисусу. Почему Козимо выбирает именно этот сюжет?

Беноццо Гоццоли. Фрески Часовни Волхвов. Дворец Медичи-Риккарди, Флоренция. Фрагмент — пожилой волхв

Фрагмент — молодой волхв

Это дань моде и своеобразная реклама. Среди банкиров и купцов XV века сюжет «Поклонение волхвов» является самым востребованным. Дело в том, что они перекладывают свое банкирское видение мира и в сферу искусства, приземляя в некоем роде религиозные сюжеты, где герои очеловечиваются, а сами заказчики становятся равными участниками событий. Кто такие волхвы с дарами? Да это же наши флорентийские купцы, которые несут в мир свои дары-товары, не иначе! Частенько можно было уловить в чертах лиц волхвов кого-то из заказчиков. Тщеславие? Нет, просто бизнес.

Беноццо Гоццоли. Фрески Часовни Волхвов. Дворец Медичи-Риккарди, Флоренция. Фрагмент — сцена охоты

Но Медичи идут дальше, для них данное «Шествие волхвов» — это наглядная демонстрация их амбиций или, как сейчас можно было бы сказать, «карта желаний». На фреске присутствует огромное количество реальных и идеализированных портретов влиятельных друзей, компаньонов и самих Медичи. Приглядимся. В самом пожилом волхве на муле мы узнаем Иоанна II, патриарха Константинопольского, средний волхв — ни больше ни меньше, византийский император Иоанн VIII Палеолог. А кто же этот прекрасный кудрявый блондин в роли третьего волхва? Мы имеем честь любоваться идеальным портретом Лоренцо «Великолепного» Медичи, которому на тот момент было всего лишь 12 лет. Идеальный портрет, так как он не имеет ничего общего с реальным лицом Лоренцо, которое мы можем наблюдать чуть левее в группе юношей. То есть Козимо просит изобразить внука в прекрасной компании императора и патриарха — как вам такой намек? И он здесь не единственный. Кроме внушительного кортежа, где мы встречаем красиво одетых участников шествия, диковинных животных, большое внимание художник уделяет сценам охоты. Нет, Беноццо не был первым художником, который изображает охоту в сюжете «Поклонение волхвов». Небольшие сцены охоты мы встречаем и у других живописцев. Объяснение простое, охота — это занятие благородное, право на которое было исключительно у высшего сословия, а волхвы — это вам не пастухи какие-то. Не в обиду пастухам, конечно, которые тоже придут поклониться Иисусу. Но во фресках для Медичи охота становится одним из ключевых дополнений к основному сюжету. Иллюстрация охоты за власть в Республике Флоренции? Возможно.

Конечно, столь яркие фрески тогда еще не могли быть написаны на виду у всех в какой-нибудь часовне Медичи в одной из городских церквей. Слишком откровенно, слишком рано. Хотя от одной идеи, связанной с волхвами, Медичи не смогли отказаться.

С 1417 года во Флоренции в документах встречается некое «Братство Звезды». Речь идет об организации мирян[28], которая устраивала 6 января торжественное шествие. Это шествие воспроизводило приход волхвов к новорожденному Иисусу. Братство заинтересовало семью Медичи настолько, что с 1436 года Козимо «Старший» становится во главе организации и договаривается с монахами Сан-Марко, чтобы заседания братства теперь проходили в монастыре. Быть членом «Звезды» было престижно и в списке мы встречаем далеко не последние имена Флоренции.

Праздничная процессия устраивалась раз в три года. Три пышных кортежа начинали свой путь из разных точек города и встречались на Соборной площади у Крестильни. Спустя несколько лет место встречи было перенесено на площадь Синьории. Именно там находится дворец Правления, поэтому решение о переносе места встречи говорит нам, что само шествие имело больше политический, чем религиозный характер. Встретившись, «волхвы» направлялись в монастырь Сан-Марко, чтобы поклониться вертепу, где их уже ждала фигурка ребенка Иисуса. Войдя в церковь, переодетые в волхвов уважаемые флорентинцы (часто кто-то из Медичи) пели следующие строки:

«Мы три царя, пришедшие с Востока,Увидели звезду, что говорила о рождении Спасителя.Через горы, холмы и равниныЛежал наш долгий путь в поискеБожественного Мессии»[29].

В песне идет речь о Вифлеемской звезде, которая послужила знаком для волхвов, — именно от нее и произошло название братства. На шествии присутствовал весь город, от мала до велика, поэтому флорентийские семьи не упускали возможность в очередной раз продемонстрировать свой статус под благородным предлогом. Теперь Медичи не только просили вписать свои портреты в религиозные сюжеты, но и фактически переодевались в волхвов, для этого специально шились экзотические костюмы и тюрбаны из самых лучших тканей, которые только можно было найти на местном рынке. К тому же вспомним законы на роскошь, которые строго регулировали правила в одежде и не позволяли синьорам ничего лишнего вне стен их дворцов. В таком театральном шествии не было противоречия и запретов, ведь волхвы пришли из далеких стран — значит, и выглядеть могли очень экстравагантно. Более того, в кортеже участвовали дикие животные: обезьяны, львы, гепарды, можно только представить уровень восхищения простого народа, а как следствие — и восхищение семьей Медичи, которая щедро оплачивала сей праздник. Кстати, маршрут проходил в аккурат под окнами только что достроенного дворца семьи — случайная логистика? Вряд ли.

К сожалению, продлилась эта традиция лишь до 1494 года. В тот год дела Медичи шли из рук вон плохо, скончались такие яркие представители династии, как Козимо «Старший» и Лоренцо «Великолепный». Место главы рода занял старший сын Лоренцо по прозвищу Пьеро «Неудачник». От отца он не унаследовал ни острый ум, ни хитрость, а лишь амбиции. В тот год из-за провальных решений Пьеро весь род был изгнан из Республики на много-много лет. К тому времени праздник шествия волхвов ассоциировался исключительно с узурпированием власти данной семьи. Поэтому, как только за Медичи закрылись тяжелые ворота в город, праздник был отменен.

Хотя сегодня у нас есть шанс стать участниками «Поклонения волхвов». В 1996 году Флоренция отметила юбилейный год — 700 лет с момента закладывания первого камня Кафедрального собора Санта-Мария-дель-Фьоре. В связи с юбилеем было принято решение восстановить традицию кортежа. Конечно, сегодняшний маршрут, да и масштаб события значительно отличаются от того, что устраивали Медичи в XV веке, но попасть на него все равно любопытно.

Так Медичи нашли еще один инструмент, чтобы продемонстрировать свое благополучие городу, где религиозное все больше становилось мирским. Делали они это не из праздного тщеславия, а по одной простой причине: пришло время сыграть в большую политику.

Когда семья еще только собирала чемоданы для переезда во Флоренцию, в городе уже закрепилась республиканская система власти. Политический организм Флоренции имел сложную структуру, поэтому определим только ее основные органы. Управлял Республикой приорат, который состоял из уважаемых горожан Флоренции, их называли приорами. Количество приоров варьировалось от 8 до 20 человек, а избирались они методом жеребьевки. Из специального мешочка вытягивались записки с именами, кто займет место в приорате на ближайшие 2 месяца. Со временем срок службы был увеличен до 6 месяцев. Такие частые выборы, по мнению Флоренции, защищали город от излишней коррупции и узурпации власти. Кроме короткого срока для справедливого правления приори на протяжении всего срока своей должности должны были оставить род своей деятельности, семью и переехать жить во Дворец Правления, сегодня мы его называем Старый Дворец.

Участвовать в выборах могли мужчины старше 30 лет, у которых не было проблем ни с государственным, ни с религиозным законами. Еще от кандидата требовалось состоять в каком-либо крупном цехе города. Во Флоренции существовали крупные и мелкие цеха, отвечающие за производственную и торговую жизнь государства, также они вносили свою лепту в строительство зданий и были важной артерией, которая отвечала за благополучие и богатство Республики. Семья Медичи состояла в цехе Шерстянщиков, а с открытием своего банка перешла в цех Менял. После выборов приорат утверждал другие органы власти. Сказать, что выборы не подтасовывались и в мешочке не оказывались «случайно» удобные имена для управления, конечно, нельзя. Но хотя бы попытка организовать честные выборы у Флоренции была, а там уж как получилось, извините.

Джованни де Биччи Медичи наказывал своим сыновьям: «Никогда не идите сами в правительство, вас должны позвать, совета должны спросить». Но как часто сыновья слушаются отцов? Козимо «Старший» Медичи активно направлял свою энергию не только на развитие банка и постройку новых филиалов, но он также решил, что настало время заявить о себе и в управлении Республикой. Хотя все же, вспоминая мудрые слова отца, делать он это будет аккуратно. Как мышка, которая выползает из норы за кусочком сыра, лишь терпеливо дождавшись захода солнца.

Козимо «Старший» понимает, что если сейчас он лично станет членом совета, то это будет слишком резкий вызов враждебно настроенным семьям, например семье Альбици. Поэтому Козимо начинает продвигать к политической кормушке своих друзей и должников, которые обязаны ему либо деньгами, щедро предоставленными банком Медичи без лишних вопросов, либо же каким-то продвижением, работой в конце концов. Медичи удается создать так называемую «criptosignoria»[30] и продвигать нужные ему законы. Править, как серый кардинал. Это неизбежно привело к возмущениям со стороны противников Медичи, к заговорам и обвинениям в узурпаторстве власти. О них мы еще поговорим в главе, посвященной кровавым страницам истории Флоренции.

А пока наши Медичи начинают осваиваться с новой ролью Синьоров Флоренции, хотя правильнее было бы сказать «Господ Флоренции», пусть еще без короны на голове, но это всего лишь дело времени. Безусловно, можно восхититься такой последовательной игрой семьи с холодным расчетом на победу, но и темных моментов, где с трудом оправдываются средства для достижения цели, тоже хватало.

Изначально в банках Медичи было установлено правило, что никакие родственные связи, кровные или обретенные через выгодные бракосочетания, не должны влиять на работу банка. Никаких привилегий на посту троюродному кузену дядюшки Пиппо, который когда-то помог тетушке Констанце донести мешок фасоли с рынка. Чтобы оценить всю суровость этого правила, обратимся к записи, которую приводит в пример Тим Паркс в своей книге о банке Медичи: «В 1420 году, несмотря на то что являлся членом семьи, Камбио д’Антонио де’ Медичи был уволен за то, что оставил свой пост кассира в центре Флоренции, чтобы укрыться от новой волны эпидемии»[31]. И речь не идет о какой-то глупости работника или его профессиональной непригодности. Речь идет о страхе за свою жизнь в разгар второй волны эпидемии чумы. Хотя вдруг кто-то именно в этот момент захочет взять небольшой потребительский кредит или обменять золотые флорины, ведь правда?

Суровое правило начинает по чуть-чуть нарушаться, когда во главу банков встает Лоренцо «Великолепный» Медичи. Несмотря на то что дед Козимо старался лично следить за образованием и воспитанием внука, не все посеянные семена нашли благодатную почву в Лоренцо. Внук прекрасно разбирался в искусстве, как и дедушка, имел огромную тягу к редким манускриптам, обожал рассуждать о философии древних греков. Именно Лоренцо будет поддерживать и популяризировать античную культуру во Флоренции. Одним словом, под крючковатым носом Козимо «Старшего» вырос прекрасный ценитель искусства и отвратительный банкир в одном лице Лоренцо.

Лоренцо «Великолепный» совершенно не скрывал отсутствие страсти к банковскому делу, поэтому с неким облегчением передал дела по управлению банками генеральным директорам, а где-то частично своей матери Лукреции Торнабуони, одной из самых умных женщин своего времени. Но ситуация очень быстро начала выходить из-под контроля Лоренцо. На местах управления филиалами оказывается все больше родственников и все меньше компетентных синьоров. Родственники начинают управлять филиалами, исходя из личных интересов, а не интересов банка. Когда Лоренцо, почувствовав неладное, пытается навести порядок, то, обиженно поджав губу, его обвиняют в недоверии внутри такой большой и дружной семьи. Дела начинают спускаться на самотек, счета банка окрашиваются в тревожный красный цвет.

Что делает Лоренцо «Великолепный»? Он начинает воровать. В 1476 году умер Пьер Франческо де Медичи, двоюродный дядя Лоренцо и представитель второстепенной ветви рода. У дяди остались два наследника — Джованни и Лоренцо (не путаем с нашим Лоренцо «Великолепным», что ж поделать, раз Медичи нравилось это имя), которым было 9 и 13 лет соответственно. Так как мальчики должны были дождаться своего совершеннолетия, смотрителем их капитала был назначен Лоренцо «Великолепный», как ближайший взрослый родственник. Соблазн «занять» со счета двух братьев был слишком велик. Согласно исследованиям Тима Паркса, цифры были следующие. С обещанием самому себе «я потом все верну» 1 мая 1478 года Лоренцо запускает руку в чужой кошелек и снимает со счета 20 000 золотых флоринов. Видимо, их не хватило, так как уже 3 мая со счета уходит еще 5000 флоринов. Чуть больше, чем через месяц, 8 июня — минус еще 8000 золотых, 13 августа — совсем мелочь в размере 1600 флоринов, а 27 сентября дожмем оставшиеся 11 000 золотых монет. Ни Лоренцо, ни юный Джованни даже не подозревали, что их оставили с красивым круглым нулем на счету.

Этого будет мало. Лоренцо, как нашкодивший ребенок, который тайком от мамы стащил одну шоколадную конфету, потянулся за второй и в итоге даже не заметил, как коробка стала пустой. Так как банк Медичи был одним из главных в городе, то у Лоренцо был доступ к некоторым государственным вкладам. Например, вклады, которые открывали отцы для того, чтобы накопить на приданое своим дочерям, тоже помогли поправить финансовые дела Медичи. Так вот, с государственных счетов — спасибо Лоренцо — исчезло около 75 000 золотых флоринов.

Но и это еще не все. Лоренцо удается запустить руки в государственный долг Республики Флоренция. Помните, что государственный долг вырос настолько, что Флоренция объявила о невозможности вернуть занятые суммы, но обязалась выплачивать ежегодные 5 % от долга? Не случай Лоренцо. В 1482 году был заведено судебное разбирательство на 18 служащих, которые в качестве привилегии вывели на счет Лоренцо не только положенные 5 % ежегодной выплаты, но всю сумму долга с процентами. Цифра получилась недурной — 20 000 флоринов. Стыдно, но что поделать.

Кроме политики и государственных касс, Медичи начинают приглядываться к еще одной влиятельной, слишком влиятельной организации — католической церкви.

Джованни де Биччи не отличался крупным телосложением и выглядел скорее болезненным, а темные глаза на угловатом лице смотрели на собеседника с немалой долей меланхолии. Тон его был всегда сдержан, редкий горожанин мог вспомнить, чтобы Джованни повышал голос, переходя на крик. Ни в спорах, ни в ругани он предпочитал не участвовать. Медичи всегда первым снимал головной убор, чтобы поприветствовать собеседника. Зачем же такому тихому и учтивому человеку, который не любил совать нос в чужие дела, а просто неутомимо занимался своим бизнесом, понадобились связи с Папой Римским?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам необходимо ненадолго оставить Флоренцию и вспомнить некоторые события церкви, которые привели к взлету папской власти. История христианства — это огромный лабиринт, в котором очень легко запутаться, даже имея в проводниках Библию и документы. Поэтому наша с вами задача не проследить сотни лет истории, но отметить важные пункты, которые привели к тому, что каждая влиятельная семья должна была иметь «своего человека» в папской курии.

Джорджо Вазари. Фрагмент фрески из зала Козимо Старшего Медичи. Старый Дворец, Флоренция

В XI веке Папа Римский Григорий VII в одном из писем написал следующее: «Я едва могу найти епископов, которые подчиняются закону либо в своем назначении, либо своим образом жизни и правят христианами в любви к Христу, а не ради мирских амбиций. Среди мирских правителей я не знаю ни одного, который ставит почитание Бога выше своей собственной славы, а праведность — выше выгоды… Так как нет правителя, которого волнуют такие вещи, мы должны защищать жизни верующих людей»[32].

Да, проблема коррупции в церкви отнюдь не нова, и со времен Средневековья отдельные Папы Римские, святые или монахи боролись с ней с переменным успехом. Также из письма становится понятно, что Папы Римские систематически шли к тому, чтобы стать важной единицей власти, наравне с государями, а еще лучше выше их. Усилению власти папы на мировой политической арене послужил такой эпизод, как публикация в 1234 году сборника декреталий[33] Liber Extra. О чем идет речь?

Представим, что в каком-нибудь далеком государстве на берегу Северного моря возникает конфликт на религиозной почве. Чтобы его разрешить и найти правого и виноватого, необходимо выслушать мнение Папы Римского. Пишется длинное письмо с разъяснениями проблемы, снаряжается гонец, и государство ждет ответа неделю, месяц, три… Как мы открытку с поздравлениями с Новым годом от дорогих родственников, которая приходит в жаркий летний день, к Яблочному Спасу. Смысла мало, радости никакой. Разослав же по всей территории Европы свод церковного права и дав лицензию судьям быть голосом Папы, дела стали решать быстрее — соответственно авторитет Папы Римского рос как на дрожжах. Лишь новые, беспрецедентные или очень сложные вопросы требовали личного рассмотрения Папы или его приближенных. Постепенно дошло до того, что представить решение важных вопросов без мнения церкви стало почти невозможным.

Следующим важным шагом по укреплению власти церкви в Европе стал собор, созванный в Риме 11 ноября 1215 года. На нем поднимались насущные вопросы о репутации и полномочиях церкви, в соборе участвовало огромное количество епископов (около 400), 800 аббатов, уважаемые вожди, представители духовенства. Серьезные мужи приняли ряд законов и сводов по борьбе с массовой распущенностью в стенах храмов и монастырей. Конечно, после этого собора не настало резкого очищения церкви, но забрезжила надежда. Кроме распущенности была затронута тема продажи церковных земель частным лицам, иногда своим родственникам, и продажи церковных должностей. Также запрещалось назначать своих родственников на церковные должности. Но, как мы с вами увидим по ходу истории, этот закон нарушался без зазрения совести, и семья Медичи не станет исключением.

Увы, человеческая натура и жажда власти были столь масштабны, что про Бога на время забыли, и в 1378 году началась «великая схизма». Кардиналы между собой переругались настолько, что было организовано два конклава на которых выбрали двух Пап Римских. Один в Авиньоне, городе развивающемся и перспективном, другой в Риме, который на тот момент переживал тяжелый период упадка. Как писал венгерский историк Е. Гергей: «На Капитолии росла сорная трава, на римском Форуме паслись козы, а в садах Ватикана по ночам появлялись волчьи стаи… Крыша собора Св. Петра обрушилась, Латеранскую базилику использовали под конюшни». Так себе ситуация вырисовывается с козами да волками. Каждый Папа Римский признавал только себя, щедро сыпал проклятьями в сторону тех, кто был не согласен, предавал анафеме и отправлял в ад своего оппонента. Но с радостью принимал присягу верности от разных правителей и заодно успевал собирать налоги. Как народ разбирался во всем этом хаосе, какой Папа был настоящим? Правители поддерживали того Папу, которого им было выгодно иметь, исходя из личных и территориальных амбиций, а обычный народ права на свое мнение в принципе не имел. Очень красочно положение дел охарактеризовал уже знакомый нам по предыдущим главам Антонино Пьероцци, архиепископ Флоренции: «Кто из них был канонически избран, никакой человек знать не обязан, и народ в этом отношении может последовать за своими вышестоящими лицами или прелатами»[34].

Кроме бардака, творящегося в церкви, у Италии были внутриполитические кризисы, что совершенно не располагало к тому, что итальянцы называют «dolce vitа»[35]. Миланское герцогство опять решило увеличить свои территории. Посередине была Флоренция со своими претензиями и проектами. Южнее — Неаполь с острым династическим кризисом, который путал карты всем, кто хотел погреться на неаполитанском побережье в качестве законного короля. Как раз там около 1360–1365 годов родился наш герой Бальдазар Косса. Семья Косса владела островом Искья и занималась прибыльным бизнесом — пиратством. Не будем закатывать глаза: в те времена пиратством, как и продажей рабов, занимались многие уважаемые семьи. Видимо, на одном из семейных советов было принято решение, что грабить корабли, конечно, выгодно, но хорошее образование лишним не будет. Так молодой Косса отправляется в Болонью, где находился один из самых уважаемых университетов Европы, и поступает на факультет Права.

Получение высшего образования заняло у Бальдазара более 10 лет, злые языки потом будут утверждать, что диплом ему выдали «по блату», благодаря связям семьи в Болонье, но точно знать мы этого не можем. Вот где точно Коссе помогли связи, так это в начале религиозной карьеры. Просто быть одним из священнослужителей и проповедовать по воскресеньям в какой-нибудь церквушке в Болонье не вписывалось в планы Бальдазара. Ведь жизнь кипела не внутри толстых стен монастырей, а под боком у Папы Римского. Стать кардиналом можно было благодаря выдающимся деяниям во имя Господа, а можно было просто заплатить. С деяниями у Бальдазара как-то не сложилось, поэтому он выбирает второй вариант. Кто не ищет легких путей? К счастью, его окружают хорошие друзья, которые готовы занять ему необходимую сумму. Джованни де Биччи Медичи, недолго думая, выдает Коссе сумму в 12 000 флоринов для покупки кардинальской шапки. Это был первый шаг Медичи в их долгом пути к папской тиаре.

Все это время споры, какой из двух Пап законный, отлучения от церкви и войны в Европе не прекращаются, каждая коалиция тянула одеяло на себя. И Бальдазар решает, что пришло время положить конец беспределу и собрать новый конклав, где бы избрался настоящий и единственный Папа Римский. Проводить конклав было решено в Пизе. Все уставшие от этой неразберихи кардиналы приехали в Тоскану, полные решимости поставить жирную точку в «двоепапстве». Так, 25 марта 1409 года, символически в великий праздник Благовещения, открылся собор, в котором участвовали 22, а затем 24 кардинала. Начался он фразой: «Вы, сыны Израиля, собравшиеся здесь, сделайте то, что от вас требуется». Далее шла жесткая критика обоих Пап, чтобы раззадорить пыл кардиналов.

Завершился собор избранием еще одного Папы Римского по имени Александр V. Третьим будешь? Благовещения не случилось, но часть европейских вождей поздравила Александра V, в надежде, что он сможет окончательно свергнуть двух других Пап Римских и навести порядок. Не смог, не успел. Буквально через 10 месяцев Александр V, примерно на 71-м году жизни, неожиданно скончался. Как часто бывает, сразу же поползли слухи о том, что он был отравлен. Кому это было выгодно? Бальдазару Коссе. Хотя сегодня нет ни одного достоверного документа, который подтвердил бы его вину, лишь многочисленные сплетни черной пиар-компании, поэтому и мы судить не будем.

Как бы то ни было, следующим Папой Римским избирают Бальдазара (вот такая неожиданность), который в честь своего отца выбирает имя Иоанна XXIII. Кстати, очень символично и для Флоренции, ведь именно Иоанн Креститель был покровителем Республики. И друг-банкир, который оплатил кардинальскую шапку, а также часть расходов на конклав в Пизе, носил имя Джованни, которое переводится как Иоанн. Вот так все символично закрутилось в жизни нового Папы.

Приняв папскую тиару, Иоанн XXIII сразу же показал себя опасным противником и самым сильным из трех Пап. Мир был разделен еще больше, и все власть имущие нервно заерзали на своих тронах. Не теряя времени, Косса ищет союзников. Флоренция старается держать позицию «и нашим, и вашим». Она торжественно приветствует нового Папу, но дипломатично предлагает ему остановиться не внутри городских стен. Связано это с тем, что король Неаполя в ярости уже дошел до Сиены, дополнительно испытывать нервы короля флорентинцы не планировали. Но если Флоренция старается держать нейтралитет, банкир Джованни де Биччи искренне радуется за своего друга, и наконец-то Медичи получают доступ к папской казне. Стоит ли говорить, насколько этот момент стал важным для истории банка?

Нашел поддержку Папа Римский и в лице амбициозного Сигизмунда I, которому очень хотелось быть коронованным Папой Римским на титул Императора Священной Римской империи. Это было важно, ведь еще в 1198 году Папа Римский Иннокентий III написал: «Подобно тому как луна берет свой свет от солнца и является меньше его в количественном и качественном отношении, по положению и мощи, так и королевская власть берет великолепие своего высокого положения от власти папы римского»[36].

Но какой из Пап должен короновать Сигизмунда I Люксембургского, чтобы в будущем не возникло сомнений в законности? Исходя из этих соображений, Сигизмунду тоже хотелось поскорее разобраться с расколом церкви и иметь одного Папу Римского, с которым можно решать все свои вопросы. Иоанн XXIII и Сигизмунд договариваются собрать еще один собор, на котором официально будут низложены два других папы. Идея была отличная, но надежды не всех участников будут оправданы.

На Констанцском вселенском соборе Иоанн XXIII попадает в ловушку. Да, шпионы, работающие на него по всей Европе, предупреждали о нечестных намерениях Сигизмунда, но Папа Римский либо не верил, либо надеялся, что все обойдется. Не обошлось. Сигизмунд покумекал со своими советниками и решил, что все три Папы так или иначе уже скомпрометированы, а значит, и его будущая коронация тоже. Надежнее было бы убрать всех трех Пап и выбрать одного, уже точно настоящего, а главное — единственного! В итоге, после определенного давления, от папской тиары отказался Григорий XII и, после еще более сильного давления, наш Иоанн XXIII тоже обещает от всего отказаться. Папа Бенедикт XIII оказался самым несговорчивым, и его отлучили от церкви, бросив гнить в тюрьме.

Тем временем Иоанн XXIII бежит из Констанцы, но бегство его было недолгим. Бывший Папа Римский тоже окажется в тюрьме на несколько лет. С этого момента, чтобы очернить его репутацию, чего только не было придумано. По некоторым свидетельствам, в свои студенческие годы он смог совратить 200 монашек, вел максимально греховный образ жизни и никогда не верил в бессмертие души! Такое обвинение было еще серьезнее, чем «порча» монашек. Так Коссу признали «гнусным, ненужным и разрушительным».

Надежды Медичи стать банкирами Папы Римского на данный момент рухнули, как карточный домик. Джованни де Биччи даже отправил своего сына Козимо «Старшего» сопровождать Бальдазара Коссу на вселенском соборе, но увы. Терпение, Медичи, проиграна лишь партия, но не игра.

Раз Пап Римских больше нет, самое время выбрать нового! Тут же члены собора столкнулись с каверзным вопросом. Если предыдущие папы были признаны недействительными, то значит, и кардиналы, которых они назначили, тоже недействительные? Но если кардиналы сами приехали на собор, то они готовы служить Господу, хоть их и назначили незаконные папы? Чтобы выйти из этой неудобной ситуации, было принято решение, что каждая партия выберет своих кардиналов, которые будут участвовать в выборах. Партий было пять: итальянская, французская, английская, немецкая и испанская. Составив правила, как будет проходить столь необычный конклав, и подготовив место проведения, можно было начинать. Колокола всех церквей залились колокольным звоном в предвкушении праздника.

Сигизмунд лично пожал руку всем 53 участникам конклава и напомнил, что они должны забыть свои земные амбиции и в мире и дружбе выбрать нового пастора церкви, угодного Господу. Затем кардиналы вошли в двухэтажный амбар на берегу озера, который украсили для проведения конклава, замуровали. Внутри амбара каждый кардинал имел свою небольшую комнату со столом и стулом, максимально спартанские условия. Кардиналов расселили так, чтобы они соседствовали не со своими земляками. Вся еда выставлялась на общий стол, где специальные служащие проверяли ее на наличие тайных посланий. Кстати, в этот раз был отменен закон об ограничении воды и хлеба для кардиналов — все-таки момент был исторический, голод не должен затуманить разум. Первые дни они провели в молитвах, в личных медитациях и нескольких голосованиях, которые не достигали необходимого количества голосов, чтобы папа был выбран.

Случится «чудесное избрание» 11 ноября 1417 года, в день Святого Мартина, — наконец-то расколу церкви пришел конец. Новым папой римским стал кардинал из древнейшего, влиятельного римского рода Колонна. В благодарность за свое избрание Оддоне Колонна возьмет имя Мартин и войдет в историю под номером V. Теперь Медичи должны будут подружиться с Мартином V, и у них будет для этого возможность.

В 1419 году Джованни де Биччи договаривается с Мартином V об освобождении своего старого друга, убеждая его, что Бальдазар никоим образом не будет угрожать власти папы. Платить выкуп за него будут Медичи и семья Уццано — еще один уважаемый род Флоренции, переехавший в город в XIV веке. Изначально договоренность была, что Уццано заплатит 5000 золотых флоринов, а Медичи 10 000, также начались вестись переговоры, чтобы вернуть Бальдазару кардинальскую шапку и, соответственно, все предлагающиеся привилегии и доходы. С последним пунктом папа Мартин V не был сразу согласен, но в ходе переговоров свое решение все-таки поменял. Правда, в итоге Медичи должны были заплатить 38 000 золотых флоринов, но что не сделаешь для дорогого, в буквальном смысле, друга?

Пока доверенные лица занимались всеми бюрократическими и дипломатическими моментами освобождения Коссы, папа Мартин V приехал во Флоренцию. Возвращаться в Рим после великого раскола церкви было еще не время. Гостеприимные флорентинцы, напротив, распахнули входные врата в надежде, что папе у них так понравится и он перенесет официально свою резиденцию в город на берегу Арно, — так Флоренция станет центром христианства. Мечтать флорентийцы умели масштабно, этого у них не отнять. Принимали папу монахи доминиканского ордена в монастыре Санта-Мария-Новелла, который как раз был в процессе постройки. Еще не был построен величественный фасад из каррарского мрамора, который ослепляет нас сегодня своей белизной. Не было написано чудесных фресок Доменико Гирландайо, на которых будет учиться живописи юный Микеланджело. Но монастырь и базилика уже впечатляли своим размахом, и разгоравшаяся стройка только подчеркивала грандиозность проекта. Папе подготовили его комнаты, и началось томительное ожидание.

Нервничали все. Мартин V беспокоился, что четыре года тюрьмы не остудили пыл Бальдазара и он попытается снова созвать кардиналов и оспорить избрание Мартина. В свою очередь Бальдазар переживал, что его освобождение является очередной ловушкой. И по пути во Флоренцию его схватят, а может, даже убьют, сбросив тело в какую-нибудь лесную речушку. Медичи же не были уверены ни в поведении Папы Римского, ни в намерениях Коссы. Нельзя сказать, что путешествие Бальдазара прошло без приключений: с маршрута они съезжали, доносы о заговорах и ловушках получали, но все же настал момент, когда бывший заключенный добрался до Флоренции цел и невредим.

В жаркий день, 14 июня 1419 года, городские ворота Сан-Фредьяно распахнулись. Флорентинцы с любопытством выглядывали из своих лавочек: кто же этот небольшой человек на лошади? Неужели этот синьор с осунувшимся, серым лицом, одетый в лохмотья, когда-то носил на своей голове папскую тиару? Аудиенция с Папой Римским была назначена в одном из залов Санта-Мария-Новеллы, сама сцена встречи была достойна премии на Каннском фестивале.

Внутренний дворик монастыря был освещен беспощадным полуденным солнцем, собравшаяся толпа, изнывая от жары, резко замолчала. Лишь невоспитанные цикады, не осознавая значимость момента, трещали так, что, казалось, хотят заглушить звон колоколов. В арке появилась темная фигура. Папа Мартин V приложил руку ко лбу и, прищурив глаза, пытался рассмотреть, кто же направился к нему. Фигура прошла несколько метров и опустилась на колени. Выдержав паузу, человек поднялся и через несколько шагов снова склонился в поклоне. В третий раз неизвестный преклонил колени уже у ног Папы Римского и поцеловал его туфлю. Этим жестом Бальдазар Косса показал полное повиновение воле Мартина V и публично признал его единственным законным главой церкви. Кто-то из толпы воскликнул, что случилось чудо, что сам Бог выбрал Флоренцию местом примирения церкви. Закончились страшные десятилетия, которые в 1520-х годах Никколо Макиавелли охарактеризовал так: «Было тогда трое пап — Григорий, Бенедикт и Иоанн; соперничество их ослабляло церковь и лишало ее уважения»[37].

На следующий день Бальдазару была назначена новая аудиенция у Папы. Он тогда не знал, какой же сюрприз его ожидал. За сутки до этого Мартин созвал тайный совет кардиналов, где объявил им о своем намерении вернуть Коссе его кардинальскую шапку. Ведь, если подумать, не таким уж плохим человеком был этот Бальдазар, в конце концов, ратовал за объединение церкви, а не только удовлетворял свои амбиции.

Когда церемония посвящения в кардиналы была завершена, бывший пират, бывший Папа Римский и бывший заключенный в одном лице взял слово:

— Господи! Ты испытал меня и знаешь. Ты знаешь, когда я сажусь и когда встаю; Ты разумеешь помышления мои издали. — начал свою речь Бальдазар 138-м Псалмом. Потом продолжил: — Я сделал многие вещи для процветания Церкви. Я организовал за свой счет вселенский собор в Пизе и поехал в Констанц, где Церковь наконец-то объединилась, я отказался от папской тиары. «Во имя Церкви я готов принять смерть», — затем Бальдазар повернулся к Мартину и сказал: — Ты один из тех, кто знает истину. Я пришел к тебе, чтобы возрадоваться твоему избранию и моему освобождению[38].

Закончилась церемония тем, что Косса обнял всех присутствующих кардиналов, некоторые из них были, в свою очередь, обязаны ему своими красными шапками, кто-то даже немного всплакнул. Далее от монастыря до дворца, где остановился Бальдазар, двинулась торжественная процессия, на которой кроме обычного люда присутствовали около 400 синьоров на лошадях, среди них не только представители духовенства, но и послы, важные политики и, конечно же, Медичи. Очень скоро Бальдазара стали называть по-родственному «наш флорентинский кардинал». Частично, но Медичи все же добились своего.

Поселился Косса по соседству со своим любимым банкиром Джованни, с которым они проводили вечера за беседами. Два пожилых синьора погружались в далекие воспоминания, где-то смеясь от своих проделок, а где-то с вздыхая, горюя о проектах, которые так и не удалось осуществить. Возможно, в один из таких вечеров Бальдазар обсудил с Медичи кое-какие моменты, касающиеся его завещания.

Случилось так, что начавшаяся размеренная жизнь кардинала неожиданно оборвалась в один из холодных дней декабря того же 1419 года, когда весь город праздновал Рождество Христово. Тридцатого декабря можно было наблюдать возложенное тело Косса, с которым мог попрощаться любой желающий. В последний путь его провожали в еще строившемся Кафедральном соборе, в котором пока не хватало купола. Над алтарем виднелось небо, за которым наблюдали флорентинцы с надеждой, что, когда настанет их час, они окажутся в Царствии Небесном, а не в адском котле. Но похоронили флорентийского кардинала вовсе не в Кафедральном соборе, а в более древнем и на тот момент более дорогом сердцам горожан месте — в Крестильне.

Крестильня Флоренции была и есть не просто еще одна религиозная постройка, нет, для флорентинца это — символ. Символ их веры, символ их свободы, их истории. Высится восьмиугольное здание на останках древнеримской виллы, а датируется чуть ли не концом IV — началом V века. Во времена Данте Алигьери верили, что под Крестильней находится храм бога войны Марса, раз город был основан полководцами. Такая идея лишь распыляла воинственный, независимый дух жителей. Перед важными сражениями именно здесь проходила служба и хранились знамя, здесь жены и дочери оплакивали своих не вернувшихся с войны мужей и отцов. Так как Крестильня посвящена Иоанну Крестителю, то именно в ней проводились праздничные службы в течение трех дней в память и благодарность покровителю. На эти дни город погружался в такой светлый праздник, что были запрещены любые торговые, политические и даже военные дела. Отголоски этой традиции есть и в современной Флоренции, 24 июня, в день памяти Иоанна Крестителя, никто не работает. Это официальный выходной. Причем, стоит нам выехать за город буквально на пару метров — все, у людей там будет обычный рабочий день.

Вот в таком святом месте, при ходатайстве Медичи, похоронят бывшего Папу Римского Иоанна XXIII. Если выбор места смутил не всех, то сам надгробный памятник удивил всю Флоренцию. Семья Медичи вызывается лично оплатить надгробие Бальдазара и заказывает работу у одного из самых престижных и уважаемых скульпторов — Донателло. Донателло приступает к работе вместе со своим помощником Микелоццо, с ним мы уже познакомились ранее при строительстве дворца Медичи. Когда возможность захоронения в Крестильне обсуждалась комитетом, то дав добро, уполномоченные лица подчеркнули, что «это должно быть надгробие, но небольшое и скромное, чтобы не занимать много места в церкви, без лишних почестей погребенному, этого должно хватить»[39].

Донателло задачу понял, но выполнить не смог. Не смог сделать надгробие, которое бы не привлекало чересчур много внимания. Напротив, талант маэстро привел к тому, что Донателло и Микелоццо создали первое захоронение эпохи Возрождения. Оно было настолько иным, что на своем веку поразит невероятное количество скульпторов. Донателло вдохновился античными саркофагами, которые он имел возможность внимательно изучить, путешествуя по Риму, где их находили, как грибы после дождя. Внизу надгробия мы видим три фигуры — это три религиозных добродетели: Вера, Надежда и Милосердие (Любовь). Чуть выше изображены три герба: герб семьи Косса с папской тиарой сверху, герб Папы Римского с перекрещенными ключами Святого Петра и снова герб семьи Косса, но уже с кардинальской шапкой сверху. Ложе Бальдазара поддерживают два льва — символ силы и защиты истинной веры, а также символ Флоренции. Сам Бальдазар, отлитый из бронзы, изображен облаченным в одежды епископа, его лицо спокойно и поражает своей реалистичностью. Как будто бы кардинал просто заснул в ожидании дня Страшного суда, когда его душу призовут к ответу. Колоссальная разница с изображениями на надгробиях, которые мы можем встречать в искусстве Средневековья, где один из посылов — это показать муки, покорство, страх человека перед смертью и Страшным судом. Здесь этого нет. Балдахин, как некий театральный элемент, открывает нам небольшое изображение Девы Марии с младенцем Иисусом на руках. Их образ вписан в ракушку неслучайно. Ракушка является символом чистоты Марии, а также символизирует чистые души.

Донателло и Микелоццо. Надгробный памятник Бальдазара Косса. Крестильня Флоренции. © Zabotnova Inna / Shutterstock.com

Пока скульпторы сбегались посмотреть на это невероятное произведение искусства, был один человек, которого оно очень сильно разозлило. Дело в том, что на надгробии написана следующая фраза: «Johannes quondam Papa», в переводе она означает: «Иоанн, некогда Папа». Когда добрые люди донесли об этой надписи Мартину V, у того посыпались искры из глаз, и он тут же отправил письмо во Флоренцию с приказом заменить надпись на «neapolitanus cardinalis» (неаполитанский кардинал). Республика Флоренция сухо отклонила просьбу папы римского, на которого еще таили обиду, что тот все же вернулся в Рим, ответив: «Что мы написали, то и написали». Все-таки не каждый день в городе создавались такие шедевры и хоронили бывших Пап, чтобы это не подчеркнуть, согласитесь. Кстати, благодаря кадастровому закону мы сегодня знаем, сколько скульпторы получили за работу над надгробием: 800 золотых флоринов. Напомню, что добротный дворец в городе можно было построить за 1000 флоринов.

Фрагмент надгробного памятника Бальдазара Косса. © Zabotnova Inna / Shutterstock.com

Кроме сплетен о надгробии немало поводов для судачества вызвало завещание Бальдазара. Исполнителем завещания был назначен — не удивляйтесь — Джованни де Биччи. Итак, какова же была последняя воля Косса: ¼ флорина полагалось «Беднякам Христа», чтобы одеть и накормить их. Также во имя любви Бога и спасения своей души было завещано 10 флоринов для 50 бедных девушек на их приданое. 100 флоринов уходило заключенным, которые томились в тюрьме из-за своих долгов, на их погашение. Еще 100 флоринов — бедным больным, находящимся в госпитале Санта-Мария-Нуова. 3 золотых флорина Косса оставил на постройку крепостных стен, 2 флорина — на нужды Кафедрального собора, также кое-какие суммы полагались друзьям и два символических подарка Папе Римскому: кольцо и белый конь[40].

Не забыл Бальдазар и своих племянников в Неаполе, но увы, обещанные суммы не удовлетворили аппетиты родственников. Поэтому Джованни де Медичи пришлось потратить не один лист бумаги на письма в Неаполь, где он объяснял невозможность последующих выплат из-за слишком большого количества людей в завещании, а также долгов Косса, которые было необходимо погасить. Но самый дорогой подарок, который был в списке кардинала, он завещал городу Флоренции. Еще до своего отъезда на Констанцкий вселенский собор, Косса тайно встретился с Козимо Медичи и доверил ему на хранение ценнейшую реликвию — указательный палец самого Иоанна Крестителя, покровителя города. Согласно легенде, именно этим пальцем он указал на Христа и сказал: «Это есть агнец Божий». Много лет назад Бальдазар купил этот палец за круглую сумму в 800 дукатов, но пришло время с ним расстаться. В завещании указывалось, что теперь святая мощь принадлежит городу, и Косса оставил еще 200 флоринов на подготовку подходящего места для хранения пальца. Реликвия до сих пор оберегается в музее Кафедрального собора, в реликварии, искусно украшенном смальтой, позолотой и серебром, работы флорентийских мастеров XV–XVI веков.

После всех этих событий на Медичи вновь обрушились злые языки, утверждавшие, что Джованни и Козимо Медичи неплохо разбогатели на том, что оставил Косса. Наворовали из папской казны, пока тот был папой, а потом утянули золото из завещания. Но все эти наговоры не имеют под собой никакого исторического подтверждения. Более того, в пользу невиновности Медичи говорит тот факт, что и Мартин V доверился банкирам настолько, что допускал их к апостольской казне и пользовался их услугами.

Реликварий с пальцем Святого Иоанна Крестителя. Музей Опера Дуомо, Флоренция

Сплетен не смог избежать и Бальдазар Косса. Со временем его фигура обрастала все бóльшим количеством скабрезных историй, читая которые ты не только диву даешься, но и в принципе поражаешься, что такое было возможно. Безусловно, Бальдазар не был святым человеком, он хотел власти, хотел громкого имени, не исключено, что не всегда обуздывал свои любовные аппетиты. Но, изучая сведения очевидцев тех времен, складывается образ человека, который не грешил больше других. Более того, его уважали, иногда боялись, но в целом считали человеком, который много сделал для объединения церкви в сложный период «великой схизмы». Но заглянув сегодня в список пап римских, мы заметим, что в XV веке нет никакого папы Иоанна XXIII. Забыли? Нет, вычеркнули.

До 1946 года в документах Ватикана Иоанн числился в списке — это говорит нам о том, что, несмотря на всю запутанную ситуацию с тремя папами, народ признавал его. Но затем церковь решила навести порядок. И в документах 1947 года Бальдазара больше нет в списке Пап Римских, но его имя появляется в списке Антипап. То есть среди тех, кто незаконно носил звание Папы. Под горячую руку, наводящую порядок, попал не только Косса, но и парочка других «Пап». Жирную точку в этой неразберихе поставят в 1958 году в момент, когда Анджело Джузеппе Ронкалли был избран новым Папой Римским и выбрал имя Иоанна, по счету XXIII. Прошло 550 лет, в течение которых ни один Папа Римский не брал больше имя Иоанна, как будто бы избегая тени эксцентричной фигуры Бальдазара Косса. Ронкалли, беря его порядковый номер, справедливости ради заметил, что Бальдазар хоть и был Антипапой, благодаря его действиям церковь снова была объединена, и эту заслугу никто у него не отнимет. Наконец-то Бальдазар Косса может спать спокойно вечным сном в прекрасной гробнице, в самом сердце Флоренции, под звон колокольни Джотто.

Джованни де Биччи пережил своего друга на 10 лет и был похоронен недалеко от Крестильни, в церкви Сан-Лоренцо. Перестройку этой церкви как раз и начал Джованни, сколотив свой первый капитал. Покоится первый банкир всесильного рода в простом саркофаге под огромным мраморным столом в старой Ризнице, которую спроектировал Брунеллески. Зато сами похороны будут оплачены из городской казны, чтобы подчеркнуть уважение и благодарность к усопшему. На похоронах присутствовали члены семьи, городской совет, послы и доверенные лица королей и императоров. «Похороны, достойные принца», — возможно, воскликнул кто-то в толпе. Кроме 28 членов семьи и прислуги дома Медичи присутствовали два сына Джованни — Лоренцо и Козимо, одетые в темно-коричневые мантии до пола. Стоили такие похороны 3000 золотых флоринов.

Донателло и ученики. Надгробный памятник Джованни де Биччи. Старая Ризница в церкви Сан-Лоренцо. Фототека музея Дворца Медичи-Риккарди

Теперь Козимо «Старшему» предстояло взять управление банками в свои цепкие руки и продолжить то, что не получилось у Джованни де Биччи. Вновь прокладывать путь в Ватикан. Но все ли были согласны с таким резким и достаточно агрессивным приходом к власти Медичи? Нет. Теперь, войдя в ряды первых горожан, Медичи должны все чаще оглядываться по сторонам и не заходить в темные переулки.

