Прошло два месяца. Начало марта. Кабинет кутаисского военного генерал-губернатора. Губернатор сидит за письменным столом и читает «Новое время». И, судя по всему, прочитанным недоволен.

Адъютант(входит). Телеграмма, ваше превосходительство.

Губернатор. Нуте-с...

Адъютант(читает). «Кутаисскому военному губернатору. Секретно. Доношу о небывало беспокойном поведении рабочих на заводе Ротшильда. Подпись. Полицеймейстер города Батума».

Губернатор. Пожалуйста! Опять!.. Ах да... ведь это на другом заводе тогда было? У меня всё путается в голове из-за этих батумских сюрпризов.

Адъютант. Тогда было на манташевском.

Губернатор. Безобразие... (Перечитывает телеграмму.) И притом какая манера телеграфировать! Вот я, например, сижу перед вами, вообразите — Соломон Мудрый, ничего не разберу! Что это значит — «беспокойное поведение»? Беспокойное поведение может принимать различные формы, что подтвердит вам любой врач. Можно, например, вскрикивать и заламывать руки. Но если, предположим, я вас укушу или, скажем, начну бить стёкла в кабинете, то это будет уж совсем другой вид беспокойного поведения. Как вы полагаете?

Адъютант. Я полагаю, ваше превосходительство, что они хотят устроить забастовку.

Губернатор. Безобразие! Тогда так и надо телеграфировать: они хотят... и... это... устроить... эту... А то он своими телеграммами только сеет во мне тревогу. Он нервирует. И что случилось с Батумом? Было очаровательное место, тихое, безопасное, а теперь чёрт знает что там началось! «Небывало беспокойное...» Темно, воля ваша, темно. Пишет вот вроде этого журналиста (подчёркивает ногтем место в газете): «Время, которое мы переживаем, исполнено глубочайшего смысла». И всё! Спрашивается, какого смысла? Что это за смысл? (Смотрит на стенную карту.) Прямо на карту не могу смотреть... Как увижу «Батум», так и хочется, простите за выражение, плюнуть! Нервы напряжены, ну буквально как струны.

Адъютант. Что прикажете ответить полицеймейстеру, ваше превосходительство?

Губернатор. Прежде всего, чтобы он телеграфировал внятно. Внятно-с.

Адъютант. Подробности?

Губернатор. Ну да... э... нет, нет! Только, бога ради, без этого слова! Я его хорошо знаю: он накатает мне страниц семь самых омерзительных подробностей. А просто — внятно. Что там и как.

Адъютант. Слушаю. (Выходит.)

Губернатор(над газетой). Но какого смысла? Вот в чём весь вопрос и штука!

Адъютант (входит). Телеграмма, ваше превосходительство.

Губернатор. Пожалуйста.

Адъютант(читает). «Вайнштед уволил на Ротшильде 375 человек. Подпись: полицеймейстер города Батума».

Губернатор. Сколько?

Адъютант. 375.

Губернатор. Гм... И опять — не угодно ли! Уволил! Почему уволил? Зачем? Ведь он целую, так сказать, роту уволил. Позвольте, этот Вайнштейн... это...э... управляющий?

Адъютант. Так точно. Ванштейд.

Губернатор. Это безразлично. А важна, опять-таки, причина увольнения и смысл его. Смысл! Запросить.

Адъютант. Слушаю. (Выходит и через короткое время возвращается.) Срочные, ваше превосходительство.

Губернатор. Да, да. Содержание.

Адъютант (читает). «Вследствие падения спроса на керосин жестянках на заводе Ротшильда Вайнштейном уволено 390 человек. Подпись: корпуса жандармов ротмистр Бобровский».

Губернатор. По крайней мере, ясная телеграмма. Толковая. Неприятная, но отчётливая телеграмма. Но, позвольте, тут уж кто-то другой, какой-то Вайнштейн?

Адъютант. Это тот же самый, просто в одной из телеграмм ошибка.

Губернатор. Но в какой из телеграмм?

Адъютант. Затрудняюсь сказать, ваше превосходительство.

Губернатор. Ну конечно, это всё равно. А важно вот что... гм... «Падения»... Полицеймейстер телеграфирует — 375 человек, а ротмистр — уже 390... Впрочем, и это не важно, а важно... э... Вторую телеграмму, пожалуйста.

Адъютант(читает). «На Сидеридисе неспокойно. Умоляю обратить внимание. Подпись: Сидеридис».

Губернатор. Так. Прежде всего, кто этот, как его?..

Адъютант. Сидеридис, ваше превосходительство.

Губернатор. Ах да, завод.

Адъютант. Так точно, керосин.

Губернатор. И обратите внимание на стиль: «Сидеридис», «на Сидеридисе»... И опять это противное слово «неспокойно». Что это за пошлую манеру они взяли так телеграфировать! Не всякая краткость хороша. «Умоляю»! Вместо того чтобы умолять, он бы лучше толком сообщил, что там такое. Запросить объяснения.

Адъютант. А на телеграмму Бобровского?

Губернатор. А что же на телеграмму Бобровского? Что-с? «Падения». Что же я тут-то могу поделать? Не закупать же мне у него керосин! Законы экономики и... э... К сведению.

Адъютант. Слушаю. (Выходит и вскоре возвращается.) Помощник начальника жандармского управления полковник Трейниц.

Губернатор. Да, да, да, пожалуйста. (Входящему Трейницу.) Очень рад вас видеть, Владимир Эдуардович.

Трейниц. Здравия желаю, ваше превосходительство.

Губернатор. Прошу садиться, полковник. Я пригласил вас специально, чтобы серьёзно побеседовать насчёт Батума. В течение самого короткого времени этот прелестнейший, можно сказать, уголок земного шара превратился чёрт знает во что!

Трейниц. Да, в Батуме нехорошо.

Губернатор. Ну, вот видите! Сегодня меня буквально завалили телеграммами, одна неприятнее другой. Вдруг начал вопить этот... э... Сидеридис. Это какое-то непрерывное напряжение. Я уж говорил, нервы как струны. Вибрация... Нужно уяснить причины батумских явлений. Ведь они имеют какой-нибудь корень.

Трейниц. Как же. Мне лично корни батумских явлений уже ясны.

Губернатор. Ну, вот видите, как хорошо. Так в чём же там суть?

Трейниц. По моим сведениям, в Батуме сейчас работает целая группа агитаторов во главе с Пастырем.

Губернатор. Пастырем? А это ещё кто? Пастырь...

Трейниц. Это — некий Иосиф Джугашвили.

Губернатор. Джугашвили... Кто же он такой?

Трейниц. Года три тому назад его, ваше превосходительство, исключили из Тифлисской семинарии за неблагонадёжность. После этого он в течение некоторого времени работал в Тифлисе же, в обсерватории. Очень скоро сказались первые плоды его деятельности, в том числе организация социал-демократического кружка на заводе Карапетова, забастовки на конке и в железнодорожных мастерских и, наконец, прошлогодняя первомайская демонстрация. Впрочем, всего не перечислишь.

Губернатор. Я не могу понять, простите, как же тифлисский... этот... розыск не ликвидировал этого музыканта сразу?

Трейниц. Почему музыканта, ваше превосходительство?

Губернатор. Вы сказали, служил в консерватории?

Трейниц. В обсерватории.

Губернатор. Да, да. Но это безразлично. А как же они так? Э... не обезвредили?..

Трейниц. Они потеряли его, ваше превосходительство.

Губернатор. Ай-яй-яй! Да как же так? Ведь они должны же были...

Трейниц. Ну, формально они сделали что полагается. В том числе бесплодный обыск. Они отнеслись неряшливо к этому лицу, плохо взяли его в проследку, но он ушёл в подполье.

Губернатор. Ай-яй-яй!

Трейниц. Да вот, не угодно ли. На мою телеграмму о приметах они отвечают буквально (вынимает из портфеля листок, читает): «Джугашвили. Телосложение среднее. Голова обыкновенная. Голос баритональный. На левом ухе родинка». Всё.

Губернатор. Ну, скажите! У меня тоже обыкновенная голова. Да, позвольте! Ведь у меня тоже родинка на левом ухе! Ну да! (Подходит к зеркалу.) Положительно, это я!

Трейниц. Ну, не совсем так, ваше превосходительство. Дальше телеграфирую: «Сообщите впечатление, которое производит его наружность». Ответ: «Наружность упомянутого лица никакого впечатления не производит».

Губернатор. Действительно, это... э... Я не понимаю, что нужно для того, чтобы, ну, скажем, я произвёл на них впечатление? Неужели же нужно, чтобы у меня из ноздрей хлестало пламя? Но, однако, придётся заняться этим... э... семинаристом серьёзно.

Трейниц. Он теперь уже не семинарист. Он, ваше превосходительство, член тифлисского комитета РСДРП.

Губернатор. Виноват?..

Трейниц. Российской социал-демократической рабочей партии.

Губернатор. Так это, стало быть, э... важное лицо?

Трейниц. Да, это очень опасный человек. Предупреждаю вас, ваше превосходительство, что движение в Батуме теперь пойдёт на подъём.

Губернатор. Что же вы намерены предпринять?

Трейниц. В два двадцать пять я уезжаю в Батум.

Губернатор. Очень, очень хорошо. Желаю вам полного успеха.

Трейниц. Честь имею кланяться, ваше превосходительство. (Выходит.)

Губернатор подходит к зеркалу, рассматривает ухо. Скрипнула дверь.

Губернатор(вздрогнув). Телеграмма?

Адъютант. Никак нет, ваше превосходительство. К вам господин Вайншед.

Губернатор. Тот самый? Сам приехал? Что такое? Пожалуйста.

Адъютант(в дверь). Прошу вас. (Пропускает входящего и скрывается.)

В руках у вошедшего измятый котелок. Вошедший в пальто.

Ваншейдт. Ваше превосходительство. (Кланяется.)

Губернатор. Прошу садиться. Вы из Батума?

Ваншейдт. Из Батума.

Губернатор. Вы... э... управляющий ротшильдовским заводом? Э... этого... Черноморско-каспийского?

Ваншейдт. Управляющий.

Губернатор. Да, простите, как, собственно, точно ваша фамилия? Вайнштейн или Вайнштедт?

Ваншейдт. Ваншейдт, ваше превосходительство.

Губернатор. Тэ дэ?

Ваншейдт. Дэ тэ.

Губернатор. Ну, вот видите... это уж совсем по-новому! Но что же вы так официально... э... в верхней одежде? Не угодно ли вам снять пальто?

Ваншейдт. У меня, ваше превосходительство, рукав в пиджаке с корнем вырван. Я ведь прямо с завода, на квартиру даже не заезжал, кинулся в поезд и к вам. (Идёт к вешалке в углу, снимает пальто, вешает его, кладёт на полочку котелок.)

Губернатор. Что же случилось? На вас лица нет.

Ваншейдт. Ваше превосходительство, ужас! Что у нас на заводе творится, это прямо нельзя описать! Пришлось уволить триста восемьдесят девять человек.

Губернатор. Триста восемьдесят девять? Большое количество! Я полагаю, что это вследствие падения спроса?

Ваншейдт(удивлённый проницательностью губернатора). Вы угадали, ваше превосходительство. И они после этого устроили настоящий ад!

Губернатор. Чего же они хотят?

Ваншейдт. Они, конечно, хотят, чтобы их обратно приняли.

Губернатор. Так, так...

Ваншейдт. Но этого мало. Они такие требования выставили...

Губернатор. Агитаторы, конечно, работали?

Ваншейдт. Тучи агитаторов, нельзя себе представить, что там делается!

Губернатор. Вы пробовали повлиять на них?

Ваншейдт. Пробовал, ваше превосходительство.

Губернатор. И что же?

Ваншейдт. Они меня кровопийцей назвали.

Губернатор. Что же вы?..

Ваншейдт. Не на дуэль же мне их вызвать, ваше превосходительство. Я еле из конторы выскочил. Ведь они меня уж за пиджак хватали.

Губернатор. Что такое! Это чудовищно... Вы в список этих уволенных, я надеюсь, поместили самых беспокойных?

Ваншейдт. Само собой разумеется. Я захватил список с собой. (Роется в карманах, вытаскивает листок.) Ну уж это прямо чудеса! Как же это так?.. Извольте поглядеть.

Губернатор. Но позвольте... ведь это прокламация?..

Ваншейдт. Конечно, прокламация.

Губернатор. Какая наглость!

Ваншейдт. А где же список? (Идёт к вешалке, шарит в карманах пальто.) Пожалуйста, ваше превосходительство ещё одна.

Губернатор. Hо каким же образом... э... это к Вам попало?

Ваншейдт. Не знаю. Прошу на завод войска.

Губернатор. Гм... Сколько ж вам нужно войск на завод?

Ваншейдт. Два батальона.

Губернатор. Помилуйте, господин Ванштейн! У вас сколько в Батуме заводов?

Ваншейдт. Восемь керосиновых.

Губернатор. Ну вот-с! Ведь это, господин Ванштедт... язык арифметики неумолим... потребуется шестнадцать батальонов! А шестнадцать батальонов — это дивизия! И если к ней придать, как это полагается, конный дивизион артиллерии... а госпиталя, интендантство!.. Это... э... Я понимаю серьёзность вашего положения и, конечно, дам вам стражников.

Ваншейдт. Сколько дадите, ваше превосходительство?

Губернатор. Пять человек.

Ваншейдт. Дайте сорок.

Губернатор. Ну, шесть.

Ваншейдт. Тридцать пять.

Губернатор. Помилуйте, господин Ваншейт... ну семь.

Ваншейдт. Пятнадцать.

Губернатор. Господин Вайнштейн, это странно, мы как будто торгуемся...

Адъютант(входя). Срочная, ваше превосходительство.

Губернатор. Читайте.

Адъютант (читает). «Кутаисскому военному губернатору. Копия — жандармское управление, полковнику Трейницу. Секретно. Срочно. Батуме забастовал ротшильдовский завод. Стали все цеха. Тысяча пятьсот человек. Ожидаю беспорядков. Ротмистр Бобровский».

Губернатор. Что?!

Ваншейдт. Вот, ваше превосходительство!

Губернатор. Сколько времени?

Адъютант. Половина третьего.

Губернатор. Ушёл! Телефонируйте сейчас же на вокзал, чтобы дали паровоз, салон. Я еду в Батум. И... это... ко мне на квартиру чтобы... это... чемодан!

Адъютант. Слушаю. (Бежит к дверям.)

Ваншейдт. Я с вами, ваше превосходительство.

Губернатор. Что? Ах, да, да.

Чья-то рука в самых дверях подаёт адъютанту телеграмму.

Адъютант. Срочная!

Губернатор. Ну, ну?

Адъютант(читает). «Панаиота побили на Сидеридисе. Подпись: Сидеридис».

Губернатор (взревел). Что же это такое?! Я вас спрашиваю! Это ещё что? Какой Панаиот? Что это значит? Почему побили? Телеграфируйте этому Сидеридису, чтобы он сию минуту перестал телеграфировать мне глупости! Кто этот Панаиот?!

Ваншейдт. Панаиот, ваше превосходительство, это главный приказчик у Сидеридиса.

Губернатор. Так, чёрт же их... так и телеграфируй — почему его побили?! Шинель мне!

Курьер бросается к вешалке, Ваншейдт также.

Губернатор (всовывая руки в рукава). Зачем побили? Ведь если побили, значит, есть в этом избиении какой-то смысл! Подкладка, цель, смысл! (Поспешно выходит, за ним бросается Ваншейдт.)

Темно. КАРТИНА ПЯТАЯ

Через сутки. Мартовский день. Наполовину выгоревший цех на заводе в Батуме. Чувствуется, что и цех и двор залиты громаднейшей толпой (её самое не видно). Цепь городовых не подпускает её к какому-то помосту, на котором стоят Трейниц, полицеймейстер, Ваншейдт и Кякива. Слышен ровный гул толпы. Входит губернатор в сопровождении двух казаков.

Губернатор. Здравствуйте, господа!

Полицеймейстер. Здравия желаю, ваше превосходительство.

Губернатор. Это что же? Целая толпа, как я вижу?

Полицеймейстер вздыхает.

Губернатор. Безобразие! Здравствуйте, рабочие!

Молчание.

Безобразие! (Обращает своё внимание на Кякиву.) Это кто такой?

Трейниц. Переводчик при жандармском управлении, ваше превосходительство.

Кякива. Кякива, ваше превосходительство.

Губернатор. Безобра... а, хорошо. Вы им... ты им... э... любезнейший, будете, будешь переводить. (Толпе.) Ну-с, выпустите вперёд главных!

Толпа закричала на русском, грузинском языках: «У нас нету главных!.. Нету у нас никаких главных!.. Все одинаково терпим!.. Все мы здесь главные!.. Все!..»

Кякива. Они, ваше превосходительство, говорят, что нету главных, всё одинаково, говорят...

Губернатор. Что это значит — одинаково?

Кякива.(Кричит по-русски). Что значит — одинаково?

Губернатор. Не могут же объясняться сразу две тысячи человек! Пусть вперёд выпустят того, кто изложит их желания! (Полицеймейстеру.) Всегда надо пробовать подействовать мерами кротости.

Полицеймейстер вздыхает. Выходят Геронтий, Порфирий и Климов.

Губернатор. Ну, вот так-то лучше. Потолкуем, разберёмся в ваших нуждах. (Геронтию.) Ну, говори, что у вас тут, чем это вы недовольны?

Геронтий. Очень тяжко живём. Мучаемся.

Кякива. Он говорит, мучаются.

Губернатор. Понимаю я.

Толпа: «Нету житья!.. Плохо живём!.. Мучаемся!..»

Полицеймейстер. Тише вы! Один будет говорить!

Геронтий. Человек не может работать по шестнадцать часов в сутки. Поэтому рабочие выставляют такие требования: рабочий день не должен превышать десяти часов.

Губернатор. Гм...

Геронтий. Накануне воскресных и праздничных дней работу заканчивать в четыре часа пополудни. Без разбору не штрафовать. Штраф не должен превышать трети жалования. (По-грузински повторяет эти слова.)

Толпа: «Замучили штрафами!»

Климов. Штрафами последнюю рубаху снимают!

Ваншейдт. Это, ваше превосходительство, неправда.

Климов. Как это-неправда?

Толпа: «Как это неправда? Догола раздевают рабочего!.. Живодерствуют!»

Полицеймейстер. Тише!

Губернатор. Дальше!

Геронтий. Всем подённым прибавить по двадцать копеек. Рабочим, которые возят пустые банки, прибавить на каждую тысячу банок одну копейку. Заготовщикам ручек прибавить десять копеек с тысячи. В лесопильном прибавить двадцать копеек на каждую тысячу ящиков.

Ваншейдт (полицеймейстеру). Нет, вы все это слышите?

Полицеймейстер вздыхает.

Геронтий. И требуем мы ещё, чтобы всех уволенных до последнего человека приняли бы обратно.

Ваншейдт(полицеймейстеру). Нет, вы прислушайтесь!

Геронтий. И ещё мы требуем, чтобы с нами не поступали как со скотом, чтобы не избивали рабочих. Бьют рабочих на заводе.

Губернатор(Ваншейдту). То есть как?..

Ваншейдт. Я никогда не видел! Этого не может быть... клевета...

Порфирий. Не может быть?..

Климов. А вы посмотрите!

Из толпы выбегает рабочий-грузин, сбрасывает башлык с головы, показывает лицо в кровоподтёках и ссадинах, что-то выкрикивает по-грузински, потом кричит по-русски: «Палкой, палкой!»

Губернатор (Ваншейдту). Э?..

Ваншейдт. В первый раз вижу... может быть, он что-нибудь украл?

Климов. Он щепок взял на растопку! Цена этой растопки на базаре меньше копейки! И его били сторожа, как ломовую лошадь! Все свидетели! Весь цех видел! Били!

Толпа вскричала страшно: «Били! Истязали! Насмерть забивали! Все свидетели!»

Ваншейдт. Я же, ваше превосходительство, не могу отвечать за сторожа... сторожа уволю...

Полицеймейстер. Замолчать!

Послышался полицейский свисток. Толпа стихает.

Губернатор(Геронтию). Всё?

Порфирий (выступая вперёд и стараясь держаться как можно спокойнее и деловитее). Нет, ещё не всё. Есть ещё одно, последнее требование: когда мы работаем, мы получаем полную плату. Но если на заводе временно не будет для всех работы, то чтобы устроили две смены и чтобы неработающая смена получала половину платы.

Губернатор. Что? Я спрашиваю: что такое? Я ослышался или ты угорел? Э... (Кякиве.) Переведи ему.

Кякива укоризненно вертит пальцами перед лбом, показывая Порфирию, что тот угорел.

Губернатор. Где же это видано?.. Чтобы рабочий не работал, а деньги получал? Я просто... э... не понимаю... (Трейницу.) Где же тут здравый смысл?

Порфирий, поворачиваясь к толпе, говорит раздельно и внятно по-грузински. На лице у него выражение полного удовлетворения, видно, что все козыри у него на руках. Толпа в ответ весело прогудела.

Губернатор(Кякиве). Переведи.

Кякива(конфузясь). Он, я извиняюсь, ваше превосходительство, говорит про ваших лошадей...

Губернатор. Ничего не понимаю! При чём здесь лошади?

Кякива. Он, я извиняюсь, ваше превосходительство, говорит, что, когда вы на лошадях ездите, кормите их, а когда они в конюшне стоят, то ведь тоже кормите. А иначе, говорит, они околеют и вам не на чем будет ездить. А разве, говорит, человек не достоин того, чтобы его всё время кормили? Разве он хуже лошади? Это он говорит!

Полное молчание.

Трейниц (полицеймейстеру). Ага. Ну, понятно, чья это выдумка. Не будет добра в Батуме.

Губернатор. Это... это что-то совершенно нелогичное... Возрази ему... то есть переведи... Лошади — лошадями, а люди — это совсем другой, так сказать, предмет. (Порфирию, укоризненно.) Драгоценнейший дружок!.. Переводи!

Кякива(Порфирию). Драгоценнейший дружок!

Губернатор. Что ты, чёрт тебя возьми, разве так переводят?!

Кякива. Он понимает, ваше превосходительство! «Драгоценнейший дружок» так и будет на всех языках — драгоценнейший дружок!

Губернатор. Пошёл вон!

Кякива скрывается за спиной губернатора.

Что такое? (Трейницу.) Я не совсем понимаю, полковник... это какой-то идиот! Неужели жандармское управление не могло найти другого? Это же попугай!

Трейниц(сухо). До сих пор он, ваше превосходительство, работал толково.

Губернатор. Не понимаю-с! (Рабочим.) Нет, друзья мои, это невиданно и неслыханно!

Климов. А Путиловский?

Губернатор. Что Путиловский?

Климов. Когда Путиловский сгорел, покуда новые цеха отстроили, рабочие получали половину жалованья.

Губернатор. Это... э... Путиловский — это Путиловский... а тут это совершенно невозможно. Да-с! Нет, друзья мои, я вижу, что какие-то злонамеренные люди вас смутили, пользуясь вашей доверчивостью... и... требования ваши чрезмерны и нелепы. Насчёт избитого будет произведено строжайшее расследование, и, всеконечно, виновный понесёт заслуженную кару... а требования ваши... нет... Куда он девался, чёрт его возьми? (Кякиве.) Что ты стоишь как истукан? Переводи.

Кякива кричит толпе по-грузински. Толпа отвечает по-русски и по-грузински: «Не станем на работу, если требования не будут выполнены!»

Губернатор. Что это они?

Кякива. Они не хотят.

Губернатор. Друзья мои! Как отец обращаюсь к вам, и притом отец родной: прекратите забастовку и станьте на работу! Любя вас всей душой и жалея, говорю.

Кякива переводит эти слова. Толпа отвечает: «Не исполнят требования — не станем на работу!» Гул.

Губернатор. Что они?

Кякива. Они не хотят.

Губернатор. Ах, так? Упорствовать? Ну, так вот что: предупреждаю, что, если завтра, когда дадут гудок, не станете на работу, я вас... по этапу... в Сибирь!

Кякива(кричит рабочим). Сибирь!

Климов. Сибирью грозите?

Порфирий. Не пугайте, не станем!

Геронтий. Не станем на работу!

Губернатор. Ах вот что! Бунт? (Полицеймейстеру.) Арестовать этих трёх подстрекателей! Я вам покажу!

Полицеймейстер(городовым). Берите этих трёх!

Климов. Вон оно что! Вон оно как! Товарищи, полюбуйтесь на отца на родного, губернатора! Выманил вперёд, а теперь брать!

Геронтий(по-грузински). Обманул нас!

Порфирий. Берите... Берите...

Рабочие: «Обманул губернатор!» Выбегает несколько человек, кричат: «Берите и нас вместе с ними!»

Губернатор. Стражников сюда!

Выбегают несколько человек стражников, бросаются на помощь городовым.

Трейниц(полицеймейстеру). Берите и этих, которые выбежали. Ничего.

Толпа возмущённо кричит. Послышался свист в толпе, ему отвечает свисток одного из городовых.

Губернатор. Вы у меня в Сибири опомнитесь! (Полицеймейстеру.) Лошадей мне!

Темно. КАРТИНА ШЕСТАЯ

Серенькое мартовское утро. Широкая улица в Батуме перед зданием пересыльных казарм. Забор с воротами. Груды щебня. На улице полицеймейстер и шеренга городовых. Полицеймейстер бледен, взволнован, глядит то вдаль, то на казармы. Из-за забора казарм слышен говор и гул. А издали слышится приближающийся шум громаднейшей толпы. Городовые испуганы, волнуются. Простучали подкатившие фаэтоны. Выходит Трейниц. С ним — двое жандармов и Кякива.

Трейниц(глядя вдаль). Ого! Слились? Сколько же это их?

Полицеймейстер(глухо). Тысяч пять, а то и все шесть.

Трейниц. Ого!

Полицеймейстер(Тревожно.) А что же его превосходительство?

Трейниц. Едет. (Глядит вдаль.) Ну, всё как полагается... флаги... так, так... и, кажется, чужие есть? Интересно... (Кякиве.) Кто впереди? Не различишь?

Кякива. Не могу разобрать.

Полицеймейстер. С флагом, кажется, ротшильдовский...

Трейниц. Так.

Толпа слышна всё ближе и ближе. В ней поют. Слышны слова: «...нам не нужно златого кумира, ненавистен нам царский чертог...» На «Марсельезу» накатывает другая песня.

И «Марсельеза»... (Вглядывается.) А вот там, рядом с флагом... блуза, пальто, шарф... Ведь это, пожалуй, чужой?

Полицеймейстер. Трудно сказать...

Трейниц. Да, чужой, чужой. Полковник, надо будет, как только приблизятся, оторвать передовых и взять их.

Полицеймейстер. Трудно. С одними городовыми не справиться. Плотно идут. Надо войска.

Трейниц. Нет, до войск надо. Надо, полковник.

Полицеймейстер(городовым). Как подойдут, отрезать переднюю шеренгу, взять этих, у флага.

Городовой(с сомнением). Слушаю.

Кякива(Трейницу). Чужой, чужой, вижу теперь.

Трейниц. Ну конечно.

Послышался стук коляски, конский топот, входит губернатор, с ним два казака.

Губернатор(остолбенев при виде надвигающейся толпы). Что же это такое?

Полицеймейстер. Войска бы, ваше превосходительство.

Губернатор. Надо было раньше разрезать их! Э... Как же это допустили?

Полицеймейстер. Ваше превосходительство, шесть тысяч...

Губернатор (казаку). Лети к капитану Антадзе, скажи, чтобы спешно выводил роту сюда, к казармам!

Казак убегает. Толпа подходит с тяжким гулом. Впереди: Хиримьянц с красным флагом, Теофил, Наташа, Миха. Сталин рядом с Хиримьянцем. За ними стеной рабочие, среди них есть женщины.

Сталин (обращаясь к окнам казарм). Здравствуйте, товарищи!

Теофил. Здравствуйте! Мы пришли!

Рабочие: «Мы пришли за вами!» Из окон казарм подошедших увидели, из двора казарм их услышали. Двор отвечает подошедшим криками: «Пришли! Товарищи! Глядите, пришли! Освободите нас! Освободите!»

Трейниц(Кякиве). Он? Как думаешь?

Губернатор(толпе). Что это? Бунт? Убрать флаги! Остановиться!

Сталин. Мы больше никуда и не идём. Мы пришли. Освобождайте арестованных рабочих!

Хиримьянц. Не уйдём без этого!

Рабочие: «Выпустите арестованных». В казармах крики: «Освободите нас!»

Губернатор. Убрать флаги! Разойтись!

Трейниц(губернатору). Ваше превосходительство, попрошу вас немного назад...

(Губернатор отступает.)

Трейниц (обращается к полицеймейстеру). Ну-ка, попробуйте...

Полицеймейстер (городовым). Ну-ка, вперёд, берите ­передних...

Городовые и двое жандармов врезываются в толпу.

Теофил. Куда?! Ах, драться?

Сталин. Не бойтесь их!.

Толпа наваливается на городовых, мнёт их.

Теофил. Не бейте их! Не бейте! Только гоните их!

Крик в толпе: «Бей их, проклятых!»

Миха. Что ты делаешь?!

Покатились две полицейские фуражки, с одного из городовых сорвали шашку.

Теофил. Вон отсюда!

Городовые побежали.

Сталин. Вы ничего не сделаете с нами! Освободите арестованных!

В казармах гул.

Губернатор(в смятении отступая). Всех перестреляю!

В это время ветхие ворота казарм начинают трясти изнутри, а издали послышался приближающийся грохот барабанов, а затем солдатская песня:

«Барабан наш громко бьёт, Царский воин шибко идёт...»

Приближение войска взволновало толпу. Послышались крики: «Войско идёт! Ой, войско идёт!» Выбежавшая из толпы женщина кричит Сильвестру по-грузински: «Ой, войско! Стрелять будет!»

Сильвестр(кричит по-грузински). Не посмеют стрелять в безоружных!

Крик в толпе: «Стрелять будут!»

Миха. Не будут стрелять! Стойте крепко!

Рота поёт:

«Шёл я речкой, камышом,

Видел милку нагишом!..»

Сталин. Товарищи! Нельзя бежать! Стойте тесно, стеной!

Рота поёт:

«Шёл я с милкою в лесу,

Милку дёрнул за косу!..»

Иначе солдаты навалятся, озвереют! Прикладами покалечат! Пропадёт народ!

Губернатор оборачивается в сторону войск, машет рукой, что-то показывает. Вдали послышались глухо слова: «Рота... стой!» Тотчас песню как будто обрубили. Донёсся глухо голос: «Горнист!..» Тогда тоскливо запел вдали рожок. Кякива срывается с места и убегает.

Трейниц(губернатору). Ваше превосходительство! Что вы делаете?! Ведь вы на линии!.. Сюда, сюда!.. (Убегает вместе с губернатором.)

Полицеймейстер(смертельно побледнев, метнулся). Эй! Эй! Эй! Городовые!..

(Убегает вместе с городовыми.)

Вторично спел рожок.

Наташа(Вырвавшись из ряда). Солдаты, что вы делаете? Не смейте стрелять!

Сталин. Не смейте стрелять!

Теофил. Не смейте стрелять!

В это время ворота казарм начинают трещать. Отскакивает скобка, ворота то приоткрываются, то закрываются. В них видна спина околоточного без фуражки. Околоточный с кем-то борется. Мелькнули ещё две спины городовых, потом лицо Порфирия. Околоточного выталкивают на улицу. В это время в третий раз спел рожок, глухо долетели слова: «Первая шеренга!..» Околоточный оборачивается в ту сторону, откуда слышится рожок, бросается к забору, как бы прилипает к нему. Выбегает рабочий вслед за околоточным, кричит: «Товарищи!», бежит к флагу. За ним выбегают Порфирий, ещё двое рабочих, за ними Климов и Геронтий.

Порфирий. Да здравст...

В это мгновенье ударил первый залп вдали. Порфирий падает на колено. Геронтий падает, схватившись за плечо. Наташа, закрываясь рукой как будто от резкого света, бежит к забору, прижимается к нему, рядом с околоточным. Падает ничком и остаётся неподвижен рабочий рядом с Хиримьянцем. Выпадает из рук Хиримьянца флаг с перебитым древком.

Порфирий(поднимается, кричит тем, что показались в воротах). Назад! Назад! (Хромая, отходит к флагу, грозит кулаком, кричит.) Да сгорит ваше право! Сгорит в аду!

Ударил второй залп, упал рабочий рядом с Теофилом.

Климов(схватываясь за грудь). Ах, это мне?.. Ну, бей, бей, ещё!..

В толпе послышался истерический женский крик: «Убивают!». Климов падает и затихает.

Сталин. Так?.. Так?.. (Разрывает на себе ворот, делает несколько шагов вперёд.) Собаки!.. Негодяи!.. (Наклоняется, поднимает камень, хочет швырнуть его, но бросает его, грозит кулаком, потом наклоняется к убитому Климову.)

Хиримьянц, Теофил, Миха схватывают камни, швыряют их.

Сталин (обернувшись к ним, кричит). Не надо! Назад!

Сильвестр(Порфирию). Берись за меня. (Выводит Порфирия.)

Ударил третий залп повыше. Толпа побежала.

Сталин оставляет Климова, наклоняется к Геронтию.

Геронтий. Воды дай...

Сталин. Берись этой рукой за шею... Берись! (Поднимает Геронтия, выводит его, кричит Теофилу, который наклонился над убитым рабочим.) Не трогай мёртвых! Их поднимут! Уходите скорее!

Хиримьянц, Теофил, Миха скрываются. Вдали пропел рожок, послышался глухо, далеко голос: «Рота!.. Рота, кругом...» Сцена опустела, остаются лежащие неподвижно Климов и двое рабочих. Околоточный (отделяется от забора, крестится, бормочет). Господи Иисусе... господи...

Наташа(приближается к нему медленно, вцепляется в грудь, рвёт с плеч погоны, хватает за горло). Ах ты... ах ты, палач...

Околоточный. Что ты?.. Что ты?.. Пусти! Я не убивал... я не убивал, я не убивал... это капитан Антадзе убивал! А я... пусти!

В это время вбегают Сталин и Сильвестр.

Сильвестр. Наташа, что ты!.. Скорей!

Сталин. Бери её силой!

Схватывают Наташу и увлекают её со сцены. Околоточный, крадучись под забором, удаляется. Послышался вдали выкрик: «Марш!», грохнули барабаны, рота запела, удаляясь:

Занавес

Конец второго действия

Батум. Апрельская ночь. В квартире рабочего Дариспана. За столиком сидит Сталин. Лампа с зелёным абажуром. Рядом со Сталиным висит на стуле пальто, лежит фуражка. Перед Сталиным — книга, он читает, делает пометки карандашом. Где-то послышался стук, Сталин поднимает голову, прислушивается.

Дариспан (в дверях). Это Константин. (Скрывается.)

Входит Канделаки.

Сталин. Выкопали?

Канделаки. Выкопали и отвезли. Там не найдут. (Садится.) Но, понимаешь, Coco, я, клянусь богом, в жизни не видел таких беспокойных людей, как эти жандармы. Такие вредные люди, что прямо невозможно работать. Мне сейчас Качахмадзе рассказал, что они у него вчера на кладбище побывали. Говорил, чтобы в течение некоторого времени на кладбище никто носу не показывал бы. Они уж его на заметку взяли. Прямо деваться некуда. Такую суету в жизни вызвали, что немыслимо.

Сталин. Надо и в их положение входить, и им посочувствовать. Жалованье получают, пускай работают.

Пауза.

Канделаки. Coco! У меня мрачные мысли появились. Какое-то нехорошее предчувствие.

Сталин. Да ведь предчувствия иногда обманывают. Они не всегда верные. А что такое?

Канделаки. Эту квартиру, по-моему. Coco, надо менять. Томит меня предчувствие, что они нитку к ней нашли. За типографию теперь я спокоен. А вот квартира мне эта не нравится. Они теперь не успокоятся, они за тобой, как за зверем, будут идти.

Сталин. Завтра утром выдумаем что-нибудь. Куда же сейчас, ночью? Ещё хуже можно попасться.

Пауза.

Канделаки. Да, не нравится... ох, не нравится мне Кединский переулок!.. Ну, я пойду в кухню поесть, а то я проголодался. (Выходит.)

Где-то стук, потом глухие голоса.

Дариспан(в дверях). Там этот старик пришёл, Реджеб, очень хочет с тобой поговорить. Говорит, на минутку.

Сталин. Ну конечно, зови.

Дариспан уходит. Входит Реджеб.

Здравствуй, Реджеб.

Реджеб. Здравствуй. Я к тебе пришёл.

Сталин. Садись, будь гостем.

Реджеб садится. Молчит.

Что скажешь приятного?

Реджеб молчит, вздыхает.

Ты что же, помолчать со мной пришёл?

Молчание.

Ну, помолчим ещё.

Молчание. Сталин начинает читать.

Ты так, старик, вздыхаешь, что я заплакать могу. Скажи хоть одно слово, зачем меня мучаешь? Ты для чего пришёл? Какое горе тебя терзает?

Реджеб. Я вчера важный сон видел.

Сталин. Какой сон?

Реджеб. Понимаешь, будто бы к нам в Зелёный Мыс приехал царь Николай.

Сталин. На дачу?

Реджеб. Конечно, на дачу. И, понимаешь, стал купаться. Снял мундир, брюки, сапоги, всё положил на берегу, намылился, и полез в море. А мы с тобой сидим на берегу и смотрим. И ты говоришь: «А он хорошо плавает!» А я говорю: «А как он голый пойдёт, если кто-нибудь его мундир украдёт? Солдат нету...» А он, понимаешь, поплыл и утонул. И мы с тобой побежали, кричим всем: «Царь потонул! Царь потонул!» И весь народ обрадовался.

Сталин. Хороший сон. Так ты для того из Махинджаури шёл в Батум, чтобы мне сон рассказать?

Реджеб. Нарочно для этого шёл.

Сталин. Хороший сон, но, что бы он такое значил, я не понимаю.

Реджеб. Значит, что царя не будет и ты всю Абхазию освободишь.

Молчание.

Я тебе скажу, что никакого сна я не видел.

Сталин. Я знаю, что ты не видел.

Реджеб. Я потому сон рассказывать стал, что не знаю, что тебе сказать. Сижу, а выговорить не могу. Меня к тебе наши старики послали, чтобы ты одну тайну открыл.

Сталин. Какую?

Реджеб. Слушай меня. Coco. Я — старик, и ты на меня не обижайся. Все тебя уважают, говорят: модзгвари. Мы, абхазцы, — бедные и знаем, что ты нам хочешь помочь. Но мы узнали, что ты по ночам печатаешь. Ведь печатаешь?

Сталин. Да.

Реджеб. А когда ты их в ход пустишь?

Сталин. Что?

Реджеб. Фальшивые деньги. Наши старики долго ломали головы: что человек тайно печатает? Один старик, самый умный, догадался — фальшивые деньги. И мы смутились. Говорят, хороший человек, но, понимаешь, мы ему деньги помогать печатать не можем. Мы это не понимаем. Меня послали к тебе. Говорят: узнай, зачем печатает? Что, он будет раздавать их народу? Когда будет раздавать? По сколько?

Сталин. Да, дела... Коция!

Канделаки(входит). Что?

Сталин. При тебе есть хоть одна прокламация?

Канделаки. Одна есть.

Сталин. Дай-ка мне её.

Канделаки даёт листок Сталину, уходит.

Вот видишь: эти листки печатаем. Краски нет, это не деньги. А печатаем вот зачем: народу живётся очень худо, и, чтобы его поднять против царя, нужно, чтобы все знали, что худо. Но если я начну по дворам ходить и говорить — худо живётся, худо живётся, — меня, понимаешь ли, в цепи закуют. А это мы раздаём, и тогда все знают. А деньги мы не печатаем, это народу не поможет.

Реджеб(внезапно поднимаясь). До свиданья. Прости, что я тебе заниматься помешал.

Сталин. Нет, ты погоди. Ты, пожалуйста, покажи эту бумажку вашим и объясни.

Реджеб. Хорошо, хорошо.

Сталин. Только осторожно.

Реджеб. Да понимаю я! (Идёт к дверям.) Ц... ц.. Аллах, аллах... (Останавливается.) Одно жалко, что ты не мусульманин.

Сталин. А почему?

Реджеб. Ты прими нашу веру обязательно, я тебе советую. Примешь — я за тебя выдам семь красавиц. Ты человек бедный, ты даже таких не видел. Одна лучше другой, семь звёзд!

Сталин. Как же мне жениться, когда у меня даже квартиры нет.

Реджеб. Потом, когда всё устроишь, тогда женим. Прими мусульманство.

Сталин. Подумать надо.

Реджеб. Обязательно подумай. Прощай. (Идёт.) Ц... ц.. фальшивые деньги... ай, как неприятно! (Выходит.)

Сталин читает.

Канделаки (входит). Этот гимназист пришёл, Вано, которого ты звал.

Сталин. Ага...

Канделаки(в дверях). Вот товарищ Coco. Входи. (Скрывается.)

Входит Вано в штатском пальто.

Вано. Я думал, что вы пожилой.

Сталин. Я тебя тоже не знал, но догадался, что ты молодой, потому что сказали, что ты гимназист. Ты в шестом классе?

Вано. В шестом.

Сталин. Садись, закуривай. Я тоже был в шестом классе, но у нас, в семинарии, другое разделение... Кроме того, в силу некоторых причин, я не кончил курса. Работает кружок?

Вано. Работает.

Сталин. Сколько вас человек?

Вано. Двенадцать человек. Старшие классы.

Сталин. Ну конечно, не приготовишки, те от занятий политикой упорно отлынивают. У вас месаме-дасисты работали?

Вано. Да. Но мы хотим с вами объединиться для борьбы.

Сталин. Правильно. Ты читал статью Ноя в «Квали»?

Вано. Читал.

Сталин. Ну, скажи сам, к чему будут годны люди, которых они воспитывают такой литературой? Интеллигентные чернокнижники. Ты знаешь, они ко мне прислали гонца. И он меня уговаривал, чтобы я уехал из Батума. Они говорят, что здесь, в Батуме, невозможно вести борьбу и нелегальную работу. А когда я спросил, почему, он говорит: рабочие, говорит, тёмные, а кроме того, улицы хорошо освещены, прямые, всё, говорит, видно как на ладони! До чего должен дойти человек, чтобы такую вещь сказать. Выходит, не боритесь, потому что рабочие тёмные, а улицы светлые! Впрочем, тебе нечего доказывать...

Дариспан(внезапно появляясь). Пастырь, беги!

Канделаки (вбегает). Туда, туда!

Послышался упорный стук с одной стороны, а потом застучали и в другом месте.

И здесь уже!

Сталин(глянув в окно). Поздно. (Обращаясь к Вано.) И ты ещё... ах, бедняга! И нужно было, как на грех, тебе сегодня...

Вано. Я не боюсь. Лампу потушить, и в темноте...

Сталин. Что ты? Не трогай! Ну, слушай: прежде всего, не волнуйся, сиди спокойно и держи себя вежливо. Меня ты не знаешь, я — безработный, уроков ищу, вот тебя Канделаки и привёл...

Стук становится громче, послышались глухие голоса.

Дариспан. Ну что же, открывать?

Сталин. Открывай.

Дариспан выходит, открывает. Громче застучали с другой стороны, туда идёт Канделаки, открывает там. Со стороны кухни появляются околоточный, городовые, полицеймейстер.

Полицеймейстер. Останьтесь так, на местах.