После смерти отца Козимо «Старший» Медичи стал активно вмешиваться в политическую жизнь Флоренции. Очень быстро нашел себе друзей, которые были готовы поддержать все амбициозные проекты Медичи, но также нажил и врагов. И чем влиятельнее становилась семья, тем более опасными и влиятельными были их враги.

Семью Альбици все еще не отпускали история с кадастром и то, что Козимо Медичи был буквально вездесущим в политике Флоренции. Ничего не решалось без «этих деревенщин Медичи», как однажды высказался Ринальдо дельи Альбици. Пора бы уже избавиться от этих «понаехавших» в Республику. Ринальдо начал аккуратно подготавливать почву, чтобы взрастить на ней ядовитый цветок своей ненависти к Козимо. По сути, он решает воспользоваться теми же методами, которые так искусно применял Медичи для достижения своих целей, — коррупцией. К счастью, должность Знаменосца Справедливости на тот момент занимал человек с говорящей фамилией Бернардо Гуаданьи[41], банкир и просто синьор, очень любящий деньги. Поэтому договориться с ним не составляло труда, и все во Флоренции это прекрасно знали.

В 1433 году, наслаждаясь осенней прохладой, когда солнце наконец-то устало от лета и начало кутаться в пушистые облака, Козимо отдыхал на своей загородной вилле Кареджи. Его покой нарушил топот копыт. Гонец стремительно приближался, сквозь дорогу среди уже пожелтевших виноградников с крупными гроздями ягод, из которых скоро крестьяне выжмут молодое, кислое вино. Какие-то срочные новости из Флоренции? В письме Гуаданьи просил Козимо немедленно явиться в городскую ратушу для заседания. Медичи прекрасно понимал, что хороших новостей во Флоренции не будет, но не подчиниться было бы слишком рискованным шагом. Нужно действовать максимально аккуратно. Но он еще не знает, насколько далеко был готов зайти Альбици в своей зависти.

На судебном заседании было решено, что Козимо Медичи является мятежным элементом и предателем Родины. До решения о мере наказания его помещают в башню Старого Дворца (на тот момент он назывался Дворец Приорей), в которой была лишь одна тюремная камера для слишком опасных преступников. В страхе за свою жизнь Козимо отказывается от воды и еды в течение нескольких дней, но успевает запустить механизм по своему спасению. По всей Италии ведутся переговоры важных людей и тайно передаются мешочки из мягкой телячьей кожи, набитые монетами.

Пока Козимо находится в заключении и настаивает на том, чтобы его пищу кто-то пробовал, Альбици старается убедить совет в опасности Медичи для Республиканской свободы и агитирует назначить Козимо высшую меру наказания — смертную казнь через повешение. Но Ринальдо забыл учесть одну важную деталь в своей игре: человек, купленный однажды, может быть куплен еще раз, а то и два — для надежности. Дело лишь в предложенной сумме. Медичи подкупают синьора Гуаданьи, который не слышал о таком понятии, как верность своему слову. К огромному разочарованию Альбици, на суде было произнесено решение изгнать Козимо «Старшего» из Флоренции в Венецию, срок изгнания — 10 лет.

Освистываемый толпой, Козимо покидает город, который столько лет кормил и украшал за свой счет. Любовь народа так же непостоянна, как госпожа Удача. «Венеция так Венеция», — подумал Медичи и перекрестился, радуясь, что остался в живых. В городе на воде его не будут встречать свистами; более того, Козимо получает прием, достойный посла Флоренции, но никак не ничтожного изгнанника. Отойдя от всей этой скверной истории, Медичи начинает заниматься тем же, чем привык, — меценатством. Сменились лишь декорации: вместо каменных переулков Флоренции теперь его окружают водные каналы, в которых отражаются цветные домики «Серениссимы»[42]. Кроме того, Козимо хладнокровно начинает выводить свои деньги из оборотов Флоренции и на них запускать строительство в Венеции. Что может быть лучше новой библиотеки недалеко от живописного канала, и главное, чтобы об этом непременно узнала родная Республика! Тем временем ситуация во Флоренции усложняется, денег нет, также случились неудачные сражения за территорию, и Альбици больше не кажутся рыцарями в блестящих доспехах, защищающими свободу от узурпаторов. Пришло время извиниться. После очередных выборов в Республиканский совет попадет несколько имен, которые готовы поддерживать политику Медичи, и ровно через год, осенью 1434-го, Козимо получает письмо из Флоренции. Республика будет рада снова принять в свои объятия хитрого банкира. Нечего тратить золото Флоренции на какие-то там библиотеки для венецианцев — обойдутся!

Джорджо Вазари. «Изгнание Козимо из Флоренции», фрагмент фрески из зала Козимо Старшего Медичи. Старый Дворец, Флоренция

Не без опаски Козимо возвращается, переживая, что это может быть очередной ловушкой. Но все проходит гладко, город действительно ждет своего героя. Теперь очередь Ринальдо дельи Альбици собирать чемоданы и отправляться в изгнание. Перед тем как за ним закрылись городские ворота, Альбици повернулся к изгнанным вместе с ним и сказал: «Я вам говорил. Таких как Козимо нужно убивать. Великих людей ты или не трогаешь, или трогаешь, чтобы затушить».

Вернувшись, Козимо намеревался навести порядок и вымести пыль из избы после своего долгого отсутствия. Пылью были все неугодные для Медичи. В 1440 году архиепископ Флоренции по фамилии Виталлески, враждебно настроенный к нашему семейству, был убит. А как быть с семьями, которые нельзя купить, или с друзьями, которые стали неугодны и бросают ненужную тень? Их всегда можно довести до банкротства. Так и случилось с известным флорентийским гуманистом и оратором по имени Джаноццо Манетти. После конфликта с Козимо ему было предъявлен государственный штраф в размере 135 000 флоринов, Манетти вынужден покинуть Флоренцию. В целом под раздачу штрафов и неожиданных налогов попало около 72 флорентинских семей.

Кроме кнута у Козимо был пряник в виде покровительства искусствам и наукам. Его он давал всем, кто был готов принять тот факт, что Медичи хотят большего и достигнут, просто нужно дать им немного времени. Очень хорошо эту идею высказал кардинал, будущий Папа Римский, Энеа Сильвио Пикколомини: «Наша Италия любит перемены, здесь ни одно решение не бывает неизменным, здесь нет древних династий, но слуга с легкостью может стать королем»[43].

Скончался Козимо «Старший» Медичи в почтенном возрасте 75 лет, в своем завещании он указал, что не желает пышных похорон — проводить его должны скромно и похоронить в любимой сердцу Базилике Сан-Лоренцо. Отец Козимо, Джованни де Биччи, обрел вечный покой под каменным столом в Старой Ризнице. Козимо было уготовано место куда более значимое, его саркофаг был вмонтирован в несущий пилястр под алтарем — чтобы даже после его смерти флорентинцы не забывали, что он «несет вес» не только своего рода, но и всей Республики! И без прозрачных намеков на его саркофаге была выгравирована надпись «Qui è sepolto Cosimo de’ Medici padre della patria per Repubblico decreto», «Здесь похоронен Козимо де Медичи, Отец Отечества». Неплохой скачок по карьерной лестнице, не правда ли?

Андреа Верроккьо. Захоронение Козимо «Старшего» Медичи в церкви Сан-Лоренцо. Фототека музея Дворца Медичи-Риккарди

Но если Козимо хотели убрать с политической арены все же через суд, пусть и купленный, то его сыну пришлось пережить настоящее покушение. Центральное место в Республиканском совете, где уже давно забыли про слово «свобода», теперь перешло к Пьéро Медичи. Пьеро получил прекрасное образование для своего времени и также отправился вместе с отцом в ссылку в Венецию. Изгнание обернулось для него отличной возможностью познакомиться с элегантными дворцами Севера Италии, что повлияло на его предпочтения в искусстве. После возвращения во Флоренцию Пьеро был назначен несколько раз послом от Республики, но слабое здоровье подводило его до такой степени, что его заслуги оттеснялись на второй план в сравнении с отцом, которого продолжали вспоминать и после смерти. Во главу банков семьи Пьеро вступает в возрасте 48 лет, но опять же, несмотря на светлый ум, тело его болезненно настолько, что он бóльшую часть времени вынужден находиться в постели или на термальных источниках. Поэтому в историю он вошел с непривлекательным прозвищем Пьеро «Подагрик». Хотя «подагриками» можно было величать чуть ли не всех Медичи, так как в их роду это заболевание встречалось чуть ли у каждого второго. Недруги Медичи сразу же «чуют» слабое звено и подсылают к Пьеро бывшего советника Козимо «Старшего», по имени Диотисальви Нейрони. Происходил этот синьор из одной влиятельной семьи Флоренции. Не теряя времени, Нейрони начинает советовать Пьеро, как лучше было бы вести дела банка и как бы поступил его отец в той или иной ситуации. Но советы эти приведут к полной катастрофе — подорвется авторитет банка Медичи и испортятся отношения с народом.

Популярность Пьеро резко начинает падать, а значит, наступил идеальный момент, чтобы покончить с тиранами Медичи раз и навсегда. Но на кого же работал Нейрони? На Луку Питти, успешного банкира Флоренции, в свое время неплохо сотрудничавшего с Козимо «Старшим». Этот тандем привел к хорошему увеличению казны Питти. Но, по мнению Луки, Медичи стали богатеть слишком быстро, еще и дворец себе такой отстроили — ну что за дерзость!

Проходя мимо дома Медичи, Лука злобно заглядывал в решетчатые окна, как будто бы желая разглядеть секрет успеха этой приехавшей из глубинки семьи. Но в какой-то момент его нервы не выдержали, и он нанял архитектора, чтобы построить свой дворец, да какой! Скорее всего, Лука воспользовался проектом Брунеллески, который в свое время был отклонен Козимо «Старшим» из-за своей чрезмерной помпезности. Питти пышность не смущала, напротив, он хотел сделать окна своего дворца настолько огромными, чтобы превзойти входные двери дома Медичи. Двери дома всегда были символом статуса и веса семьи в обществе. Начавшаяся стройка требовала не только много времени, но и больших финансовых вложений, так что все продвигалось достаточно медленно. Чем выше возводились стены нового дворца, тем больше зависть отравляла сердце Луки Питти. В 1466 году он и другие противники семьи Медичи решаются на рискованный ход — убить Пьеро «Подагрика». Разве этот хиляк заслуживает теплого места во главе Республики?

В конце августа удушающая жара не собиралась отступать, поэтому Пьеро проводил время на вилле в Кареджи, надеясь найти хоть там немного свежести и облегчения своей подагре. Заговорщики должны были ждать Медичи в засаде около дороги, по которой он будет возвращаться в город. Но молодой, 17-летний Лоренцо, сын Пьеро, вовремя получает письмо от своего шпиона, в котором тот сообщил Лоренцо, что была замечена группа вооруженных наемников, скрывающихся в лесах, по направлению к Кареджи. На скором семейном совете принимается решение, что Пьеро, который из-за своего недуга не может передвигаться на лошади, поедет в повозке по объездной дороге. Тем путем почти никто не пользовался, так как он был намного длиннее, но в целом был безопасен. Лоренцо же с небольшой группой своих слуг поедет по основной дороге, ведущей во Флоренцию.

Когда Лоренцо приблизился к группе подозрительных лиц, в которой узнал некоторых наемных солдат, он попросил, чтобы его пропустили, и как бы между прочим сообщил, что вот-вот подъедет его отец. Этого наемникам хватило, чтобы быть в полной уверенности своего плана. Но, к их огромному разочарованию, они поняли, что их провели, слишком поздно — когда Лоренцо и Пьеро уже добрались до своего дворца, окружив его вооруженной охраной. Заговор был раскрыт, и правительство Флоренции должно было среагировать. Заговорщики в панике обсуждали, как им быть: напасть на Медичи, уже без прикрытия, спровоцировав тем самым политический переворот, или бежать? Ко всеобщему изумлению, когда многие высказались за желание сражаться за свободу, Лука пошел на попятную и отказался во всем этом участвовать. «Предатель!» — послышалось шипение с разных сторон.

Дело было проиграно — снова Медичи одержали победу. Республиканский суд вынес заговорщикам наказание в виде смертной казни. Но то ли из-за своего мягкого склада характера, то ли чтобы заработать еще баллов среди народа, Пьеро просит отменить смертный приговор и заменить его на изгнание из Флоренции. Медичи ни в коем случае не хочет отмечать период своего «правления» кровавыми расправами с несогласными. Все вон из города, кроме Луки Питти. Влиятельного некогда банкира Медичи публично прощают, ввиду его прошлых заслуг и дружбы с Козимо «Старшим», к тому же он отказался от прямого нападения, а то, что засада в лесу его вполне устраивала, — дело прошлое, забудем. Хотя прощение Медичи — вещь очень специфическая. Прощение вроде есть, а вроде бы и нет его. Благодаря искусным спекуляциям с банками Медичи хладнокровно ввели Луку в банкротство.

Так успешный банкир, купец и всеми уважаемый синьор скатывается в самый низ социальной лестницы. Ненавидимый всеми, как предатель и друзей, и врагов, исключенный из бизнеса и политики, закончил он свою жизнь в возрасте 74 лет. Недостроенный дворец, который должен был стать наглядным доказательством превосходства Питти над другими семьями Флоренции, стал заброшенным призраком и негласным напоминанием, что ждет каждого, посягнувшего на власть Медичи. Спустя век судьба как будто бы решила еще раз посмеяться над Лукой. В XVI веке Медичи купили землю и недостроенный дворец, чтобы там поселиться. Можно только представить, как перевернулся в гробу бедный Питти, слыша стук колес множественных телег, перевозящих пожитки Медичи! В одной из таких повозок был массивный сундук, а в нем ехала корона. Корона Великих Герцогов Медичи, которую они недавно получили от самого Папы Римского. Так началась новая эра Великого Тосканского Герцогства, в которой не было больше места Республики Флоренция. Медичи добились своего и стали с любовью расширять и украшать свой новый дом, который мы до сих пор, по старой памяти, называем Дворец Питти.

Алессандро Аллори. Фрагмент иконы с изображением Дворца Питти и Луки Питти (центральная фигура). Церковь Санто-Спирито, Флоренция

Смерть Пьера «Подагрика» Лука все же успеет застать, хотя новый глава дома Медичи его совершенно точно не мог бы обрадовать. К делам приступал Лоренцо «Великолепный» Медичи, в возрасте всего лишь 21 года. В своем дневнике Лоренцо писал, что без радости займет место отца в Республиканском совете, намекая тем самым, что политика не была объектом его интереса. Кривил ли душой Лоренцо? О да.

По факту, политика была одним из его центральнейших интересов, наравне с искусством, лишь банковское дело его совершенно не вдохновляло. Это мы уже могли заметить в главе про махинации, организованные Медичи, чтобы удержать банк на плаву. Свою власть он закреплял так же аккуратно и хитро, как кошка, мягкой поступью крадущаяся к жертве. Но когда что-то шло не по плану, то от мягких методов не оставалось и следа — Лоренцо тоже было в чем исповедоваться по воскресеньям. Каким была Флоренция при нем, как народ относился к Медичи?

Самым главным авторитетом для Лоренцо был не его отец Пьеро, а дед Козимо. Козимо вкладывал много сил в воспитание внука, проводя с ним не один вечер за разговорами. Сам Лоренцо в воспоминаниях и письмах часто ссылается на деда и сравнивает, размышляет, как бы поступил он. Один из методов закрепления власти и повышения градуса любви народа — это праздники. Помните впечатляющие театральные шествия «волхвов» Медичи или свадебные банкеты, что даже самый последний бедняк Флоренции не оставался с пустым животом? При Лоренцо городские праздники выходят на новый уровень «дорого-богато», теперь о них пишут хронисты не только Флоренции, но и всей Европы! Креативным мотором невероятных праздников и театральных представлений являлся младший брат Лоренцо, по имени Джулиано. В отличие от Лоренцо, который не отличался правильными чертами лица, имея слишком выпирающую вперед нижнюю челюсть и дефект переносицы, из-за которого он не мог толком чувствовать ароматы и, возможно, вкус пищи, а также имел гнусавый голос (4 иллюстрация). В лице Джулиано (5 иллюстрация), напротив, отмечали аккуратные линии, мягкие черты и изысканные манеры, как будто бы он был принцем, а не сыном банкира. Джулиано был настолько обходительным и привлекательным, что будоражил сердца флорентиек лишь одним своим взглядом.

Джорджо Вазари. Портрет Лоренцо Медичи. Галерея Уффици, Флоренция

Сандро Боттичелли. Портрет Джулиано Медичи. Коллекция А. Креспи, Милан

В двух словах, Джулиано был любимчиком города. Кроме привычных, пышных праздничных кортежей он устраивал охоту с ястребами на рассвете. Однажды, в два часа ночи, вооружившись факелами, взяв с собой музыкантов с дудками и флейтами, он устроил игру в снежки под окнами привлекательной девушки, чтобы заполучить ее интерес. При нем на праздниках из фонтанов текла не вода, а билось живой струей вино, и любой желающий мог утолить свою жажду радости и беззаботности. На площадях жарились огромные куски мяса и раздавались прохожим, за все платили Медичи. Джулиано стал живым воплощением аллегории юности, легкости и любви. Как написал его брат, Лоренцо Медичи, в одном из сонетов:

«Помни, кто во цвете лет, —Юн не будешь бесконечно.Нравится — живи беспечно:В день грядущий веры нет»[44].

И Джулиано был беспечен. В январе 1475 года, когда весь христианский мир уже отпраздновал очередное Рождество Христово, Флоренция не хотела заканчивать свои праздники, и Медичи знали, чем порадовать народ: рыцарским турниром! Если верить современникам, турнир стал самым ярким и восхищающим событием в Европе за всю эпоху. В главных ролях, конечно же, были Медичи. После торжественного шествия, напоминающего больше показ высокой моды какого-нибудь кутюрье, начался сам турнир. Группы всадников в переливающихся от лучей солнца доспехах выстроились в шеренги и по команде сталкивались с противником. Происходил праздник на площади церкви Санта-Кроче, где высилась одноименная церковь. Никто из гостей даже не мог предположить, чье тело обретет вечный покой в той базилике спустя всего лишь три года.

Рыцари выбывали один за другим, и наконец-то появился победитель! С триумфом Джулиано Медичи снял невероятной красоты шлем, обнажив раскрасневшееся от морозного воздуха и пота лицо. Шлем был сделан в одной из самых престижных мастерских того времени, у Верроккьо, который активно работал на семью и несколько лет назад закончил саркофаг для упокоившегося Пьеро «Подагрика». Все доспехи Джулиано были отлиты из серебра и имели тонкую гравировку. Одна верхняя туника, согласно хронистам, стоила 8000 золотых флоринов. За эти деньги можно было бы построить около 8 дворцов или купить 160 крепких рабов. Также у Джулиано было знамя с изображением Афины Паллады[45], написанное легкой кистью Сандро Боттичелли. Многие узнали в образе Афины черты лица некой Симонетты Каттанео.

Сандро Боттичелли. Рождение Венеры. Галерея Уффици, Флоренция

Симонетта приехала во Флоренцию из Лигурии в нежном возрасте только что исполнившихся 16 лет. Ароматом весенней розы своей красоты она наполнила узкие переулки города. Редкий мужчина не был пленен ей. Выйдя замуж за богатого купца Марко Веспуччи, Симонетта начала вести образ светской дамы. Так как семьи Медичи и Веспуччи имели совместные дела, то скорее всего, на одном из приемов Джулиано и увидел девушку, а вместе с ним ее увидел и молодой художник Боттичелли. Для обоих мужчин эта встреча была как гром среди ясного неба. Боттичелли нашел в Симонетте образ идеальной красоты, который он поймал и увековечил в своих картинах. Кроме знаменитой картины «Рождение Венеры» черты золотовласой девушки встречаются во множественных образах Мадонн художника. Нет, Симонетта никогда не позировала ему лично, Боттичелли хватало тех мимолетных встреч на приемах или улицах города, чтобы навсегда отпечатать ее лицо в своей голове.

Для Джулиано Симонетта станет любимой женщиной. Мы уже вряд ли узнаем, насколько глубокими были отношения между двумя молодыми людьми. Была ли это платоническая любовь, которая отвечала высоким идеалам эпохи Возрождения, или же они не устояли перед физической страстью, которая испепеляет плоть изнутри. Так или иначе, победу на рыцарском турнире Джулиано публично посвящает самой прекрасной даме Флоренции — Симонетте, на тот момент уже Веспуччи.

К большой утрате, свеча Симонетты потухнет слишком быстро — в возрасте всего лишь 23 лет ее заберет болезнь. Республика прощалась в искренних слезах с этим нежным созданием, а Лоренцо Медичи в 1476 году написал сонет на смерть Симонетты:

О, ясная звезда, своими ты лучамиЗатмила свет всех звезд, тебя что окружают,Зачем ты светишь ярче, чем лучи сияют?Зачем ты с Фебом состязаться чаешь?Быть может встреча то с прекрасными очами,Которые безжалостная смерть у нас украла:И даже колесница Феба ярче засиялаОт света их, спросили мы — он отвечает.О эта новая звезда, ведь это ты на небеПо-новому украсила собою небосвод,Вняла ты зову божества и наших голосов:Так высоко взошло твое великолепие,Со дна твоих очей пусть вечность унесетПечаль и плач от ран земных оков[46].

Но, может, Бог просто сжалился над девушкой, чтобы она не смогла присутствовать на одном из самых страшных событий города за всю ее историю — на заговоре Пацци. Но давайте обо всем по порядку.

В 1471 году Рим ликует: избрали нового Папу Римского, который взял имя Сикст IV. Лоренцо Медичи, как и полагается уважаемому синьору Европы, был приглашен присутствовать на коронации. Сикст IV очень радушно встретил представителя Флорентийской Республики и, чтобы закрепить эффект, подарил ему несколько античных скульптур из коллекции. Также были подтверждены статус Медичи в качестве банкиров Ватикана и их управление в некоторых сферах торговли и налогов Папы Римского. Казалось бы, мосты налажены, и Лоренцо не о чем переживать. В одном из писем, адресованных Лоренцо, его родственник архиепископ Пизы Филиппо де Медичи писал: «Папа осыпал меня таким большим количеством почестей, о которых я бы не смог рассказать, даже имея 100 языков»[47]. Увы, очень скоро отношения между Сикстом IV и Медичи станут напряженными. Виной тому было желание Папы закрепить свой род и одарить его титулами, землями и богатствами. Кто не желает для своей семьи самого лучшего? А «голодных» племянников у Сикста IV хватало. «Этому сан кардинальский дам, этому жену хорошую найду и Имолу!» Имолу? Имола — это небольшая территория в Эмильи-Романьи, которой владела семья Сфорца и которую очень хотелось получить Папе, чтобы увеличить свое влияние на политической и территориальной карте. Сфорца готовы были продать Имолу, поэтому Папа обратился за займом к своим банкирам Медичи. И, к своему великому удивлению, получил резкий отказ.

Дело в том, что Лоренцо считал слишком опасным для Флоренции такое тесное соседство с территориями Папы, где править будет его племянник Риарио, к которому Медичи относился настороженно. Отказав Сиксту IV, Лоренцо также просит, чтобы ему отказали другие флорентийские банки. На тот момент еще один влиятельный банк принадлежал семье Пацци. Аристократический род, переехавший во Флоренцию в XI веке. Франческо Пацци кивает головой и тут же едет в Рим, где удовлетворяет запрос Папы и не забывает рассказать о том, что Лоренцо пытался подговорить банкиров. Пока Сикст IV в негодовании сжимает кулаки, Пацци начинают вести свою игру по устранению Медичи. Что не поделили две семьи? Деньги и власть.

На протяжении долго времени Лоренцо всячески пытался закрыть вход в управление Республикой семье Пацци. Ему это удавалось без особых проблем, так как Козимо «Старший» Медичи немало лет посвятил налаживанию механизма голосования, чтобы в нужный момент в Республиканском совете сидели верные люди. Медичи также понимали, что укрепить отношения с Пацци, но без нанесения ущерба своей семье было необходимо. В таких ситуациях обычно заключался брак, чтобы породнить две стороны. Так, в 1459 году сестра Лоренцо по имени Бьянка вышла замуж за Гульельмо Пацци, брата Франческо. Франческо же был человеком очень амбициозным и злопамятным, каждую обиду, нанесенную ему ненавистными Медичи, он аккуратно складывал в своей памяти. И одна из таких обид жгла сильнее остальных уязвленное самолюбие Франческо. Обида эта была связана еще с одним бракосочетанием в семье.

В один из дней во Флоренции умер богатейший Джованни Борромеи. Все его несметное богатство должна была унаследовать его единственная дочь, которая была счастливо замужем за другим братом Франческо Пацци, по имени Джованни. Согласно законам той эпохи, женщина не смогла бы распоряжаться своим наследством, поэтому оно фактически переходило в руки Пацци. Это ли не удача? Но пока Пацци вычищали свои сундуки, чтобы вскоре наполнить их свежими, приятно пахнущими металлом монетами, благодаря Медичи в правительстве был неожиданно принят закон, согласно которому дочери не могли больше наследовать имущество отца, зато мог ближайший родственник мужского пола. Таким ближайшим синьором оказался племянник, звали его Карло, и он был близким другом Лоренцо Медичи. Но это же просто случайность! Так Пацци лишились большого куша и в голове Франческо стали рождаться планы, мысли, фантазии о том, какой была бы Флоренция без Медичи, и на каком бы важном месте тогда находились сами Пацци.

Параллельно отношения Медичи с Сикстом IV лишь ухудшались. В январе 1476 года Папа Римский назначил новую партию кардиналов, но среди них не оказалось ни одного флорентийца, несмотря на то что Республика изъявляла большое желание пополнить своими гражданами ряды кардиналов. Папа написал письмо, что ему очень жаль, что он не смог удовлетворить запросы Флоренции. К тому же за дерзость Лоренцо в вопросе с Имулой и другими коммерческими моментами, которые не нравились папе, семью Медичи сняли с должности банкиров папской курии. Кто занял их вакантное место? Тут и гадать не нужно — конечно же, семья Пацци, которая была готова удовлетворить любой каприз Сикста IV. Так Медичи отстранили от «кормушки» Ватикана, но это было еще не все, дела только ухудшались. Папе нужна была военная поддержка от Республики Флоренции для войны с турками. Флоренция, с легкой подачи Лоренцо Медичи, ответила сухим отказом, объяснив свое решение слухами о надвигающейся чуме и неурожае в Тоскане. Недовольства с обоих сторон нарастали, как снежный ком.

Папа начинает думать, что кроме Имулы Джироламо Риарио его племянник хорошо бы смотрелся в качестве правителя Флоренции, а папская территория только бы увеличилась. Так рождается зловещий треугольник из Франческо Пацци, Джироламо Риарио и Сикста IV. Но на этом количество недовольных семьей Медичи не закончилось. Папа Римский назначил архиепископом Пизы Франческо Сальвияти, у которого тоже были счеты и взаимная ненависть с Лоренцо Медичи. Медичи попытался оспорить данное назначение, но безуспешно и расценил этот жест как покушение на свою власть и господство на территории Тосканы.

После нескольких бессонных ночей за разговорами на аудиенцию к Сиксту IV пришли синьоры, о которых мы говорили выше, и привели с собой еще одного человека. На вид он был грузным, широкоплечим и внушал чувство страха. Звали синьора Джованни Баттиста Монтесекко, он был полководцем папских войск.

— Вы уверены? Я не думаю, что жители Флоренции так сильно ненавидят Медичи, что нуждаются в столь радикальной помощи! — нарушил тишину низкий голос Монтесекко.

— Забудь, что там думает народ Флоренции, — не твоя проблема, главное, что его святейшество папа римский согласен и дает свое благословение, — резко оборвал полководца Сальвияти.

— Я лишь хочу, чтобы Лоренцо больше не было в городе! Но никакого проливания крови! — поспешил напомнить Сикст IV.

В те минуты в нескольких фразах решалась судьба двух братьев Медичи: Лоренцо и Джулиано. Заговорщики обсуждали варианты, как лишить их власти и получить контроль над Республикой. Папа якобы не хотел крови, но по ходу разговора всем становилась очевидно, что без крови провернуть подобную операцию было бы просто невозможно. Сикст IV напрасно кричал, что не хочет убийств, все вокруг понимали фарс. Закончилась встреча положенным по этикету целованием всеми присутствующими тапочка Папы Римского в знак уважения. Охота на Медичи началась.

Чтобы вся наша дружная компания явилась во Флоренцию и не вызвала подозрений своим приездом, нужен был хороший повод. Его подарит Сикст, назначив кардиналом еще одного своего племянника Раффаэле Риарио, которому только что исполнилось 18 лет. Со своим официальным визитом в Республику он также и привез заговорщиков. Медичи поспешили пригласить важных гостей к себе на званый ужин в честь получения Риарио красной шапки, на одной из своих загородных вилл.

Но перед тем, как привести заговор в действие, Франческо Пацци должен был получить разрешение от своего дяди Якопо. Якопо Пацци был не только влиятельным синьором Флоренции, но и самым старшим мужчиной в роду, поэтому ничто не могло происходить без его согласия. Заговорщики встретились на вилле Пацци глухой ночью. Якопо внимательно выслушал племянников. Его лоб пронзали глубокие морщины, он сосредоточенно смотрел на молодых людей своими пронзительными глазами и не говорил ни слова. После звенящий тишины Якопо встал из-за стола и произнес лишь одно: «Нет». Франческо начал протестовать, выходя из себя, его жилистое маленькое лицо налилось кровью. Так прошло несколько томительных дней за тяжелыми разговорами, расчетами, спорами, пока Якопо, стараясь отмахнуться от давящего чувства тревожности, наконец-то не дал добро.

Хоть многие хронисты после свершившегося заговора Пацци без оглядки очерняли фигуру Якопо, называя его гнилым человеком без принципов, есть деталь, которая заслуживает нашего с вами внимания. Согласившись на заговор, Якопо так и не покинуло чувство, что все это может вылиться в настоящую трагедию для Пацци. Поэтому он закрывает все свои долги перед тем, как наступил роковой день. Подвела ли Якопо его интуиция?

Главной задачей заговора было убить двух братьев одновременно, чтобы второй брат не смог поднять народ и не началась гражданская война. Решено было воспользоваться старым добрым способом: отравить Медичи на званом ужине. К тому же все складывалось настолько удачно, без сучка без задоринки, ведь все заговорщики были уже приглашены на банкет на виллу Медичи. Пышный ужин был назначен на 25 апреля 1478 года. И вот наконец-то наступил долгожданный день, солнце уже готовилось устало плюхнуться в закат, когда вилла Медичи ожила десятками голосов, заполнивших комнату. На банкете присутствовали все заговорщики, кроме Якопо Пацци, — у него было задание ждать во Флоренции сигнала, после которого он должен отправиться в городскую ратушу и свергнуть правительство, поддерживающее Медичи.

Гости расселись за столом. Слуги стали юрко подносить серебряные чаши, наполненные прохладной водой с лепестками роз, для мытья рук гостей. Далее последовали блюда с закусками, они сменились приготовленной на углях дичью, музыканты в углу услаждали слух синьоров звуками флейт. Франческо Пацци нервно потирал ледяные костяшки пальцев, пряча руки под столом, и переглядывался с Монтесекко. Место по правую руку Лоренцо оставалось пустым. Когда банкет подошел к десертам и начали вносить вазы с цветными леденцами и знаменитыми вафлями Медичи, Лоренцо, заметив взгляд Франческо на пустой стул, ответил, что Джулиано себя плохо чувствовал. Возможно, недомогание было связано с охотой, случившейся накануне. Ничего не подозревая, Лоренцо извинился за отсутствие младшего брата и продолжил беседу как ни в чем не бывало.

Обжигающая струя пота прокатилась вниз по спине Франческо — неужели все пропало? А если дядя Якопо, не дождавшись сигнала, все равно решит пойти с наемниками на площадь Синьории к Дворцу правления? Оставалось только ждать и надеяться на божью милость. В какой-то момент покажется, что Франческо действительно сопутствует удача. С разговора об охоте гости переключились на тему завтрашней службы в Кафедральном соборе, которую должен был провести новый кардинал. Было решено, что завтра все вновь соберутся там и на этот раз обязательно будет и Джулиано. Пацци скривил свои тонкие губы в улыбке и немного расслабился, «значит завтра» — подумал он про себя.

Якопо Пацци, будучи человеком осторожным, не дождавшись сигнала, остался в своем дворце на улице via Proconsolo, в двух шагах от главного собора города. Той же ночью заговорщики вновь собрались у Пацци и при свете факелов, образующих на каменных стенах зловещие тени, должны были принять важное для всех решение. Кто готов убить в стенах Храма Господня? Франческо Пацци, ослепленный ненавистью к Лоренцо и Джулиано, убеждал всех, что это единственный шанс. Если они будут медлить, то очень скоро шпионы Медичи все прознают, братья уже что-то подозревают, раз не появляются вместе на светских приемах. Но на праздничную службу, на которую явится каждый житель, обязательно придут оба. После пылкой речи племянника в сердце Якопо с новой силой вгрызся червь сомнения, но отступать было поздно. Франческо был прав, слишком много проделано, слишком много людей задействовано, так что Медичи скоро все обязательно узнают.

— Раз все согласны, то нам нужно разделить роли. Я и Бернардо Бандини нападем на Джулиано, Монтесекко на Лоренцо. Ну, с Богом! — подытожил встречу Франческо Пацци.

— Постойте. Я не могу.

Все резко повернулись к Джованни Баттиста Монтесекко. Полководец категорически отказывался убивать внутри церкви — все же он не какой-то беспринципный головорез, убивающий за деньги. Он глава войск самого Папы Римского, у него есть принципы. Франческо сжал зубы с такой силой, что вены на его щуплой шее запульсировали с двойной силой. Нужно было срочно найти замену не вовремя вспомнившему про принципы солдату. Замена не заставила себя долго ждать — убивать Лоренцо вызвались два представителя духовенства: Стефано да Баньоне и Антонио Меффей да Вольтерра. Эта замена станет роковым моментом во всем заговоре.

Утром 26 апреля 1478 года колокола своим перезвоном настойчиво приглашали всех горожан на праздничную воскресную службу. Лоренцо в окружении своих друзей занял свое место недалеко от алтаря и принялся беседовать о чем-то своем, пока служба не началась. Церковь заполнялась и заполнялась, но Франческо вновь не находил свою жертву. Куда же провалился, черт его побери, Джулиано? Не выдержав, Пацци направился к Лоренцо и поинтересовался о его брате. Лоренцо, приняв вопрос за простой интерес о здоровье Джулиано, пояснил, что тому все еще нездоровится, но вроде бы он планировал подойти позже.

Недолго думая, рискуя быть раскрытым из-за своего слишком странного поведения, Франческо зовет Бандини, разорившегося торговца, который в своих неудачах тоже винил Медичи, и отправляется с ним к их дворцу. Буквально подбежав к воротам, они встречают Джулиано. Справившись о его самочувствии и по-дружески приобняв молодого мужчину в знак расположения, Франческо успевает прощупать, что тот не надел защитную тунику и не взял собой кинжал для церемоний. Удача на стороне Пацци, ни дать ни взять! Шутя и травя байки о том, какую очередную красавицу соблазнил Джулиано, синьоры добрались до храма, где уже началась служба. По неизвестным нам причинам Джулиано займет место на другой стороне от алтаря, вдалеке от брата. Медичи, чувствуя угрозу продолжали держаться на расстоянии или просто случайное стечение обстоятельств, вызванное толпой, через которую Джулиано не захотел проталкиваться? Макиавелли описывает те страшные события так: «Итак, убийцы подготовились — одни стояли возле Лоренцо, приблизиться к нему, не вызывая подозрения, было нетрудно из-за большого скопления народа, другие подле Джульяно. В назначенный момент Бернардо Бандини нанес Джульяно коротким, специально для этого предназначенным кинжалом удар в грудь. Джульяно, сделав несколько шагов, упал, и тогда на него набросился Франческо Пацци, нанося ему удар за ударом, притом с такой яростью, что в ослеплении сам себе довольно сильно поранил ногу. Со своей стороны мессер Антонио и Стефано напали на Лоренцо, нанесли ему несколько ударов, но лишь слегка поранили горло»[48].

В момент, когда священник поднял облатку, — это и было сигналом для убийц. Макиавелли в своем описании не точен; согласно современным исследованиям останков Джулиано, первый удар ему нанесли в голову, он был такой силы, что, скорее всего, и стал причиной моментальной смерти. Далее, Франческо Пацци, действительно набросился на труп юноши и со зверской яростью стал вонзать в него свой кинжал — экспертиза насчитала 19 ранений. Лоренцо, вероятно, услышав дикие крики, успел развернуться в сторону священников, которые, не имея опыта в закалывании людей, замешкались от всеобщего хаоса. Лоренцо успел намотать на руку свой плащ и использовать его как щит от неточных ударов. Брандини, заметив провал священников, бросился в сторону Лоренцо с небольшим мечом, но неожиданно на его пути встал верный друг Лоренцо — Франческо Нори — и принял за друга смертельный удар в грудь. Тем временем другие друзья Лоренцо оттащили его в ризницу за алтарем, забаррикадировали двери изнутри и стали ждать. Лоренцо в состоянии шока только и спрашивал о том, где Джулиано и как он себя чувствует. Один из друзей высасывал кровь из раны Лоренцо, в страхе, что кинжал священников был отравлен.

В храме же была полная неразбериха. Народ не сразу понял, что произошло, и от первых криков было впечатление, что кто-то увидел, как рушится купол Брунеллески, и все стены храма затрещали. В панике прихожане стали покидать церковь, но, выбежав на улицу, стало ясно, что купол на месте и произошло что-то другое. Из Санта-Мария-дель-Фьоре выбежал и Франческо Пацци, с криком: «Свобода! Свобода!» Но так как нанесенная своими же руками рана очень сильно кровоточила, Пацци был вынужден отправиться домой, чтобы отлежаться и подключиться к перевороту позже. Параллельно с этими событиями Франческо Сальвияти с небольшим войском наемников подошел к Дворцу управления, в котором приори на тот момент обедали. Часть людей он оставил на входе, дав приказ никого не пропускать и не выпускать из Дворца. А сам с другой группой наемников направился по каменным лестницам к членам совета. Чтобы не сразу раскрыть свои планы, а дождаться подмоги от Пацци, люди Сальвияти спрятались в кабинете канцелярии. Синьор Сальвияти проследовал один к гонфалоньеру справедливости Чезаре Петтручи, который был сторонником режима Медичи. Войдя в зал, Сальвияти перенервничал и начал говорить что-то совершенно нечленораздельное, чем вызвал подозрения Петтручи, который недолго думая бросился прочь с криком: «Охрана!» Сальвияти поспешил к канцелярии, где оставил своих бравых ребят, но случился казус. Войско закрылось изнутри и не могло выйти, потому что дверь была сделана с хитрым механизмом. Если ее закрывали, открыть ее можно было только ключом, которого, естественно, у заговорщиков не было. Так люди Сальвияти сами поймали себя в ловушку. Тут уже среагировала охрана, с улиц доносились крики, добежавшей из храма толпы: «Заговор! Кто-то убил Медичи! Смерть заговорщикам». Франческо Сальвияти был пойман и тут же повешен, без суда и следствия.

Якопо Пацци выехал ко дворцу со своими людьми, чтобы поднять народ против Медичи. Но, оказавшись на площади Синьории, понял, что флорентийцы глухи к его призыву: «Свобода! Свобода!». А приори высунулись из окон Дворца и стали закидывать Якопо камнями. Поняв, что заговор провалился и всех устраивает политика Медичи, которая щедро радовала народ праздниками и банкетами, Пацци поспешил покинуть город. Такое же решение принял Бандини, переживая за свою шкуру.

Толпа устроила настоящую охоту за заговорщиками. Дверь во дворец Пацци была выломана, Франческо нашли раздетым в своих покоях, истекающим кровью из той злополучной раны, почти без сознания. Разъяренная толпа выволокла его на улицу и буквально растерзала еще живое тело на куски. Других заговорщиков постигла участь Сальвияти — их тела обвесили стены Дворца Правления. Беспорядки и охота длились несколько кровавых дней.

Когда толпа покинула храм, внутри воцарилась тишина, которую нарушил полный отчаяния и боли крик: «Я ничего не знал! Клянусь, я ни при чем!» Это кричал Гуэльмо Пацци, тот член семьи, что породнился с Медичи, женившись на сестре Лоренцо и Джулиано. Впоследствии Гуэльмо будет единственным Пацци, которого не казнят. Но его и всю его многодетную семью Медичи отправят в изгнание.

Спустя какое-то время по холодному полу Санта-Мария-дель-Фьоре пронесся гул десятков сапог:

— Лоренцо, выходите! Это друзья! Выходите, пока они не вернулись с армией! — сказал возбужденный мужской голос.

Сердце Медичи забилось сильнее, и в голове была лишь одна мысль: «враги или друзья?». Один из друзей, что сидел вместе с Лоренцо в ризнице, забрался на стол и дотянулся до небольшого окошка, из которого было видно алтарную часть церкви. Первым делом в глаза ему бросился изуродованный труп Джулиано, одиноко лежавший в луже крови. Затем он рассмотрел лица пришедших флорентинцев, да, это были друзья. Лоренцо аккуратно вывели из укрытия, стараясь закрыть от него труп брата, и отвели к себе во дворец.

Через несколько дней были найдены два священника, покушавшихся на жизнь Лоренцо, — они укрывались в аббатстве Бадия фьорентина, где век назад до этих страшных событий можно было слышать голос Боккаччо, читающего флорентинцам песни из «Божественной комедии» Данте. Монахи, укрывавшие преступников, тоже чуть не лишились головы. Почти все заговорщики были казнены через повешение или растерзаны толпой без суда. Лишь одному была дана честь закончить свой земной путь через отрубание головы, такой тип казни считался наименее болезненным. Этим «счастливчиком» стал Джован Баттиста Монтесекко, добровольно давший показания о заговоре.

Одна из самых жутких смертей ждала Якопо Пацци. Выехав из города, он попытался затерять свои следы среди лесистых холмов Тосканы. Но был узнан крестьянами, которые очень быстро сообщили Флоренции о столь приятной встрече. Якопо поймали, с позором провели 55-летнего синьора по площадям города и повесили. Похоронен Якопо был в своей семейной часовне, которую когда-то род заказал у самого Брунеллески в церкви Санта-Кроче. В этой же церкви со всеми почестями был похоронен отважный Франческо Нори, отдавший жизнь за Лоренцо.

Спустя несколько дней небеса над Флоренцией разверзлись и омыли город дождем такой силы, что казалось, сам Бог хочет смыть кровь с мостовых Республики. Проблема была в том, что дождь затянулся настолько, что крестьяне стали шептаться о скором голоде, так как не было возможности сеять, а прошлый посев стал гнить от избыточной влажности. Флорентинцы быстро сообразили, что непогода вызвана гневом Бога за то, что Якопо Пацци, этот отвратительный богохульник, был похоронен в святой земле, в церкви. Образ Якопо достаточно быстро демонизируется «красивым словцом» некоторых источников. Говорили, что, когда его вешали, последней фразой банкира было то, что он отдает свою душу дьяволу и проклинает всех и все. Решено, нужно выкопать труп грешника! Потеряв рассудок, толпа ворвалась в Санта-Кроче, добыла свой «трофей» и с улюлюканьем привязала уже разлагающийся труп, к хвосту лошади. Лошадь прогнали по всем площадям и переулкам — сложно представить, что в принципе могло остаться от тела Якопо. Далее его выбросили за городскую стену и закопали. Может, хоть сейчас Якопо обретет покой? Нет. Через пару дней группа неизвестных вновь выкапывает останки, недалеко от Флоренции уже была сооружена виселица, на которой и повисло тело Пацци, затем его предадут огню. Прах был развеян над рекой Арно, чтобы никто больше не позволял себе, даже в мыслях, упоминать род Пацци.

Лоренцо Медичи, немного придя в себя, первым делом добился, чтобы против Пацци была введена сама страшная мера наказания, которая только возможна для некогда влиятельного, аристократического рода, — забвение памяти. Оно заключалось в том, что с Пацци, с теми, кто выжил или не был замешан в заговоре, нельзя было больше вести никакого рода дела: ни торговые отношения, ни банковские, ни свадьбы и так далее. Их гербы сбивались по всему городу, а имущество изымалось государством. Никогда больше эта семья не должна была числиться ни в каких документах, их имена безжалостно вычеркивались. Кроме домов и вилл у Пацци была изъята очень ценная реликвия. Согласно легенде, Паццино Пацци, живший в далеком XI веке, был участником первого крестового похода. В нем он настолько отличился отвагой, что в награду привез с собой во Флоренцию несколько камней из гроба Господня. У каждой эпохи — свои сувениры из поездок. Эти камни Пацци использовали каждую Пасху, чтобы разжигать Священный Пасхальный Огонь и раздавать его горожанам. Вот такой уважаемый род на века запятнал себя кровью.

Сегодня эти камни хранятся в небольшой церквушке Святых Апостолов во Флоренции. И каждый год, вот уже сколько веков, из них высекают огонь.

Когда порядок был восстановлен, то весь город собрался попрощаться с Джулиано. Макиавелли в своей хронике сообщает, что «Все граждане со слезами следовали за его гробом, ибо ни один человек, занимавший такое положение, не проявлял столько щедрости и человеколюбия». Республика озадачится тем, чтобы выдать Лоренцо Медичи телохранителей, а сам Лоренцо начнет заказывать в огромном количестве вырезанные из дерева куклы, имитирующие его самого. Эти куклы наряжали в одежды Лоренцо и расставляли по церквям города, чтобы за здравие Медичи молился каждый прихожанин. Страх за жизнь — вещь, конечно, неприятная, но не отдают ли такие «манекены» неким богохульством?

А Сикст IV со своим дорогим племянником Джироламо Риарио — как шли дела у них? После провала заговора Сикст IV заявил, что он не был в курсе, ничего не знал, но осуждает. Правда осуждает Лоренцо Медичи! До Флоренции долетает указ Папы Римского о временном отлучении от церкви всего города! За что же? За убийство архиепископа Пизы Франческо Сальвияти и за расправу без суда над другими участниками заговора. Что означало для города быть вне милости Папы Римского? Теперь ни один священнослужитель не имел права проводить религиозные службы, исповедовать, отпевать и крестить. Важная сфера жизни человека того времени просто блокировалась. Но самое главное, это означало объявленную войну со стороны Папы и всех, кто его поддерживает, а это были король Неаполя, герцог Урбино и многие другие. Флоренция зажималась во вражеское кольцо, и уповать ей оставалось лишь на немногих союзников: Милан и Венецию, у которых были свои проблемы и ввязываться в дела Республики Флоренции не вызывало в них энтузиазма. Так начался тревожный период. Лоренцо осознавал, что поддержавший некогда его народ очень быстро начнет обвинять Медичи в развязавшейся войне, и они рискуют потерять контроль. Чтобы этого не произошло, Лоренцо всеми силами ищет союзников, а перед населением города произносит следующую речь:

«Не знаю, высокие синьоры, и вы, достопочтенные граждане, должен ли я скорбеть вместе с вами по поводу всего происходящего или радоваться. Конечно, когда подумаешь, с каким коварством и ненавистью напали на меня и умертвили моего брата, нельзя не опечалиться, не ощутить в сердце самую острую боль. Но когда затем вспоминаешь, как быстро, как умело, с какой любовью и в каком единении всех жителей нашего города мне была оказана защита, а за брата моего отомстили, должно не только что радоваться, но гордиться и похваляться. Если мне пришлось на горьком опыте убедиться, что во Флоренции у меня больше врагов, чем я думал, то тот же опыт показал мне, что пламенных, вернейших друзей у меня тоже больше, чем я полагал. Поэтому должно мне скорбеть вместе с вами об обидах, чинимых мне врагами, и радоваться вашей расположенности ко мне. Но скорбеть об этих обидах я вынужден тем более, что они исключительны, беспримерны, а главное — никак не заслужены. Посудите сами, достопочтенные граждане, до чего довела злая судьба наш дом, если даже среди друзей, среди родичей, даже во святом храме члены его не могут чувствовать себя в безопасности. Те, кто опасаются за жизнь свою, обращаются за помощью к друзьям, к родичам, — мы же увидели, что они вооружились для нашей гибели. Те, кто преследуется обществом или частными лицами, ищут обычно убежища в церкви, но там, где другие находят защиту, нас подстерегала смерть; там, где даже отцеубийцы и душегубы чувствуют себя в безопасности, Медичи нашли своих убийц. И все же господь бог, никогда не оставлявший милостью своей нашего дома, еще раз проявил к нам милосердие и защитил наше правое дело. Ибо перед кем мы так провинились, чтобы заслужить столь яростную жажду мщения? Нет, те, кто проявил к нам такую враждебность, никогда не были лично нами обижены, ибо если бы мы что-либо сделали против них, они уже не имели бы возможности нанести нам ответного удара. Если же они приписывают нам угнетение, причиненное им государством, о чем, впрочем, ничего не известно, то вам они наносят большее оскорбление, чем нам, этому дворцу и вашей высокой власти — большее, чем нашему дому, утверждая тем самым, что ради нас вы незаслуженно ущемляете сограждан. Но ничто так не далеко от истины, ибо если бы мы могли нанести им обиду, то не стали бы этого делать, а вы не допустили бы этого, если бы даже мы захотели. Кто захочет по-настоящему видеть правду, сможет убедиться, что если мы столь исключительно возвеличили наш дом, то лишь потому, что мы неизменно старались превзойти всех в человеколюбии, щедрости и благотворительности. Если же мы всегда искали возможности ублаготворить чужих, то почему бы стали обижать близких? Однако их побуждала к действиям только жажда власти, что они доказали, захватив дворец и явившись вооруженной толпой на площадь, и деяние это, жестокое, честолюбивое и преступное, в самом себе несет свое осуждение. Если же они действовали из ненависти и зависти к нашему влиянию в делах государства, то покусились не столько на нас, сколько на вас, ибо вы даровали нам его. Ненавидеть следует ту власть, которую захватывают насилием, а не ту, которой достигают благодаря щедрости, человеколюбию и свободолюбию. И вы сами знаете, что никогда дом наш не восходил на какую-либо ступень величия иначе, как по воле этого дворца и с вашего общего согласия. Козимо, дед мой, вернулся из изгнания не благодаря силе оружия, а по общему и единодушному вашему желанию. Мой отец, старый и больной, уже не мог стать на защиту государства от врагов, но его самого защитила ваша власть и ваше благоволение. Я же после кончины отца моего, будучи еще, можно сказать, ребенком, никогда бы не смог поддержать величие своего дома, если бы не ваши советы и поддержка. И этот наш дом никогда не смог бы и сейчас не сможет управлять государством, если бы вы не правили и раньше и теперь совместно с ним. Поэтому я и не знаю, откуда может явиться у врагов наших ненависть к нам и чем мы могли вызвать у них сколько-нибудь справедливую зависть. Пусть бы они ненавидели предков своих, из-за жадности и гордыни потерявших добрую славу, которую наши предки обрели благодаря совершенно противоположным качествам. Но пусть даже мы нанесли им тягчайшие обиды и они имеют все основания желать нашего падения, — зачем же нападать на этот дворец? Зачем вступать с папой и королем в союз, направленный против свободы отечества? Зачем нарушать мир, так долго царивший в Италии? В этом им никакого оправдания нет. Пусть бы нападали они на своих обидчиков и не смешивали частных раздоров с общественными. Вот почему теперь, когда они уничтожены, попали мы в еще большую беду, ибо под этим предлогом папа и король обрушились на нас с оружием в руках, заявляя, что войну они ведут лишь против меня и моего дома. Дал бы бог, чтобы слова их были правдой. Тогда делу можно было бы помочь быстро и верно, ибо я не оказался бы таким дурным гражданином, чтобы личное спасение свое ценить больше вашего и не погасить кровью своей грозящий вам пожар. Но сильные мира всегда прикрывают свои злодеяния каким-нибудь более благовидным предлогом, вот и они придумали этот предлог для оправдания своего бесчестного замысла. Однако, если вы думаете иначе, я всецело в руках ваших. От вас зависит — поддержать меня или предоставить своей участи. Вы отцы мои и защитники, и что бы вы ни повелели мне сделать, то я с готовностью сделаю, даже если бы вы сочли нужным войну эту, начатую пролитием крови моего брата, закончить, пролив мою кровь»[49].

Если верить хронистам, от этой речи редкий синьор не смог сдержать слез и восхищения этим Медичи, который потерял брата, потерял друзей, но находит в себе силы и храбрость сражаться за Флоренцию.

Лоренцо принимает решение, что медлить больше нельзя, ситуация требует скорейшего разрешения, и выплывает в Неаполь, чтобы встретиться с королем и союзником папы. Вряд ли мы можем представить, как вырывалось из груди сердце Лоренцо, когда он ступил с трапа на неаполитанскую землю. Король мог сразу же схватить его и бросить в тюрьму, даже не выслушав, или же отдать в плен к Папе Римскому. Но этого не случится, у Лоренцо при дворе тоже были свои друзья, и при первой же возможности Медичи четко дает понять королю важный момент: Папы Римские не вечны, более того, очень часто меняются, и одному Богу известно, кто и когда будет следующим. Флоренция же, как ни крути, государство сильное и богатое — зачем воевать, если можно выгодно дружить? Король Неаполя не смог устоять перед хитростью Лоренцо и, выждав паузу в несколько месяцев, чтобы пощекотать нервы Медичи и всей Республике, дал свое согласие на мирное соглашение. Сиксту IV был поставлен шах и мат.

Худой мир с папой тоже был заключен. Поспособствовали этому турки, нависшие угрозой над всей Европой, да так, что Сикст IV, переживая, стал собирать войска, воевать внутри Италии было явно не с руки. Закрепить мир Лоренцо решил, используя свой любимый, элегантный метод — через искусство. Из Флоренции в Рим выезжает группа лучших художников, среди которых Доменико Гирландайо и Боттичелли. Папа Римский заказал им цикл фресок к только что построенной Сикстинской Капелле.

Все, что нас не убивает, делает нас сильнее — как никогда эта фраза была актуальна для Лоренцо. Больше никто не мог усомниться в его правлении, в том, что сам народ встанет за Медичи. Он победил, хоть и пришлось заплатить такую высокую, кровавую цену. Но отголоски заговора Пацци дали о себе знать, когда 29 декабря 1479 года случилась одна казнь.

Леонардо да Винчи. Повешенный Бернардо Барончелли. Musee Bonnat, Байонна

Бернардо Бандини, почуяв, что дело пахнет жареным и заговор провалился, тут же оседлал коня и бежал из города. В надежде, что Медичи забудут о его существовании, он решил укрыться как можно дальше от Италии. Но Медичи и не думали забывать. Спустя 1,5 года после заговора, в мае Лоренцо получил письмо от своего доверенного лица. В нем говорилось, что Бандини видели в Константинополе. Какое счастье, что с султаном Мехметом II у Лоренцо были налажены прекрасные отношения благодаря выгодному торговому сотрудничеству! Бандини был схвачен и вскоре доставлен во Флоренцию. Мехмет II за оказанную помощь получил еще несколько привилегий, а также медаль, выкованную по такому важному событию. После тюремного заключения и пыток Бернардо Бандини был повешен. Чтобы этот момент навсегда остался в истории, художника позовут запечатлеть бездыханное тело. Художником этим оказался Леонардо да Винчи, рисунок дошел до наших дней.

Вот так заговор Пацци стал частью истории Медичи и Флоренции, но пришло время нашим героям перевернуть страницу. Спустя ровно месяц с момента убийства Джулиано, 26 мая 1478 года, у него родился сын, которому будет суждено надеть на головы Медичи настоящую корону, и не одну. Но ни Джулиано, ни Лоренцо не дожили до этих дней.

Помни о смерти в пестроте,В обычной жизни суете.Как бессмысленна надежда,Как ошибочен проект,Как невежеством наполненМир, в конце лишь к смерти бег.Кто-то в песнях проживает,Кто-то танцы ждёт, бугурт,Кто-то благочестье знает,Радость мира презирает,Что внутри у них скрывает,Словно стягивает жгут.Бессмысленны заботы, мысли,Природы разные дары.Её подарки перечисли,Ей благодарны в мире мы.Но вещь любая быстротечна.Фортуна в мире же не вечна.Лишь смерть всегда идёт беспечна.Жизнь, к сожалению, конечна[50].

Лоренцо «Великолепный» Медичи говорил про своих сыновей так: «Один — хорош, второй — прозорлив, третий — безрассуден»[51]. Справедливости ради, отцовский взгляд Лоренцо действительно оказался очень точным. «Хорошим» был самый младший сын по имени Джулиано, обходительность которого отмечалась многими; «безрассудным» был самый старший сын Пьеро, вошедший в историю с прозвищем «Неудачник», действительно дел наворотил таких, что остальным Медичи пришлось их расхлебывать в течение многих лет. В этой же главе мы познакомимся поближе с «прозорливым» Джованни Медичи и заглянем в его тайный шкаф, с надеждой найти парочку скелетов.

После страшных событий заговора Пацци и не менее тяжелых лет после него Лоренцо потребовалось много сил, чтобы восстановить мир и положение своей семьи, ему пришлось проявить весь свой талант дипломата, аккуратность в вопросах и смелость в поступках. Лоренцо очень хорошо усвоил урок, который ему преподали Пацци, и сделал выводы: с Папой Римским нужно не просто поддерживать бизнес и хорошие отношения, нужно иметь не просто кого-то из друзей в кардинальской шапке, нет, при папе нужно иметь кого-то из семьи. Возможно, такие мысли уже посещали Лоренцо и ранее. Есть версии, что при поездке на коронацию Сикста IV он уже начал обсуждать вопрос о назначении кардиналом своего младшего брата Джулиано. Но проекту, если он и задумывался, было не суждено сбыться.

На счастье Лоренцо, папы римские так же не вечны, как хорошая погода летом. Сегодня мы изнываем от жары, и кажется, что она никогда не прекратится, пока не испепелит нас до состояния углей. Но неожиданно ночью тучи, как будто бы задумав шалость, сгущаются настолько, что будят всех жутким громом, разливаясь ледяным дождем. Вот такой гром прогремел 12 августа 1484 года. Умер Папа Римский Сикст IV. Собравшийся конклав длился всего лишь несколько дней, это часто говорит о том, что сильные партии не могли добиться нужного количества голосов, поэтому во избежание беспорядков, в которые часто погружался Рим в эти дни, выбирался «промежуточный папа». Папа, удобный всем, который будет править, пока это необходимо «сильной стороне». Так был выбран новый папа римский Иннокентий VIII. Лоренцо Медичи очень ждал момента смены папы и почву для великих дел готовил заранее.

В декабре 1475 года жена Лоренцо дала жизнь второму сыну — Джованни. Флоренция на несколько дней погрузилась в атмосферу праздника и веселья. Из окон Дворца Медичи сыпались конфеты, монеты, привозились огромные скульптуры из сахара, сделанные в виде замков, животных и военных трофеев. Колокола устраивали перезвон, перекрывая шум фейерверков, которые запускались отовсюду. Из городских фонтанчиков пускали вино, красное и белое, на любой вкус и в любом количестве. На фасаде родового гнезда в два ряда зажгли факелы и свечи, что казалось, дворец полыхает в ночи. Крестили ребенка в семейной часовне, украшенной фреской Беноццо Гоццоли. Глаза младенца скользили по ярким росписям, еще не понимая всего смысла, который когда-то захотел туда вместить его прадед Козимо «Старший».

На Джованни у Лоренцо были большие планы, и направление карьеры мальчика стало понятно, когда тот был еще совсем ребенком. В свои нежные 7,5 лет Джованни проходит первый свой постриг и ему выбривают небольшую тонзуру[52] на макушке, в знак его принадлежности Духовенству. Первый шаг сделан. Несмотря на религиозную карьеру, мальчик получил разностороннее образование у лучших гуманистов того времени. Не будем забывать, что именно в тот период на вилле Карреджи читались тексты Платона, обсуждалось античное искусство, философия и идеалы, которым должен следовать человек. Так в учителях Джованни оказались такие громкие имена, как Аньоло Полициано и Марсильо Фичино. Хотя не все были согласны с таким образованием юного Медичи. Как иногда случается, муж и жена могут иметь разные взгляды о том, что хорошо, а что плохо для их ребенка. Медичи не были исключением. Жена Лоренцо, Клариче Орсини, так никогда и не стала «своей» для Флоренции. Клариче выросла в Риме, где на тот момент не говорили о древних греках, любуясь на обнаженные фигуры античных скульптур. В Риме учили верить в Иисуса, правильно молиться и исповедоваться. Клариче впитала в себя настолько сильно христианскую веру, что ее мировоззрение не хотело дать место чему-то другому, что не есть Римская Церковь. Орсини не любила читать, книгам предпочитала исповедь или литургию. Поэтому с Лоренцо они никогда не были близки и жили как будто бы в параллельных мирах, лишь изредка соприкасаясь.

Однажды обычно не вмешивающаяся в решения Лоренцо Клариче настолько обозлится на Аньоло Полициано, что добьется его отстранения. По мнению Клариче, тот слишком много внимания уделял античности, уча Джованни классическим языкам — важному наследию, которое оставили после себя древние греки, а затем подхватили древние римляне, — но совсем не уделяя внимания богословию. Разве могла она стерпеть, чтобы ее сын придавал большее значение «языческим глупостям», чем богословию?! Аньоло в свою очередь писал Лоренцо, жалуясь, что Клариче только и делает, что забирает с уроков Джованни и читает с ним исключительно Псалтырь. Оценивая уже взрослую жизнь и личность Джованни Медичи, можно прийти к выводу, что в нем взросли оба семени: религией он занимался по долгу службы, а античность поселил в своем сердце.

Кроме многочисленных философов, литераторов, музыкантов, которые наполняли дом Медичи, в подростковом возрасте Джованни познакомился со своим одногодкой. Мальчишку принял у себя Лоренцо, заметив его еще не ограненный, но уже яркий талант. Мальчика звали Микеланджело Буонарроти. Джованни и Микеланджело, совершенно разные по темпераменту, с одинаковым вниманием слушали Лоренцо и его друзей за многочисленными совместными ужинами. Возможно, именно зародившиеся симпатия между двумя подростками и помогла Микеланджело выходить сухим из воды, нарушая сроки и договоренности, когда Джованни начнет просить уже не передать солонку за столом, а изваять скульптуры во славу семьи Медичи.

В возрасте 13 лет Джованни получил от отца настоящий подарок, который смог оценить по достоинству спустя несколько лет. Лоренцо и Папа Иннокентий VIII решили скрепить свои хорошие, а главное выгодные, отношения старым добрым способом — породниться. Так незаконнорожденный сын Иннокентия женился на дочери Лоренцо. По сути, этот брак заключался в связи с огромным желанием Лоренцо добыть как можно скорее кардинальскую шапку для своего сына. «Пожертвовать» для этой мечты судьбой своей дочери не представлялось проблемой, хоть жених и не отличался блестящей репутацией. Кроме того, нужно уметь дарить правильные подарки — то, что Папа точно оценит. Шпионы Медичи начинают активно посылать гонцов, рассказывая Лоренцо о пристрастиях Иннокентия. Так в Рим прибывает огромное количество дичи, которой Папа любил обедать, лучшее вино Тосканы, чтобы вкусно запивать эту дичь. Помнится, Флоренция славилась шелком и шерстью? С флорентийских кораблей уже выгружают огромные рулоны дорогущего дамаста для папских комнат. Лоренцо хочет стать не просто другом, а очень внимательным другом.

Так папа и Медичи договариваются о том, что Джованни в марте 1489-го становится кардиналом, но это большой-большой секрет, рассказывать о котором папе очень не хотелось, чтобы не потерять баллы своей репутации. Все же назначать кардиналом 13-летнего мальчишку было решением достаточно сомнительным. Чтобы не упасть в грязь лицом, было решено, что Джованни сможет надеть кардинальские одежды и официально приехать в Рим для исполнения своих обязанностей спустя три года. Также в «контракте» на красную шапку указывалось, что если Лоренцо или Иннокентий VIII не доживут до истечения срока секретности, то договор будет аннулирован.

Наверное, звезда удачи Джованни оказалась над ним в нужное время. Наконец-то срок истек, и 10 марта 1492 года он стал настоящим, а не подпольным кардиналом. Сам Лоренцо, не сдерживая своей радости, воскликнул: «Это самый великий результат нашей семьи»[53]. В Кафедральном соборе была проведена праздничная служба, и буквально через три недели умер Лоренцо Медичи, а в июле того же года на тот свет отошел Иннокентий VIII. После смерти отца у Джованни началась настоящая взрослая жизнь, и началась она тревожно.

Буквально через два года из-за опрометчивых политических решений старшего брата Джованни, которого звали Пьеро, тот «безрассудный» из троих сыновей Лоренцо, доведет ситуацию до того, что Республиканцы, настроенные враждебно к семье Медичи, обвинят его в злоупотреблении властью, подвергнув Флоренцию военной опасности со стороны Франции. Обвинение было правдивым, поэтому от той поддержки народа, которая была у Лоренцо, не останется и следа. В ноябре 1494 года вся семья Медичи была с позором изгнана из города, дворец их подвергся вандализму и был разграблен. Джованни, испугавшись разъяренной толпы, был вынужден переодеться в монашескую рясу францисканского ордена и, пряча лицо под жестким капюшоном, бежать из родного города. Так начались года скитаний Медичи. Ситуацию Джованни отягощал еще тот факт, что на своем первом конклаве в качестве кардинала он не поддержал избрание Александра VI из рода Борджиа. Чем вызвал немилость нового папы и получил краткое, но очень четкое указание — держаться от Рима подальше. Что тут же сделал Джованни, путешествуя по Северу Италии и Европе, изучая новые традиции, знакомясь с новыми людьми, взрослея в конце концов.

Наконец-то, в 1500 году из Рима подуло весенним ветром, в воздухе которого больше не было ненависти со стороны папы к Медичи, у Борджиа были совсем другие проблемы, о которых стоило беспокоиться. Так, свой 25-летний юбилей Джованни праздновал в Вечном городе в семейном дворце. Что точно он унаследовал от отца — это любовь к искусству и умение баловать свой глаз изысканными приемами. Как, помните, завещал Лоренцо в одном из своих сонетов:

Пока беспечный Джованни зарабатывал себе славу синьора, знающего толк в красивой жизни и удовольствии, его старший брат Пьеро пытался найти способ, чтобы силой вернуть власть над Флоренцией. К кому только он не обращался, в чьих военных кампаниях не участвовал. Но судьба не была благосклонна к нему, и в 1503 году он погиб, утонув в реке при попытке бегства после очередной неудачной битвы. Безрассудная жизнь и бестолковая смерть. После себя он оставляет сына по имени Лоренцо, о котором теперь должен позаботиться дядя-кардинал. С этого момента Джованни становится главой семьи. Тем временем 1503 год унес жизнь не только Пьеро, но также умирает и Папа Александр VI. У Джованни появляется вторая возможность поучаствовать в конклаве, и на этот раз он не должен ошибиться с выбором.

Новым папой становится представитель семьи делла Ровера, который берет себе имя Юлий II. Именно этот папа станет болью всей жизни Микеланджело! Благодаря ему мы сегодня можем любоваться расписанными сводами Сикстинской капеллы, где Микеланджело показал, на что все-таки способен гений одного человека. Также Юлий закажет у скульптора свое надгробие, которое должно было стать работой всей жизни Микеланджело. Но в итоге проект был тысячи раз изменен из-за мутирующей политической ситуации Рима и потребовал от мастера 40 лет его жизни. Конечный результат был в разы меньше по количеству скульптур и пропорциям, а горечь и разочарование в сердце Микеланджело были безграничны.

К счастью, Джованни уже давно поддерживал Юлия II, когда тот был еще кардиналом, поэтому карьера Медичи очень быстро пошла в гору. Встав покрепче на ноги, Джованни стал закидывать удочку о возвращении во Флоренцию. Слишком много лет Медичи отсутствовали — пришло время навести порядок в непокорной Республике. Юлий, которого при жизни уже прозвали папой-воином, не имел ничего против и не видел в военной агрессии церкви за территорию чего-то неэтичного. В конце концов, чем больше у Папы Римского и у церкви земель, тем прочнее вера и благосклоннее Бог. Так будет решено, что Джованни присоединится к испанскому войску, которое было в распоряжении Юлия II, и дружным отрядом направится на Флоренцию. Не хотят флорентинцы по-хорошему — будет, как всегда. Одна из тактик в военном деле — это не только демонстрация количества верных солдат и правильная расстановка сил, но и устрашение через наглядный пример, что ждет тех, кто не подчинится требованиям. Так 29 августа 1512 года началась писаться кровавейшая страница Тосканы.

Испанское войско стало стягиваться к городу Прато, он находится примерно в 20 км от Флоренции. Это был важный коммерческий центр, где жизнь бурлила удачными сделками купцов и банкиров. Почуяв опасность, правительство Прато запросило военной помощи от соседки Флоренции. Сначала Республика ответила благосклонно и пообещала выслать 10 000 солдат — к слову, такого количества хватило бы за глаза, чтобы испанцы даже не приблизились к крепостным стенам города. Далее ситуация резко меняется и вместо обещанных 10 000 Флоренция сообщает о прибытии всего лишь 2000 солдат. Но в последний момент и это небольшое войско по приказу Республики не двигается в сторону Прато, чтобы оказать помощь. Почему же Флоренция так поступила? Неужели приорат испугался и решил спасать свою шкуру, а не героически отстаивать границы друзей? Причина такого решения до сих пор является почвой для размышления историков. Кроме ложных обещаний о военной защите Флоренция приказывает крестьянам и купцам, живущим на территории Прато, вывезти свои товары в безопасное место. Хронисты отмечают огромные толпы крестьян, женщин и детей, которые скитались в поисках укрытия. Но все подготовительные моменты были напрасны. Несмотря на то что каждый горожанин вносил свою лепту в укрепление города, профессиональному испанскому войску хватило буквально 48 часов, чтобы войти за его крепостные стены.

Сначала солдаты набросились на ворота, но жители Прато, еще полные надежды, крепко их замуровали. Тогда испанцы изменили стратегию и начала стрелять из пушки в толстые стены города. Через два дня им удалось пробить дыру и войти. Это была самые страшные часы для Прато. Озлобленные испанцы в количестве 5000 человек, которых подстегивало обещание богатой наживы и безнаказанности, как голодная свара волков, стали растерзывать всех, кто оказался на их пути. Женщины, дети и старики поспешили укрыться в стенах церквей и монастырей в надежде, что в доме Господа у солдат не поднимутся руки на бесчинства. О, как же они ошибались! Ни иконы с ликом Девы Марии, ни фрески со строгими изображениями святых не могли остановить богохульников. Потные мужики врывались в храмы и творили самые мерзкие зверства над телами невинных. Хронисты отмечали огромное количество изнасилований, страшных пыток и просто убийств ради забавы. Некоторые церкви были полностью разрушены, как и дома мирных граждан.

Те, кто смог выжить в этой резне, были заключены в плен. Солдаты требовали выкуп у семей, цены были самыми разными — от нескольких десятков монет до тысяч флоринов, в зависимости от социального статуса заключенного. Весь этот ад длился почти месяц, точнее 22 дня. Пока Флоренция и наступление дипломатически решали вопросы, мирные граждане продолжали умирать. До сих пор не известно точное количество убитых, некоторые источники сообщают о 2000 жертв, кто-то пишет о 8000 человеческих жизней. Учитывая, что все население Прато в тот период насчитывало около 5000 человек, то если количество и было выше, значит, речь шла и о близлежащих деревнях. Какую роль в этом кошмаре сыграл наш кардинал Джованни? Это тоже открытый вопрос.

Где-то описывается, что он въехал в город сразу же после первой волны агрессии и никоим образом не постарался остановить мясорубку, достойную самого мерзкого фильма ужаса. Кто-то пишет, что Джованни просил быть помягче, но в город въедет, когда по факту было уже поздно что-то исправить. Возможно, желание показательно предупредить Флоренцию было настолько сильно, что в сердце Джованни ничего не екнуло, даже когда он проезжал около разрушенной церкви, где в юношеском возрасте постигал богословие. Серьезная политика была важнее детских воспоминаний о проведенных годах жизни в славном городе Прато. Оказал ли он какую-то помощь пленным горожанам? Да, из казны Медичи была выделена сумма в 15 000 золотых флоринов, что соответствовало примерно ⅓ от общей суммы, запрашиваемой испанскими солдатами[56]. Мог бы сделать Джованни больше? Скорее всего да, но было ли это выгодно для достижения цели? Вряд ли. После того, как испанское войско оставило пепелище на месте некогда процветающего города, вместе с ними отправилась и огромная вереница пленных. Но очень быстро полководцы смекнули, что на их содержание уходит слишком много ресурсов. Было принято решение ценных пленников разместить по тюрьмам ближайших поселений в ожидании выплаты, остальных просто отпустили в леса. Город Прато никогда больше не смог подняться на прежний уровень и демография последующих годов пугала летописи своими цифрами.

Флоренция поняла намек без лишних слов и капитулировала, вновь впустив семью Медичи в свое лоно. Будучи еще подростком, в свою первую поездку в Рим в качестве кардинала Джованни писал отцу: «О себе я лишь скажу, что приложу все мои усилия, чтобы Ваше имя уважали»[57]. Уважение к Медичи было снова получено, но какой ценой! Дипломат и секретарь канцелярии Никколо Макиавелли поспешил дать совет новому лидеру быть великодушным: «Люди дольше оплакивают потерянное поместье, чем смерть отца или брата, смерть забывается, а благосостояние — нет»[58]. Циничная правда жизни эпохи Возрождения. Сам же Макиавелли так и не дождался великодушия от Медичи и уже через месяц был брошен в тюрьму, а затем сослан за город сроком на год. Джованни было слишком опасно оставлять Никколо, который своим острым умом мог поднять республиканский дух в городе, где о слове «свобода» должны были забыть. После ссылки Макиавелли никогда больше не были доверены важные дипломатические миссии. Несмотря на все его старания заполучить расположение Медичи, гениальный политик сможет лишь незадолго до своей смерти, но в качестве историографа[59].

Когда жизнь вернулась на круги своя и будничные дела оттеснили страшные воспоминания в самый дальний угол, в 1513 году Джованни Медичи был вынужден в спешке покинуть Флоренцию, оставив «следить» за городом своих родственников: брата, кузена и племянников. Причина столь неожиданного отъезда — очередной конклав. Говорят, что Бог любит Троицу, — именно третий конклав в жизни Джованни стал переломным. В Рим он отправился в сопровождении двух верных друзей-банкиров; к сожалению, путешествие омрачилось недомоганием Джованни. Уже много лет он мучился «стыдным» недугом — свищ прямой кишки, который усугублялся в путешествиях из-за малокомфортных условий передвижения. Это путешествие не стало исключением. Поэтому на конклаве Джованни выглядел достаточно плачевно и источал не самый приятный запах. В итоге смотрители конклава были вынуждены даже позвать лекаря, чтобы облегчить муки кардинала.

Азарт — человеческий порок, которому находилось место и на конклаве. Сегодня мы делаем ставки на скачках или на футбольном матче, а в те времена кроме спортивных скачек можно было поучаствовать в ставках на смерть какого-нибудь влиятельного господина, или же испытать свою интуицию в вопросе о божественном. Кто будет следующим Папой Римским? Делаем ставки! Лидерами были Раффаэле Риарио (да-да, к приезду которого во Флоренцию и приурочили заговор Пацци) и венецианец Гримани. Джованни не имел какой-то особой поддержки и, скорее всего, даже не планировал на этот раз становиться Папой. Но после нескольких дней конклава, где каждый из фаворитов тянул одеяло на себя, кардиналы начали уставать. Так за несколько дней рейтинг Джованни возрос до 25 % и к нему начали приглядываться молодые кардиналы, которые не хотели, чтобы к власти вновь пришли «деды». Общее мнение о Джованни было таким: «Удивительная доброта от природы»[60]. Подождите, а как же бойня в Прато? Кто старое помянет, тому глаз вон…

Плюсом к кандидатуре Медичи было еще и то, что все видели его ужасное состояние здоровья, поэтому, несмотря на возраст 38 лет, верили, что долго он не протянет. А пока будет тянуть свою бренную и болезненную жизнь в развлечениях, не успеет особо сильно навредить казне Ватикана какими-нибудь спонтанными войнами. Дело в том, что Юлий II вложил огромный ресурс на завоевание и отстаивание папских территорий. Поэтому еще одного «воина от Бога» казна просто не выдержит. Джованни кажется вполне себе транзитным безобидным вариантом. Ох, как же были ошибочны эти расчеты!

Самый старший из присутствующих кардиналов воскликнул: «Annuntio vobis gaudium magnum: habemus Papam»[61]. Традиция этой фразы символически уходит в Евангелие от Луки: «И сказал им Ангел: не бойтесь; я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям» (глава 2, стих 10). Дальше объявлялось имя нового папы. Каждый Папа выбирал имя согласно своим личным предпочтениям или же дням Святых покровителей, выбор обязательно пояснялся. Джованни выбрал имя, которое не стыковалась с его болезным видом и было первым звоночком для тех, кто рассчитывал получить покладистого, удобного папу римского, имя ему Лев Х.

В своей книге о папах Медичи Марчелло Симонетта предполагает, что выбор имен был обусловлен красивой семейной легендой, которую слышал маленький Джованни. Якобы перед родами его мать Клариче увидела очень яркий сон. Женщина находилась в Кафедральном соборе Флоренции, как вдруг у нее начались схватки, и она разродилась без боли и крови большим красивым львом! На следующий день родился Джованни. Учитывая, что во сне дело происходило в церкви, то и сейчас Медичи вступал на папский престол, сомнений не было: вот он — Лев. Был ли этот сон или нет, мы, конечно, не знаем, но согласитесь, сказки придают жизни чуть больше оттенков.

После ликования толпы и неверия Джованни в то, что с ним происходит (если обращаться к записям его друга, ночью после избрания Медичи подскочил на кровати, вопрошая: «Это не сон? Я Папа?»), началась многодневная серия обрядов и праздников в честь Льва Х. На одном из таких обрядов Льву Х вручили посох и ключи, согласно Евангелию от Матфея: «Истинно говорю вам: что вы свяжите на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе» (глава 18, стих 18). Также Папа получил мешочек с 12 драгоценными камнями, как символ 12 апостолов, и небольшой пучок мха, приятный запах которого символизировал фразу из 2 Послания Коринфянам 2:15: «Ибо мы — Христово благоухание Богу в спасаемых и в погибающих». Рим ликовал, торжественное шествие Папы проходило через значимые площади и церкви города, они были украшены триумфальными арками, вырезанными из дерева, как память об императорах Древнего Рима. После Папа заказал себе новую тиару, которая была легче по весу, но не уступала в украшении количеством драгоценных камней. Согласно сложившемуся убеждению, в момент своей коронации Лев Х не выдержал и воскликнул, широко улыбаясь: «Раз Господь даровал нам папство, так насладимся же им!». С этих слов в Риме начался так называемый Золотой век. Лев Х был одним из последних пап римских, которые своим поведением напоминали скорее принца, а не представителя духовенства. При его дворе организовывались театральные постановки на мифологические темы, между гостей бегали и скабрезно высмеивали что-то шуты, музыканты услаждали слух мелодиями легкомысленных флейт и баловниц-арф. Казалось, что этот праздник жизни никогда не закончится и больше никому ни о чем не стоит беспокоиться. Для флорентинцев избрание на папство Медичи означало увеличение доходов за счет полученных бонусов по национальному признаку. Никогда ни один папа не забывал своих. Лев Х не был исключением, поэтому Рим буквально заполонили банкиры из Тосканы. Чтобы римляне несильно переживали по вопросам такой агрессивной иммиграции, папа существенно снизил налог на соль и стал активно заниматься проектами, связанными с искусством.

Рафаэль Санти. Портрет Льва Х с кардиналами. Палатинская галерея, Флоренция

Но самой важной своей задачей Лев Х считал закрепление власти Медичи. Не каждый день выпадает удача, и в твоих руках появляется безоговорочная власть, данная тебе самим Богом, а бонусом — казна, из которой можно брать без зазрения совести. Первым шагом безудержной политики кумовства будет назначение кардиналом и присвоение римского гражданства Джулиано Медичи, кузену Льва Х. Джулио — это и есть тот сын трагически погибшего Джулиано Медичи, который родился ровно через месяц после заговора Пацци. Скандальность такого назначения была в том, что Джулио был незаконнорожденным ребенком Джулиано. Он появился на свет от некой Фьоретты, которая была лишь любовным увлечением Джулиано и не состояла с ним в законном браке. Для церкви это было неприемлемо, и обычно такие «дети греха» не могли получить сан кардинала. Но для Льва Х соблазн был слишком велик, он нарушает правило. Ведь иметь в семье кардинала, значит верить, что после тебя будут еще папы из рода Медичи.

Но власть нужно было укреплять не только в сфере духовенства — пора бы Медичи получить какие-то титулы, чтобы европейская знать перестала уже свысока смотреть на бывших менял и кривить рот, ядовито произнося «торгаши». Кому свежеиспеченные титулы, с пылу с жару? Первым под раздачу попадает брат Льва Джулиано — тот, про которого отец говорил «добрый сын» (пожалуйста, не запутайтесь в Джулиано, если что посмотрите родословное древо семьи). В 1515 году, благодаря хорошей женитьбе, Джулиано получает от короля Франции титул герцог де Немур. Красиво звучит, правда? И если первый титул не потребовал от Льва Х каких-то космических финансовых вливаний, а скорее каплю дипломатии, то далее дела шли не так гладко. Нужно было не забыть и о племяннике, которого звали Лоренцо, — снова постараемся не запутаться. Речь идет о Лоренцо, который был сыном Пьеро «Неудачника», то есть внуком Лоренцо «Великолепного» Медичи (крепимся и смотрим генеалогическое древо). Папе было бы очень удобно расширить свое влияние и заполучить во владение герцогство Урбинское, где правила уже известная нам семья делла Ровере. Даже не начинайте думать о чести и благодарности, ведь Папа Юлий II делла Ровере был в хороших отношениях с некогда кардиналом Джованни. Кстати, именно делла Ровере приютили спасавшихся бегством Медичи, когда их погнали из Флоренции в 1494 году. Оставьте эти мысли. Папа хочет владеть Урбино, точка!

Так началась совершенно бесполезная война, в которой молодой Лоренцо Медичи проявил себя в качестве бездарного и даже трусливого полководца. Война откроет черную дыру в казне Флорентийской Республики, ведь Лев Х любезно «попросил» профинансировать свою затею. Репутация Медичи резко падает, и Лоренцо, который не отличался приятным нравом и скорее напоминал капризную «золотую молодежь», становится предметом ненависти. Правда, ненавидеть его будут недолго — спустя несколько лет, будучи еще в молодом возрасте Лоренцо умирает от сифилиса.

У Льва Х опускаются руки. За несколько лет кропотливой работы он получает два настоящих титула, которые можно и нужно передавать по наследству, но передавать их некому — наследников нет. Неужели карма вспомнила о Медичи? Джулиано, герцог де Немур скончался в 1516 году, не успев зачать законного наследника, — прощай, де Немур. Лоренцо, герцог Урбинский, скончался в 1519 году. Он успел жениться и даже увидеть своего первого и последнего ребенка, но им оказалась девочка, а девочкам никто титул не отдаст — прощай, герцогство Урбинское.

Папа Медичи задумчиво сидел за столом и размышлял о будущем своего рода. Впервые не хотелось звать шутов и устраивать театральные представления, где за полуобнаженными нимфами бегают задорные сатиры, пытаясь ухватить их за округлости упругих тел. Все было бесполезно, особенно эта война. Но беда не приходит одна. Согласно мрачной традиции, которая сложилась в последний век в семье Медичи, против них должны устраиваться заговоры. Настала очередь Льва Х. Костяком заговора были те «молодые» кардиналы, которые несколько лет назад надеялись на приятный, мягкий нрав Джованни Медичи и с легким сердцем вписали его имя во время конклава. Но дружба в папской среде — дело эфемерное, сегодня есть, а завтра и след простыл. После военной кампании по захвату Урбино некоторые кардиналы во главе с кардиналом Альфонсо Петруччи изрядно занервничали, опасаясь, что в Папе проснутся имперские аппетиты по захвату территорий. Но заговор раскрывается и начинается воистину сюрреалистический спектакль. Кстати, некоторые историки склоняются к мысли, что и заговора-то особо никакого не было, никто Льва Х травить не собирался, просто папе срочно понадобилось провернуть аферу века.

Зачинщики заговора показательно отправились в тюрьму, и по всему Риму началась охота за головами. Кардиналы могли быть обвинены в заговоре лишь из-за неаккуратно брошенного взгляда на папу Римского или, упаси Боже, сказанного слова. Но очень скоро стало ясно, что вся эта охота несет в себе лишь одну цель, и это не спасение Льва Х от смертельной опасности, а выкачивание денег. Да, папе нужно было заработать. Обвиненные кардиналы лишались своих владений, в некоторых случаях кардинальских шапок и всех привилегий, освобождая тем самым вакантное место в духовенстве. Свято место, как мы знаем, пусто не бывает, поэтому очень быстро «уходило с молотка» за определенный ценник. Некоторые кардиналы возвращались в милость папы за суммы в районе 25 000 дукатов. Но самый большой «куш» Лев Х сорвал за освобождение из тюрьмы влиятельнейшего кардинала Раффаэле Риарио. Переговорщики называли цену в 50 000 дукатов, но в итоге папа сможет задрать ценник до 150 000[62]. Кровь банкирского рода дала о себе знать.

Таким образом папа за раз убил двух зайцев: удалил из консистория неудобных кардиналов, их места удачно продал тем, кто его будет поддерживать, еще и заработал. После тотальной чистки оставшимся кардиналам Лев Х объявит о созыве собрания, где торжественно хочет назначить 16 новых кардиналов. Цифра не была маленькой, но и не столь огромной, чтобы и так изрядно запуганные кардиналы могли что-то возразить. Но их ждал большой сюрприз: на заседании консистория, не моргнув глазом, Папа называет 31 новое имя! Это была самая масштабная смена кардиналов за всю историю католической церкви! Зато теперь Лев Х был спокоен, многие нео-кардиналы были из Тосканы или как-то связаны с Медичи: 7 римлян, среди которых представитель семьи Орсини (мама Льва Х были Орсини), 4 флорентинца, 2 сиенца (Тоскана), 1 картонец (Тоскана), среди остальных многочисленных итальянских имен, в список затесались 1 венецианец, 2 француза и 1 голландец[63]. На этом скандальные решения Льва Х не закончились. Папе Медичи удалось не просто встряхнуть Рим разлетающимися кардинальскими шапками, но и сыграть роль в истории целой Европы.

После смерти Юлий II оставил новому папе не только казну, но и важное задание — достроить собор Святого Петра. Собор должен был укрепить вес церкви в связи с угрозой, которая исходила от турок. Проект был амбициозным и очень затратным, поэтому Юлий II прибегает к практике, уже известной в то время, чтобы пополнить счет на строительство, — к выдаче индульгенций. Отпущение грехов выдавалось при двух условиях: человек должен был действительно раскаяться и внести подаяние на собор Святого Петра. Не сказать, чтобы все представители духовенства поддерживали сам факт индульгенций, но в целом они не вызвали острой реакции в обществе. Став папой, Лев Х очень быстро понимает, что нужно поставить выдачу индульгенций на коммерческий поток, иначе строить такими темпами они будут до Второго Пришествия, не иначе. Издается новая булла, где прописываются цены и варианты отпущения грехов. Можно было получить частичное отпущение и остальные годы «доискупать» в чистилище после смерти, можно было получить полное отпущение. Более того, можно было освободить от языков адского пламени своих умерших родственников. Монахам было дано указание «рекламировать» индульгенции и пояснить их необходимость. Прогрев аудитории и стратегия воронки продаж, не иначе. Конечно, такой коммерческий поворот дел уже не мог остаться незамеченным. Даже родилась ироничная поговорка: «звон монеты — значит, одна душа отправилась в рай». Кстати, всем флорентинцам, которые молились за душу Франческо Нори, что спас Лоренцо Медичи при заговоре Пацци, индульгенция выдавалась бесплатно. В 1517 году Мартин Лютер, немецкий богослов и просто человек не безразличный, прописывает 95 тезисов, где объясняет всю абсурдность идеи индульгенций:

«75. Надеяться, что папские отпущения таковы, что могут простить грех человеку, даже если он, — предполагая невозможное — обесчестит Матерь Божию, — значит лишиться разума».

Когда Лев Х прочел эти тезисы, он потребовал от Лютера отказаться от некоторых их них, компрометирующих Папу. Но Мартин был непоколебим. Ошибка Папы заключалась в том, что он не среагировал быстро на сложившуюся ситуацию и не пресек возрастающий авторитет богослова, назвав все «очередной монашеской склокой». Да, с продажей индульгенций церковь притормозит, а вот раскол, который случится через несколько лет после смерти Льва Х, уже никто не сможет остановить. Европа погрузится в страшные годы религиозных войн.

Желание Папы заработать при малейшей возможности обусловливалось тем, что Лев Х хотел жить красиво, но деньги, оставленные его предшественником, заканчивались предательски быстро. Про него говорили, что за время своего папства Лев Х потратил наследство трех Пап: наследство Юлия II, свое и своего приемника.