С другого хода — два жандарма, Трейниц и Кякива.

Трейниц(околоточному). Сколько комнат в квартире?

Околоточный. Три комнаты, галерейка и погреб.

Трейниц. Так. (Дариспану, Канделаки, Сталину и Вано.) Прошу вывернуть карманы.

Дариспан. Я не понимаю, почему...

Трейниц. Прошу вывернуть карманы.

Сталин, Канделаки, Вано показывают свои карманы.

Жандарм шарит в карманах сталинского пальто.

(Обращаясь к полицеймейстеру.) Прошу, полковник, приступить к обыску. В особенности погреб.

Околоточный с двумя городовыми выходит, за ними один из жандармов. Полицеймейстер выходит с двумя городовыми в соседнюю комнату. Начинается обыск повсюду. Трейниц с несколькими городовыми и жандармом остаётся в комнате. Также и Кякива. Трейниц садится за стол.

Прошу всех сесть.

Сталин, Канделаки, Вано и Дариспан садятся, возле них четверо городовых. Жандарм становится позади Сталина.

Кто хозяин квартиры?

Дариспан. Я. А что это значит, что в карманах шарят? Кто здесь что украл?

Кякива говорит что-то по-грузински Дариспану.

Тот отвечает неприязненно по-грузински же.

Трейниц. Переведи, что он сказал.

Сталин. Я могу перевести вам. Он говорит, что не хочет разговаривать с этим человеком. (Указывает на Кякиву.) Это ему неприятно.

Трейниц (пристально смотрит на Сталина, но ничего ему не говорит и обращается к Дариспану). Кто такой?

Дариспан. Паяльщик на заводе Манташева.

Трейниц. Имя как?

Дариспан. Дариспан.

Кякива. Да, он Дариспан.

Трейниц. Паспорт?

Дариспан вынимает из ящика стола паспорт, кладёт на стол.

Трейниц (обращается к Канделаки). Ваше имя?

Канделаки. Константин Канделаки.

Трейниц. Ваш паспорт, пожалуйста.

Канделаки. Я потерял паспорт.

Трейниц. Напрасно, напрасно... (Обращается к Вано.) А вы, молодой человек?

Вано. Я — Вано Рамишвили.

Трейниц. Чем занимаетесь?

Вано. Ученик шестого класса Батумской гимназии.

Трейниц. Скажите! Никак нельзя этого подумать, глядя на ваше пальто. Что же, вам, надо полагать, не нравится императорская форма, присвоенная воспитанникам средних учебных заведений? Или выгнали?

Вано. Нет, не выгоняли.

Трейниц. Ну, это не уйдёт, скоро выгонят. Ваш билет. Вано подаёт билет. По всему видно, что вы делаете большие успехи в науках. Церкви и отечеству на пользу, родителям же вашим на утешение.

Сталин. Я сперва вас принял за жандармского офицера, но вы, по-видимому, классный наставник.

Трейниц(внимательно и довольно долго смотрит на Сталина, но ничего не отвечает и обращается к Вано). Зачем пришли в эту квартиру? Хорошо знаком с хозяином?

Вано. Нет, я в первый раз здесь.

Полицеймейстер появляется в комнате, ведёт обыск.

Трейниц. На огонёк, что ли, забежал к незнакомому человеку?

Городовой, шаря в буфете, уронил и разбил тарелку.

Сталин(в это время тихо Канделаки). Выручай мальчишку.

Трейниц (полицеймейстеру). Нельзя ли, полковник, чтобы люди работали поаккуратнее?

Полицеймейстер(городовому). Орясина! На трое суток. Ты что же? Забыл, что на обыске?

Трейниц(Вано). Так зачем же сюда попал?

Канделаки. Это я его привёл.

Трейниц. Я его спрашивал, а не вас. Зачем привёл?

Канделаки(указывая на Сталина). Вот он приехал безработный искать уроков. Вот я и привёл Вано.

Трейниц(глядя на Сталина). Ах, интеллигентный человек? Очень приятно.

Полицеймейстер(городовому). Печку осмотри.

Трейниц(Вано). Почему в цивильном платье?

Вано. Я пальто разорвал под мышкой.

Трейниц. Надо было маме сказать, она бы зашила.

Полицеймейстер(городовому). Пепел есть?

Городовой. Никак нет, ваше высокоблагородие.

Полицеймейстер (Дариспану). Твоя книжка?

Дариспан. Нет.

Сталин. Это моя книжка.

Полицеймейстер(читает). «Философия природы. Перевод Чижова. Сочинение Гегеля». (Кладёт книжку Трейницу на стол.)

Трейниц(Сталину). Философией занимаетесь? Смешанное общество в Кединском переулке мы застали, полковник: манташевский паяльщик, другой без документа, подозрительный гимназист и философ. (Сталину.) Итак, с кем имею удовольствие разговаривать?

Сталин(указывая на разгром от обыска). Признаюсь, я этого удовольствия не испытываю.

Кякива(Трейницу). Господин полковник, покорнейше вас прошу, чтобы я с ним не разговаривал.

Трейниц. Что это значит?

Кякива. Язык у него такой резкий, он мне что-нибудь скажет, а я человек тихий...

Трейниц. Это глупости. (Сталину.) Будьте добры, скажите, вы не были девятого марта у здания Ардаганских казарм в толпе, произведшей беспорядки?

Сталин. Я вообще не был девятого марта в Батуме.

Трейниц. Гм... странно... мне показалось, что я вас видел. Впрочем, возможна ошибка. (Кякиве.) А ты видел?

Кякива кивает головой.

Вот и он...

Сталин. Позвольте! Зачем же вы так верите с первого слова? Мало ли что ему могло померещиться? Ведь он же кривой на один глаз!

Кякива(грустно улыбнувшись). Я — кривой...

Трейниц. Так позвольте узнать, кто вы такой?

Сталин. Позвольте мне, в свою очередь, узнать, кто вы такой?

Трейниц. Извольте-с, извольте-с. Помощник начальника Кутаисского губернского жандармского управления полковник Трейниц. Владимир Эдуардович...

Сталин. Благодарю вас, дело не в фамилии, а я хочу узнать, чем вызвано это посещение мирной рабочей квартиры, где нет никаких преступников, полицией и жандармерией?

Трейниц. Оно вызвано тем, что наружность этих мирных квартир часто бывает обманчивой. Разрешите спросить, где вы остановились в Батуме?

Сталин. Я здесь остановился.

Трейниц(указывая на Дариспана). У него?

Канделаки. Нет, у меня.

Трейниц. Ах, вы тоже здесь живёте? Позвольте, а вы не жили на Пушкинской улице?

Канделаки. Жил и сюда переехал.

Трейниц. Часто квартиры меняете... (Сталину.) Итак, как ваша фамилия?

Сталин. Нижерадзе.

Трейниц. А имя и отчество?

Сталин. Илья Георгиевич.

Трейниц. Так.

Возвращаются околоточный и городовые, которые делали обыск в погребе.

Околоточный(полицеймейстеру). Ничего не обнаружено.

Трейниц. Ну, это так и следовало ожидать. (Сталину.) Да, простите, ещё один вопрос... а впрочем, Иосиф Виссарионович, какие тут ещё вопросы... Не надо. По-видимому, от занятий философией вы стали настолько рассеянны, что забыли свою настоящую фамилию?

Сталин. Ваши многотрудные занятия и вас сделали рассеянным. Оказывается, вы меня знаете, а спрашиваете, как зовут.

Трейниц. Это шутка.

Сталин. Конечно, шутка. И я тоже пошутил. Какой же я Нижерадзе? Я даже такой фамилии никогда не слыхал.

Трейниц(полицеймейстеру). У вас всё, полковник?

Полицеймейстер. Всё.

Трейниц. Все четверо арестованы. (Арестованным.) Предупреждаю на всякий случай: чтобы в дороге без происшествий, конвой казачий. А они никаких шуток не признают.

Сталин. Мы тоже вовсе не склонны шутить. Это вы начали шутить.

Трейниц(жандармам). С Джугашвили глаз не спускать! Марш!

Темно. КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Прошло более года. Жаркий летний день. Часть тюремного двора, в который выходят окна двух одиночек. Вход в канцелярию. Длинная сводчатая подворотня. Что происходит в подворотне, — из окон тюрьмы не видно. Во дворе появляются несколько уголовных с мётлами. С уголовными первый надзиратель.

Первый надзиратель. Подметайте, сволочи. И чтобы у меня соринки не было, а то вы всё это у меня языком вылижете.

Уголовный. Как паркет будет!

Первый надзиратель уходит.

Пошёл ты к чёртовой матери вместе со своим губернатором!

Бросает метлу, садится на скамейку, делает затяжку, передаёт окурок другому уголовному, который начал подметать. Тот затягивается и передаёт третьему.

Сталин(появляется в окне за решёткой). Здорово.

Уголовный. А! Моё почтение.

Сталин. Какие новости?

Уголовный. Губернатор сегодня будет.

Сталин. Уже знаю.

Уголовный. Ишь ты как!

Сталин. Просьба есть.

Уголовный. Беспокойные вы, господа политические, ей-богу, не можете просто сидеть. То у вас просьбы, то протесты, то газеты вам подай! А у нас правило: сел — сиди!

Сталин. За что сидишь?

Уголовный(декламирует):

...А скажи-ка мне, голубчик,

Кто за что же здесь сидит?

Это, барин, трудно помнить,

Есть и вор здесь, и бандит!

Домушники мы, например.

Сталин. Письмо на волю надо передать.

Уголовный. Сегодня какой хохот у нас в камере стоял! Хватились — глядь, а папиросы кончились! Прямо животики надорвали, до того смешно: курить хочется, а курить нечего.

Сталин. Лови... (Выбрасывает во двор пачечку.)

Уголовный. Данке зер! Ну-ка, от окна отходи! (Усердно подметает.)

Проходит надзиратель, скрывается.

Письмо в пачке?

Сталин. Ну, конечно.

Уголовный(хлопнув кулаком по ладони). Марка, штемпель, пошло ваше письмо.

Сталин. Есть ещё вопрос. В женском отделении есть одна, по имени Наташа. Сидит в одиночной камере, из Батума недавно переведена. Волосы такие пышные.

Уголовный. Гм... волосы пышные? Понимаем.

Сталин. Тут очень просто понимать: сидит женщина в тюрьме, и всё. Так вот, требуется узнать, как она себя чувствует.

Уголовный. Плакать стала.

Сталин. Плакать? (Пауза.) Ты, я вижу, человек очень ловкий и остроумный...

Уголовный. Не заливай, не заливай, мы не горим.

Сталин. Я не заливаю. А просто я тебя наблюдал из окна. Сейчас женщин поведут на прогулку, так ты бы её научил, чтобы она прошлась здесь, а то она всё в том конце, как на зло, ходит. А ты чем-нибудь займи надзирателя.

Уголовный становится грустен, свистит.

Сталин. Лови. (Бросает пачечку.)

Уголовный. Отходи!

Первый надзиратель. А что же вы, бестии, не поливаете?

Проходят три женщины, за ними медленно идёт Наташа.

Надзиратель проходит.

Уголовный(с лейкой, перед Наташей). Вы, барышня, здесь погуляйте, у этого окошка вам будет очень интересно. Там вас ваш главный спрашивал.

Наташа. Какой главный? Никакого я главного не знаю. Отойдите от меня.

Уголовный. Вы в тюрьме в первый раз, а я, надо вам доложить, в пятый. Домушники наседками не бывают. Наше дело — с фомкой замки проверять. Идите к тому окну. (Уходит.)

Наташа(ему вслед). Шпион проклятый!

Первый надзиратель(появился, смотрит вдаль). Что же вы, сукины дети, крыльцо поливаете? Это чтобы губернатор поскользнулся? (Устремляется вон.)

Наташа присаживается на скамейку.

Сталин(появляется в окне). Что значат, орлица, твои слёзы? Неужели тюрьма надломила тебя?

Наташа. Coco?

Сталин. Не называй.

Наташа. Ты здесь? Ты... Я думала, что ты уже в Сибири... ты...

Сталин. Второй год пошёл, как здесь сижу. А ты, говорят люди, плачешь? А? Наташа?

Наташа. Плачу, плачу, сознаюсь. Одна сижу, тоска меня затерзала, вот и плачу.

Сталин. Когда началось?

Наташа. С неделю.

Сталин. Перестань, не плачь, они тебя сжуют... погибнешь... Что хочешь делай в тюрьме, только не плачь!

Наташа. Я повеситься хотела...

Сталин. Что ты?! Своими руками отдать им свою жизнь? Я не слыхал этих слов, а ты их не говорила. Слушай меня: тебе осталось терпеть очень немного. Имей в виду, что и Сильвестра, и Порфирия уже выпустили.

Наташа. Что? Выпустили? Правда?

Сталин. Точно знаю. И тебе, конечно, остались последние дни здесь, в тюрьме. Они за тобой ничего не могут найти. Но заклинаю — не плачь!

Уголовный(появляется). Эй... эй... эй...

Первый надзиратель(как коршун, влетает за ним). Я тебе покажу! Ты что же, мне, стерва, дорогу режешь? (Ударяет уголовного, подбегает к Наташе.) Это что такое? (Бьёт Наташу ножнами шашки.)

Уголовный. Эх... сгорели.

Наташа. Не смейте! Не смейте! Он бьёт меня!

Сталин(приближает лицо к решётке, взявшись за неё обеими руками.) Эй, товарищи! Слушайте! Передавайте! Женщину тюремщик бьёт! Женщину тюремщик бьёт!

Канделаки (появляется в соседнем окне). Протестуйте, товарищи! Женщину бьют! Женщину бьют! (Стучит металлической кружкой по решётке.)

Крик побежал дальше по тюрьме: «Женщину бьют!»

Уголовный. Ну, теперь пошло!

Первый надзиратель(Сталину). Долой с окна!

Второй надзиратель выбегает, схватывает Наташу за руку.

Наташа. Не трогай меня!

Сталин. Оставь руку, собака!

Канделаки. Смотрите, во дворе женщину истязают! (Выбрасывает в окно свою кружку.)

Сталин выбрасывает в окно кружку.

Уголовный. Так их, так!..

Первый надзиратель. Слезай, стрелять буду!

Сталин. Стреляй.

Первый надзиратель стреляет в воздух. От этого шум разрастается, вся тюрьма кричит, грохочет. Из канцелярии выбегает начальник тюрьмы, за ним — надзиратель.

А ты выстрели в окно.

Наташа. Меня бьют!

Второй надзиратель. Я тебя не трогаю.

Начальник тюрьмы. Прекратить это!

Первый надзиратель(указывая на окно Сталина). Вот, ваше высокоблагородие...

В тюрьме послышались разрозненные голоса: «Отречёмся от старого мира!..»

Начальник тюрьмы. Уводите её скорее отсюда!

Двое надзирателей тащат Наташу.

Наташа. Помогите!

Начальник тюрьмы(надзирателям). За мной!.. (Убегает в тюрьму с надзирателями.)

Появляются уголовные, оставшиеся без надзора.

Уголовный. Что ж, подбавим, чтоб веселей было? (Швыряет кружку в подвальное окно.

Слышно, как лопнуло стекло.

(Поёт, весело приплясывая.)

Уголовные(подхватывают):

Из подворотни выходит губернатор, адъютант и казак.

Уголовный немедленно выстраивает своих в шеренгу.

Губернатор. Что такое здесь?!

Уголовный. Бунт происходит, ваше высокопревосходительство!

Адъютант(тихо). Действительно...

Губернатор. Телефонируйте в Хопёрский полк, вызывайте сотню.

Адъютант убегает в канцелярию.

А это что за люди?

Уголовный. Подметалы, ваше высокопревосходительство!

(С чувством.)

Губернатор.(Механически.). Молодцы! (Опомнившись.) Ты мне стихи какие-то сказал? Кто вы такие, политические?

Уголовный. Помилуйте, ваше высокопревосходительство, ничего такого за нами нету. Рецидивисты мы, домушники, ширмагалы, мойщики.

Губернатор. Чёрт знает что такое!

Уголовный подаёт засаленную бумагу губернатору.

Губернатор. А это что... э...

Уголовный. Прошение, ваше высокопревосходительство. Курева нет. Припадаем к вам.

Губернатор. Гм... дай сюда.

Выбегает начальник тюрьмы, столбенеет при виде губернатора.

Тюрьма начинает стихать.

Что у вас происходит в тюрьме?! В тюремном замке поют, полное безначалие... Меня встречает неизвестный, рапортует почему-то стихами!

Начальник тюрьмы(грозно уголовным). По камерам...

Губернатор. И, должен сказать, единственный человек со светлой головой этот рецидивист, толково очертивший положение.

Начальник тюрьмы(смягчаясь). По камерам, по камерам...

Уголовный. Кругом марш!.. (Уводит уголовных.)

В это время выходит из тюрьмы Сталин в сопровождении двух надзирателей. Тюрьма затихает.

Губернатор. Кто это такой?

Начальник тюрьмы. Иосиф Джугашвили, ваше превосходительство. Из-за него всё и загорелось.

Губернатор. Это что же значит?

Сталин. Надзиратели вызвали беспорядки в тюрьме.

Губернатор. То есть как?! Как же надзиратели могут вызвать беспорядки в тюремном замке?

В это время появляется Трейниц и становится сзади губернатора.

Сталин. Они зверски обращаются с заключёнными. Тюрьма требует, чтобы устранили вот этого человека, который сегодня избил заключённую женщину.

Губернатор. То есть как требуют? Как это тюрьма может требовать? А, Владимир Эдуардович, здравствуйте. Вот этот самый, Джугашвили.

Трейниц. Я его хорошо знаю. (Тихо губернатору.) Я специально приехал. Расследование по делу Джугашвили закончено. Самое лучшее было бы перевести его из этой тюрьмы в батумскую, затем останется только ждать высочайшего повеления. Что касается надзирателя, то я полагал бы, что его действительно лучше отстранить и дело разобрать. Это приведёт к успокоению.

Губернатор. Вы полагаете?

Адъютант(подходит). Сотня выехала.

Губернатор(Сталину). Мы и без вас разберём дело надзирателя. (Начальнику тюрьмы.) Разобрать дело этого надзирателя и отстранить от службы впредь до выяснения.

Первый надзиратель. Ваше превосходительство...

Губернатор. Молчать.

Сталин. У заключённых есть ещё одно требование.

Губернатор. У них не может быть требований, а только прошения.

Сталин. Заключённые требуют, чтобы им была дана возможность купить на свои деньги тюфяки. Люди спят на холодном полу и от этого болеют и мучаются.

Трейниц(тихо губернатору). Эту претензию можно удовлетворить.

Губернатор. Удовлетворить эту претензию! Разрешить им... э... приобрести на рынке за свой счёт тюфяки.

Сталин. Товарищи! Администрация удовлетворила требования!

Канделаки(в окне). Товарищи, передавайте! Администрация удовлетворила требования!

Крик передаётся дальше.

Губернатор. Прошу не делать никаких оповещений.

Трейниц(начальнику тюрьмы). Будьте добры... чтобы вещи его вынесли сюда.

Начальник тюрьмы(надзирателю). Вещи Джугашвили сюда.

Надзиратель убегает.

Губернатор(Сталину). А вас оповещаю: расследование по вашему делу закончено. Вас переводят в другой тюремный замок, где вы будете пребывать до тех пор, пока не получится о вас высочайшего повеления.

Послышался топот подъехавшей к тюрьме конной сотни.

Владимир Эдуардович, вы возьмёте на себя осуществить его перевод?

Трейниц. Конечно, ваше превосходительство.

Губернатор. А как быть с казаками?

Трейниц. Я попрошу сотню отпустить, оставив мне один взвод для конвоя Джугашвили.

Губернатор. Очень хорошо. Ну, я еду. До свиданья, полковник. (Начальнику тюрьмы.) А вам объявляю строгий выговор. Я застал в замке у вас полное безобразие. (Удаляется в сопровождении адъютанта.)

Надзиратель выносит сундучок.

Трейниц(Сталину). Извольте следовать. (Начальнику тюрьмы.) Отправьте, пожалуйста, его к фаэтону.

Начальник тюрьмы делает знак надзирателям. Те выбегают в подворотню и там становятся цепью под стеной.

Сталин(взяв сундучок). Прощайте, товарищи! Меня переводят!

Канделаки(в окне). Прощай! Прощай! Прощай!

Побежал по тюрьме крик: «Прощай!» Один из надзирателей вынимает револьвер, становится сзади Сталина.

Трейниц. Опять демонстрируете?

Сталин. Это не демонстрация, мы попрощались. (Идёт в подворотню.)

Начальник тюрьмы(тихо). У, демон проклятый... (Уходит в канцелярию.)

Когда Сталин равняется с первым надзирателем, лицо того искажается.

Первый надзиратель. Вот же тебе!.. Вот же тебе за всё... (Ударяет ножнами шашки Сталина.)

Сталин вздрагивает, идёт дальше. Второй надзиратель ударяет Сталина ножнами. Сталин швыряет свой сундучок. Отлетает крышка. Сталин поднимает руки и скрещивает их над головой, так, чтобы оградить её от ударов. Идёт. Каждый из надзирателей, с которым он равняется, норовит его ударить хоть раз. Трейниц появляется в начале подворотни, смотрит в небо.

Сталин(доходит до ворот, поворачивается, кричит). Прощайте, товарищи!

Тюрьма молчит.

Первый надзиратель. Отсюда не услышат.

Трейниц. А что же там вещи разроняли? Подберите вещи.

Первый надзиратель подбегает к сундучку, поднимает его, направляется к воротам. Сталин встречается взглядом с Трейницем. Долго смотрят друг на друга.

Сталин(поднимает руку, грозит Трейницу). До свиданья!

Занавес

Конец третьего действия

До открытия занавеса глухо слышна военная музыка, которая переходит в звон музыкальной шкатулки. Затем он прекращается, и идёт занавес. Летний день. Кабинет Николая II во дворце в Петергофе. На одном из окон висит клетка с канарейкой. Музыкальная шкатулка стоит на маленьком столе недалеко от письменного стола. Николай II, одетый в малиновую рубаху с полковничьими погонами и с жёлтым поясом, плисовые чёрные шаровары и высокие сапоги со шпорами, стоит у открытого окна и курит, поглядывая на взморье. Потом открывает дверь, выходящую в сад, и садится за письменный стол. Нажимает кнопку звонка. В дверях, ведущих во внутренние помещения, показывается флигель-адъютант.

Николай. Пригласите.

Флигель-адъютант. Слушаю, ваше императорское величество. (Выходит.)

Входит министр, кланяется, в руках у министра портфель.

Николай(приподнимаясь министру навстречу). Очень рад вас видеть, Николай Валерианович, прошу садиться. (Пожимает руку министру.)

Министр садится.

А вы портфель сюда... а то вам будет неудобно. (Указывает на стол.)

Министр кладёт портфель на край стола.

Николай(предлагает министру папиросы). Прошу вас, курите.

Министр. Благодарствуйте, ваше величество, я только что курил.

Николай. Как здоровье вашей супруги?

Министр. Благодарствуйте, ваше величество, но, увы, не совсем благополучно.

Николай. Ай-яй-яй! А что такое?

Министр. Последний месяц её беспокоят какие-то боли вот здесь... в особенности по ночам...

Николай. Между рёбрами?

Министр. Да.

Николай. Я вам могу дать очень хороший совет, Николай Валерианович. У императрицы были точно такие же боли и совершенно прошли после одного купанья в Саровском прудике. Да я сам лично, искупавшись, получил полное физическое и душевное облегчение.

Министр. Это тот самый прудик, в котором купался святой?

Николай. Да.

Министр. Говорят, что были случаи полного исцеления от самых тяжёлых недугов?

Николай. Помилуйте! Я сам на открытии видел, как вереницы людей на костылях (приподнимается, показывает разбитого человека на костылях) буквально ползли к прудику и, после погружения в воду, выходили, отбрасывали костыли и — хоть сейчас в гвардию!

Министр. Мне остаётся очень пожалеть, что моя жена не могла приехать на открытие мощей.

Николай. Этому горю можно помочь. Императрица захватила с собой оттуда ведра четыре этой воды, и мы её разлили по пузырькам. И если б вы знали, сколько народу являлось уже к императрице благодарить её! Я сегодня же попрошу её, чтобы она послала вашей супруге пузырёчек.

Министр. Чрезвычайно обяжете, ваше величество. Только позвольте спросить, каким способом лечить этой водой?

Николай. Просто натереть ею больное место, несильно, а потом завязать старенькой фланелькой. Недурно при этом отслужить и молебен новоявленному угоднику божию преподобному Серафиму, чудотворцу Саровскому.

Министр. Сию секунду. Я запишу, ваше величество. (Записывает сказанное Николаем.) А я ничего этого не знал.

Николай. Не удивительно, что помогает затворник угодник божий. А вот там же, на открытии, мне представили обыкновенного странника. Василий босоногий. Никогда сапог не надевает.

Министр. Неужели и зимой?

Николай. Да. Он мне объяснил, что раз уж снял сапоги, то не надо их надевать никогда. Так вот Владимир Борисович... у него сделались судороги в ноге там же, в Сарове. Доктора ничем не могли помочь, а выкупаться ему было нельзя, потому что он был слегка простужен. И вот этот самый Василий, на моих глазах, исцелил Владимира Борисовича. Велел ему обыкновенные бутылочные пробки нарезать ломтиками, как режут колбасу, и нанизать на ниточку. И это ожерелье надеть на голую ногу, предварительно намазав слюною под коленом. Владимир Борисович пять минут походил с голою ногой, и всё кончилось!

Дунул ветер, шевельнул бумаги на столе. Министр кашлянул.

Простите, вы боитесь сквозняка? (Поднимается, чтобы закрыть дверь.)

Министр. Нет, ради бога, не беспокойтесь, ваше величество! (Закрывает дверь.)

Николай. Что же у вас там, в портфеле?

Министр(вынув бумаги). На ваше повеление дело о государственном преступлении, совершённом крестьянином Горийского уезда Тифлисской губернии Иосифом Виссарионовичем Джугашвили.

Николай. Вот так-так! Крестьянин!

Министр. Он, ваше величество, крестьянин только по сословию, землепашеством не занимался. Он проходил курс духовной семинарии в Тифлисе.

Николай. Срам!

Министр. Обвинён в подстрекательстве батумских рабочих к стачкам и в участии в мартовской демонстрации прошлого года в Батуме.

Николай. Какая же это демонстрация?

Министр (поглядывая в бумаги). Шеститысячная толпа рабочих явилась к зданию казарм с требованием освобождения арестованных.

Николай. Ай-яй-яй!

Министр. Толпа была рассеяна войсками.

Николай. Были ли убитые?

Министр(глянув в бумаги). Четырнадцать убитых пятьдесят четыре раненых.

Николай. Это самое неприятное из всего, что мне доложили. Какая часть стреляла?

Министр. Рота 7-го кавказского батальона.

Николай. Этого без последствий оставить нельзя. Придётся отчислить от командования командира батальона, и командира роты. Батальон стрелять не умеет. Шеститысячная толпа — и четырнадцать человек.

Министр. Что угодно будет вашему величеству повелеть относительно Джугашвили? (Закашлялся.) Преступление, подобное совершённому Джугашвили, закон карает высылкой в Восточную Сибирь.

Николай. Мягкие законы на святой Руси.

В это время донеслась из Петергофа военная музыка.

Канарейка вдруг оживилась, встопорщилась и пропела тенором: «...жавный!..», потом повторила: «...жавный ца...», засвистела и ещё раз пропела: «си... жавный!»

Николай. Запела! Целое утро ничего не мог от неё добиться! (Очень оживившись, подходит к клетке и начинает щёлкать пальцами и дирижировать.)

Канарейка засвистела.

Николай Валерианович, не в службу, а в дружбу... ей надо подыграть на органчике... будьте так добры, там, на столике... повертите ручку!

Министр подходит к шкатулочке, вертит ручку, шкатулочка играет. Канарейка начинает петь: «Боже, царя храни!», свистит, потом опять поёт то же самое; «... боже, царя храни...»

Министр. Поразительно!

Военная музыка уходит.

Что же это за такая чудесная птица?

Николай. Её презентовал мне один тульский почтовый чиновник. Год учил её.

Министр. Потрясающее явление!

Николай. Ну, правда, у них там, в Туле, и канарейки какие! (Щёлкает пальцами.)

Канарейка: «...бо... ря... ни... ца...», свистит, потом опять налаживается: «храни!.. боже, царя храни...» и наконец, запустив руладу, наотрез отказывается дальше петь. Министр перестаёт крутить ручку.

Опять что-то в ней заело!

Министр. Всё-таки какое же искусство!

Николай. Среди тульских чиновников вообще попадаются исключительно талантливые люди.

Министр. Она поёт только первую фразу гимна?

Николай. И то слава богу! Так на чём же мы остановились, Николай Валерианович?

Министр. Срок. Полагается трёхлетний.

Николай. Эхе-хе... Ну что же...

Министр. Разрешите формулировать, ваше величество? (Читает по бумаге, правя карандашом.) «На основании высочайшего повеления, последовавшего сего числа июля 1903 года по всеподданнейшему докладу министра юстиции, крестьянин Иосиф Виссарионович Джугашвили, за государственное преступление, подлежит высылке в Восточную Сибирь под гласный надзор полиции сроком на три года».

Николай. Утверждаю.

Министр. Разрешите откланяться, ваше величество?

Николай. До свиданья, Николай Валерианович, был очень рад повидать вас.

Министр, кашляя, выходит. Оставшись один, Николай открывает балконную дверь, садится за стол, нажимает кнопку. Появляется флигель-адъютант.

Пригласите.

Флигель-адъютант. Слушаю, ваше величество. (Выходит.)

В дверях появляется военный министр Куропаткин, кланяется.

Темно. КАРТИНА ДЕСЯТАЯ

...Из темноты — огонь в печке. Опять Батум, опять в домике Сильвестра. Зимний вечер. С моря слышен шторм. Порфирий у огня сидит на низенькой скамеечке. Потом встаёт (он стал чуть заметно прихрамывать) и начинает ходить по комнате, что-то обдумывая и сам с собою тихо разговаривая.

Порфирий(горько усмехнувшись). Она больше Франции... Что ж тут поделаешь... Тунгузы... (Подходит к окну.) Вот так ночка... Чёрт месяц украл и спрятал в карман... Да...

Послышался звук отпираемой ключом двери. Входит Наташа.

Ну что, есть что-нибудь?

Наташа(снимая пальто). Ничего нет ни у кого.

Порфирий. Я так и ожидал. (Пауза.) Надо глядеть правде в глаза. Нет вести ни у кого. И больше никто и никогда от него вестей не получит.

Наташа. Что это значит? Почему?

Порфирий. Потому, Наташа, что он погиб.

Наташа. Что ты говоришь и зачем? Ведь для того, чтобы так сказать, нужно иметь хоть какое-нибудь основание.

Порфирий. Основание у меня есть. Никто так, как я, не знал этого человека! И я тебе скажу, что, куда бы его ни послали, за эти два месяца он сумел бы откуда угодно подать весть о себе. А это молчание означает, что его нет в живых.

Наташа. Что ты каркаешь, как ворон? Почему непременно он должен был погибнуть?

Порфирий. Грудь... у него слабая грудь. Они знают, как с кем обойтись: одних они хоронят, прямо в землю зарывают, а других в снег! А ты не знаешь, что такое Сибирь. Эта Иркутская губерния больше, чем Франция! Там в июле бывает иногда иней, а в августе идёт снег! Стоило ему там захворать, и ему конец. Я долго ломал голову над этим молчанием, и я знаю, что говорю. Впрочем, может быть и ещё одно: кто поручится, что его не застрелили, как Ладо Кецховели, в тюрьме?

Наташа. Всё это может быть, но мне больно слушать. Ты стал какой-то малодушный. Что ты всё время предполагаешь только худшее? Надо всегда надеяться.

Порфирий. Что ты сказала? Я малодушный? Как у тебя повернулся язык? Я спрашиваю, как у тебя повернулся язык? Кто может отрицать, что во всей организации среди оставшихся и тех, что погибли, я был одним из самых боевых! Я не сидел в тюрьме? А? Я не был ранен в первом же бою, чем я горжусь? Тебя не допрашивал полковник Трейниц? Нет? А меня он допрашивал шесть раз! Шесть ночей я коверкал фамилию Джугашвили и твердил одно и то же — не знаю, не знаю, не знаю такого! И разучился на долгое время мигать глазами, чтобы не выдать себя! И Трейниц ничего от меня не добился! А ты не знаешь, что это за фигура! Я не меньше, чем вы, ждал известий оттуда, чтобы узнать, где он точно! Я надеялся... почему? Потому что составлял план, как его оттуда добыть!

Наташа. Это был безумный план.

Порфирий. Нет! Он безумным стал теперь, когда я всем сердцем чувствую, что некого оттуда добывать! И сказал я тебе это для того, чтобы мы зря себя не терзали. Это бесполезно.

Послышался тихий стук в окно.

Кто же это может быть? Отец стучать в окно не станет. (Подходит к окну.)

Наташа. Кто там?

Порфирий. Такая тьма, не разберу...

Наташа (глядя в окно). Солдат не солдат... Чужой...

Порфирий. Ах, чужой... Тогда это нам не надо. Я знаю, какие чужие иногда попадаются. Опытные люди! Погоди, я спрошу. (Уходит из комнаты. Послышался глухо его голос.) Что нужно, кто там?

Сталин(очень глухо, неразборчиво, сквозь вой непогоды). Сильвестр ещё здесь живёт?

Порфирий(глухо). Но его нету дома. А кто вы такой?

Сталин. А Наташу можно позвать?

Порфирий. Да вы скажите, кто спрашивает?

Сталин. А кто это говорит?

Порфирий. Квартирант.

Сталин. А Порфирия нету дома?

Порфирий. Да вы скажете, кто вы такой, или нет?

Сталин умолкает. Послышались удаляющиеся шаги.

Наташа(смотрит в окно). Постой, постой, постой! Что ты делаешь? (Срывается с места.)

Порфирий выбегает ей навстречу из передней.

Порфирий. Что такое?

Наташа(убегая в переднюю). Да ты глянь!..

Порфирий подбегает к окну, всматривается. Брякнул крючок, стукнула дверь в передней. Наташа выбежала из дому. Её голос послышался глухо во дворе.

Постой! Остановись, вернись!

Порфирий(некоторое время смотрит в окно, потом пожимает плечами). Не разберу... (Идёт к передней.)

Из передней входят Наташа и Сталин.

Сталин в солдатский шинели и фуражке.

Наташа. Смотри!

Порфирий. Этого не может быть!.. Coco!..

Сталин. Здравствуй, Порфирий. Ты меня поверг в отчаяние своими ответами. Я подумал, куда же я теперь пойду?

Порфирий. Но, понимаешь... понимаешь, я не узнал твой голос...

Наташа(Сталину). Да снимай шинель!

Порфирий. Нет, постой! Не снимай! Не снимай, пока не скажешь только одно слово... а то я с ума сойду! Как?!

Сталин. Бежал. (Начинает снимать шинель.)

Порфирий. Из Сибири?! Ну, это... это... я хотел бы, чтобы его увидел только один человек, полковник Трейниц! Я хотел бы ему его показать! Пусть он посмотрит! Через месяц бежал! Из Сибири! Что же это такое? Впрочем, у меня было предчувствие на самом дне души...

Наташа. У тебя было предчувствие? На дне души? Кто его сейчас хоронил, только что вот? (Сталину.) Он тебя сейчас только похоронил здесь, у печки... у него, говорит, грудь слабая...

Сталин идёт к печке, садится на пол, греет руки у огня.

Сталин. Огонь, огонь... погреться...

Порфирий. Конечно, слабая грудь, а там — какие морозы! Ты же не знаешь Иркутской губернии, что это такое!

Сталин. У меня совершенно здоровая грудь и кашель прекратился...

Теперь, когда Сталин начинает говорить, становится понятным, что он безмерно утомлён.

Я, понимаете, провалился в прорубь... там... но подтянулся и вылез... а там очень холодно, очень холодно... И я сейчас же обледенел... Там всё далеко так, ну, а тут повезло: прошёл всего пять вёрст и увидел огонёк... вошёл и прямо лёг на пол... а они сняли с меня всё и тулупом покрыли... Я тогда подумал, что теперь я непременно умру, потому что лучший доктор...

Порфирий. Какой доктор?

Сталин. А?.. В Гори у нас был доктор, старичок, очень хороший...

Порфирий. Ну?

Сталин. Так он мне говорил: ты, говорит, грудь береги... ну, я, конечно, берёгся, только не очень аккуратно... И когда я, значит, провалился... там... то подумал: вот я сейчас буду умирать. Конечно, думаю, обидно... в сравнительно молодом возрасте... и заснул, проспал пятнадцать часов, проснулся, а вижу — ничего нет. И с тех пор ни разу не кашлянул. Какой-то граничащий с чудом случай... А можно мне у вас ночевать?

Наташа. Что же ты спрашиваешь?

Порфирий. Как же ты спрашиваешь?

Сталин. Наташа, дай мне кусочек чего-нибудь съесть.

Наташа. Сейчас, сейчас, подогрею суп...

Сталин. Нет, нет, не надо, умоляю! Я не дождусь. Дай чего-нибудь, хоть корку, а то, ты знаешь, откровенно, двое суток ничего не ел...

Порфирий (бежит к буфету). Сейчас, сейчас, я ему дам... (Вынимает из буфета хлеб и сыр, наливает в стакан вино.) Пей.

Сталин, съев кусок и глотнув вина, ставит стакан и тарелку на пол, кладёт голову на край кушетки и замолкает.

Наташа. Coco, ты что? Очнись...

Сталин. Не могу... я последние четверо суток не спал ни одной минуты… думал, поймать могут... а это было бы непереносимо... на самом конце...

Порфирий. Так ты иди ложись, ложись скорей!

Сталин. Нет, ни за что! Хоть убей, не пойду от огня... пусть тысяча жандармов придёт, не встану... я здесь посижу... (Засыпает.)

Порфирий. Что же с ним делать?

Наташа. Оставь! Оставь его! Отец вернётся, вы его тогда сонного перенесёте.

Порфирий. Ага... Ну, хорошо...

В это время слышно, как открывают входную дверь.

Вот отец! Только молчи, ничего не говори! Стой здесь!

Сильвестр(входит, всматривается). Что?!

Пауза.

Вернулся?..

Порфирий. Вернулся!

Занавес

Конец

Я родился и вырос в среде сибирских рабочих. А сибирский рабочий в старые времена был тёмный, забитый, заражённый тысячами предрассудков мещанин. Ведь до конца прошлого столетия в Сибири почти не было крупной промышленности и железных дорог; не было и крупных скоплений в одном месте рабочего класса. Тогда рабочий Сибири не имел понятия об организованной борьбе не только с самодержавием, но и со своими собственными хозяевами — за улучшение своего материального положения. Собственно, это был не рабочий, а ремесленник, в пьяном виде — порядочный скандалист, а в трезвом — покорный хозяевам, слепо верящий в бога и в божественное происхождение царской власти... В этой мещанской среде я жил, эта среда меня воспитывала, и вместе с ней я рос, как человек и революционер.

Шести лет отроду пошёл я на спичечную фабрику, потом судьба бросила меня в сельскохозяйственные батраки к богатым сибирским крестьянам и казакам, затем в типографию, и, наконец, на Сибирскую железную дорогу.

Как и всякий рабочий того времени, я был человеком верующим, напичкан рабским христианским учением и всякой чертовщиной; почитал царя и любил церковь.

Но шатания по разным работам, столкновения с разными людьми и жестокая эксплуатация нашего брата-рабочего предпринимателями и хозяевами рано заставили меня присмотреться к окружающему миру. И рано я увидел ту вопиющую несправедливость, которая окутывала этот мир; я увидел, что одни грабили и угнетали, пользовались властью и благами жизни, жирели и пьянствовали; другие — изнемогали от ­непосильного труда, умирали от голода и от болезней, не имели никаких прав и тоже пьянствовали. Мне казалось, что просвета в этом мире нет никакого.

Особенно резко бросились мне в глаза неприглядные стороны железнодорожных нравов при постройке Сибирской дороги и в первые годы её работы. Здесь грабёж царских чиновников был открытый, произвол их был ничем неограниченный, а рабское угодничество и нищета низшей братии были неописуемые.

Вот картинки железнодорожных нравов эпохи девяностых годов.

В Омске были два контролёра-механика: Алексей Константинович Шувалов, человек, похожий на бородатого цыгана, и Сергей Гаврилович Галахов, запасный артиллерийский офицер, человек тучный, всегда гладко выбритый и надушенный, с дорогой сигарой в зубах.

Оба они получали по сотне рублей в месяц, а проживали громадные деньги, практикуя, между прочим, и такие методы наживы: посылали партии телеграфистов и учеников телеграфа на ремонт телеграфной линии, заставляли их расписываться по ведомостям в получении жалованья и командировочных, а на руки выдавали только одно жалованье, остальное клали себе в карман. Когда назойливый телеграфист приставал и просил отдать хотя бы часть командировочных, ему отвечали:

— Будешь клянчить, прогоню совсем со службы!

Тем дело и кончалось.

Штрафовали железнодорожников за всякий пустяк.

Примером могут служить следующие случаи:

Вследствие изрядной спешки в работе я расписывался на телеграммах тремя буквами «Брз», за это был оштрафован Галаховым на рубль; стал расписываться пятью буквами, Галахов прибавил ещё рубль штрафа; стал расписываться семью буквами, он ещё прибавил рубль; итого за три дня работы я был оштрафован на 3 рубля. Зато с этого времени я писал уже свою фамилию полностью.

Другого телеграфиста Галахов застал дремавшим за аппаратом, когда его аппарат был занят работой соседних станций и он был совершенно свободен.

Попыхивая сигарой и багровея от гнева, Галахов топал ногами и орал на телеграфиста:

— Штраф! Штраф! Пятьдесят копеек штрафу-с!

Телеграфист попробовал оправдываться:

— Извиняюсь, Сергей Гаврилович...

— Молчать! — гремел Галахов. — Штраф! Один рубль штрафу!

— Но... Сергей Гаврилович, — заикался перепуганный парень. — Молчать! Два рубля штрафу-с!

— Да я же не виноват...

— Три рубля штрафу-с! Старший! Оштрафовать этого прохвоста на три рубля... немедленно!

Бедняга понял наконец, что, чем больше он буде возражать, тем выше будет подниматься ставка штрафа. И замолчал.

А получали мы тогда номинально 20 руб. в месяц, из которых вычеты в штраф достигали иногда 10–15 руб. в месяц. Случалось так, что на руки приходилось получать 5–6 рублей за весь месяц. Но деваться было некуда. Терпели и работали за эти 5–6 рублей по 24 часа в сутки (таково было тогда дежурство).

С рабочими расправлялись проще: подрядчики держали артели плотников, маляров, печников и пр. — человек по ­200–300; в течение 3–4 месяцев выдавали им по 2–3 рубля на харчи, а затем, выдав по пятёрке на дорогу, прогоняли; когда рабочие пробовали протестовать против такого расчёта, на работы приезжал инженер с жандармами, зачинщиков арестовывали, а остальных высылали этапным порядком на родину.

Как правило, инженеры-путейцы состояли компаньонами своих подрядчиков. Львиная доля барышей подрядчиков шла и в их карманы. Об этом все знали, но никто не смел пикнуть.

Начальники крупных товарных станций, ревизоры движения и жандармы составляли особые компании: грабили из вагонов дорогие и ходкие товары, продавали награбленное и делили между собой деньги.

В первые годы эксплуатации Сибирской железной дороги часто можно было наблюдать случаи перевозки безбилетных пассажиров целыми поездами; деньги с них брали, но билетов не выдавали. Орудовали этим шайки мелких грабителей, состоящие из: начальника станции, кассира, кондуктора и жандарма. Шайки эти делились доходами с ревизорами и соответствующими лицами в управлении дороги. Все они богатели и строили дома. Эти дома и сейчас ещё носят следы их фамилий — в Челябинске, Омске и Томске.

Мордобой в те времена был узаконенным средством воздействия на подчинённых и не вызывал ни у кого протеста.

Бывали случаи, когда начальник станции с особым восторгом рассказывал как за ту или иную провинность его не уволили, а только ближайший начальник морду набил.

— Вот был человек!! — захлёбывался рассказчик. — Меня бы надо под суд, в тюрьму!.. А он... р-раз меня в морду!.. Тем и дело кончилось...

Я сам был свидетелем, как начальник дороги, инженер Павловский, окружённый блестящей свитой и толпой пассажиров, громоподобно орал на высоких инженеров, топал ногами и пушил их матюгами; бледные и трясущиеся, они молча выслушивали отборную матерщину Павловского и самые дикие оскорбления.

Этот инженер Павловский — маленький и седой старичок — слыл за либерала, но про него рассказывали, что во время его службы на Самаро-Златоустовской дороге там сгорел в воинском поезде один вагон с людьми (не то с солдатами, не то с офицерами); царь Александр III вызвал Павловского в Петербург и в Зимнем дворце в присутствии придворных надавал Павловскому пощёчин. Нет ничего удивительного в том, что после этого любовь либерала Павловского к рукоприкладству объясняли примером, полученным от своего царственного повелителя. От Павловского этот воспитательно-административный метод переходил по нисходящей линии к линейным инженерам, ревизорам, техникам, до начальников станций жандармов включительно. Подчинённых били все безнаказанно.

Указанные факты меня в начале просто ошеломили. В своей скитальческой жизни по мастерским, типографиям и даже у кулаков-казаков — я ничего подобного не встречал, а потому это вызывало во мне бурю озлобления и протеста. И несмотря на то, что я был малограмотным и невежественным парнем, я решил бороться с произволом и грабежом один, не подозревая тех последствий, которые меня ожидают.

Перейдя в службу движения, я стал открыто протестовать против беззакония и произвола высших железнодорожных чиновников, стал обличать казнокрадов и взяточников. Некоторое время начальство гоняло меня за это с одной станции на другую — между Челябинском и Ново-Николаевском. Но я не унимался.

В 1899 году на станции Убинской у меня произошло первое столкновение с жандармами: с начала с жандармским унтером, а потом с жандармским ротмистром, которого я страстно обличал перед пассажирским поездом в произволе и в укрывательстве железнодорожных воров и взяточников.

Не прошло и недели после этого столкновения, как меня отстранили от службы и отдали под надзор полиции за политическую неблагонадёжность. Но когда мне об этом объявили, я только посмеялся над решением начальства, ибо твёрдо был уверен в своей правоте, а значения слов «политическая неблагонадёжность» совершенно не понимал.

Два месяца таскали меня на допросы к жандармам и ревизорам в Каинск и в Омск, допытываясь, с кем я знаком, от кого набрался протестантского духу и т. д. Конечно, ничего не добились и решили принять на дорогу обратно, ибо ни с кем никаких связей у меня не было. Но когда перевели меня на другую станцию, то начальник жандармского отделения отказался со мной служить, как с человеком неблагонадёжным. После этого назначили меня на курганский участок, и там повторилось то же самое. Затем назначили на станцию Мариановка, петропавловского участка, — и тут я встретил такой же приём. Но в Мариановку я всё-таки переехал и заявил, что больше никуда не поеду. Начальник движения Ленцнер посмеялся надо мной, посоветовал смириться и оставил на службе, обещая уладить дело с жандармами.

Но вместо смирения я вновь устроил два скандала: зимой обвинял в присутствии пассажиров механика телеграфа Шувалова в воровстве, а весной — ревизора движения Сулима-Самуйлоло в укрывательстве взяточников. К этому делу присоединилось новое: я стал печатать бытовые рассказы и сценки в омской газете «Степной Край». В одной из сценок некоторые высокие железнодорожники увидали себя; газета была конфискована, и окончание сценок запретили печатать.

А меня за все мои «художества» турнули под Иркутск, на станцию Суховская. В ноябре 1900 г. перевели в Усолье, а в начале 1902 г. — на разъезд Шетик.

В Усолье я впервые встретился с политическими ссыльными, из которых помню фамилию только одного бывшего каторжанина Шнэе. От них я впервые узнал о политической борьбе в России и узнал наконец толком, за что меня преследовали в 1899 году. Но увлечь меня своим учением эти ссыльные не смогли.

Несмотря на то, что одет я был в железнодорожный мундир со светлыми пуговицами, я не порывал связи с рабочими и всё ещё был, по существу, невежественным типографским парнем-плебеем, а усольские политссыльные, за исключением Шнэе, смахивали на бар и смотрели на меня свысока. Они называли себя «народовольцами» и «народниками», но я отлично чувствовал их барское высокомерие и презрение к «невеждам».

Ещё в Мариановке я твёрдо решил, что буду продолжать борьбу с произволом и буду искать себе союзников. Но, встретив людей, которые как будто подходили для этой цели, я отошёл от них разочарованный. Почему-то мне казалось тогда, что они борются заодно, а я должен бороться за другое, но за что именно должен я бороться, так-таки и не понимал. В таком неопределённом настроении, разочарованный в людях, уехал на глухой таёжный разъезд Шетик, близ станции Зима.

В 1902 году на станции Зима в депо было уже значительное количество мастеровых и машинистов. Все они жили и работали в одном месте, всех их жестоко эксплуатировали притесняли, и потому вполне естественно, что в их среде впервые началось брожение.

Станция Зима находилась от разъезда Шетик всего в 18 верстах. Я ездил туда за покупкой провизии. Завёл там знакомства. Стал прислушиваться и присматриваться к тому, что делалось в среде мастеровых и машинистов. А в их руках, по слухам, мелькали уже первые политические «прокламашки». Но состав рабочих в этом году всё ещё был текучий. Рабочие тогда не задерживались подолгу на одном месте — в поисках лучших заработков они двигались дальше, на восток. Первые политические кружки среди зиминских мастеровых, насчитывавшие три-четыре человека, быстро распадались, и политическая работа надолго прекращалась. Только к 1903 году в депо образовалось крупное и устойчивое ядро мастеровых и машинистов, среди которых снова организовался небольшой кружок социал-­демократов.

В этом году в Зиме я участвовал в работе драматического кружка; вместе со мной в драмкружке участвовал машинист Миляев, который указал мне на машиниста Синицкого, как на представителя социал-­демократического кружка. И Синицкий и я долго «обнюхивали» друг друга. Но меня уже нестерпимо тянуло к борьбе и к массам, на которые теперь я возлагал все свои надежды. И, когда Синицкий открыл мне свою работу, я в полном смысле обалдел от радости. Мне казалось, что наконец-то я нашёл то, чего искал. Тогда я думал, примерно так: если есть подпольный кружок, значит в нём множество рабочих; народ этот дружный, мы будем ворочать горами.

Но меня снова постигло разочарование.

Когда я поинтересовался, в чём же заключается работа кружка и в чём проявляется его политическая борьба, Синицкий улыбаясь ответил:

— Сейчас мы обрабатываем четырёх машинистов: Керзика, Миляева, Шуландта и Шестопалова. Хорошие ребята. Стоит поработать над ними. Будут наши.

— И только? – удивился я.

— А что тебе ещё нужно? Вот помогай обрабатывать их... Ты на разъезде часто встречаешь их при проходе поездов. Вот и обрабатывай. Хорошее дело сделаем.

— Но ведь это неглавная работа вашего кружка? — допытывался я.

— Конечно, неглавная, — ответил Синицкий. — Работу кружка мы направляем на устранение той розни, которая существует между машинистами и рабочими, между движенцами и машинистами. Без устранения этой розни никакая борьба невозможна.

Я и сам знал, что деповские рабочие смотрят на машинистов, как на привилегированную касту, а машинисты, в свою очередь, рассматривают начальников станций и их помощников тоже, как привилегированную касту. Между этими группами существовала постоянная и глухая вражда. И хотя я был разочарован в работе зиминского кружка с.-д., но вскоре понял, что только после устранения существующей розни возможна единая и успешная политическая борьба всех железнодорожников. Не ожидая особого приглашения и не навязываясь в кружок, я начал по собственной инициативе вести ту работу, которую вёл зиминский кружок с.-д. Не пропускал ни одной остановки проходящего поезда, чтобы не потолковать с бригадами насчёт единства интересов «всех трудящихся».

Изредка Синицкий передавал мне прокламашки. А я под большим секретом читал их самым близким и надёжным лицам из движенцев.

К весне 1903 года зиминцам казалось, что они пустили уже столь глубокие корни в депо, что смогут устроить массовую маёвку. Миляев передал приглашение некоторым рабочим, в том числе и мне.

Отправились мы на маевку с семьями: Миляев, я и машинист Рябов. Расположились где-то на берегу реки Оки с самоваром и закусками, ждали на условленном месте сигнала. Да так и прождали весь день. Небольшие группы народа виднелись на берегу и на лужайке, но к нам никто не подходил. Тогда мы с Миляевым обшарили все кусты, но нигде никакого собрания не нашли.

Оказалось, что «корни» ещё не глубоко пущены. Массовка не состоялась.

По сути дела, весь этот год зиминцы вели индивидуальную обработку некоторых податливых ребят и работали над устранением розни в среде железнодорожников. К концу 1903 года или в начале 1904 г. в зиминскую железнодорожную школу прибыло несколько новых учителей, в среде которых образовался второй социал-­­демократический кружок. Некоторые из учителей социал-­­демократов играли в драматическом кружке, и я как-то неожиданно среди них оказался; они меня познакомили со своим кружком, насчитывающим не больше пяти человек, фамилии помню только двух Порфирия и Константина Минеевых.

В последствии я примкнул к деповскому рабочему кружку. Помнится, что это было в начале русско-японской войны, сразу после первых поражений нашей армии в Маньчжурии.

Мне лично кружок поручил вести агитацию среди линейных железнодорожников, главным образом среди движенцев и ­телеграфистов, на участке Тулун-Зима-Иркутск. Здесь, помимо меня, оказались ещё три социал-­демократа: телеграфист станции Тыреть Перкон и запасные агенты Ерёменко и Истратов. Таким образом образовался третий социал-­демократический кружок. Но работа этого третьего кружка была очень трудная и рискованная: во-первых, мы жили на разных станциях и не могли часто съезжаться; во-вторых, линейные агенты, разбросанные по одиноким и глухим станциям и разъездам, были тёмными и забитыми людьми, не знающими ничего, кроме служебной субординации и рабской покорности властям предержащим. Поэтому и работу свою мы вели «в рамках большой осторожности», если можно так выразиться. Мы указывали железнодорожникам на их нищенское жалованье, на их бесправие, на произвол старших агентов, на бездарность правящей бюрократии командования маньчжурской армии, терпящей поражения. О царе в начале мы не смели и заикаться.

Я снова возобновил своё участие в печати — помещал рассказы в иркутской газете «Восточное Обозрение»; Перкон и Ерёменко печатали там же разоблачительные корреспонденции, а материал все трое черпали из живой железнодорожной действительности.

Через некоторое время я стал замечать, что начальство как-то особенно свирепо придирается ко мне, но в чём дело — не понимал.

Весной 1904 года по линии проезжала по какому-то случаю целая свора жандармов, во главе с начальником томского жандармского железнодорожного управления.

По прибытии поезда на разъезд, меня вдруг вызвали на платформу.

Окружённый свитой жандармских офицеров, полковник сразу начал грозный допрос:

— Скажите, Вы пишете в газетах?

— Да, пишу, — ответил я.

— А кого Вы имеете в виду под выведенными героями Ваших рассказов?

Я пожал плечами.

— Никого, конечно... всё это вымышленные имена.

— Ну, всё-таки... Ведь не из головы же Вы берёте материал?

Я стал объяснять процесс художественного творчества, сводя все к слову «вообще».

Полковник терпеливо слушал, разглаживал руками густую седеющую бороду, похожую на два серых веника, и сверлил меня такими же серыми глазами. Потом вдруг оборвал:

— А Вы не привлекались к ответственности по политическому делу в 1899 году?

Я не ожидал такого вопроса; не ожидал, что жандармы запомнили давно забытый мною случай. Поражённый жандармской памятью, я машинально ответил:

— Привлекался...

— Чем это кончилось?

— Почти ничем... на два месяца был отстранён от службы... а потом начальство само признало, что зря меня привлекали.

— В Зиме Вы часто бываете?

Теперь я уже оправился и решил врать:

— Не больше раза в месяц.

— Кого-нибудь из деповских рабочих знаете?

— Нет, никого не знаю...

— К кому же Вы ездите?

— К ревизору движения и к батюшке.

Полковник вытаращил глаза и переспросил:

— К батюшке!?

— Да... Жена его играет в нашем драматическом кружке. Поэтому с батюшкой мы и знакомы, — врал я, не моргая.

Полковник сразу изменил тон и улыбаясь, заговорил о «роковых ошибках», о том, что он вполне уверен в моей благонадёжности, но в заключение посоветовал:

— Бросили бы Вы эти газетишки... да и спектакли тоже... Люди бывают всякие... бог знает, куда могут увлечь.

Я поблагодарил полковника за совет и в тот же день полетел в Зиму с неприятным сообщением.

Обсудив моё сообщение, кружок посоветовал мне на некоторое время «подтянуться» и уменьшить агитационный пыл.

Но события на фронте и в тылу развёртывались в таком направлении, которое не способствовало свёртыванию политической работы.

Наша маньчжурская армия терпела от японцев поражение за поражением, бездарность правящей бюрократии и командования становилась очевидной даже для слепых людей, вокруг армии раскрывались картины хищений, в тылу росла дороговизна, на железных дорогах царил произвол: ­железнодорожников подтягивали по-военному. Всюду росли глухое недовольство и возмущение.

Вполне понятно, что и мы не могли остаться в стороне от намечающегося общего движения против самодержавия.

Зиминские товарищи успели уже к этому времени устроить одну небольшую массовку. Но работу свою деповской кружок всё ещё развёртывал вокруг чисто экономических вопросов: дороговизны, мизерных окладов жалованья и плохой работы железнодорожной кооперации, находившейся в бесконтрольном распоряжении томской железнодорожной верхушки, которая не думала ни о какой выборности.

Особенное оживление в нашу работу внёс проезд через Зиму одного подпольщика социал-­демократа. Это было не то в конце лета, не то осенью 1904 г. Он пробыл недолго в Зиме, в учительском кружке; сделал доклад и уехал. На докладе я не был, так как не мог в эти дни отлучиться с разъезда. Но П. Минеев сообщил мне суть доклада, а я пересказал членам рабочего кружка.

Из доклада мы узнали, что политическое движение среди рабочих и студенчества как в России, так и в Сибири разворачивается широко. Этот доклад и эти вести воодушевили нас и были толчком к дальнейшей, более смелой работе.

Кто был этот товарищ, побывавший в тот год в Зиме, мы так и не узнали. И только сейчас (в1925 г.) выяснилось, что тогда был у нас в Зиме Н. Н. Баранский (Николай Большой).

Осенью Синицкий стал привозить нелегальщину уже пачками. В Зиме успешно прошла массовка, обслуженная своими собственными силами. На эту массовку мне не удалось приехать. Да я и не чувствовал ещё в себе силы для выступлений на таких ответственных собраниях. А выступить пришлось бы.

Осенью же 1904 г. в Зиму приехал новый товарищ Александр Марианович Сенкевич. Ещё до его приезда к рабочему кружку окончательно примкнули машинисты Керзик, Шестопалов и Шуландт. Учительский кружок, насколько помнится, уже распался. Сенкевич для нас был ценным приобретением, ибо у этого товарища была некоторая марксистская подготовка.

С приездом Сенкевича и с переходом к нам учителя П. Минеева в зиминском кружке началась образовательная марксистская работа: члены кружка собирались для чтения и разбора серьёзных политических брошюр, привозимых Синицким. Но это продолжалось недолго.

До наших медвежьих углов стали доходить слухи о демонстрациях студенчества, о высылке из Томска профессоров, о волнениях в красноярских мастерских. Газеты приносили успокоительные известия: о появлении свободолюбивого министра Святополк-Мирского, о наступающей «весне» русской жизни, о банкетах либеральных земцев и, наконец, об указе на имя министра Булыгина от 12 декабря, извещающем о желании царя привлечь к участию в управлении страной людей «доверием народа облечённых». А из России на нашу дорогу двигались целые эшелоны жандармов. Там, где раньше был один жандарм, стало по два и по три; там, где, казалось, совсем нет надобности в них, как например, на глухих таёжных разъездах, появились жандармы. К нам на разъезд назначили и некоего унтер-офицера Гневчинского — полуинтеллигентного поляка.

Но усиление в Сибири корпуса жандармов уже не могло остановить развития революционного движения. Социал-­демократия пустила глубокие корни в самую гущу сибирского пролетариата, главным образом в среду железнодорожников. В это время стали выплывать на поверхность политической жизни эсэры, но в среде рабочих масс влияние их было ничтожно. Здесь пользовалась безграничным доверием социал-­демократия. А у нас, в Зиме, эсэров и совсем не было в помине.

Наш кружок снова развил массовую агитационную работу. И, когда последовал указ от 12 декабря, нам казалось уже, что царский трон зашатался и теперь достаточно будет навалиться на него всей громадой рабочего класса, как он свалится в бездну.

Телеграммы о расстреле рабочих Петербурга были столь туманны, что мы долгое время не могли толком узнать, — что же там произошло на самом деле. Все догадывались, что произошло что-то ужасное, связанное с тем движением, в котором участвуем мы; «но что же, что именно?» — ломали мы головы. И не находили ответа. Причём тут священник Гапон? Какую роль в этих событиях играла социал-­демократия? Неужели движение петербургских рабочих разгромлено? Ведь все наши взоры, все наши мысли устремлялись туда, в центр. Оттуда мы ждали сигнала к борьбе с самодержавием, указания тех форм, в которые должна вылиться наша борьба.

Не помню точно, в феврале или в начале марта, Синицкий привёз очередную пачку нелегальщины, среди которой мы нашли подробное описание кровавых событий в Петербурге.

Трудно описать то душевное состояние, которое тогда мы пережили. Чтение листовки на всех нас произвело потрясающее впечатление. Но кровавая петербургская баня, которую царь устроил для устрашения и подавления революции, вызвала в нас как раз обратные чувства.

Это время совпало с появлением в Зиме нового опытного подпольщика социал-­демократа. Кто он и откуда приехал, мы не знали. Он так конспирировал, что мы не знали даже, где он живёт — у железнодорожников, в посёлке или в селе Зиме? На собраниях нашего эсдековского кружка, которые происходили в посёлке на квартирах рабочих и машинистов, он всегда появлялся внезапно, точно из земли вырастал.

Первые же речи его были направлены против войны — за подготовку железнодорожной забастовки. Потрясённые известиями о событиях 9-го января, мы горячо ухватились за эту мысль, беседуя и думая только о забастовке.

Но по нашим разговорам подпольщик, очевидно, понял, что в кружке ещё очень сырой человеческий материал, и предложил нам заняться серьёзной политической учёбой. Это было, примерно, в середине марта или в апреле 1905 г.

В кружке начались еженедельные собрания и систематическая проработка «Эрфуртской программы».

К сожалению, я не мог аккуратно посещать занятия кружка. За отлучки с разъезда грозило увольнение со службы. А для меня это было страшновато, ибо на шее висело пять человек ребятишек.

Но зато, когда я приезжал в кружок и слушал речи и разъяснения подпольщика, я в полном смысле глотал всё, что он произносил. Я поражался тому, что этот маленький юноша с безусым, немножко азиатским лицом, так много знает (на вид ему было не более 20–22 лет). Говорил он негромко, спокойно и чуть-чуть улыбаясь; но речи его в полном смысле наэлектризовывали нас. Помимо проработки «Эрфуртской программы», постоянной темой кружковой работы была тема о подготовке к политической забастовке. Подпольщик ярко развивал план всеобщей забастовки, которая приостановит переброску наших войск в Маньчжурию, вызовет политический взрыв и падение монархии.

Наш линейный эсдековский кружок к этому времени распался. Перкон уехал в Забайкалье, Ерёменко вынужден был эмигрировать заграницу; Истратов, который жил в Иннокентьевской и не входил в зиминский кружок, всё же продолжал работать вместе со мной.

Необходимо отметить, что как до событий 9-го января, так и после них свою политическую агитацию мы вели, всегда исходя из материальных экономических фактов, близких и понятных нашим слушателям, — конечно, связывая всё это с существующим политическим строем и сводя всё к борьбе с самодержавием.

Но к этому времени я прочёл уже несколько серьёзных политических брошюр, в том числе «Коммунистический Манифест». Эта литература и речи подпольщика открыли передо мной новый мир. Я ходил положительно зачарованный теми картинами возможного переустройства человеческого общества, которые раскрывались передо мной. Я глубоко был уверен, что царство подлинной свободы, подлинного братства и материального равенств — царство социализма — близко и почти ощутимо.

Не помню, были ли в моих руках тогда брошюры Троцкого и Парвуса о перманентной революции (имена эти в конце 1904 и в начале 1905 г. были мне знакомы), но тогда я твёрдо был убеждён, что, сбросив царя, мы‚ немедленно начнём сбрасывать буржуазию и непременно сбросим её; в противном меня никто уже не мог переубедить.

И ещё был пункт в моей тогдашней революционной работе, в котором я был непоколебим, это — пункт о партдисциплине, которую я сам признавал безоговорочно‚ и от других требовал того же. Хотя в наших руках не было ещё партийного устава, но условия конспиративной работы, военное положение на дороге и ежеминутная опасность каторги и расстрела заставили нас вскоре же ввести в кружке самую строгую дисциплину и безоговорочное выполнение поручений кружка. Мы уже тогда понимали, что без железной спайки, без единого руководства и без дружных дисциплинированных выступлений политическая борьба невозможна. Это оказалось прекрасным средством для испытания революционной закалки многих из нас в тот момент и позднее, в дни октябрьской забастовки 1905 года. Правда, это же обстоятельство сразу многих оттолкнуло от нас. Но ядро нашего кружка оставалось всё время постоянным и прочным.

Помимо поездок в Зиму и на линию, в это время я обрабатывал своих: сторожей, стрелочников и дорожного мастера; давал мастеру нелегальщину для ремонтных рабочих; вёл политические беседы с бригадами проходящих поездов, когда на станции не было жандарма.

События 9-го января и работа подпольщика так нас раскачали, что теперь перед надёжными людьми мы уже открыто развёртывали картины: забастовки, предстоящего политического переворота и будущего переустройства общества. На этот счёт я лично был большим фантазёром. Но, очевидно, мои фантазии нравились слушателям. Машинисты товарных поездов не пропускали ни одной остановки поезда, чтобы не зайти ко мне в контору. Частенько между нами происходили такие диалоги:

— Значит, скоро не будет на земле ни царей, ни богачей? — спрашивали меня машинисты.

— Ну, да! — твёрдо отвечал я.

— А кто же будет управлять фабриками?

— Сами рабочие.

— А железными дорогами?

— Мы сами.

Машинисты добродушно смеялись.

— Да что же ты понимаешь в инженерном деле или в управлении!? Ведь вся-то дорога — не таёжный разъезд. Дело это немножко посложнее.

— Ни черта! — самоуверенно отвечал я. — Научимся!

— Да ведь ты же говоришь, что, сбросив царя, тотчас же возьмёмся за сбрасывание буржуазии! Когда же учиться-то??

— Справимся! Найдём время!!

— Ну, а жалованье тогда будет?

— Раз всё будет в наших руках, можно будет отменить и жалованье.

Машинисты качали головами и награждали меня по-товарищески словцом:

— Чудак! А потом прибавляли:

— Всё это — твоя фантазия... Вот, когда ты говоришь насчёт прибавки жалованья, на счёт прекращения войны и чтоб царя сбросить, заменив его всем народом... это верно!.. В этом мы социал-­демократам поможем...

И всё-таки, не смотря на фантастичность моих разглагольствований, они неизменно шли в мою контору при каждой остановке поезда, слушали, спорили и неизменно повторяли:

— Царя сбросить надо. Это ты правильно говоришь, ни к чему он...

К маю месяцу зиминский кружок с.-д. пустил в депо уже столь глубокие корни, что решено было устроить первомайскую массовку с привлечением на неё «широких беспартийных рабочих масс».

Массовка состоялась.

Под горой, в лесу, близ реки Оки, 1-го мая собралось человек 60–70, по преимуществу рабочих депо; было несколько: машинистов и их помощников; были почти все члены эсдековского кружка.

Доклад делал подпольщик.

Он говорил о международной солидарности рабочих, о праздновании первого мая, о безумной военной авантюре царского правительства в Маньчжурии, о бессмысленной кровавой бойне там; призывал к немедленной организации политической забастовки и к вооружённой схватке с самодержавием.

Нам казалось, что речь его встречена была всеми с огромным воодушевлением. Но когда массовка прошла, когда мы заговорили с рабочими о результатах массовки, разговоры с некоторыми из них прямо-таки ошеломили нас.

— Ведь это же японец! — смущённо говорили рабочие. — Это же японский шпион!

— Откуда вы это взяли? – допытывались мы. — Да ты видел лицо-то его?

— Ну?!

— Вот тебе и ну!.. Вылитый японец!.. И говорит он о чём?.. Штобы устроить забастовку... Прекратить подвоз войск... Кому это на руку? Японцам...

— А разговор-то, выговор-то у него какой!? — старались мы разубедить. – Ведь выговор-то у него даже не сибирский, а чисто российский.

Рабочие махали рукой.

— Ну, что там разговор... кабы он был русский, он знал бы, как мы тут живём... и говорил бы о наших нуждах... а он вон о чём!

Так и остались некоторые из участников массовки не разубеждёнными и насчёт происхождения нашего подпольщика.

Царские опричники и тогда здорово распространяли слухи насчёт японских шпионов, и некоторые рабочие шли ещё на эту удочку.

После первомайской массовки подпольщик стал реже и реже появляться среди нас.

Однажды ко мне на разъезд приехал из Зимы сельский учитель Терентий Осипович Белоусов и спросил: нельзя ли ко мне на разъезд привезти на несколько дней нелегального человека, который живёт у него в селе и за которым как будто идёт жандармская слежка, и, если потребуется, посадить его на поезд и отправить в Иркутск. Я дал согласие. Разговор с Белоусовым и сопоставление некоторых фактов убедили меня в том, что нелегальный человек, о котором мы говорили, и подпольщик, руководитель нашего кружка, одно и тоже лицо.

Я ждал его приезда. Но не дождался.

Оказалось, что зиминцы устроили его на несколько дней к Синицкому, а последний отправил его на паровозе в Иркутск.

Так и не знали мы, кто же был этот подпольщик.

И только сейчас, спустя двадцать лет, удалось выяснить, что это был Алексей Матвеевич Маслов (впоследствии член Сибирского союза социал-­демократов), приехавший тогда в Зиму для работы по поручению подпольного иркутского комитета РСДРП.

В конце мая Синицкий привёз тюк нелегальной литературы. Тут были: ещё более подробные описания событий 9-го января, несколько штук фотографических снимков с этих событий; помнится, что в этом же тючке мы получили программу-минимум, «Искру», «Эрфуртскую программу», брошюрки об учредительном собрании и много мелких брошюр и листовок, рисующих подъём рабочего движения и описывающих ряд забастовок в России.

Ещё до этого зиминский кружок решил перенести склад нелегальщины из Зимы ко мне на разъезд. В густонаселённой Зиме можно было каждую минуту провалиться со складом, а разъезд Шетик стоял высоко в горах, среди вековой и пустынной тайги; на разъезде было всего три дома и кругом на 20–30 вёрст ни души, если не считать пары бурятских улусов и пары крестьянских заимок. А жандарм Гневчинский был чистейший «тюря», — он больше всего спал да охотился.

Склад у меня был устроен в тайге, в полуверсте от разъезда, в огромном дупле выгоревшей сосны.

В сибирской тайге часто встречаются такие дупла. Во время таёжных пожаров загорится такой великан, выпалит себе громадное брюхо на высоте пары аршин от земли потухнет.

Разобрав нелегальщину и отложив кое-что для зиминцев, я принялся таскать остальное в дупло. Таскал по частям дня три или четыре. И всё время жадно читал.

Вскоре приехал ко мне в гости Истратов. А ездил он главным образом за литературой.

Прочитав с Истратовым кое-что из полученного мною, мы долго говорили на темы о текущем моменте и как-то незаметно пришли к мысли, что пора нам приниматься за создание более организованной и массовой спайки линейных железнодорожников, сочувствующих социал-­демократии. Решив этот вопрос, мы тотчас же набросали план подпольного съезда линейных служащих: начальников и помощников начальника станций, дорожных мастеров и телеграфистов. Тут же наметили план объезда станций и разъездов, на которых у нас были ячейки сочувствующих.

Истратов нагрузился нелегальщиной и уехал на линию. А я на другой день поехал с планом в Зиму. Получив там утверждение повестки собрания и заручившись согласием некоторых товарищей приехать на собрание, я вернулся в Шетик и начал объезд разъездов и станций по линии Зима-Тулун.

Подготовка собрания заняла около двух недель. Попасть на собрание всем хотелось. Но многие боялись последствий в случае провала собрания. За такое собрание всем грозила тюрьма.

Наконец со всеми договорились и назначили день. Собрание решено было устроить в моей квартире, на разъезде. Все мы считали, что лучшего места и лучшего жандарма нам не найти.

Наступил день собрания, которое было назначено в 11 часов вечера, после прохода последнего десятичасового пассажирского поезда, когда жандарм ложился спать.

В полдень приехал Истратов.

Весь день мы оба втирали жандарму «очки» — беззаботно гуляли, при встречах с жандармом вели душеспасительные разговоры, ругали безбожников-социалистов и забастовщиков-рабочих.

Гневчинский в этот день был особенно оживлён и откровенен. Видя особенный прилив у нас патриотизма, он так разоткровенничался, что стал рассказывать нам о действительном положении на фронте и даже поругивал высшее начальство. Конечно, всё это он передавал нам под большим секретом. А вечером в заключение не вытерпел и заметил по моему адресу:

— А всё-таки вы зря распустили сторожей и стрелочников.

— То есть как это!? — воскликнул я, притворяясь непонимающим.

— Да вот, — продолжал жандарм. — Они даже мне не отдают чести... Снимет фуражку и — «здрасте»!..

— А разве это плохо? Ведь они такие же штатские люди, как и я... На меня-то вы не сердитесь за то, что я не козыряю вам по-военному при здорованьи.

— То вы, а то они!.. Вы — начальство... а о них разговоры идут по линии...

— Разве?

— Да, болтают по станциям... говорят, что наш разъезд распущен... Я горячо стал доказывать Гневчинскому, что не знал об этих разговорах, и дал слово подтянуть разъезд…

Жандарм, по-видимому, поверил мне.

Наступила ночь.

Поезда шли с обеих сторон, через каждые час-полчаса.

Мы с Истратовым и с женой готовились к встрече гостей: укладывали спать моих ребятишек, затягивали окна квартиры шторами и одеялами, готовили закуску.

По условию, мы должны были изобразить пирушку. Товарищам из Зимы заказано было пиво.

Так как прибытия гостей с линии можно было ожидать раньше условленного срока, мы с Истратовым с девяти часов разошлись к стрелкам: он к западным, а я к восточным; жена моя должна была встречать товарищей на крыльце станционного здания, в котором были наши квартиры.

Дежурным по станции в эту ночь был помощник Бикушев, пожилой, вечно «под мухой», аполитичный, но вполне надёжный. Второй помощник Авдюшов был молодой и болтливый, но вечером, сменившись с дежурства, он уехал в Зиму. А в сторожах и стрелочниках мы были так уверены, что не сочли нужным даже предупреждать их о предстоящем съезде.

Ночь была безлунная и очень тёмная; а на разъезде, окружённом вековой и непроходимой тайгой, было темно, как в закрытом погребе.

Пробираясь тропой по тайге к стрелкам, я очень волновался.

Отойдя от стрелок в сторону семафора сажен на сто, я остановился и спрятался в густом ельнике.

Стал ждать.

Прогромыхал мимо товарный поезд из Зимы.

Я всматривался в проходящие вагоны и ждал: не спрыгнет ли кто из ожидаемых товарищей.

Поезд прошёл стрелки, станцию; громыхал уже по противоположным стрелкам, удаляясь на восток. Но около меня кругом была тишина.

Думал, что никто не приехал, и решил терпеливо ждать следующего пассажирского поезда.

Вдруг из-за насыпи послышался тихий свист. Это был наш условленный сигнал.

Я ответил таким же свистком и вышел из ельника к насыпи.

Тотчас же с насыпи ко мне спрыгнули двое слесарей (фамилий которых теперь уже не помню). В руках у них были сумки, из которых торчали горлышки пивных бутылок.

Впотьмах я не сразу узнал их и тихо спросил:

— Кто здесь?

Они ответили паролем и подошли вплотную.

— Ну как... «Куда нам теперь?» — спросил один.

Я указал им дорогу и приметы, по которым можно добираться до крыльца моей квартиры.

Без лишних слов ребята быстро скрылись в тайге. Заметно было, что и они волнуются. Я снова ждал в ельнике.

Прошёл пассажирский поезд. С него спрыгнули двое движенцев с тулуновского участка и зиминский телеграфист (фамилий их тоже не помню). Проводил их тем же порядком.

Потом на разъезд вошли, почти одновременно с разных сторон, два товарных поезда. С зиминского поезда спрыгнули два движенца и один дорожный мастер.

После их ухода поезда почему-то долго стояли.

А мне мерещился уже провал. Я волновался и несколько раз порывался бежать на станцию. Но вот один поезд посвистел и пошёл на восток. Второй продолжал стоять. Вскоре из Зимы загромыхал по тайге ещё поезд. Теперь я понял, что на разъезде скрещение. Значит, всё благополучно.

Снова прогремел мимо поезд. Снова тихий свист из-за насыпи. Ещё приехал один движенец.

Больше ждать было некого.

Двое двинулись к станционному зданию.

Время было уже больше одиннадцати часов. На станции — тишина. Маячит повисший в тьме молочный свет стрелочных огней. Мигают и болтаются на путях жёлтые фонари стрелочников. В окно конторы видна лохматая и чёрная голова Бикушева, склонившегося над путевым журналом около телеграфного аппарата. В остальных окнах станционного здания и в домике стрелочников — тьма. Замершая тайга навалилась своими чёрными стенами на разъезд со всех сторон, точно хотела закрыть его от всего мира.

Вошли в квартиру.

Там было уже человек двадцать: движенцы, машинисты, дорожные мастера, один телеграфист; подавляющее большинство составляли движенцы.

В квартире в двух комнатах было темно, а в третьей, самой дальней, горела лампа. Эта комната была задрапирована, и свет из неё на двор не проникал.

Публика разбилась на группы и полушёпотом говорила. Одни сидели на стульях и на диване, другие прямо на полу, третьи стояли.

Помнится, что народ всё был молодой, и хотя многие для солидности носили бороды, однако самому старшему из нас, дорожному мастеру разъезда Шетик, едва ли было больше тридцати лет. Для полноты картины необходимо сказать, что большинство было в мундирах и форменных тужурках. Только Истратов да зиминский телеграфист были в штатском платье. Резко выделялись два слесаря с прокопчёнными лицами, в засаленных костюмах. Один из этих слесарей был очень развитой социал-­демократ и неплохой оратор; он принимал деятельное участие в нашем кружке, но память не сохранила его фамилии ни у меня ни у других товарищей, оставшихся в живых.

Сразу после нашего прихода открыли собрание.

Председателем избрали меня.

Я же выступил с докладом, во время которого руководил собранием Истратов.

Это был первый мой доклад. Готовился я к нему долго. Но когда настал момент доклада, из головы мгновенно всё вылетело. Я напрягал все усилия памяти, на какие был способен, но не мог вспомнить ни единого слова из приготовленного. Чувствовал, что ноги и руки у меня трясутся, на лбу выступает и катится по лицу пот. А слов нет.

Огромным усилием воли подавил волнение и после большой паузы начал выпаливать первые попавшиеся слова и мысли. Постепенно овладев собой, перешёл к текущему моменту. Помню, что говорил о положении на фронте и в тылу, о движении рабочих, о необходимости примкнуть к этому движению для борьбы за учредительное собрание.

Ещё в зиминской группе заранее было условлено, что после моего доклада должны высказаться линейные служащие. Истратов и члены кружка выступят после всех в качестве тяжёлой батареи.

Так и сделали.

Начались прения. Высказалось больше десяти человек. Говорить никто не умел. Путаницу несли ужасающую. Больше всего толковали о своём, личном: о дороговизне, о произволе ревизоров и инженеров, о мизерном жаловании, о своём бесправии. Во всех речах чувствовалось накопившееся бессознательное озлобление.

Выступил зиминский слесарь — с.-д. Он обрисовал положение рабочего класса в России, остановился на некоторых этапах борьбы рабочего класса, отметил основные требования политической программы-минимум с.-д., растолковал их и предложил принять их как платформу для агитации. Снова начались прения. Одни горячо поддерживали эти требования и договаривались до призывов к борьбе с царём. Другие робко возражали, боясь поплатиться головой за столь резкую агитацию. Но чувствовался уже прилив боевого настроения.

После того как высказался Истратов, это боевое настроение окончательно оформилось у всех. Мне говорить в заключительном слове пришлось мало.

Между прочим, я заметил, что помощник начальника станции Залари (фамилии не помню) — русобородый, с чуть-чуть раскосыми глазами — всё время молчал. Даже те, кто не высказывался, изредка бросали реплики. А он упорно молчал.

Когда я внёс предложение, обязывающее всех принять политическую платформу с.-д. и агитировать за забастовку, этот движенец вдруг побледнел и попросил слова.

Все устремили взгляды в его сторону.

Он встал. Губы у него прыгали. Глаза косили.

Прерывающимся, плаксивым голосом он заговорил:

— Господа!.. По долгу совести... и присяги... принятой... перед его императорским величеством... я не могу участвовать в таком голосовании... — Он помолчал и добавил. — Вы понимаете, господа... ведь это — заговор... против свящённой особы его императорского величества!.. Как же я могу!?

Если бы в это время случилось землетрясение и мы провалились бы вместе с зданием, или в друг в комнату вошёл жандарм Гневчинский, всё это нас не так бы поразило, как речь заларинца.

По крайней мере в течение нескольких минут никто не мог проронить слова.

Побелевший Истратов входил из угла в угол, наступая на чужие ноги, ломал пальцы своих рук.

Я стоял остолбеневший. Все мы чувствовали, что пропали.

И не знали, как и где найти выход, спасение...

А заларинец уже сидел на прежнем месте, в углу, и обтирал платком пот с лица.

Волнуясь, Истратов наконец заговорил:

— Товарищи... вы все понимаете, что значит это заявление... и что нам грозит...

— Кто его пригласил раздалось сразу несколько голосов. — Кто пригласил!? Кто ручался?

— Я пригласил! — твёрдо ответил Истратов. — Вина моя... Я много раз разговаривал с ним... Но я не знал его монархических убеждений... Он скрывал их...

Опять наступило долгое и тягостное молчание.

На время как будто успокоившийся Истратов снова побелел и взволнованно заговорил:

— Итак, товарищи... всем нам угрожает каторга... а может быть расстрел! У нас остаётся одно единственное средство... для спасения нас самих... и того дела, за которое мы боремся... Это средство страшное... но единственное!.. Мы должны сказать откровенно товарищу: мы беспощадно расправимся с тем, кто нас выдаст! И не остановимся... перед убийством....

— Убить! — тихо и зловеще загудело в комнате. — Расстрелять! Убить!

Вмешалась моя жена:

— Товарищи! Погодите!.. Быть может, это недоразумение. Надо выслушать товарища, что он хотел сказать своим заявлением.

Заларинец мгновенно подпрыгнул и встал на ноги.

В голосе его послышались рыдания: — Господа! Товарищи!.. Вы не так меня поняли!.. Клянусь вам богом: я не выдам вас!.. В могилу унесу!.. Я хотел только сказать, что сам я не могу агитировать за такое дело... Я думал, что съезд будет на счёт экономических требований... Я ошибся... Но я не предатель!.. Клянусь вам!.. Он сложил пальцы правой руки, как для молитвы, и поднял руку вверх.

Я оборвал тяжёлую сцену:

— Хорошо!.. Мы верим вам... Прошу голосовать наши предложения. Истратов сел за стол и сурово спросил:

— Кто за предложенную платформу?

Подняли руки все присутствующие.

К нашему изумлению, заларинец вскрикнул:

— Эх!.. была не была!..

И тоже поднял руку.

А сам по-прежнему трясся.

Все облегченно вздохнули. Сразу повскакали с мест. Тихо и возбуждённо заговорили.

Заларинца окружило несколько человек.

Истратов предложил было обсудить план объезда линии и план агитации.

Но его оборвали:

— Ни к чему.

— Всё ясно. — Не надо...

Жена открыла дверь в соседнюю комнату.

Оттуда как-то сразу и неожиданно ворвался яркий солнечный свет, потопил в своих лучах жёлтый язычок висячей лампы и радостно преобразил угрюмую и полутёмную комнату, в которой было накурено, несмотря на условие не курить.

Кто-то вполголоса крикнул:

— Товарищи! Свет!.. Предлагаю выпить за грядущий рассвет и за свободу!

— Выпить! — также тихо послышались восклицания. — Выпить!

— За учредительное собрание!

А бутылки с пивом и стаканы с самого начала сиротливо стояли на двух столах и ожидали своей очереди. Жена кинулась в кухню разводить самовар.

Началась короткая пирушка. Пива хватило — кому стакан, кому — два.

Короткие тосты следовали один за другим:

— За свободу!

— За погибель самодержавия!

— За забастовку и за учредительное собрание!

— За намыленную петлю для Николая Второго!

В то время, когда распивалось пиво, на путях послышались свистки двух прибывших поездов и хотя на столе уже фыркал самовар, всё же четыре человека решили ехать в разные стороны. Остальные решили разъезжаться также группами — по два, по три человека.

После того как жена осмотрела станцию, четвёрка направилась к поездам. Мы с Истратовым их провожали.

Было три часа утра.

После отъезда товарищей Истратов ушёл в квартиру, а я зашёл в контору.

Лохматый Бикушев, улыбаясь, спросил:

— Ну, как... благополучно?

— Вполне...

При выходе из конторы, в зале третьего класса встретил сторожа.

Он тоже улыбался и, обращаясь ко мне, говорил с видом заговорщика:

— Ничего... Жандарм дрыхнет... Я всю ночь следил... Я не выдержал и вскрикнул:

— Неужели!?

— Право слово, — серьёзно ответил он. — Боялся за вас!.. В случае чево, думаю, кинусь и предупрежу...

Мы пожали друг другу руки.

В квартире застал живописную картину: в полутёмной комнате с открытой дверью часть публики, расстегнув тужурки, беззаботно чаёвала, а другая часть спала: двое — приткнувшись на диване, двое — на креслах, а трое — вытянувшись прямо на полу.