Вильгельм Фердинанд Паувелс. Мартин Лютер демонстрирует 95 тезисов. The Wartburg Castle Foundation

Неужели с Папой Медичи было все настолько плохо, что даже слова хорошего о нем нельзя сказать? Конечно, не бывает только черного и только белого. Лев Х продолжил страсть своего отца в меценатстве, он в разы увеличил папскую библиотеку редкими экземплярами; под его крылом творил Рафаэль, были сделаны заказы Микеланджело Буонарроти. Озадаченный проблемой «черного рынка», где сбывалось в неизвестном направление наследие Древнего Рима в виде античных статуй, которые находили в огромном количестве в вечном городе и окраинах, папа назначает Рафаэля главным по античностям, по сути, делая из него первого официального археолога. Конечно, художник не бегал лично по раскопкам, но вел точные списки, где и что было найдено. Все синьоры, которые в течение трех дней не декларировали свою античную находку, облагались суровым штрафом. Какие-то найденные фрагменты облицовки из дорогого мрамора шли на постройку Базилики Святого Петра. Ничто не пропадало зря.

«Золотой век», как охарактеризовали вступление на папство Льва Х, неожиданно закончился 1 декабря 1521 года. Джованни Медичи скончался от болезни. Конечно же, сразу поползли слухи о его отравлении, но проведенная аутопсия и документы их не подтвердили. Вся драматичность последнего папы эпохи Возрождения обнажилась в момент его похорон. Оказалось, что у папы не осталось ни гроша на подобающие похороны. Церемония была максимально сдержанной, выдалось очень мало милостыни, а на тысячи свечей за упокой папы — церкви пришлось занимать. Согласно примерным расчетам, за свое Папство Лев Х потратил около 5 миллионов дукатов, оставил долг в 500 000 дукатов, и это не считая оплаты за своих флорентийских родственников[64]. Народный фольклор не заставил себя долго ждать, чтобы добавить последний штрих к личности Льва Х. По всему Риму шутили: «Ты пришел, как лис, жил, как лев, умер, как пес»[65]. И полная ненависти песенка напевалась горожанами:

«Рим триумфует: Лев помер!О нет, помер Цербер жестокий, отвратительный монстрЧто оставил свой ТартарИ пил нашу кровь за правду и ложь»[66].

Маленькое количество подаяний на похоронной процессии поспешили объяснить сильным дождем. Погребли Папу в так и недостроенной Базилике Святого Петра, без монумента и почестей. Спустя несколько лет, в 1542 году останки Льва Х были перенесены в так называемую церковь флорентинцев Санта-Мария-сопра-Минерва. Наконец-то было сделано надгробие. По сей день Лев Х покоится там, а компанию ему составляет еще один Папа Римский по имени Клемент VII. Которого мы с вами пока что знаем как кузена Льва Х, кардинала Джулио. Лев Х был лишь первым Папой из рода Медичи, но не последним.

Баччо Бандинелли. Скульптура Льва Х. Старый дворец, зал Большого совета, Флоренция. © Krikkiat / Shutterstock.com

Папы римские, банкиры, купцы, монахи, черные рабочие и политики — как все эти разношерстные категории уживались вместе, каким правилам следовали, чьего суда боялись? В Средневековье церковь все активнее вмешивается в жизнь города в целом и в жизнь отдельно взятого человека в частности. Церковь учит, кто такой Бог и как следовать его заповедям. Как в любой религии, в Христианстве есть свои правила. А где есть правила, там есть и наказания за их несоблюдение и возможность исправить свою ошибку.

Для средневекового человека простое перечисление десяти заповедей ничего не значило. Нужно было объяснять, почему так делать правильно, а если сделаешь иначе, то это плохо, и ты становишься грешником. Все это разжевывалось понятным языком по большей части на проповедях. Также было необходимо создать в коллективном мышлении узнаваемый образ зла. Как оно выглядит? На помощь приходит искусство, начинает формироваться образ дьявола, ада, начинают задумываться, есть ли крылья у демонов и так далее. Поэтому на проповедях человек не только слушает убедительный голос монаха, но тут же наглядно смотрит на фрески, отмечая, что ждет, например, его соседа-чревоугодника, когда тот помрет.

Сегодня если мы спросим любого человека, как выглядит сатана, то в 99 % он начнет описывать монстра с рогами на голове, копытами, звериным хвостом и, возможно, красного цвета. А теперь давайте спросим этого же человека, как выглядит инопланетянин (при условии, если они существуют). Здесь уже не будет какого-то четкого ответа. Кто-то начнет говорить про зеленых человечков, кто-то про монстров-рептилоидов — фантазия безгранична. Потому что для рамок истории образ инопланетянина еще формируется и мутирует. Вот то же самое и было в Средневековье с образом дьявола. Какой же он?

Мозаика. Притча о Страшном Суде. Базилика Сант-Аполлинаре-Нуово, Равенна

Возможно, кто-то из вас удивится, но изначально дьявол не был наделен никакими жуткими атрибутами, к которым мы все привыкли. Одним из первых его изображений считается мозаика в Равенне, датируемая VI веком. На ней мы узнаем дьявола по синему цвету одежды и волос, но в остальном он ничем не отличается от стоящего по другую руку от Иисуса ангела. Лицо дьявола тоже вполне себе человечное и останется таким вплоть до X–XI вв. Почему так? Потому что далее начинаются сильные изменения в иконографии самого злобного персонажа в истории. Дьявол — это тот, который изменяет, деформирует человеческую душу, поэтому и его внешний вид тоже должен быть чудовищным. Например, появляются рога, потому что кто-то наконец-то внимательно прочитал «Апокалипсис» Иоанна Богослова и нашел там вот такое описание: «И увидел я другого зверя, выходящего из земли; он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как дракон»[67]. Кроме рогов у сатаны появляются козьи ноги с копытами. Здесь вмешается мифология, которая до Эпохи Возрождения воспринималась как вещь исключительно еретическая, где тексты населяли страшные существа — демоны. Копыта, скорее всего, властителю тьмы достались от Пана, божества скотоводства и пастушества. Рожки у Пана, кстати, тоже присутствуют. Согласно мифам, Пан любил хорошо пригубить молодого вина и броситься догонять недотрог нимф. Такой сексуальный аппетит Пана, кроме его подходящего внешнего вида, тоже хорошо вписывался в христианскую доктрину. Все, что касалось сексуальной сферы жизни человека, подвергалась особому интересу со стороны церкви. Но об этом мы подробнее поговорим в последующих главах.

Хендрик ван Бален (Старший). Пан преследует Сирингу. Лондонская национальная галерея

Так постепенно уже к XIII веку сатана в принципе теряет человеческий облик и вконец оскотинивается. Тело его порастает густой шерстью, глаза наливаются кровью, как у взбесившегося кабана, и прихожанам теперь становится воистину страшно встретиться с ним в аду!

Мозаика потолка Крестильни, Флоренция. Сцена Страшного суда. © Sergei Baldin / Shutterstock.com

Ад, соответственно, тоже изображали максимально неприятным местом. Художники в данном случае совершенно не заботились об эстетической стороне вопроса. Их задачей было вызвать у бедного прихожанина дрожь по всему телу при одном взгляде на изображение, чтобы безграмотный человек мог распознать, какая конкретно кара ждет и за какой грех, формируется язык символов. Видим в аду людей, которые насажены на штырь для мяса или их зад прожигают факелом, — значит, перед нами содомиты. Здесь несчастных кусают змеи, и сами они какие-то болезные, с зеленоватым оттенком — речь идет о завистниках. Такой фигуративный язык был доступен и образованному нотариусу и безграмотному земледельцу. Во всей «красе» ад показывался в сюжете «Страшный суд», где очень наглядно было видно разницу между праведниками, входящими в рай, и грешниками, которые мучаются в аду.

Мозаика потолка Крестильни, Флоренция. Mitzo / Shutterstock.com

Во Флоренции одним из самых древних изображений «Страшного суда» (4 иллюстрация) является мозаика XIII века, которая находится в уже хорошо известном нам месте, в Крестильне. Это далеко не единственный сюжет там — вся поверхность потолка визуально поделена на ярусы с разными историями из Библии. Самая крупная фигура на всем своде — это Иисус, творящий суд. По левую руку от Христа мы видим ад. Дьявол изображен в виде жуткого монстра, его тело темного цвета, как и полагается, у него уже есть рога, а из ушей выползают змеи, пожирающие грешников. Обратите внимание, что копыт пока еще нет. Тут же мы видим муки, на которые грешники обречены навечно: вот вертел для содомитов, чуть поодаль вливают жидкое золото в глотку алчным (своеобразный привет ростовщикам Флоренции), кто-то повешен, кто-то растерзан. Можно только догадываться, какой эффект имели эти мозаики для человека той эпохи, который не избалован, как мы с вами, разнообразием визуальной информации, спецэффектами, компьютерной графикой фильмов ужасов. Хотя в Средневековье были свои спецэффекты, которые базировались на природных явлениях.

Например, обряд Крещения строго проводился в определенное время суток. У флорентийской Крестильни есть три входа. Внутри здания, строго по центру, стояла купель, над ней, в потолке было открытое отверстие, в которое проникал солнечный свет и своим лучом освещал то, что было выгодно священнослужителям, — вход, из которого заходили представители духовенства для свершения обряда. В тени оставался вход, через который заходили миряне. Сам потолок переливался золотом мозаики, и казалось, что Господь действительно присутствует здесь и видит каждую душу насквозь. В какой-то момент страх мог завладеть сердцем прихожанина, тогда он пристально вглядывался в образ сатаны и обещал сам себе, что после исповеди больше ни-ни.

Согласно легенде, однажды таким мирянином, который застыл перед изображением ада, был не кто иной, как Данте Алигьери. Упоминание о Крестильне мы встречаем в его произведении «Божественная комедия»:

«Повсюду, и вдоль русла, и по скатам,Я увидал неисчислимый рядОкруглых скважин в камне сероватом.Они совсем такие же на взгляд,Как те, в моем прекрасном Сан-Джованни[68],Где таинство крещения творят»[69].

Данте, вероятно, родился в мае 1265 года во Флоренции. Сам он никогда не упоминает о своих родителях, не исключено, что мать его скончалась при родах. Отца он мог толком и не знать, в связи с тем, что мужчине было уже много лет на момент рождения сына и он просто не успел воспитать его. Так или иначе, Данте будет оставлено хорошее наследство, которое обеспечит его на многие годы и даст возможность заниматься тем, что было по душе. А по душе Данте было учение, он с космической скоростью поглощал книги, а его любовь к литературе начала проявляться в поэзии. Именно в тот период зарождается особый вид поэзии, где главной темой была любовь к какой-нибудь прекрасной даме, чаще всего недоступной. Основным отличием таких стихов было то, что писались они не на латыни, а на простом языке, который был понятен любой девушке, несмотря на уровень ее образования. Объектом любви Данте была флорентийская красавица по имени Беатриче, которую он увековечил в своих произведениях.

Увы, Беатриче, будучи замужем совершенно за другим мужчиной и, возможно, перекинувшаяся с Данте буквально парой слов за всю свою жизнь, неожиданно скончалась. Это стало для Данте настолько сильным ударом, что сначала он будет искать утешение в поэзии, а затем переключится на политику. Правда, в этой сфере счастье его тоже не ждет. Слишком тяжелые времена переживала Республика Флоренция, то и дело оказывающаяся на грани гражданской войны, где изгнания неугодных из города проходили чуть ли не каждый день. Такая участь постигла и Данте. Поэт и политик окажется в опале. В этот период он пишет трактат «Монархия», где настаивает на разделении власти Церкви и Государства. Конечно, такой подход не мог понравиться Папе Римскому, в 1559 году работа и вовсе будет помещена в список «Запрещенных книг». Справедливости ради отмечу, что в 1921 году Церковь смягчилась и правящий тогда Папа Римский сказал: «По правде говоря, мы думаем, что учения Данте могло бы очень пригодиться в качестве путеводителя современному человеку». Но этого Данте уже не узнал, в свой век он столкнулся с унизительными обвинениями в коррупции и предательстве родины. Поэт лишается самого дорого для сердца республиканца — гражданства Флоренции. Данте с горечью назовет себя «гражданином Мира».

В изгнании Данте начинает работать над своей «Комедией», где создает структурированное понимание о том, что происходит с душой после смерти человека. Например, ад выглядит в форме воронки, в самом низу которой восседает Князь Тьмы Люцифер. Сама воронка поделена на 9 кругов. Возможно, на такую структуру Данте и вдохновил потолок Крестильни со своими чудесными мозаиками. Также поэт опирался на философские учения, например Аристотеля, и смог выстроить свою логическую цепочку. Каждому типу грешников отведены определенные муки. Интересно отметить, что в зависимости от исторического периода народ давал разную «тяжесть» грехам.

Нижний ярус, мозаика потолка Крестильни, Флоренция. javarman / Shutterstock.com

Какой грех считается самым страшным у нас сегодня? Возможно, кто-то из вас скажет «убийство», кто-то вспомнит цитату: «ибо начало греха — гордость, и обладаемый ею изрыгает мерзость»[70]. Например, в одной из статей Протоиерей Дмитрий Смирнов утверждает, что самым страшным грехом является неверие[71]. У Данте же на самом последнем кругу ада находятся предатели. Те, кто обманул доверие родных, родины, друзей и благодетелей. Почему предательство? Возможно, потому, что с него начинаются все остальные непослушания. Адам предал свое обещание Богу, Люцифер, некогда любимейший ангел, предал своего создателя, Иуда предал своего учителя, мы предаем себя, предаем законы, когда совершаем какие-то аморальные поступки, продолжать можно бесконечно.

В «Божественной комедии» самая страшная кара уготована трем предателям в истории: их Люцифер пожирает лично:

«Тот, наверху, страдающий всех хуже, —Промолвил вождь, — Иуда Искарьот;Внутрь головой и пятками наруже.А эти — видишь — головой вперед:Вот Брут, свисающий из черной пасти;Он корчится — и губ не разомкнет!Напротив — Кассий, телом коренастей»[72].

Не будем забывать, что Данте пишет это произведения будучи в изгнании и будучи обвиненным именно в предательстве! Боль и обиду за такое решение он выливает на страницы своей рукописи, без зазрения совести отправляя в ад или чистилище всех синьоров, на которых у него был зуб. На многих кругах ада мы встречаем флорентийцев или тосканцев. Они среди обжор, ростовщиков, предателей, зачинщиков раздора, убийц. Такое решение требовало определенной смелости со стороны Данте. Как если бы кто-то из нас написал произведение и без боязни цензуры и преследований заселил ад громкими именами в политике или шоу-бизнесе, которые сегодня у всех на слуху. Более того, описывая грех, за который они там отбывают наказание.

Нам те имена, которые называет Данте, ни о чем могут и не говорить, особенно если мы не знаем досконально историю Флоренции XIII–XIV веков, поэтому мы лезем читать многочисленные сноски. Во времена Данте все было иначе. Флоренция будет воспитываться на «Божественной комедии». Причем не только в плане грехов, но и морали, и философии. Но как же это происходило, если не все имели возможность хорошо читать или приобрести манускрипт?

После смерти Данте другой знаменитый поэт Боккаччо, который был так же первым биографом Алигьери, устроит литературные вечера. Вы только вчитайтесь в эту фразу: «литературные вечера», ведь мы говорим про средневековый город XIV века, и даже не про двор какого-нибудь правителя! Собираться они будут в одном из старейших аббатств Флоренции, в Бадии-фьорентины, построенной в конце Х века.

В аббатстве жили монахи бенедиктинового ордена, девиз которых — «Ora et labora», в переводе «молись и трудись». Именно эти монахи начали заниматься с первых дней своего пребывания во Флоренции. По сути, монастырь стал первым центром в городе, где горожане обучались морали и закону божьему. В этих стенах, выложенных из крупного серого камня, каждый вечер в течение года звучал выразительный голос Боккаччо. Поэт читал «Комедию» Данте всем желающим и пояснял смысл прочитанного. Таким образом, благодаря проповедям, изображениям «Страшного суда» и «комедии» Данте формировались облик и духовные ценности флорентинца.

Но с предателями разбирался все же государственный суд, а не религиозный. С какими же грехами флорентийцев боролась сама церковь и как это выглядело? Ересь — один из страшнейших грехов, которые искупались чаще всего лишь одним способом — сожжением на костре. Во Флоренции, как и в остальной части Европы, была Святая инквизиция, отвечающая за поиск еретиков, ведьм и колдунов. Об организации инквизиции написаны тысяча книг, поэтому в этой главе я сделаю акцент на том, как с ней обстояли дела именно в Тоскане.

В самом начале XIII века во Флоренции борьбой с ересью занимались монахи доминиканского ордена, далее Папа Римский передал эту «грязную» работу монахам францисканского ордена, это случилось уже к концу XIII века. Монахи из ордена, которые были в Святой инквизиции Тосканы, носили отличающуюся по цвету рясу, и у них было разрешение на ношение оружия. Это являлось огромной привилегией, кинжалы и мечи могли носить далеко не все в городе. В связи с этим был даже неприятный казус фальшивых продаж разрешений на оружие. На допросе и суде кроме членов-монахов обязательно должен был находиться нотариус. Нотариусом мог выступать брат-монах ордена, который в мирской жизни был обучен этой профессии, либо же звали нотариуса-клирика из духовенства, не был запрещен, и вариант взять нотариуса из горожан, без какой-то религиозной подготовки. Стоит ли говорить, что желающих было немало, потому что нотариусы всегда хорошо зарабатывали? Допрос не исключал пыток и признаний, полученных путем дыбы[73] или другими способами, от которых стынет кровь и в голове возникает вопрос «как это вообще можно было придумать?», считалось действительным и чистосердечным. Далее были варианты развития событий. Иногда можно было избежать самого страшного наказания, но тогда человек должен был иметь неплохой вес в обществе или влиятельных покровителей, хотя если за него заступалось население, то вполне возможно было «примириться» с церковью и покаяться. В зависимости от тяжести обвинений были наказания в виде лишения собственности, изгнания, длительного срока заключения в тюрьме, отлучения от церкви. В самых крайних случаях наказанием было одно — сожжение на костре. Почему именно сожжение?

С XII века закрепляется понимание ереси как болезни, которая угрожает всему миру. Болезнь нужно было искоренять — так по всей Европе вспыхивают костры. Не будем кривить душой: сцена сожжения смотрелась очень эффектно и отпечатывалась в головах зевак. Более того, можно было «вдохновиться» строками: «Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают»[74]. Вот и были такими «ветвями» еретики. К тому же огонь с древних времен нес в себе символику очищения. Также важно отметить, что сожжение было самой жуткой смертью для верующего человека, и дело вовсе не в болевых моментах. В писаниях говорится: «Итак, оставляя времена неведения, Бог ныне повелевает людям всем повсюду покаяться, ибо Он назначил день, в который будет праведно судить вселенную, посредством предопределенного Им Мужа, подав удостоверение всем, воскресив Его из мертвых»[75]. Значит, в Судный День люди встанут из мертвых. Вспомним вновь мозаику на потолке Крестильни: на нижнем ярусе видно людей, которые открывают крышки своих гробов и выходят из них. Подобные изображения встречаются повсеместно в этом сюжете. То есть человеку, чтобы пройти Суд, нужно тело — а как же быть тем, кого сожгли и прах развеяли? А никак — они обречены, у них не будет возможности даже попасть в чистилище, чтобы искупить свои грехи. Не удивительно, что прихожане, которых с детства учили, что тело — это храм Души, поэтому его нужно содержать в моральной чистоте, очень впечатлялись сценами костров.

Во Флоренции такие костры устраивались на площади Санта-Кроче. Так как заведовали институтом инквизиции францисканцы, был период, что в городе имя Франческо (Франциск) стало резко непопулярным. Хотя, по стечению обстоятельств, костер, который всполошит флорентинцев, сжигал как раз-таки одного Франческо.

Франческо Стабили, более известный нам как Чекко д‘Асколи, родился в районе 1254–1257 годов. Синьор с интересом изучал медицину, был поэтом, астрологом, также преподавал в университете Болоньи. Вот из-за любви к астрологии Чекко и начал иметь проблемы. Первый суд инквизиции решил не принимать радикальных мер к уважаемому человеку, поэтому наказание Чекко за безумные идеи о влиянии звезд на нашу жизнь было вполне лояльно для того времени. Заключалось оно в штрафе, отстранении от преподавательской деятельности, публично принесенной клятве, что больше он так не будет, прочтению 30 раз «Отче Наш» и «Аве Мария», посте каждую пятницу, плюс в течение года обязательство ходить на службу каждую пятницу в определенную церковь[76]. Но после такого «звоночка» Чекко все равно продолжил исследования в области астрологии. В тот период грань между медициной и магией, богословием и астрологией иногда была настолько размытой, что терялись даже сами представители духовенства. Некоторые Папы Римские и вовсе имели личных астрологов, как это было принято у королей и императоров. В 1326 году Чекко решает оставить Болонью и отправляется во Флоренцию, где достаточно быстро находит себе врагов. Например, семью Алигьери. Дело в том, что Чекко не поддерживал труды Данте и оспаривал их, что не способствовало симпатии флорентийцев. И вот уже в 1327 году начинается суд инквизиции над астрологом. Обвиняют его в том, что он составил гороскоп и утверждал, что пришествие Иисуса было предопределенно не только волей Господа, но также положением звезд. Более того, если человек будет знать правильные комбинации созвездий, то он сможет вызывать злых духов. В двух словах, д’Асколи обвинили в некромантии.

Кто донес и почему начался процесс, до сих пор неизвестно. Возможно, просто злые языки, а возможно (есть версия), он не угодил с астрологическим прогнозом Карлу Калабрийскому, сыну короля Неаполя, — представьте, какая оплошность! В прогнозе он не совсем лестно описал судьбу его дочери — вот Карл и обиделся. Еще придворные Карла, недолюбливающие Чекко, масла в огонь подлили, каждый раз ставили под сомнение прогнозы астролога и при любом удобном случае жаловались на его грубый характер. Так было дело или нет, мы не знаем, но факт в том, что 16 сентября 1327 года Чекко вели на костер.

Событие это не могло не вызвать общественного резонанса, поэтому тут же было окутано легендой, о которой впервые указывается в XVIII веке. Вели 70-летнего Чекко, одетого в простую рубаху серого цвета, с непокрытой головой и босым вели по улице Чирретани (сегодня мы тоже можем по ней пройтись), на улицу высыпало большое количество любопытных зевак, кто-то сочувствовал участи ученного, кто-то озлобленно махал кулаком, восклицая, что так и надо со всеми этими «звездочётами» от дьявола. Равнодушных не было. Вдруг улюлюканье толпы прервал слабый голос Чекко, просящий глоток воды, — толпа замолчала и замешкалась. Дело в том, что в те времена существовало поверье: если колдуну дать воды или еды, то он наберется сил и сможет противостоять огню. Нарушила затянувшуюся тишину милостивая девушка, побежавшая к колодцу, чтобы начерпать воды. Как назло, веревка запуталось и ей не удавалось поднять ведро. Неожиданно из окна колокольни церкви Санта-Мария-Маджоре выглянула женщина средних лет и как давай истерически верещать: «Не смейте! Ничего ему не давайте, а то он нас всех погубит!» Глаза Чекко налились кровью от злобы, и он из-за всех сил закричал: «Да чтоб никогда ты не сдвинулась с этого окна!» Проклятие сработало — женщина тут же окаменела.

Верьте или нет, но дойдя до этой с виду непримечательной церкви, поднимите голову и внимательно присмотритесь. В небольшой выемке вы увидите каменный бюст женщины. Как она там оказалась и в какой момент, никто не знает, а местные быстро сориентировались и назвали ее «каменная Берта». Археологи, которые почему-то не сильно верят в эту городскую легенду, считают бюст древнеримским. Но как, почему и когда он там оказался, археологи тоже не знают. Чекко же благополучно довели до площади Санта-Кроче, привязали к столбу, и монах зачитал сентенцию: «Мы, монах Аккурзио из Флорентинского ордена младших братьев, по праву данному мне Апостольской инквизицией против еретической скверны, всем верующим в Христа, и из доверия многих уважаемых мужей, публично сообщаем, о том, что Маэстро Чекко, сын Симоне дельи Стабили ди Асколи, уничтожая себя и других, подвергая души опасности, разносил множество ереси по городу Флоренции. И особенно отвратительна его книжонка, которую ему надиктовал дьявол, прокляв его. При нашем присутствие, он признался в том, что созвездия управляют жизнью человека и т. д., признался во многой ереси, о которой было бы слишком долго рассказывать, отбирал у Бога силу и у человека право выбора»[77]. Сожгли Чекко вместе с некоторыми его литературными трудами. Так начиналась длинная история преследования ученых Святой инквизицией.

После каждого инквизиционного процесса начиналось разделение имущества. Тот, кого сжигали на костре, не мог оставить завещание, и все нажитое честным или нечестным трудом переходило духовенству. Разделялось все примерно вот в такой пропорции: ⅓ оставалась у францисканских монахов на их нужды и содержание, ⅓ отходила Папе Римскому, ⅓ оставалась на благотворительные деяния. Дальше решат, что монашескую «долю» правильнее было бы использовать для продолжения грандиозной постройки Санта-Кроче. Отмечу, что и по сей день Санта-Кроче является самой крупной базиликой францисканского ордена в мире.

Для наглядности серьезности намерений Святой инквизиции в одном из двориков церкви Санта-Кроче была написана фреска, которая изображала огромное распятие, у подножия которого были изображены два демона, снизу было написано: «Здесь наказывают тех, кто в Бога не верит, и утверждают в истинной Вере»[78].

Получается, что оказаться обвиненным в ереси можно было не из-за каких-то своих деяний, но иногда из-за анонимных доносов завистников. Неужели не было способа себя как-то защитить, обезопасить? Если есть спрос, предложение всегда найдется! Начиная с XII века, а может, и раньше, во Флоренцию также стекаются целые братства, которые отрицали некоторые догмы или же божественную сущность Иисуса. Это приводило к стычкам и даже целым кровопролитным сражениям, чтобы искоренить еретические организации. В этот непростой период было особенно важно показывать, что ты придерживаешься истиной веры. Горожане начали помещать во внешних стенах своих домов небольшие иконки с изображениями Девы Марии с младенцем — как некий знак «здесь еретиков нет! Все спокойно». Изначально такие изображения были съемными, далее для них уже при постройке дома делались стационарные ниши. Во Флоренции зарождается традиция табернаклей[79].

Далее традиция таких ниш лишь укореняется, причиной тому были многочисленные эпидемии. Когда в городе вспыхивал новый очаг заразы, то эту улицу или квартал закрывали, в попытке сдержать распространение болезни. Людям запрещалось выходить из своих домов без острой необходимости. Поэтому в определенные дни в «очаг» входили медик и монахи, чтобы раздать еду и провести службу. На самом видном месте улицы сооружался алтарь, люди выглядывали из окон или порогов своих домов, чтобы услышать голос священника, возможно, поймать капли святой воды и помолиться за здравие родных. К сожалению, эпидемии мучили горожан с регулярной настойчивостью, поэтому было принято решение не возводить каждый раз алтарь на одном и том же месте, а поставить большой табернакль.

Такие уличные иконы можно найти во многих итальянских городах, но во Флоренции их количество поражает! Традиция настолько прижилась, что стала неотъемлемой частью городского облика. Каждый вечер в нишах ставилась свечка или зажигалась лампадка. Представьте, какую волшебную атмосферу они придавали городу. Среди средневековых улиц, где валялись всевозможные нечистоты, по узким переулкам задувал колючий ноябрьский ветер, дрожало маленькое теплое пламя, освещающее нежный лик Девы Марии, полный любви и сострадания к роду человеческому. Воистину город контрастов, где страх привел к маленьким, уникальным произведениям искусства. Таким уличное освещение во Флоренции было вплоть до 1790 года, пока правительство не приняло закон об установление 23 масляных лампадок[80] для освещения основных улиц города.

Кроме еретиков на кострах сжигали ведьм. При сочетании слов «ведьма» и «Средневековье» в голове рисуется страшная картина, где поголовно сжигают самых красивых женщин Европы. На самом деле, такие страшные картины происходили не «в темном Средневековье», как мы привыкли думать. Кульминация охоты на ведьм приходится на период, когда Микеланджело творил свои прекрасные скульптуры, Боттичелли уже написал «Рождение Венеры», а да Винчи составил свои изумительные труды по анатомии и инженерии. Особенно активно ведьм сжигали в XVI–XVII веках. Особый интерес к ведьмам просыпается после написания и публикации «Молота ведьм» (1487), где монах доминиканского ордена Генрих Крамер собирает известные труды на тему демонологии, ведьм и буквально учит узнавать их среди общества, отлавливать, допрашивать так, чтобы они непременно признавались в своем преступлении. Автор изливает на страницы всю свою ненависть и обиду на женский пол, где концентрация женоненавистных концепций и едких фраз о женском несовершенстве, душевной и телесной грязи становится просто манифестом мизогонии!

В флорентийских архивах XIV–XV веков мы не встречаем какое-то поражающее количество документов, где говорится о наказании ведьм через сожжение. Например, в 1427 году 10 человек (мужчины и женщины) обвинялись в связях с демонами и производстве любовных зелий. Но на костер отправят лишь одну женщину из обвиняемых. В сравнении с другими территориями Европы, до Флоренции интерес к охоте на ведьм придет позднее, в середине XVI века. Случилось это после того, как на территории Италии был опубликован местный вариант «Молота ведьм». Не только же немецким монахам негодовать, правда же?

В 1523 году правитель Мирандолы (город близ Модены в регионе Эмилья-Романья) Джанфранческо II Пико делла Мирандола написал книгу. Джанфранческо был племянником более известного писателя и гуманиста из круга Лоренцо «Великолепного» Медичи, которого звали Джованни Пикко делла Мирандола. Книга носила очень обещающее название «Strix, sive de ludificatione daemonum», перевести его можно как «Ведьма. Об обмане демонов». Что же послужило вдохновением для такого труда? Политика. Дело в том, что за год до написания трактата Джанфранческо II начали вспыхивать первые костры. Но особое внимание горожан привлечет суд, после которого были сожжены семеро мужчин и три женщины. Население начинает выказывать свое недовольство такой политикой, поэтому Джанфранческо II поспешит написать трактат о ведьмах, чтобы успокоить общество. Поспешит, кстати, буквально — трактат был написан всего лишь за 10 дней!

Хорошо, церковь активно бросает свои силы на борьбу с еретиками и ведьмами, но что происходило внутри духовенства, все ли там было чисто? Вряд ли рассказами о коррупции священнослужителей я сейчас кого-то очень удивлю. Все это было, и было уже с незапамятных времен, но, помимо всего прочего, церковь тогда вела войну внутри себя, пытаясь бороться с тем, что бросало неприятную тень на фигуру священника или епископа. Давайте перенесемся с вами во Флоренцию XI века, когда многие церковные правила и догмы только формировались и жизненные принципы людей разительно отличались от наших.

Это случилось на извилистой дороге, ведущей в гору, где открывался вид на еще скромно, без размаха, строившийся город Флоренцию. Всадник, наконец, резко затормозил, соскочил с коня и вынул из ножен меч. Холодный метал блеснул на солнце и завис в воздухе. Перед всадником стоял на коленях мужчина средних лет, в полном безнадежности жесте, он распростер руки, как Иисус на кресте, и взмолился о пощаде. Сердце всадника вырывалось из груди от ненависти, но он не мог найти в себе силы опустить руку и вонзить меч в противника. После нескольких минут, которые казались вечностью, всадник бессильно опустился на землю и взглядом «отпустил» мужчину. Всадника звали Джованни Гуальберто, в тот роковой день он встретил убийцу своего брата. Согласно законам чести и морали, он должен был отомстить за его смерть. Но Джованни не смог. Как теперь смотреть в глаза отцу? Получается, он трус и не нашел в себе силы совершить акт справедливости? В смешанных чувствах Джованни отправился в ближайшую церковь Сан-Миньято-аль-Монте. Зайдя в темное помещение храма, куда просачивался лишь один луч света, как будто бы боясь нарушить атмосферу спокойствия, Джованни поспешил к распятию на алтаре. Упав на колени, он посмотрел на изображение Христа, и… В какой-то момент ему показалось, что Иисус как будто бы «кивнул» Джованни в знак согласия, в знак поддержки, что тот принял правильное решение. Опешив от своего видения Гуальберто решил тут же отказаться от мирской жизни и вступить в монашеский орден. Вопреки воле отца и всеобщему непониманию семьи, Джованни стал монахом бенедиктинского ордена Флоренции.

Спустя немного времени Джованни стал замечать, что не все монахи следуют правилам и данным обетам, но что еще хуже, многие духовные саны просто продаются и покупаются! Полный разочарования, новоиспеченный монах покидает город и начинает свое паломничество. Паломничество душевное, проводя время в других монастырях и ища ответы на свои внутренние вопросы о том, как очистить церковь. И физическое — в поисках места, где бы он нашел уединение, смог истинно служить Богу, вспоминая, что фигура монаха должна быть вне политики и вне взяток влиятельных синьоров. Такое место находится в густых лесах, у подножия Апеннин. Очень быстро за Джованни отправятся другие монахи и миряне, с желанием служить Господу. Но даже в глуши до Джованни дойдет слух о позорнейшей покупки поста епископа Флоренции. Новым епископом стал Пьетро Медзабарба, человек легких нравов и жадный до власти. Стерпеть такое Джованни не мог, и он начинает войну против клира Флоренции, который, естественно, поддерживал архиепископа. Не обошлось без пролитой крови. После публичных выступлений на площадях Флоренции, где монахи выкрикивали оскорбления о продажности синьора Медзабарба, епископ, не моргнув глазом, отправляет в монастырь войско. Непослушных монахов жестоко накажут мечом. Но ни Джованни, ни его верные люди даже не думали отступать — скандал дошел до ушей Папы Римского. Папа не хотел ничего знать и разбираться в ситуации, поэтому к словам о коррупции его уши останутся глухи.

Беспорядки не утихали — тогда епископ решит просто опозорить монахов, чтобы их словам больше никто не верил. Когда в церкви случались сложные ситуации, где уже мало кто мог разобраться, на чьей же стороне Бог и правда, тогда устраивали испытания огнем. Испытание было простым и наглядным: кто не врет — того Бог сохранит от огня, кто нагло обманывает, прикрываясь именем Божьим, — будет испепелен. Так, в одном из монастырей близ Флоренции 13 февраля 1068 года назначается испытание огнем для нерадивых монахов. Не будем сразу пугаться и представлять картину в виде полыхающих костров, где живьем горят десятки братьев. Нет-нет, капля гуманности существовала и в те «темные времена». Пройти испытания огнем было достаточно лишь одному монаху, выбор пал на некого Пьетро. До сих пор точно не известно, по каким критериям был выбран именно он. На площади присутствовало духовенство Флоренции, люди, пришедшие поглазеть на представление, верующие в слова монахов-обличителей, — в общей сложности площадь вместила около 3000 человек. Когда «коридор» из огня, в виде двух костров по бокам, между которыми были насыпаны горящие угли, был готов, позвали Пьетро. Он, одетый лишь в простую тогу и босиком, подошел к огню, крепко сжал в своих руках крест и начал молитву: «О, Иисус Христос, настоящий свет всех, кто верит в тебя, молю о твоем милосердии, прошу о твоем снисхождение, если Пьетро, которого называют епископом Флоренции, получил свое назначение по средствам денег, то есть через фактическую передачу монет, то что является симонией и ересью, Ты, Сын Всемогущего Отца, мой спаситель, помоги мне в этом ужасном суде, сохрани меня милосердно от ожогов»[81].

Чем дальше он проходил с молитвой, тем сильнее доносился его голос из огня. Собравшаяся толпа не верила в то, что это происходит на самом деле! Когда Пьетро вышел из языков пламени и люди увидели, что на нем нет ни одной раны, ни одного ожога, с криком бросилась на мужчину и начали целовать его ноги. На помощь Пьетро поспешили монахи, чтобы вызволить его из объятий удушающей толпы! Разве нужны еще доказательства в честности обвинений? Конечно нет! Епископ был тут же с позором снят со своего высокого поста и, согласно некоторым рассказам, провел свою жизнь в уединении и молитве.

Слава о монахах стала нарастать, со временем они отстроили себе церковь Санта-Тринита. Именно в ней находятся изумительные фрески Доменико Гирландайо для Франческо Сассетти. Так Флоренция «родила» новый орден, отважно сражающийся с грехом внутри самой церкви. Назвали их монахами-валломброзианцами, по месту нахождения первого монастыря в лесах Валломброза, где обосновался Джованни Гуальберто. Этот орден и монастырь до сих пор существуют, пережив огромное количество гонений и репрессий.

Ересь, предательство, колдовство — если все эти грехи были одними из самых тяжелых, то какой же грех был, скажем так, одним из самых частых? Тосканцы были ужасными богохульниками! Ужасными настолько, что даже Святая инквизиция Тосканы пошла на уступки и выделила виды богохульных ругательств, на которые была готова закрыть глаза. Если честно, среднестатистический житель Тосканы, часто безграмотный в то время, не особо разбирался в тонкостях этих видов и продолжал молоть языком, как привык. В богохульстве по воскресеньям исповедовался чуть ли ни каждый второй, выплачивал штраф за свой грязный язык или подвергался телесным наказаниям. Как едко заметил в XX веке итальянский писатель, кстати, родом из тосканского города Прато, Курцио Малапарте: «У тосканцев в глазах небо и во рту ад». До сих пор среди итальянцев тосканцы считаются одними из самых больших богохульников. Для них это часть их истории, их фольклора, без которого речь теряет что-то неуловимо… тосканское!

Кроме суда церковного, конечно же, был и суд гражданский. Как мы уже узнали, одним из самых страшных грехов было предательство, оно же было и серьезным преступлением с точки зрения закона. Предательство нарушало слово человека, его клятву, его честь, — а всем этим понятиям в Средневековье и эпохе Возрождения придавали большое значение. Поэтому наказанием было изгнание, а в самых тяжелых случаях — смертная казнь.

Но одним предательством нарушение закона не ограничивалось. Во Флоренции, как и в любом государстве, были воры, убийцы, мошенники, с которыми тоже нужно было бороться и отучать их от пагубных для души дел привычек. Если смотреть фильмы о Средневековье, там очень красочно показывается 101 способ казни несчастного. Изначально спектр наказаний был достаточно обширный: и четвертование, и насаждение на кол, а можно и живьем человека закопать. Но ближе к XIII–XIV векам основными видами казней было повешение и отрубание головы, которое, к слову, считалось способом гуманным, в отличие от виселицы.

Кстати, убийство не всегда каралось смертной казнью. Иногда его можно было «оправдать» в обществе хорошим предлогом, например нанесение ущерба чести рода. Если честь рода была задета, то обычно собирались главы двух враждующих семей и обсуждали возможность примирения через выгодное бракосочетание. Но не всегда удавалось договориться, и тогда доходило до радикальной меры — за поруганную честь мстили мечом, это допускалось законом. Также разрешалось убийство жены, если та была застукана с любовником; любовнику, кстати, тоже могло достаться сгоряча. Но, внимание, если жена заставала мужа в компании девиц, это не считалось преступлением. Точнее, для церкви это все же считалось преступлением и виновный должен был исповедоваться, но для государства такое дело было житейским — не нужно истерить, синьора! К сожалению, случались истории, когда мужу было выгоднее обвинить жену в неверности и лишить ее за это жизни, чем начинать сложный бракоразводный процесс, который мог лишить мужчину полученного при свадьбе приданого жены. Нам остается только догадываться, сколько невинных женщин стали жертвами насилия.

Давайте прогуляемся с вами по злачным местам наказаний в славном городе Флоренции. Если прийти сегодня на площадь Республики, внимательный глаз заметит небольшую колонну, которую венчает скульптура Изобилия. Раньше здесь находился городской рынок. Лавки овощников, пекарей, скота и птицы гудели с утра до вечера. Жизнь бурлила — то и дело можно было услышать крик: «Ловите вора!» или «Он меня обдурил, обманщик!». Всех воришек и нечестных продавцов наказывали тем, что с позором привязывали к этой колонне. Иногда на шею вешали деревянную табличку, на которой писали деяния виновного, чтобы люд знал, в чем провинился этот человек. Рядом с колонной можно было приметить плетеную корзину, в ней обычно лежали и дурно попахивали протухшие яйца или гнилые овощи — ими можно было закидывать провинившегося. Случалось, что за воровство могли отрубить палец, кисть или руку. Но к этой мере прибегали, когда речь шла о серьезном воровстве со стороны, например, нотариуса, а не уличных карманников, стащивших кошелек у задумчивого горожанина. Некая гуманность в наказании проявлялась в том, что преступнику иногда разрешалось выбрать часть тела, которая будет ампутирована.

Иногда места наказаний были в то же время и местом, важным для поднятия морального и военного духа города. Придя в Лоджию Нового рынка (прим. Loggia del Mercato Nuovo), пробираясь среди тесно поставленных ларьков с сувенирами для туристов и отмахиваясь от назойливых громкоголосых продавцов, в центре Лоджии, в полу, вы увидите круглую плиту из мрамора. Казалось бы, ну что может быть «спрятано» в такой непримечательной плитке? О, спрятан там дух и доблесть Флоренции, ее любовь к свободе и независимости! Дело в том, что, когда на горизонте вновь маячила война, во Флоренции начинались особые приготовления. За 30 дней до сражения из Крестильни (помните, насколько сакральным это место было для флорентийцев) вывозили «карроччо» — небольшую прямоугольную повозку, украшенную геральдическими цветами и символами Республики Флоренции. Повозку довозили до той плитки, размер которой соответствовал размеру колеса, и оставляли на отмеченном месте. Вслед за повозкой привозили колокол, звонящий только в случае войны. Этот ритуал, с ежедневным колокольным перезвоном, в течение всего месяца до сражения должен был поднимать военный дух города. В назначенный день войско вывозило карроччо на поле сражения. Повозку должны были защищать самые доблестные войны, лучшие из лучших, поэтому для врага захватить «карроччо» означало фактически выиграть сражение. Повозка становилась самым желанным военным трофеем!

В те редкие месяцы, когда войны не предвещалось и с XVI века в Лоджии спокойно торговали рулонами шелка, круглая плитка выступала в роли места позора. Нечестных продавцов или должников приводили туда, снимали с них портки и три раза шлепали голым задом о плиту. Больно, стыдно и обидно. Причем стыдно было настолько, что частенько синьор на следующий же день спешил покинуть город. Флорентийский поэт Лоренцо Липпи, вдохновившись очередным наказанием должника, написал стих, где в таком плачевном положении мужчин обвинял их тщеславных жен. Ну кого же еще можно было обвинить, как не женщину? Все беды от баб:

И у флорентинцев рождается поговорка «оказаться на мостовой», то есть потерять все сбережения.

При необходимости на главных площадях сооружались виселицы, костры, плахи. Но с развитием города под наказания стали отдаваться определенные места и на них устанавливались все необходимые сооружения уже стационарно. Не будем забывать, что публичные казни несли в себе поучительный момент для общества, чтобы наглядно продемонстрировать, что ждет человека, если он ослушается закона. И даже когда не проводились казни, само место напоминало о последствиях. Так, на одной из центральных площадей Флоренции, например, стояла огромная ванна. Ее наполняли ледяной водой и окунали туда тех, кто любил азартные игры, или богохульников, чтобы остудить их пыл сквернословить. Но большинство виселиц было установлено все же за чертой города.

Району Санта-Кроче в этом плане не повезло больше всех. Во-первых, там находилось основное количество тюрем, о которых мы поговорим чуть позже. Во-вторых, на самой площади Санта-Кроче бушевали костры Святой инквизиции, в-третьих, там работало много мясников, поэтому ассоциации района с кровью были достаточно прямыми. Недолго думая, правительство решит установить в той части города виселицы и плаху. Правда, вынесут «кровавое место» хотя бы за городские ворота, которые как раз-таки начнут называть «Ворота Справедливости». Как выглядела сама экзекуция? Она состояла из настоящей, иногда занимающей не один час процессии. Приговоренного к смерти выводили из тюрьмы в кандалах, вел его лично палач. Собирались родственники осужденного, также его враги и просто любопытные горожане. Такой мрачный кортеж проходил по основным площадям города, иногда включая в маршрут место преступления, чтобы человек еще раз покаялся в содеянном. Бывало, что на таких остановках над приговоренным совершались пытки в виде выкручивания частей тела, прижиганий и т. д. К концу пути человек был настолько истерзан, что просто ждал, когда же это наконец закончится. Весь путь вместе с ним проходили люди в черных накидках и капюшонах, которые читали Псалмы о спасении его души, останавливаясь у некоторых табернаклях с изображениями Девы Марии с младенцем. Кем же были эти таинственные люди в черном?

Согласно записям в дневнике Карло Строцци, до 1316 года во Флоренции не существовало организации, которая бы занималась поддержкой тех, кто был приговорен к смерти. За них не молились, их не хоронили на кладбище, а тело просто передавалось палачу, который часто выполнял также и работу могильщика. Ни молитвы, ни отпевания, ничего. Может, преступникам этого и не нужно было, они не верили в Бога? Скорее наоборот, даже самый жестокий преступник носил на шее крест — что же говорить о тех, кто мог оказаться в тюрьме из-за несправедливого приговора? В архивах сохранилась история о юноше, который был приговорен к смерти, и ему было отказано в последней исповеди. В документе написано, что после этого, в слезах, он снял с себя крест, положил его перед собой и начал свою молитву так: «Господи, ты не можешь быть таким жестоким, как эти люди, что отказывают мне во встречи со священником. Услышь мою последнюю молитву…»

Ближе к середине XIV века зарождается «Братство черных», своим названием они обязаны полностью черной одежде, которая закрывала лицо человека. Как мы помним, добрые дела не должны быть напоказ. Это братство давало приют паломникам, бродягам, но самое главное, оно занималось теми, кто был исключен из общества, — приговоренными к смерти. Когда в очередной раз суд выносил смертный приговор, «черные братья» сразу же оповещались и решали, кто из них пойдет оказывать помощь. Помощь заключалась в моральной поддержке провинившегося. Обычно приговоренного оставляли накануне казни в тюремной часовне, чтобы он мог покаяться. Но случалось, что вместо покаяния человек приходил в такой ужас от казни, что наутро тюремщики в часовне находили труп висельника. Суицидников, конечно, тоже не отпевали, но человек таким способом избавлял себя от публичных пыток на пути к плахе.

«Черный брат» мог оставаться вместе с приговоренным всю ночь перед казнью. Они могли читать вместе молитвы, просто говорить о чем-то. Это была не только духовная, но скорее даже психологическая экстренная помощь. Когда наступал час Х, к тюрьме приходили и остальные члены сообщества. Приговоренного выводили из часовни, давали ему немного сладкого вина и меда, чтобы у него были силы дойти до места казни. На протяжении всего пути «братья» пели Псалмы и после исполненного приговора молились о душе усопшего. О тех последних часах агонии человека, не всегда виновного, но прощающегося с жизнью, хранит память одна из улиц города. Сначала она называлась улицей Правосудия, так как вела на место, где проводились публичные казни. Но народ, который приходил посмотреть на финальную часть пути ведомого на смерть, не мог оставаться равнодушным. Плач родных, молитвы о покаянии перед Господом, массивная фигура палача в колпаке, вселяющая трепет. Горожане стали называть улицу vie del Malcontenti, что можно перевести как «улица Недовольных». Как никогда говорящее название. В «братстве» состояли и очень уважаемые члены общества, например Лоренцо «Великолепный» Медичи и затем его сын Папа Римский Лев Х. В XVIII веке деятельность сообщества была остановлена. Заново «Братство Черных» открыли не так давно, 6 января 1912 года. Сегодня они вновь занимаются помощью тем, кто не имеет поддержки, помощью паломникам и одиноким больным в госпиталях.

Не обходилось во Флоренции и без черного юмора. Городские легенды сохранили историю XV века об одной старушке по прозвищу «La Biliorsa»[83], местные считали, что она ведьма, и старались не попадаться ей на глаза. Старушка же любила гулять по ночам, особенно приходить за Ворота Справедливости, чтобы стащить какую-нибудь вещицу или лоскут одежды с повешенных для своих магических ритуалов. Однажды приятной летней ночью, когда наконец-то город остывал от знойного солнца, старушка по своей привычке решила прогуляться перед сном и навестить «злачное место». Но в поле ее ждало огромное разочарование: ни одного висельника! Это как вообще понимать? Все неожиданно стали законопослушными? Резвая бабулька не растерялась и решила, что раз уж все равно сюда пришла, то хотя бы подшутит над каким-нибудь случайным прохожим. Недалеко находились огороды, как раз начинался сезон тыкв. Вот их-то она утащила и привязала к виселице, как головы, а сама спряталась в ожидании. Спустя какое-то время из-за угла показался хорошо выпивший юноша, который держал путь домой после таверны. Вдруг он услышал глухой голос, как будто бы из могилы:

— Молись, молись за наши души!

Найдя в себе силы, юноша оглянулся и увидел подвешенные на веревке головы, которые со свистом покачивались на ветру. После удавшейся шутки довольная старушка как ни в чем не бывало поковыляла к себе домой. Наутро на том места обнаружили бездыханное тело Бранкацио Малеспини, происходящего из уважаемой семьи Флоренции. Служители порядка сразу же обратились к Билиорсе, не знает ли она что-то о случившемся, ведь она частый гость в тех краях по ночам. Старушка очень быстро что-то затараторила, что никто не смог толком разобрать смысл сказанного. Ее бросили в тюрьму для выяснения обстоятельств, больше о бабушке никто не слышал.

В городе было несколько тюрем, часто город брал в аренду частные башни у зажиточных флорентинцев и устраивали в них временные или постоянные камеры. Или же активно использовались античные постройки, например древнеримский амфитеатр, который по своей структуре хорошо подходил для такой нужды. Но 7 ноября 1299 года городской совет подписывает важный проект. На месте конфискованных земель у влиятельной семьи Уберти, которые были изгнаны из города, построить тюрьму. Пусть это и не звучит впечатляюще, но на самом деле такое решение было важным новшеством для средневекового города. Так во Флоренции вырастает огромное прямоугольное здание под названием «Le Stinche». Согласно некоторым историкам, эта тюрьма станет первым в Италии, а возможно, и Европе, примером тюремной архитектуры. Именно этим зданием вдохновится вся остальная Италия. Более того, в эту тюрьму были впервые наняты профессиональные смотрители, получавшие зарплату за свой труд. Нам это может показаться странным, но раньше стражники не получали зарплаты, поэтому был огромный процент подкупов. Каменный куб имел всего лишь два входа: один основной, другой служебный — для въезда телег. Помещали туда чаще всего политических преступников и банкротов, но других категорий тоже хватало. В «Стинке» было несколько секций, одна из них была отдана под содержание женщин, комнаты для смотрителей и небольшой аптеке, где работал врач.

Фабио Борботтони. Остров Стинке и улица Фоссо. Cassa di Risparmio di Firenze Collection

Любопытной чертой тюрем ушедших веков было то, что заключенные там сами оплачивали свое пребывание. Использовались личные сбережения или же помогали родственники несчастного. Острой проблемой были заключенные, оказавшиеся за решеткой за свои долги, — чем же им платить за свое содержание? Можно было попросить семью или друзей, но, как правило, не у всех они находились или не все они были сердобольными. Еще одним вариантом было прошение милостыни, за это обычно отвечали два монаха младших орденов, которые работали при тюрьме. На крайний случай можно было взять заем у самого государства. Стоит ли говорить, что в таком случае человек все глубже и глубже проваливался в долговую яму, теряя любую надежду вновь выйти на солнечный свет!

Ценник на заключение в тюрьме мог варьироваться. К стандартной цене можно было добавить несколько монет и выбрать по списку интересные для себя привилегии. Хотите ужин посытнее, или, может быть, снять с рук или ног цепи и погулять подольше, также можно получить камеру с более приятным «панорамным видом из окна», а может быть, приятную компанию на вечер, но это только строго между нами! Были привилегии, не нарушающие закон, а были те, за предоставление которых смотритель мог потерять место работы или же схлопотать штраф. К таким послаблениям относились: азартные игры и привод проституток. Сами заключённые тоже могли быть оштрафованы за игры, физические утехи, богохульство, драки и т. д.

Недалеко от тюрьмы был поставлен большой табернакль с изображением заключенного с протянутыми между решёткой руками, принимающего милостыню от богато одетого синьора, между ними изображена фигура Иисуса и сверху свиток, который гласит: «Каждый раз, когда вы совершаете сей жест, даже одному из моих малых братьев, вы это делаете для меня». Этот табернакль до сих пор стоит на перекрестке, как напоминанием всем флорентинцем о том, что милосердие — это одно из проявлений любви к самому Богу.

В стенах «Стинке» побывало немало знаменитых заключенных, среди них мы можем вспомнить Никколо Макиавелли, а также средневекового хрониста, цитаты которого мы уже имели удовольствие прочесть в других главах, — Джованни Виллани. Вряд ли, когда Джованни описывал только что построенную тюрьму, он думал, что сам в ней успеет побывать.

Джованни да Сан Джованни. Табернакль Стинке. Флоренция

Тюрьму эту закроют лишь в самом начале XIX века, так как в городе будет нарастать недовольство, что в самом центре находится такое малоприятное соседство. После закрытия земля со зданием была продана частному лицу. Новый владелец решил снести «Стинке», к огромному сожалению археологов и историков, а землю застроил домами. В 1901 году на этом месте был открыт театр Верди, продолжающий свою работу и по сей день. Да, Флоренция опять поражает: снова на земле, впитавшей горечь человеческих жизней вырос прекрасный цветок.

Однако заключенных переселили в не менее интересное здание, которое имеет увесистый багаж с историями. Начну наш рассказ с приятной прогулки по набережной города. Мосты Флоренции представляли собой особенную гордость, а солнце на закате окрашивало реку Арно в золотой цвет, что казалось, это «золото» можно было зачерпывать себе в карманы на черный день. Один из мостов привлекал взгляд своими небольшими домиками, построенными прямо на пилонах. Этими «домиками» изначально были ниши с изображением святых, которые потом преобразовали в уютные часовенки. В 1390 году монахиня по имени Аполлония ди Ченнио в порыве любви к Богу и Флоренции попросит замуровать себя внутри такой часовни. Чтобы ничто мирское не отвлекало ее от разговора с Богом в мольбе за город и всех жителей. Так монахиня пробыла там целых 6 лет, выживая за счет еды и воды, которые приносили и передавали через маленькое окошечко горожане. Вскоре к отважной женщине присоединились две женщины, мама с 6-летней дочкой, позже и они приняли постриг. Слух о новых монахинях, которые стали называть себя «замурованными», дошёл даже до Папы Римского. Их пример оказался настолько заразительным, что вскоре все 13 часовен были заселены девушками, и они получили официальное разрешение от духовенства на создание нового религиозного ордена. Но поток из желающих присоединиться в молитве не утихал, хотя мест на мосту больше не оставалось. Тогда монахиням были подарены земля и средства на постройку своего монастыря; в XV веке в списке спонсоров фигурировало большое количество имен, одним из них был Лоренцо «Великолепный» Медичи.

Новый монастырь назвали «Le Murate», что переводится как «Замурованные». Сестры-монахини продолжали вести уединенный образ жизни, общаясь с внешним миром через крошечное окошечко в кельях. Очень скоро монастырь заработает себе репутацию одного из самых благочестивых мест во Флоренции, где сестры не только молятся, создавая настоящий божественный щит над городом, но также вышивают золотом и серебром, создавая изумительно тонкие работы, которые ценились самыми искушенными модницами. Богатые семьи начнут отдавать своих дочерей на обучение к монахиням, чтобы те заодно следили за девицами до брака и своим примером показывали, что значит смирение. Очень важная черта для хорошей жены XV века. Хотя среди воспитанниц можно вспомнить двух очень ярких женщин, которые властвовали наравне с мужчинами в том патриархальном мире. Одну звали Катерина Сфорца, а вторую — Катерина Медичи.

Катерина Медичи оказалась гостьей «замурованных» в один из очень напряженных моментов истории. Шел 1529 год, семья Медичи вновь потеряла контроль над городом и снова обратилась за помощью к испанским войскам. Окружение непокорной Флоренции длилось год. Республиканцы, ненавидящие Медичи всеми фибрами своих душ, хотели взять в заложники Катерину, девочке на тот момент было всего 10 лет! Ее укрыли в стенах монастыря в надежде, что у противников Медичи не поднимется рука войти в святые стены. Но одному Богу известно, что переживала Катерина, слыша, что ее достанут и отдадут на забаву солдатам, защитникам Республиканской свободы. Те дни она никогда не смогла забыть и, став уже королевой Франции, переводила огромные благотворительные взносы монахиням, писала письма, справляясь о здоровье сестер.

Несмотря на свою важную роль в истории и культуре Флоренции, в XIX веке, когда Италия была захвачена Наполеоном, этот орден, как и тысячи других, был упразднен, а помещение изъято правительством. После освобождения Италии монахини так и не вернутся в свои родные стены. А в 1853 году бывшие кельи стали камерами заключенных, переехавших туда из тюрьмы «Стинке». Во Флоренции до сих пор используют выражение «оказаться в замурованных», то есть попасть в тюрьму. Многие из пожилых синьоров помнят лай собак охраны, доносящийся по ночам из закрытых двориков места, где некогда находили покой и убежище сотни девушек. В 1985 году тюрьма будет закрыта, а само помещение станет неким черным пятном прямо в сердце города. Но уже через 10 лет с помощью мэрии Флоренции начался огромный социальный проект, вернувший жизнь историческому месту. Бывшие камеры старанием строителей были преобразованы в небольшие квартиры социального жилья. Да, можно скривиться в мысли «как же так, жить в бывшей тюрьме». Но если посмотреть под другим углом, люди, у которых много лет не было крыши над головой, наконец-то ее получили. А сам архитектурный комплекс сегодня вмещает арт-кафе для творческих людей, разные ассоциации, и работа по облагораживанию продолжается до сих пор.

Бывший монастырь Le Murate. Его структура, коридоры и бывшие двери тюремных камер. Флоренция. © Елена Каткова

Это место сегодня внушает скорее не ужас, а ощущение живой истории Флоренции, которая не отшлифована до блеска туристического лоска, нет. В одном из интервью пожилой синьор, живущий в одной из тех квартир, поделился, что до сих пор можно встретить бывших заключенных. Иногда они приходят сюда и, пряча слезы, ищут вход в «свою» камеру, некоторые приходят с женами и детьми, рассказывая истории из, казалось бы, другой жизни. Во время Второй мировой войны здесь отбывали наказание политические заключенные.

Затрагивая тему преступлений и наказаний, нельзя не упомянуть фигуру, которая играет далеко не последнюю роль в этой истории. Палач. Этот человек имел особое место в обществе. С одной стороны, его уважали, хотя уважение было вызвано скорее страхом; с другой стороны, он был в том списке «отчужденных». В Италии до сих пор используется крылатое выражение «один, как палач». Это не относилось к семейному статусу — палачи совершенно спокойно могли создавать ячейку общества и рожать детей. Но вот дом, в котором проживала счастливая семья, не должен был иметь соседей и оставался «свободным» со всех сторон. Самые любопытные могут прогуляться по улице via Ghibellina до номера 69 — там вы найдете бывший дом палача Флоренции.

Фигура палача пугала, потому что с ним было связано огромное количество суеверий, какие-то из них имели в себе рациональное зерно, а какие-то были откровенной глупостью. В любом случае, палачей люди сторонились. Дошло до того, что на рынке с палача не брались деньги. Это деньги, заработанные кровавым ремеслом, — они точно не принесут ничего хорошего суеверному пекарю. Во Флоренции даже издадут указ, в котором продавцы были обязаны брать плату за свой товар с палача, иначе их ждал штраф. Если с деньгами палача вопрос решили быстро, то над проблемой, где хоронить палача, правительство Республики долго ломало голову. По закону, убийц никогда не хоронили на кладбище, так как они нарушили важнейшую Заповедь Божью. Но ведь палач по факту просто выполняет свою работу, он лишь инструмент в руках правосудия. После долгих диалогов моральный конфликт был разрешен так: на кладбище или в церкви все же нельзя, поэтому нужно выбрать такое место, где вроде бы и есть связь с церковью, но и не совсем. Колокольня — идеальное решение!

Палач не скрывал своего лица, более того, у них была своего рода община. Как ни крути, палач принадлежал к особой «касте» в обществе, поэтому они заключали семейные союзы внутри своей общины. Можно было жениться на дочери палача, гробовщика, на худой случай — на проститутке. Кроме того, рожденный в семье палача сын не мог выбрать себе профессию по нраву, он был обязано продолжать дело отца. Если же палач решит отказаться от работы, то его штрафовали, и подобное решение расценивалось как преступление, за которым следовало наказание.

Кроме прямых услуг палача к нему еще обращались за очень сомнительными товарами. Все же фигура его была окутана легким флером особой дружбы с госпожой Смертью. Палачи приторговывали частями тел преступников, их вещами или предметами, которые непосредственно участвовали в казне. Например, веревка-висельник — она разрезалась на несколько кусочков и продавалась. Считалось, что если ее закопать у порога или просто хранить в доме, то сей «оберег» принесет удачу.

Трепет перед фигурой палача мы уже оценили, а вот подвергались ли они агрессии со стороны общества? Палач не рассматривался не как жестокий убийца, а, как я уже писала выше, всего лишь инструмент. И он должен был хорошо выполнять свою работу, большего не требовалось, впрочем, как и в любой другой профессии. Если палач выполнял работу плохо, тогда народ мог выказать свое недовольство, увы, совершенно не лояльно. Жарким майским днем 1503 года толпа собралась за крепостными Воротами Справедливости, чтобы проводить в последний путь молодого знаменосца. Парень был осужден на смертную казнь из-за убийства, совершенного на почве зависти. Палач по имени Франческо аккуратно протер лезвие топора тряпкой и с размаха вонзил в шею осужденного. Такой вид казни считался максимально гуманным из-за своей быстроты и безболезненности. Но не в этот раз. Лезвие оказалось предательски тупым и лишь ранило юношу. Вторая попытка — и снова неудача. Зрители стали отворачиваться и закрывать уши от криков несчастного, истекающего кровью и бьющегося в конвульсиях, как курица, которую заготавливают на суп. Когда наконец-то мучениям пришел конец, из толпы послушался крик: «Камнями его! Камнями!» И возмущенный люд стал закидывать палача камнями до смерти. Око за око.

Еще одной незаменимой частью в мозаике правосудия была фигура художника. Не спешите удивляться или сомневаться. Публичные казни — это наказ, это политическая пропаганда. Обычно тела преступников оставались еще несколько дней, а иногда и месяцев «дополнять» своим видом убранство Флоренции. В назидание. Политическим преступникам, предателям было уготовано особое место для казни — Барджелло. Это Дворец, построенный в половине XII века, где изначально заседали представители власти Республики Флоренции, а далее туда переехал Подеста[84]. Для горожан это здание стало символом правосудия и в то же время символом ужаса, так как с XVI века станет очередным зданием тюрьмы. В каменных стенах были воткнуты металлические штыри, на которых подвешивали преступников. И именно на этих стенах художники писали свои фрески, но живопись была на особенные темы. Могли изображаться портреты преступников, некий средневековый вариант сегодняшних плакатов «Внимание, розыск!». Правда там их писали не для розыска, а для позора. Все должны знать предателей и зверских убийц в лицо.

Такой вид искусства получит название «гнусное искусство» — конечно, благодарного в нем было мало, но это было необходимо для государства. К слову, нанимались не самые последние художники из какой-нибудь провинциальной дряхлой мастерской, о нет! В таких заказах, например, фигурирует имя Сандро Боттичелли. Он вместе с другими живописцами изобразил на стене Дворца группу повешенных, участвующих в заговоре Пацци. Заказчиком, как несложно догадаться, выступал Лоренцо Медичи. Мог ли художник отказаться от такого заказа? Вопрос спорный, но скорее нет, чем да.

Был во Флоренции в XV веке чудесный художник Андреа дель Кастаньо, и ему очень везло получать именно такой категории предложения. Несмотря на то что после себя он оставит прекраснейшие работы на разные темы, во Флоренции за ним навсегда закрепилось прозвище — Андрюшка Висельников. Повезло так повезло!

Филиппо Дольчати. История Антонио Ринальдески. Музей Стибберта, Флоренция

А некоторые казни фиксировались в истории настоящим рассказом в картинках! До нас дошла небольшая картина Филиппо Дольчати, рассказывающая о казни некого Антонио Ринальдески. Как мы уже говорили, тосканцы всегда отличались острым языком и с легкостью в ругательствах упоминали имя Бога или Девы Марии. Но некоторые акты богохульства даже для них были чересчур. Что же такого натворил Антонио? После очередной веселой ночи в остерии «Инжир» Антонио вышел, громко хлопнув дверью, и сплюнув сказал: «Проклятье!» Он настолько увлекся игрой в кости, что не заметил, как проиграл не только большое состояние, но даже одежду! Качаясь от выпитого вина и досады, он доплелся до табернакля, и в глаза ему бросился лик Девы Марии. Лицо Антонио налилось ненавистью, он подобрал с земли горсть лошадиного навоза и со всей силы кинул его в лицо Святой Девы. Протрезвев и опомнившись, Антонио решил скрыться в одной из самых далёких церквей Флоренции, в Сан-Миньято-аль-Монте. Но стены церкви не добавили чувства защищенности, Антонио прекрасно знал, что рано или поздно его найдут, — кто-то точно видел его в ту ночь. Полный отчаяния, он даже попытался покончить с собой, но не вышло. Его действительно очень быстро нашли и поместили в камеры Барджелло до вынесения приговора.

Один из «черных братьев» всю ночь утешал, казалось бы, искренне раскаявшегося молодого человека. Но надеяться на помилование было бы глупо. В назначенный час за Антонио пришли, чтобы исполнить смертный приговор. Бездыханное тело повисло из окна Барджелло в 2 ночи и провисело там сутки, пока жители праздновали день Святой Марии Магдалины. Последняя сцена на картине все же открывает нам интересный факт. Рядом с телом Антонио художник написал его душу, которую подхватили ангелы и несут на Небеса. Несмотря на свой ужасный поступок, Бог милостив, если человек искренне раскается.

Филиппо Дольчати. История Антонио Ринальдески, фрагмент

Флоренция в своих наказаниях не была жестче других городов Европы, где те меры, о которых мы говорили выше, были будничной нормой. Но одна вещь все же выделила Флоренцию из общей канвы истории. В 30 ноября 1786 года во Флоренции был подписан указ об отмене смертной казни и пыток. Это был первый город в Европе, который решился на подобный шаг. Во внутреннем дворе Барджелло в тот день устроили большой костер, где тюремные смотрители сжигали орудия пыток. Над Флоренцией нависла большая туча черного дыма, и в воздухе стоял неприятный запах гари. Но, наверное, никогда еще город так не радовался клубу дыма!

В память об этом важнейшем в истории города (да и всего мира) событии каждый год 30 ноября в 17:00 во Флоренции начинается колокольный перезвон. Звук колоколов отражается от каменных переулков и напоминает всем о ценности жизни каждого человека.

Эта глава, наверное, будет одной из самых сложных в данной книге. Я долго размышляла стоит ли ее включать в повествование, потому что в ней будут затрагиваться самые неудобные, часто табуированные даже современным обществом темы. Но не рассказать о самом «дне» флорентийского общества в период Средневековья и не только, было бы лицемерием. Потому что исключать из общей картины историю содомии, проституции и сексуального бизнеса в целом — это значит закрыть глаза на проблемы, отвернуться от правды и «нарисовать» в голове удобную идеальную Флоренцию, которая не будет иметь ничего общего с настоящим обликом города. Обходя эти темы стороной, можно лишить себя тем самым глубокого понимания процессов, которые проживал город и которые, так или иначе, тоже сыграли свою роль в рождении тех прекрасных вещей, которые сегодня мы считаем наследием Флоренции.

Начиная с XII века церковь бросает все силы на активную борьбу с содомией. Что такое содомия в понимании средневекового человека? Это любое сексуальное действие, которое не направлено на зачатие ребенка. Церковь начинает активно заниматься этим вопросом из-за нескольких факторов. Во-первых, нужно было объяснять какие-то неудачные моменты в политике, чтобы не подорвать авторитет власти. Крестовые походы в этот период с треском терпят поражение. Можно, конечно, долго рассуждать про военные тактики, финансирование, недооценивание врага и прочее. Но это все лишнее. В 1120 году на соборе официально приняли решение, что неудачи Крестовых походов вызваны содомией, перед соблазном которой солдаты, находящиеся далеко от жен месяцами, не смогли устоять. Всех содомитов тут же отлучают от церкви, а кого-то, для наглядности, сжигают на костре. С этого же момента рисуется красочный образ мусульман как людей безбожных и безнравственных. Почему именно мусульмане? Просто потому, что против них и воевали католики, от них и терпели поражение в Крестовых походах. Якобы мусульмане только тем и занимаются, что днями и ночами утешаются в любовных ласках и мужчин, и женщин, без разбора.

Другой фактор — это резкое снижение рождаемости. После страшных и частых эпидемий чумы в XIV веке регистрируются критически низкие демографические показатели. Теперь тревогу бьет не только церковь, но и правительство. «Почему не рожаете?» — звучал требовательный голос государства. Опять же, главной виновницей будет объявлена содомия. Мужчины перестали заниматься любовью со своими женами, а если и занимаются то, простите, в неугодные Богом места. Церковь засучивает рукава, и начинается обширная акция просвещения общества на такую деликатную тему, как секс. Звучит это, конечно, странно, как если бы девственница обучала проститутку, что нравится мужчинам. Но представители духовенства чувствуют себя достаточно уверенными в этом вопросе и выводят целый список правил, которым необходимо следовать всем богопослушным гражданам. Автором бестселлера середины XIV века стал монах францисканского ордена по имени Керубино да Стена. В своем труде «Правила супружеской жизни» он четко описывает все, что касается супружеских обязанностей, отвечая на следующие важные вопросы: где, как именно и зачем.

Начнем с того, что сексуальный акт позволялся исключительно для зачатия ребенка, более того, монах подчеркивал, что муж и жена должны делать это с «большой грустью в душе». Также нужно было делать это быстро, женщина не должна испытывать никакого удовольствия, а сконцентрироваться на лице своего мужа. Необходима такая концентрация для того, чтобы зачатый ребенок был похож на своего отца и ни у кого не было бы сомнений в женской верности. Чтобы миряне не путались, церковь также создает календарь, когда можно «делать детей». Естественно, из него исключались дни постов, религиозных праздников, а также воскресенья. В этот день обычно проводилась исповедь, и все горожане спешили на службу. Если мы посчитаем, то получится примерно 185 разрешенных дней, но из них нужно еще вычесть дни менструации, которые называли «грязные дни», и верили, что если ребенок будет зачат в этот период, то он родится деформированным. Еще вычитаем период беременности и постродовое восстановление. В итоге остается не так-то много дней — около 50.

Также монах прописывает четкие правила о том, как это должно происходить. Исключительно дома на супружеском ложе. Удивительно, что в «пособии» отдельно отмечается, что нельзя совершать греховное действие в таких местах, как церковь или кладбище. Если написано, значит, были прецеденты? Были! Причем в таком случае стоит добавить, что в «экзотических» местах застукивали не супругов, а любовников, — значит, в копилку шел и грех прелюбодеяния. Например, в архивах Флоренции хранится большая папка, а то и не одна, где можно встретить подобные записи: «3 августа 1689 года была высечена розгами на улицах Флоренции женщина, которую застали за половым актом в Соборе. Ее нашли в часовне церкви Санта-Мария-дель-Фьоре, в компании молодого человека, пока представители клира были на процессии с головой Святого Зиновия»[85].

Отсюда делаем вывод, что с местом фантазировать нельзя, но и с позой, кстати, тоже. В книге есть список запрещенных поз. К ним относятся: сзади, стоя, боком, сидя верхом, да и в принципе любые фантазии недопустимы. Для правильного полового акта необходимо, утверждает монах: «в супружеском долге жена должна лицом смотреть на небо, мужчина смотреть в сторону земли; именно в таком варианте, женщина легче всего беременеет»[86].

Массовая необразованность в этом вопросе иногда приводила к очень забавным историям. В «Декамероне» Боккаччо рассказывает историю, как друзья в шутку напугали недотепу по имени Каландрино, что тот забеременел. Беременность наступила из-за того, что Каландрино занимался любовью со своей женой, поменявшись позицией. Всем же известно, кто находится «под», тот и беременеет! Эту историю вы найдете, прочитав 9-й день, 3-ю новеллу.

А хранили ли во Флоренции девственность до свадьбы? Читая средневековые романы о прекрасных рыцарях и недоступных дамах, создается ложное представление, что в Средневековье, как и в СССР, секса не было. Но это очень далеко от правды. Монах Джордано да Ривальто в одной из своих воскресных проповедей приводит любопытную статистику за 1303 год: ни один юноша Флоренции не приходит к алтарю девственником, а после свадьбы из 100 мужей, возможно, лишь один хранил верность! Возможно, с девушками дела обстояли лучше? В нашем обществе в целом закрепилась идея, что женщины моногамны, редко идут на измену и до последнего хранят семейный очаг. Мужчина же в свою очередь полигамен, поэтому ничего не остается, как закрыть на это глаза. В Средневековье же дела обстояли иначе. Женская натура считалась настолько слабой, что женщины не должны были даже произносить некоторых слов, касающихся любовных утех, потому что это бы воспламеняло в них неутолимое желание изменить мужу. Женщина априори порочна, слаба и похотлива, поэтому мужчина (отец, а потом муж) должен следить за ней в оба глаза. Но девственность до свадьбы сохраняли далеко не все девушки Флоренции. Опять же, у Боккаччо есть красочные описания того, насколько часто и жены изменял своим мужьям. Причем делали это искусно, с большой долей фантазии и изворотливости. Поэтому официально все молодые люди Флоренции берегут чистоту до свадьбы, на самом деле же в первую брачную ночь на многое просто закрывались глаза и добавлялась бонусом сумма к приданому.

Но после свадьбы «ни-ни», похождения на сторону запрещены для всех. Официально. По факту — женщинам нельзя, мужчинам можно. Но в мужских изменах была своя градация тяжести. Самый легкий вариант, на который все закрывали глаза, — это измена с проституткой, чуть позже мы поговорим об этой категории отдельно. Далее по тяжести идет связь с незамужней девушкой и самый тяжелый и действительно наказуемый случай — измена с замужней женщиной, так как в таком случае затрагиваются интересы другого мужчины. И пока во многих средневековых городах в криминальных сводках то и дело всплывали записи о том, что муж в порыве гнева расправился со своей женой и ее любовником (такой тип убийства мог быть оправдан судом). Во Флоренции был более прагматичный подход к решению проблемы, мы же в городе торгашей и банкиров — не стоит упускать сей факт. Здесь любовник выплачивал штраф обиженному мужу в размере, установленном судом. Неверная жена либо же каялась и возвращалась к мужу, либо могла быть помещена на какое-то время в монастырь, для большего осознания своей вины. Один такой случай супружеской измены сохранился в городских легендах.

Когда строительство Кафедрального собора Санта-Мария-дель-Фьоре дошло до абсидальной части, один из прорабов стройки был пойман за любовными утехами с женой башмачника. Муж, естественно, тут же подал в суд на прораба, а жену отлупил и вернул к себе в дом. Прораб выплатил штраф, к чужой жене тоже, скорее всего, захаживать перестал, но отомстить очень захотел. Когда вы окажетесь у собора, поднимите голову и внимательно присмотритесь к основанию купола по левую сторону храма. На вас будет смотреть большая голова быка! Когда и кто, а главное зачем, ее туда поместил, мы до сих пор не знаем. Но легенда утверждает, что так прораб элегантно отомстил мужу, ведь бык смотрит прямо на то место, где находилась лавка башмачника. Бедняга бы выходил с работы и каждый раз вспоминал о своих рогах!

Откуда вообще пошло выражение «наставить рога»? На самом деле это до сих пор открытый вопрос. Изначально во многих религиях рог — это символ плодородия, мужественности, отваги и задиристости. Такая подмена понятия, где рог вдруг стал символом мужской глупости и потери контроля над женой, удивляет. Существуют несколько версий, поэтому каждый выбирает ту, которая пришлась по душе. Я расскажу две. Одна из них как раз-таки тоже связана с быком. Давным-давно, на острове Крит к власти пришел царь Минос, и был у него великолепный подарок от самого бога всех морей и океанов, Посейдона, — огромный белый бык. Правда, подарок был с условием, что Минос должен был принести быка в жертву в честь бога морей. Но животное было настолько прекрасно, что царь Крита заменил его быком похуже и принес в жертву, надеясь, что Посейдон ничего не заметит. Глупое это дело — богов обманывать. Посейдон разгневался и решил отомстить непокорному Миносу. Наслал он на жену царя, по имени Пасифая, жгучую страсть к тому самому быку, да такую, что устоять было просто невозможно. Как же женщине соблазнить животное? Смекалистая Пасифея позвала на помощь Дедала (да-да, того, который сделал крылья Икару). Дедал проблему понял и построил деревянный каркас в виде коровы, внутрь которой залезла Пасифея. «Корову» подвезли к быку, и все, о чем мечтала жена Миноса, произошло. От этой порочной связи у царицы родился сын, тело его было человеческим, а голова быка. Думаю, все узнали, что речь идет о мифическом чудовище Минотавре. Вот так Пасифея наставила рога мужу.

Другая версия отправляет нас в XII век, во времена Византийского императора по имени Андроник Комнин. У этого императора была одна слабость, уж очень он любил красивых чужих жен! Никак совладать с собой не мог, да и не особо-то пытался. В его любовницы обычно попадали жены вельмож, которые не могли противиться воле повелителя, а некоторые и вовсе гордились тем, что выбор императора пал на их семью. В качестве своей благодарности Андроник разрешал мужьям охотиться в его угодьях, куда обычно никого не допускали. И в знак особой привилегии на двери их домов вешались оленьи рога, символ успешной охоты.

Со временем рогатый муж становится все бóльшим посмешищем в обществе. Даже устраивались шутливые праздники, и у них был выбран свой святой покровитель!

Вернемся в нашу Флоренцию. Если измена, особенно женская, церковью порицалась, был еще один вид сексуальных вариаций, который расценивался даже хуже, чем измена — самоудовлетворение. Сегодня, возможно, мы оцениваем наше общество, как достаточно свободное, где открыто обсуждаются сексуальные темы, а также существует огромное количество магазинов, предлагающих разного типа «игрушки». На самом деле секс-игрушки существовали еще в античные времена. И если мы говорим о Древнем Риме, там они были в порядке вещей, в том числе и для женского здоровья. Вырезались фаллосообразные формы из дерева, драгоценных камней или отливались из металла. Мастерство ремесленников дошло до того, что внутри такого «вибратора» был резервуар, куда заливалась теплая настойка из ароматных трав и в нужный момент изливалась, имитируя мужское семя. Подобные инструменты упоминаются в текстах исповедей средневековых женщин. В конце концов, именно из исповедей монахи черпали огромное количество информации, «заглядывая» таким образом за закрытые двери супружеской спальни. За самоудовлетворением следовало покаяние и наказание, которое назначал исповедник. Обычно оно заключалось в строгом посте от 1 года до 5 лет и обязательном посещении всех праздничных служб.

Хуже всего вышеперечисленного в Средневековье считалось лишь одно: любовные отношения между мужчиной и мужчиной. Учитывая исторический контекст эпохи, чаще всего речь шла о мужчинах и молодых юношах, но тогда почти отсутствовало понятие педофилии, и «взрослые отношения» могли начинаться в возрасте 8–10 лет, как у мальчиков, так и девочек. Близкие отношения между мужчинами назывались содомией, но Флоренция станет настолько известной за этот «грех», что по всей Европе, такие связи начнут называть «флорентийский грешок». Лишь однажды ветвь первенства, в XIV веке, у Флоренции отнимает соседний город Сиена.

Монах францисканского ордена по имени Бернардино да Сиена, живший в XV веке, собирал огромные площади прихожан, где громким голосом проповедовал о законах Божьих. И одним из частых аргументов как раз-таки и была содомия. Проблема содомии рассматривалась как акт «против самой природы человека». Из-за катастрофического снижения рождаемости нужно было вести активную пропаганду против этого греха. В 1427 году на одной из проповедей Бернардино с негодованием воскликнул, что намного опаснее было выпускать из дома на улицы не своих дочерей, а своих сыновей. Такая проповедь обвиняла в подобных предпочтениях высокие слои общества: завуалировав с помощью символических сравнений, монах сказал: «Инжир (отсылка к женскому органу) принадлежит народу, а персики да яблоки (отсылка к мужским ягодицам) принадлежат власть имущим».

Я не буду углубляться в детальное описание записей, которые хранятся в архивах. На исписанных чернилами листах рассказывается о вопиющих случаях педофилии, и за каждой строчкой прячется чья-то сломанная жизнь. Думаю, что будет достаточно привести немного статистики. В период с 1478 по 1502 год было опрошено 400 мальчиков, 83 % сообщили о том, что у них были сексуальные отношения с мужчинами, общая сумма насчитывает 2366 партнеров[87]. То есть в среднем по 6 партнеров на одного мальчика.

Ситуация была доведена до такой критичной отметки, что церковь уже не справлялась, и правительство Флоренции было вынуждено в срочном порядке вмешаться. В 1403 году, 30 апреля, в городе создается комитет, который берет имя «Магистрат честности». Он должен был искоренить содомию из Флоренции. В состав магистрата выбиралось восемь уважаемых человек, по двое из каждого района города, чтобы поднять моральный облик. Их назначение длилось 6 месяцев, потом были новые выборы. Увы, каких-то радикальных перемен этот магистрат не сделал. Поэтому в 1432 году создается комитет «Ночные офицеры». Их количество сократилось до шести, а срок службы был увеличен до года, также в комитете были свои нотариусы и поисковики. В комитете могли состоять мужчины старше 45 лет, обязательно женатые и с детьми. Такая мера была необходима, чтобы избежать рисков, связанных с личными интересами и злоупотреблением своих полномочий. На головы флорентинцев посыпались анонимные доносы, за которыми последовали штрафы, публичные наказания и в исключительных случаях смертная казнь.

Страшно ли было доносить? Нет, доносы были исключительно анонимные. Для них по всей Флоренции были расставлены специальные деревянные ящики, которые очень быстро захлебывались от записок. Один такой ящик стоял прямо на выходе из Кафедрального собора. Ящички делились по категориям: для доносов на проституток, содомитов, еретиков и игроков в азартные игры. Такая анонимность создавала проблему достоверности обвинений. Ведь и просто завистливый сосед мог накатать жалобу на невинного человека. Суд комитета старался докопаться до истины, но говорить о том, что ошибок не случалось, конечно, было бы глупо.

Казалось бы, наконец-то Флоренция вступила на путь истинный и сейчас заживет по-христиански! Нет, радоваться нашим «Ночным офицерам» было рано. Очень быстро стало понятно, что самыми отпетыми содомитами города были далеко не последние люди, которым если и выписывались штрафы, то от них им не было ни горячо, ни холодно. Тогда «офицеры» решат зайти с другой стороны к решению проблемы. Снова вспомнят слова Бернардино из Сиены: кроме обвинений в адрес содомитов, он также обвинял женщин Сиены. Обвинения заключалось в том, что женщины перестали вдохновлять своих мужей. Согласно монаху, они слишком много времени уделяли таким демоническим вещам, как, например, намазывание тела ослиным молоком для белизны кожи. «От вас же несет ослами! — негодовал монах. — Какой мужик захочет ложиться с вами в постель?!» Так, значит, если законные жены мужей не вдохновляют или заняты вынашиванием детей, то их нужно заменить. Так с триумфом на сцену входит проституция.

Безусловно, проституция не могла поощряться церковью, но на нее курия легче закрывала глаза, чем на содомию. Да, с одной стороны, проституция развращала нравы горожан, и редкая таверна города не предлагала «особые» услуги. Но из двух зол приходилось выбирать меньшее. Сам Фома Аквинский доносил своим прихожанам, что «проститутки так же нужны, как выгребная яма во дворце, если мы не хотим, чтобы весь дворец утонул в отходах». И чтобы флорентинцы «не тонули в грязи греха», нужно было обеспечить им такую выгребную яму. Так, «Ночные Офицеры» займутся легализацией и систематизацией проституток. Будет введен регистр, куда вписывались женщины-проститутки, получая таким образом своеобразную лицензию на такой тип труда. Конечно, тогда от них также требовалось платить налоги. Если женщина не обновляла лицензию или никогда ее не имела, а ее ловили за ремеслом, тогда она выплачивала штраф и насильно вписывалась в регистр.

Чтобы проституток легко отличали от приличных женщин, они должны были носить желтый лоскут, о котором мы уже упоминали. И также на головной убор вешать небольшой колокольчик, чтобы он названивал при ходьбе. Такие же колокольчики носили и прокаженные. Не то чтобы проститутки с большим удовольствием следовали этим правилам. Очень часто им выписывались штрафы из-за того, что желтый лоскут был почти незаметен за складкой одежды, или же колокольчик был, но в нем не было язычка для звона. Рабочий график проституток тоже регламентировался: им нельзя было работать в определенные религиозные праздники, нельзя было появляться в определенных районах и близ церквей, за непослушание тоже полагался штраф. Еще одной мерой наказания было публичное высечение розгами или окунание с моста в реку Арно, чтобы остудить жар греховного тела.

«Офицеры» по факту создали «улицы красных фонарей», территория была ограждена и там можно было безнаказанно придаваться всем своим любовным фантазиям. Однажды, Папа Римский Пий II пошутил: «Флоренция — город торгашей, да что я несу, город шлюх». На языке оригинала в шутке присутствует игра слов, на итальянском «торгаш/купец» звучит как «mercante», а «проститутка» — «meretrice». Флоренцию начинают воспевать в поэзии и рассказах на эту тематику. Гуманист Антонио Беккаделли написал произведение, где приглашает всех юношей во Флоренцию, почти как в райские кущи. Не могу не перевести вам эти строки:

Вот такой своеобразный путеводитель по Флоренции XV века. Антонио посвятит книгу очень даже известному человеку в городе — Козимо «Старшему» Медичи. Нет, это было не стыдно. Ни для кого в городе не было секретом, что в бизнесе проституции были замешаны влиятельные семьи города, в том числе и Медичи. Они занимались доставкой девушек, сдачей в аренду недвижимости. Отличительной чертой местной организованной структуры «красных фонарей» было еще и то, что «вдохновлять» мужчин хотели преимущественно иностранками. Хотелось синьорам экзотики, поэтому на работу приглашали или покупали девушек из Испании, Германии, Франции, Словении и других стран. Флорентийки же из этой категории предпочитали уезжать на заработки в бордели Рима, где уже были, в свою очередь, экзотической изюминкой. Получался в некоем роде интернациональный обмен.

Что происходило с девушками, которые из-за возраста или других причин не могли больше зарабатывать на жизнь проституцией? Они отправлялись в монастырь. Во Флоренции был особый монастырь под названием «Convertite». Монастырь жил за счет внесения квоты при поступлении и, по большей части, за счет подаяний. К сожалению, финансовых ресурсов не хватало на достойное содержание женщин. Поэтому нередки были случаи, когда проститутки сбегали из монастыря через пару месяцев и возвращались к старой профессии. Скандалов, когда женщина оставалась в стенах монастыря, но продолжала принимать у себя бывших клиентов, тоже хватало. Подобное, разумеется, не могло не отражаться на репутации монастыря, а соответственно, вело к подозрительному отношению горожан и сокращению и без того не обильного потока подаяний.

В этой профессии обычно оказывались сироты или бедные девушки, приехавшие из деревень на заработки в город. Иногда это были проданные своей же семьей девочки. Так семья получала возможность вырастить, например, детей-мальчиков и убрать лишний рот. Бывало, когда ремесло переходило «по наследству» и матери могли неплохо заработать на продаже девственности своей дочери, устраивались некого рода аукционы. Все эти ужасные вещи говорят скорее не о низких моральных принципах людей того времени, но об удушающей нищете, выживать в которой приходилось, используя любые способы.

Вся эта разнообразная секс-индустрия и преступления на сексуальной почве приводили к еще одной проблеме: нежеланная беременность. Это бич того времени. Каких только рецептов для вызывания аборта не было, иногда они были даже откровенно опасными для здоровья, а то и вовсе смертельными. Но не каждая девушка могла позволить себе обратиться к медику или, скорее, даже к «бабке» за снадобьем для прерывания беременности. Многие женщины дохаживали срок и потом просто избавлялись от только что рожденного ребенка, как от ненужного мешка с отходами. Убийство новорожденных — это острая проблема, омрачившая историю на несколько веков, и даже в хрониках XVII–XVIII веков мы найдем тысячи страниц о приговорах, вынесенных женщинам, именно они в 99 % случаев становились убийцами младенцев. Причины могли быть разные: ребенок мог быть плодом изнасилования служанки ее хозяином, или девушка могла не иметь возможности содержать малыша. По улицам, в кучах мусора, в старых кастрюлях, в сливах, выгребных ямах каждый день находили маленькие комочки, которые с первых секунд своей жизни столкнулись с отчуждением мира в самой жестокой форме.

К детоубийству также приводил бизнес материнского молока. Возможно, нам это покажется странным, но в мире, где нет готовых смесей, чтобы заменить материнское молоко, профессия кормилицы становится очень прибыльным занятием. Один из «агентов» по поиску материнского молока в середине XIII века жаловался: «Кажется, что в этом мире нет больше кормилиц, невозможно найти даже одну! Их дети, которые мы думали, что умрут, набираются сил». И с немалой долей цинизма звучало: «Я нашел одну на площади около церкви, со свежим молоком, два месяца после родов. Она мне обещала, что, если ее хилая дочь помрет сегодня ночью, после похорон она придет ко мне». Да, на «молочном рынке» выше всего ценились матери, потерявшие своих детей. Тогда у клиентов не было сомнений, что их ребенок будет накормлен досыта, ведь грудь делить не с кем. Новоиспеченные матери в случае острой нужды избавлялись от своих детей.