Истратов и моя жена обрабатывали заларинца. Тот смеялся и уже клятвенно уверял их в своей преданности революции.

Поезда шли один за другим. Публика постепенно разъезжалась. К восьми часам остались только двое деповских слесарей. Они спозаранку ушли в зал 3 класса и, подложив под головы поленья, растянулись на скамьях и похрапывали.

Когда пришёл в контору Гневчинский, он долго обнюхивал храпевших ребят. Потом разбудил:

— Встаньте-ка, господа!.. Вы кто такие?

— Слесаря, — ответил один.

— Зачем попали сюда?

— На водокачку вызывались... для ремонта... Кончили, вот и ждём поезда...

Второй показал на сумки, в которых вместе с пивом привезён был инструмент, и грубо проворчал:

— Видите: инструмент!? Чего зря разбудили...

— Извиняюсь, — сказал Гневчинский и вошёл в контору, где я принимал уже дежурство от Бикушева.

Разговор жандарма с зиминцами нам был слышен.

— Что это за народ спит у нас? — спросил жандарм, входя в контору и обращаясь к нам обоим.

— Не знаю, — ответил я. — Шут их знает! — буркнул Бикушев, расписываясь в журнале о сдаче дежурства. — ­Какие-то слесаря... пришли с водокачки.

Гневчинский постоял и, справившись о пассажирских и воинских поездах, ушёл домой.

Бедный жандарм так и не узнал никогда, что происходило у него под носом в эту ночь.

Больше года шли беспрерывной вереницей серые людские эшелоны на восток. Туда же, в Маньчжурию, точно в бездонную бочку, катились сотни поездов с пушками, снарядами, патронами, продовольствием и другими воинскими грузами. Одноколейная Сибирская дорога была не приспособлена для таких массовых перевозок. Чтобы хоть как-нибудь справиться с этим потоком поездов, наспех открывали разъезды; гнали из России толпы машинистов и агентов движения; на низшие должности — станционных сторожей, стрелочников и путевых сторожей — назначали не подготовленных ратников ополчения. А в результате всей этой бестолковщины крушения поездов следовали ежедневно одно за другим. Искалеченные и убитые во время крушений солдаты сутками валялись около железнодорожной насыпи. Наша армия на полях Маньчжурии терпела поражения — одно грандиознее другого. А правительственные сообщения замазывали эти поражения, трубили о подготовке больших побед и о тысячах взятых в плен японцев. Но нам-то, железнодорожникам, видно было очень хорошо, что огромное количество войск уходит на восток, а оттуда идут ежедневно десятки поездов, переполненных ранеными. Перед нашими глазами вечно торчали из окон санитарных поездов забинтованные головы, высовывались безрукие и безногие солдаты. А пленных японцев мы пересчитывали по пальцам.

И чем дальше затягивалась война в Маньчжурии, тем больше развёртывалась вакханалия грабежей, произвола и бюрократического насилия в тылу. Как сказано выше, железнодорожников подтягивали и прижимали чисто по-военному. Платили им по 30–40 рублей в месяц, в то время как куль муки стоил 10–15 рублей, фунт мяса — 20–30 копеек и т. д.; за всякий пустяк штрафовали и сажали под арест; людей по всем службам не хватало; работали они до полного изнеможения и не имели права отлучиться со станции дальше своего семафора.

Грабёж шёл на глазах всей России. Железнодорожники имели возможность наблюдать его во всех видах, на самых глухих станциях и разъездах. Грабили инженеры, начальники станций и разные ревизоры, грабили коменданты и интенданты, грабили бесчисленные поставщики на армию, в грабеже участвовали даже врачи и сёстры милосердия санитарных поездов. Разговоры о поражении нашей армии в Маньчжурии и о грабежах в тылу не сходили с уст.

Для иллюстрации этих грабежей расскажу только о двух-трёх характерных случаях.

Однажды (летом 1905 г.) на моём разъезде произошло крушение санитарного поезда при следующих обстоятельствах: две недели мы с помощником Бикушевым работали в две смены и дошли до полного изнеможения. Второй помощник, Авдюшов, заболел. А заместителя начальство‚ не выслало. Нужно было 12 часов дежурить и 12 часов бегать на стрелки для встречи людских поездов. Спали мы урывками по полчаса, по часу.

В моё дежурство, в полдень, пришёл с востока двойной состав товарного порожняка с двумя паровозами и ждал на скрещении с запада порожнего санитарного поезда. На стрелке дежурил ратник ополчения. Убедившись в правильности стрелок, я вернулся в контору, сел писать в путевой журнал и не помню как уснул.

Вдруг раздался страшный грохот.

Я проснулся и выбежал на платформу.

Перед глазами на путях прыгали, лезли друг на друга и трещали вагоны; три паровоза встали на дыбы; голова санитарного поезда разлетелась в дребезги, а остальные вагоны расползлись в разные стороны и стали «на-попа».

Оказалось, что перед самым носом паровоза правильно поставленную стрелку ратник-стрелочник переставил на стоявший товарный поезд. Санитарный шёл с уклона и с силой ударился в товарный.

К счастью, санитарный поезд шёл на восток порожняком и наполовину был составлен из крепких пульмановских вагонов. В нём была только прислуга. Убитых оказалось два человека, и легкораненых — человек десять. Стрелочник тут же сошёл с ума, да и я близок был к тому же.

Но тут открылась ещё одна интересная картина: поезд оказался сплошь загруженным мукой, сахаром и коньяком; из-под груды щеп и железа торчали белые мешки, синие головки сахара и ящики с бутылками коньяку.

Откапывание вагонов и груза шло больше недели, и всё это время проезжавшие пассажиры и солдаты любовались разбитым санитарным поездом и грудой товаров — около тысячи пудов.

Понятно, что все спрашивали, откуда груз в санитарном поезде да ещё сахар и коньяк?

Им отвечали:

— Это врачи и сёстры милосердия везли в Маньчжурию для спекуляции.

Позднее мне пришлось конфисковать и выгрузить на разъезде вторую тысячу пудов крупчатки тоже из санитарного поезда. Но за это я чуть не лишился службы.

Груз этот оказался принадлежащим целой компании, состоявшей из коменданта поезда, врачей, сестёр и омских интендантов. На меня стали нажимать со всех сторон: из управления дороги, из канцелярии заведующего передвижением войск; грозили Петербургом. А начальник отделения службы движения Силенко предложил на выбор: или дело замять, или я буду уволен. Спасло меня только то, что случай этот перешёл на страницы печати. Но военные не успокоились и после этого.

Однажды на разъезде долго стоял пассажирский поезд, переполненный молодыми военными врачами, едущими на фронт.

Из поезда вышел старый капитан. Я сразу узнал в нём коменданта одного из санитарных поездов, но не того поезда, с которого у меня хранилась мука.

Поздоровавшись, он спросил:

— Вы не Березовский?

— Да, я Березовский. — Скажите, когда вы намерены вернуть муку, незаконно вами задержанную?

— Никогда, — ответил я, смеясь — Она будет продана с торгов, и деньги пойдут в казну.

— А вы понимаете, что этим самым вы вырываете кусок хлеба у окопного солдата?

— Нет, не понимаю. Наоборот, я думаю, что это вы вырываете у солдат кусок хлеба.

— То есть как это!? — закипятился капитан.

— А вот как: нагружая поезда грузами для спекуляции, вы грабите казну, а, следовательно грабите и солдата. Понятно это для вас? — Как?.. Что?.. Меня, старого солдата, оскорблять!?

Багровый капитан заметался по платформе и за шумел:

— Я сейчас буду телеграфировать в Петербург! Я вас закатаю в тюрьму!

А я смотрел на молодых врачей, аплодировавших мне в открытые окна вагонов, и, смеясь, крыл капитана:

— Ни Петербурга, ни тюрьмы я не боюсь, ибо знаю, что за оскорбление грабителей ничего не будет. А вот вас подвести под тюрьму я, пожалуй, могу... Насчёт вашей работы у меня кое-какие данные есть....

Капитан на момент опешил. Потом фыркнул и побежал в вагон, ругаясь и грозя.

Врачи высовывали в окна головы, хохотали и аплодировали.

— Конечно, кроме слухов о спекуляции этого капитана, у меня в руках ничего не было. Но капитан-то знал свои грехи, знал о моём участии в печати и не смел ничего предпринять против меня.

Третий случай.

Около X. испортился железнодорожный мост через небольшую речку. Нужно было быстро построить новый. Инженер строил его полтора года, поддерживая старый мост беспрерывной сменой подпорок. Смеясь в кругу друзей, он говорил:

— На этом мосту в прошлом году Шурка (его жена) съездила в Петербург и в Крым, а теперь поедет заграницу...

В последствии оказалось, что не только Шурка съездила за границу, но сам инженер после окончания постройки моста бросил службу и стал владельцем завода.

Инженер Б. за время войны так набил карманы на Сибирской железной дороге, что вскоре же бросил службу, вступил компаньоном в акционерное общество пивоваров, и, когда сенатор Манухин проверил его пай, он оказался в 50 тысяч рублей, да была такая же кругленькая сумма Б. в банке на текущем счету. А получал этот Б. 250 рублей в месяц.

Поставщики на армию, интенданты и спекулянты за один год войны стали миллионерами, а до этого они не имели добрых штанов.

Для отвода глаз, после войны царь назначал сенаторские ревизии разных учреждений и отдельных крупных проворовавшихся чиновников; но, так как грабёж был всеобщим и под суд надо было отдавать 9/10 правящей бюрократии, то все эти ревизии тянулись годами и оканчивались ничем или отдачей под суд «стрелочников».

Так управляли тогда Россией и армией и так хозяйничали старые царские бюрократы, во главе с Николаем Романовым.

Так называемое русское общество видело все плутни царского самодержавия. Вся Россия клокотала от возмущения и негодования и готовилась к схватке с самодержавием. В политическую борьбу втягивались не только рабочие массы, крестьянство и мелкобуржуазная интеллигенция, но и крупная либеральная буржуазия. Только, методы борьбы и цели борьбы у всех были разные.

За время войны жирный государственный пирог здорово разъел губы у нашей отечественной буржуазии, и она довольно дружно потянулась к нему. Но на пути стояла царская бюрократия и цепко держалась за свои «прерогативы». Примазываясь к начавшемуся политическому движению рабочего класса, либеральная буржуазия не прочь была столкнуть бюрократию и встать вместо неё около «трона». Но она знала, что проснувшийся и организующийся рабочий класс не примирится с таким политическим порядком и в своей классовой борьбе пойдёт дальше, чем она желает. Боясь растущего политического сознания рабочего класса и его активности, буржуазия ограничивалась трескучими политическими банкетами и слёзными петициями на имя царя; она мечтала об ограничении царского самодержавия, но не о полном упразднении монархии.

Мелкобуржуазная интеллигенция тоже шумела и кричала о необходимости политического раскрепощения «русского народа», о необходимости «прогресса» и развития «многогранной» человеческой личности. Она мечтала даже о грядущем царстве социализма, вырастающего из «самобытной крестьянской общины», и тоже тянулась к политической жизни, к власти. Для осуществления «своей» политической программы и для пробуждения «народа» от политической спячки из её рядов выходили одиночки-герои и дружно палили из браунингов по царским министрам и генералам. Но когда подлинный народ действительно проснулся и пожелал прекращения кровопролития в Маньчжурии и грабежа в тылу; когда крестьянство стихийно потянулось к «социализации» помещичьей земли, о которой кричали эс-эры; когда под напором растущего массового движения рабочего класса затрещали гнилые устои самодержавия, — мелкобуржуазная интеллигенция растерялась и не сумела разглядеть и понять главных движущих сил грядущей революции и её ближайших‚ и конечных целей. Пользуясь авторитетом среди крестьян, эс-эры не сумели организовать и оформить массовое крестьянское движение. В борьбе с царским самодержавием, опиравшимся на дворянско-помещичий класс, эс-эры не сумели помочь объединению сил рабочего класса и крестьянства. Они были против такого объединения. Были случаи, когда политические представители мелкобуржуазной интеллигенции открыто высказывались против безвозмездной экспроприации помещичьих земель и не хотели поддерживать лозунга «учредительное собрание», выдвигавшегося представителями рабочих.

И только рабочий класс повёл массовую, организованную и последовательную борьбу против самодержавия. В лице левого крыла РСДРП большевиков рабочий класс повёл борьбу: за прекращение кровопролития и грабежа, за полное упразднение монархии, за передачу земли крестьянам, за политические свободы, за вооружённое восстание, за полновластное учредительное собрание и за демократическую республику.

Тогда мы ещё не знали толком сути разногласий между большевиками и меньшевиками, и самых слов этих не было в нашем таёжно-зиминском обиходе. Но в зиминской группе с.-д. были свои собственные разногласия. Товарищи Сенкевич и Минеев настаивали на усиленной теоретической работе в самой группе, подчёркивая, что «мы ни черта не знаем», а такие, как я и Синицкий, настаивали на усилении «действенной работы в массах». За это нас крыли «невеждами».

К этому времени (лето 1905 г.) зиминский кружок был уже переименован в зиминскую группу РСДРП. Но в самом факте переименования нашего кружка крылась немалая доля нашего политического невежества. Мы называли себя социал-­демократами, назвали свой кружок зиминской группой РСДРП, у нас была строгая партдисциплина, но многие из нас не имели понятия о том, что существует определённый партийный устав, обязывающий нас официально зарегистрироваться в ближайшей партийной организации, выше нас стоящей, — в иркутском подпольном комитете РСДРП. Мы считали, что при наличии наших связей с красноярскими с.-д., от которых мы регулярно получали литературу (и только), вовсе не обязательна связь с иркутянами, тем более что иркутяне ведь знали о нашем существовании и посылали к нам своего руководителя.

Летом в нашу группу вошли ещё новые товарищи: машинисты Рыжков, Зайцев и Звинский, человек пять слесарей, из которых помню фамилию одного П. Краюшкина, столяр депо Якимов и табельщик Бормотов.

В Зиме товарищи частенько собирались и читали, а я носился по линии и подогревал линейных агентов, Синицкий возил из Красноярска нелегальщину и агитировал среди машинистов.

Можно сказать, что этот год был годом сплошного потока нелегальщины, который направлялся из-за границы в Россию и здесь увеличивался местным творчеством и местными нелегальными типографиями. Сибирскую дорогу мы завалили нелегальщиной. И нелегальщина сделала своё дело: перед тысячами сибирских пролетариев она открывала новый мир и указывала путь борьбы для завоевания этого мира. Мы сами жадно перечитывали каждую брошюрку, каждую листовку и тотчас же пускали всё это в массы. Но эта работа нас не удовлетворяла. Мы рвались к непосредственным схваткам с бюрократией и царизмом.

Вскоре случай представился.

Дороговизна в это лето достигла таких размеров, что многие семейные железнодорожники стали голодать. К дороговизне присоединились систематические задержки в выплате заработка.

На этой почве началось глухое брожение в среде машинистов.

Наша группа быстро сорганизовала зиминских машинистов для выступления и повела агитацию среди деповских рабочих за присоединение к требованиям машинистов. Помнится, что мы пробовали устроить большую массовку в лесу, но она ­почему-то не состоялась. Всё же рабочие присоединились к машинистам и скопом предъявили местному начальству требование: или немедленное повышение ставок и аккуратная выплата заработка, или весь зиминский участок тяги забастует.

Начальство растерялось.

Мастеровым и машинистам разрешили избрать делегацию из трёх человек и отправить в Томск, в управление дороги, для предъявления соответствующей петиции. Зиминская группа с.-д. разработала текст петиции и наметила в качестве делегатов, Синицкого, Керзика и Мирошниченка. И петиция и наши кандидаты мастеровыми и машинистами приняты были единодушно. Делегаты поехали в Томск.

Очевидно, и на других участках дороги было точно такое же брожение; управление оказалось перед фактом массового предъявления петиций по поводу дороговизны и низких окладов жалованья.

Наши делегаты вернулись с официальным приказом управления дороги о значительной прибавке жалованья по всей службе тяги.

Мы торжествовали первую победу над бюрократией.

Но не остановились на этом.

Группа поручила мне начать агитацию за прибавку жалованья агентам службы движения.

После подпольного собрания и наладившейся регулярной связи между линейными агентами нам уже не трудно было устроить «организованный протест». И мы быстро его устроили.

Чтобы добиться предъявления требования скопом и показать начальству, что мы тоже «организованная сила», движенцы двух участков решили собраться в Зиму, где можно было встретить обоих ревизоров движения и предъявить им требование лично.

Под видом поездки за покупкой провизии, в назначенный день в Зиме нас собралось человек двадцать.

Меня послали к ревизору Углянскому в качестве парламентёра с тем, чтобы я добился приёма.

Углянский растерялся и сразу дал согласие. А когда мы явились скопом, он уже оправился. Разглаживая руками скобелевскую бороду, он грозно спросил нас:

— На каком основании вы отлучились со своих станций и разъездов?

— Приехали за провизией, — ответили мы.

— Какие же сейчас покупки!? — удивился Углянский. — Ведь получки ещё не было...

— Это ничего не значит! — закричали движенцы. Выкладывай, Березовский! Нечего канитель тянуть...

Углянский побледнел:

— Значит, вы по другому поводу...

— Да. Мы пришли сказать вам, что на те гроши, которые выплачивает дорога, мы жить не можем... Мы голодаем с семьями... Вы это отлично знаете!

— Что же вы хотите от меня?

— Мы требуем немедленной прибавки жалованья в размере не менее 50 %... Если это не будет сделано в течение ближайшей недели... мы забастуем.

— Но я же не волен в этом... Вы тоже знаете это... Кроме того, я могу говорить с агентами лишь своего участка...

— Пустяки!.. Телеграфируйте в Томск, что к вам обратились агенты двух участков...

Углянский сразу прикинулся сочувствующим нашему горю и стал утешать. Как бы между прочим, он спросил:

— Вы что же... от себя лично предъявляете это требование?

— Нет, — ответили мы. — Это требование всех агентов обоих участков, старших и младших, поголовно.

— Как!? — воскликнул Углянский. — Вы организовали и стрелочников?

— Пустое брюхо организовало! — загалдели мы. — Голодные семьи...

Углянский подумал и ответил:

— Хорошо. Я буду хлопотать.

— Нет, на это мы не согласны. Мы просим составить сейчас же телеграмму совместно с нами.

Углянский стал доказывать, что это невозможно, что его могут заподозрить в соучастии, что он может лишиться службы.

Мы стояли на своём и сказали, что не уйдём из вагона до тех пор, пока не увидим телеграммы. Углянский сдался.

А текст телеграммы у нас был выработан заранее. Я диктовал, а Углянский писал.

Телеграмму мы взяли и сами отнесли на телеграф.

На другой день в закрытых казённых пакетах копии телеграммы полетели по станциям до Нижнеудинска и Иннокентьевской, с просьбой сообщить наше требование по всем станциям и разъездам — дальше. И поддержать его.

Через месяц движенцам сделали прибавку по всей дороге, кажется — процентов тридцать к основному окладу.

Но эта прибавка никого не удовлетворила. Брожение на линии продолжалось. К этому вопросу присоединился вопрос о пенсионной кассе, которая управлялась безотчётно и бесконтрольно высшими железнодорожными бюрократами и спекулировала пенсионными вычетами из нашего жалованья. По линии шёл слух, что пенсионная касса купила какие-то процентные бумаги и прогорела на них. Мы и этот факт сделали предметом агитации.

Но и начальство не дремало. По-видимому, оно поняло наконец, что на линии идёт организация революционных сил, и решило, что пора разрядить сгущающуюся атмосферу. До нас стали доходить слухи, что на линии под разными предлогами кое-кого из железнодорожников арестовали. Кое-кого уволили.

В июле неожиданно получена была телеграмма, что на 3-е или 5-ое августа в Томске назначен съезд железнодорожников по вопросу о реорганизации управления пенсионной кассы. Нам предлагалось избрать представителей по одному от каждого участка.

Надо было начинать кампанию.

А у меня к этому моменту произошли два неприятных инцидента.

Однажды приехал ко мне Истратов за очередной порцией нелегальщины. Он по-прежнему жил в Иннокентьевской, ездил в командировки до Зимы и, работая на линии, принимал участие во всех наших кампаниях.

Незаметно от жандарма мы пошли в лес, к складу. Когда подошли к дуплу, в котором хранилась нелегальщина, оба опешили.

Вокруг обгоревшей сосны валялись обрывки газетной бумаги, в которую я завёртывал брошюры.

Я кинулся к сосне и запустил руку в дупло.

Там было пусто.

Истратов, очевидно, понял это по выражению моего лица и спросил:

— Всё забрали? — Всё.

— Кто же это почистил?

— Вероятно, жандарм.

Истратов засмеялся:

— Вот тебе и хвалёный Гневчинский! Ловко почистил!

Хотя литературы на остатке было немного, но горе наше было велико; ведь мы, дорожили каждым листочком. Истратов поругал меня за неосторожность и уехал с пустыми руками, а я весь день ходил точно обваренный кипятком и только к вечеру вспомнил, что надо заметать следы в квартире.

Несколько дней я присматривался к Гневчинскому, старался прочесть на его лице: он или не он очистил склад? Но Гневчинский ходил как ни в чём не бывало. Как я ни сверлил его глазами, на лице Гневчинского не дрогнул ни один мускул; он по-прежнему был ровен со мной и откровенен на счёт событий на фронте; ни обыска у меня, ни ареста моего не произошло. Это окончательно сбило меня с толку, и я решил, что нахожусь вне подозрений.

Вскоре по линии проехал начальник отделения службы движения Шиленко (который назначен был вместо Силёнка). Не помню точно, что он заметил у меня на разъезде, но помню, что он к чему-то придрался и начал кричать на меня при пассажирах.

Я оборвал его:

— Прошу не орать.

— Я вас вышвырну вон со службы! — кричал Шиленко. — Вы не умеете держать себя с начальством...

— С бюрократами я всегда так разговариваю, — ответил я.

Слово «бюрократ» тогда было в большом ходу и считалось самым обидным. Шиленко заревел:

— Что!? Как вы сказали?

— Вы бюрократ.

— Молчать, крамольник! — топнул ногой Шиленко. — Руки по швам!

— И не подумаю, — спокойно ответил я, улыбаясь. — Вы не только бюрократ... но и хам! Вы забыли, что я не рядовой, а вы не капрал...

Ошеломлённый Шиленко помолчал, поморгал глазами и грозно крикнул дежурному по станции Бикушеву:

— Отправляйте поезд!.. Я ему покажу! — погрозил он пальцем в мою сторону и побежал к своему служебному вагону.

Поезд ушёл.

Теперь я решил, что, если Шиленко употребил публично по моему адресу слово «крамольник», значит моя революционная работа известна, и, следовательно, пришёл мне конец. Похищение склада нелегальщины подтверждало мои выводы. А из Зимы сообщили, что Шиленко действительно дал оттуда телеграмму в Томск с предложением немедленно отстранить меня от службы.

Я ждал.

Но работы своей не прекращал.

Началась кампания выборов делегатов на пенсионный съезд. Наша группа снова развила агитационную работу. Особенно много досталось на долю мою и Истратова. Главные трудности кампании были на линии в среде линейных движенцев и телеграфистов. А тут мы были сильны только двое, ибо связи были только у нас.

Увольнения моего по какому-то чуду не последовало. Из этого мы сделали вывод, что бюрократия уже не в силах вести с нами открытых схваток; очевидно, она думает укрепить своё ­положение на предстоящем съезде. Нам известно было, что по всей линии старшие агенты развивают бешеную агитацию против выборов на съезд красных.

Слово «красные» тоже было уже в ходу в это время.

В нашей группе долго дебатировался вопрос: давать или не давать открытый политический бой бюрократии и на предстоящих участковых выборах делегатов? Большинство членов группы склонялось к мысли, что местное, частичное выступление будет преждевременно, раскроет наши карты и может повести к разгрому нашей организации; лучше собрать силы на съезд и там уже дать бой, который встряхнёт всю линию. На этом и порешили. С выработанным наказом в руках, мы с Истратовым две недели носились по станциям и разъездам. Тут мы выяснили, что старшие агенты и начальники крупных станций не склонны поддерживать нас, но большинство разъездов и мелких станций за нас и за нашего кандидата. Одновременно с нами вели агитацию и старшие агенты против «красных».

Наконец, назначен был день участкового собрания железнодорожников для выборов делегата на съезд. Выборы были двухстепенные: сначала избирали делегатов от станций и от отдельных служб и учреждений, а эти делегаты избирали из своей среды одного делегата на съезд. От разъезда Шетик служащие и рабочие избрали меня. В Зиме и кое-где на линии пролезло несколько старших агентов, во главе с ревизором Углянским.

Делегатское собрание в Зиме сразу же — по вопросу о председателе собрания — разделилось на две группы: маленькая группка голосовала за Углянского, подавляющее большинство — за меня.

Нам известно было, что старшие агенты со своими прихвостнями будут выставлять Углянского на томский съезд. Но после провала Углянского в качестве председателя он сам выдвинул на съезд кандидатуру помощника начальника станции Зима — Андреева.

Андреев был «ни нашим ни вашим». При других условиях он мог бы пройти и мог бы повезти на съезд черносотенный наказ от имени целого участка.

Но организованная сила была на нашей стороне.

Я прошёл подавляющим большинством голосов.

Почти единогласно, при двух или трёх воздержавшихся, принят был и наш наказ: за него голосовали даже сторонники Углянского, очевидно — не разобравшиеся в сути наказа.

Уходя с собрания, Углянский крикнул:

— Позор! Кого вы избирали!? Березовского завтра выгонят со службы... а вы его наградили почётным званием делегата! Позор!

Углянского проводили гробовым молчанием.

В последних числах июня делегаты потянулись с линии в Томск. В пассажирском поезде, в котором я ехал, оказалось человек пятнадцать делегатов: ревизоры движения‚ начальники депо, путейские инженеры, начальники станций и помощники, телеграфисты и конторщики. В вагонах беспрерывно шли дискуссии и споры. Начинали с пенсионной кассы, а кончали политической схваткой. Публика сразу и резко разделилась на два лагеря: на правых — бюрократов и левых — социалистов; было и «дикое болото». Вот из-за этого-то болота мы и дрались. Обе стороны старались перетянуть «диких» на свою сторону.

Так в спорах доехали до Томска.

Живя в глухих таёжных углах, мы и не подозревали, что в таких центрах, как Томск, политическая борьба приняла уже открытые и чёткие формы.

Нас, таёжных медведей, прямо-таки поразило, что на вокзале в Томске нас встретили представители двух враждебных лагерей и тут же начали зазывать каждый в свой лагерь. Мы думали, что массовая политическая борьба идёт ещё в скрытых формах. А тут она развёртывалась перед нами почти на улице. Оробевшие линейные делегаты не проявляли симпатий ни к той ни к другой стороне, тем более, что многие из сочувствующих социал-­демократии побаивались, как бы не попасть в сети ­эс-эров; они тогда были очень радикальны, и речи их для многих казались мало чем отличающимися от речей с.-д.

С первого момента в Томске линейных делегатов окружили таким плотным кольцом различных агитаторов и так «заговаривали», что таёжникам приходилось в полном смысле слова отбиваться от них. Делегатов ловили в общежитии, на улице, даже в уборных. И «уговаривали». Заявление делегата о том, что он социал-­демократ, не помогало. Обычно томский агитатор махал рукой и упорно твердил жителю глухой тайги:

— Ну, какой вы социал-­демократ... Они вам просто вскружили голову... Знаем мы этих социалистов... Вы послушайте, что они делают и куда тянут наивных людей....

При этом начиналось расхаивание социал-­демократов и зазывание в свою лавочку.

Многие делегаты, в том числе и я, приехали в Томск дня за три до открытия съезда. Обычно днём мы бегали по закрытым групповым эсдековским собраниям, занимались собиранием сил и вырабатывали программу действий на съезде. С первых дней пребывания в Томске все делегаты и тут быстро стали размежёвываться на два противоположных лагеря: на левых и правых. Левыми, или — как нас называли противники — «красными», руководили томские социал-­демократы. Организационная и агитационная работа у них была поставлена прекрасно. Были в левой группе и эс-эры. Но преобладающее влияние принадлежало социал-­демократам. Они сорганизовали вокруг себя всю оппозицию. Состав левой части съезда был пёстрый: несколько молодых инженеров, томские студенты и конторские служащие, начальники мелких станций и разъездов, их помощники, машинисты, телеграфисты. Правой частью руководили махровые черносотенцы из начальствующих лиц Сибирской ж. д.; тут были старые инженеры, начальники отделений, ревизоры, начальники крупных станций; была в их числе и бюрократическая мелкота.

Когда борющиеся силы определились, начались разговоры о президиуме съезда, о повестке и регламенте: Обе стороны пробовали сговориться по некоторым вопросам до официального открытия съезда. Атмосфера была столь накалена, что первое же такое собрание (кажется, в помещении пенсионной кассы) ни к чему не привело.

Для характеристики наших настроений приведу такой ­случай.

Когда мы входили группами в помещение и проходили мимо толпившихся в коридорах бюрократов, они злобно шипели нам вслед:

— Красные!

— Социалисты!

А мы им отвечали весёлым криком:

— Бюрократы!

— Черносотенцы!

Вечерами наше общежитие полно было агитаторов с обеих сторон. До глубокой ночи шли споры и политические схватки. Разговоры вертелись не столько вокруг пенсионной кассы, сколько вокруг ожидаемого публикования проекта конституции.

6-го августа получены были телеграммы о булыгинской государственной думе. Делегатов это известие взбудоражило. Правые ликовали. А в нашем лагере клокотало возмущение.

Наконец, настал день открытия съезда.

В кулуарах шли по-прежнему схватки. Настроение накалялось. Чувствовалось, что съезд упрётся в стену на первом же вопросе — о президиуме. Нам заранее было объявлено, что председательствовать на съезде будет начальник дороги Штукенберг. А мы настаивали на выборном президиуме. Бюрократам это требование казалось чудовищным.

При напряжённом гробовом молчании, Штукенберг, окружённый высшими железнодорожными начальниками, объявил съезд открытым и произнёс коротенькую речь.

Тотчас же посыпались требования слова — к порядку ведения собрания. Первым получил слово один из томских делегатов. Томичи с.-д. предупреждали нас об этом делегате, что он из «белоподкладочников» (так называли тогда студентов-­реакционеров). И вдруг, к нашему изумлению, этот белоподкладочник произнёс громовую речь против председательствования Штукенберга, подчёркивая на каждом слове засилье бюрократии и связывая вопрос о назначенном президиуме с общеполитическим положением в стране и с бесправием народа. Закончил он свою речь призывом к борьбе с бюрократией и предложением отказаться от работ под председательствованием Штукенберга.

Побелевший и растерявшийся Штукенберг выслушал эту речь стоя. В президиуме царила растерянность. Начальствующие лица испуганно шушукались. Особенно много метался и шептался с другими начальник движения Ленцнер.

Вокруг вопроса о президиуме развернулись долгие и страстные прения. Левая часть съезда перенесла вопрос в политическую плоскость и нападала. Бюрократы и их подпевалы, ­обороняясь, толковали о своих «прерогативах». При общем шуме собрание нами было сорвано.

Вечером в общежитии опять были схватки. Агитационная работа социал-­демократов развернулась, что называется «вовсю». Агитировали за предъявление своих «особых» требований, за созыв особого собрания левой части съезда и за предъявление бюрократии ультиматума.

На другой день левая часть съезда устроила своё собрание. На этом собрании был выработан ряд политических требований, которые мы должны предъявить бюрократии и в случае неудовлетворения их огласить особую декларацию (которая тут же была принята) и уйти со съезда. Нам казалось, что большинство делегатов будет на нашей стороне и съезд или вынужден будет принять нашу платформу, или будет сорван.

Но, когда мы снова явились на съезд и когда снова начались бурные прения, мы увидели, что большинство съезда, на стороне бюрократии. Правда, это большинство было незначительно. Собрание было столь бурным, что обе стороны не давали говорить ораторам. При общем шуме и крике один из наших руководителей огласил декларацию-протест, в которой был ряд политических заявлений, и левая часть съезда покинула зал заседаний. Ушло около ста человек, а осталось немного больше ста. Эта оставшаяся часть всё-таки провела съезд и выработала ряд умеренных постановлений для представления в Петербург на утверждение.

А мы, побывав ещё несколько раз на закрытых собраниях с.-д., нагрузившись литературой, разъехались по домам.

Этот съезд и пребывание среди томских товарищей необычайно воодушевили нас, линейных работников, прибавили нам энергии и смелости.

Томские с.-д. нагрузили меня тючком нелегальщины‚ и оттисками нашей декларации с тем, чтобы я раздавал всё это по станциям и разъездам, где есть у меня знакомые, и разбрасывал по таёжным казармам. Это поручение томичей я выполнял пунктуально: не пропустил ни одного разъезда и при помощи одного товарища разбрасывал нелегальщину не только около мелькавших мимо поезда казарм, но и около путевых сторожей. Делали мы это‚ поочерёдно: когда товарищ спал, разбрасывал и раздавал я; когда я спал, разбрасывал он.

Уже на съезде в Томске для меня стало совершенно очевидным, что по всей России рабочий класс готовился к немедленной и генеральной схватке с самодержавием. А когда я вернулся на свой разъезд и побывал в Зиме, то увидел, что в зиминской группе с.-д. наблюдается некоторое затишье в агитационной работе. Товарищи ушли с головой в учёбу. На подпольных собраниях занимались усиленной читкой и разбором «Коммунистического Манифеста».

Между тем, из разговоров с деповскими ребятами нетрудно было убедиться, что среди рабочих царит боевое политическое настроение. Робко я попробовал заговорить в группе с.-д. о необходимости бросить учёбу и начать подготовку выступления. Меня по-товарищески высмеяли.

После этого вместе с Истратовым мы снова устремились на линию для раздачи нелегальщины и для агитации. Попутно знакомили линейных агентов с тем, что произошло на съезде. Изредка я ездил в Зиму, но, откровенно сознаюсь, тяготился учебными собраниями группы.

Группа к этому времени значительно разрослась, подпольные собрания посещало уже свыше двадцати человек, по преимуществу — машинисты, помощники и деповские рабочие. Из вновь вступивших в группу к этому времени помню помощника машиниста Жохова, фельдшерицу Христу, студентов-технологов Потрясова, Маршана и Брусенина.

В конце сентября или в первых числах октября на одном из подпольных собрания, Синицкий и Минеев внесли предложение: бросить чтения и начать работу по подготовке политической забастовки.

После небольшой дискуссии предложение было принято подавляющим большинством голосов, и тут же был разработан план работы.

Каждый член группы обязан был возобновить работу в своём кружке сочувствующих и, обсуждая текущий политический момент, ставить вопрос о политической забастовке по сигналу из центра; на собрания сочувствующих обязательно являться наиболее сильным товарищам.

Работа закипела. Собрания происходили еженедельно, а то и по два раза в неделю; собирались в зиминском посёлке, при станции, на квартирах машинистов и рабочих. Числа двенадцатого или тринадцатого в Зиме были получены первые смутные сведения об остановке движения поездов в центре.

А 14-го октября на большом общем собрании группы поставили и мы вопрос о выступлении. Решение о выступлении было принято единогласно. Тут же были распределены роли и избрана редакционная комиссия для составления воззваний, политических требований и лозунгов. В комиссию вошли: Сенкевич, Минеев и Березовский. В это время у нас уже был гектограф, изготовленный товарищем Маршаном. Забастовка назначена была на 16-ое октября. Руководящий штаб был избран в составе: Сенкевича, Минеева, Березовского, Краюшкина, Потрясова, Керзика, Синицкого, Шуландт; в помощь штабу выделено было несколько рядовых товарищей. Редакционная комиссия должна была 15-го приготовить воззвания, штаб должен собраться утром 16-го, а в полдень, во время получки жалованья в депо, мы должны были призвать рабочих к забастовке, расклеив и разбросав предварительно свои листовки. По условию с редкомиссией, обязался написать одно из воззваний и выслать его в Зиму утром 15-го октября. Сам я обязался явиться в Зиму 16-го утром, так как 15-го был дежурным по разъезду.

Данное мне поручение я выполнил и воззвание послал в Зиму 15-го утром. Но когда утром 16-го мы с женой явились в Зиму, то, кроме Минеева, никого из штаба не нашли. Минеев ходил по комнате расстроенный. Но 16-го утром оказалось, что никто, кроме меня, ничего не написал, штаб не собрался — Керзик уехал с поездом, Сенкевича нет дома, а Краюшкин и Синицкий одиноко мечутся в депо и по станции, отыскивая членов штаба. Не оказалось в Зиме и тех товарищей, которые взяли на себя роль помощников по штабной работе.

Пока мы с Минеевым переругивались, прибежал запыхавшийся Краюшкин и сообщил, что получка закончилась, возбуждённые и озлобленные рабочие разошлись; забастовка сорвана из-за отсутствия руководства.

Тотчас же мы занялись собиранием членов нашей группы. Собралось человек семь. Решили: взяться за составление прокламаций, вечером созвать ещё раз собрание всей группы и ещё раз наметить новый план выступления.

Вечером на квартире т. Бормотова собралось человек тридцать. Но вопрос о выступлении осложнялся. Весь наш план сводился к получке. А теперь этот случай отпал. Долго спорили о том, с чего начинать. Выход подсказал Краюшкин:

— О чём тут думать и гадать!? Ребята — как порох! Достаточно маленькой искры!.. Один раз сорвалось... Ещё раз попробуем... Важно, чтобы мы были на местах... А начать — начнём!.. Завтра к девяти часам утра разбросаем прокламации... В девять дадим тревожный гудок и начнём собирать всех в токарный цех...

— А если начальство помешает, — спросил кто-то, — и не позволит дать гудок?

— Взорвём паровой котёл! — спокойно улыбаясь, ответил Краюшкин. — Я берусь это сделать... Тогда всё смешается. А уж в суматохе-то мы начнём забастовку обязательно...

— Но, ведь будут жертвы.

— Экая важность! — вскрикнул Краюшкин. — Такие дела не делаются без жертв... На это надо сознательно пойти... Минеев предложил явиться всему штабу в депо к девяти часам утра.

Краюшкин, всё так же улыбаясь, запротестовал:

— Нет уж... Не надо... В начале обойдёмся без вас... Вы будьте на своём месте где-нибудь в одной квартире... Мы будем держать с вами связь, а вы будете руководить... Иначе вас могут сразу арестовать, и опять всё будет сорвано...

Он помолчал и, осклабившись, добавил:

— По правде сказать... я думаю, что добрая половина опять попрячется... Ведь вот до сих пор нет ни Сенкевича ни Керзика...

План Краюшкина был принят.

Штаб должен был собраться завтра в 8 часов утра в квартире Минеева. Забастовка начнётся с депо. Оттуда часть забастовщиков направится к дежурной кондукторских бригад и конторам, другая часть будет снимать бригады с поездов, а третья будет дежурить в депо, чтобы не допустить возобновления работ и не выпускать паровозов под поезда.

Весь этот вечер до глубокой ночи мы бегали по посёлку, устраивали групповые собрания с рабочими и служащими, сочувствующими забастовке. Через надёжных телеграфистов в этот же вечер были переданы телеграфные записки в Нижнеудинск и Иннокентьевскую‚ с извещением о начинающейся у нас забастовке.

А в квартире т. Бормотова всю ночь работала наша подпольная «типография»: печатали на гектографе воззвания, лозунги и краткий перечень политических требований.

Только на рассвете мы разошлись по квартирам для краткого сна.

Я ушёл в квартиру осмотрщика вагонов Булычёва.

Утром 17-го октября проснулись как будто от электрического тока, пущенного в тело. Было уже больше семи часов утра.

Булачёв пришёл с дежурства.

— Ну, как? что? — забросали мы его вопросами. — Работают? Ничего особенного незаметно на станции?

— Как будто ничего не видно, — ответил он. — Гудок был вовремя... Рабочие собрались, как всегда... Кругом тихо... Поезда идут своим чередом.

Волнуясь и поглядывая в окна, мы снова принялись гадать насчёт предстоящего выступления.

Прошло минут тридцать. На дворе пошёл снег. Крупные белые хлопья падали тяжело и медленно. Тихо переговариваясь, мы чутко прислушивались, ожидая тревожного гудка-сигнала. Я стал собираться в штаб.

Вдруг жена вскрикнула, показывая рукой на окно: — Смотрите! Смотрите! Наши! Идут!

Все кинулись к окнам.

Запорошённые белыми хлопьями снега, сгорбившись‚ и пряча руки в рукава, засаленные чёрные фигуры быстро шагали толпой мимо окон. Их было человек двести. Шагали по направлению к дежурным комнатам кондукторских бригад, которые стояли в стороне, наискось от наших окон.

Лишь только промелькнула чёрная, запорошённая снегом толпа, в комнату влетел Потрясов и восторженно заорал:

— Березовский! Ура! Забастовали!

Мы с женой и без того поняли, что забастовка началась. Это была интересная, незабываемая минута. В эту минуту нам казалось, что вековому гнёту самодержавия пришёл конец. Все наши тревоги и опасения рухнули. Волна народного гнева захлестнёт сейчас романовский трон и унесёт его в вечность вместе со всем царствующим домом и с бесчисленным сонмом бюрократии.

— Обалдевшие от восторга, мы стояли перед окнами, тормошили друг друга и, уж не помню что, кричали. Орал и Потрясов:

— Будет вам! Я ведь за вами пришёл. Рабочие требуют. Айда!

— А где наши? — спросил я, подавляя волнение. — Почему началось раньше срока?

— Ну, об этом ты спроси самих рабочих... А наши вероятно, у Минеева... Туда уже дали знать.

Мы быстро оделись и кинулись во двор.

Около крыльца столкнулись с группой рабочих.

Они сияли и тоже орали:

— Готово, товарищи! Забастовали.

— Часть ушла к кондукторам, часть осталась в депо...

— На станции снимают бригады с поездов.

— Давайте, указывайте: куда собираться?

Мы пока велели всем подходить к депо...

Вместе с группой рабочих двинулись к депо.

По-прежнему шёл снег. На станции, загромождённой поездами и порожними вагонами, стояла какая-то странно-жуткая тишина. Пропала куда-то обычная станционная суматоха. Изредка тоскливо посвистывали паровозы, отцепляемые от прибывших поездов и направляющиеся к депо. Около паровозов бегают Синицкий, Кабанов, Шуландт и небольшие группы рабочих. Между вагонами мелькают согнувшиеся фигуры служащих, — все направляются к депо. А там, на деповских путях и вокруг деповских корпусов, — тишина.

«Что-то будет? Что-то будет?» — назойливо стучит в мозгу.

Навстречу нам от депо бежали два жандарма. Увидав нас, они шарахнулись в сторону и нырнули под вагоны.

— Где будем собираться? — спросил кто-то из рабочих. — В кузнечном цехе, — ответили мы. — Собирайте всех туда.

Кузнечный цех был тогда ещё не отстроен и ничем не был загромождён.

Рабочие рассыпались по путям, а мы направились к раскрытым настежь воротам кузнечного цеха.

Тут нас встретила толпа рабочих, человек сорок-пятьдесят.

Откуда-то вынырнул начальник жандармского отделения, ротмистр Богушевский. Около него тёрлось человек пять жандармских унтеров.

Богушевский был бледен, чёрная бородёнка его и толстые посиневшие губы тряслись.

Подойдя к нам и кривя в улыбку рот, он хрипло спросил:

— Это что же, забастовка?

— Да, забастовка, ротмистр!

— Так, так... ну что ж... посмотрим... чего вы добьётесь...

— Добьёмся, ротмистр, свержения самодержавия!

— Дай бог! — хрипел Богушевский (у него в это время болело горло, и он кутался в меховой воротник шинельки).

— Дай бог, — растерянно повторял он. — Я, собственно, ничего не имею...

Окружавшие нас рабочие захохотали.

Богушевекий помолчал и, скорчив хитрую мину на лице, сказал, обращаясь ко мне:

— А я ведь знал, что у вас на разъезде подпольная типография... Мой тюфяк Гневчинский проспал вашу работу... А я знал раньше и прокламашки ваши получал.

— Тем хуже для вас! — ответил я. Рабочие опять захохотали.

— Ну, что ж, — деланно шутил Богушевский. — Кто старое помянет, тому глаз вон....

— Верно! — закричали кругом. — Правильно! Толпа вокруг нас росла.

Пришли: Минеев, Рыжков, Краюшкин, Синицкий и другие члены эсдековской группы.

Кто-то из толпы крикнул по адресу жандармов:

— Проваливайте подобру-поздорову!

Второй голос подхватил:

— Долой самодержавие!

Напряжённо слушавшая разговор накалённая толпа, точно подожжённая спичкой, угрожающе заревела:

— Долой жандармов!

— Снять оружие!

— Разоружить!

Богушевский побелел и вместе с унтерами кинулся сквозь толпу, бормоча на ходу:

— Уходим, господа, уходим.

От кондукторской дежурной обратно к депо шли рабочие вместе с кондукторами.

Мы двинулись в помещение кузнечного цеха.

Вместо трибуны посреди здания наскоро поставили два жестяных кожуха от сухопарных колпаков паровоза.

Пока народ собирался, рабочие и служащие рассказали нам, что делается на вокзале.

На станции оказались задержанными два воинских эшелона, возвращающихся с востока, и два эшелона уголовных каторжан-сахалинцев, выехавших с южной части Сахалина после занятия её японцами. Железнодорожное начальство, комендант и жандармы растерялись и бездействуют. Телеграфисты дежурят, но секретные шифрованные телеграммы задерживают и прячут. Офицеры, в количестве около ста человек, требуют от Богушевского применения военной силы для получения паровозов под их поезда. Ратники ополчения, находящиеся в ведении коменданта, несклонны к вмешательству в забастовку. Сахалинцы молчат.

Сюрприза в виде воинских эшелонов и сахалинцев мы не предвидели. Это обстоятельство осложняло забастовку и тревожило нас. Но раздумывать было некогда.

Кузнечный цех быстро набился до отказа. Народ стоял густой толпой даже снаружи, около широких дверей.

Над толпой, около трибуны, взвился красный флаг. В здании загремело:

— Ур-ра-а-а!

Мы все были так взволнованы, что не догадались даже избрать президиум.

Начались выступления ораторов. Члены нашей группы выступали один за другим. Рабочие встречали и провожали нас аплодисментами и криками «ура». Содержания первых речей теперь уже не помню. Смутно вспоминаю, что все говорили о гнёте самодержавия, о бездарности управляющей бюрократии и о, позорно проигранной войне, о бесцельно убитых и искалеченных солдатах; призывали рабочих к борьбе до полной победы над самодержавием. Речей никто не готовил. Говорили экспромтом. Но все речи были страстными, зажигательными. Наэлектризованная толпа слушала нас, затаив дыхание.

После нас выступали с коротенькими речами беспартийные. Из них запомнилось выступление главного кондуктора ­украинца Дерюги. Он сказал всего несколько слов. Но эти слова были пересыпаны такой едкой украинской солью по адресу царствующего дома Романовых, что Дерюге долго и бурно аплодировали.

Покончив с речами, мы предложили сейчас же избрать стачечный комитет для руководства забастовочным движением.

По заранее разработанному плану нам и было предложено: избрать сейчас только ядро стачечного комитета из лиц, которых все знают и которым доверяют, затем сегодня же к вечеру собраться всем по службам и избрать в комитет по одному представителю от каждой службы и от больших контор. Никакой нормы представительства не устанавливалось. Да нам некогда было и подумать об этом раньше.

Я хотел предложить список лиц из нашей группы в руководящее ядро. Но толпа предупредила меня. Со всех сторон закричали:

— Минеева!

— Березовского!

— Синицкого!

— Потрясова!

— Краюшкина!

— Рыжкова!

— Кабанова!

Эти фамилии выкрикивали долго и настойчиво.

Когда я предложил голосовать, поднялись почти все руки.

В конце митинга мы предложили принять несколько постановлений: 1) первое заседание стачечного комитета должно состояться сегодня в семь часов вечера, но, во избежание арестов, место собрания остаётся под секретом; 2) все избранные сегодня по службам делегаты должны явиться на это заседание обязательно; адрес собрания они узнают в квартире Булычёва; 3) президиум избрать на этом же заседании вместе со списком доизбранных делегатов объявить завтра на общем собрании; 4) дальнейшее руководство забастовкой переходит в руки стачечного комитета, постановления которого обязательны для всех рабочих и служащих; 5) общее собрание назначить здесь же, в кузнечном цехе, завтра, в 10 часов утра; 6) стачечному комитету выработать к следующему дню подробную программу требований; 7) стачечный комитет имеет право кооптации; 8) принять меры к охране потушенных паровозов; 9) поставить охрану из рабочих в депо.

Эти постановления приняты были единогласно.

По нашему предложению, толпа двинулась в посёлок с красным флагом и с пением революционных песен.

Впереди толпы в посёлок послано было несколько человек для приглашения приказчиков примкнуть к забастовке.

Ещё задолго до начала забастовки, через Сенкевича, служившего раньше в магазине Розенберга, мы распропагандировали приказчиков и даже самих хозяев двух магазинов — Розенберга и Мейеровича, в домах которых было несколько нелегальных сходок. Помимо этих магазинов, в посёлке был большой магазин Щелкунова и Метелева и ряд мелких магазинов.

Когда толпа пришла на поселковую площадь, магазины все были уже закрыты. Оттуда навстречу нам шли небольшие толпы народа. Ни солдат ни полиции нигде не видно было.

На площади устроили второй митинг.

Речи чередовались с революционными песнями. Но пели мы из рук вон плохо. За исключением нескольких человек, членов из группы с.-д., никто не знал революционных песен. Но всё-таки пели. Особенно надрывались тт. Рыжков и Бормотов, которые знали слова песен и имели хорошие голоса.

Закончили митинг и разошлись по домам в сумерках. Делегаты стачечного комитета и некоторые члены эсдековской группы пошли к Минееву на совещание. Здесь, у Минеева, мы получили новую информацию о положении на вокзале: начальство очухалось; офицеры заняли зал первого класса, объявив его офицерским клубом; там идут беспрерывные совещания железнодорожного начальства с офицерами; среди солдат и сахалинцев ведётся черносотенно-погромная агитация; в совещаниях особую ретивость проявляют монтёр депо из командированных машинистов (фамилии не помню) и ревизор движения Углянский; поговаривают об аресте стачечного комитета; но выборы делегатов идут беспрепятственно по всем конторам и службам.

Обсудив эту информацию, мы решили всё-таки собраться сегодня же всему стачечному комитету и послали одного из членов на поиски конспиративной квартиры. Другому члену комитета поручено было отыскать конспиративные квартиры для нашего ночлега. А Синицкого и Кабанова отправили для переговоров с начальником участка тяги Сенченком о порядке охраны паровозов и деповского имущества.

От имени зиминской группы РСДРП и от имени стачечного комитета Синицкий заявил Сенченку, что мы принимаем полную ответственность за сохранность паровозов и имущества при условии, если со стороны начальства не последует провокационных выступлений и не будет попыток срыва забастовки.

По словам товарищей, Сенченко волновался, умолял их спасти паровозы и дал слово, что примет все меры к тому, чтобы начальство не вмешивалось в забастовку до окончания её во всероссийском масштабе.

Получив эти сведения, мы наскоро обсудили план организации стачечного комитета, порядок его работ во время забастовки и после окончания её.

Единогласно решили: после окончания забастовки стачечный комитет ни в коем случае не распускать.

К восьми часам вечера все вопросы были покончены.

Получены были сведения, что квартиры для заседания комитета и для ночлега готовы; делегаты все в сборе — ожидают нас.

Это было оригинальное заседание.

Оказалось, что из страха перед репрессиями никто не пожелал дать квартиру для собрания стачечного комитета. Но рабочие отыскали где-то на окраине недостроенный и пустой дом с заколоченными окнами.

Когда мы пришли в этот дом и вошли в одну из комнат, там были уже все в сборе; но тьма была такая, что ничего нельзя было разобрать. Среди сдержанного говора протолкались к стенке. Кроме тьмы, было ещё и страшно холодно. Все делегаты стояли на ногах, — мебели не было никакой. Кто-то крикнул: — Неужели нельзя достать лампу или свечку?

Ответило сразу несколько голосов:

— Некогда...

— Забыли...

— Ладно и так...

— Пора начинать, а то накроют ещё...

— Начинайте, товарищи!

— Где Березовский?.. Минеев?..

— Здесь, здесь, товарищи! Но как же начинать? Мы ничего не видим. Как писать протокол?

Опять кто-то крикнул из тьмы:

— Есть спички и лучина!.. Я запасся лучинкой... Когда будем писать протокол, зажжём лучину и будем светить... а говорить можно и без огня.

Под дружный хохот открыли заседание. Меня избрали председателем, Минеева — секретарём. Началась перекличка фамилий делегатов, избранных от контор и служб.

— Кто избран от рабочих депо?

Из толпы выкрикивали:

— Кондэ!

— Муранов!

— Гульнев!

— Ковин!

Перебивая выкрики, кто-то предложил:

— Зажгите лучину! Покажите избранных! Вспыхнула спичка, замигала лучина, жёлтый огонёк забродил по толпе, отыскивая лицо делегата и освещая новую стройку, в пазах которой торчала мохнатая непроконопаченная кудель.

Толпа хохотала и восклицала:

— А-а! Вот он какой!

— Свети хорошенько!.. Одни зубы видать...

— Ладно!.. чумазый — значит наш.

При общем смехе я продолжал перекличку:

— Кто от конторы участка тяги?

— Бормотов!

— Знаем, табельщик... — А всё-таки покажите... как бы впотьмах другого не подсунули...

Толпа хохотала, а жёлтая тень от горящей лучинки, прыгая над головами и цепляясь за конопатку, осветила в углу комнаты смеющееся лицо т. Бормотова.

— Верно, он самый! — кричали делегаты. — Выкликай дальше!

— Кто из 23-го участка службы пути?

— Я, Брусенин! — раздался сиповатый голос из середины толпы.

Огонёк лучинки снова метнулся к верху и отыскал оскаленное якутское лицо т. Брусенина.

— Этот приметный.

— Запомним! — хохотали делегаты. — Пиши, Минеев, пока лучина не погасла.

Так с хохотом перебрали фамилии всех делегатов.

А в ногах у нас сидел, оперевшись на одно колено, Минеев; он был в лёгоньком пальто и в бобровой шапке, похожей на монашеский клобук; перед ним торчал коротенький обрубок бревна, на котором Минеев писал протокол. Лучинка то потухала, то, потрескивая, вновь вспыхивала; жёлтая тень огня то прыгала вверх, освещая чёрную груду народа с оскаленными хохочущими лицами, то падала вниз — к склонённому монашескому клобуку, на который падали искры, вызывавшие протест Минеева и ещё больший хохот делегатов.

От имени зиминской группы с.-д. Минеев предложил избрать президиум комитета в составе семи человек для проведения в жизнь постановлений комитета и для текущей работы. В президиум вошли: Березовский, Минеев, Шуландт, Потрясов, Синицкий, Маршан, Брусенин. Позднее президиум увеличился до девяти человек, — в него вошли тт. Сенкевич и Кабанов.

Председателем комитета избран Березовский, заместителем — Шуландт, секретарём Потрясов, казначеем — Минеев.

Кроме того, в качестве женской секции кооптированы в комитет: Кабанова Е. И., Кемкевич В. Ф., Березовская И. В.

Покончив с организационными вопросами, комитет перешёл к решению двух больших принципиальных вопросов: 1) о захвате власти, 2) о программе требований.

По первому вопросу прения были долгими и бурными.

К этому времени лучинки наши уже истощались. Кабанова и Березовская пошли искать лампу. Прения развернулись впотьмах. Но, и не видя друг друга, делегаты страстно нападали один на другого, перебивали друг друга и шумели. Руководить собранием было очень трудно, — лучинка вспыхивала лишь в самых крайних случаях, когда нужно было отыскать по голосу кого-нибудь из упорных нарушителей тишины и призвать его к порядку. Но важность вопроса была очевидной для всех, и все делегаты хотели договориться до конца.

Несмотря на то, что в это время все мы, не исключая и членов эсдековской группы, были очень и очень слабыми политиками и никто из нас не умел теоретически обосновать вопрос о захвате власти, но и тогда уже наше классовое чутьё упорно толкало многих из нас на путь захвата власти. В победе мы не сомневались. Но инстинктивно чувствовали, что победа будет прочной только тогда, когда «всё» будет в наших руках.

А так как в наших руках не было ещё «ничего», мы спорили.

Одни предлагали немедленно сместить всё начальство по всем службам и избрать вместо него своих людей — из числа забастовщиков; объявить, что вся власть переходит в руки стачечного комитета.

Другие называли такую постановку вопроса утопией, авантюрой, считая, что вопрос о власти может быть решён только в центре, что объявить сейчас власть стачечного ­комитета — значит дать лишний козырь начальству для арестов и разгрома забастовки.

— Ни черта не будет! — кричали из тьмы товарищи, сторонники захвата власти. — Нас миллионы! Сила на нашей стороне. Всех не арестуют.

— Это не доказательство! — перебивали их противники. — Надо трезво взвесить обстоятельства. Самодержавие не остановится ни перед чем... Мы должны быть готовы к нападению...

— Будем защищаться! — перебивали голоса из углов. — Дадим отпор!

— Да чем защищаться?

— С оружием в руках!

— А где оно у нас?

— Найдём!

— Петербургские рабочие в таком же положении...

— То Петербург, а то Зима...

— Перестреляют нас, как глухарей...

— Не посмеют!

Шум и перекличка впотьмах увеличивались. Я призывал к порядку, но меня плохо слушали и кричали:

— Надо сегодня же твёрдо решить: быть или не быть самодержавию!?

— Сегодня же решить!

— К чорту самодержавие и бюрократию!

Вошли с горящей лампой Кабанова и Березовская. Лампа осветила возбуждённые лица и горящие глаза и как будто успокаивающе подействовала на всех.

— Товарищи! — зазвучал чей-то ровный голос. — Никто не будет защищать самодержавие... Мы все за полный захват власти... Но мы забываем, что на станции — два эшелона солдат, два эшелона сахалинцев, команда ратников и вооружённые жандармы... а у нас, в депо, и двух десятков револьверов не наберётся...

— Правильно...

— Верно...

— Надо так постановить, — продолжал тот же спокойно-ровный голос. — После окончания забастовки и ухода эшелонов добиться увольнения ратников и разоружить жандармов... создать свою вооружённую дружину... тогда всё будет в наших руках...

— Правильно!

— Верно...

— Голосуйте!

Я не помню точно, кому принадлежал этот спокойный голос, как будто товарищу Синицкому; не помню, кто предложил резолюцию, общий смысл которой сводился к следующему:

«Стачечный комитет, при поддержке рабочих и служащих станции Зима, должен приступить к постепенному захвату власти на станции и в посёлке; создать свою вооружённую дружину и разоружить жандармов; подчинить себе железнодорожные учреждения, мирового судью и полицию; не выпускать власти из рук до созыва учредительного собрания».

Эта резолюция объединила всех.

Делегаты снова повеселели. Со всех сторон кричали:

— Голосуйте! Резолюцию приняли единогласно.

Программа политических и экономических требований была нами выработана при участии многих беспартийных, сочувствовавших забастовке. Сейчас её приняли почти без прений.

Программа (или платформа, как мы её назвали) была списана нами частично с программы минимум РСДРП и перемешана нашей зиминской отсебятиной. Это был удивительный политико-экономический винегрет, над которым впоследствии мы много смеялись. Но винегрет был радикальный и всеобъемлющий включительно до требований отмены отдавания чести, выдачи сцепщикам новых рукавиц и созыва всероссийского учредительного собрания на основе прямого, тайного и пр.

Заседание окончилось.

Чёрная возбуждённо-гудящая толпа хохотала, размахивала руками:

— Покончили с самодержавием!

— Долой бюрократию!

— Да здравствуют забастовщики!

— Расходись, ребята!

— Не все сразу...

— Расходись по два, по три...

Делегаты группами стали расходиться по конспиративным квартирам.

И не зря.

В эту ночь группа вооружённых офицеров ходила до свету по квартирам станционных служащих, — искала главарей забастовщиков.

Но никого не нашла.

Сейчас, спустя двадцать лет, удалось установить лишь следующий список членов зиминского стачечного комитета, избранных на собраниях 17 октября 1905 г.: Слесаря: Кондэ Т. Д., Муранов Д. В., Краюшкин П., Проминский Л. И., Гульнев Н. В., Ковин.

Столяр: Якимов. Машинисты: Синицкий Д. А., Звинский М. С, Кабанов В. Н., Шуландт, Станевич, Керзик; последний кооптирован позже.

Помощники машинистов: Рыжков П. П., Жохов И., Маршан Н. К. — студент-технолог, Потрясов И. С. — студент-технолог.

Конторщики участка тяги: Минеев П. П., Сенкевич А. М.; последний кооптирован позже.

Десятники: от 23-го уч. сл. пути Брусенин Н. П. — студент-технолог; от 24-го уч. сл. пути Вишневский А. А. — техник.

Осмотрщик вагонов: Булычёв С. Е.

Табельщик депо: Бормотов Л. И.

Кондуктора: Дерюга И. Е., Храмов.

Телеграфисты: Шатров И. Т., Лебедев.

Начальник разъезда Шетик: Березовский Ф. А.

Женская секция: Кабанова Е. И., Кемкевич В. Ф., Березовская И. В.

Кроме того, позднее были избраны делегаты от ремонтных рабочих и от стрелочников, но они редко бывали на заседаниях комитета, и фамилии их память не сохранила.

Всего в стачечном комитете было от 32 до 35 членов.

В процессе работ некоторые члены отзывались избирателями и в место них выдвигались новые.

Деятельное участие в работах комитета за всё время его существования (с 17-го октября 1905 г. по 9-ое января 1906 г.) принимали: машинист Зайцев, станционный сторож Бобровников и целый ряд рабочих и машинистов, фамилий которых сейчас уже не помню.

18-го октября, часов в восемь утра, в квартире т. Минеева собралось человек двадцать членов группы с.-д.

Ещё раз обсудили постановления, принятые вчера стачечным комитетом, внесли кое-какие исправления и добавления.

Тогда мы плохо разбирали, где должна кончаться работа социал-­демократической группы и где должна начинаться работа стачечного комитета, тем более что в стачечном комитете подавляющее большинство голосов принадлежало социал-­демократам. Значит, можно решать и перерешать дела комитета так, как найдёт необходимым группа. Ведь рабочие доверяют социал-­демократии.

В конце совещания разыгрался маленький инцидент. Неожиданно в комнату вошли Сенкевич и Керзик.

При гробовом молчании всех присутствующих, Сенкевич подошёл к Е.И. Кабановой, сидевшей близ двери, и подал ей руку.

Кабанова грубо и громко сказала:

— Я вам руки не подам.

— А мне? — спросил Керзик, протягивая ей руку.

— Трусам руки не подаю! — ответила Кабанова.

Оба товарища стояли с видом оплёванных, уничтоженных.

Сенкевич с трудом начал:

— Товарищи, мы не так виноваты, как вы думаете...

— Где вы были вчера!? — шумела Е. И. Кабанова. — Когда мы начинали забастовку, вы прятались?

Но её быстро уняли и дали возможность говорить Сенкевичу и Керзику.

Объяснялись они долго и сбивчиво. Оказалось, что Сенкевич был болен и где-то валялся с температурой; он ссылался на свидетелей. Керзик накануне забастовки получил наряд и вынужден был уехать с поездом.

Вокруг этих объяснений развернулись горячие прения: одни нападали на Сенкевича и Керзика, другие защищали их и предлагали кооптировать в стачечный комитет.

В эту минуту многие из нас чувствовали глубокую неприязнь к провинившимся товарищам; но все мы отлично сознавали, что оба они слишком ценны для нашего общего дела: Сенкевич был единственным среди нас развитым марксистом, на целую голову выше нас стоящим в области теории классовой борьбы; он был прекрасным оратором и не плохим организатором. А Керзик пользовался популярностью среди машинистов и мастеровых депо.

Большинством голосов решили: кооптировать обоих в стачечный комитет и инцидент считать исчерпанным.

Позднее мандат т. Сенкевича был подтверждён ещё и выборами от конторы депо.

Распределив роли на предстоящем митинге, все собравшиеся пошли к депо.

Там, около депо, бросилось в глаза следующее: на путях и около выходов стоят вооружённые солдаты с задержанных поездов; дежурные рабочие повсюду сняты; только около холодных паровозов толчётся несколько засаленных фигур. Но ворота, ведущие в кузнечный цех, свободны от военной охраны. К воротам‚ тянутся толпы рабочих и служащих. Мелькают фигуры женщин.

Перед началом митинга нам сообщили, что в клубе‚ офицеров снова были совещания с железнодорожным начальством. Решено занять вооружённой силой всё депо. Для какой цели — неизвестно. Солдаты стоят в депо с вечера.

А кузнечный цех был уже полон народом. Отсюда в соседний цех вели широкие двери и два окна. Двери были заперты. Через окна видны были фигуры вооружённых солдат в мохнатых папахах. Рабочие мирно переговаривались с ними через разбитые стёкла.

Мы решили не обращать внимания на присутствие солдат в соседнем цехе и открыли митинг.

Трибуной служили всё те же кожухи сухопарных колпаков.

Под гром аплодисментов объявили состав стачечного комитета и президиума.

Снова полились страстные зажигательные речи: разбирали существующие порядки в стране (речь Березовского); высчитывали, сколько стоит содержание царствующего дома, сколько царица тратит на духи (речь Минеева); говорили о необходимости борьбы с самодержавием вплоть до созыва учредительного собрания (речь Сенкевича); о захвате власти (речь Маршана). Среди выступавших беспартийных рабочих нашлись сторонники немедленного захвата власти. С отповедью им выступил Дерюга и произнёс речь о дележе шкуры медведя, которого ещё не убили. Дерюга опять пересыпал свою речь украинской солью.

Толпа бурно аплодировала ораторам. В конце митинга была оглашена и принята программа наших требований.

От имени зиминской группы с.-д. мы предложили двинуться всем в посёлок, и я хотел уже объявить митинг закрытым, но в этот момент из толпы кто-то попросил объяснить, что значит красный цвет нашего знамени. Я стал объяснять и готов уже был сказать: «объявляю митинг закрытым», как вдруг из машинного отделения донёсся звук, похожий на рёв медведя. Это ревел деповский гудок, призывающий мастеровых к работам.

В нашем помещении мгновенно наступила тишина. Все тревожно устремили взгляды в сторону машинного отделения. А гудок ревел жалобно и протяжно. Наконец всем стало ясно, что гудок провокационный. Группа возбуждённых рабочих, стоявших близ двери, ведущей в токарный цех, с криком рванулась из толпы к двери и начала толкать её, пытаясь открыть; они хотели проникнуть в машинное отделение с тем, чтобы оборвать гудок.

Я успел только крикнуть:

— Товарищи! Это — провокация начальства! Соблюдайте порядок... бросьте... не ломитесь!

В этот момент раздался звук похожий на треск сухой лучины.

Толпа замерла. Около двери произошло какое-то замешательство.

Снова раздался треск лучины.

Я стоял на колпаке, смотрел в сторону двери, но не мог разобрать, что там делается; видел только, что рабочие отскочили от двери и заметались в толпе. Сзади меня в таком же недоумении на кожухе стоял второй товарищ.

В третий раз затрещала лучина.

Почти в тот же момент задние ряды, стоявшие около двери, отчаянно закричали:

— Стреляют!

— Стреляют! И, обезумев, шарахнулись к средине, налезая друг на друга.

Протрещал четвёртый залп.

Толпа дрогнула. Метнулась к выходу. И понеслась вон из ­здания.

А мы с товарищем всё ещё не понимали, что треск сухой лучины есть нечто иное, как залпы солдат, стрелявших через закрытую дверь.

Надрываясь, мы кричали:

— Товарищи! Стойте! Стойте!

Нашего крика никто не замечал.

Охваченная паникой толпа стремительно неслась к выходу. А сзади толпы падали и корчились по полу окровавленные ­рабочие.

Только теперь я понял, что в нас стреляют.

Взглянул вниз. Там сидел, спрятавшись за жестяной кожух-трибуну, Брусенин.

После пятого залпа мы спрыгнули с кожуха к Брусенину. Вокруг нас уже пусто. Задние ряды были около ворот, из которых люди веером рассыпались по путям в разные стороны.

Мы кинулись за толпой. Бежали. Кричали, призывая остановиться и помочь раненым, но нас никто не слушал.

Около ворот к нам присоединились: Шуландт, Синицкий и несколько женщин. Мы продолжали кричать, призывая на помощь раненым. Постепенно вернулось несколько рабочих. Кинулись обратно в здание и стали подбирать раненых. Их оказалось семь человек: кондуктор Биценко, рабочие Проминский, Муранов, Воробьёв; фамилий остальных троих не помню. Муранов был ранен в ногу, Проминский — в шею, Биценко — в ногу, у Воробьёва по всей груди болтались куски мяса и окровавленные клочья рубахи; пуля прошла по его груди рикошетом, вырывая тело с рубахой.

Солдаты стреляли из помещения, пол которого был значительно ниже пола кузнечного цеха, поэтому пули проходили через дверь снизу вверх и ударялись в потолок; лишь некоторые, задевая людей у двери и ударяясь в металлические части потолка, рикошетом падали вниз.

Если бы солдаты стреляли в толпу по прямой горизонтальной, убитых и раненых было бы много.

Тяжело раненых подхватили и понесли в больницу. А легко раненые сами ушли на перевязку.

В пустом здании стало тихо, как в гробу.

Мы заглянули в окна, ведущие в соседний цех. Солдаты куда-то исчезли.

При выходе из здания, столкнулись с ротмистром Богушевским, которого окружала группа жандармов. Он бегал оловянными глазами по раненым и бормотал:

— Что такое? Что случилось, господа? Кто их ранил?

Вокруг нас уже образовалась не большая толпа. Рабочие закричали:

— Подлец!

— Убийца!

— Ещё спрашивает, сукин сын...

— Убийца!

— Мерзавец!

Жандармы хватались за револьверы.

Богушевский остановил их:

— Погодите!

Посмотрел на ругающихся рабочих и молча пошёл в след за ранеными к больнице. Туда же пошли и жандармы.

В больнице у Богушевского произошло столкновение с врачом Нечаевым, который встретил его грубым окриком, показывая на раненых:

— Кто это натворил?

— Понятия не имею, — ответил Богушевский, пожимая плечами, и протянул Нечаеву руку.

Нечаев крикнул:

— Не подам вам руки!

— Почему? — удивился Богушевский.

— Потому что вместо головы у вас кочан на плечах!

Богушевский вспылил и пригрозил Нечаеву немедленным арестом.

— Не имеете права! — кричал Нечаев. — Вон отсюда! Я здесь хозяин...

Богушевский с жандармами ушёл.

Организуя засаду и расстрел митинга, царские опричники рассчитывали навести этим панику на забастовщиков и тем сорвать самую забастовку.

Но вызвали взрыв негодования у забастовщиков и их твёрдую решимость бастовать до конца.

Забастовщики сняли с дежурства по депо последних рабочих.

Некоторые забастовщики открыто грозили и заявляли, что после ухода войск со станции расправятся с Богушевским и с железнодорожным начальством. Проклятия посылались и по адресу начальника участка тяги Сенченка, который дал слово не допускать вмешательства в забастовку.

У Сенченка были свои «уши», которые доносили ему о настроении рабочих. А у нас были свои «уши», которые сообщали о совещаниях и решениях начальства.

В числе наших агентов был станционный сторож Бобровников, которого начальство не подозревало в «соучастии» и не стеснялось в разговорах при нём. Бобровников доставлял нам самые свежие и самые ценные сведения.

К полдню 19-го октября выяснилось, что, благодаря неумелому обращению солдат, несколько паровозов замёрзли окончательно, а остальные подвергнуты той же участи. Это могло привести к катастрофе всего движения на линии Зима-Тулун-Половина на много дней после окончания забастовки.

Угрозы рабочих и замораживание паровозов так подействовали на Сенченка, что его разбил паралич. Но подкреплённый врачами, Сенченко созвал к себе всех начальствующих лиц и стал умолять о прекращении репрессий. Опричники и сами поняли теперь, что расстрелами забастовку не потушить, а катастрофа с паровозами приведёт многих из них на скамью подсудимых. В этот день среди них царила растерянность.

После совещания начальства у постели больного Сенченка, последний вызвал т. Синицкого и предложил ему уговорить забастовщиков принять охрану депо и паровозов.

Синицкий сообщил предложение Сенченка стачечному комитету и добавил, что в среде военной и гражданской администрации полная растерянность.

Хотя комитет был не в полном сборе, но мы сочли, что настал удобный момент для наступления на самодержавные порядки, что надо начинать вырывать у самодержавия власть, хотя бы по частям.

Тотчас же было выработано контрпредложение:

«Стачечный комитет готов принять полную ответственность за сохранность депо, мастерских и паровозов при условии: 1) начальство немедленно снимает военную охрану, 2) Сенченко особым приказом сдаёт участок товарищу, избранному стачечным комитетом, который будет управлять на правах начальника участка.»

С этими требованиями пошли Синицкий и Кабанов. Через небольшой промежуток времени они вернулись и сообщили, что начальство согласно на все наши требования, просит лишь ускорить приём участка и денежных средств.

Товарищ Синицкий пользовался среди нас и среди машинистов и мастеровых полным доверием; поэтому его кандидатура в выборные начальники участка тяги была принята без прений.

Так как начальство требовало, чтобы при подписании акта о приёме‚ присутствовал кто-нибудь из уполномоченных стачечного комитета, мы выделили для этой роли товарища Кабанова.

В конторе участка тяги собрались: ротмистр Богушевский, комендант станции, комендант эшелона, их адъютанты, несколько служащих конторы, тт. Синицкий и Кабанов. У денежного ящика стоял часовой.

Из квартиры, которая находилась тут же, вывели под руки Сенченка и усадили в кресло.

При напряжённой тишине Синицкий ещё раз повторил требования, выдвинутые стачечным комитетом, которые он просил внести в акт:

«Богушевский даёт подписку о немедленном снятии военной охраны. Сенченко отдаёт приказ по линии о том, что он сдал участок уполномоченному стачечного комитета машинисту Синицкому, который распоряжается денежными средствами участка, назначает и увольняет всех должностных лиц участка. Богушевский и комендант станции дают подписку в том, что они не допустят никакого вмешательства в забастовку впредь до окончания таковой во всероссийском масштабе. Никаких паровозов до окончания забастовки из депо не будет выпущено. Одновременно со сдачей имущества сдаётся и участковая касса. Всё имущество и все средства сдаются по особым актам.»

Взволнованные и бледные царские холопы вынуждены были ещё раз подтвердить своё согласие на все наши требования, которые были внесены в акт о соглашении и о сдаче участка.

Сенченко умолял только об одном: спасти паровозы.

Началась процедура составления и подписания соглашения.

Сенченко расписался в сдаче участка, а Синицкий — в приёме.

Со стороны начальства в качестве свидетелей подписались: ротмистр Богушевский, комендант станции и комендант эшелона. С нашей стороны — т. Кабанов.

Тут же была намечена комиссия для составления подробных описей приёма и сдачи участкового имущества, паровозов и кассы.

Весть о назначении начальником участка тяги выборного от забастовщиков моментально облетела всю станцию и весь посёлок.

Забастовщики торжествовали. А Синицкого и нас, комитетчиков, поздравляли с победой.

Но торжество наше омрачилось известием о том, что раненый товарищ Воробьёв умирает, а положение кондуктора Доценка тяжёлое.

Вечером я пошёл в больницу к раненым товарищам. Товарищ Воробьёв лежал в отдельной палате весь забинтованный в марлю, но марля была сплошь розовой от просачивающейся крови. Глаза его были закрыты. Всё тело слегка вздрагивало. Он испускал последние вздохи.

В соседней палате лежали Проминский и Доценко. На их лицах не было и тени уныния.

Встречая меня, они оба улыбались.

Проминский был забинтован, а Доценко, покрытый серым одеялом, казался просто выздоравливающим больным; только лицо, обтянутое русой бородкой, было необычайно бледное.

С разрешения фельдшерицы мы расцеловались.

У Проминского пуля застряла где-то в шее, и ему не разрешили говорить.

Я подошёл к Доценко. Стал его утешать сообщением врача о скором его выздоровлении.

Доценко улыбнулся:

— Не утешай, товарищ Березовский. Скажи лучше: крепко вы держитесь?

Я рассказал о настроении забастовщиков, о назначении т. Синицкого.

Глаза Доценка загорелись торжествующим огоньком:

— Вот это хорошо! Это — наша первая победа.

Он помолчал и спросил:

— Как думаешь, свалят царя?

— Свалим, товарищ Доценко... Об этом не может быть двух мнений. И ты будешь вместе с нами торжествовать победу!

Доценко опять улыбнулся и покрутил головой:

— Нет... Моя песня спета... Крышка! Я умираю... Говорят, заражение крови началось у меня... Хоть и мало понимаю... а знаю, что... умру.

Он снова помолчал. Закрыл ненадолго глаза. Потом открыл и, напряжённо глядя мне в лицо, порывисто заговорил: — Поверь, товарищ Березовский!.. Мне не жалко себя... Я знаю, что скоро умру... Пусть будет наша кровь первой... за свободу!.. Кто-нибудь должен умереть... Такое дело нельзя без жертв... Только скажи мне, свалите вы царя?

— Да, свалим, товарищ Доценко! Ведь боремся не одни мы... Вся Россия поднялась! Всё замерло!.. Все дороги, все фабрики и заводы. Не хватит забастовки, возьмёмся за оружие.

На лице Доценка мгновенно выступил пот.

— Вот спасибо! — прошептал он устало. — Добивайтесь, чтобы все были выборные...

Начало хорошее...

Подошла фельдшерица и попросила меня кончать разговор.

Я и сам понял, что разговор надо кончить.

Ещё раз расцеловался с товарищами и вышел.

Молодой и горячий Проминский не выдержал-таки наложенного на него молчания и крикнул мне вслед:

— Березовский! Держитесь до конца! Скажи всем!

В этот день на ночлег меня устроили к врачу Нечаеву.

С Нечаевым мы проговорили до двух часов ночи, затем он ушёл в больницу проведать раненых. Воробьёв уже умер, а положение Доценка и Проминского тревожило Нечаева, хотя в печальном конце Доценка он не сомневался.

Измученный напряжённой работой, бессонными ночами и треволнениями, не раздеваясь, я свалился на медвежью шкуру, разостланную по полу кабинета, и уснул. В квартире со мной остался только сторож. (Нечаев был холостой). Вдруг, как будто около самого уха, раздался оглушительный рёв:

— Ур-ра-а-а!! .

Я открыл глаза. Около меня стояли Потрясов и Синицкий с пачкой жёлтых телеграфных бланков в руках и орали:

— Ура! Наша взяла! Ура! Манифест о свободах! Дума будет законодательной. С самодержавием покончено!! Ура!!

Вскочив на ноги, я попросил телеграммы для прочтения. Но мне не дали прочитать и двух страниц, — потащили на экстренное заседание комитета.

Несмотря на то, что время было только предрассветное, на станции около домов было людно и шумно. Народ сновал по всем направлениям. Всюду виднелись группы возбуждённых и ликующих людей, видно было, что они обсуждают полученный манифест, весть о котором моментально облетела и станцию и посёлок.

Ликующие люди то и дело останавливали нас и поздравляли с победой.

Грешный человек, не ознакомившись толком содержанием манифеста, я поддался на некоторое время всеобщему ликованию и всерьёз поверил в нашу победу.

Но злобные лица жандармов и офицеров, встречавшихся по пути, наводили на размышления о том, что борьба далеко ещё не кончилась.

Заседание комитета началось часов в восемь утра. К этому времени первое ликование уже прошло, и суровая действительность быстро показала своё неприкрашенное лицо.

Мы собрались для обсуждения манифеста и вопроса о прекращении забастовки, а нам предъявили коротенькую телеграмму из Томска, извещающую о том, что «начальник разъезда Шетик Березовский за самовольную отлучку с разъезда увольняется со службы».

Говоря о манифесте и о провозглашённых свободах, товарищи упирались в факт увольнения одного из руководителей забастовки и проникались недоверием к посулам Николая Второго. Более горячие и упорные в борьбе, как Маршан и Минеев, говорили, что это — вызов бюрократии, на который следует ответить продолжением забастовки.

Постепенно в речах эта нотка стала преобладающей. После некоторых споров решили признать факт увольнения одного из руководителей забастовки вызовом со стороны высшего начальства и призвать рабочих и служащих к продолжению забастовки впредь до отмены этого увольнения.

В 10 ч. утра в депо открылся митинг под председательством т. Маршана.

Поражало настроение рабочих: на их лицах не было ни малейших следов ликования; напротив, они были суровы. По-видимому, они уже разобрались в царских «свободах» и в куцых правах государственной думы.

На этот раз речи были сплошь иронические, полные едких насмешек и издевательств над посулами царя. В памяти осталось впечатление от речи т. Маршана. Он был оратором особой складки и, по-видимому, тогда уже знал силу приёма политической сатиры. Речь его была насыщена остроумным и едким издевательством над государственной думой, над возвещёнными свободами и над самим Николаем Вторым. Слушая его, рабочие то хохотали, то возбуждались и негодовали.

Такое же возбуждение вызвало чтение телеграммы о моём увольнении.

Стачечный комитет предложил поставить в известность начальство, что забастовка будет продолжаться до тех пор, пока не будет возвращён на службу Березовский.

— Бастовать! — заревела толпа. — Продолжать!.. Бастовать!

Наблюдая в этот день обсуждение манифеста выступления рядовых рабочих, не трудно было убедиться, что рабочая масса не только почувствовала свою силу, но как-то сразу быстро выросла. Возвещённый манифестом новый буржуазно-помещичий правопорядок никого не удовлетворял. Рабочие почувствовали себя классом, поднимающимся из небытия к жизни к власти, готовым смести до основания старый государственный и общественный строй и установить новый. Они прямо говорили:

— Нельзя останавливаться на полдороге. Надо теперь идти дальше. Надо захватывать власть и устраивать всё по-новому...

Тут же на митинге была составлена телеграмма в управление дороги с извещением, что «Зима» не прекратит забастовки до тех пор, пока Березовский не будет принят обратно на службу. По уполномочию стачечного комитета и забастовщиков, телеграмму подписал председатель митинга Н. К. Маршан.

На этом митинг закрыли.

А комитет, окружённый небольшой толпой рабочих, снова пошёл совещаться.

Во время совещания получено было извещение о том, что нас просят пожаловать в зал первого класса для беседы с ротмистром Богушевским.

Опять заспорили: идти или не ходить. Одни предупреждали, что нас арестуют или расстреляют, другие доказывали, что не посмеют сделать ни того ни другого.

Наконец, вооружившись спрятанными в карман револьверами, пошли человек десять. Остальные должны были наблюдать за ходом переговоров на перроне. До самого вокзала нас опять сопровождала толпа рабочих.

Зал I класса был переполнен офицерами. По их лицам было, что они готовы нас растерзать. Но во всё время переговоров никто из них не проронил ни слова.

Разговор вёл с нами ротмистр Богушевский, около которого сидели комендант станциии полковник с застрявшего поезда Смирнов.

Богушевский сообщил нам, что забастовка прекратилась по всей России, что в Нижнеудинске и Иркутске стоят пассажирские поезда, что в Иннокентьевской скопилось много воинских эшелонов, что матросы, возвращающиеся с востока, разорвут иннокентьевских железнодорожников, если мы немедленно не дадим согласия на приём поездов. В заключение он просил нас приступить к работам и выпустить из Зимы хотя бы воинские эшелоны и каторжан, намекая, что за поведение последних нельзя ручаться.

Мы предъявили требование стачечников.

Богушевский заявил, что не в силах удовлетворить это требование и не может гарантировать вообще оставление Березовского на службе. Он-де уволен не за забастовку, а за служебный проступок.

Товарищи стояли на своём.

— Значит, бастуете? — улыбаясь, спросил Богушевский в конце беседы.

— Да, бастуем, — ответили ему.

— Изложите, по крайней мере, ваше требование в письменной форме, — продолжал шутить жандарм. — Я буду телеграфировать в Томск.

— Никаких письменных заявлений больше не будет.

Делегаты повернулись к выходу.

В этот момент среди молчавших офицеров произошло движение, показавшееся нам подозрительным. Некоторые из делегатов демонстративно повынимали из карманов оружие. Но всё обошлось благополучно.

19-го по станции вновь поползли слухи о таинственных совещаниях жандармов с офицерами и о каких-то тёмных замыслах. Жандармы вели агитацию среди сахалинцев, натравливая их на забастовщиков, причём они раздували цифры наград, выданных солдатам, участвовавшим в расстреле митинга. Между тем нам известно было, что офицеры собрали между собой по подписке небольшую сумму и выдали солдатам по девяти рублей на брата.

Стачечный комитет и на этот разрешил ночевать на конспиративных квартирах. Меня, Маршана, Брусенина, Минеева и Потрясова увезли в горы на глухую заимку, верстах в 10 от станции.

Предосторожность оказалась опять нелишней: господа офицеры произвели в эту ночь обширную облаву, кое-где накрыли членов стачечного комитета, но не тронули. Они искали головку комитета.

Весть об этой облаве рано утром разнеслась по станции и по посёлку. В 10 ч. утра назначен был митинг на поселковой площади под открытым небом.

А мы замешкались на заимке и запоздали на митинг.

Митинг волновался. Никто не знал места нашего ночлега. Предполагали, что мы арестованы. Предлагали двинуться всем митингом к ротмистру Богушевскому на выручку нас.

Когда часов в одиннадцать мы появились на площади, из толпы полетели вверх шапки, и площадь огласилась криками:

— Ур-ра-а-а-а!

Митинг продолжался часов до 3 дня.

А вечером получена была телеграфная записка из Нижнеудинска с извещением, что там ратники ополчения расстреляли митинг забастовщиков; передавали, что ранено до 70 человек, есть убитые.

Вечером мы снова разбрелись по конспиративным квартирам, оставив свои адреса надёжным лицам. Теперь мы‚ ожидали с часу на час ответа на наше требование. Телеграмма с ответом могла прийти ночью, — надо было решать вопрос о прекращении забастовки. Адреса всех членов комитета были сосредоточены в одной квартире.

Нашу пятёрку снова увезли на заимку.

А часов около двенадцати ночи прискакал гонец и сообщил, что получена телеграмма о движении двух вооружённых эшелонов матросов из Иркутска в Зиму с целью разгрома забастовщиков.

Через час мы были уже на станции, на конспиративной квартире.