Бернардо да Сиена не мог молчать и об этом: «Иди на Старый Мост над Арно, и навостри свои уши, приложи их к земле, и ты услышишь страшные крики! Потом иди к хлевам, в сады Флоренции, пройдись по аптекам, домам врачей, приложи и там ухо к земле! Слышишь крик, который поднимается до самых небес, он говорит: Месть, месть!.. Это крики невинных детей, что сбросили в реку, это крики детей, которых вы отравили еще в чреве матери с помощью врачей и аптекарей»[89].

Наказывали за детоубийство смертной казнью. Кроме детских криков, о которых говорил монах Бернардино, по улицам кричали женщины, которых волокли за волосы на плаху.

Конечно, такие глубокие социальные раны не могли быстро и бесследно затянуться. Чтобы шрамы болели меньше, должен был пройти ни один век. Но Флоренция не молчала, не закрывала глаза, а старалась реагировать по мере своих возможностей. Так, в 1419 году в городе начинается строительство. Снова Флоренция будет первой, снова Флоренция удивит всю Европу.

Франческо Датини, успешный купец из города Прато, завещал большую сумму денег на строительство во Флоренции Госпиталя для брошенных детей. В разных городах Европы уже существовала практика оставлять детей на лестницах монастырей или городских больниц, но не существовало отдельной структуры, которая бы занималась вопросом подкидышей и воспитывала бы их.

Филиппо Брунеллески берется за строительство, на площади Сантиссима Аннунциата вырастает красивое здание с изящными колоннами и полукруглыми арками, которые «дарит» эпохе Возрождения архитектура Древнего Рима. Вкраплениями цвета на сером камне фасада можно увидеть круглые керамические формы с изображением малышей в пеленках; мальчики и девочки, у которых наконец-то будет возможность выжить в этом непростом мире. Первый детский приют в Европе назовут «Ospedale degli Innocenti», в переводе «Приют невинных». В приют нанимались кормилицы, по большой части они приезжали из деревень. Грудным молоком детей кормили до 2 лет, и с 1600 года было разрешено брать в кормилицы матерей, оставивших здесь своего ребенка, при условии, что они не были замужем. В районе 5–6 лет детей начинали обучать ремеслу. Мальчиков могли устроить подмастерьями к ремесленнику, девочки обучались работе с текстилем, а также вести хозяйство, чтобы потом устроиться на работу в какой-нибудь хороший дом прислугой. После XVIII века воспитанники приюта стали также получать отчисления на свое имя от государства, чтобы не выписываться из приюта с пустыми руками. Получается, брошенным детям давалось образование и профессия, чтобы прокормить себя позже. Некоторые из девочек даже получали деньги на приданое, чтобы иметь возможность выйти замуж. Уже в 1454 году было дополнительно организовано сообщество Санта-Мария-делле-Реджине-дель-Темпио, которое занималось этим вопросом для нищих девочек. Конечно, их финансовые возможности не могли обеспечить всех бедных девочек города, но все равно шаги в этом направлении были сделаны.

Андреа делла Роббиа (керамика). Фрагмент фасада Приюта Невинных. © Елена Каткова

5 февраля 1445 года в приюте был оставлен первый ребенок. Девочку назвали в честь святой того дня — Агатой. Так началась долгая история заботы о невинных душах, закончившаяся лишь в XIX, когда приют будет закрыт, за это время в его стенах побывало около 500 000 детей. Когда мамы оставляли новорожденных, часто в кульке находили какой-то разломанный или разрезанный предмет. Это могли быть половинки монеты, ткани, медальона, все эти предметы аккуратно записывались в карту ребенка. Матери оставляли «половинки» в надежде когда-нибудь вернуться за своими детьми и с помощью таких предметов доказать свое родство. Почти никогда они не возвращались — надежды лопались, как мыльный пузырь. Сегодня структура приюта стала музеем, и там выставлены эти многочисленные монеты, медальоны и крестики — как напоминания о разбитых сердцах, которые так и не стали целыми.

Окно, где было колесо и оставляли детей. © Елена Каткова

Так как чаще всего оставляли детей под покровом ночи и они могли не дожить до утра, было придумано специальное «колесо» в стене. Мать клала ребенка на него и прокручивала. Колесо проворачивалось, и малыш оставался не на холодном воздухе, а внутри помещения, тут же звонил колокольчик, оповещая о новом подкидыше. Колесо проработало до 30 июня 1875 года, незадолго до полуночи колокольчик прозвенел в последний раз. Малыш оказался мальчиком, ему дали очень значимое имя и фамилию — Ultimo Lasciati, на итальянском языке «ultimo» означает «последний», а «lasciati» значит «оставленный».

Последний Оставленный.

Ящички для анонимных доносов пользовались огромным успехом, поэтому до нас дошли тысячи записок, рассказывающих не только черные факты хроники, но и любопытные моменты биографии синьоров, оставивших свое имя в истории. В этой главе мы поговорим о знаменитых художниках, политиках на которых писались доносы.

В целом, листая архивные записи, может сложиться впечатление, что и женские, и мужские монастыри были чуть ли не самым эпицентром распущенных нравов. Конечно, здесь важную роль играет личный фактор конкретно взятых представителей духовенства. Но в целом, этому феномену есть одно рациональное объяснение. Часто в стены монастырей попадали не по зову души, откликаясь на непоколебимое желание посвятить свою жизнь служению Господу. Попадали туда, будучи детьми, так как семья не имела возможности дать другое будущее ребенку. Во взрослом возрасте можно было оказаться в монастыре в качестве наказания за какое-то нравственное преступление или оказавшись в статусе вдовы. Вариантов было много, конечно, тогда человеку было сложно смириться со строгим уставом религиозных орденов. И по этой причине было достаточно легко их нарушать, ведь в глубине сердца было ощущение, что «я здесь не по своей воле, не на своем месте».

Именно так, с монастыря, началась жизнь одного художника. На левом берегу Арно, далеко, по меркам XV века, от кипящего центра города Флоренции. В районе, где селились семьи со скромными доходами, без претензий. В 1406 году родился мальчик Филиппо Липпи, но уже через два года он остался сиротой и стал воспитываться своей тетей. Финансовое положение не позволяло родственникам долго кормить лишний рот, поэтому в возрасте восьми лет Филиппо отдали в Кармелитский монастырь. Почти сразу стало понятно, что душа мальчика не особо лежит к богословию. Он, конечно, учил устав, читал Псалтырь, но то и дело пока в церкви шла служба юноша отвлекался на фрески. Каждый раз, спеша на очередную службу, он старался занять место по правую сторону от алтаря. Именно оттуда открывался самый лучший вид на часовню Бранкаччи. Пара темных глаз юного монаха внимательно рассматривала прописанные тени, со вкусом подобранные цветовые сочетания, а руки, то и дело что-то зарисовывали на обрывках бумаг, которые ему удавалось достать. Фрески, что так очаровывали Филиппо, были написаны двумя художниками — Мазолино и Мазаччо — и рассказывали об истории Святого Петра.

Именно в этой фреске в 1424 году Мазаччо смог выразить всю боль, которую испытали Адам и Ева в момент изгнания из Рая. Впервые в живописи были написаны живые люди, тела которых были объемны благодаря реалистично прорисованным теням, где чувствовались эмоции, и вся трагедия мира выражена лишь в одном крике Евы! В этой часовне страница истории живописи перевернулась, началась эпоха Возрождения. Филиппо все больше и больше проводил времени за копированием тех фресок, не жалея свечей, с трудом выпрошенных у смотрителя монастыря.

Мазаччо. Изгнание из Рая Часовня Бранкаччи, церковь Санта-Мария-дель-Кармине, Флоренция

С 1421 года он дал свои монашеские обеты и начал религиозную службу, и на этом его отношения с живописью должны были завершиться, но ему все же удалось стать художником. Да каким! На Филиппо Липпи сыплются заказы со всего города и пригорода Флоренции, он активно путешествует по Италии. Жизнь начинает бить ключом, и Филиппо больше не может сдерживать еще одну свою страсть. Кроме живописи, монах обожал красивых девушек. Как можно устоять, когда в мире столько соблазнов? Стоит пойти на рынок, и уже глаза разбегаются: пухлая цветочница в белом чепце приветливо улыбается, недалеко от нее жена рыбака умело разделывает форель, не заметив, как расстегнулась пуговка на ее рубахе и оттуда задиристо выглядывают белые груди. За Филиппо очень быстро закрепляется слава бабника. Однажды Козимо «Старший» Медичи, который был частым заказчиком Филиппо, не выдержал. Пригласив блудливого монаха к себе домой, Козимо просто-напросто запер его в комнате. «Пиши картины, Филиппо!» — с хохотом сказал Медичи, закрывая дверь на ключ.

Делать нечего — Филиппо пришлось взяться за кисть. Но вдохновение очень быстро покинуло душную комнату. Недолго думая, художник разорвал лежащую на кровати простынь на полоски и сделал веревку, с помощью которой выбрался через окно. Вдохнув воздух свободы и новых приключений, довольно напевая что-то себе под нос, наш мартовский кот скрылся в кривом переулке в поисках вдохновения. Но излишняя любвеобильность не была единственным грехом монаха-художника. В 1450 году на него был написан донос другим художником по имени Джованни ди Франческо, который обвинял Липпи в том, что тот не заплатил ему положенные 40 флоринов. Художники вместе сотрудничали, и, видимо, Липпи решил скрыть часть заработка от Джованни. Удивительно, что на суд Филиппо пришел с фальшивой выпиской! Которую сам же и написал, подделав подпись Джованни. Правда, обман вскрылся и Липпи временно поместили в тюрьму, пока тот добровольно не сознался в удерживании денег. Сознался монах не из-за раскаяния, а от пыток. Ни для кого не секрет, что от некоторых пыток готовы заговорить даже немые.

Только Филиппо решил вопрос с одним доносом, как через год на него написали еще один. На этот раз заказчик картины обвинял Липпи в том, что бóльшая часть работы была сделана не маэстро, а его помощниками. Здесь стоит прояснить один момент. Знаменитые художники почти никогда не работали в одиночку, у них всегда была большая группа из подмастерьев, и они обязательно участвовали в написании картин и фресок. Иначе бы мы сегодня не имели такое огромное количество произведений искусств, потому что век человеческий достаточно короток, а некоторые художники могут похвастаться невозможно высоким количеством своих произведений. Обычно при заключении контракта на картину или фреску всегда четко прописывается, за что будет платить заказчик. Чем больше в картине должен написать лично маэстро, тем выше будет ценник за работу. Но некоторые особо предприимчивые художники иногда хитрили и талантливые ученики, с похожей манерой письма писали за них.

Так, некий синьор Антонио дель Бранка отказался платить Липпи за картину и подал в суд. Но, видимо, суд встал на сторону художника, так как до нас дошел акт покупки, где вся оговоренная в контракте сумма все же была выплачена. Еще можно было подать в суд на художника за то, что он в конце «заламывает» неоправданно цену. Такие обвинения тоже числятся в личном деле Липпи. Но самый скандальный донос на него пришел от анонимного гражданина, а не от обиженного заказчика.

В 1456 году Филиппо принимает должность капеллана[90] одного монастыря в городе Прато. Также для этого монастыря он начал писать икону. Все бы хорошо, но ирония судьбы была в том, что монастырь оказался женским. Можно только догадываться, как же был рад Липпи, оказавшись в райском цветнике! Зоркий глаз Филиппо тут же выцепил из толпы монахинь белокурую девушку по имени Лукреция. В монастырь она попала совсем недавно и, конечно же, не по своей воле. Так решил ее отец из-за тяжелого финансового положения семьи. Липпи, недолго думая, поспешил переговорить с матушкой настоятельницей о возможности, чтобы одна из девушек попозировала ему для образа святой на картине.

— Вы уже присмотрели кого-то подходящего? — ничего не подозревая, спросила настоятельница.

— Вон та сестра, что у розового куста, мне кажется, отлично подойдет для образа святой Маргариты, Вам не кажется? — как бы небрежно спросил художник.

— Ах, вы про Лукрецию Бутти! Конечно-конечно.

На том и сговорились. Лукреция начала позировать Филиппо, а тот, как хитрый лис, стал соблазнять неопытную девушку, которая и повидать-то в жизни ничего не успела. Все эти «позирования» доведут до того, что парочка решится на нарушение правил устава. Монахиням не дозволялось выходить за стены монастыря. Но был один день в году, когда в Прато съезжались верующие со всех концов Европы, чтобы поприсутствовать на великом празднике Успения Богородицы. В Соборе Прато хранилась важная для христианского мира реликвия — кусочек пояса Девы Марии. В праздничный день его выносили показать собравшимся, чтобы те могли получить благодать Божью. Тогда и монахини имели право присутствовать на праздничной церемонии. Идеальный день для побега! Затерявшись среди толпы и прикрывая свое лицо, Лукреция поспешила за угол площади, где ее уже ждал Филиппо. Любовники направились в дом художника, где Лукреция будет прятаться целый год! И если такой скандал мать-настоятельница еще постаралась как-то замять, то дальнейшая ситуация вышла из-под контроля. После побега вслед за Лукрецией из монастыря сбежала ее сестра с еще тремя монахинями! Все дружно укрылись у Филиппо Липпи, который, не забываем, был священнослужителем и уж точно не мог сожительствовать с девушками, давшими монашеские обеты. Но группу последних беглянок быстро вернули в монастырь, Лукреция же не могла показаться там, так как была уже беременна и живот начал предательски выпирать. После рождения сына она все же вернулась в монастырь, заново приняв обет и оставив ребенка художнику. Правда, хватило ее ненадолго, и очень скоро Лукреция совершила второй побег к Липпи. Скрывать скандал больше было невозможно.

В ящике для доносов кто-то уже оставил записку о монахе и монахине, у которых родился ребенок. Скандал докатился до ушей самого папы римского. Возможно, если бы речь шла о каком-нибудь простом художнике без связей, то суд мог бы выйти вполне показательный для всего общества. Но это не было случаем Филиппо Липпи. Вспомним, что его другом и заказчиком был сам Козимо Старший Медичи. Банкир очень хорошо умел убеждать словом и делом. Папой на тот момент был Пий II — тот самый, что назвал Флоренцию городом шлюх. К тому же он сам был из Тосканы и все прекрасно понимал, а иногда лично пописывал эротические сонеты. Ни на какой костер грешников не отправили, папа широким жестом человеколюбия снял обеты, данные Филиппо и Лукрецией.

На момент встречи двух любовников Филиппо было за пятьдесят, а Лукреции всего лишь шестнадцать лет. Сложно сказать, что именно ее толкнуло в объятия Липпи. Была ли это любовь к харизматичному мужчине или желание покинуть ненавистные стены монастыря, мы никогда не узнаем — эту тайну она унесла с собой в могилу. Так или иначе, у них родилось два ребенка. Сын Филиппино Липпи, который унаследовал талант отца и тоже стал потрясающим художником. Он обучался в лучших мастерских того времени, в том числе и в мастерской Сандро Боттичелли. Вторым ребенком была девочка Алессандра. Несмотря на то что Пий II снял обеты, Филиппо так никогда и не женился на Лукреции. Некоторые биографы художника намекают на то, что он так никогда и не исправился, продолжая бегать за каждый юбкой. Кто-то говорит, что он предпочел оставить себе монашеские одежды, несмотря на совместное проживание с Лукрецией. Точно мы можем утверждать лишь одно: эта белокурая девушка с нежнейшими чертами лица и светло-серыми глазами, стала настоящей музой Липпи. Именно ее лицо спустя века мы видим в образе Девы Марии на множественных картинах художника.

Филиппо Липпи. Мадонна с младенцем. Галерея Уффици, Флоренция

Кроме Филиппо в доносах звучало имя и Леонардо да Винчи. Ящики всегда открывались в назначенную дату в присутствии не только «Ночных Офицеров», но и нотариусов. В один из таких дней, рука синьора распечатала очередную бумагу. В ней сообщалось, что некий семнадцатилетний Якопо Сальтерелли, в связи со своей бедностью, зарабатывал себе на хлеб, предоставляя особые услуги Леонардо да Винчи, который учится в мастерской у Андреа Верроккьо. Дата: 9 апреля 1476 года.

На тот момент Леонардо да Винчи было двадцать четыре года, и это был первый, но не последний донос на него. Спустя буквально полтора месяца, 7 июня 1476 года, — новый донос. В нем снова сообщалось о содомии в отношении к Якопо Сальтерелли, доносчик на этот раз указал имя Леонардо да Винчи и еще нескольких его знакомых. Подобного рода обвинения не всегда требовали большого времени для разбирательств, и достаточно часто после расследования дело закрывалось. Но не в этот раз. История об этом доносе прогремела на всю Флоренцию, отпечатавшись в голове Леонардо. С того момента художник будет всегда держать в тайне личную сторону своей жизни. Почему это дело стали расследовать с особой тщательностью? Возможно, «офицеров» смутило то, что донос повторился, что не помогли даже многочисленные письма, приходящие в защиту художника и его репутации. Ситуация разрешилась через месяц бессонных ночей. В июле было вынесено решение, что Леонардо и остальные синьоры невиновны, но тон оповещения выглядел скорее предупреждением на будущее и неким «прощением», а не убеждением в их невиновности.

Личная, и не только, жизнь Леонардо до сих пор окутана флером тайны. Если касаться этой главы его жизни, большинство историков искусств сходятся во мнении, что Леонардо вполне мог иметь отношения с мужчинами. Одной из загадочных фигур в его жизни был Салаи. Салаи — это прозвище, переводящееся как «дьяволенок». Маэстро сам выбрал его для вздорного мальчишки по имени Жан Якопо Капротти. О появлении Салаи в мастерской Леонардо сообщает в документах, записывая десятилетнего Якопо к себе, в качестве слуги.

Очень скоро Леонардо узнал, что мальчик был с очень непростым характером, только и было слышно, как художник называл его «лгун и вор!». Но из мастерской его не выгонял. Почему же? Если верить дошедшим до нас описаниям внешности Салаи, он был невозможно красив. Волосы юноши падали мягкими кудрями на широкие плечи, греческий нос был идеальной прямой формы, а в глазах был тот дьявольский огонек, который и пленил маэстро. Сохранились небольшие зарисовки, изображающие красивого юношу; ряд историков утверждает, что это портреты Салаи. Связывали в итоге Леонардо и Салаи любовные отношения или нет, об этом остается только строить предположения и искать ответы в километровых шкафах с документами. Но то, что для Леонардо он был близким другом, отрицать невозможно. В 1991 году в архиве Милана был найден интересный документ, который датируется 1521 годом и содержит инвентаризацию на имя Жана Якопо Капротти. В нем, помимо прочих вещей Якопо, числятся несколько картин Леонардо да Винчи.

В своем завещании бóльшую часть всего нажитого Леонардо оставил двум мужчинам. Салаи, кроме картин, получил также кусок земли, на котором в итоге построил себе дом. Второй мужчина — Франческо Мельци. В отличие от Салаи, которого Леонардо подбирает с улицы, Франческо происходил из аристократической богатой семьи. В живописи он будет одним из самых близких последователей Леонардо. Также, только эти двое отправятся с да Винчи во Францию. Но у смертного одра Леонардо, скорее всего, присутствовал лишь Франческо — во всяком случае, документы умалчивают о Салаи.

Кроме Леонардо, под раздачу доносов попал Сандро Боттичелли. Первый раз его имя фигурирует в 1490 году, 13 октября, обвинение все то же — содомия. Тут можно задаться вопросом, почему художники так часто попадали именно под это обвинение. Давайте посмотрим, как выглядела творческая мастерская со стороны. Ко взрослому, иногда уже пожилому маэстро на обучение поступали мальчики, которые буквально росли в мастерской, постепенно они превращались в юношей, а затем и в молодых мужчин. Любые закрытые однополые сообщества всегда вызывают подозрительность. Не случайно именно монастыри часто подозреваются или становятся местами действий для однополой или же просто запретной любви — вновь можем вспомнить «Декамерон» Боккаччо. Но в отличие от монастырей, где есть сдерживающий фактор в виде веры, у мальчишек в мастерской такого фактора нет. И не всегда же они там работали, мешали краски и выписывали лики святых. В свободное время компания учеников могла отправиться в ближайшую таверну, галдеть там до утра, выпивая и чествуя свою молодость и жизнь. Как там могли играть гормоны, можно только пофантазировать.

Чтобы приоткрыть немного завесу над мастерскими эпохи Возрождения, предлагаю посмотреть на одно любопытное письмо, где Микеланджело рассказывает приключившийся с ним случай. Одним летним вечером 1514 года Микеланджело вышел из переулка и направился к Кафедральному собору. Вдруг его остановил синьор и попросил, чтобы Микеланджело принял его сына к себе на обучение. Слава скульптора уже доставала до небес, поэтому подобные предложение не были редкостью. Но Буонарроти никогда не хотел иметь мастерскую в широком ее понимании. Отказав незнакомцу, он поспешил удалиться от надоедливого синьора. Тот же ухватил его за локоть и с хитрой улыбкой сказал: «Маэстро, если бы Вы его увидели, Вам бы захотелось не только взять его к себе на обучение, но и к себе в постель!»[91] Микеланджело отказал.

Вернемся же к Боттичелли. Первый донос на него был в 1490 году, когда художнику было 45 лет, а вторая анонимка была написана в 1502 году. В ней оповещалось, что «Сандро Боттичелли живет вместе с подмастерьем»[92]. На тот момент Сандро уже кардинально изменил свою живопись и стал писать исключительно на религиозные сюжеты, как будто бы желая успеть замолить все свое «прошлое» искусство. К чему конкретно привели эти доносы в жизни живописца, увы, документы молчат. Но, возможно, именно второй донос был для Сандро особенно болезненным. Чтобы понять почему, нам нужно познакомиться еще с одним героем истории Флоренции.

В городе Феррара в 1452 году родился мальчик по имени Джироламо. Дед его был медиком, поэтому планировалось, что внук пойдет по его стопам. Но юноша очень скоро забросил изучение медицины. Согласно легенде, причиной тому стала любовь. Джироламо Савонарола не отличался красотой, он был худощав, с огромным крючковатым носом на половину лица и волосами, отливавшими рыжими кляксами на солнечных лучах. Войдя в пору первой любви, Джироламо потерял голову от одной девушки по соседству, звали ее Лаудемия Строцци. Но ни семья девушки, ни, что самое главное, сама Лаудемия не были польщены влюбленными обещаниями о женитьбе Джироламо. Более того, девушка открыто высказала свое отвращение. Это стало спусковым механизмом — сердце юноши разорвалось от обиды, безответной любви и полученного унижения. 24 апреля 1475 года он пишет своей семье письмо: «Я выбираю религию, потому что я видел бесконечное количество человеческой бедности, насилия, измен, воровства, тщеславия, всю жестокость общества, которое потеряло способность к добрым делам…». Так Савонарола принял постриг и стал монахом доминиканского ордена.

В первый раз во Флоренцию он попадет в 80-х годах XV века, но долго в городе не задерживается. Его карьера как проповедника не начнется с головокружительного успеха. Джироламо не удавалось поймать внимание прихожан, его голос дрожал, был тих и не внушал уверенности в то, что он пытался донести. Какое-то время ему пришлось посвятить навыкам ораторского мастерства, и это оказалось напрасно. Уже в 1490 году его приглашают во Флоренцию, в монастырь Сан-Марко. И приглашает не кто иной, как Лоренцо «Великолепный» Медичи, очень любивший «коллекционировать» вокруг себя людей, выделяющихся из толпы своими талантами и мыслями. О феррарском монахе Лоренцо рассказал Пико делла Мирандола, описывая Савонаролу как монаха будущего. Лоренцо не мог скрыть своего любопытства. Увы, когда Савонарола освоился в городе, стало понятно, что он был монахом будущего, но того, где нет места таким, как семья Медичи.

В отличие от проповедников Флоренции, которые поддерживали тот климат весны, наполняющий город прекрасными произведениями искусства, красивыми турнирами и праздниками, Савонарола не шутил с прихожанами, не обменивался любезными мнениями о новых витражах и красивых алтарных иконах в часовне очередного богача. Нет. Его голос гремел на площадях своей сухостью, безапелляционной уверенностью в том, что Флоренция погрязла в грехе и хуже города не сыскать на белом свете. Его слова очень быстро нашли отклик в сердцах простого народа. На каждой своей проповеди он обещал беднякам Царствие Небесное, а всем богачам — сгинуть в беспросветных недрах ада. Лоренцо даже представить себе не мог, что очень скоро они столкнутся с феррарцем в схватке по проповедям и пропагандам. Почувствовав нарастающий интерес к фигуре Савонаролы, Лоренцо намекнул монаху, что при случае у него есть все возможности, чтобы он закрыл свой рот и отправился за ворота города.

Савонарола тут же отвечает Медичи в одной из проповедей, но не защищаясь, а нападая на Лоренцо: «Это вы должны бояться, что вас изгонят, ведь это у вас семьи и дети. Меня же этим не запугать. Если вдруг мне будет запрещено находиться на вашей земле, для меня она, как чечевичка, в сравнении со всеми другими землями, куда я могу направиться. По этому поводу я совершенно не переживаю. Решайте вы, как вам угодно. Но одну вещь запомните: пусть я и иноземец здесь, а вы первый гражданин Флоренции, я, а не вы — тот кто останется. И вы должны будете уйти»[93].

Понимая, что открытые угрозы в сторону Савонаролы лишь усугубят положение и поднимут без того огромный авторитет монаха, Лоренцо «Великолепный» решает воспользоваться услугами другого монаха, своего друга Марьяно да Дженаццано. Его задача состояла в том, чтобы на своей проповеди дискредитировать Савонаролу. В назначенный день Лоренцо и все его приближенные собрались на площади, чтобы послушать фра Марьяно. К своему сожалению, Лоренцо отметил, что пришло очень мало простого народа, почти все они заслушивались речами Савонаролы на другой площади. «Но ничего, у них еще будет возможность», — мог подумать тогда Медичи.

Увы, фра Марьяно не смог сдержать своей откровенной зависти к тому, сколько прихожан перетянул к себе ненавистный доминиканец. В какой-то момент проповеди он начал клеветать и рассказывать откровенно грязные истории, чтобы очернить Савонаролу, в наветы никто не поверил. Лоренцо опустил голову и тяжело вздохнул, его план провалился. После своего фиаско фра[94] Марьяно с позором покинул Флоренцию и отправился в Рим, но судьба еще подарит ему шанс взять реванш в этой истории.

Что имел в виду Савонарола, когда утверждал об уходе из города Лоренцо? Уж не пророчил ли он ему смерть? В начале апреля 1492 года небо над Флоренцией осветило десятками молний. Такой грозы и дождя жители давно не видели. Как вдруг весь город оглушил сильнейший удар. Одна из молний прилетела в купол Брунеллески и сбила с его верхушки огромный позолоченный шар с крестом. Просто чудом никто не пострадал. Когда горожане прибежали посмотреть на то, что случилось, в толпе зашептались: «Это знак! Господь о чем-то предупреждает нас». Новость о случившемся докатилась до Лоренцо Медичи, который болел на своей вилле в Кареджи. Первым делом Лоренцо поинтересовался куда именно упал шар. Ответ лишь еще больше его напугал: шар приземлился недалеко от дворца Медичи. Через три дня после происшествия Лоренцо «Великолепный» скончался.

Пророчество Савонаролы сбылось. «Великолепный» ушел, теперь город в руках монаха, где тот наконец-то наведет порядок. Кроме простого народа к Джироламо стала прислушиваться и богатая часть населения. В проповедях все чаще звучали фразы о бренности, о том, как деньги разъедают душу. А ведь времени покаяться остается все меньше и меньше. Получив статус «пророка», Савонарола разошелся не на шутку и начал обещать скорый день Страшного суда, после которого у флорентийских толстосумов не будет шанса попасть в рай. Проповедовал он в 90-х годах XV века, а Страшный суд обещал в 1500 году. Есть у человека слабость — ждать чего-то великого именно в круглые даты.

Кроме богатства как такового Савонарола стал запрещать любое проявление искусства. Все эти картины, скульптуры, которые заказывались для церквей, — это глупости, они не нужны Богу, а лишь питают тщеславие художников и заказчиков. «Покайся, Флоренция, пока не поздно!» — звучали на каждом углу голоса последователей монаха. Кроме того, что в тот период творческие мастерские почти лишились всех заказов, также Савонарола примется уничтожать уже созданные произведения. Для этого он организовал группу из мальчиков 8–10 лет, которые были одеты в грубые сутаны, в руках несли огромный крест и стаей черных воронят проносились по зажиточным домам города. Мальчишки стучали в двери и окна, требуя, чтобы им отдали книги, украшения, картины, дорогие платья, зеркала, все то, что когда-то создавалась талантливыми руками мастеров. Огромное количество предметов искусств собиралось по всей Флоренции, чтобы очистить ее от тщеславия и создать здесь второй Иерусалим.

Что же делал Савонарола со всеми этими предметами? Сжигал. Во имя Бога. Во Флоренции вспыхивают один за одним костры, жадно пожирающие своими языками редкие манускрипты, рисунки с обнаженной натурой, античные статуи. Самый масштабный костер был зажжен в 1496 году на главной площади города, площади Синьории. В тот день к костру подошел чуть сутулый синьор со спутавшимися волосами на голове, в его руках были свернутые в рулоны рисунки и деревянные доски. Резким движением он бросил их в костер, бросая вместе с ними часть себя, часть своей жизни, которую ему хотелось забыть. Звали синьора Сандро Боттичелли, и одному Богу известно, какие свои работы в тот день он предал огню.

Великолепный Сандро, подаривший миру «Весну», где элегантность линии воспевает жизнь и красоту, был сломлен, раздавлен и бесконечно одинок. От его близких друзей и заказчиков Медичи в городе остались лишь воспоминания. Лоренцо Великолепный угас, а в 1494 году его детей с позором изгнали. Все те рассуждения философов на вилле Кареджи о красоте человеческой души, о мифах, которые вдохновили Сандро не на одну картину, — все это стало болезненным воспоминанием. Неужели он всю жизнь ошибался? Неужели все его искусство не было угодно Богу, особенно те бесстыжие обнаженные девы, неужели это не красота, а лишь порок в красивой обертке? Боттичелли переживал сильнейший религиозный кризис, усугублявшийся с каждой проповедью Савонаролы.

Сандро Боттичелли. Весна Галерея. Уффици, Флоренция

Окончательно возомнив себя пророком, монах решил, что очистить только Флоренцию не имеет смысла — нужно браться за всю церковь. Главой Римской церкви на тот момент был Папа Римский Александр VI Борджия (тот самый, избрание которого не поддержал, будучи кардиналом, Джованни Медичи). Личность Папы оставляла много возможностей для критики, его обвиняли в распущенности, всевозможных любовных связях, он имел незаконнорождённых детей, к ногам которых хотел положить весь мир. Савонарола в своей едкой критике нравственности Папы не стыдился и крепких слов, граничащих с богохульством: «Церковь — шлюха, а на троне Сатана». Александр VI хотел совладать с монахом, предложив ему новенькую кардинальскую шапку. Но Савонарола не покупался, вера в Бога не товар на рынке. Тогда Папе ничего не осталось, как отлучить монаха от церкви. В самой же Флоренции появилась группа монахов из францисканского ордена, которую выводила из себя популярность доминиканца. «Если ты пророк, тогда давай устроим испытание огнем!» — воскликнул в сердцах францисканец. И Савонарола согласился.

Испытания огнем за правду должны были проходить два монаха: один из францисканского ордена, другой из доминиканского. Кого Господь оставит в живых, тот и прав. Так, 7 апреля 1498 года на площади Синьории собралась вся Флоренция, чтобы наконец-то спор разрешился. Два монаха, казалось, были готовы тут же рухнуть без чувств, когда стали готовить два огненных коридора. Народ с нетерпением ожидал начала, но человек в черной накидке все никак не подавал знак. Пауза затянулась, и из толпы стали слышаться крики «Трусы!», «Ну когда же!» К радости, двух несчастных, тучи сгустились и пошел дождь. Представление было окончено, так и не начавшись. Но репутация Савонаролы была подорвана. Усугубляло ситуацию то, что Папа Римский угрожал городу полным отречением от церкви, а это означало новый экономический кризис. Из пророка Савонарола неожиданно превратился в дьявола. Фра Марьяно в Риме, добившись неплохого веса в обществе духовенства, ликовал.

Уже в мае монастырь Сан-Марко был осажден недовольными, Савонаролу бросили в тюрьму, где под пытками он сознался во всем, что от него требовали. Наказание было одно — смертная казнь. 23 мая 1498 года Савонаролу и двух его братьев-монахов босыми вывели на площадь Синьории. Их взору открылась пятиметровая виселица, под которой группа ребят смазывала маслом ветви для будущего костра, чтобы лучше горело. Согласно легенде, перед тем как Джироламо Савонаролу вздернули на веревке, он поднял правую руку и в последний раз перекрестил флорентинцев. Далее три повисших трупа подожгли, и на площади воцарилась тишина.

Казнь Савонаролы. Музей Сан-Марко, Флоренция

На следующий день место сожжения «пророка» было уложено пальмовыми ветвями — как символ мученичества — и лепестками роз. Для кого-то Савонарола так и остался пророком, а теперь стал святым мучеником. Традиция возложения цветов жива и сегодня: каждый год 23 мая на площади Синьории вы увидите венок из белых и красных роз в память о тех событиях. Кем же все-таки был Савонарола: аскетичным монахом, который искренне хотел очистить церковь и народ от грязи, или же безумным фанатиком? Каждый это решит для себя сам.

Анонимные доносы — это, конечно, прекрасно. Но во Флоренции хватало и в открытую враждующих синьоров. Некоторые из этих происходивших тогда случаев сейчас дают нам возможность заглянуть за кулисы грандиозных проектов. С их помощью мы можем очеловечивать великих гениев, рассказывая о них не только в контексте их творений. Но говоря как о людях, со своими страхами, чувством юмора и пороками. Всевозможные письма, рассказы, которые увековечили летописцы, — все это настоящие сокровища, несмотря на то что подобные документы имеют неточности и часто необъективны.

Давайте вернемся с вами в самое начало XV века, когда только что объявили результаты конкурса на бронзовые врата для Крестильни. Как я уже писала, на сегодняшний день доподлинно неизвестно, действительно выиграл Гиберти, или же Гиберти и Брунеллески попросили работать вместе. Но что известно точно, Брунеллески был в ярости. Возможно, причина такой острой реакции была не только во взрывном характере Брунеллески, но и сама ситуация с конкурсом была «с душком». Познакомимся же поближе с нашими героями.

Филиппо Брунеллески родился в прекрасной семье местного нотариуса, что позволило ему получить не только базовое образование, заключавшееся в умении читать и писать, но и углубить свои знания в таких точных для средневековой эпохи науках, как геометрия, астрономия и гармоника, учение о структуре музыки. Также у него была возможность знакомиться с философами, литераторами и политиками Флоренции. Филиппо должен был продолжить дело отца, но к актам купли-продажи, которые он видел на рабочем столе мессера Брунеллеско ди Филиппо Лапи, сердце мальчика не лежало. На счастье всего человечества, отец не стал подавлять интерес сына к искусству, позволив ему учиться в мастерской ювелира и скульптора. В то время во Флоренции одной из самых богатых и востребованных отраслей ремесла было именно ювелирное искусство. Чуть ли не каждый второй мальчик начинал свой творческий путь с изготовления золотых листов для картин или изящных пуговиц для городских красавец. Например, Сандро Боттичелли тоже изучал ювелирное дело в мастерской своего родного брата. И лишь потом, общаясь с большим количеством художников, захаживающих к ним за золотой пылью или другими материалами, начал проявлять интерес к живописи. Участие в конкурсе для 24-летнего Брунеллески было прекрасной возможностью заявить о себе.

Стартовые возможности Лоренцо Гиберти были совершенно иными. До сих пор точно не ясно, кем же был его отец, а в реалиях той эпохи это был очень важный аспект, определяющий возможности в карьере и личной жизни. В документах кадастра за 1427–1442 годы Гиберти утверждает, что родился в 1381 году и его отцом является ювелир Бартоло ди Микеле. Но уже в 1444 году Лоренцо оказывается обвиненным в том, что является членом политической организации, будучи незаконнорожденным сыном, а значит, не имея на это права. Гиберти тут же спешит с объяснениями в городскую ратушу. Оказывается, что родился он в 1378 году в законном браке между синьорой Фьорой и сыном нотариуса по имени Чионе Пальтами Гиберти. К сожалению, семья распалась и Фьора с маленьким Гиберти на руках переехала во Флоренцию, где начала жить с Бартоло ди Микеле. Ювелир оказался мужчиной с большим и добрым сердцем, поэтому вырастил Гиберти, как своего родного сына. Вот как Лоренцо все красиво закрутил, что все остались довольны. В мастерской отчима он постиг мастерство ювелира и стал заниматься созданием сережек. Конкурс на ворота для него, как и для Брунеллески, тоже был возможностью, которую нельзя упустить.

Подход к конкурсу у них тоже был кардинально противоположный. Филиппо, не заботясь о мнении других по поводу его работы, закрывался в своей мастерской и никому ничего не показывал. Лоренцо же поступил более хитро, понимая, что хорошие связи очень часто оказываются чуть ли не решающим фактором. Поэтому пока Брунеллески подозрительно поглядывал за всеми ошивающимися около его мастерской, Гиберти приглашал всех посмотреть на труды своей деятельности. Дверь Лоренцо была не только открыта для всех, но он с неподдельным (возможно) интересом спрашивал мнения уважаемых синьоров и охотно следовал их советам в работе. Таким образом хитрец Гиберти расположил к себе половину Флоренции, в том числе и членов комиссии конкурса.

После проигрыша или выигрыша наполовину Брунеллески решил, что во Флоренции ему не место, а также не хотел больше заниматься ни ювелирным искусством, ни скульптурой. Он быстро собрал чемодан и отправился в Рим. Почему именно туда? Сегодня для нас Рим является метой для всех любителей истории, искусства и просто Италии. Но во времена Брунеллески Рим переживал не самый цветущий период, а скорее даже настоящий упадок, толком и не оправившись от эпидемии чумы, усугубившей другие проблемы города. Да, в Рим приезжали, но это были по большей части паломники. У некоторых из них в тканевой сумке через плечо лежал занимательный манускрипт «Mirabilia Urbis Romae», в переводе «Чудеса Рима». Это был своего рода средневековый путеводитель, в нем находился список церквей города и места, где путешественники могли найти мощи святых с описанием их чудотворной силы. Особенно такие путеводители стали пользоваться успехом, когда в XV веке Гуттенберг изобрел печатный станок и книга стала в разы доступнее. А мощей в Риме хватало. Палец Святого Фомы из Иерусалима, рука Святой Анны, мощи Святой Катерины из Сиены, и каждая из святынь помогала при какой-то определенной беде или просьбе.

Брунеллески же вовсе не интересовали святые мощи — в Рим он ехал за наследием Древнего Рима. А что делает путешествие еще более интересным? Конечно же, хорошая компания! Филиппо пригласил с собой начинающего скульптора Донателло, которому на тот момент было около 15–16 лет. Так два молодых человека, полные энтузиазма и любопытства, оказались в Вечном городе. Вскоре местные стали на них косо смотреть и старались держаться подальше от этой флорентийской парочки. Два друга день и ночь проводили среди развалин античных построек, а также бесстрашно ползали по древнеримским гробницам, которых тогда было огромное количество на въезде в город. «Что же они там ищут?», — с подозрением шептались римляне. За Донателло и Брунеллески закрепилось прозвище «расхитители гробниц» — жители Рима были уверены, что молодые люди столько времени тратят на поиски монет, каких-то языческих медальонов или амулетов. Вот это-то и пугало местных. Тогда люди с опаской относились ко всему, что находили в подобных местах, веря в проклятия, которыми «отравлены» эти предметы. Да и гнев Бога можно было легко накликать, если взять в руки языческий медальон. Лучше держаться от этих флорентийцев подальше — целее будешь. На самом же деле никакие монеты наших друзей не интересовали. Донателло жадно рассматривал античные бюсты и обломки статуй, стараясь понять, откуда в них столько гармонии. Что же конкретно искал Брунеллески, неизвестно. Возможно, он и сам этого не знал. Не знал, что искать, но знал для чего.

Вот уже больше века Флоренция подвергалась насмешкам со стороны всех городов, завидующих такому быстро богатеющему городу. В 1296 году, когда флорентийцы заложили первый камень для нового Кафедрального собора Санта-Мария-дель-Фьоре, они с уверенностью объявили, что это будет самый большой храм в мире. Время шло, один архитектор сменял другого, проект увеличивался, пока не дошел до мертвой точки. Стены храма были наконец-то достроены, но никто не знал, как закрыть свод над алтарем. Все конструкции куполов, известные мастерам того времени, были непригодны. Огромная дыра стала поводом для насмешек над Флоренцией. Филиппо Брунеллески жил буквально за углом от Соборной площади. Сколько раз, выходя из дома, он бросал взгляд на недостроенный собор! В какой-то момент в его сердце зародилась мечта: «А почему бы мне не стать тем, кто подарит Флоренции купол?» В Риме Брунеллески много времени проводил за изучением античных колон: какие были соотношения пропорций высоты и диаметра, расстояния между ними, как древние римляне вычерчивали окружности своих арок, чем для этого руководствовались. И, конечно, очень много времени он проводил в Пантеоне, подробно рассматривая его купол. Свои открытия и мысли Филиппо записывал на помятые листы бумаги, но делал это, используя шифр, чтобы никто не мог разобраться в его записях. Во времена, когда не существовало возможности защитить свои авторские права, а шпионы и охотники за идеями сновали туда-сюда, многие творцы прибегали к этому методу.

Пантеон не мог не впечатлить Брунеллески, ведь масштаб его купола не только поражал воображение, но и вселял надежду. Значит, есть способ, есть секрет, который позволяет возводить такие конструкции! Пока Филиппо пытался представить, как мыслили античные архитекторы, местные, недолго думая, прозвали Пантеон «домом демонов», будучи уверенными, что данная конструкция не могла быть создана человеческими руками. Явно не обошлось без нечистой силы. Когда римские каникулы подошли к концу, оба друга вернулись во Флоренцию не с пустыми руками, а с бесценным опытом, который пришло время применить на родной земле.

В 1413 году Брунеллески открывает линейную перспективу, о которой знали в античности, но забыли с наступлением христианства. Это станет первым знаковым моментом в его карьере и важной ступенью развития эпохи Возрождения. Теперь каждый уважаемый себя художник постигает секрет перспективы и фрески с полотнами заселяет идеально выстроенная архитектура. Кроме этого, Филиппо немного занимается скульптурой, пока не наступает момент, которого он выжидал несколько лет.

Наконец-то комитет по строительству Кафедрального собора решил, что дальше игнорировать проблему купола невозможно. Все-таки во Флоренцию приезжают уважаемые люди со всего мира, а тут эта дыра — как дыра в сердце. Что же случилось, в чем была основная проблема возведения купола? В то время купола привыкли строить, используя деревянные леса, которые поддерживали всю конструкцию до момента, пока она не затвердеет. Так как купол собора предполагался огромных размеров, комитет по строительству смутно представлял себе, откуда в принципе можно будет достать столько годной древесины и во сколько все это обойдется, еще и с учетом и транспортировки материала. Лица комитета бледнели, а губы робко произносили, что «всего леса Тосканы не хватит на это дело»! Кроме подпорок основной проблемой оставалась статичность. Известные на тот момент конструкции куполов вызывали большие опасения. Тяжесть купола могла обрушить весь собор. На протяжении десятилетий разные архитекторы предлагали свои проекты. Может быть, сделать купол, который будет поддерживаться аркбутанами[95]? Вполне могло бы сработать, но загвоздка была в том, что подобные архитектурные элементы обожали на Севере Европы. Любили их в Германии, в Милане и во Франции — все три прекрасные государства, с которыми Флоренция периодически воевала и уж точно не хотела, чтобы «визитная карточка» города хоть в чем-то напоминала архитектуру соперников. Еще один вариант — сделать огромную насыпь из земли, чтобы избежать использования деревянных лесов. Учитывая размеры, насыпь должна была быть около 90 метров высотой. Кто-то из комитета пошутил, что в землю можно было бы замешать несколько монет. Так, после окончания стройки, бедняки города быстро бы вынесли всю землю из храма, в поисках монет. Смех смехом, но ни один проект так и не решал полностью всех проблем возведения купола. В 1418 году комитет объявляет о конкурсе на модель купола, победитель получит не только реализацию проекта, но и 200 золотых флоринов. Более чем достойная премия!

Брунеллески тут же засучивает рукава и начинает строить свою модель. Если вдруг кто-то из вас сейчас представил небольшой макет, вырезанный и склеенный из картона, какие часто можно увидеть в агентствах по недвижимости или в руках у студентов архитектурных академий, то вы не правы. Речь идет о настоящей стройке, в которой родится произведение искусства! Вместе с Брунеллески работало четыре каменщика, предоставленных самим комитетом, также подключается Донателло. Он подготовил деревянную часть макета. Расписывал и золотил макет художник Стефано дель Неро. В итоге модель Филиппо по размерам была как настоящее здание, на ее изготовление потребовалось 5000 кирпичей, ширина была более 2 метров, а высота достигала 4 метров, это позволило синьорам из комитета зайти в модель и оценить ее изнутри[96]. Потребовалось на возведение мини-купола 90 дней.