Оказалось, что телеграмма получена ещё вечером, часов в десять, но членов комитета собрать не удалось до сих пор; большинство дало путаные адреса, по которым до них не удалось добраться.

Собралось десять человек, из которых помню тт. Маршана, Минеева, Потрясова, Краюшкина, Брусенина, Звинского, Кабанова.

Прождав ещё около часа, решили приступить к обсуждению создавшегося положения.

А положение было чертовски трудное. Все мы чувствовали, что настал архиответственный момент.

Что мы скажем рабочим? К каким действиям призовём?

Начальство настойчиво предлагало нам отказаться от своего требования и немедленно открыть движение, в противном случае грозило матросами, которые прибудут утром в Зиму для расправы с нами. Начались долгие и страстные прения.

Маршан и Минеев решительно стояли за продолжение забастовки и не верили в возможность нападения матросов.

Мне лично мерещились провокация, на которую пошли матросы, их озлобление и вновь потоки крови.

И я ожесточённо нападал на Маршана и Минеева, призывая остальных товарищей голосовать за прекращение забастовки.

Вначале я был один против всех.

Потом мои доводы стали действовать, и ко мне стали по одному присоединяться другие члены комитета.

Часов в пять утра поставили вопрос на голосование.

Голоса разделились поровну: пять против пяти.

Снова открыли прения.

И снова: яростно нападали друг на друга.

В ожесточённых схватках провели ещё около двух часов. Ночь пролетела почти незаметно.

В семь часов утра пришли делегаты от рабочих, которые собрались в депо и ждут нашего решения.

Слух о матросах всполошил рабочих, и они, по собственной инициативе, собрались на митинг в депо.

Так, без определённого решения, пошли мы в депо.

Минеев сделал коротенькое сообщение о создавшемся положении и о том, что стачечный комитет не пришёл ни к какому решению.

— Вопрос переносится на разрешение самих забастовщиков...

Выступил Маршан. Он призывал не поддаваться на провокацию начальства и продолжать забастовку, а если придут матросы, дать им отпор. «Но матросов нет и не будет!»

В этом же духе высказалось ещё несколько человек, в числе которых были рядовые беспартийные забастовщики.

Совершенно измученный, с тяжёлым чувством ответственности за возможные жертвы, вошёл я на трибуну, собрал последние усилия и последние аргументы, на какие был способен.

Говорил не больше четверти часа.

Очевидно, моя речь подействовала. Помню, что рабочие кричали:

— Кончаем!

— Прекращаем!

Вопрос о прекращении забастовки поставили на голосование.

За прекращение поднялся огромный лес рук. Против — около десятка рук.

Рабочие стали расходиться по цехам, а мы пошли на квартиры.

В десять часов меня разбудили и сообщили следующее:

После нашего ухода из депо рабочие приступили к работам. Машинисты и слесаря принялись разводить пары в паровозах. Но через час рабочие снова стали собираться в токарном цехе и, когда собрались все, то сами решили продолжать забастовку впредь до удовлетворения нашего требования, о чём тотчас же сообщили членам стачечного комитета.

Сейчас в депо и на станции снова всё замерло.

К вечеру этого дня выяснилось, что телеграмма была провокационной. Никаких матросов не прибыло. Маршан оказался прав.

21-го октября врач Нечаев сообщил стачечному комитету, что для спасения Доценка его необходимо отправить немедленно в Иркутск на операцию, в противном случае гибель его неизбежна.

Стачечный комитет решил тотчас же отправить Доценка с особым поездом в составе одного-двух вагонов и пассажирского паровоза. Железнодорожное начальство и офицеры, узнав о нашем намерении, предъявили стачечному комитету ультиматум: или выпустить со станции одновременно с поездом Доценка воинские эшелоны, или поезд Доценка будет задержан воинской силой.

Содержание ультиматума сообщили т. Доценку. Но он заявил совершенно спокойно:

— Они хотят на мне сорвать забастовку!?.. Но это не удастся им!.. Лучше я умру... но не допущу срыва забастовки...

Нечаев дал понять умирающему товарищу, что спасение его жизни зависит только от поездки в Иркутск и что стачечный комитет готов на уступку с тем, чтобы, выпустив воинские поезда, продолжать забастовку.

Доценко настойчиво повторял:

— Да я-то не согласен на это!.. Нет, доктор, лучше‚ я умру... но не допущу, чтобы товарищи пошли на уступки...

— В таком случае я не могу поручиться за вашу жизнь, — ещё раз предупредил Нечаев. — Я совершенно бессилен вам помочь...

— Ну, что ж!.. Я знаю, что умру, — стоял на своём Доценко. — Но на сделку не пойду...

Так и не сломили решимости умирающего Доценка. Забастовка продолжалась до 22-го октября.

22-го октября утром из Иркутска в Зиму прибыл начальник восточного отделения службы пути инженер Садников. Он был на правах заместителя начальника дороги и по своему положению имел право многое решать.

Мы впустили его в Зиму только потому, что он прибыл с одним служебным вагоном, прицепленным к паровозу, и заявил по телеграфу, что уполномочен разрешить наш конфликт на месте.

Это был сухонький старичок, убелённый сединами, с лицом, похожим на высушенное розовое яблоко, очень суетливый и чудаковатый.

— А-а! — воскликнул он, встречая в вагоне нашу делегацию. — Дорогие гости! Пожалуйте! Пожалуйте! Он суетливо подставлял нам стулья, усаживал и восклицал:

— Милости просим! Милости просим! Садитесь...

Перезнакомившись со всеми Садников спросил:

— В чём же дело-то у вас? Почему вы закупорили движение на дороге? Ведь вся Россия давно уже ликует! Празднует! А у вас этакий великий пост...

Мы изложили ему сущность нашего конфликта с управлением.

Старичок вскочил со стула точно ужаленный:

— Что!? Уволили господина Березовского!? Да ведь это же недоразумение! Всё это давно ликвидировано. Разве вам неизвестно?

Мы ещё раз подробно изложили все события после получения манифеста и сообщили, что никакого ответа на наш протест не имеем.

— Хорошо! — торжественно заявил Садников, выслушав наше сообщение. — Тут много напутали жандармы. Что поделаешь: ни одно благоустроенное государство не может обойтись без них... А путают они много! Ну, да ладно... Я возвращаю господина Березовского на службу собственной властью!.. Если вы не верите в искренность управления дороги, вот вам моя рука! Рука старого, честного и либерального чиновника!

Он забегал вокруг стола и, подскакивая к каждому из нас, хватал за руку и крепко пожимал.

— Вот! Вот! Честно, искренно жму! Ни один волос не падёт с головы господина Березовского!.. Он будет служить!.. Он будет нашим дорогим сослуживцем и товарищем...

Заручившись письменным ручательством Садникова, мы поспешили в депо, созвали митинги предложили рабочим и служащим приступать к работам.

Этот митинг не отличался особым подъёмом. Получены были сведения о смерти т. Доценка.

На этом же митинге было постановлено: стачечный комитет не распускать и продолжать борьбу за власть дальше. Первыми поездами ушли со станции задержанные воинские эшелоны и каторжане-сахалинцы.

Для открытия движения с первым поездом командирован был т.Синицкий.

К одному из поездов прицепили вагон Садникова. Чудаковатый старичок настойчиво просил нашу делегацию прокатиться с ним хотя бы до первого скрещения поездов:

— Для искренней беседы! — восклицал старичок, — Для сердечной беседы! Уважьте старого служаку!

Хотя дел у нас было по горло, но мы согласились проехать с Садниковым до скрещения с поездом, вышедшим из Тулуна. Кроме меня, поехали Маршан, Сенкевич, Брусенин, Краюшкин, Шуландт.

По дороге мы не столько говорили, сколько слушали удивительную болтовню Садникова.

Он восхищался дисциплинированностью и выдержкой забастовщиков, сожалел об их жертвах, хвалил мудрость «его величества, даровавшего свободы», и приветствовал наступающее царство социализма.

— Я не против социализма! — тараторил сухонький и румяный старичок. — Напротив! Я всей душой за социализм!.. Кто же будет возражать, если вы, господа, установите царство божие на земле!? Да ещё плюс равенство в труде... Великолепно! Чудесно!.. Я старик... Но, если господь приведёт... я согласен: сегодня управлять дорогой, завтра стоять у фабричного станка, послезавтра нужники чистить. Да, да, господа, пойду и нужники чистить, когда придёт моя очередь... Я полагаю, что тогда мы всякую работу будем выполнять поочерёдно?..

Как полагается приличным гостям, мы почтительно смеялись над своеобразным социализмом старика; а он всерьёз уверял нас, что обязательно пойдёт чистить нужники, особо подчёркивая слово «нужник».

— Да, да, господа... Если потребуется, буду чистить и нужники! Никакой труд не позорен! Я верю, что царство свободы, равенства и братства будет у нас полное... И вы сами увидите, господа, что это не помешает людям иметь царей!.. Ведь вы же знаете, что Англия — самая свободная страна в мире... Однако, свободы не мешают ей иметь короля!..

Так болтал чудаковатый старичок Садников всю дорогу.

С первым же встречным поездом мы вернулись в Зиму.

Начались приготовления к похоронам погибших товарищей.

Подготовка к похоронам заняла два дня. Особенно много поработала в эти дни наша женская секция, совместно с которой работало несколько членов стачечного комитета. Они сделали всё, что можно было сделать в зиминских условиях для торжественных революционных похорон: широко оповестили население Зимы о дне и порядке похорон, изготовили несколько красных плакатов с революционными надписями и несколько сот красных роз и бантов, разработали особый порядок похорон. Стачечный комитет хотел устроить гражданские похороны, но жёны умерших товарищей запротестовали и потребовали‚ церковного отпевания; пришлось примириться с этим.

На похороны собралось тысяч 5–6 народу. Густая толпа заняла сплошь всё пространство — от железнодорожной больницы до церкви. Около больницы собрались все члены стачечного комитета с знамёнами, плакатами и венками. Почти у всех участников забастовки на груди приколоты были красные розы. Тела погибших товарищей положили в красные гробы, покрыли живыми цветами и венками.

Перед выносом умерших товарищей из больницы в церковь к нам явился ротмистр Богушевский и попросил:

— Разрешите мне, господа, проводить тела усопших до могилы?..

Не помню, кто именно ответил:

— При условии, если вы снимете оружие...

Другие члены комитета запротестовали:

— Это — революционные похороны... жандармам тут не место...

— А почему вы думаете, что революция обойдётся без жандармов? — улыбаясь, спросил Богушевский.

— Обойдёмся, — опять кто-то проворчал.

— Ничего подобного! — настаивал жандарм. — Во Франции была не одна революция... а жандармы остались по сей день... Нам решительно всё равно, кому служить: государю или республике... Поверьте, господа, и вы не обойдётесь без нас...

— Обойдёмся, — также настойчиво твердил голос из толпы делегатов. — Значит, не разрешаете проводить умерших? — ещё раз спросил Богушевский.

Ему ответили категорическим отказом.

Богушевский скрылся.

Два красных гроба вынесли из больницы и под пение большого хора рабочих понесли над головами толпы в церковь.

За два дня наши хористы великолепно спелись. Когда впервые в Зиме раздались дружные и мощные звуки «Вы жертвою пали в борьбе роковой», взволнованная толпа с обнажёнными головами замерла; во многих местах послышались рыдания.

К нам подошёл рабочий и, подавляя волнение, заговорил:

— Какие-то тёмные личности ведут агитацию среди рабочих... Говорят, что руководители забастовки не пойдут в церковь — они, мол, способны только подводить рабочих под пули... А на церковь и на последний долг перед товарищами им наплевать...

Мы раньше знали, что черносотенцы будут пробовать играть на этом и до похорон ещё решили идти в церковь.

Мы успокоили товарища и попросили его пойти в толпу для разоблачения чёрной агитации.

В церкви среди присутствующих было много начальствующих лиц с семьями. Они удивлённо таращили на нас глаза и перешёптывались. Рабочие позднее говорили нам, что «господа» бесились от злобы, что их предсказания не сбылись, и посылали по нашему адресу ругательства:

— Я вам говорил, что эти красные ироды придут...

— Да, пришли-таки, сукины дети!..

После отпевания тела покойных товарищей были сфотографированы.

Затем процессия двинулась через поле к кладбищу.

Это было несколько странное шествие: за крышками и венками впереди шёл поп с хором, за ним хор рабочих — человек 50–60, потом несли два красных гроба, за которыми на версту растянулась чёрная лента провожающих; когда пел церковный хор с попом, наш хор, конечно, молчал; лишь только поп кончал своё пение, наш хор начинал «Вы жертвою пали в борьбе роковой», церковные хористы подпевали.

На дорогу бросали цветы и красные розы.

На кладбище над могилами полились речи, полные страстных проклятий по адресу царских палачей и пламенных призывов к продолжению борьбы до полного свержения самодержавия.

Прокравшиеся с толпой жандармы и тут пробовали устроить провокацию.

Во время речи Краюшкина, когда он особенно резко и метко крыл Николая Кровавого, один из жандармов крикнул:

— Не сметь оскорблять государя императора!

В этот момент второй жандарм выстрелил из револьвера.

Толпа дрогнула и заметалась меж деревьев. Но мы призвали всех сохранять спокойствие.

А жандармов мгновенно схватили, обезоружили и увели вон с кладбища.

Речи затянулись до глубокой тьмы.

Перед опусканием тел в могилу толпа рабочих торжественно поклялась продолжать дело революции до полной победы над царизмом.

После окончания забастовки наступила пора лихорадочной работы зиминской социал-­демократической группы и стачечного комитета. Из получаемых газет и из телеграфных сведений мы ежедневно убеждались, что вся революционная Россия, так же как и наша маленькая революционная Зима, считают спор со старым политическим порядком неразрешённым; мы видели, что старый порядок готовится отобрать у нас обратно даже то, что уступил 17-го октября; а мы не только не думали уступать вырванное, но намерены были снести этот порядок совсем на слом.

При всей нашей политической малоопытности, революционное чутьё нам подсказывало, что сейчас необходимо не только продолжать наступление на самодержавие, но также необходимо начать какую-то органическую творческую работу, которая показала бы обществу, что социалисты способны установить лучший порядок, чем тот, который олицетворяло собой самодержавие.

Начались почти ежедневные заседания зиминской группы с.-д. и стачечного комитета, на которых обсуждались и разрабатывались планы наших дальнейших работ. Все вопросы, которые решал стачечный комитет, предварительно обсуждались в группе с.-д., но точного разграничения функций почти не было, ибо головка комитета и группы была одна и та же.

С востока хлынула волна воинских эшелонов, с которой в первое время трудно было справляться.

Синицкому, как выборному революционному начальнику участка тяги, дано было задание: принять самые решительные меры к быстрейшему ремонту и выпуску паровозов под ­воинские поезда. Синицкий ушёл с головой в свою новую работу. Но и сами рабочие понимали, что настало время для рабочего класса показать свои творческие способности. Ремонт паровозов и уход за ними были поставлены на такую высоту, о которой прежнее железнодорожное начальство не могло и мечтать.

Революционная Зима обслуживала паровозами в течение почти трёх месяцев не только свой участок Зима-Половина и Зима-Тулун, но часто обслуживала паровозами Иннокентьевский, Нижнеудинский и даже Иланский участки. Подача паровозов под воинские эшелоны, возвращающиеся с востока, на нашем участке производилась без малейшей задержки. На других участках было много помороженных паровозов. Зима сумела спасти все свои паровозы.

Наша агитационно-организационная работа на линии железной дороги дала такие результаты, что за три месяца прохода воинских эшелонов, среди которых было много буйных, на нашем участке не было почти ни одного эксцесса, в то время как на других участках солдаты били начальников станций и громили самые станции.

Для укрепления своего положения и для дальнейшего наступления на самодержавие стачечный комитет решил организовать вооружённую дружину. Это дело поручено было товарищам Маршану и Кабанову. Начался сбор оружия. Маршану поручено было выделить особый отряд вооружённой милиции, которая должна была охранять революционный порядок на станции и в посёлке. Эта последняя мера значительно подняла и укрепила престиж стачечного комитета в глазах населения, так как, с появлением нашей милиции, на станции и в посёлке прекратились грабежи, и население получило возможность спокойно ходить ночью по улицам. А раньше люди прятались в квартиры с 6–7 часов вечера.

Одновременно с организацией милиции стачечный комитет потребовал разоружения жандармов. Они подчинились нашему требованию. Теперь они бродили по станции безоружные, словно сонные мухи. Зато на станции важно разгуливали человек десять прокопчённых, и засаленных дружинников — сначала с револьверами за поясом, а потом с винтовками за плечами с белой повязкой на рукаве, на которой красовались крупные красные буквы — 3. М. (зиминская милиция).

В самый разгар нашего революционного творчества из Иркутска в Зиму прибыл уполномоченный иркутского комитета РСДРП Иннокентий Афанасьевич Попов и попросил созвать общее собрание зиминской группы с.-д. для оформления разросшейся группы, выборов подкомитета и утверждения его иркутским комитетом.

Хотя мы знали, что иркутскому комитету давно известно было о нашем существовании, но, памятуя партдисциплину, мы созвали общее собрание, официально приняли программу и устав партии, установили членский взнос в 50 копеек и ввели в обиход зелёненькие квитанционные книжки, которые служили партбилетом.

На этом же собрании произвели перерегистрацию членов группы и избрали подкомитет в составе: Березовского, Краюшкина, Маршана, Сенкевича, Минеева, Потрясова, Брусенина. Кандидатами избраны: Синицкий, Рыжков, Шуландт, Кабанов. Председателем подкомитета был избран Березовский, секретарём — Потрясов, казначеем — Минеев.

Протокол собрания вместе со списками членов группы послали в Иркутск. А через несколько дней получили извещение, что иркутский комитет РСДРП утвердил существование зиминской группы с 1904 года. Справедливость требует сказать, что, хотя наша группа имела теперь свою официальную головку, но мы были‚ всё ещё слабыми политиками, и фактическим нашим руководителем, особенно в области теоретических вопросов, был Иннокентий Афанасьевич Попов, который жил и работал безвыездно в Зиме вплоть до самых арестов под фамилией Ангинского и вместе с нами пошёл в тюрьму.

С приездом Попова группа широко развернула политико-просветительную работу: в местной железнодорожной школе начались лекции и доклады, устраиваемые по два и по три раза в неделю. С докладами выступали почти все видные члены группы, а лектором был неизменно т. Попов-Ангинский. Раза два-три выступали с лекциями молодые зиминские инженеры, из которых помню Раммана, читавшего лекцию «О правах человека и гражданина». Попов привёз из Иркутска много книг и брошюр революционного содержания; кроме того, мы собрали все свои книги; так образовалась у нас солидная библиотека, которую открыли в квартире Маршана для широкого общественного пользования. Книги из библиотеки брали даже жандармы. Они приходили и говорили:

— Совсем делать нечего... Дайте хоть книжечку почитать!

Наши ребята с удовольствием подсовывали жандарму самые боевые брошюрки и тут же не забывали пустить в ход устную агитацию.

Но политико-просветительная работа у нас стояла всё-таки на втором плане.

Стачечный комитет продолжал усиленно окапываться и закрепляться.

Наша вооружённая дружина росла. Из Иркутска Маршан привёз несколько старых винтовок. В дружине у него было уже больше двадцати человек.

Вскоре вместо отпущенных по домам ратников в Зиму прибыла рота железнодорожного батальона. Мы сразу взяли её в политическую обработку и вскоре же сделали нейтральными не только солдат, но и офицеров.

Теперь нам можно было уже двигаться по пути действительного захвата власти.

Прежде всего стачечный комитет установил контроль над телеграфом и движением поездов. Члены комитета, по очереди дежурили на станции и, опираясь на вооружённых дружинников, устанавливали общий распорядок. Тт. Рыжков и Звинский исполняли поочерёдно роль чего-то вроде коменданта станции, хотя тут же рядом бродил старый военный комендант, не смевший ничего предпринять без их ведома или без ведома дежурного члена комитета. Члены стачечного комитета, телеграфисты Лебедев и Шатров поочерёдно дежурили на телеграфе и, исполняя роль революционных комиссаров, пропускали только то, что разрешал стачечный комитет; по распоряжению стачечного комитета, получаемые шифрованные телеграммы уничтожались. Всякие недоразумения телеграфистов с начальством разрешил дежурный по станции член стачечного комитета. Он же осуществил контроль над распоряжениями старших агентов службы движения и тяги.

Дежурному члену приходилось вмешиваться даже в распорядки станционного буфета. Дело в том, что сразу же после организации вооружённой дружины и разоружения жандармов стачечный комитет закрыл все винные лавки и запретил торговлю водкой на станции и в посёлке. Об этом развешены были специальные объявления, подписанные: «По поручению стачечного комитета и зиминской группы Российской Социал-­Демократической Рабочей Партии начальник милиции Н. К. Маршан» и припечатанные печатью с.-д. группы.

Из буфета водка отпускалась лишь по особым разрешениям дежурного члена стачечного комитета, и то в очень редких случаях. Для своих дежурных и летучих заседаний президиума стачечного комитета мы заняли крошечную комнатку около зала I класса, которая раньше предоставлялась для отдыха приезжающим дамам с детьми.

В 23-ем и 24-ом участках службы пути контроль стачечного комитета осуществляли тт. Брусенин и Вишневский. Начальники участков сразу примирились с этим контролем.

Некоторое время брыкались начальник станции Зима Зигфрид и ревизор движения Углянский. Им пригрозили отстранением от службы, и они смирились, но исподтишка саботировали. Когда же с востока хлынула волна воинских эшелонов, среди которых были и буйные, когда саботажники почувствовали своё административное бессилие и вынуждены были ежеминутно обращаться за помощью к дежурному члену комитета и к нашему не узаконенному коменданту, они окончательно признали гегемонию стачечного комитета. Отныне они уже не смели ничего предпринять на станции без ведома дежурного члена комитета или без ведома всего стачечного комитета.

Завоевав власть на станции, стачечный комитет простым распоряжением, отданным т. Синицкому и членам комитета, телеграфистам Шатрову и Лебедеву, ввёл 8-часовой рабочий день в депо и четырёхсменное дежурство на телеграфе.

После этого стачечный комитет через Маршана и Минеева повёл переговоры с мировым судьёй зиминского посёлка о совместной работе. Мировой судья быстро согласился. Выработано было соглашение, по которому мировой судья подчинялся стачечному комитету и обязывался разбирать дела в течение 24 часов, не допуская задержки граждан под арестом больше 24 часов. За это подчинение в последствии он привлекался царским судом к ответственности.

До забастовки в посёлке было много всякого сброда. Этот сброд торговал вином и по ночам грабил обывателей. Были случаи убийств.

Наши дружинники охраняли посёлок и станцию днём и ночью, арестовывали шинкарей и грабителей, направляли их к мировому судье, а оттуда через 24 часа они следовали в Балаганскую тюрьму. В Зиме стало тихо. Обыватель вздохнул свободно. Видя толковое распорядительство дружинников на базаре и даже около магазинов, чувствуя наступившую тишину по ночам, убедившись в исчезновении шинкарей и грабителей, этот обыватель быстро проникся уважением к новой власти и повалил к нам со всякими просьбами и жалобами. Даже купцы — и те обращались теперь со своими нуждами в стачечный комитет. Так, например, в начале декабря ко мне явилась делегация местных торговцев, во главе со станционным буфетчиком Шиповаленком, и спросила:

— Следует ли выбирать патенты на новый год?

Я им твёрдо ответил:

— Никаких патентов не выбирать и никаких сборов царскому правительству не платить.

— А как же мы будем торговать? Ведь приближается время выборки новых патентов.

— Я доложу стачечному комитету, и вам будет разрешено торговать без патентов, если к тому времени, новая власть не успеет установить новых порядков сбора налогов.

— А кто же будет устанавливать эти новые налоги?

— Петербургский Совет Рабочих Депутатов.

— Значит, нам пока можно не беспокоиться?

— Можете торговать совершенно спокойно.

Купцы ушли в полной уверенности, что теперь им в этом вопросе ничто не угрожает.

Некоторое время оставался вне нашего влияния зиминский пристав со штатом урядников и городовых. Случай представился и для воздействия на него.

Не без ведома пристава в селе Тыреть поп сорганизовал черносотенную ячейку из богачей-крестьян, которые арестовали тыретских учителей.

Мы предъявили зиминскому приставу требование: немедленно освободить учителей. Пристав медлил. Тогда комитет послал Минеева, Сенкевича и Потрясова с предписанием комитета немедленно освободить арестованных учителей.

Учителей освободили. После этого, указывая на бессилие полиции, мы предъявили приставу требование о подчинении его стачечному комитету вместе со всем штатом полицейских. Некоторое время он отнекивался. Но, чувствуя своё действительное бессилие, согласился наконец и попросил прибыть уполномоченных комитета для выработки условий совместной работы.

На этот раз для переговоров стачечный комитет послал меня и Рыжкова.

После долгих споров с приставом мы пришли к следующему соглашению: 1) во главе вооружённой охраны порядка в посёлке и на станции стоит наш начальник милиции; 2) дежурные стражники вместе с урядником вливаются в дежурный отряд милиции, которым командует наш начальник милиции или его заместитель; 3) без ведома начальника милиции никаких действий полицейские не предпринимают; 4) всё делопроизводство по полицейским делам остаётся в канцелярии пристава; 5) в районе волости остаётся власть пристава, но в случае бессилия или неправильных действий полиции комитет посылает и туда дружинников. Были ещё какие-то пункты, но я их не помню. Подчинением пристава стачечный комитет закончил захват всех правительственных учреждений на станции и в местечке.

Необходимо сказать, что, захватывая и подчиняя себе правительственные учреждения, революционная Зима не была замкнутой и самодовлеющей революционной единицей. Хотя между железнодорожными революционными центрами и была некоторая разобщённость, всё же зиминцы чутко прислушивались и присматривались ко всему, что делалось в других крупных революционных центрах, и, по сути дела, в своей тактике копировали их. Так, например, большое влияние оказали на нас события в Красноярске, где власть была полностью в руках революционных организаций; кроме того, до нас доходили слухи о захвате власти на других станциях. Всё это толкало нас к определённым революционным шагам.

В начале ноября стачечный комитет провёл ещё одно мероприятие, завоевавшее ему широкую поддержку со стороны рабочих масс: по предложению стачечного комитета и зиминской группы с.-д., Синицкий значительно повысил ставки заработной платы рабочим в депо и на участке.

Теперь на зиминском участке уже ни у кого не было сомнений, что стачечный комитет, действительно, власть. И царское правительство поняло наконец, что Сибирская дорога в руках революционных организаций. Граф Витте в последствии писал: «Одно время сибирские железные дороги находились в руках не правительства, а каких-то самозванных сообществ и банд, но, во всяком случае, они не подчинялись правительственной власти» (Воспоминания Витте, том II, стр. 120). В одном только ошибся почтенный граф: в Красноярске, в Зиме и на других станциях действовали не «самозванные сообщества» и не «банды», а органы революционной власти, избранные самим революционным населением и построенные по определённой революционной системе.

На одном из заседаний стачечного комитета, которые происходили в железнодорожной школе или в квартире т. Маршана, кто-то из товарищей шутливо предложил:

— Надо бы нам, товарищи, сняться... Всё-таки, как-никак, мы — первая революционная власть в этих таёжных краях!.. Первые застрельщики!

Это предложение серьёзно поддержал присутствовавший на заседании делегат от нижнеудинцев, приехавший в Зиму для взаимной информации, студент-технолог Протасов.

Ребята подхватили:

— Правильно! Надо сняться.

— Пусть ведают потомки...

Продрогшие в холодной школе сразу же двинулись в такую же холодную фотографию и снялись.

В последствии эта фотографическая карточка фигурировала на суде, как вещественное доказательство по процессу 45-ти в Иркутске.

Хотя мы были ещё только начинающими политиками, но революционное чутьё подсказывало нам, что прочный и длительный захват власти возможен только при широкой поддержке всего трудового населения, окружавшего революционные центры. Захватив власть в Зиме, мы понимали, что, будучи изолированной, Зима долго не продержится, и мы устремились на периферию.

В ноябре и в начале декабря стачечный комитет и группа с.-д. устроили несколько организационно-агитационных экспедиций по линии железной дороги в сторону Тулуна и Половины и в таёжные сёла Балаганского уезда. Для этой цели выделена была особая группа товарищей, в которую, помимо меня, входили: Сенкевич, Маршан, Попов-Ангинский, Минеев, Потрясов, Брусенин. Всем агитаторам были выданы удостоверения за подписью стачечного комитета и зиминской группы РСДРП с печатью группы в том, что они уполномочены созывать крестьянские сходы и вести соответствующую революционную работу.

Приехав в село и предъявив сельским властям удостоверение, уполномоченный стачечного к-та приказывал созвать сельский сход. Обычно такой сход собирал местный полицейский чин, который присутствовал и на самом сходе.

Уполномоченные разъясняли крестьянам смысл происходящего в стране революционного движения; втолковывали, что забастовщики не враги, а друзья трудового народа, призывали крестьян не платить никаких налогов царскому правительству и не давать солдат в царскую армию; давали наставление крестьянам, как им организоваться для борьбы совместно с ­рабочими; раздавали революционную литературу и ехали дальше — в следующее село.

Для зиминских крестьян устроили особое собрание, на котором присутствовали крестьяне из села и из местечка (посёлок при станции Зима). За этот сход я привлекался в последствии к суду по 129 ст. А остальных наших поездок по деревням царское правительство так и не раскопало.

На линии нами было устроено два съезда движенцев, телеграфистов и дорожных мастеров: один — на разъезде между Тулуном и Зимой, второй — между Половиной и Зимой. На эти съезды я ездил в качестве официального докладчика от зиминской организации РСДРП и от зиминского стачечного комитета.

Стачечный комитет уделял особое внимание крупным депов­ским станциям Тулуну и Половине и Черемховскому каменноугольному району. Тулун уже тогда был вроде города, к Половине тянулись иркутские эс-эры, а в Черемхове было много рабочих-шахтёров.

После двух больших митингов на станции Половина мы отвадили от поездок туда эс-эров, провели свои резолюции и взяли её под своё влияние.

В Тулуне вначале встретили сопротивление жандармов. На первый митинг, устроенный по случаю приезда зиминской делегации, ротмистр Богушевский послал человек десять жандармов.

Президиум митинга потребовал, чтобы они сняли оружие. Жандармы отказались и попробовали устроить скандал. Тогда возмутившаяся публика выкинула их из зала. По предложению т. Крушинского, ротмистру Богушевскому тулуновцы объявили бойкот. Ему не давали даже обеда из станционного буфета.

На этом митинге было много крестьян-баптистов. Когда мы заговорили о необходимости организации в Тулуне вооружённой дружины и о захвате власти, баптисты затревожились насчёт веротерпимости при новых порядках. Их успокоили, пообещав им самую широкую веротерпимость. После этого баптисты единодушно голосовали за все наши революционные предложения. Тулуновцы создали у себя крепкую революционную организацию и обзавелись оружием, которое получили из казённой кладовой начальника участка пути инженера Широкова. В эту организацию входил и сам П. К. Широков, хотя он и был сыном жандармского генерала.

Наши поездки на линию и призывы к организации вооружённых дружин не прошли незамеченными.

Во время процесса 45-ти в иркутском военно-окружном суде товарищу Маршану поставили и это лыко в строку: ему предъявили обвинение, как командующему вооружёнными силами революционеров — от Иркутска и чуть ли‚ не до Красноярска.

Организация черемховских шахтёров прошла тоже при непосредственной помощи зиминцев. В Черемхове зиминская делегация провела два больших митинга. Вначале никак не могли добыть помещения для устройства рабочего митинга. Наконец, с большими трудностями отвоевали школу с тем, чтобы митинг был общедоступным.

Почувствовав царские поблажки и наступающую весну для расцвета капитала, на митинг явились все черемховские каменноугольные короли, их инженеры, управляющие и жёны, причём жёны королей (Щелкунова и др.) явились украшенные шёлком, золотом и брильянтами и расселись со своими мужьями в передних рядах, а рабочие расположились в задних рядах. Председательствовал т. Маршан. Начались выступления приезжих ораторов.

Говорили зиминцы. Говорил местный учитель Терентий Осипович Белоусов — в последствии член государственной думы. Собрание шло гладко в плоть до выступления иркутянина — социал-­демократа Константинова.

Константинов был опытным агитатором и прекрасным оратором.

Обращаясь к рабочим и указывая рукой на сидящих в первых рядах богачей, он гневно гремел:

— Все царские обещания... все эти свободы и равенства для вас, рабочих, — пустой звук!.. Обман!.. До тех пор, пока вот эти господа, сидящие в передних рядах, будут носить шёлк и брильянты, заработанные вашим потом и кровью, — до тех пор, пока они будут сидеть на вашей шее... для вас не будет никаких свобод, не будет и равенства... Только тогда для вас, рабочих, наступит царство настоящей свободы и настоящего материального равенства... когда вы сметёте и царя и сидящих вот здесь ваших эксплуататоров!

Эта речь для черемховской буржуазии была громом среди ясного неба.

Рабочие бурно аплодировали Константинову.

Для устроителей митинга, пригласивших черемховскую буржуазию, получился большой конфуз.

Почтенные буржуа не знали, как выбраться с этого митинга.

На другой день, под председательством того же т. Маршана, шахтёры устроили свой рабочий митинг, — на котором выработали ряд требований и предъявили их каменоугольным королям в категорической форме; в числе этих требований было требование об увеличении заработной платы. Прижатые к стене владельцы копей согласились на прибавку. Но возмущались и приездом непрошенных гостей и требованием рабочих.

Щелкунов прямо заявил:

— Ну, знаете... если так дальше дело пойдёт... я и копи прикрою и сам уеду за границу.

Поездки представителей революционной социал-­демократии на линию и в деревни всюду привлекали симпатии трудового населения к РСДРП и вызывали соревнование у других партий.

Иркутские эс-эры тоже полетели по линии железной дороги. Но успехи их агитационной работы были более чем скромны. Эти чудаки не забыли нас, зиминцев, привезли к нам две огромных корзины своей эсэровской литературы и предложили нам раздать её рабочим.

Тт. Маршан и Рыжков любезно приняли эсэровское предложение: приняли литературу и сожгли её вместе с корзинами.

Агитация сибирских революционеров среди крестьян тоже дала свои результаты.

В декабре иркутский губернатор созвал губернский съезд волостных старшин. Об этом съезде кимильтейский старшина т. Мягких поведал мне следующее:

Губернские чиновники во главе с самим губернатором три дня обрабатывали «братцев-крестьян», разъясняя им монаршие милости, дарованные манифестом 17-го октября, призывая к расправе с социалистами и уговаривая повергнуть к стопам его императорского величества верноподданнические чувства.

Накануне закрытия съезда «братцы-крестьяне» собрались‚ вечером тайно от губернских чиновников и «по душам» обсудили губернаторские предложения.

— Што же, мы дураки, што ли? — рассказывал мне с хитрой улыбочкой кимильтейский старшина. — Што нам сделали плохого социалисты?.. Не велят подати платить... дак это нам очень даже с руки... А государя от чего же не уважить?.. ­Уважили!.. И дали телеграмму с копией графу Витте... Што, дескать, выражаем вашему императорскому величеству наши верноподданнические чувства... и требуем созыва всероссийского учредительного собрания... для установления полной законной власти...

На другой день губернатор предложил старшинам свой текст верноподданнической телеграммы, но они отказались от голосования его текста, мотивируя тем, что телеграмма государю уже подана.

В головах сибирских крестьян эпохи 1905 г. много было ещё религиозного и патриотического тумана, но в эти головы просачивались уже революционные идеи, своеобразно переплетаясь, толкали их к таким своеобразным телеграммам.

Так или иначе, революция привлекала уже к себе внимание широких народных масс.

Не дремала и реакция. Она была ещё сильна.

После организации Петербургского Совета Рабочих Деутатов и Союза Союзов мы получали точную телеграфную и информацию о положении в центре. Из этих телеграмм мы узнали, что царское правительство задумало предать военно-полевому суду кронштадтских матросов. Получив из Питера телеграмму, призывающую нас примкнуть к протесту Петербургского Совета, зиминский комитет созвал вечером экстренный митинг в железнодорожной школе и предложил всем рабочим и служащим объявить с утра забастовку.

Предложение комитета было встречено бурными криками:

— Ура!

— Бастуем!

— Ура!

— Долой самодержавие!

— Долой Витте!

— Долой военно-полевые суды!

— Ура!

— Бастуем!

Но бастовать нам не пришлось.

Ночью получена была телеграмма — не то от Союза Союзов, не то от Петербургского Совета — о том, что предание матросов военно-полевому суду отменено.

Этот случай рассеял наше упоение властью и заставил нас посмотреть более трезво на окружающую действительность.

На очередном заседании группы с.-д. мы обсудили текущий момент и пришли к выводу, что реакция по всей стране поднимает голову и организуется, что в центре обе стороны готовятся к более решительной схватке, чем это было в октябрьские дни; а у нас, сибиряков, распылённых на тысячах вёрст, каждая революционная организация живёт своей собственной жизнью.

На этом собрании группа выделила Сенкевича и Шуландта для поездки в Томск с тем, чтобы они остановились на всех деповских станциях и провели агитацию за созыв общего съезда железнодорожников в Томске; если агитация встретит сочувствие, товарищи должны были захватывать с собой выборных на съезд делегатов от станций и так добираться до Томска с тем, чтобы там поставить администрацию дороги перед съездом, как перед совершившимся фактом.

Одновременно с этим решением стачечный комитет решил увеличить состав боевой дружины и начать сбор по подписке денег на покупку оружия. В это время у нас было уже около пятидесяти вооружённых дружинников.

В короткий срок собрали больше полутора тысяч рублей, причём оба начальника участка пути подписали по нескольку сот рублей. Мы совершенно не скрывали, что деньги собираются на покупку оружия для борьбы с самодержавием. Подписавшиеся инженеры Питон и Рейнеке отлично знали это. Но в последствии при допросах они заявили, что деньги жертвовали на самооборону от погромов чёрной сотни.

В середине ноября Сенкевич и Керзик выехали на линию агитировать за созыв общесибирского железнодорожного съезда, Маршан поехал в Россию за покупкой оружия, а меня и Попова группа направила в Тулун для сбора денег на оружие иркутскому комитету РСДРП.

В Тулуне жило много купцов и промышленников. Вот почему мы с И. А. Поповым поехали туда.

Первым подписал нам небольшую сумму инженер Широков — начальник участка пути.

От Широкова направились в село, к промышленнику Патушинскому.

Этот встретил нас не особенно дружелюбно:

— Это что же... вооружённое восстание затеваете?

— Ну, да, — ответили мы. — Вы же видите, что все свободы пока на бумаге... Правительство готово каждую минуту вырвать даже то, что уступило народу в октябре.

— А вы будете вырывать у правительства власть для рабочих? — спросил Патушинский, глядя на нас исподлобья.

— Мы будем бороться с оружием в руках за созыв учредительного собрания... Вы же знаете нашу программу?

— Знаю, — проворчал Патушинский и полез в письменный стол за деньгами.

— Извольте, получите, — продолжал он, подписывая на бланке иркутского комитета РСДРП сто рублей. — Да не обольщайтесь, пожалуйста, что в учредительном собрании вы будете в большинстве... молоды ещё!

— Мы и не обольщаемся... Это будет зависеть не от вас и не от нас...

— Вот я и хотел об этом сказать вам....

Поблагодарив Патушинского, мы отправились к известному в Сибири купцу и владельцу каменноугольных копей Метелеву.

В гостиной купеческого особняка нас встретил высокий и полный человек, смахивающий на мелкого городского ­лабазника. Он был в тёмном новеньком костюме и в штиблетах. Но круглое и румяное лицо, обтянутое светло-русой бородкой, простоватые голубые глаза и вьющиеся волосы, подстриженные в скобку с пробором посредине головы, изобличали в нём жителя деревни. И движения его были неуклюжие, деревенские.

Это был сам Метелев. Узнав о цели нашего прихода, он с отменной купеческой любезностью усадил нас в кресла:

— Садитесь... будьте как дома... милости прошу... Тов. Попов вынул подписной лист.

— А позвольте узнать, — заговорил Метелев, подсаживаясь к столу, — что же это за дружина такая будет? И зачем собственно иркутскому комитету оружие? Ведь там есть войско...

Пришлось подробно объяснять, зачем и почему.

Метелев внимательно выслушал объяснение, держа всё время руки на животе и играя пухлыми пальцами.

Потом протянул:

— Та-а-ак... понятно... А позвольте узнать, кто и сколько подписал вам?

— Подписной лист перед вами.

Метелев посмотрел листок и вдруг покраснел: — Што!? — вскрикнул он. — Патушинский сто рублей! И вы получили?

— Да, получили, — подтвердил т. Попов.

Метелев заволновался:

— Ну, нет!.. Извините!.. Мы тоже не лыком шиты... понимаем не хуже Патушинского.

Он встал, попросил нас посидеть и поспешно ушёл куда-то внутрь дома. Через пять минут вернулся. Молча написал в листке: «500 рублей». Отсчитал из бумажника пять сотенных и подал т. Попову.

— Извольте... получите...

От Метелева направились к железнодорожному подрядчику Черепанову.

Черепанов был по убеждениям либерал.

Когда он взглянул на сумму, подписанную Метелевым, он с хохотом воскликнул:

— Ха-ха-ха!.. И ты, Брут!.. Ха-ха-ха!.. Ну, товарищи... Уж если Метелев за вооружённое свержение царя... я ваш! Некуда деваться!.. Ваш... получайте...

Черепанов подписал сто рублей.

Всего собрали мы в Тулуне около 900 руб.

У железнодорожников устроили ещё один митинг. И вернулись в Зиму.

Исполняя наше поручение, Сенкевич и Керзик останавливались на всех больших станциях: в Нижнеудинске, Иланской, Красноярске, Боготоле, Ачинске и Мариинске. Идея съезда встретила всеобщее приветствие низших железнодорожников. На некоторых станциях ещё до приезда наших делегатов эта идея обсуждалась и признавалась неотложной. Теперь она претворялась в жизнь: избирались делегаты и отправлялись вместе с нашими ребятами в Томск. Из Боготола, за подписью Воронцова и Сенкевича, даны были две телеграммы: одна — с предложением томским железнодорожным организациям добиться разрешения на съезд и вторая — по станциям до Челябинска — с предложением служащим и рабочим выслать на съезд делегатов.

Управление дороги тормозило разрешение и под разными предлогами уклонялось от самых разговоров о съезде.

Тогда съехавшиеся делегаты явочным порядком открыли съезд на станции Тайга, в восьмидесяти верстах от Томска.

В Тайге съезд работал несколько дней и одновременно вёл переговоры с управлением дороги об официальном признании съезда и о перенесении занятий съезда в Томск. А мы сидели в Зиме и удивлялись медлительности работ съезда. Для нас не понятно было: почему съезд не свергает управление дороги и не берёт на себя самое управление дорогой? Ведь мы знали, что линия (по крайней мере Иркутск-Красноярск) поддержит захват власти. Мы знали, что красноярские товарищи являются полными хозяевами в городе, на станции и в мастерских; в Нижнеудинске, Канске и в Иланской почти такое же ­положение; у нас в Зиме власть захвачена полностью. Почему же не сделать тоже самое организованным путём на всей дороге? Почему не создать единый революционный управляющий и руководящий центр?