Неужели у комитета могли еще оставаться сомнения, кому присвоить победу и доверить самую важную стройку всей Флоренции? О да, и еще какие сомнения! Дело в том, что Брунеллески, в отличие от того же Гиберти, не обладал мастерством очаровывать членов комиссии. Напротив, на вопросы, касающиеся технической части, Брунеллески категорически отказывался отвечать. Вдобавок еще и грубил. После очередных бесплодных попыток добиться от Брунеллески объяснений и гарантий надежности его проекта дошло до такого скандала, что охрана буквально вынесла буянившего Филиппо из зала аудиенции и бросила его на обочине дороги. Теперь его называли «безумцем». Много лет спустя Брунеллески признался, что тот случай очень его унизил, и он боялся высовывать нос на улицу, чтобы не нарваться на насмешки языкастых горожан.

Комиссия решала целых два года, за это время Брунеллески успел получить несколько заказов и крепче встал на ноги в новом для себя звании — архитектор Флоренции. До сих пор не известно, что стало решающим фактором в выборе проекта Брунеллески. Джорджо Вазари в своем произведение «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» рассказывает забавную историю о яйце. Якобы на очередном заседании комитета и архитекторов все снова хотели добиться конкретики от Брунеллески. Тогда, хитро улыбаясь, Брунеллески достал из кармана куриное яйцо и сказал, что если кто-то сможет поставить его вертикально, тогда он раскроет все карты. Долго синьоры ломали голову, но вредное яйцо все падало и заваливалось набок. Видя, что дело идет уже к вечеру, а решения так и нет, Брунеллески взял яйцо, аккуратно подбил его донышко и поставил. Толпа начала роптать, мол: «Ой, да это же так просто! Так я тоже смог бы!». На что Брунеллески резонно заметил: «Если бы я вам рассказал, как собираюсь строить купол, то и это вы бы тоже смогли».

Конечно, остаются сомнения, что шутка с яйцом стала решающей в таком деликатном вопросе, но, как бы то ни было, в 1420 году комитет наконец-то был готов объявить победителей. Да, именно во множественном числе «победителей». Было решено, что нужно использовать проект Брунеллески, но работать он будет вместе с… Лоренцо Гиберти! Как говорится, от судьбы не уйдешь. На этот раз, в отличие от конкурса на ворота, Филиппо не мог позволить себе отказаться от столь дорогого его сердцу проекта, и, сжав до хруста свои кулаки, он кивает головой. Такое решение комитет объяснил недостаточной компетентностью Брунеллески в архитектуре. Хотя подождите, Гиберти и вовсе не был архитектором! Дело было явно нечисто и осталось на совести членов комиссии. Более того, никого так и не назвали победителем в конкурсе и не заплатили 200 флоринов. Филиппо и Лоренцо были назначены главными по стройке, а также к ним пристроили заместителей, на случай если кто-то из них скончается. Со стороны Гиберти назначили Джованни да Прато — синьора, который ненавидел Брунеллески до самых кончиков своих волос.

С самого начала стройки Джованни да Прато стал вмешиваться в проект Брунеллески, требуя внесения изменений. То нужно добавить больше окон, иначе церковь будет слишком мрачной, то расчеты Брунеллески ошибочны, поэтому все рухнет, нужно менять угол арок. Дойдет до того, что они начнут писать друг другу полные яда сонеты, в которых перейдут на личности. Например, в одном из них Джованни назвал Филиппо «бездонным кладезем невежества во тьме», а также «слабоумным». В свою очередь Брунеллески за словом в карман тоже не лез. Продлится эта вражда несколько лет, пока наконец-то Джованни не будет отдален от стройки. Непонимание некоторых идей и последующая их критика была обусловлена тем, что Брунеллески до последнего так и не раскрывал всех своих секретов. Рабочим он сообщал строго необходимое количество информации и расчетов, поэтому никто, кроме Филиппо, не имел представления о том, что и как нужно будет делать завтра. Такой подход помог Брунеллески избавиться от самой главной кости, которая застряла в его горле, — Лоренцо Гиберти.

Мало того, что Брунеллески не был признан официально победителем в конкурсе, так еще и Гиберти приставили к нему на ту же по уровню должность и на такую же зарплату в 36 золотых флоринов в год. Пока Гиберти делал вид, что работает, Брунеллески контролировал каждый шаг стройки, вплоть до проверки материалов. Кроме того, Филиппо столкнулся с проблемой несовершенства инструментов, используемых в строительстве. Поэтому очень скоро изобрел серию уникальных лебедок и даже спроектировал специальные лодки для перевозки материалов! Брунеллески вкладывал в купол всего себя, без остатка. Есть архитекторы, которые больше времени проводят в размышлениях и чтении, приходя на стройку в аккуратной одежде с рулонами чертежей под мышкой, объясняя прорабу, что и как. А есть архитекторы, которые вместе с каменщиками месят грязь сапогами, испачканы по локоть в известке и буквально живут на стройке. Брунеллески был из вторых. Конечно, каждый кирпич, как пишет Вазари, он лично не проверял, но забирался на леса, показывал углы кладки, чтобы никто не допустил ошибку.

В 1425 году строительство купола дошло до стадии, когда нужно было подготовить специальное деревянное кольцо для поддержки структуры. Древесина была благополучно доставлена и ждала своего часа. Наутро, как обычно, пришли все рабочие и стали ожидать Филиппо для получения инструкций, как класть стволы деревьев. К всеобщему удивлению, в тот день Брунеллески не появился на стройке — это случилось впервые. Что же могло произойти? Филиппо неожиданно захворал, острая боль в боку приковала его к постели. Прошла неделя, затем другая, и еще — стройка не двигалась с мертвой точки. Поползли слухи, что архитектор при смерти, а недуг его одолел из-за глубокой обиды и несправедливости, вызванными конкурсом на постройку купола. Спустя еще несколько дней Филиппо нашел в себе последние силы и пришел на стройку. Каменщики не верили своим глазам: от энергичного Брунеллески не осталось ничего, перед ними стоял скрюченный старик с забинтованной головой, а грудь была вся обернута какими-то примочками с острым запахом. Сказав, что быть полезным в таком состоянии он не может, и указав на то, что теперь стройкой будет руководить Гиберти, Филиппо вернулся к своему постельному режиму.

Лоренцо ничего не оставалось, как взяться за конструкцию деревянного кольца. Он не имел ни малейшего понятия, как должно было выглядеть это кольцо, по мнению Брунеллески. Получив советы от друзей-архитекторов, Гиберти все же приступает к работе. Но чудо! Как только некоторые балки были закреплены, на следующий день как ни в чем не бывало на работу приходит Брунеллески! Посмотрев на начатое кольцо, он расхохотался и приказал тут же убрать сие безобразие, подчеркнув, что подобная конструкция ошибочна и не имеет никакого смысла. Репутация Гиберти была раздавлена, а Брунеллески наконец-то добился своего. С того года ему увеличили зарплату до 100 флоринов в год, а вскоре и вовсе уволили Гиберти со стройки. Но радоваться Брунеллески будет недолго. Флоренция начала военную кампанию против соседнего города Лукки, и это сразу же отразилось на финансировании проекта. Почти все зарплаты каменщиков были сокращены, жалование Брунеллески тоже снизилось до 50 флоринов. Но на этом беспокойства не закончились.

В августе 1434 года неожиданно Филиппо оказывается арестованным. Обвиняется он в уклонении от выплаты взноса для гильдии, в которой состоял. Согласно документам, огромное количество членов гильдии ходило в должниках, но почему-то именно Брунеллески решат показательно наказать и бросить в тюрьму. Есть большая вероятность, что архитектор попал под раздачу исходя из политических мотивов. Именно в тот период друг и покровитель Брунеллески, Козимо «Старший» Медичи, был изгнан из Флоренции. На счастье архитектора, спустя несколько дней его нахождения в тюрьме прошли выборы и в совете Республики оказались союзники Медичи, а уже в сентябре с триумфом вернулся и сам Козимо. Некоторые историки в заключении Брунеллески не исключают вмешательство Лоренцо Гиберти. Но мне бы не хотелось, чтобы после этой главы создалось впечатление о Гиберти как о человеке с гнилым нутром. Да, он не был архитектором и не заслуживал места в проекте наравне с Брунеллески, но подвергать сомнению его талант в скульптуре и роль в истории искусств все же не стоит.

В 1436 году, когда купол наконец-то был завершен, и Папа Римский освятил Кафедральный Собор, флорентинцы увидели свою мечту реализованной. Леон Баттиста Альберти, еще один важный архитектор эпохи Возрождения, который творил в тот же период, скажет: «Вздымающееся к небесам сооружение осеняет собой все тосканские земли»[97]. Брунеллески смог, несмотря на все перипетии, которые ему пришлось пережить, создать не просто купол, но один из символов удивительного Ренессанса — эпохи, где мечты были такими же великими, как и люди, которые воплощали их в жизнь.

Как же Брунеллески удалось построить купол, который до сих пор является самым большим кирпичным куполом в мире? Не все секреты маэстро еще раскрыты и поняты до конца. Одним из гениальных решений было применение особой кирпичной кладки, которая называется «рыбий хребет». За счет нее конструкция получалась самонесущей. Как Брунеллески к этому пришел? Скорее всего, он увидел подобную кладку в период своих римских каникул — таким «узором» древние римляне любили украшать полы своих вилл. Для них «рыбий хребет» нес исключительно декоративную функцию, Брунеллески же применил кладку, чтобы воздвигнуть купол диаметром 45,5 метров! Более того, чтобы облегчить вес купола, он делит его на две оболочки. Нижний купол имеет меньший диаметр, а внешняя оболочка, более легкая, выполняет защитную функцию.

Кроме новых идей в конструкции, Брунеллески по-новому организовывает сам рабочий процесс. В постройке купола учувствовало больше 300 рабочих, включая тех, кто занимался доставкой строительных материалов. Рабочий день начинался с рассветом, заканчивался с закатом. Поэтому летом рабочие могли находиться на стройке вплоть до 12 часов. Запрещалось работать по воскресеньям и в религиозные праздники. В целом в год получалось около 270 рабочих часов, вычтя дни, когда шел дождь и работать было невозможно, число сокращается до примерно 200 часов в год[98].

Чиголи. Рисунок купола Брунеллески, Istituto Germanico, Флоренция

Обед начинался в районе 11 часов дня, изначально рабочие расходились по ближайшим тавернам и, бывало, возвращались изрядно поддатыми, но Брунеллески очень быстро навел порядок. Прямо на высоте строящегося купола Филиппо организовал столовую, где строго контролировалось количество выпитого вина. Здесь мы можем удивиться, что вино в принципе делало в меню на опасной стройке. В XV веке никто не пил воду в чистом виде, так как часто она была источником всевозможных зараз. Пили вино, в том числе и дети, начиная примерно с 4 лет. Беременным женщинам советовалось разбавлять вино на ⅓ водой. Рабочим вино тоже разбавляли. С этой «кухней в небе» связана одна любопытная легенда. В небольшом городке Импрунета, что близ Флоренции, находились огромные печи для запекания кирпичей, которые потом везли на стройку купола. Рабочие, запекавшие кирпичи, в этих же формах готовили себе обед. Рядом с формами с самого утра они ставили большие глиняные горшки с самыми дешевыми кусками и обрезками мяса, часто не первой свежести. Мясо заливалось красным вином и медленно тушилось. Благодаря долгой готовке блюдо получалось вполне съедобным и идеально подходило для рабочих, трудящихся на открытом воздухе в промозглые зимы. Однажды, приехав в Импрунету, Брунеллески заметил пыхтящие горшки и подивился смекалке рабочих. Отведав блюдо, Филиппо решил, что вместе с кирпичами для его рабочих неплохо было бы привозить и такой обед, но с небольшим вмешательством в рецепт. Брунеллески попросит добавлять к мясу много чеснока и перца, чтобы блюдо было более пряным. Таким образом, когда рабочие съедали обед, во рту у них горело так, что они заедали мясо большим количеством хлеба, а хлеб в свою очередь впитывал выпитое вино, так рабочие не хмелели. Блюдо это называется «il peposo dell’Imprenuta» — не упустите возможность его отведать, приехав во Флоренцию! Кстати, сколько же кирпичей потребовалось для купола? На строительство ушло 4 000 000 кирпичей наивысшего качества!

Вкусный обед или строгий взор Брунеллески, но за все годы стройки на ней погибло всего лишь три каменщика. Что является невероятным фактом, учитывая век строительства. Правительство Флоренции оплатило похороны рабочих, но строителям, получившим травмы на стройке, никакой компенсации и выплат не полагалось.

Филиппо Брунеллески скончался в 1446 году, его похоронили в Кафедральном соборе со всеми полагающимися почестями. Вазари сообщает: «Насколько зодчий Филиппо был доблестен в искусстве Дедала, могут свидетельствовать как удивительный купол его знаменитейшего храма, так и многие сооружения, изобретенные его божественным гением. Посему, ввиду драгоценных даров его духа и отменных его добродетелей, благодарное отечество распорядилось похоронить его тело на сем месте 15 мая 1446 года». Время шло, века менялись, и уже никто толком не помнил, где же покоится Брунеллески. Его захоронение было обнаружено лишь в 1972 году.

Но на этом история соперничества не закончилась, поменялись лишь действующие лица. Если вы внимательно посмотрите на купол, то есть некое ощущение незаконченности. В соседстве с мраморной облицовкой и красной черепицей, пояс у основания купола выпячивает свой грубый камень и режет глаз прохожего. Дело в том, что мы не знаем, какая задумка была у самого Брунеллески. После его смерти не было найдено проекта о том, как должна была выглядеть эта часть конструкции. По этому поводу в начале XVI века комитет устраивает новый конкурс. На этот раз комиссия очень быстро определяется с победителем, и в 1506 году архитектор Баччо д’Аньоло приступает к работе. Спустя девять лет одна из восьми граней пояса наконец-то была готова. Так 24 июня 1515 года, в праздник в честь Святого покровителя Флоренции Иоанна Крестителя, было решено открыть строительные леса и показать проект горожанам. Любопытные флорентинцы столпились на площади и замерли в ожидании. Когда покрывало слетело, обнажив арки из белоснежного мрамора, народ зашептался в нерешительности. Все косились на одного человека в толпе. Как вдруг тот воскликнул: «Да это же клетка для кузнечиков!». Тем человеком был Микеланджело Буонарроти.

Клетка для кузнечиков на куполе Брунеллески. © Елена Каткова

Стоит пояснить, о какой клетке шла речь. В те времена на рынках можно было встретить небольшие клетки с кузнечиками. Предприимчивые крестьяне отлавливали в полях насекомых, сажали их в клетки и продавали как развлечение для детей, такое своеобразное домашнее животное. Неужели работа Баччо д’Аньоло будет настолько ужасна, чтобы заслужить такой едкой критики? Это дело вкуса. Но есть в этой истории один деликатный момент. Микеланджело тоже учувствовал в конкурсе и предоставил комиссии несколько вариантов декоративного пояса, но комиссия его не выбрала. Может быть, Микеланджело просто не умел проигрывать?

Баччо д’Аньоло славился обидчивым характером — вот и в этот раз он, насупившись, хмыкнул и отказался от проекта. Нельзя исключать, что кроме обиды у него и у комиссии были сильные опасения, что подобная конструкция своим весом могла бы нарушить статику всего купола. Брунеллески уже был мертв, рисковать никто не хотел.

После казни Савонаролы Флоренция начала налаживать свой уклад жизни. Из закромов вновь достали красивые платья, на стены повесили зеркала и иконы с позолотой, потихоньку вернулись праздники и банкеты. Республиканское правительство впервые отменило срок на должность гонфалоньера справедливости — теперь он избирался пожизненно. Таким образом город заявил о желании наконец-то иметь стабильность. Первым пожизненным гонфалоньером стал Пьеро Содерини — человек не глупый, но нерешительный. В помощники к себе он возьмет Никколо Макиавелли, разглядев в нем талант в политике, и будет прислушиваться ко многим его советам. А советы были, ох, как нужны. Казалось, что сейчас Флоренция наконец-то заживет, ненавистные некоторым горожанам Медичи продолжают находиться в изгнании и скитаются по Европе, Савонаролу сожгли, поэтому можно опять вернуться к самому любимому делу флорентинцев — зарабатыванию денег. Но все эти настроения омрачал новый военный конфликт с соседкой Пизой, она то и дело решала вернуть себе независимость. Чего не могла позволить Флоренция, так как через Пизу у них был единственный торговый выход к морю. Да и дух среднестатистического флорентийца был на нуле — как-то всем взгрустнулось в некогда процветавшей Республике.

В таком же невеселом настроение в родную Флоренцию вернулся Микеланджело. Он провел несколько лет в Риме, изваял свою знаменитую «Пьету» и впервые начал зарабатывать ощутимые суммы на радость отцу Лодовико. Но новые заказы в вечном городе почему-то не поступают, поэтому в феврале 1501 года Микеланджело решает уехать в родную Тоскану. Нахождение во Флоренции скульптора, который хоть и молод, но уже зарекомендовал себя прекрасным ваятелем, не могло остаться незамеченным.

Микеланджело Буонарроти. Пьета Базилика Святого Петра, Ватикан. © Paolo Gallo / Shutterstock.com

Купол Брунеллески высился над городом, но работы над Кафедральным собором не прекращались. Еще одним незаконченным проектом, как некогда купол, был огромный блок каррарского мрамора, который в 1464 году комитет по постройке собора приобрел для создания огромной статуи Давида. За столь престижный заказ взялся известный на тот момент скульптор Агостино ди Дуччо, но уже через пару лет он отказывается от блока. Начав обтесывать белоснежный мрамор, он нашел в нем такое количество дефектов, что продолжать работу было опасно. В любой момент от удара резца блок мог просто раскрошиться. Пройдет чуть больше десяти лет, и 6 мая 1476 года (Микеланджело тогда исполнился годик) за плохо обтесанный мрамор берется другой скульптор — Антонио Росселлино. Увы, он тоже не сможет продвинуться в работе, и мрамор заклеймят непригодным. Блок забросили на фабрике, каменщики присаживались на него отобедать, а кто-то в сердцах мог и пнуть огромную глыбу. Камень терпеливо ждал своего героя.

В еще по-летнему теплый день, 9 сентября 1501 года, Микеланджело впервые вонзает свой резец в мраморного гиганта. По контракту скульптору дали 2 года, чтобы он закончил статую Давида. В лучших традициях своего характера, Микеланджело закрылся в предоставленной ему мастерской и никому не позволял даже одним глазком подсмотреть за работой. Для Микеланджело это был не просто хорошо оплачиваемый заказ, это было дело чести и принципа. Смочь то, в чем провалились два уважаемых скульптора, и подарить свою первую значимую работу родному городу. Поставить «Давида» предполагали на крышу Кафедрального собора. Когда скульптура была почти закончена и Микеланджело разрешил взглянуть на нее комиссии и уважаемым синьорам города, всем стало ясно: скульптура слишком хороша, чтобы убирать ее наверх, где толком никто не смог бы рассмотреть рождающийся шедевр. Куда же поставить «гиганта»? Решать такой деликатный вопрос будут люди, понимающие в искусстве как никто другой — творцы Флоренции. Список имен «звездной комиссии» не может не впечатлить. И в тоже время он подчеркивает, какой невероятный период переживал город, когда на каждом углу создавались великие произведения искусства, которые сегодня мы изучаем в учебниках! Итак, в комиссии числились: Сандро Боттичелли, Филиппино Липпи (тот самый сын художника Филиппо от монахини Лукреции), Перуджино (учитель Рафаэля), Леонардо да Винчи и другие художники и архитекторы города. Подождите, в списке указан Леонардо да Винчи, наверное, Микеланджело был безумно рад и польщён? Как же.

Между Леонардо да Винчи и Микеланджело была сильнейшая конкуренция. Микеланджело много слышал о гении да Винчи, до Флоренции доходили новости о его чудо-машинах и живописных приемах, пока тот работал на миланского герцога. Мальчишки-подмастерья с придыханием обсуждали слухи и сплетни о великом гении. Уже при жизни Леонардо создал себе некий ореол загадочности, пленявший его современников. Вернувшись во Флоренцию почти одновременно, два гения не могли не встретиться на какой-нибудь улочке. Взаимная неприязнь обуславливалась не только соперничеством, но и совершенно разными характерами, также повлияла и большая разница в возрасте. Микеланджело был на двадцать три года младше Леонардо, хотя ему это совершенно не мешало грубить «старику». До нас дошел небольшой рассказ, позволяющий оживить героев.

Некий Аноним Гаддиано в написанной биографии Леонардо рассказывает о встрече двух соперников на площади Санта-Тринита. Теплым вечером Леонардо прогуливался по городу, как обычно, витая в своих мыслях. Вдруг его остановила парочка ребят, обсуждающих строфы из «Божественной комедии» Данте. Юноши попросили объяснить им значение строфы. По какой-то неизвестной нам причине Леонардо не захочет этого сделать. Но, завидев выходящего из-за угла Микеланджело, окликнет его: «Вот, Микеле Аньоло, он все знает и объяснит вам». Микеланджело остановился и взорвался следующей фразой: «Объясняй ее сам — ты, кто сделал коня, чтобы отлить его в бронзе, и не отлил, и бросил его от стыда. Как же эти тупоголовые миланцы поверили тебе?» Чем была вызвана такая реакция? Возможно, Микеланджело, который очень гордился тем, что знал произведение Данте наизусть, услышал некий сарказм и укол со стороны Леонардо. Или же Микеланджело задело, что снова все восхищались и останавливали на улице не его, а этого модника Леонардо! Леонардо действительно очень элегантно одевался и следил за собой. В отличие от Микеланджело, который мог носить одну и ту же одежду месяцами, не смывал с себя мраморную пыль и ходил по локоть с черными, мозолистыми руками.

Так сложилось, что во Флоренции часто люди творческой профессии не следили за своим внешним видом и не отличались красотой. Джорджо Вазари оставляет комментарии о неказистой внешности Джотто, биографию Брунеллески он вообще начинает с фразы: «Многие, кому природа дала малый рост и невзрачную наружность, обладают духом, исполненным такого величия…», а описывая жизнь Рафаэля дивится, что тот в добавок к своему таланту, был еще и невероятным красавцем. Так вот, Леонардо тоже прекрасно и экстравагантно выглядел, возможно, вызывая зависть Микеланджело. После случая, когда в подростковом возрасте и так не обладающему природной красотой и гармоничным лицом Микеланджело сломали нос за его острый язык, скульптор всю жизнь очень болезненно относился к своему внешнему виду.

Возможно, поэтому, услышав нотку сарказма и увидев красивое лицо Леонардо, Микеланджело вскипел и не сдержался. Леонардо, ничего не ответив, удалился, но лицо его побагровело. Микеланджело этой, казалось бы, не самой грубой фразой высыпал просто пуд соли на рану Леонардо. Дело в том, что несколько лет назад Леонардо потерпел фиаско в отливании огромной бронзовой скульптуры для миланского герцога. На проект было потрачено огромное количество сил и времени, такого масштаба неудача очень больно била по репутации художника. Микеланджело подчеркивал, что Леонардо бестолковый скульптор, да и просто, бывало, говорил о том, что «этот гений» не заканчивает своих работ и все бросает. В этом Микеланджело был прав, но что забавно, сам он грешил тем же самым! Скульптор набирал неподъемное количество заказов и… И многие из них были сделаны лишь частично, либо же вовсе на начинались.

Возможно, Даниеле да Вольтерра. Портрет Микеланджело. Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Как же поведет себя Леонардо, будучи членом комиссии по установке «Давида», проявит ли благородство с высоты своего опыта и уважаемых лет? Нет! Леонардо прекрасно понимал, рассматривая огромную статую высотой больше 5 метров, что перед ним стоит шедевр, который перевернет мир искусства. Он испытает зависть. Каждый член комиссии должен был выбрать месторасположение статуи и пояснить свой выбор. Леонардо да Винчи написал следующее: «Я подтверждаю, что лучше поставить в Лоджию, к стене, куда прикрепляют знамена, сделав годную подставку, чтобы статуя не мешала официальным процессиям»[99]. То есть Леонардо да Винчи очень сильно переживает, что столь большая статуя будет «мешаться под ногами» при церемониях. Его решение поставить «Давида» в Лоджию (речь идет о Лоджии Ланци, которая находится на площади Синьории в двух шагах от Дворца Правительства), да еще и в угол, куда крепили знамена, продиктовано желанием «спрятать» произведение Микеланджело. Реакцию скульптора можно себе представить. После такого ни о каком налаживании отношений речи идти не могло.

Но одной завистливой строчкой в документе комиссии история не закончилась. «Давида» решат поставить на очень даже видное место, прямо у входа в городскую Ратушу. Дело оставалось за малым, довезти гиганта до площади Синьории. Мастерская Микеланджело находилась прямо за Кафедральным собором, расстояние до площади Синьории составляет примерно 600 метров. Чтобы преодолеть этот небольшой путь, рабочим потребовалось 4 дня. Опасность перевозки заключалась в том, что из-за ям на дорогах скульптура могла треснуть. Поэтому для «Давида» придумали специальную конструкцию в виде клетки из дерева, в которой его подвесили на канатах. Таким образом ухабы на дороге были не так ощутимы, а вместо колес использовали брусья, постепенно перекатывая их. Еще одной проблемой было то, что скульптура не могла выехать из мастерской, так как не проходила через дверь. Рабочие решили проломить стену, чтобы высвободить гиганта! Весь город собрался, чтобы поглазеть, для Флоренции это было настоящим событием. Леонардо да Винчи пришел на самое начало «представления», но как только «Давид» показался из-за разломанной стены, художник развернулся и побрел к себе. У него были дела поважнее.

Лука Ландуччи, травник и хронист того времени, оставил запись: «14 мая 1504 со стройки Собора забрали мраморного гиганта, он выехал в полночь, и для этого проломили стену над дверью, иначе он не проходил. Пришло около сорока мужчин, чтобы довезти его». 18 мая скульптура встала у дворца Синьории. После того как гиганта установили он вызвал неподдельное восхищение всего города, хотя и были те, кому «Давид» был не по нраву. Снова в искусство вмешивалась политика.

Когда «Давида» установили у дворца Республики, он полностью поменял свой посыл. Теперь это был не просто библейский герой, которых можно сотнями встретить на фасадах храмов. Нет, белый гигант стал символом самой Республики Флоренции. Юный Давид, согласно писаниям, за счет своей веры в Бога и смекалки победил огромного великана Голиафа, спася таким образом свой народ, так и Флоренция готова биться за свою свободу и тоже одержит победу. Скульптура стала предупреждением для Медичи, которые пока находились в изгнании, и для всех, кто их поддерживал.

Пьеро Содерини ликовал. Он очень активно учувствовал в том, чтобы «Давид» не только украсил площадь, но самое главное — поднял дух флорентийцам. «Шалость удалась», город ликовал, репутация Республиканского правления взлетела в рейтинге. Лишь один момент беспокоил Содерини — нос «Давида». До наших ушей дошла изумительная история о том, что иногда людям, далеким от искусства, лучше просто промолчать.

После того как «Давида» установили, Пьеро обошел скульптуру, приговаривая: «Ну хорош! Ох, хорош! Одно только меня смущает». Микеланджело резко повернулся и вопросительно нахмурил брови. Пьеро продолжил:

— Мессер Микеланджело, Вы не находите, что нос Давида длинноват?

Редкий случай, когда Микеланджело не бросился спорить и сыпать проклятиями. Незаметно взяв небольшую горстку мраморный пыли в кулак, он забрался к лицу «Давида» и стал делать вид, что подрубает его нос. На самом же деле просто потихоньку высыпал мраморную крошку из кулака. Спрыгнув с лесов, Микеланджело энергично сказал: «А сейчас?».

— Вот сейчас, просто идеально! — порадовался, как ребенок, Пьеро.

Одной из важнейших функций искусства всегда была пропаганда. Папы римские, короли, императоры, герцоги — все они пользовались искусством как отличным инструментом по укреплению власти, а не просто заказывали фрески, потому что любили любоваться на расписанные своды. Пьеро Содерини это прекрасно знал и не мог не воспользоваться таким подарком судьбы, как нахождение во Флоренции двух великолепных творцов. Как я уже сказала, Флоренция еще толком не оправилась от страшных проповедей Савонаролы — то и дело какой-нибудь из его последователей продолжал пугать народ муками ада. Ситуация с Пизой не улучшалась. Флорентийцам нужно было поднять не только военный дух, но в целом подпитать осознание себя частью сильного и независимого государства. Во время своего правления Савонарола пристроил ко дворцу Синьории большой зал для заседаний республиканцев, который должен был вмещать минимум 500 человек, его так и прозвали «Зал пятисот», или Большой зал совета. Из себя он представлял не самое привлекательное помещение, там был очень низкий потолок, стены не были покрыты фресками, а были верны аскетичным кельям монастырей. Неудивительно, учитывая, с каким энтузиазмом Савонарола критиковал искусство и сжигал картины.

Содерини решил, что на этих голых стенах будут прекрасно смотреться фрески былых побед Флоренции. На этот раз не проводилось никаких конкурсов на заказы — кому, как не Леонардо да Винчи, доверить роспись? Художник должен был сделать огромную фреску на тему триумфальной победы Флоренции над Миланским Герцогством в битве при Ангьяри, произошедшей в 1440 году. Но у столь талантливого маэстро была одна особенность, с которой приходилось мириться всем заказчикам. Леонардо брался за все и не заканчивал почти ничего. Живой ум, интерес к познанию, даже простое любопытство мешали художнику сосредоточиться на чем-то одном. Он брался за проект, экспериментировал, утолял свою жажду нового и в какой-то момент терял интерес. А бывало, что интерес вовсе не появлялся, как только контракт на работу был подписан.

В тот период для церкви Сантиссма-Аннунциата монахи-сервиты заказали художнику Филиппино Липпи (да, снова тот «сын греха») большую алтарную икону. Только что приехавший Леонардо, узнав об этом заказе, через своих друзей попросил намекнуть монахам, что он тоже был бы очень рад этому заказу. По отношению к Филиппино, который уже взялся за работу и рассчитывал на этот заказ, было, конечно, пакостно так делать, но монахи-сервиты не могли упустить возможность получить работу такого известного маэстро, как да Винчи. Филиппино же повел себя очень достойно, без скандала, а даже с уважением отказался от заказа. Леонардо с радостью согласился написать икону и переехал со всей своей «семьей», состоящей из учеников и слуг, к монахам. Большая и веселая семья начала жить за их счет. Так прошел месяц, второй, Леонардо ни разу не взял в руки карандаш. Монахи терпеливо ждали, когда же художника посетит вдохновение и настигнет наконец-то желание взяться за работу. Почти через год беззаботной жизни, возможно, Леонардо слегка укололо чувство совести, и в мгновение ока он создал подготовительный картон для картины, да какой! Монахи были восхищены и забыли все то время томительной прокрастинации гения. Вся Флоренция сбежалась посмотреть на чудесную работу, кто-то в толпе мог заметить и Микеланджело, поспешившего удалиться после беглого взгляда. Но картон, каким бы прекрасным он ни был, остался лишь эскизом. Выполненной алтарной иконы монахи так и не дождались! И это был далеко не первый раз — за Леонардо уже пошла слава человека, не соблюдающего обязательства перед заказчиком. Как же ему это сходило с рук? Джорджо Вазари дает нам исчерпывающий ответ: «Он был так обаятелен, что влек к себе сердца людей. И хотя он не обладал, можно сказать, никаким достатком и мало работал, он все же всегда держал слугу и лошадей». Да, именно в невероятном мастерстве обольщения был секрет да Винчи! Он говорил красиво, много и чертовски убедительно. Заказчики были готовы платить содержание, терпеливо ждать и делать все, что потребуется, лишь бы Леонардо создал для них что-нибудь эдакое.

За заказ на фреску для зала Большого совета Леонардо взялся с большим запалом. Мастерскую ему организовали в монастыре Санта-Мария-Новелла, где он вновь расположился со всей своей компанией. Да Винчи были предоставлены самые лучшие комнаты, в которых останавливался сам Папа Римский, приезжая во Флоренцию. Не изменяя своим принципам в работе, Леонардо дополнительно решил взяться за один инженерный проект. В конфликте с Пизой Флоренция придумала коварный план: поменять русло реки Арно и оставить пизанцев без важной артерии. Леонардо да Винчи питал особую слабость ко всему, что касалось изобретений чудных машин и инструментов, поэтому он проводил больше времени за чертежами, стоя на берегу Арно, чем в монастыре, готовя подготовительный картон для фрески. Одному Богу известно, сколько бы лет в таком неспешном ритме понадобилось да Винчи, чтобы завершить заказ Пьеро. Но спустя год с даты заказа, в 1504 году, Леонардо был вынужден срочно вернуться к картону и заторопиться.

После ошеломляющего успеха с «Давидом» Пьеро ликовал не меньше Микеланджело — теперь его имя точно не забудут, ведь именно при его правлении Флоренция обрела гиганта, да еще с таким аккуратным носом! Погруженный в приятные мысли Пьеро прогуливался по дворцу Синьории, он дошел зала Большого совета и остановился в центре комнаты. Его воображение рисовало в голове будущую фреску Леонардо. Пьеро с улыбкой представил, как будет пожимать руку художнику и учтиво кивать собравшимся горожанам. Как вдруг его осенило, что белых стен хватит не на одну фреску, а на две! Это же подарок судьбы — значит, по соседству с Леонардо должен писать Микеланджело. Не было еще в мире места, где бы эти два творца, революционера в искусстве работали плечом к плечу. Флоренции точно не будет равных, и все это будет его заслугой — мессера Пьеро Содерини.

Вынырнув из своих фантазий, Пьеро поспешил вызвать к себе Микеланджело Буонарроти. Внимательно выслушав предложение гонфалоньера, скульптор без раздумий согласился. Наконец-то у Микеланджело появился реальный шанс показать этому задире Леонардо, чего он стоит! Для работы Микеланджело выбрал мастерскую в противоположном конце города от мастерской соперника, в своем родном районе, близ церкви Санта-Кроче и тут же начал работать.

Пока да Винчи изучал природные изгибы Арно, теряясь среди пизанских равнин, Буонарроти с остервенением начал готовить картон для фрески. Учитывая, что Леонардо получил заказ в 1503 году, Микеланджело отставал от соперника на целых два года. Его фреска тоже будет на военную тематику, она расскажет о битве при Кашине. Сражение произошло в 1364 году между Пизой и Флоренцией, победила последняя. Такой выбор темы наверняка должен был дать нужный запал флорентийцам в актуальных противостояниях с непокорными пизанцами.

Битва титанов началась. Когда Леонардо узнал «прекрасную» новость о том, что ему придется делить зал с работой Буонарроти, он тут же вернулся во Флоренцию и ускорил темп работы. К тому же, проект с руслом Арно в итоге был оставлен из-за невозможности реализации. В 1505 году Леонардо был давно признанным творцом в возрасте 53 лет, Микеланджело на тот момент было 30. Ни тот, ни другой еще не работали с таким монументальным заказом в технике фрески. Буонарроти забросил настенную живопись, еще будучи подростком в мастерской Доменико Гирландайо, и лишь изредка брался за небольшие картины на доске. Леонардо да Винчи уже написал «Тайную вечерю» в Милане, но писал он ее не в технике фрески, а экспериментировал с жирной темперой и масляными красками. Эксперимент оказался неудачным, и спустя несколько месяцев в работе уже начали проявляться признаки разрушения. К технике мы вернемся чуть позже, а пока отметим разницу в опыте работы двух гениев над фресками.

Наконец-то подготовительный картон Леонардо был готов! Это был еще один грандиозный успех. Художник не просто изобразил сцену сражения — его герои как будто бы вращались внутри плоского листа. Леонардо удалось передать невероятную глубину пространства и ветер, путающий гривы коней. Кроме изумительных живописных приемов он уделил внимание символике, подчеркивая с ее помощью доблесть флорентийских солдат, изображая солдат Милана с деформированными, почти звериными в своей злобе лицами.

Питер Пауль Рубенс. Битва при Ангьяри. Копия с картона Леонардо да Винчи. Лувр, Париж

Аристотель да Сангалло. Битва при Кашине. Копия картона Микеланджело. Ранее в Старом Дворце, Флоренция, утеряна

Картон Микеланджело не заставил себя долго ждать, но его подход был совсем иным. Микеланджело решил сразиться с Леонардо не как живописец с живописцем, а как скульптор. Его картон скорее походил на огромный рельеф, вырезанный из камня. В глаза бросалось огромное количество обнаженных тел, где Микеланджело демонстрировал свои познания в человеческой анатомии. Именно это раздражало Леонардо, он очень резко выражался в сторону художников и скульпторов, которые любили «раздувать мышцы», и называл этот ход «мускульной риторикой». Первая стадия схватки была завершена. Кто вышел в ней победителем? А вот с этого момента начинается самое интересное.

Ни один биограф Микеланджело не дает ответа на этот вопрос. Как будто бы очевидцы тех событий всё поняли, но тактично промолчали. Джорджо Вазари, к примеру, просто описывает этот эпизод в биографиях обоих творцов, но не дает оценки. Может быть, биография Микеланджело, написанная синьором Кондиви, которому о своей жизни скульптор поведал лично, проясняет ситуацию? Отнюдь! Спустя много лет Буонарроти авторизует Кондиви сместить свою поездку в Рим назад во времени, в 1503 год — за год до окончания «Давида», — вычищая тем самым эпизод с картоном. В книге Кондиви описывает и восхищается обеими работами («Давидом» и картоном), но делает это отдельно, не связывая эпизоды и никогда не упоминая имя Леонардо[100]. Получается, Микеланджело фальсифицирует свою биографию? Еще как, это был далеко не первый раз.

Исходя из этих данных, конечно, нельзя ничего утверждать с уверенностью, но можно предположить, что Микеланджело почувствовал свое поражение. Его картон, возможно, уступал картону Леонардо. Безусловно Микеланджело никогда бы этого не признал на публику, поэтому ему нужно было просто «избавиться» от неудобного заказа, где он рисковал потерпеть поражение. Случай не заставил себя долго ждать. 25 февраля 1505 на банковский счет Микеланджело приходит приятная сумма в 100 дукатов. Папа Римский Юлий II срочно выписывает скульптора к себе и оплачивает ему дорогу. Буонарроти, недолго думая, нарушает обязательство по контракту с Пьеро Содерини и выезжает в Рим. Картон остался в темной комнате, щедро предоставленной для работы скульптору. К росписи на стене Микеланджело никогда не приступил. Пьеро был вынужден проглотить обиду, вероятно, надеясь, что Микеланджело вернется к проекту позже. Не отпустить скульптора к Папе Римскому Содерини не мог, это вызвало бы никому не нужное напряжение. Осталась надежда на Леонардо.

К счастью, Леонардо никуда не собирался и казался наконец-то сконцентрированным лишь на фреске. Начинался самый важный этап — перенос изображения на стену и первые мазки росписи. Но снова Пьеро пришлось понервничать. Леонардо наотрез отказался работать в технике фрески, которую так обожали во Флоренции. Дело в том, что эта техника имеет достаточно ограниченную цветовую гамму, и, самое главное, в ней нужно работать быстро. Когда цветовой пигмент наносится на влажную штукатурку и засыхает, больше нельзя вносить каких-то серьезных изменений. При ошибках в цвете или пропорциях приходилось сбивать изображение и начинать сначала. Леонардо был из тех художников, которые работали очень медленно и вдумчиво, над одним мазком он мог размышлять сутки напролет. Ему было важно иметь возможность в любой момент вмешаться в живопись и поменять оттенок, добавить тени или смягчить границы. Одним словом, делать то, что никогда не позволяет техника фрески, в которой нужно работать уверенными мазками.

В «Естественной истории», написанной примерно в 77 году н. э., Плиний Старший описал технику, которую использовали римляне для настенной живописи. Речь шла об энкаустике, ее особенность была в том, что связующим элементом для красок служил воск, благодаря которому готовая роспись имела очень яркие цвета и глянцевый отлив, как страницы современных модных журналов. И работать в ней можно было намного медленнее, с большей проработкой деталей, чем в технике фрески. Проблема заключалась в малом: до времен Леонардо не дошло точных технических сведений о том, в каких пропорциях замешивать воск и как потом закреплять расписанную часть к стене. Такая мелочь не могла остановить пытливый ум Леонардо, привыкший создавать и решать трудные задачи. Вместе с учениками в своей мастерской он сутки напролет экспериментировал с красками и их нагревом, чтобы воск плавился, закрепляясь к стене. Наконец-то раздался радостный крик, перебудивший монахов, спавших в соседних комнатах. У Леонардо получилось создать подходящий рецепт — значит, можно начинать.

Традиционно о жизни Леонардо из одной книги в другую кочует рассказ о том, что художник принялся за роспись, но случилось непредвиденное. Расписав очередную часть битвы, да Винчи каждый вечер разводил на полу зала костер, чтобы воск имел возможность чуть расплавиться и закрепиться к стене. Затем костры тушили и воск засыхал, образуя тем самым эффект «глянцевой страницы». Но в один промозглый вечер ноября воск никак не хотел подтапливаться до нужного состояния. Леонардо решит поддать жару и попросил подкинуть в костер поленьев. Неожиданно пламя вспыхивает с такой силой, что вся проделанная работа просто начала стекать вниз, образуя цветные пузыри от кипящего воска. На месте битвы при Ангьяри осталось цветное месиво. Теперь была очередь Леонардо почувствовать горечь поражения.

Никому ничего не объясняя, художник уехал за город, к своему другу, чтобы прийти в себя. Бедный Пьеро Содерини, который уже потерял Микеланджело, начал «обрывать телефоны», разыскивая сбежавшего художника. Спустя некоторое время Леонардо вернулся в город и попросил у Пьеро разрешение взять паузу от работы сроком на 3 месяца. Гонфалоньер Флоренции, зная необязательность художника, объяснил Леонардо, что, если тот не вернется к работе спустя оговоренный срок, его ждет штраф. Леонардо кивнул головой, заверил Пьеро, что будет в срок, и вышел из зала. В тот же вечер был собран чемодан, Леонардо да Винчи сел на повозку и выехал за городские стены, его уже ждал Милан с другими заказами. Через три месяца со счета Леонардо была снята сумма в размере штрафа за несоблюдение условий контракта.

Казалось, только вчера Флоренция захлебывалась от радости, что два великих имени творили в ней, как вдруг она осиротела. Микеланджело и Леонардо еще не раз вернутся в родной город, но никогда не будут вспоминать о том соревновании. Но два картона будут выставлены на всеобщее обозрение, их будут копировать, приезжая со всего света, называя «школой мира». Увы, сегодня до нас дошли только копии других художников. Это одна из причин, почему сегодня мы тоже не можем с уверенностью выбрать победителя.

Несмотря на фиаско Леонардо, история его росписи до сих пор будоражит умы исследователей и историков. Спустя несколько десятилетий после того эпизода сам Джорджо Вазари будет нанят для росписи зала Большого совета. На месте, где предположительно находилась роспись Леонардо, Джорджо напишет свою сцену битвы. Одна из версий гласит, что Вазари, исходя из своего глубокого уважения к гению да Винчи, не смог бы закрасить то, что осталось от «Битвы при Ангьяри». Возможно, он просто спрятал работу Леонардо под своей фреской? С этого вопроса начались долгие годы изучения фрески Вазари, особенно будоражил умы тот факт, что на фреске есть небольшое знамя, на котором написано «кто ищет, тот найдет». Может быть, это подсказка Вазари? Однако знамя с надписью является достаточно слабым аргументом, так как такие знамена действительно использовались в те времена флорентийскими солдатами. Поэтому Вазари мог просто написать одно из знамен, которые видел в сражениях. В 2012 году были собраны пигменты, находящиеся под слоем фрески, но и они не смогли дать точного ответа. На сегодняшний день ставится под сомнение, что Леонардо в принципе приступил к росписи. Возможно, красочный рассказ о потекшем воске — не что иное, как легенда, передающаяся из поколения в поколение.

Два гения, два картона и ни одной фрески. Но если кто и потерпел полное фиаско в этой истории, так это Пьеро Содерини. После его смерти Макиавелли написал: «В ночь, когда Пьеро Содерини умер, его душа отправилась ко входу в Ад; но тут Плутос окликнул его: глупая душа! Ну какой тебе Ад! Иди в Лимбо к детям»[101]. Пьеро был слишком мягким и местами наивным политиком Флоренции.

Несмотря на сильную конкуренцию, Леонардо да Винчи и Микеланджело признавали высокий уровень мастерства друг друга. Они наблюдали за идеями, вдохновлялись и перенимали опыт из творчества, никогда не опускаясь до грязных игр и клеветы. Но такие достойные «соперники» были у Микеланджело не всегда. В то время подрастал во Флоренции скульптор по имени Баччо Бандинелли, который захотел превзойти великого Микеланджело Буонарроти, несмотря ни на что.