Идея создания такого центра бродила в головах решительно у всех зиминцев. В 20-ых числах ноября зиминский стачечный комитет созвал в школе большой митинг, на котором обсуждался вопрос о создании революционного центра железнодорожников. Во время митинга из Томска пришла телеграмма, извещающая нас о том, что администрация дороги признала съезд и что занятия съезда перенесены в Томск. Митинг подтвердил мандаты Сенкевича и Шуландта и дополнительно избрал меня делегатом на съезд. На другой же день я выехал в Томск, но прибыл уже к концу занятий съезда.

Среди делегатов съезда господствовало настроение, совершенно противоположное тому, которое было у нас на линии. По крайней мере, мне лично так казалось.

Когда я заговорил с некоторыми делегатами о необходимости захвата управления дороги, меня высмеяли: одни находили, что это — анархизм чистейшей воды; другие ссылались на то, что для захвата власти нет реальных сил.

Между прочим, в первый же день пребывания в Томске мне показали телеграмму о вторичном увольнении меня со службы и телеграфный протест зиминцев против моего увольнения.

Читая эти телеграммы, делегаты смеялись:

— Какой там захват власти!.. Мы вот думаем, как бы тебя отстоять да дотянуть съезд до благополучного конца... А о захвате власти и думать нечего... сил нет...

Оказалось, что управление дороги ещё раз попробовало отделаться от моей персоны; вспомнили, что летом у меня на разъезде было крушение, и теперь за это уволили со службы, сообщив об увольнении по телеграфу в Зиму и предложив съезду аннулировать мой мандат.

Зиминцы созвали митинг и от имени митинга послали съезду телеграмму с копией начальнику дороги, в которой съезду предлагалось добиться отмены моего увольнения, а в случае неудовлетворения этого требования зиминцы предлагали съезду устранить весь состав управления дороги и взять на себя функции управления. Подписана была телеграмма председателем митинга Синицким.

Помощник начальника станции Мальта Алексей ­Семёнович Горностаев и т. Истратов выехали на линию для устройства собраний линейных агентов; на этих собраниях выносились протесты против моего увольнения, с угрозами новой забастовки, и телеграфно сообщались в управление дороги и съезду; таких телеграмм было несколько. Этот небольшой эпизод ещё раз подтверждал, что у линейных железнодорожников восточного участка боевое настроение, что они не желают жертвовать ни одним членом своей революционной семьи и, цепляясь за самый ничтожный факт, готовы поддержать самые решительные действия съезда вплоть до захвата власти на дороге.

Президиум съезда (Шишлов, И. Воронцов, Сенкевич) пошёл к начальнику дороги Штукенбергу, добился отмены распоряжения о моём увольнении и признания меня полномочным делегатом съезда.

Мне пришлось участвовать только на последних 2–3 заседаниях съезда, на которых принимались последние резолюции комиссий и обсуждался вопрос о профдвижении. На предпоследнем заседании избрана была редакционная коллегия печатного профоргана, в которую меня избрали, как представителя от линейных служащих. Но этому органу не удалось появиться на свет. Администрация объявила съезд закрытым 28 ноября, но съезд не подчинился этому распоряжению, и мы заседали ещё 29 ноября утром и вечером. На последнем заседании принято было декларативное обращение к сибирским железнодорожникам, в котором говорилось:

«Съезд пришёл к такому заключению, что борьба с начальством дороги и вообще с отдельными представителями власти в настоящее время нецелесообразна и что борьба должна быть направлена за те начала, которые сметут с лица русской земли весь произвол и насилие, — что возможно только через учредительное собрание, к осуществлению которого и должны быть направлены всё внимание и все силы» (выписка из обвинительного акта по делу 45-ти). При наличии той революционно-­боевой обстановки, которая была на Сибирской дороге к концу 1905 года, может показаться непонятным: почему же всё-таки съезд не устранил управляющую железнодорожную верхушку и не взял в свои руки управление дорогой? Почему в его резолюции нет призыва к вооружённой схватке с самодержавием?

Точный ответ можно найти только в тех документах, которые оставил после себя съезд и которые ждут своего историка. Но я вряд ли ошибусь в передаче общей картины его работ (по личным воспоминаниям) и скажу, что ответы на поставленные вопросы крылись в составе и обстановке съезда.

Фактическими руководителями и вдохновителями съезда были члены президиума социал-­демократы: И. Воронцов, Сенкевич и Шишлов, которые не остановились бы перед решительными предложениями и действиями; но им пришлось считаться с теми условиями, в которых работал съезд, а главное — с его составом.

В период работ съезда революционная обстановка на огромном протяжении Сибирской ж. д. не везде была одинакова: если в Красноярске, Канске, Иланской, Нижнеудинске, Тулуне, Зиме и Иркутске стачечные комитеты и партийно-революционные организации были фактическими хозяевами в городах, местечках и на станциях, то этого нельзя сказать о западном участке дороги, от Ново-Николаевска до Челябинска, и о мелких станциях; насколько помнится на западном участке нигде не было такого захвата власти железнодорожниками, какой наблюдался на восточном участке (Красноярск-Иркутск), да и на восточном участке не у всех железнодорожников было революционное единодушие. Революционной решимостью и устремлением к захвату власти были воодушевлены рабочие депо и мастерских; у массы же служилого элемента и у кондукторов не было ни того ни другого, из этих категорий выделялись лишь революционные одиночки.

Делегатский состав съезда был тоже пёстрый. Тут были представители рабочих, и машинистов, но много было кондукторов, конторщиков, начальников станций, техников. Одни приехали на съезд с желанием укрепления и продолжения революционной борьбы, другие думали лишь об улучшении своего материального положения, совершенно не интересуясь политическими вопросами; у одних не было ни кола ни двора, у других были дома и домики, было «собственное хозяйство», которое определяло «революционную» линию поведения «владельца».

Со стороны делегатов на съезде выдвигались даже такие требования, как требование о постройке новых церквей там, где есть скопление железнодорожников, но нет церквей. Они открыто жаловались:

— Церковь далеко от нас... Живём как басурманы... Негде помолиться, негде поговеть и причаститься... Обязательно надо требовать всем съездом, чтобы строили церкви.

Подобные жалобы были не единичными. Политическая атмосфера вокруг съезда была тоже не из благоприятных: съезд собрался в тот самый момент, когда только что потух костёр томского железнодорожного управления, в котором томские погромщики похоронили около двухсот человек. И в самом Томске и вокруг Томска политическая атмосфера насыщена была ещё гарью человеческих трупов и черносотенным террором. Эта атмосфера отражалась и на настроении делегатов съезда.

При таком составе съезда и при таких настроениях делегатов, революционно-боевые предложения президиума были бы обречены на верный провал.

Всё же работы съезда для сибирских железнодорожников не прошли бесследно. Для отсталой части железнодорожников агитационное значение съезда было огромно. Он открыл им глаза на ту увязку, какая существует между экономикой и политикой, и развернул перед ними широкие перспективы борьбы за «свободы» через учредительное собрание. К концу съезда уже подавляющее большинство делегатов было убеждено, что закрепление политических свобод и борьба за дальнейшее улучшение положения тружеников возможны только через полновластное учредительное собрание, поддерживаемое всеми революционными массами. В этом смысле съезд вынес и резолюцию. Кроме того, съезд впервые разобрал и оформил перед массами железнодорожников вопросы профессионального движения, указав пути и формы борьбы за профессиональные интересы. Результатом проработки этого вопроса явилась быстрая и массовая организация ячеек профессиональных союзов по всей Сибирской ж. д.

И для города Томска работы съезда не прошли бесследно. Самый факт наличия съезда в Томске и смелые революционные речи делегатов, перепечатанные в местной прессе, рассеивали у томичей страх перед террором чёрной сотни и вызывали революционный подъём.

Помню митинг, посвящённый памяти жертв, погибших в дни томского погрома. Митинг устроили томские революционные организации не то перед закрытием, не то сразу после съезда.

Огромный зал переполнен народом до отказа; даже коридоры и подоконники заняты людьми; среди собравшихся — почти весь состав оставшихся делегатов съезда. Долго и мощно звучат: «Вы жертвою пали в борьбе роковой», «Замучен тяжёлой неволей», «Смело, товарищи, в ногу», «Варшавянка», «Марсельеза». Потом полились речи — смелые, страстные, призывающие к мести за погибших товарищей и к продолжению революционной борьбы. Кровавого тумана и подавленности, навеянных томским костром и погромом, словно не бывало. А между тем чувствуется, что на панихиду пробрались и черносотенцы. Но ораторы открыто и смело разоблачают кровавые деяния Николая Романова, графа Витте, томского губернатора Азанчеева-Азанчевского; бичуют епископа Макария, профессора Курлова, купца Кухтерина; рассеивают обаяние их силой и призывают к свержению монархии и к борьбе за учредительное собрание.

Митинг закончился революционными здравницами и пением «Марсельезы».

В Зиме на большом митинге делегаты сделали доклады о работах томского съезда.

Результаты работ съезда разочаровали зиминцев, но не уменьшили их революционной решимости.

Почти одновременно с нами прибыл из России т. Маршан и привёз оружие, главным образом винтовки и патроны.

Конспирация нами давно уже была забыта. Ящики с оружием выгружались открыто.

Наблюдая нашу разгрузку, жандармы спрашивали:

— Это что такое вы таскаете?

— Оружие! — отвечали ликующие рабочие, наваливая на плечи ящики. — Николашке гостинец готовим!

Начались вооружение рабочих и агитация за подготовку вооружённого выступления по требованию из центра.

Агитация велась главным образом среди рабочих депо.

Прибывшее оружие быстро расхватали.

Тт. Маршан и Кабанов занялись усиленным обучением дружинников.

Вскоре были получены глухие сведения о московском вооружённом восстании.

Все мы чувствовали, что настал решительный момент в развитии революции, и глубоко были уверены в победе московских рабочих. Но мы понимали, что революционные завоевания Москвы могут быть крепки только тогда, когда Москву поддержит вся революционная Россия.

В эти дни маленькая революционная Зима бешено развивала свою революционную работу: агитировали среди солдат железнодорожного батальона и среди проходящих с востока эшелонов, не пропускали ни одного поезда, чтобы не устроить на перроне митинга; на станции постоянно дежурили агитаторы из группы с.-д.

Тов. Маршан с группой студентов-технологов занялся изготовлением бомб.

Вспоминается такая картинка:

Товарищ Маршан сидит в комнате у окна и растирает в колбочке какую-то жёлтую мазь. На окне лежат обоймы для бомб.

Входят два жандарма.

— Вам что угодно, господа? — спрашивает Маршан жандармов, не прерывая работы.

— Мы в библиотеку, — смущённо отвечают они, — за книжечками...

— Пожалуйста... проходите в следующую комнату.

Жандармы проходят, но останавливаются около Маршана и спрашивают:

— Это вы что же растираете?

— Бомбы делаем, — с невозмутимым спокойствием отвечает Маршан.

Бледные жандармы ныряют в библиотеку и быстро возвращаются с книгами, косясь на работу Маршана.

За ходом московского восстания мы следили с напряжённым вниманием и не теряли надежды на успех его. От имени зиминского стачечного комитета мы обратились по телеграфу в Иркутск и Иннокентьевскую с предложением двинуть на Москву проходящие с востока войска, предупреждая, что в Зиме к войскам присоединится вооружённая рабочая дружина. Но ответа не получили.

Одновременно с нашей подготовкой зашевелились и зиминские опричники. Очевидно, их приструнили из центра.

Приехавший откуда-то новый жандарм попробовал организовать черносотенную демонстрацию из села Зимы в Зиминский посёлок при станции с целью громить евреев. Мы приготовили дружинников для встречи. Черносотенная демонстрация провалилась. После этого комендант станции явился в роту железнодорожного батальона и пригласил солдат выступить против стачечного комитета и против революционных рабочих депо. Солдаты отказались.

В ответ на это 12-го декабря стачечный комитет отстранил от службы ревизора движения Углянского и назначил вместо него помощника начальника станции Зима Андреева. Углянский отказался от подчинения нашему распоряжению. Ему объявили бойкот и запретили исполнять его распоряжения.

18-го декабря станцию облетел слух, что с пассажирским поездом едет в Иркутск ротмистр Рудаков — организатор октябрьских расстрелов в Нижнеудинске.

В течение часа почти все рабочие собрались на перрон.

Когда поезд остановился, раздался ужасающий концерт: одни свистели, другие улюлюкали.

Раздавались крики:

— Тащи палача!

— Вытаскивай убийцу!

Рудакова отыскали в I классе и бледного, трясущегося, вытащили на площадку вагона. — Палач! — ревела огромная толпа. — Убийца! Подлец! А Рудаков стоял на площадке вагона и испуганно бормотал:

— Господа! Я не виновен! Я не виновен!

Кто-то крикнул:

— Бей фараона!

Из толпы рабочих раздались протесты:

— Нельзя бить! — Нельзя пачкать рук!

— Мы — революционеры!

— Нельзя!

А пассажиры кричали:

— Разоружить!

— Отобрать шашку!

— Передать оружие народу!

Рыдающий Рудаков взмолился:

— Граждане, господа, я — офицер... Я могу передать оружие только старшему по чину... Иначе я погиб!

— Разоружить! — ревело кругом. — Разоружить!

— Я отдам! — умолял Рудаков. — Найдите хотя бы какого-нибудь офицера.

Откуда-то появился прапорщик железнодорожного батальона К. К. Истомин.

Рудаков снял шашку и револьвер и передал Истомину. После этого толпа отпустила Рудакова в вагон.

Поезд проводили тем же свистом и воем.

Кошачий концерт Рудакову устроили и в Иннокентьевской; под Иркутском.

Перед новым годом прошли смутные слухи о подавлении московского восстания и об осаде красноярских мастерских генералом Редько.

Но мы не верили в провал революции.

Теперь мы обратили взоры с запада на восток.

Проходящие оттуда эшелоны солдат были так настроены против царского правительства, что нам казалось вполне естественным, что иркутские революционные организации вооружат эти эшелоны и двинут против контрреволюционных генералов.

Стачечный комитет снова принялся бомбардировать телеграммами Иннокентьевскую и, через Иннокентьевскую, Иркутск, призывая их на выручку Красноярска.

Из Иннокентьевской нас успокаивали, обещали организовать дружину из рабочих и просили готовиться нас самих. Тов. Маршан усиленно подготавливал свою дружину к выступлению.

Мы ждали иннокентьевцев и спокойно работали, готовясь к вооружённой схватке с царём и его генералами.

На Рождестве стачечный комитет устроил в депо революционную ёлку для детей железнодорожников. Она прошла с большим подъёмом.

На святках со мной снова говорили делегация от местных купцов и станционный буфетчик. Они снова спрашивали: — Следует ли выбирать патенты на новый год? Я им опять твёрдо ответил:

— Никаких патентов не выбирать и никаких сборов царскому правительству не платить!.. Правительство скоро будет свергнуто.

— Кем? — спросили купцы.

— Войсками, идущими с востока.

— А как же всё-таки нам торговать?

— Торгуйте пока без патентов...

Купцы ушли и на этот раз успокоенные. Торговали они без патентов вплоть до нашего ареста.

Перед новым годом, по поручению стачечного комитета и группы с.-д., я ещё раз имел разговор по прямому проводу с Иннокентьевской о совместном выступлении на выручку Красноярска. От иннокентьевцев говорил машинист Мухин. Он опять обещал передать наше предложение в Иркутск и обещал организовать дружину из иннокентьевских рабочих.

31-го декабря стачечный комитет совместно с группой с.-д. устроил революционную товарищескую встречу нового года.

Встреча происходила в квартире т. Маршана, в помещении библиотеки, и на ней присутствовали только партийцы, в числе которых были три женщины: Кабанова, Березовская и Кемкевич.

Библиотека была украшена красной материей, красными плакатами с революционными надписями и знаменами. Посреди комнаты стоял огромный стол с закусками и чаем, а в стороне около стены отдельный небольшой красный столик для президиума. Ни водки ни вина, конечно, не было.

Собрались часов в 8 вечера и до 12-ти закусывали, веселились и пели революционные песни.

В 12 часов избрали президиум в составе Попова, Маршана и Березовского.

Начались революционные речи.

Никто не хотел верить, что новый 1906 год будет годом реакции. Напротив, у всех была твёрдая уверенность, что, если рабочие Питера и Москвы не смогут свергнуть правительства Николая Кровавого, то оно будет сметено армией, идущей с востока. Не сомневались и в том, что красноярцы при помощи возвращающихся с востока революционных эшелонов разобьют генерала Редько.

Товарищ Маршан в страстной, уверенной речи говорил, что, если бы даже иннокентьевцы не выступили, всё равно его дружина через 3–4 дня двинется на выручку Красноярска, увлекая за собой эшелоны революционно настроенных матросов. У него в дружине в это время было около 300 человек, и он рассчитывал, что к моменту выступления дружина значительно увеличится; не хватало только оружия и патронов. Наступающий новый год всем рисовался как год революционных побед и созыва учредительного собрания.

Речи затянулись часов до 4 утра.

Закончили встречу нового года дружными воодушевлённым пением «Марсельезы».

3 января, по постановлению стачечного комитета, Маршан с группой вооружённых товарищей конфисковал оружие из кладовой начальника 24-го участка пути: взяли 21 винтовку и 8 револьверов. 4-го января такая же конфискация произведена была у начальника 23-го участка пути: взяли 8 винтовок, 2 револьвера и по 6 пачек патронов.

Все эти дни, начиная с Рождества вплоть до 6 января, мы ежедневно рассылали телеграммы по линии железной дороги в обе стороны, призывая железнодорожников и солдат железнодорожных батальонов к выступлению в Красноярск на помощь осаждённым мастерским.

Не дождавшись иннокентьевцев, Маршан решил выступить с дружиной 6-го января. Но в этот день получены были две телеграммы: одна — о падении Красноярска, вторая — о выезде в нашу сторону карательной экспедиции барона Мёллер-Закомельского. Подтверждение о разгроме Красной Пресни мы получили позже.

Эти известия вызвали в Зиме реакцию. Настроение рабочих сразу упало. Заседания стачечного комитета поредели. Митинги тоже.

Оставшееся небольшое ядро комитетчиков социал-­демократов продолжало вести отчаянную агитацию среди проходящих эшелонов, призывая их дать отпор реакционным царским войскам и Мёллер-Закомельскому.

Солдаты и в особенности матросы клялись, что готовы идти в бой немедленно и кричали:

— Дайте нам оружие! — Дайте оружие!

Но что мы могли им предложить? Ничего.

У Маршана и для своих дружинников не хватало оружия, не было и патронов. А у солдат железнодорожного батальона настроение было «нейтральное».

Так тянулось до 9-го января.

9-го января 1906 года решено было устроить в депо митинг, посвящённый памяти жертв, павших на улицах Питера 9-го января 1905 года, и торжественное заседание стачечного комитета в железнодорожной школе. Об этом были расклеены объявления на станции в посёлке.

Рабочие согласились на устройство митинга в депо, но потребовали, чтобы на митинге была отслужена панихида по жертвам 9-го января.

Пришлось с этим примириться.

В 9 часов утра прекратились работы во всех цехах. Митинг открылся революционными речами, посвящёнными жертвам 9-го января. После речей пропели: «Вы жертвою пали в борьбе роковой». Затем поп начал панихиду. После панихиды рабочие пропели ещё раз: «Вы жертвою пали в борьбе роковой». Закончили панихиду «Марсельезой». Рабочим было объявлено, что все желающие приглашаются на торжественное заседание комитета в школу, но они уже знали, что в Зиму идёт карательный поезд Мёллер-Закомельского, и выражали опасение «как бы чего не вышло».

В школе собралось всего 18 человек. Вспоминаю следующих товарищей, присутствовавших на этом последнем заседании зиминского стачечного комитета: Маршана, Брусенина, Краюшкина, Синицкого, Рыжкова, Березовскую, Кемкевич, Минеева, Бормотова, Потрясова, Сенкевича, Попова, Звинского. Остальных не помню.

Во время торжественного заседания в школе нам сообщили, что карательный поезд вышел с соседней станции в Зиму.

Покончив с речами, мы взяли красное знамя комитета и двинулись в посёлок с целью устройства там демонстрации.

Что мы переживали в эти последние минуты, — трудно описать!

В далёком Александровском централе и позднее, при встречах на воле, мы часто вспоминали это заседание и эту демонстрацию. Пережитые тогда чувства и ощущения были у всех одинаковы; у всех у нас было одно желание: «умереть с честью».

Перед демонстрацией группа с.-д. имела небольшое совещание, на котором решено было перенести: и работу в подполье, а видным работникам на некоторое время скрыться. Меня уполномочили объявить в конце демонстрации о роспуске стачечного комитета.

Из школы мы вышли в количестве 14 человек.

Остальные четверо улетучились.

Перечисленные выше 14 человек пошли в посёлок с красным знаменем, распевая революционные песни.

На площади посёлка устроили митинг.

Понемногу вокруг нас собралась толпа, человек в 200–300, по преимуществу поселковых обывателей. Митинг продолжался около 2 часов. В самом начале митинга к семафору подошёл карательный поезд. Но это не остановило наших речей. Увидев толпу с красным флагом и получив заранее сведения о наших преувеличенных вооружённых силах, каратели не посмели двинуться от семафора к станции и простояли там до сумерек. До самого конца нашего митинга.

По заранее установленному порядку речей, мне было‚ предоставлено последнее слово.

Обращаясь к собравшимся, я старался рассеять их иллюзии на счёт мирного разрешения спора с царём, призывал к бойкоту выборов государственную думу и предупреждал, что отныне революционная социал-­демократия уходит в подполье, откуда будет наносить удары Николаю Кровавому и его правительству до тех пор, пока не свергнет их окончательно.

— Объявляю зиминский стачечный комитет распущенным. Да здравствует революционная подпольная социал-­демократия! Да здравствует учредительное собрание! Да здравствует вооружённое восстание!

Последние слова были покрыты пением «Марсельезы».

Наступали сумерки. Демонстранты-обыватели стали расходиться по домам. Только теперь каратели двинулись к станции. А мы устремились на поиски конспиративных квартир.

Куда можно было спрятаться в небольшом таёжном местечке и на ограниченной площади станции?

Переодетые, мы бродили вдвоём с Иннокентием Афанасьевичем Поповым по тёмным улицам посёлка и между железнодорожных построек в поисках пристанища.

Вдруг кто-то тихо окликнул нас по фамилиям.

«Пропали», — мелькнуло в голове.

Окликнувший подошёл вплотную — это был студент-фельдшер железнодорожной больницы.

Парень как будто «сочувствующий». — Вы ищете места для ночлега? — тихо спросил он.

— Да.

— Идёмте...

Молча пошли за ним.

Пересекли железнодорожные пути около стрелок. Направились к казённым домам. Подошли к новому, только что отстроенному зданию. Над крыльцом рассмотрели вывеску. Это крыльцо вело в жандармскую канцелярию.

«Пропали», — снова мелькает в голове.

А с крыльца спускаются два жандарма. Отступления нет.

Фельдшер дёрнул меня за рукав. «Идите, мол, смело».

Не заметив нас, жандармы потонули в стороне в потёмках. А мы вошли в слабо освещённый коридор. Во второй двери направо фельдшер щёлкнул ключом и ввёл нас в тёмную комнату.

— Испугались? — спросил он шепотком.

— Ещё бы!.. Куда вы нас привели?

— К себе в квартиру, — шептал фельдшер. — Тут помещается канцелярия жандармов и пара квартир служащих... Вот это моя комната... До утра можете спать спокойно...

Теперь мы вздохнули облегчённо.

— Расскажите, что делается на станции? Как расправляется Мёллер-Закомельский?

— Закомельского нет в поезде, — ответил фельдшер: — это прибыл его передовой отряд под командой ротмистра Маматкази... В отряде — казаки и переодетые семёновцы... много офицеров... На перроне расставлены пулемёты... На станцию никого не пускают... Случайных прохожих разгоняют нагайками и прикладами. В посёлке и на станции идут повальные обыски... Многих уже арестовали, но кого именно не знаю... В поезде сидят арестованные нижнеудинцы и тулуновцы.

— Расстрелов не было?

— Пока нет.

— Не слыхали, где Закомельский?

— Говорят, задержался с другим отрядом в Иланской... Есть слух, что там много убитых и раненых рабочих...

Поговорив с нами, фельдшер передал нам ключ от квартиры и сказал, что уходит дежурить в больницу, а нам посоветовал ранним утром уходить, оставив ключ в двери.

После его ухода легли спать.

Но спалось в эту ночь плохо.

То и дело в коридоре хлопала дверь, — входили и выходили жандармы, переговаривались и переругивались.

Несколько раз мы слышали разговор о себе. Одни утверждали, что мы бежали и искать нас бесполезно; другие доказывали, что бежать нам некуда и надо искать нас на стан­ции.

На утро дом, наконец, замер.

Мы поднялись. Вышли незамеченными на улицу и направились по дороге, ведущей в село Зиму, расположенное в четырёх верстах от станции и посёлка.

В селе нас приютил ненадолго купец Розенберг. Затем мы перешли к учителю в школу. Здесь, за чаепитием, выработали план бегства: по глухой горной тропе доберёмся пешком до разъезда Шетик (20 вёрст), сядем там на поезд и двинемся на Иркутск. А там видно будет.

В восемь часов утра перепрыгнули через задние дворы школы к реке, перемахнули по снегу через реку, отыскали указанную учителем тропу и скрылись в тайге.

Теперь безопасно. Сам чорт не найдёт. Тайга глухая. А тропа не всем известна.

Прошли извилистой и еле заметной тропой версты две.

Впереди подъём в гору.

Идём и посмеиваемся над царскими олухами, у которых ночевали под носом.

Вдруг сзади хруст конских копыт.

Оглянулись.

Нагоняют четверо казаков, пятый жандарм. И какой жандарм! Гневчинский — с моего злополучного разъезда.

Я шепнул об этом Попову.

Когда кони поравнялись с нами, я встретился глазами с Гневчинским.

Нечего делать — надо останавливаться.

С минуту мы напряжённо смотрели друг на друга.

Казаки молчали.

Наконец я спросил Гневчинского:

— Вы нас ищете?

Похоже было, что Гневчинский растерялся: он толкал коня вперёд, то натягивал узду, а глаза бегали по тайге. Когда я заговорил, он криво улыбнулся, отвечая на мой вопрос:

— Да не знаю... вас или не вас... Тут никто не обгонял вас?.. Тоже два человека должны быть...

— Нет, никого мы не видели. — Как твоя фамилия!? — крикнул казак, заезжая вперёд и глядя мне в лицо.

— Березовский.

— А-а-а! — сразу заорали казаки. — Тебя-то нам и надо...

— Руки вверх!

Мы оба с Поповым подняли руки.

Казаки спрыгнули с лошадей. Обшарили нас и повели в село.

Я шёл и думал: «Что за странная сцена произошла у нас с Гневчинским?».

Разгадку я узнал спустя ровно год, во время случайной встречи с Гневчинским в поезде, — он уезжал тогда в Польшу.

Гневчинский рассказал мне следующее:

В 1904 и в 1905 году я следил за вами по приказанию ротмистра Богушевского... Но октябрьская забастовка и ваше ­участие в этих делах здорово на меня подействовали! Многого я ещё не понимал тогда... Присматривался к вашей работе и думал: как же это так? У человека семья, а он окунулся в борьбу и ежеминутно рискует головой... Из-за чего?.. Стал прислушиваться к разговорам... И чем дальше думал, тем больше видел: дело-то ваше, пожалуй, правое... А когда меня назначили в передовой отряд Мёллер-Закомельского, я уж твёрдо решил спасти вас... На станции участвовал в обысках и всё ждал, авось наткнусь на вас и как-нибудь помогу бежать... Утром десятого января с отрядом казаков и вместе с другими жандармами меня бросили на обыски в село Зиму. Там, в Зиме, прибежал к нам деревенский мальчонка и рассказал: «Видел», говорит, — двух человек, перешли реку и скрылись тропой в тайге». Я понял, что это вы с господином Ангинским. Вызвался руководить погоней за вами... Авось, думаю, как-нибудь удастся спасти... Когда мы вас догнали, я сразу узнал вас. Хотел для отвода глаз казакам опросить и проскакать дальше; думал, что вы не скажете своих фамилий и сумеете скрыться после нашего проезда... А вы сами брякнули свою фамилию... И погубили всё дело!.. Зачем вы это брякнули-то?

— Да потому и брякнул, что передо мной были вы, а не другой жандарм... Ведь вы меня знали прекрасно. Я знал, что вы гонитесь за мной именно... Что же я стал бы скрывать свою фамилию перед вами, знающим всю мою подноготную!?

— Жалко, жалко! — сокрушался Гневчинский. А я ведь тогда здорово растерялся. Хорошо, что казаки не заметили... Барон за такие дела расстреливал.

Когда нас привели в село, казаки, числом около сорока человек, окружили нас и чуть не разорвали.

Спасли опять жандармы. Они, во главе с Гневчинским, кинулись между нами и казакам и стали уговаривать пьяных казаков:

— Нельзя, господа, их бить!.. Какой толк от того, что мы их убьём?.. Надо их доставить, куда следует, и порасспросить сначала кое о чём... Надо получить от них нужные сведения... Потом начальство само назначит им наказание.

Уговоры жандармов подействовали.

Нас доставили на станцию и, после короткого допроса в служебном вагоне у ротмистра Маматкази, водворили в вагон третьего класса, набитый арестованными тулуновцами и зиминцами.

Интересны обстоятельства, сопровождавшие аресты Шуландта, Потрясова, Краюшкина и Маршана. Они укрылись от карателей в квартире отца жены Шуландта — торговца Пильгера.

Ночью, во время разгула карателей на станции, товарищи услыхали разговор за стеной — в соседней, чужой квартире, который поразил их. Там говорили, как о совершившемся факте, о том, что Березовский и Маршан забрали партийную кассу и уехали в Японию.

Эта грязная жандармская сплетня возмутила товарищей, и, по предложению Маршана, они решили сами заарестоваться.

(Эту же сплетню провокаторы донесли до омской организации РСДРП, в которой я работал после выхода из тюрьмы и которая посылала одного из своих членов в Зиму и Иркутск с целью расследования. Товарищ убедился, что партийные деньги хранились у казначея зиминской организации с.-д., товарища Минеева, в израсходовании которых он представил отчёт, утверждённый членами зиминской группы; копию отчёта Минеев сдал в иркутский комитет РСДРП в 1910 году).

По пути на станцию товарищи зашли в квартиру Краюшкина.

Увидев полубольную жену Краюшкина и двух крошечных детей, Маршан предложил Краюшкину не ходить под арест и скрыться. Это предложение поддержали Шуландт и Потрясов. Но жена Краюшкина запротестовала:

— Он с вами шёл, с вами работал, с вами и ответ должен держать. Товарищи настаивали на отъезде Краюшкина.

Обращаясь к мужу, Краюшкина решительно сказала:

— Петя... иди с ними... Всё равно, теперь не жизнь будет...

Краюшкин ушёл на вокзал вместе с товарищами.

В зале I класса они сели за стол и попросили обед.

Почти вслед за ними вошли семёновцы, во главе с офицером и жандармом, окружили стол и взяли ружья «на руку».

Офицер вежливо предложил:

— Вас просят в поезд барона Мёллер-Закомельского.

Также вежливо Маршан попросил:

— Разрешите нам пообедать?

— Пожалуйста! — ответил офицер.

Окружённые штыками, товарищи пообедали и пошли под арест.

Пока товарищи обедали, буфетчик Шиповаленко всё время смотрел на них и утирал платком слёзы.

А когда их повели к вагону ротмистра Маматкази, жандарм наклонился к уху Маршана и, показывая глазами на карателей, раздражённо проговорил:

— Опять эта сволочь понаехала...

Следует упомянуть ещё об одном интересном эпизоде, сопровождавшем наш арест.

Сразу по прибытии карательного поезда на станцию Зима каратели собрали всех жандармов и офицеров железнодорожного батальона с целью привлечения их к обыскам и арестам.

Из офицеров железнодорожного батальона лучше всех знал нас прапорщик Константин Константинович Истомин (юрист по образованию), часто бывавший на наших митингах.

Каратели предложили ему принять участие в арестах или указать видных членов стачечного комитета.

Истомин наотрез отказался. Его тотчас же арестовали и продержали на гауптвахте два года.

Мы с Поповым-Ангинским пришли в вагон почти одновременно с тт. Маршаном, Потрясовым, Шуландтом и Краюшкиным. Там сидели почти уже все видные члены стачечного комитета. Не было только: Керзика, Синицкого, Бормотова, Рыжкова, Вишневского и женщин. А о Станевиче говорили, что он валялся в ногах у карателей и клялся, что входил в стачечный комитет для наблюдения затем, что там делают революционеры с тем, чтобы потом сообщить, куда следует. Это спасло его от ареста.

Е. И. Кабанова к этому времени отошла от работы, и каратели её не тронули. В. Ф. Кемкевич арестовали, но в тот же день освободили, как молодую и малоопытную. А с Березовской не знали, что делать. У ней было пять человек детей, из которых старшему было восемь лет, а младший грудной. Куда девать такую ораву? Каратели махнули рукой на Березовскую и оставили её на свободе.

В вагоне люди словно переродились. Похоже было, что это не арестованные, а группа весёлых и жизнерадостных путешественников-пассажиров. Во всех отделениях шли шумные разговоры и споры. Раздавалось революционное пение — нарочно около самых окон. Казаки снаружи грозили нам стрельбой и требовали прекращения пения. Но это не действовало. Нам хотелось показать тем, что остались на воле, что мы не унываем. Мы искали глазами на перроне родных и близких. К сожалению, там было пусто. Среди расставленных пулемётов и вооружённых казаков ходила одна единственная женщина — И. В. Березовская.

Опять надвигалась ночь.

Офицеры и казаки несколько раз пробовали удалять Березовскую с перрона, но она упорно всю ночь продолжала гулять перед нашими окнами.

В числе арестованных тулуновцев оказался инженер Широков. Он быстро отрекомендовался ротмистру Маматкази сыном жандармского генерала. Это расположило к нему карателя. Через Широкова мы узнали от Маматкази, что нас будут держать в поезде до утра, до прибытия в Зиму Мёллер-Закомельского.

Мы знали, что ожидает нас утром, ибо было уже точно известно, что в Иланской Мёллер-Закомельский устроил массовую кровавую баню. Но настроение у нас было такое, что приезд Закомельского мало тревожил. Мы готовы были ко всему.

Одно нас всех удручало: среди арестованных находился один из руководителей красноярского восстания Иннокентий Воронцов, которому угрожал расстрел и которого мы считали слишком ценным революционером.

(Сейчас, спустя 20 лет, я не берусь категорически утверждать, что фамилия красноярца была такова, но память упорно подсказывает фамилию Иннокентия Воронцова. Тоже говорит т. Маршан).

Те, кто знал о роли Воронцова в Красноярске, долго ломали головы над вопросом: как его спасти?

Когда на дворе стемнело и вагон осветился скудным светом фонарей, у нас испортился умывальник; потребовали слесарей для исправления.

Пришли слесаря, повозились в уборной с полчаса. Воронцов незаметно скользнул в уборную, вымазал там себе руки и лицо мазутом. Взгромоздил на голову отвинченную чашу умывальника и свободно прошёл мимо часового к дверям, а оттуда на перрон.

Через четверть часа один из слесарей сходил куда-то на станцию и принёс чашу обратно. Умывальник исправили. Оба слесаря ушли восвояси.

Только на другой день при проверке каратели не досчитались Воронцова. Но в это время он был, вероятно очень далеко. Поймать его тогда не удалось карателям.

Вечером ко мне на свидание пустили жену. В разговоре она тихонько шепнула:

— Тебя, Маршана, Брусенина, Сенкевича и Краюшкина утром расстреляют.

— Откуда ты знаешь?

— Сейчас сама читала телеграмму... Лебедев (телеграфист) успел мне показать.

Я попросил её немного задержаться. Присел к вагонному столику и на телеграфных бланках написал ей доверенности на получение жалованья и пенсионных вычетов.

Прощаясь, жена успела сказать:

— Не падайте духом... Мы будем продолжать ваш дело.

(В 1914 году бывший мой помощник Авдюшов подтвердил получение этой телеграммы. Он сидел где-то на трансляции и следил за всеми телеграммами Закомельского).

В этот вечер мы решили устроить пирушку: через Широкова добились разрешения на получение из станционного буфета ужина из двух блюд.

Часов в 11 поужинали и около часа стояли ещё около окон — пели революционные песни.

Вдруг на вымершей станции суетливо забегали железнодорожные агенты с ручными фонарями и офицеры.

А перед нашими окнами, на перроне, появились три женщины: к Березовской присоединились жена Булычёва и третья, фамилию которой не помню.

Это вызвало среди нас особое ликование: нашлись-таки три женщины, которые, не смотря на террор и оскорбления карателей, пришли проводить нас.

Мы махали им платками и горланили революционные песни.

Часа в 3 ночи неожиданно, без всяких свистков и сигналов, поезд тихо тронулся.

Мы все поочерёдно помахали руками через окно женщинам, послали последний привет и стали укладываться спать в полной уверенности, что поезд переставят куда-нибудь в глухой тупик.

Но поезд увеличивал ход всё больше и больше.

Вот миновали стрелки, миновали семафор, пролетели мост через Оку и помчались на восток.

Мы вызвали дежурного офицера и спросили:

— Куда нас повезли?

— В Александровскую центрально-каторжную тюрьму, — грубо ответил он.

— А на каком основании?

— На основании распоряжения барона Мёллер-Закомельского, по соглашению с степным генерал-губернатором.

— Это что же... без всякого суда и без следствия?

Офицер мерил нас презрительными взглядами и с расстановкой чеканил:

— Барон имеет полномочия государя императора... Он может без суда расстрелять... повесить... и сослать в каторгу! Понятно это вам?

— Нет, непонятно...

Офицер пожал плечами и ушёл в другой вагон.

Кому же и чему мы были обязаны спасением от расправы Мёллер-Закомельского?

Спустя долгое время товарищи, успевшие скрыться, передавали мне следующую версию, которую подтверждает И. В. Березовская, работавшая с ними в подполье:

9-го и 10-го января оставшиеся не арестованными члены группы с.-д., несмотря на повальные обыски и аресты, устроили ряд летучих подпольных собраний. При помощи преданных рабочих они сумели попрятать всё оружие и бомбы. На собраниях стоял вопрос: как спасти арестованных от смерти? Кто-то предложил взорвать карательный поезд. Загримированный и переодетый под слесаря т. Рыжков сходил на станцию, осмотрел вагоны карательного поезда и сообщил подпольщикам, что нельзя взорвать поезд, не взорвав вместе с карателями и арестованных. Были споры: одни всё также настаивали на взрыве, другие протестовали. Среди подпольщиков оказался провокатор — молодой слесарь, недавно прибывший в Зиму, который тотчас же передал карателям содержание разговоров в эсдековской группе. Каратели переполошились и, переговорив по прямому проводу с поездом Закомельского и с степным генерал-губернатором Сухотиным, без всяких свистков отправили наш поезд на восток.

Утром прибыл в Зиму сам Мёллер-Закомельский. Перепорол телеграфистов, арестовал двух инженеров и умчался дальше на восток.

Тов. Рыжков, загримировавшись стариком и разыгрывая полупомешанного, с бомбами за пазухой полетел в след за бароном. Охотился за ним около двух недель. Но безуспешно. Барон выходил из вагона окружённый плотным кольцом штыков, которые не подпускали никого к поезду на расстоянии 30–40 шагов. Это спасло его от зиминского подарка, который таскал за пазухой т. Рыжков.

11-го января в полдень наш поезд остановился на станции Тельма.

Началась выгрузка арестованных из вагонов и пересадка на крестьянские подводы по два человека на каждую; рядом с арестованными садили двух вооружённых казаков. А так как арестованных было около ста человек, то процедура продолжалась больше часа. Не досчитавшись одного человека, каратели долго проверяли нас — искали Иннокентия Воронцова.

Какой-то молоденький поручик бегал между саней с фотографическим аппаратом и снимал арестованных.

Подойдя к нашим саням, он спросил:

— Кто из вас, господа, председатель зиминского стачечного комитета?

— Я..

— Ваша фамилия Березовский?

— Да.

— Я — военный корреспондент журнала «Нива»... Разрешите снять вас?

— Это что же... на память о ваших славных победах над безоружными рабочими Сибири?

И без того розовый поручик покраснел и смущённо пробормотал:

— Вам, по-видимому, хочется меня оскорбить...

За меня ответил сидевший рядом т. Краюшкин:

— А вы что думали: целоваться с вами будем!?

Корреспондент «Нивы» ушёл очень сконфуженный.

Уже в сумерках двинулись через реку — в тайгу, в горы, по направлению к Александровску. А часам к двенадцати ночи прибыли к пересыльной тюрьме. Здесь нам отвели тот самый барак, из которого был совершён замечательный побег романовцев в 1904 году.

В пересылке прожили недолго. Через неделю нас водворили на более или менее длительные сроки в знаменитый Александровский централ. А недели через две туда же привезли арестованных Синицкого, Керзика и Бормотова.

Зиминский стачечный комитет снова собрался почти в полном составе — только теперь уж в помещении с железными решётками.

Вместе с нами оказались и волостные старшины Иркутской губернии. Коварной телеграммы на имя царя им не простили. Немного раньше в Александровку привезли зиминских купцов — Роцзенберга и Мейеровича, у которых мы устраивали подпольные собрания перед забастовкой.

Пока каратели и Ренненкампф и Закомельский хозяйничали на железных дорогах, положение наше было неопределённое. Слухи на счёт нашей судьбы ходили тревожные.

Но и здесь, за тюремными решётками, нас не оставляла мысль о воле и о продолжении революционной борьбы.

Перед нашими окнами была своеобразно-дикая, но красивая панорама: направо склоны высоких гор, покрытые снегом и увенчанные тёмно-зелёной щетинистой тайгой; на ближайшем склоне приютилось небольшое тюремное кладбище, вокруг которого толпились молодые сосенки; налево по таким же белоснежным склонам расползлись серые бревенчатые бараки «пересылки», окружённые такими же серыми «палями», и опять — горы и тайга, сливающаяся с голубым небом; а прямо — перед глазами — огромное, вдаль уходящее снежное поле, упирающееся в горы и в тёмные стены тайги. Куда ни посмотришь, — нигде не видно признаков человеческого жилья; всё оледенело и замерло.

Отсюда, из-за тюремных решеток, и сама живая Россия казалась нам беспредельными оледенелыми полями да тёмной непроходимой тайгой.

Часто, стоя на подоконнике и прильнув лицом к холодному железу решётки, мы думали:

«Когда же зашумит и закачается эта тысячелетняя тайга? Когда же горячее красное солнце растопит эти безбрежные белые поля?

«Доживёт ли кто-нибудь из нас до того времени, когда над российскими просторами загрохочет гром новой революционной бури и алый цвет революционных знамён будет победоносно плескаться над этой белой равниной и над этими щетинистыми сопками?».

Почти до весны просидели в полной неизвестности. Нам не предъявляли обвинений и нас не выпускали из тюрьмы.

В таком же положении вместе с нами сидели иркутяне и иннокентьевцы.

Весной решили объявить голодовку.

Больше двухсот человек голодали около четырёх дней.

К концу четвёртого дня весь политический корпус постановил: с завтрашнего утра забаррикадироваться и не допускать к себе администрацию. Но вечером в этот же день из Иркутска прибыли прокурор и тюремный инспектор с объявлением, что в течение недели каждому арестованному или будет предъявлено обвинение, или он будет освобождён.