В 1488 году в семье уважаемого ювелира Флоренции Бендинелли родился мальчик, которого назвали Бартоломео, сокращенно флорентинцы величали его Баччо. Так как отец держал мастерскую и обучал новое поколение ювелирному мастерству, Бартоломео тоже пошел по стопам отца. Огромное внимание мальчик отдавал рисунку, копируя с большим мастерством картины, попадавшиеся ему на глаза. Такое усердие не было напрасным. Как-то раз в один из своих приездов во Флоренцию Леонардо да Винчи приметил рисунки Баччо. Они его впечатляли, и он посоветовал мальчику не тратить время на живопись, а попробовать себя в ваянии. Не послушать такого совета было невозможно. Баччо стал изучать античные скульптуры, внимательно рассматривать работы Донателло, которых во Флоренции было множество, и начинал ненавидеть Микеланджело.

Из Баччо действительно вряд ли бы вышел годный живописец. Несмотря на прекрасное владение линией и хорошим глазом в построении композиции, ему не удавалось постичь работу с цветом. Наш дорогой Вазари, без которого не обходится ни один рассказ о творцах, описывает случай, как однажды Баччо решил освоить искусство цвета с помощью обмана. Хитрец пришел к художнику Андреа дель Сарто (его Вазари называл «художником без единой ошибки», потому что в его работах всегда были выверены пропорции, правильно подобран колорит, да и просто Вазари ему симпатизировал), и заказал свой портрет в масле. Андреа с радостью взялся за работу, но заметил, что Баччо слишком странно косится на его палитру, и заподозрил подвох. Во вторую встречу ситуация повторилась, Андреа догадался, что Баччо пытается разглядеть, как тот смешивает краски и в какой последовательности накладывает их на холст. Тогда он отложил палитру и грубо отчитал Баччо за выходку. Изучение живописных работ Бандинелли привело историков искусств к выводу, что, возможно, он был дальтоником, поэтому и испытывал такие сложности в работе с цветом.

Когда Баччо закончил свое обучение, стало ясно, что главная его цель в искусстве — это превзойти античных мастеров и, самое главное, превзойти Микеланджело Буонарроти. Картон с «Битвой при Кашине» впечатлил его настолько сильно, что, как и многие художники, он сутки на пролет мог проводить в церкви, копируя разные фрагменты. Баччо даже сделал копию ключа, чтобы проникать в помещение, когда ему вздумается. Но если все приходящие восхищались работой Буонарроти, Баччо страшно завидовал таланту маэстро. В 1512 году, когда Медичи с испанскими войсками, расправившись с городом Прато, стали приближаться к Флоренции. В городе возникла большая суета, которой воспользуется наш герой. Когда стало смеркаться, с помощью копии ключа Баччо юркнул в помещение, где находился знаменитый картон. Сколько раз он копировал вон того персонажа справа, а этого, что натягивает кальсоны, лица, жесты, как Микеланджело удалось передать все это лишь с помощью одного карандаша? Вена на шее Баччо истерично пульсировала, и лоб покрылся испариной. В порыве гнева он достал из-за пазухи кинжал и набросился на беззащитный картон. Сильная рука хаотично наносила удары, пока работа не была истерзана на множество кусков. Какие-то фрагменты скульптор завернул в рулон и унес в неизвестном направлении.

На сегодняшний день у нас нет уверенности, что рисунок Микеланджело был уничтожен Баччо, но хронисты того времени описывают, как все косились на скульптора и ненавидели его за это. То ли Баччо это сделал из зависти, то ли из ревности, желая во чтобы то ни стало иметь работу Микеланджело исключительно в личном пользовании.

Вернувшись во Флоренцию, Медичи озадачились обустройством своего дворца, который за 18 лет их отсутствия не раз подвергался вандализму и разграблению. Первым делом было решено заказать новую статую для внутреннего дворика. Сначала Медичи хотели туда поставить скульптуру с изображением «Давида». Нет, они не вдохновились работой Микеланджело на площади Синьории, просто этот библейский герой был любим в городе и каждый интерпретировал его значение по-своему. «Давид» Микеланджело для Республики означал ее идеалы свободы и борьбы за нее, для Медичи образ «Давида» говорил об избранности и мудром правлении. Главное, подать все под правильным соусом. В итоге, через несколько лет Медичи отдадут проект новой скульптуры Баччо Бандинелли, но поменяют сюжет. Раздражать народ Флоренции «Давидом» им больше не хотелось, так как уже произошла война за Урбино для племянника Папы Льва Х. Как мы помним, после нее кошельки города неплохо прохудились. Нужно было выбрать героя более тонкого. Еще во времена Лоренцо Великолепного Аньоло Полициано написал произведение о мифическом герое Орфее, который мог усмирять звуками своей арфы самых ужасных чудовищ. Чем не Медичи, которые с помощью своей элегантной дипломатии улаживают политические конфликты и поддерживают все прекрасное в этом мире?! Нескромно? Справедливо!

Баччо жаждал этот заказ. Скульптура у него вышла отличная, Медичи были довольны, и до сих пор мы можем ею полюбоваться, заглянув во дворик дворца Медичи-Риккарди. С этого момента началась плодотворная работа Баччо на семью Медичи. Скульптор хотел славы, поэтому всегда делал упор именно на публичные заказы, чтобы его имя было на устах у всех, кто проходит по площадям города или заглядывает в какую-нибудь церковь. По этой же причине он хотел найти свой выразительный язык, который не всем пришелся по вкусу. Во вторую половину XVI века начинает зарождаться новый стиль в искусстве, который назовут «маньеризм».

Флоренция стремительно менялась. Если Микеланджело, Леонардо и подключившийся к ним чуть позже Рафаэль, прокладывая себе дорогу в искусство, изучали античное наследие и обязательно наблюдали за природой вокруг, делая акцент на то, как устроено тело человека, как работает свет и так далее, то следующее после них поколение творцов неожиданно для самих себя оказалось в кризисе. Молодые художники и скульпторы не понимали, куда им двигаться. Им тоже нужно изучать античность и окружающий мир. Но если великие гении уже все за нас изучили и открыли, тогда какой в этом смысл? Можно ли их превзойти, можно ли сделать что-то совершенно новое в искусстве? Такие вопросы взрывали головы юным дарованиям. Ответ был найден, они начинают изучать напрямую искусство «великих трех». Так зарождается «маньеризм», сам термин изначально использовался в унизительной форме. Якобы новое поколение не придумывает, что-то свое, а просто пишет «по манере», беря выразительную анатомию от Микеланджело, нежность цветовых сочетаний от Рафаэля и работу с воздушной перспективой от Леонардо. Но на самом деле, они изучали, вдохновлялись, но все равно искали свой выразительный язык, просто делали это, опираясь на великое достояние эпохи Возрождения. Такой же путь прошел и Баччо Бандинелли.

Кроме нового подхода в искусстве, во Флоренции окончательно сменилась власть. Спустя несколько лет со смерти Папы Римского Льва Х на престол Святого Петра взошел его кузен Джулио, с именем Клемент VII. Флоренция вновь ликовала: за такой короткий период и снова Папа Римский «из наших»! Правление Клемента VII нельзя назвать спокойным периодом: из-за его политических ошибок в 1527 году Рим был разграблен и испепелен, сам Папа чуть не лишился всего, родная Республика Флоренция воспользовалась моментом и снова изгнала Медичи. Никто не скучал, но в итоге Флоренции «повезло» меньше всех. Клемент VII действовал по старой, рабочей схеме, чтобы вернуть власть Медичи над городом. Договорившись с испанским войском (призрак Прато встает перед глазами), Медичи двинулись к стенам Флоренции. На этот раз Флоренция была готова пойти на радикальные меры для защиты своей свободы. Все монастыри, виллы, замки близ городских стен были сожжены и разрушены, чтобы противник не мог ими воспользоваться. Сами стены укреплялись, а главным инженером в этой задаче был назначен Микеланджело Буонарроти. Несмотря на дружбу с Медичи, скульптор в душе оставался республиканцем. Хотя политические взгляды Микеланджело менялись в зависимости от того, куда подует ветер, приносящий золотые монеты. После того, как войско год осаждало город, Флоренция была вынуждена капитулировать. Медичи победили, но на этот раз на голову одного молодого Медичи по имени Алессандро была надета настоящая корона. Корона герцога Флоренции. Прощай, Республика, мы будем помнить тебя добрым словом. Кем был этот Алессандро? Он был незаконнорождённым сыном самого Клемента VII. Здесь Медичи тоже были верны своему девизу: «продвигай свою кровиночку».

Баччо был более чем доволен такому повороту дел. С Медичи он был в отличных отношениях и тут же получил важный, а самое главное, публичный заказ. Но еще одна деталь особенно грела душу скульптора: этот заказ он вырвал у Микеланджело! После триумфа с «Давидом» Микеланджело тут же получил новый заказ на скульптурную группу, которую хотели установить рядом с гигантом. Сюжет нового проекта был «Геркулес и Какус». Кроме «Давида» с развитием интереса к мифологии, флорентийцы полюбили героя Геркулеса, который, по сути, тоже олицетворял силу и высокие моральные качества. Поэтому таким выбором Республика Флоренция хотела еще раз подчеркнуть те посылы о свободе, которые уже были заложены в скульптуре «Давида». Геркулес — сын бога Зевса, обладающий нечеловеческой силой. Как-то раз он гнал стадо коров, и ужасный великан с благозвучным именем Какус, пока Геркулес отдыхал, украл у него несколько коров. Воровать у героя и сына самого главного бога на Олимпе, так себе затея. Когда Геркулес нашел Какуса, то сразился с ним в схватке и убил вора. То есть, Республика Флоренция снова подчеркивала этим заказом свою силу и доблесть.

Микеланджело не ушел в этом проекте дальше эскиза. Как мы уже могли заметить, наших великих творцов вечно что-то отвлекало. Вот и в этот раз, то Папа Римский Сикстинскую капеллу попросит расписать, то из Болоньи придет заказ на отлив статуи. А там уже и Медичи власть захватили. Вновь пришедшая к власти династия решила не дать пропасть дельному проекту и поручила его своему любимому скульптору. Работать над скульптурной группой Баччо будет с 1530 по 1534 год, на протяжении всех этих лет при каждом удобном случае он говорил, что превзойдет «Давида». Хитрее было бы держать язык за зубами, чтобы потом сами горожане ахнули от восхищения, увидев скульптуру. Но Баччо не мог сдержаться — внутри себя он уже испытывал триумф. Его «Геракл» будет стоять рядом с «Давидом» и бросать на него тень, как величиной скульптуры, так и величием творца, который ее изваял. Это ли не счастье? За сладкими мыслями время пролетело, а интерес горожан так раззадорился, что в назначенный день флорентийцы толкались локтями на площади Синьории в ожидании, когда же снимут покрывало и обнажат детище Баччо Бандинелли.

Покрывало соскользнуло с ослепительно-белого мрамора, и… На площади раздался хохот. «Геркулес» Флоренции не понравился. Но тут постараемся быть объективными и не скатиться в сплетни и наветы. После истории с картоном Микеланджело и другими выходками Баччо население только и ждало повод, чтобы как-то подколоть и освистать скульптора. Репутацию он создал себе отвратительную. Если отстраниться от личности Бандинелли, а рассматривать его исключительно как скульптора, он имел свой стиль. Кому-то он может показаться чересчур грубым, угловатым, где-то слишком жестким. Но такой выразительный язык имеет место на одной из страниц истории искусств. Вазари прокомментировал скульптуру так: «Те, кто мог ее оценить, всегда считали, что она была не только трудной, но и отлично сделанной в каждой ее части, фигура же Кака отменно расположена. И, говоря по правде, сильно умаляет достоинства Геркулеса Баччо стоящий рядом Давид Микеланджело, гигант самый прекрасный из всех существующих». Вазари не так уж часто сыпал комплиментами, особенно по поводу Бандинелли. Здесь же он допускает качественную работу скульптора, одно подкачало, что стоит он рядом с самой прекрасной скульптурой на свете, увы и ах.

Во Флоренции каждый портной считал делом долга высказаться по поводу того или иного произведения. Тогда не стояло вопроса, разбирается человек в искусстве или нет, как сегодня иногда скромничают туристы в музеях, говоря: «Ой, да я ничего в искусстве не понимаю, оценивать не могу». Во Флоренции же горожане повадились приклеивать небольшие записочки к новым скульптурам, где высказывали свое восхищение или же, наоборот, ядовито похихикивали. «Геркулес» Баччо просто оброс записками буквально за один день. Казалось, что флорентийцев настиг приступ народного творчества, и все упражнялись в самых едких рифмах по поводу скульптуры. Нужно отдать должное Баччо за стойкость. Из своего любопытства он отправил слугу послушать, что говорят о его работе, и донести ему. Мальчишка вернулся расстроенный, так как не услышал ни одного хорошего слова про скульптуру и малость побаивался сообщить об этом маэстро. Выслушав слугу, Баччо спросил: «А ты что скажешь?» Тот ответил: «Не говоря дурного, скажу, чтобы вам угодить, что они мне нравятся». «Не хочу, чтоб они тебе нравились, — сказал Баччо, — ругайся, и ведь, как ты можешь припомнить, я тоже никогда ни о ком хорошо не отзываюсь, вот и мне оплатили тем же»[102].

Микеланджело. Давид, копия (слева) и Баччо Бандинелли. Геркулес и Какус (справа). Площадь Синьории, Флоренция. © Елена Каткова

Однако рассудил Баччо справедливо. Кроме насмешек флорентинцы также вспомнили случай про мрамор для этой скульптуры. Когда глыбу помещали на лодку, чтобы переправить рекой, тросы порвались и блок опустился на дно реки. Вытаскивали его несколько месяцев, привлекая к работе инженеров и разных мастеров. Злопамятные горожане напевали себе под нос, что мрамор предпочел утопиться, лишь бы не оказаться в руках у Баччо! Но, наверное, самая обидная критика скульптуры была следующая: «Если обстричь волосы Геркулесу, то у него не останется башки, достаточной для того, чтобы упрятать в нее мозг; и что это его лицо, неизвестно, человека оно или быкольва, и что оно не смотрит на то, что делает, и что оно плохо прилажено к шее, так неискусно и так неуклюже, что никогда не было видано хуже; и что эти его плечища похожи на две луки ослиного вьючного седла; и что его груди и остальные эти мышцы вылеплены не с человека, а вылеплены с мешка, набитого дынями, который поставлен стоймя, прислоненный к стенке. Также и спина кажется вылепленной с мешка, набитого длинными тыквами; ноги неизвестно каким образом прилажены к этому туловищу; потому что неизвестно, на которую ногу он опирается или которою он сколько-нибудь выражает силу; не видно также, чтобы он опирался на обе, как принято иной раз делать у тех мастеров, которые что-то умеют. Ясно видно, что она падает вперед больше, чем на треть локтя; а уже это одно — величайшая и самая нестерпимая ошибка, которую делают все эти дюжинные мастеровые пошляки. Про руки говорят, что обе они вытянуты книзу без всякой красоты, и в них не видно искусства, словно вы никогда не видели голых живых, и что правая нога Геркулеса и нога у Кака делят икры своих ног пополам; что если один из них отстранится от другого, то не только один из них, но и оба они останутся без икр, в той части, где они соприкасаются; и говорят, что одна нога у Геркулеса ушла в землю, а что под другой у него словно огонь»[103].

Кто же был так добр к Баччо Бандинелли? Пришло время познакомиться со скульптором Бенвенуто Челлини. Он принадлежал к тому же поколению, что и Баччо, более того, Челлини тоже учился в ювелирной мастерской отца Баччо. Возможно, ненависть между этими двумя зародилась еще в годы их обучения на почве конкуренции. Характер у Бенвенуто тоже был не сахар. Будучи горячей головой, он нажил себе немало проблем с законом, обвинялся в убийстве, в постоянных драках, воровстве и однажды даже был изгнан из Флоренции. В Риме он успеет поработать при Папе Римском Клементе VII, создавая для него диковинные ювелирные штучки, а также работал при монетном дворе. В Вечном городе в итоге тоже будет хватать конфликтов, да таких, что жизнь помотает Бенвенуто вплоть до Франции, в родную Флоренцию он вернется лишь к середине XVI века.

К этому времени во Флоренции умер герцог Алессандро Медичи и корону герцога получил Козимо I Медичи, которому суждено было стать не просто герцогом, но Великим Тосканским герцогом. Флоренция при Алессандро несколько лет билась в агонии после всех политических конфликтов, закрепления новой власти и отъезда из города громких имен в искусстве. При Козимо I город наконец-то снова вздохнёт. К власти пришел настоящий монарх, который хочет, чтобы Флоренция вновь стала центром всей Европы. Амбиции Козимо I действительно были королевскими, несмотря на то что Флоренция уже не сможет добиться былого веса ни в искусстве, ни в богатстве, которые имела в расцвет эпохи Возрождения. Но Козимо I старался. При нем были подчинены новые территории, новые ресурсы, в городе снова стали устраиваться конкурсы на произведения искусств, новые архитектурные проекты радовали глаз правителя.

Именно Козимо I столкнул лбами Баччо и Бенвенуто, получая удовольствие, наблюдая за их горячими ссорами. Скажем, что больше личных симпатий Козимо I проявлял к Баччо, обеспечив его заказами на скульптуру; Козимо I назначил Баччо главным по всем блокам мрамора в городе. Завхоз по мрамору Баччо Бандинелли. Когда два скульптора в очередной раз повздорили, Баччо подсунул Челлини дефектный блок для работы. Кроме таких мелких пакостей иногда перед герцогом разыгрывался настоящий спектакль. Приведенную выше критику «Геракла» Челлини произнес при Козимо I, когда оба скульптора в очередной раз встретились в зале аудиенции. Покраснев от обиды, Баччо ответил: «О, замолчи, содомитище!» Согласно рассказу самого Челлини, который он приводит в своей автобиографии, ответ его был очень изящен: «О безумец, ты выходишь из границ; но дал бы бог, чтобы я знал столь благородное искусство, потому что мы читаем, что им занимался Юпитер с Ганимедом в раю, а здесь на земле им занимаются величайшие императоры и наибольшие короли мира. Я низкий и смиренный человечек, который и не мог бы, и не сумел бы вмешиваться в столь дивное дело». Для подкрепления своих слов позже Челлини изваял две скульптуры на мифологические сюжеты, чувствующие красоту страсти богов Олимпа.

Клеветал ли Баччо, или Бенвенуто тоже был причастен к знаменитому «флорентинскому грешку»? Лучше любых биографий на этот вопрос отвечают архивы города. До нас дошли три обвинения Челлини в содомии:

1) Первое обвинение датируется 14 января 1523 года. Бенвенуто был выписан штраф (вместе с его соучастником Джованни Ригольи, которого в своей автобиографии Челлини называет «дорогущий друг») за акт содомии с юношей.

2) В 1548 году новый донос: некая Маргарита сообщает, что скульптор был с ее сыном Винченцо. Каким-то чудесным образом суда по этому делу не произошло.

3) Настоящие проблемы у скульптора начались с третьим доносом в 1556 году.

В тот год Челлини очень сильно поругался с одним из своих гарсонов по имени Фердинандо. Скандал дошел до того, что юноша был с треском уволен. Обиженный гарсон, недолго думая, написал донос о том, что Челлини использовал его по ночам «как жену». После долгого разбирательства скульптора приговорили к четырем годам заключения в уже известной нам тюрьме «Стинке». Козимо I все же сжалился над своим придворным творцом и смягчил наказание на четыре года под домашним арестом. Сам же Челлини, пуская пыль в глаза всем, кто обвинял его в гомосексуализме, в возрасте 60 лет женится на своей служанке.

Но кроме словесных перепалок с Баччо у Челлини возникнет шанс помериться с ним в искусстве. Герцог Медичи решает добавить на площадь Синьории еще одну скульптуру, на этот раз она будет из бронзы, с которой так умело обращался Бенвенуто.

Придя на площадь Синьории в наши дни, не спешите сразу бежать в Уффици или в Старый Дворец. Задержитесь и посмотрите на наш «Бермудский треугольник», сплетенный из зависти прекрасных, каждого по-своему, скульпторов. «Давид» Микеланджело (сегодня на площади стоит копия) с его пронзительным взглядом, далее переводим взгляд на «Геркулеса и Какуса», играющего мускулами, а чуть выше всех, на мраморном пьедестале красуется бронзовый «Персей» с отрубленной головой Медузы Горгоны руки Бенвенуто Челлини. Кстати, Бенвенуто и Микеланджело находились в дружеских отношениях и проводили время вместе, когда Буонарроти приезжал погостить во Флоренцию.

Бенвенуто Челлини. Персей. Флоренция. © Елена Каткова

«Персей» стал для Челлини одной из важнейших работ его жизни, не только в плане технического исполнения, но и в плане потраченных нервов. Скульптура была нужна Козимо, чтобы затмить мозолившего глаза «Давида». Дело было не в самой скульптуре, а в посыле, который она несла. Работа Микеланджело так или иначе еще поддерживала в некоторых флорентинцах республиканский дух и медленно тлеющую надежду на возвращение Республики. Но Козимо никогда бы не решился убрать «Давида» с его почетного места, более того, Козимо восхищался Микеланджело и всеми правдами и неправдами старался вернуть его обратно во Флоренцию из Рима. Увы, безрезультатно. «Персей» должен был напомнить республиканцам, что «Давид» остался в прошлом. Выбор героя тоже не случаен. Давид — герой библейский, Персей — мифологический, оба обезглавили чудовищ и вышли победителями в схватке благодаря своей храбрости и хитрости. Но есть один нюанс в, казалось бы, похожих персонажах. «Персей» стоит напротив «Давида», но намного выше его. Вот он, прозрачный намек Козимо о том, кто теперь правит и будет править.

Бенвенуто очень красочно описывает в автобиографии все злоключения, приключившиеся с ним, пока он работал над статуей. Мало кто верил в то, что у скульптора получится отлить такую огромную форму. Риск неудачи был слишком высок, потому что со времен античности никто до Челлини не брался за бронзовые скульптуры из цельного литья. Баччо науськивал герцога в том, что соперник потерпит неудачу, что чрезвычайно нервировало беднягу Челлини.

Действительно, в момент отливки произошли все неудачи, которые только могли стрястись. Челлини с подмастерьями подготовили горн, в котором должна была расплавиться металлическая смесь, но холодный ветер и моросящий дождь начали остужать один из боков печи. Было принято решение доложить сосновых поленьев. Как вдруг огонь вспыхнул с такой силой, что загорелась часть крыши мастерской. Бенвенуто чуть не лишился чувств, но, оценив, что пожар не сильный, а металл начал хорошо плавиться, маэстро объяснил, что дальше требуется от подмастерьев, и отправился отлежаться в комнату, ибо сил у него не оставалось. Моральное и физическое истощение из-за острых переживаний за «Персея» довели его до такого состояния, что он начал кричать служанкам, что не доживет и до утра.

Вдруг в комнату ворвался растрепанный мальчишка, уже открывая рот, чтобы что-то сообщить. Но, увидев состояние скульптора, мальчик замешкался. «Говори», — устало произнес Челлини. Слуга, набравшись храбрости, на выдохе протараторил: «Все пропало, ваша работа испорчена». О, как же кричал Челлини, как будто при нем зарезали его ребенка, не меньше! Скульптор вскочил с кровати и побежал к печи; увидев растерянных работников, он возмутился: «Ах, предатели, завистники! Это — предательство, учиненное с умыслом; но я клянусь богом, что отлично в нем разберусь; и раньше, чем умереть, оставлю о себе такое свидетельство миру, что ни один не останется изумлен»[104].

Оказалось, что бронза начала твердеть и ей не хватало тягучести — значит, нужно было раздобыть олово! Подгоняемые криками скульптора, рабочие разделились: кто-то побежал тушить огонь на крыше, кто-то — искать новые поленья, чтобы поддать жару в печи, Челлини же побежал на кухню искать оловянную утварь, напрочь забыв о своей недавней лихорадке. Когда бронза снова стала нужной эластичности, ее залили в форму. Теперь оставалось терпеливо подождать несколько дней, пока форма не остынет и не явит миру ответ на вопрос, кто был прав: Челлини или Бандинелли. Спустя два дня дрожащими руками Бенвенуто вскрыл форму и обнаружил шедевр, который до сих пор украшает площадь Синьории. Теперь «Персей» олицетворял не только победу Медичи над Республикой, но и победу человеческого гения и веру в себя над страхами, несмотря ни на что.

Но парадокс этой истории в том, что Бенвенуто не получил обещанной выплаты от Козимо за свои труды. Кто же на этот раз строил козни нашему скульптору? Когда скульптура была установлена и народ принял ее с огромной радостью, Бенвенуто поспешил к герцогу. Козимо тоже был восхищен и пообещал, что за такую красоту не обидит скульптора в материальном поощрении. Когда он пришел во дворец за оплатой, его ждал очередной скандал. В дверях скульптора встретил казначей, человек с цепкими руками, сквозь которые не проскользнёт ни одна монетка. Чуть писклявый голос спросил:

— Сколько вы хотите за своего Персея?

Бенвенуто растерялся настолько, что сам не заметил, как начал грубить казначею, и в самом разгаре ссоры бросил фразу: «Да даже если бы Герцог мне заплатил 10 тысяч дукатов, он бы со мной не расплатился! Если бы я знал, что буду участвовать в торгах, я бы не взялся за эту скульптуру!» Окончательно потеряв контроль, скульптор покинул дворец. На следующий день уже вспылил сам герцог. Вызвав к себе Челлини, он кричал: «Да как ты смеешь! За 10 тысяч дукатов строят целые города и дворцы!» Тут бы Бенвенуто стоило прикусить язык и попросить извинений, но кровь кипела: «Вот и ищите, кто вам построит города за эти деньги, но того, кто отольет еще такого Персея, вы не найдете». На крики прибежала жена Козимо, прекрасная испанка Элеонора Толедская. Увидев двух побагровевших мужчин, она поспешила вывести Челлини из зала. «Доверьтесь мне, я поговорю с мужем и все устрою», — произнесла она шепотом и удалилась в свои покои.

Аньоло Бронзино. Портрет Элеоноры Толедской с сыном. Галерея Уффици, Флоренция

Никогда не верьте обиженным женщинам, у которых есть возможность отомстить! Элеонора правда поговорила с мужем, но так, что Челлини еще несколько лет письмами выбивал хоть какую-то оплату за своего прекрасного «Персея». За что же Элеонора так взъелась на скульптора? Дело в том, что Бенвенуто был в том числе придворным ювелиром — изготавливал кольца, украшал камнями брошки на радость герцогине. Однажды во дворец приехал торгаш, который очень хотел продать Элеоноре длинную жемчужную нить, зная, какую слабость имела женщина к подобного рода украшениям. Перекатывая в руках блестящие жемчужины, она пригласила Бенвенуто и попросила его оценить бусы. Скульптор, чтобы угодить госпоже, не стал жадничать комплиментов, отмечая крупный размер и приятный оттенок жемчуга. Выслушав экспертное мнение, довольная Элеонора раскрыла карты:

— Мессер Челлини, а теперь идите и скажите это моему мужу. Козимо отказался покупать мне это украшение, ссылаясь на плохое качество жемчуга, так вы его переубедите.

Челлини вмиг почувствовал свой провал. Жемчуг был отвратителен, неровной формы, тусклый и явно не стоил запрашиваемой вором-торговцем суммы. Согнувшись в поклоне, Бенвенуто начал оправдываться, что слукавил, думая, что это украшение уже принадлежало герцогине, на самом же деле он не советует его покупать. Жемчуг — это всегда выброшенные на ветер деньги, лучше брать украшения с рубинами, изумрудами или сапфирами. Но герцогиня ничего не хотела слушать, «убеди Козимо» и все тут. Когда загнанный в угол скульптор только открыл рот перед Козимо, начиная нахваливать бусы и советовать купить их для герцогини, Козимо нервно дернулся и стал отчитывать Челлини: неужели он не видит, насколько эти бусы ужасны? Герцог уже их видел и уже отказал, а тут еще и Челлини со своими сомнительными доводами. Тогда Бенвенуто опять «переобувается» и говорит, что он согласен с герцогом, а его заставила герцогиня нахваливать украшение. Представьте ярость Элеоноры, когда она об этом прознала! Жемчужные бусы, кстати, Козимо все-таки ей купил, после нескольких бессонных ночей и умелого убеждения жены посредством истерик и надутых губ.

Второе фиаско Челлини потерпел, создавая небольшие бронзовые фигурки для украшения постамента своего «Персея». Настолько они были изящными, что Элеонора непременно захотела разместить их у себя в покоях. Нечего такой красоте делать на улице, где обычный люд все равно не сможет оценить работу скульптора. Челлини эта затея не пришлась по душе — он дождался, когда герцогиня отлучится из Флоренции, и прикрепил статуи к постаменту. Вернувшись из поездки, герцогиня посмотрела на Бенвенутто так, что у него внутри все оледенело, о милости герцога можно было забыть.

Пыл Козимо в украшении Флоренции не прекращался — в 1559 году он объявляет новый конкурс. Теперь герцог хочет поставить на площади Синьории красивый фонтан. В списке конкурентов первыми числились Баччо Бандинелли, Бенвенуто Челлини, Бартоломео Амманнати и еще несколько скульпторов. Любимец Козимо Баччо выиграл конкурс, но в 1560 году Бандинелли покинул эту бренную землю. Челлини изо всех сил пытался получить заказ себе. Опять же, в автобиографии он утверждает, что заказ был почти у него в руках, но в ответственный момент он заболел. Элеонора, воспользовавшись вестью о том, что скульптору нездоровится, того и гляди он и вовсе помрет, как Баччо, срочно устроила так, что проект был передан другому скульптору. Звали его Бартоломео Амманнати. Почему ему так благоволила жена герцога? Дело в том, что Элеонора очень сильно дружила с придворной дамой, женой Амманнати. Все-таки женская дружба существует.

Челлини этот удар перенес скверно и ходил темнее тучи, надеясь, что хотя бы его траты на «Персея» будут возмещены.

Фонтан Амманнати украшает огромная скульптура Нептуна, черты лица которого не случайно напоминают портрет Козимо. Вазари оценил работу достойно: «Чудесный и прекрасный белый гигант, изысканный мрамор»[105]. У флорентийцев же было свое мнение на этот счет. В день инаугурации Нептуну сразу же дали прозвище Беляк, акцентируя, что природный цвет мрамора в разы превосходит то, что из него изваял Бартоломео. И начиная с XVI века, местные шутят: «Ammannato, Ammannato che bel marmo t’hai sciupato!», в переводе: «Амманнати, Амманнати, сколько ж красивого мрамора ты потратил!». Кроме «кричалки» народ очень быстро приспособил фонтан под свои нужды. Мамочки начнут водить своих дочерей перед их первой брачной ночью и рассказывать на ушко про хитрости мужской анатомии. Слуги повадятся мыть в фонтане чернильницы и полоскать грязное белье. Избалованный народ Флоренции сам выбирал, что для него искусство, а что — так, глупости, которые простит история.

Бартоломео Амманнати. Фонтан Нептун. Флоренция

В 1534 году пожилой Микеланджело Буонарроти в последний раз повернул ключ в двери своего дома, забросил мешок с вещами в телегу и выехал из родного города. Путь скульптора вновь лежал в Рим, где его ждали новые проекты. Флоренция прощалась не только с Микеланджело, но и с целой эпохой, которую породила, чтобы поразить весь мир на много поколений вперед.

В этой книге мы обнажили то, что скрывается за красивыми фресками в семейных часовнях, роскошными рыцарскими турнирами, фасадами дворцов, скульптурами. Аккуратно пролистали «историю болезни» средневекового общества, заглянув в ее самые неприятные, а местами дурно пахнущие уголки. Пробежались по не всегда удовлетворенным амбициям творцов эпохи Возрождения и немного коснулись начала кризиса XVI века. Все это путешествие задумывалось мной не для того, чтобы посыпать соль на рану, показать пороки великих творцов, осмеять или осудить Флоренцию. Нет. Мне хотелось показать тот удивительный процесс, который был запущен в Средние века, чтобы привезти к эпохе Ренессанса, ведь она не появилась сама по себе, из ниоткуда.

Флоренция пленяет своей способностью создавать великое на, казалось бы, самой неплодородной почве. На жестокости мира или конкретного человека, дойдя да самого дна, она всегда находила ответ, полный сострадания и любви к своим жителям. В каждом средневековом городе Европы были казни, насилие, эпидемии, войны, но не в каждом из них появлялись такие организации, как «братство Милосердия», «Приют невинных» или строились шедевры, как синьор Купол мессера Брунеллески, вопреки всем убеждениям и техническим возможностям того времени.

Огромное культурное наследие Флоренции создавалось руками великих гениев, которых мы привыкли оценивать часто лишь через призму их творений, забывая, что они были людьми со своими «тараканами». Даже обходительный Леонардо да Винчи мог выйти из себя. Однажды он пришел получить ежемесячную выплату за создание картона для Большого зала совета в Старом Дворце. Казначей разложил перед художником мешочки с мелкими монетами, Леонардо смахнул их со стола и закричал: «Я не грошовый художник, просящий милостыню!» Именно такие истории позволяют нам на мгновение стать ближе к гениям, окунуться в их историю и понять, что у нас есть что-то общее, несмотря на прошедшие века. Кто из нас хотя бы раз не раздражался, когда кассир давал сдачу копейками?

Не прогулявшись по самым темным улицам истории Флоренции, невозможно в полной мере насладиться рассветом, который, несмотря ни на что, растекается золотым светом по ее черепичным крышам.

Хочу выразить искреннюю благодарность тем, кто верил в меня на протяжении всего пути написания книги.

Спасибо родителям, которые читали мои черновики.

Мужу Томасу за то, что освободил меня от всех бытовых дел, дабы не спугнуть капризную синьору Вдохновение, когда я дописывала последние главы и переживала, что не смогу.

Свекрам Розанне и Вальтеру за вкусные ужины, на которых мне доводилось слышать флорентийские поговорки и использовать их в книге.

Спасибо моим друзьям, подписчикам и редактору Наталье за отзывчивость и поддержку.

Фотографу Елене за предоставленный материал для иллюстраций.

Джузеппе Пальму за бесценные консультации по сложному механизму средневековой экономики Флоренции.

И отдельная благодарность моей кошке Перлуше, которая, не жалея своих сил и лапок, сладко спала на многочисленных книгах или с усердием погрызывала странички конспектов.

Питер Хизер. Восстановление Римской Империи. М.: ЗАО «Издательство „Центрполиграф“», 2015.

Данте Алигьери. Божественная комедия. М.: ООО «Издательство „АЗБУКА“», 2013.

Джованни Боккаччо. Декамерон. М.: ООО «Издательство АСТ», 2017.

«С глазком» (прим. авт.).

«Божественная комедия», перевод М. Лозинского.

Переулок Скандала (прим. авт.).

Гвельфы — политическое течение в Италии XII–XVI веков, представители которого выступали за ограничение власти императора Священной Римской империи в Италии и усиление влияния папы римского.

Гибеллины — враждовавшая с гвельфами политическая группировка XII–XIV веков, приверженцы императора.

Giulio Busi, «Michelangelo. Mito e solitudine del Rinascimento», 2017 Mondadori Libri S.p.A., Milano, р. 147.

Città di pittori — Город художников.

Piero Borgellini «Città di pittori».

A. Poliziano «I dati piacevoli», a cura di M. Fresta, Siena, Editori del Grifo, 1985, n. 173.

Christian Bec «Firenze mercantile e i Medici», by Gunti Martello, 1980, р. 23.

Турский ливр — монета средневековой Франции.

«Come albero fiorito. Firenze tra Medioevo e Rinascimento», Mandragora, 2016, р. 81.

Данте Алигьери. Божественная комедия. Чистилище, песнь XXIII, перевод М. Лозинского.

Tim Parks «La fortuna dei Medici», 2018 Giunti Editore s.p.a.

Maria Giuseppina Muzzarelli «Le regole del lusso».

Guido Carocci «Il ghetto di Firenze e i suoi ricordi», Firenze, Galetti e Cocci, 1886.

Там же.

«La chiesa e il convento di san marco a Firenze», Cassa di risparmio di Firenze 1989, vol. 1, р. 112.

За перевод благодарю KIIIN.

Гонфалоньер справедливости — политическая должность в республиканской Флоренции, отвечающая за соблюдение законов и охрану конституции.

Dami, Op, р. 19.

Gaetano Pieraccini, «La stirpe de’ Medici di Cafaggiolo», vol. 1, р. 9.

Tim Parks, «La fortuna dei Medici», 2018 Giunti editore S.p.a., р. 44.

Кадастр — систематизированный свод сведений о чем-либо, опись чего-либо. (Т.Ф. Ефремова, Новый словарь русского языка. Толково-словообразовательный.)

«Istorie fiorentine» — произведение, рассказывающее о событиях Флоренции в период с 1420 по 1440 год.

Gaetano Pieraccini, «La stirpe de’ Medici di Cafaggiolo», vol. 1, р. 8.

Tim Parks, «La fortuna dei Medici», 2018 Giunti Editore S.p.a., р. 77.

Мирянин — человек, не имеющий духовного звания; тот, кто живет в миру (Малый академический словарь, онлайн).

Пер. автора.

Cripto — зашифрованный, Signoria — так называло себя управление Республики Флоренции, то же самое, что Приорат.

Tim Parks, «La fortuna dei Medici», 2018 Giunti Editore S.p.a., р. 15.

Питер Хизер, «Восстановление Римской империи», 2015, ЗАО «Издательство Центрполиграф», стр. 485.

Декреталии (лат. Decretum — указ, постановление) — постановления римских пап в виде посланий по вопросам церковного, канонического права; средневековые сборники законов и других правовых актов. (Новый словарь иностранных слов. — by EdwART, 2009.)

Н.Ю. Селищев, статья «Церковная бюрократия и ее экономическое значение», стр. 115.

Dolce vita — сладкая жизнь.

Питер Хизер. Восстановление Римской Империи. М.: ЗАО «Издательство „Центрполиграф“», 2015. Стр. 436.

Н. Ю. Селищев, статья «Церковная бюрократия и ее экономическое значение», стр. 116.

Mario Prignano, «Giovanni XXIII. L’antipapa che salvò la chiesa», р. 437.

http://www.palazzomediciriccardi.it

Mario Prignano, «Giovanni XXIII. L’antipapa che salvò la chiesa», р. 450.

Guadagnare — в пер. с итал. «зарабатывать».

Серениссима — так называют Венецию. Произошло от венецианского диалекта, на котором Светлейшая Республика Венеция звучит как «Serenisima Republеga Veneta».

Tim Parks, «La fortuna dei Medici», 2018 Giunti Editore S.p.a., р. 22.

Лоренцо Медичи, «Вакхическая песня», перевод Е.М. Солоновича.

Афина Паллада — древнегреческая богиня мудрости и справедливой войны.

Перевод Марии Юсуповой, 2019, Свидетельство о публикации № 119022805959.

Mario Ferrari, «La congiura dei Pazzi», editrice nazionale Roma, 1945, р. 120.

Никколо Макиавелли, «История Флоренции», книга 8, глава IV.

Никколо Макиавелли, «История Флоренции», книга 8, часть IX.

Лоренцо Медичи XLII сонет, перевод KIIIN.

John T. Spike, «Il giovane Michelangelo. La nascita di un genio», Elliot edizioni s.r.l., 2011, р. 63.

Тонзура — выбритое на темени место у католического духовенства. По постановлению Толедского собора в 633 г., обязательна для лиц духовного сословия. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. — Павленков Ф., 1907.)

Tim Parks, «La fortuna dei Medici», Giunti Editore S.p.a., 2018, р. 207.

Лоренцо Медичи, «Вакхическая песня», перевод Е. М. Солоновича.

Письмо Буонавентуры Пастрофило к Джироламо Тоти, 30 августа 1512 г., письмо № 96.

Cecilia Hewlett, «Il sacco di Prato», р. 34.

Gaetano Pieraccini, «La stirpe de’ Medici di Cagaggiolo», Nardini Editore, 1986, vol. 1, р. 200.

R. Ridolfi, «Vita di Niccolò Machiavelli», Roma 1954, р. 200.

Историография — наука, изучающая развитие исторического знания в связи с анализом исторической литературы и источников. («Толковый словарь русского языка» под редакцией Д.Н. Ушакова, 1935–1940 гг.)

Marcello Simonetta, «Volpi e leoni: i misteri dei Medici», Rizzoli Libri S.p.a., 2017, р. 85.

«Объявляю вам великую радость: у нас есть Папа» — Пер. авт.

Marcello Simonetta, «Volpi e leoni: i misteri dei Medici», Rizzoli Libri S.p.a., 2017, р. 155.

Ibid., р. 162.

Marcello Simonetta, «Volpi e leoni: i misteri dei Medici», Rizzoli Libri S.p.a., 2017, р. 192.

Sanuto XXXII, 233, cfr.ivi, 235.

Marcello Simonetta, «Volpi e leoni: i misteri dei Medici», Rizzoli Libri S.p.a., 2017, р. 190.

«Откровение святого Иоанна Богослова», стих 13:11.

Сан-Джованни — так флорентинцы называют Крестильню, в переводе «Святой Иоанн».

Данте Алигьери, «Божественная комедия», «Ад», песнь XIX, стих 13–16, пер. М.Л. Лозинского.

Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, гл. 10, стихи 15–16.

Журнал «Покров», статья «Самый страшный грех», 2 апреля 2017 г.

Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад, песнь XXXIV, стих 61–67, пер. М.Л. Лозинского.

Дыба — орудие пыток, которое использовалась для растягивания человеческого тела, что приводило к разрыванию мягких тканей, выпадению конечностей из суставов.

Евангелие от Иоанна, 15:6.

Деяния святых Апостолов, глава 17, стихи 30–31.

Samuel Sospetti, «Il rogo degli eretici nel medioevo», 2013, р. 190.

Giovanni Valdrè, «Torture e sberleffi. La Santa inquisizione e la scanzonata gente di Toscana»,Barbès Editore, 2012, р. 84.

Ibid, s. 67.

Табернакль — ниша для изображения святых. (Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. А.Н. Чудинов, 1910 г.)

Luciano Artusi, «Le curiosità di Firenze», Newton Compton editori s.r.l., 2015, р. 38.

Mauro Bonciani, «Firenze e la sua Chiesa», Le Lettere, 2015, р. 42.

Luciano Artusi, «Le curiosità di Firenze», Newton Compton editori s.r.l. 2015, р. 115 (пер. автора).

Biliorsa — так называли мистических существ, которые пугали своим видом, что-то похожее на орка.

Подеста — (от лат. Potestas власть), глава исполнительной и судебной власти в итальянских городах-коммунах (Энциклопедический словарь, 2009).

Stefano Sieni, «La sporca storia di Firenze», Le Lettere, 2002, р. 34.

Ibid, р. 16.

Jacques Rossiaud, «Amori venali. La prostituzione nell’Europa medievale», Economia Laterza, 2019, р. 238.

Stefano Sieni, «La sporca storia di Firenze», Le Lettere, 2002, р. 104, (пер. автора).

Stefano Sieni, «La sporca storia di Firenze», Le Lettere, 2002, р. 250.

Капеллан — в римско-католической и англиканской церквях священник, осуществляющий пастырское попечение над определенной общиной или особой группой верующих (Большая Российская Энциклопедия (БРЭ)).

Giulio Busi, «Michelangelo. Mito e solitudine dei Rinascimento», Mondadori Libri s.p.a., Milano, 2017, р. 128.

Stefano Sieni, «La sporca storia di Firenze», Le Lettere, 2002, Firenze, р. 54.

Aldo Santini, «La Toscana dei Santi e dei Peccatori», Maria Pacini Fazzi editore, Lucca 2001, р. 12.

Фра — частица, присоединяемая к имени католического монаха в значении брат.

Аркбутан — каменная полуарка, находящаяся снаружи здания и передающая распор (давление) сводов главного нефа средневекового храма внешним опорным столбам-контрфорсам (Искусство. Современная иллюстрированная энциклопедия. Под ред. проф. Горкина А.П.; Росмэн; 2007).

Ross King, «La cupola di Brunelleschi», RCS Libri S.p.A., Milano, 2001, р. 74.

Ольга Ушакова. Великие архитекторы: Справочник школьника.

Ross King, «La cupola di Brunelleschi», RCS Libri S.p.A., Milano, 2001, р. 93.

Giulio Busi, «Michelangelo. Mito e solitudine del Rinascimento», Mondadori Libri S.p.A., Milano, 2017, р. 71.

John T. Spike, «Il giovane Michelangelo. La nascita di un genio», Elliot Edizioni s.r.l., 2011, р. 215.

Онлайн-энциклопедия «Treccani», о Piero di Tommaso Soderini.

Джорджо Вазари. «Жизнеописание» Баччо Бандинелли.

«Жизнь Бенвенуто Челлини, сына маэстро Джованни Челлини, флорентийца, написанная им самим во Флоренции», глава LXX.

«Жизнь Бенвенуто Челлини, сына маэстро Джованни Челлини, флорентийца, написанная им самим во Флоренции», глава LXXVII.

Luciano Artrusi, «Le curiosità di Firenze», Newton Compton editori s.r.l., Roma, 2015, р. 86.