Вскоре для допроса железнодорожников прибыл какой-то жандармский ротмистр.

Сидевшие в отдельной камере зиминцы устроили совещание по вопросу, как себя держать с прибывшим жандармом, и решили: каждый товарищ должен сказать жандарму свою фамилию и сделать коротенькое заявление — «вы, нам не судья, а мы не подсудимые; и нас и вас судить будет революция; никаких показаний давать не буду».

Такие же совещания и такие решения были в камерах тулуновцев и нижнеудинцев.

В обвинительном акте по «делу 45-ти» остался след об этих заявлениях в виде следующей пометки:

«Александр Сенкевич от показаний отказался», «Феоктист Березовский от показаний отказался», «Василий Кабанов от показаний отказался» и т. д., и т. д.

Следствие велось бестолково. Полного материала жандармы не сумели собрать. А некоторым товарищам совсем не могли предъявить обвинения. Так, например, не оказалось у жандармов никакого обвинительного материала в отношении И. А. Попова. Они нашли большой обвинительный материал против Ангинского, но не знали, что Ангинский и Попов одно и тоже лицо. Попова освободили сразу после допроса.

Примерно через неделю после допросов стали по одному освобождать и других.

А в 1909 году наиболее деятельным членам стачечных комитетов Нижнеудинска, Тулуна и Зимы предъявили следующие обвинения:

(Выписка из обвинительного акта по делу 45-ти).

«На основании вышеизложенного:

„I. Иосиф Бердовский, Феоктист Березовский, Николай Брусенин, Владимир Бернштейн, Степан Булычёв, Герасим Бухаров, Александр Вишневский, Бронислав Громчевский, Захар Двойных, Иван Дерюга, Иннокентий Долгих, Василий Егоров, Александр Захваткин, Моисей Звинский, Максим Каменский, Никифор Керзик, Василий Кабанов, Виктор Крушинский, Никифор Крюков, Панфил Корвишко, Георгий Малиновский, Николай Маршан, Порфирий Минеев, Роман Никаноров, Фёдор Озеров, Прохор Олегов, Филипп Поторочин, Иван Потрясов, Леонид Проминский, Пётр Рыжков, Доминик Синицкий, Александр Сенкевич, Матвей Соколов, Пётр Терёшкин, Игнатий Трофимов, Михаил Ходов, Иван Шатров, Павел Широков и Иван Янсон обвиняются в том, что в период с октября 1905 г. по январь 1906 г., они, состоя на службе на Сибирской железной дороге, вступили в организацию, образовавшуюся на этой дороге, присвоившую себе наименование «стачечного комитета» и заведомо для них поставившую конечной целью своей деятельности ниспровержение насильственным путём и через учредительное собрание существующего в России монархического образа правления и замену его демократической республикой, — причём для осуществления названной преступной цели они образовали на станциях Нижнеудинск, Тулун и Зима отделения упомянутой организации, каждая из которых именовалась также «стачечным комитетом» соответствующей станции и преследовала ту же конечную цель, что и вся организация, и для достижения этой преступной цели своей лица эти совершили следующие приготовительные действия: пытались организовать на станциях вооружённые дружины, захватили в руки свои управление движением поездов и телеграфом, причём прекратили приём шифрованных и вообще всех правительственных телеграмм; устраняли неугодных им правительственных агентов дороги и заменяли их своими ставленниками; устанавливали самовольно на станциях 8-часовой рабочий день и 4-сменные дежурства на телеграфе и распространяли преступное учение своё среди войска, служащих и рабочих, призывая их восставать против существующего правительства, — что предусмотрено в отношении каждого из них ст. 51 и 1 ч. ст. 101 Угол. Улож.

„II. Дмитрий Гайда, Иван Липов, Егор Стебелёв, Кондратий Овсянников, Франц Ючас и Николай Гульнёв — в том, что в том же периоде времени, состоя на службе — первые пять на станции Нижнеудинск, а последний на станции Зима и не принадлежа к организации, упомянутой в п. 1, они говорили на собраниях кондукторов и солдатам проходящих эшелонов, что не нужно слушаться начальства, что государя не нужно, а необходимо низвергнуть монархию в России, установить демократическую республику и избрать президента, что тогда будет лучше жить и что для достижения этого необходимо всем взяться за оружие, а Гайда и Гульнёв распространяли, кроме того, прокламации подобного же содержания, что предусмотрено в отношении каждого из них 1 ч. ст. 130 Уголовного Уложения.

„Обвинительный акт составлен ноября 19 дня 1909 года в гор. Иркутске. Подлинный подписал помощник военного прокурора подполковник Фелицын».

Предварительное жандармское следствие по этому делу велось весной 1906 года, перед самым созывом I государственной думы. Тогда царское правительство не знало ещё, чем кончится его схватка с думой, и потому предварительное обвинение 45-ти было не столько категоричным. Нам даже было объявлено, что каждый из нас может быть освобождён из тюрьмы до суда под поручительство и под денежный залог.

Через И. В. Березовскую, вслед за нами переехавшую на жительство в село Александровское, мы имели и регулярную письменную связь с подпольщиками, работавшими на линии Сибирской жел. дороги. Они использовали все свои и наши знакомства и связи; постепенно сорганизовали ­поручительства и залоги. Летом, по мере поступления этих залогов и поручительств, нас стали выпускать на волю. Первыми ушли тт. Синицкий, Бормотов, Краюшкин и Керзик; затем Маршан, Потрясов, Сенкевич, Брусенин; в конце июля или в начале августа (точно не помню) — Минеев, Березовский и другие.

Только в 1910 году правительство Столыпина добралось до нашего дела и создало в иркутском военно-окружном суде «процесс 45-ти»...

Но в эти прошедшие годы члены зиминской группы РСДРП и зиминского стачечного комитета не прекращали революционной борьбы с остатками царского самодержавия. И, когда их потребовали к ответу за захват власти на Сибирской ж. д., многие заработали себе уже новые политические дела и наказания.

Маршан и Рыжков отбывали каторгу за экспроприацию поездной кассы на томской ветке, которая совершена была на партийные цели и с разрешения томской партийной организации.

Я лично посидел несколько раз в тюрьме и заработал три высылки — один раз из пределов иркутского генерал-губернаторства и два раза из Омска. А в 1909 году судился по 129 ст. за агитацию среди крестьян; оправдан был только потому, что на суде свидетели отказались от своих первоначальных показаний.

Минеев просидел в тюрьме больше двух лет за участие в первомайской иркутской массовке — на «звёздочке».

Брусенин за подпольную революционную работу просидел в тюрьме около трёх лет.

Малиновский (эс-эр — нижнеудинец) отбывал политическую каторгу.

Другие товарищи также подвергались тем или иным репрессиям со стороны царских опричников.

В виду того, что мы обвинялись по 101 статье, грозившей смертной казнью, на процесс привезли и тех товарищей, которые сидели в тюрьме и отбывали каторгу. Обвинял нас военный прокурор полковник Фелицын. Защищали иркутские адвокаты: Патушинский, Кроль, Тюшевский, Дистлер и Гиммер. В составе суда был один единственный военный юрист — генерал-майор Старковский; остальные четверо военных судей были старые боевые полковники из состава бывшей маньчжурской армии.

Заклятыми нашими врагами на суде оказались два человека: председатель суда — генерал-майор Старковский и свидетель обвинения — жандармский унтер-офицер Илья Иванович Ревякин.

Большинство свидетелей обвинения или не явилось на суд, или давало показания в нашу пользу. Даже бывшие два жандарма посильно выгораживали нас на суде и спорили с своим бывшим сослуживцем Ревякиным.

Были свидетели со стороны защиты, но эти свидетели (вроде студента-технолога Гладкова) сами ежеминутно рисковали сесть с нами на скамью подсудимых, как активные участники революционного движения или сочувствующие революции.

Оглашение письменных показаний не явившихся свидетелей обвинения, наличие фотографической карточки зиминского стачечного комитета, ловкие перекрёстные допросы генерал-майора Старковского и обширные изобличительные показания жандарма Ревякина многих из нас ставили в безнадёжное положение.

Чем дальше подвигался процесс, тем больше росло напряжение в зале, переполненном родственниками заключённых и военщиной, тем сильнее крепла у нас и у наших защитников уверенность, что дело кончится по меньшей мере каторгой для многих.

9 дней продолжалось состязание между обвинением и защитой; последняя пускала всё своё искусство и красноречие.

Наконец, на 9-ый день утром суд удалился в совещательную комнату для формулировки и вынесения приговора. А нас, находящихся на воле, отпустили по домам до 4 часов вечера.

Г. Б. Патушинский сообщил мне (на основании его частных бесед с некоторыми из судей), что моё положение особо тяжёлое, и просил подумать, стоит ли мне являться для выслушивания приговора.

После встречи с Патушинским я зашёл в местную организацию РСДРП; там мне предложили паспорт и посоветовали бежать за границу (разговор с Н. М. Доброхотовым и К. В. Дубровским).

Но, после обсуждения вопроса среди товарищей по несчастью, решено было явиться всем на последнее заседание суда и выслушать приговор, какой бы он ни был.

Явились мы в суд в 4 часа вечера, а чтение приговора началось несколько позднее.

Нервное напряжение в зале суда достигло последней степени.

Очевидно, предчувствуя возможность какого-нибудь скандала, Старковский в начале объявил, что при малейшей попытке нарушения порядка публика будет удалена из зала. А затем начал чтение приговора, которое продолжалось больше двух часов. Тяжёлые были эти часы.

Обычно всякие опросы и перечисления обвиняемых начинались по алфавиту с буквы «Б», а на этот раз Старковский перемешал все фамилии так, что приговорённые к наказаниям чередовались с оправданными.

Маршана, Рыжкова и Малиновского суд приговорил к 8 годам каторжных работ, но, так как по прежним приговорам они отбывали бессрочную каторгу, данное им наказание поглощалось прежним приговором и ничего не прибавляло.

Брусенину зачли предварительное заключение и выслали на родину в Якутскую область.

Минееву сделали то же самое и немедленно освободили.

Гульневу дали 8 месяцев тюрьмы за распространение революционных прокламаций и предоставили самому выбрать место и время наказания.

Остальные были оправданы, в том числе и я.

А дело 13-ти обвиняемых — Сенкевича, Краюшкина, Керзика, Вишневского, Проминского и других — было выделено и отложено.

И лишь только оборвался в зале голос Старковского, вдруг раздался оглушительный рёв.

Нервное напряжение прорвалось. Зал забурлил, заметался.

Обвиняемые мгновенно перемешались с родственниками. Обнимали друг друга, целовались и кричали. Женщины и дети рыдали. Некоторые обвиняемые и несколько женщин прорвались сквозь цепь солдат к барьеру, за которым стояли арестованные товарищи. И там пожимали друг другу руки и целовались. Маршан стоял уже с букетом живых цветов в руках. И также неожиданно для нас среди рыдающих женщин оказалось несколько низших судейских офицеров. Они поздравляли оправданных и утешали рыдающих женщин. Военно — судебный следователь Радишевский стоял в смятённой толпе со стаканом воды в руках и подавал его то одной, то другой рыдающей женщине.

А на сцене стояли и растерянно разводили руками бородатые судьи, между которыми метался генерал Старковский.

На этот раз ему не удалось: никого удалить из зала суда до тех пор, пока смятение не улеглось само собой. Так закончился «процесс 45-ти».

Чем же можно объяснить столь мягкий приговор военного суда в столь суровое время, каким было время управления Россией Столыпиным-вешателем?

Только одним: вместе с нами на скамье подсудимых сидело много старшего железнодорожного начальства, увлечённого политическим потоком пятого года; приговаривая нас к каторге, пришлось бы вместе с нами послать туда же и ревизора движения, и начальника депо, и участкового врача, и даже начальника участка тяги инженера Широкова, увешанного орденами и сына жандармского генерала, игравшего не последнюю скрипку в правительственном концерте. На такой скандал правительство Столыпина не пошло. Не мог пойти и верный слуга правительства генерал Старковский. Волей-неволей процесс пришлось свести на нет и ограничиться лишь 9-дневными нравственными пытками.

___________

Со времени событий 1905 года прошло 20 лет.

Совершился второй суд.

История произнесла другой приговор, более суровый, но и более справедливый, над теми, кто судил, и над теми, кого судили в 1910 году.

На этот раз в роли судьи выступила октябрьская буря 1917 года.

Она разрушила и разметала весь старый буржуазно-помещичий правопорядок.

Она похоронила под развалинами этого правопорядка всех тех, кто выступал в 1905 и 1910 годах в качестве слуг и защитников старого мира и в качестве судей над первыми застрельщиками революции. Кое-кто из них жив, кое-кто пребывает на заграничных «реках вавилонских», а кости таких, как Мёллер-Закомельский, ротмистр Богушевский, ротмистр Рудаков, давно уже сгнили.

История изрядно почистила и ряды самих застрельщиков революции.

После долгих и тщательных поисков, автору не удалось выяснить местопребывание, не удалось даже узнать, живы ли следующие товарищи из состава бывшего зиминского стачечного комитета: Т. Д. Конда, Н. В. Гульнев, Станевич, Керзик, И. Жохов, А. М. Сенкевич, А. А. Вишневский, Храмов, И. Т. Шатров, Лебедев.

Сейчас живы, но давно уже отошли от политической борьбы: Д. В. Муранов, Ковин, Якимов, В. Н. Кабанов, И. С. Потрясов, И. А. Попов-Ангинский, П. П. Минеев (П. П. Минеев во время гражданской войны оказался в рядах колчаковской армии офицером).

П. П. Рыжков погиб от чахотки в Алгачинской каторжной тюрьме. П. Краюшкин погиб в Финляндии — расстрелян белогвардейцами.

М. С. Звинский — расстрелян колчаковцами в каинской тюрьме.

Е. И. Кабанова — расстреляна колчаковцами в Ачинске.

Н. П. Брусенин — погиб от чёрной оспы в ссылке, в Якутской области.

С. Е. Булычёв и В. Ф. Кемкевич — умерли.

Н. К. Маршан отбыл 11 лет каторги, освобождён февральской революцией, во время гражданской войны выполнял ответственные поручения партии и сейчас занимает ответственный пост в НКПС (народный комиссариат путей и сообщения).

Остались живы и работают в рядах РКП(б): Д. А. Синицкий, Л. Н. Бормотов, Л. И. Проминский, Ф. А. Березовский, Шулиндт.

Не ушёл от партийной работы когда-то активнейший помощник по работе зиминского стачечного комитета, бывший станционный сторож Бобровников — сейчас член зиминской организации РКП и работник зиминского истпарта.

Такова судьба первых таёжных застрельщиков в революции к моменту составления настоящего очерка.

Москва, декабрь 1925 г.

— Административная высылка — это не наказание, а только мера предупреждения и пресечения преступлений, — любезно объяснял мне товарищ прокурора. — Поэтому вы и не подвергаетесь никаким ограничениям прав и преимуществ.

Утешенный мыслью, что многолетняя ссылка в тундры Восточной Сибири не наказание, я стал ожидать с нетерпением, когда окончится период... опять-таки «не наказания» и не политического преследования, а только меры предупреждения на тот случай, чтобы не подлежащий наказанию человек не уклонился от «следствия и суда», которым он не подлежит. Эта предварительная «мера предупреждения» выразилась по отношению ко мне только в девяти месяцах жизни в Петропавловской крепости и двенадцати месяцах пребывания в доме предварительного заключения, — всё время в строжайшем одиночном заключении.

Понятно, с каким нетерпением я и мои товарищи ждали объявления «предупредительного повеления»: путешествия по этапам, жизнь в Сибири — всё это рисовалось воображению как освобождение. Относительно себя лично я упустил из виду только эластичность и лёгкую изменяемость российских законов во всех тех случаях, когда дело коснётся... не наказания, нет... а мер предупреждения и пресечения. Закон определяет срок административной высылки в пять лет. Я упустил из виду, что «предупредительная практика» удлинила этот срок до десяти лет плюс ещё пять лет одиночного заключения. В экстренных случаях эта же практика поднималась до заключения в Шлиссельбургской крепости на пять лет, с тем что в самый день окончания срока человеку, уже мысленно считавшему себя на воле, объявляют опять-таки только как о предупредительной мере о продлении срока ещё на пять лет, как это было с Лаговским.

Да, я упустил из виду все эти мелочи. Мне о них напомнили. После почти двухлетней одиночки, когда я с минуты на минуту ждал если не освобождения, то всё-таки возвращения в среду товарищей и близких, мне объявили «меру предупреждения»: три года одиночного заключения и пять лет ссылки в Восточную Сибирь, — конечно, без ограничения прав свободного человека!

Хотелось бы без ложного стыда, без боязни упрёков в малодушии, но и без преувеличенных жалоб на тягость заключения воспроизвести душевные переживания этих трёх лет существования без жизни.

В последние дни января, в те дни, когда солнце особенно радостно играет снежным покровом Невы после декабрьской туманной полутьмы, мгновением по дороге от дома предварительного заключения мелькнула передо мною уличная суета, и карета остановилась у ворот одиночной тюрьмы. Между двумя конвойными я вышел на улицу.

— Обожди, — сказал старший.

— Не обожди, а обождите!

— Всё равно.

— Вовсе не всё равно. Вы унтер-офицер, а не знаете своих обязанностей. Я сейчас буду жаловаться начальнику тюрьмы.

Я постепенно возвышал голос. Прохожие начали останавливаться. Нахал конвоир поспешил переменить тон.

— Потрудитесь обождать!

Не помню уже, из-за чего пришлось ждать. Затем мы вошли в ворота, прошли небольшой двор и поднялись по широкой лестнице с мраморной доской.

В конторе один угол отгорожен деревянной решёткой; на скамейках в этом углу ожидало приёмки человек пятнадцать уголовных. Преобладали крестьянские лица и деревенские костюмы. До сих пор приезд и отъезд из тюрьмы сопровождались для меня полной таинственностью и некоторой торжественностью. Попав теперь в кучку людей, я с интересом осматривал и своих соседей и длинный ряд канцеляристов, занятых в той же комнате. Было почти приятно почувствовать себя на минуту не драгоценной жар-птицей, которую прячут от людских взоров. Неприятно — напротив того, унизительно — почувствовалось при виде деревянной решётки: точно загородка для скота! К тому же у решётки не было ни часового, ни специально приставленного надзирателя, — опять будто проявление пренебрежения к арестованным.

— Вы на сколько осуждены? — спросил я молодого рабочего, сидевшего рядом на лавке.

— Пустяки. А вы?

— На три года.

Арестантам, которые начали прислушиваться к нашему разговору, стало, по-видимому, неловко. В голосе рабочего послышалась особенная нотка участия, когда на повторённый вопрос о сроке он ответил:

— Стыдно и сказать... Три года! Тут попадёшь на три месяца, и то не знаешь, останешься ли жив.

— Эй, отойди там, — раздался окрик начальства из дальнего конца комнаты. Арестанты отхлынули. Несмотря на неприятность окрика, я всё-таки с удовольствием отметил для себя, что строгое начальство предпочло не обращаться непосредственно ко мне: очевидно, побаиваются. Через минуту молодой рабочий, оказавшийся позолотчиком, опять приблизился.

— Может быть, будет манифест, — пытался он утешить меня.

— Манифесты к нам не применяются.

— А мне скинули прошлый раз. Я читал, что и вашим тоже полагается...

— А вы уже были здесь? Знаете порядки?

— Был два раза. Только три месяца как вышел отсюда.

— Почему же так скоро опять?

— Характер такой, — произнёс он с глубоким сокрушением и с таким оттенком в тоне, будто характер — внешний придаток личности. Он продолжал:

— Я раньше числился солдатским сыном, а теперь приписался в мещане и потому сказал, что сужусь в первый раз.

— А если общество[1] потом не примет?

— Родные похлопочут. Да ведь и в мещанском обществе считается, что я судился в первый раз. Не хотите ли курить? Здесь потихоньку смолят.

Новый окрик, и позолотчик снова отошёл. Чиновник начал вызывать арестантов.

— Ты за что осуждён? — обратился он к одному.

— Лом украл. — Все засмеялись.

— Что же тебя, нечистая сила толкала к воровству?

Арестант молчит. Вызывают очень худощавого, болезненного, бедно одетого старика.

— Сколько лет?

— Семьдесят восемь.

— На кладбище пора, а ты в тюрьму угодил.

— Я в молодых-то летах был сельским писарем.

— Волостным писарем? — переспрашивает чиновник, готовый проникнуться почтением.

— Сельским, — подчёркивает старик. Готовность канцеляриста испаряется, он обращается к следующему:

— А ты почему босиком? Ноги болят?

— Из участка в казённых сапогах привезли.

— Ну?

— Меня сдали, а сапоги увезли назад. Дошла очередь до меня.

— Вы чем занимались до ареста?

— Был земским статистиком.

— Статистом? В казённом или частном театре?

— Ни в том, ни в другом. Я служил в земской управе.

Чиновник недоумевает и пишет: «служащий в управе».

— Называйте, пожалуйста, только более ценные вещи, о пропаже которых можно пожалеть, — продолжал чиновник и обратился к своему соседу:

— Если таких арестантов приведут разом человек пять, то на опись их вещей пойдёт целый день.

Сведения собраны. Произведён поверхностный докторский осмотр. Надзиратель приглашает: «Кому нужно?» — и половина арестантов на время удаляется. Стало уже темно, а мы всё ждём. Арестанты всё настойчивее просят пить. «Здесь не приготовлено для вас воды», — слышен неизменный ответ надзирателя. Наконец всех повели в цейхгауз. Там жарко натоплено; стоят две ванны. При виде кранов один деревенский парень особенно жалобно стал просить пить. Он получил отказ: вода не кипячёная. Каждый новоприбывший обязан взять ванну и получает казённое бельё. Политические имеют право носить всё своё. После ванны нас повели в одиночные камеры.

Свет немногих электрических лампочек тонул в четырёхэтажном коридоре с чёрным полом. Справа и слева, сквозь двери камер, слышался грохот ткацких станков.

У стола, на перекрёстке двух коридоров, нас встретили надзиратели; они отобрали у меня книги и стакан. В камере младший надзиратель сказал, как мне послышалось: «Разденься». Это самое неприятное при переходе из тюрьмы в тюрьму: нужно быть всё время начеку, чтобы осаживать нахалов. Не дать отпора в первый же момент — значит обречь себя на постоянные грубости.

— Вы, кажется, сказали «разденься»? Прошу обращаться на «вы».

— Я и сказал «разденьтесь», — оправдывался надзиратель. Тут вмешался старший.

— Вы теперь не подследственный, и у нас обязательно обращаться на «ты».

— А всё-таки вы должны обращаться со мною на «вы».

Старший промолчал. На другой день я узнал, что здесь пытались было ввести обращение с политическими на «ты», но после бесчисленных историй вынуждены были отдать приказ об обязательном обращении на «вы».

Старший выдал мне одну из книг, пояснив: «Это только на сегодняшний вечер. Завтра я должен посмотреть, не внесена ли она в каталог запрещённых».

Я остался один. Грохот ткацких станков на мгновение создал иллюзию какой-то общественной жизни. Но тотчас вспомнилось, что как ни близок работающий на станке сосед, а поговорить с ним всё-таки невозможно. Одиночество почувствовалось ещё резче. Три года! Провести три года, не выходя из тесных рамок тюремного режима, ни разу не имея случая перекинуться словом с товарищами, ни с кем не имея общих интересов, не имея никакой осмысленной работы и никакой цели, кроме одной — изжить эти три года, наконец отдавая всё время принудительному, бессмысленному, отупляющему труду, — удастся ли перенести всё это? Сколько людей умерло здесь, не дождавшись окончания срока! Сколько сошло с ума!

Оставшаяся у меня в руках книга — трилогия Бомарше — слишком не соответствовала настроению. Тюремные правила, вывешенные на стене, ближе к злобе дня и читаются с большим интересом, хотя изложены безграмотно. Затем нужно оглядеться в новой обстановке.

На одной полке стоит жбан для воды и висит таз, на другой — миска, тарелка, кружка и солонка. Вся эта посуда ярко блестит красной медью. Предстоит ежедневно чистить её; обязательно каждое утро натирать асфальтовый пол. А свободного времени вне обязательной работы, как видно из расписания, немного: час утром — он пойдёт на умывание, уборку и чай; час на обед; три часа вечером. Следовательно, о систематической умственной работе думать не приходится. И это в течение трёх лет. К трёхлетнему сроку постоянно возвращается мысль, о чём бы ни начал думать.

Раздался звонок, и грохот станков разом прекратился. Короткое время слышался шорох уборки камер, и затем тюрьма погрузилась в молчание. В семь часов разнесли кипяток, в десять открыли койку. Нет ни наволочки, ни простыни. Я покрыл соломенную подушку чистой рубахой и лёг не раздеваясь.

Утром первой мыслью было: «Три года!» Раздался продолжительный резкий звонок, и электрическая лампочка вспыхнула у потолка. «Выносите парашку!» В конце коридора особая комната, при входе в которую голова закружилась от миазмов: стало тошнить. Содержимое параши выливалось на особую решётку и внимательно рассматривалось надзирателем. Тут же стояла блестящая вычищенная медная посуда, в которой разносится арестантам пища и кипяток; тут же краны для холодной воды и кипятка.

— Выливай... Выливайте! — поправился вчерашний младший надзиратель. — Возьмите кирпич для чистки посуды.

Медленно потянулось первое утро. Хотел взглянуть через окно, тотчас через дверную фортку послышалось: «В окно запрещается смотреть!»

Курить нельзя, и внезапное резкое прекращение курения, по-видимому, больше всего расстраивает нервы. Судорога сжимает горло.

Застучали дверные запоры. Не принесёт ли это чего-нибудь нового? Вошёл тюремный священник. Узнав о трёхлетнем сроке, он сказал:

— Да, это трудно, но прожить возможно. Не нужно только раздражаться; не позволяйте себе думать, что тут желают делать всё вам назло.

Всю благодетельность и разумность этого совета я понял только впоследствии. Теперь же на душе стало ещё ­безнадёжнее. Казалось, почва уходит из-под ног: «До сих пор думал, что одно только чувство озлобления может здесь дать содержание жизни. Если не раздражаться, не питать злобы и ненависти, то чем же наполнить существование?»

Часов в десять сказали:

— Берите вещи, сейчас на разбивку. — Старший прибавил смеясь: — Ничего не забывайте, а то после — взятки гладки!

Уставши стоять перед дверями кабинета начальника, я стал прохаживаться по коридору на протяжении трёх-четырёх шагов. Сейчас же послышалось: «Нельзя ходить! Поставили стоять, так стойте!»

В кабинете начальника вокруг большого стола сидели человек шесть помощников. Они стали изучать мою физиономию, «снимать портрет», как иногда говорится. Начальник по бумажке повторил вопросы, которые вчера задавал чиновник, потом изложил те самые правила, которые я уже прочёл в камере, и отдал какое-то приказание надзирателю.

— Вы знаете какое-нибудь ремесло? — обратился он ко мне.

— Нет!

— В таком случае вам предлагаем одно из двух: ткацкое или картонажное.

— Я выбираю картонажное.

— Больше ничего не имеете заявить?

— Я желал бы иметь камеру с окном на солнечную сторону.

— Мы делаем для заключённых все снисхождения, какие возможно. Вам уже назначена камера, но так как вы просите на солнечную сторону, то я переменю распоряжение. Больше ничего?

— Я бы желал иметь в камере кружку и блюдце.

— Ведь там же есть казённая кружка?

— Из медной неудобно пить горячий чай.

— Хорошо, я разрешаю. Гусев! Выдайте кружку и блюдце!

Затем начальник счёл нужным дать совет:

— Вам назначен большой срок. Имейте в виду, что в ваших же интересах лучше отбыть его, не подвергаясь взысканиям, чем, — он сделал паузу для мудрого изречения и закончил: — чем подвергаясь взысканиям. Теперь вы можете идти.

В тюрьме, два крестообразных корпуса: первый, где я провёл ночь, и второй, где предстояло провести остальные три года. Днём легко было ориентироваться во внутреннем устройстве тюрьмы. Каждый корпус состоит из двух коридоров, пересекающихся под прямым углом и образующих таким образом крест. Каждый конец креста составляет отделение: в первом корпусе — с первого по четвёртое, во втором — с пятого по восьмое. В отделении в одном этаже по пятнадцать камер с каждой стороны, всего сто двадцать камер. Вдоль камерных дверей верхних этажей идут узкие железные балкончики, и только над последним этажом есть потолок. В каждом отделении своя лестница, идущая снизу доверху без поворотов. В месте скрещения коридоров углы несколько срезаны. Благодаря такому устройству здания лицо, стоящее внизу на площадке, может наблюдать за надзирателями всех коридоров всех этажей и провожать глазами арестанта от ухода с площадки вплоть до входа в дверь одной из четырёхсот восьмидесяти камер.

Меня ввели в камеру третьего этажа, в конце седьмого отделения.

После дома предварительного заключения, где всё железное и всё приковано, приятно увидеть обыкновенный стол, табуретку, горизонтальный подоконник, деревянную оконную раму: всё это делает камеру менее похожей на звериную клетку.

Из объяснений коридорного надзирателя я узнал, что в здешней тюрьме решительно на всё есть правило. Правило требует, чтобы посуда на полке стояла следующим образом: на миске тарелка вверх дном, возле миски — кружка вверх дном и таким образом, чтобы ручка свешивалась с полки; на кружке — медная солонка. Половая щётка должна стоять возле печки (отопление водяное). Стол ставится во время работы у середины стены, а прочее время в углу. Суконка для натирания пола имеет резиденцию в щели за парашкой. На окно ничего не класть, в окно не смотреть, голубей не кормить. Тряпки для посуды и для стирания пыли лежат на полке за жбаном (по рассмотрении «посудное полотенце» оказалось куском изношенных арестантских кальсон).

Зашёл старший Гусев; высоко держа свою гладкую неумную голову, заявил:

— Подайте прошение о разрешении иметь кружку и блюдце.

— Вы же слышали, что начальник разрешил.

— Всё-таки нужно подать прошение.

— Не приставайте с пустяками, — резко сказал я и отвернулся. Резкость вышла непроизвольная, но имела прекрасный результат. Гусев большой трус и уже никогда больше не осмеливался говорить со мной прежним тоном.

По всякому поводу здесь пишутся прошения. Я забыл при сдаче вещей в цейхгауз оставить при себе полотенце. Чтобы получить его теперь, нужно подать прошение начальнику, а писать прошение можно только в воскресенье; из цейхгауза же вещи приносятся только по пятницам. Благодаря такому порядку полотенце получилось только на десятый день после словесного, заявления.

На собственные деньги можно кое-что покупать, но только раз в неделю. Заявления о желании сделать покупку пишутся на особых бланках, называемых чеками. Написал чек на покупку почтовых марок, конвертов и бумаги; оказалось, не по форме: нужно писать «столько-то писем», причём под письмом разумеются штемпельный конверт и лист бумаги. Свечей иметь нельзя; электричество же тушится обязательно в 9 часов вечера. Зато по утрам лампочки горят до 12 часов дня. Для покупки яиц и колбасы нужны разные чеки; ветчина и фрукты (кроме лимона) не допускаются; из рыбы позволяется покупать только селёдку. Все эти мелочные правила и ограничения доставляли первое время бесконечный материал для раздражения. Впоследствии оказалось, что кое-что из перечисленного мною имеет разумное основание; лампочки же горели и днём по случаю того, что в это время пробовали новую электрическую машину.

С одной только вещью я не мог примириться — это с расстановкой посуды по правилам. С первого же дня она начала вольничать. Надзиратель сперва молча восстанавливал порядок, потом отчаялся и старался ничего не замечать.

Коробочный мастер-надзиратель, человек со стеклянными, вечно подсматривающими глазами, принёс работу. Он выдвинулся систематическими доносами на надзирателей и теперь считал себя важной персоной. Пришлось его осаживать. Работа, которой предстояло заниматься из года в год, состояла в приготовлении коробок для дешёвых папирос. Картон режется на машине, остаётся только склеить узкие полоски, приклеить дно, окаймить цветной бумагой и налепить этикет с надписью: «Заря», 10 штук шесть копеек». За тысячу коробок платят шестьдесят копеек, из них в пользу арестованного только двадцать четыре. Испуганный перспективой слишком однообразной работы, я спросил:

— Неужели только одна эта работа есть?

— Не-ет, — протянул мастер многообещающим тоном: — есть ещё «Ландыш», «Курьерские». Итак, если вам надоест «Заря», то клейте «Ландыш», беритесь за «Курьерские».

Для выхода на прогулку надзиратель спешно отворяет одну дверь за другою, не ожидая, как в доме предварительного заключения, пока предыдущий арестант скроется из виду; за идущими не следует по пятам надзиратель; вам не приходится проводить время прогулки в клетке, напоминающей лошадиное стойло; по возвращении со двора дверь не замыкается в момент, как только вы вошли в камеру. Правило, вывешенное на стене, гласит, что прогулка обязательная, на практике допущено, что гуляющий может во всякий момент вернуться в камеру: удобство для легко одетых и слабых здоровьем.

Гуляют вокруг лужайки, человек тридцать одновременно, по одному направлению, на равном расстоянии друг за другом. Надзиратели покрикивают:

— Не разговаривать. Не находи. Держи дистанцию.

Иные арестанты не понимают слова «дистанция», и на этой почве возникают недоразумения. В наказание за нарушение порядка и за разговоры виновный удаляется в камеру. Первое время этот молчаливый топот десятков ног по звонкому плитняку производит странное и отчасти удручающее впечатление. Понемногу замечаешь, что под наружным гробовым молчанием теплится жизнь, правда очень слабая: бдительность надзирателей не всегда достигает цели. Пребывание на дворе развлекает ещё и тем, что даёт материал для наблюдений: то привезут материал для работ, то выносят и укладывают на воз готовые изделия, то выбивают половики, носят дрова и т. п. Во всех таких случаях совместной работы требование не разговаривать смягчается, и до слуха гуляющих долетают отзвуки иной, хотя и тюремной, но всё-таки более содержательной жизни, чем жизнь в одиночке.

Остаётся ещё два раза провести 1 Мая в одиночке. Прошло уже шестьдесят семь дней. Так, день за днём, пройдёт и остальное время. Когда представляешь себе только дни, то остающиеся тысяча двадцать девять дней не кажутся слишком большим сроком; но когда вспомнишь, что они составят три лета, три осени, три зимы и две весны, то продолжительность срока начинает давить. После тюрьмы настанет ссылка: где, при каких условиях — неизвестно. Ничего нельзя предвидеть, нечего строить планы, не о чем и мечтать, так как мечтание о самом моменте выхода из тюрьмы слишком волнует, а потребность мечтать велика, — уже втянулся за два года. Да и чем иначе наполнить пустоту жизни? Возня с коробками не занимает головы; к тому же заболел палец.

О чём мечтать? Вон голуби полетели за Неву. Полетел бы и я, если б крылья... Перед глазами мелькнула широкая улица, шум толпы, движение. Тюрьма на минуту забыта. Но как, будучи голубем, принять участие в человеческой жизни? Иное дело, если бы, оставаясь человеком, я мог по произволу делаться невидимым. Не помечтать ли о том, что тогда было бы? Нет, нужно всеми силами бороться против соблазна.

Иначе за три года дойдёшь до того, что разучишься различать фантазию от действительности. Отсюда один шаг до помешательства. Да и что за удовольствие мечтать о том, что невероятно и невозможно? Должна же мечта иметь хоть какую-нибудь реальную основу!

Чтобы полнее возвратиться в мир действительности, берусь за книгу, но утомлённая голова отказывается понимать прочитанное. К счастью, приносят кучу книг, о покупке которых было подано прошение месяц назад; их дают только посмотреть и сделать опись в каталоге (у каждого заключённого свой каталог). Потом возьмут для справки в указателе запрещённых книг, положат штемпеля и будут выдавать в камеру две-три штуки. Я ловлю минуты и спешу читать вслух Лермонтова, который сразу захватывает всё внимание. Горечь и злость — эти чувства так хорошо знакомы арестанту, так близки его душе!

Поэзия Лермонтова — это по преимуществу поэзия отверженного, вопль беглеца и стон узника. В ближайшие дни я частью возобновил в памяти, частью выучил заново «Демона», «Памяти Одоевского», «Первое января», «Думу», «Тучки небесные» и многое другое.

Чтобы обезопасить себя от вредных мечтаний, я спешил заучить как можно больше стихотворений, имея в виду повторять их вполголоса во время работы, когда чтение не дозволяется. Из Пушкина оказалась подходящей к настроению и была в этот раз заучена только поэма «Цыганы». Без конца повторял я про себя слова Алеко:

...Нет, я не споря

От прав моих не откажусь!

Или хоть мщеньем наслажусь.

О нет! когда б над бездной моря

Нашёл я спящего врага,

Клянусь, и тут моя нога

Не пощадила бы злодея;

Я в волны моря, не бледнея,

И беззащитного б толкнул;

Внезапный ужас пробужденья

Свирепым смехом упрекнул,

И долго мне его паденья

Смешон и сладок был бы гул.

Воображению рисовались при этом соответственные картины, и по временам казалось, будто я, тогда ещё мягкотелый российский интеллигент, действительно способен был бы провожать свирепым смехом падение беззащитного политического врага.

Обилие и разнообразие материала для чтения много помогли укреплению нервов. В средине апреля открыли окно, и после двух лет сидения в вонючих камерах Петропавловки и предварилки я упивался свежим воздухом. Нева очистилась ото льда и заволновалась. Вечно подвижная, она особенно хороша, когда широкая светлая полоса её переливается и дрожит в лучах солнца. Тюремная ограда заслоняет часть реки, но всё же видно, как оживление на ней растёт с каждым днём. Пароходы, идущие вверх, тянутся у самого нашего берега, и потому видны только их трубы; тяжко им, бедным, когда на буксире несколько барок, и, слыша их учащённое дыхание, я подумал о бездеятельности общества покровительства животным.

Вместе с волнами свежего воздуха камера наполнилась звуками колокольного звона и суетливо-неугомонным стуком колёс. Светло, чисто, весело.

Чтобы увеличить разнообразие зрительных ощущений, решил собирать картинки и виньетки. Пока их только две: на огненном поле куст ландыша, подрезываемый золотым серпом, да китаец с китайчатами и надписью: «Василий Перлов с сыновьями».

К началу мая умственные занятия стали утомлять. Подул южный ветер, и пароходный дым наполнил камеру. Уйти бы от него в поле или в лес! Но как уйти? Способ один — надеть шапку-невидимку. С барки возят на тюремный двор антрацит, ворота весь день открыты: будь шапка-невидимка, свернул бы во время прогулки с этого противного каменного круга и пошёл бы вдоль Невы... дальше... дальше, — туда, где нет ни людей, ни копоти, ни городского шума! Воображение рисовало картины весенней природы, и не было сил устоять от соблазна. Когда на минуту опомнишься от мечтаний, действительность кажется такой скучной и серой, что спешишь скорее вернуться в область фантазий. То, о чём мечтал час назад, уже не удовлетворяет: надоело наслаждаться, природой без товарищей. К счастью, при помощи шапки-невидимки не трудно освободить их. А если их опять арестуют? Нет, нужно позаботиться так изменить государственный строй, чтобы аресты не могли повториться. Обладание шапкой-невидимкой открывает новые способы борьбы. Ступив на эту дорогу, уже не можешь остановиться, пока не дойдёшь до осуществления на земле всеобщего благополучия. С каждым шагом вперёд возвращение к действительности становится всё неприятнее. Это просто запой. Проходит несколько дней в мире грёз, пока не закончится цикл мечтаний. В результате нервы опять расшатаны, в голове пустота, настроение мерзкое. Тюрьма давит. Некоторое время не можешь приступить ни к какой работе.

Именно такое состояние реакции овладело мною к 15 мая. В этот день была коронация, и ждали обычного манифеста. Я знал, что хотя по смыслу манифеста имею право на сокращение, однако надеяться не на что...

Именно от нас требуется подача особого прошения в применении манифеста. До ареста не приходилось обсуждать вопроса о подобном прошении. Но как только сказали: «Подайте прошение о применении к вам манифеста», — тотчас стало ясно, что прошение это должно служить департаменту полиции для отделения раскаивающихся и случайных от нераскаянных и убеждённых. Таким образом, подача прошения была бы актом предательства по отношению к товарищам. В конце концов манифест создал лишь почву для тяжёлого расхождения с теми из близких людей, которые смотрели на дело по-обывательски: они до конца не могли понять, как это человек отказывается от сокращения срока из-за пустой, как им казалось, формальности.

В день коронации обед подали в 6 часов утра. Через полчаса стали выкликать бесконечный список номеров камер, из которых заключённые подлежат освобождению. Я знал наизусть номера камер с политическими — ни один не попал в список. Послышался топот двухсот арестантов, выходивших в контору, и внутри тюрьмы всё замерло. Через окно назойливо вливалось праздничное гудение колоколов. Вследствие раннего обеда представление о времени спуталось, и день тянулся бесконечно. Заканчивая этот день, я не подозревал, что впереди ещё будет много таких же тоскливых, мучительных дней и что сколько-нибудь прочного примирения с своим положением придётся ждать так долго.

После коронации из четырёх этажей тюрьмы остались занятыми только два. Впрочем, летом всегда тюремное население уменьшается. На прогулки в летние месяцы водят и до обеда и после обеда по получасу. Начальство частью разъезжается в отпуск (в том числе и надзиратели), частью по дачам, откуда реже, чем зимой, является в тюрьму. Всюду идёт ремонт, начинается работа на тюремном огороде, — всё это тоже отвлекает часть надзирателей, так что число наблюдающих во время прогулки сокращается до двух или трёх. Поэтому легче перекинуться словом или вообще позволить себе вольность. С осени начинается подтягивание, которое усиливается особенно к рождеству и к пасхе: усиление строгостей, как оказалось, объясняется боязнью потерять праздничную награду.

Лужайка на дворе манила своим ковром из полевых цветов. Хотелось лечь в эту густую зелень или хоть пройтись по траве свободно, рука об руку с товарищем, который гуляет на расстоянии полукруга от меня. Мне удалось сорвать немного цветов незаметно от надзирателя. Когда же зелень и цветы упали под ударами беспощадной косы, я успел, воспользовавшись оплошностью надзирателей, утащить клок душистого сена и вложил его в жёсткую соломенную подушку.

Когда прогулка прекращалась, я часто стоял у окна и наблюдал опустевший двор, которым спешили овладеть голуби, воробьи и галки. На минуту их спугивали арестанты, идущие на работу или с работы.

Нужно заметить, что, кроме четырёх этажей с одиночками, есть ещё нижний коридор с общими камерами. «Общие» — это те же одиночки, только с решётчатой дверью; разговаривать через дверь не запрещается. Здесь сидят краткосрочные (до трёх месяцев); они исполняют совместные работы; — чистят двор и улицу, колют и носят дрова, работают на огороде (где-то за городом), в кухне, прачечной, кузнице, по ремонту зданий и т. п. Утром они «выходят на двор и разбиваются на партии перед моим окном, затем расходятся» — каждая партия со своим надзирателем. Надзиратели-мастера кричат:

— Становись тут. Плотники. Четыре человека всего? Где номер двадцать один?

— Ему завтра выходить.

— Эй, дай номер шестьдесят восемь.

— У него уже койка открыта.

— Болен? Ну чорт с ним. — Раздаётся общий смех. Один из арестантов говорит:

— Хорошо здесь! И хлеб... и костюм!

— Здесь поработаешь, на воле поневоле воровать пойдёшь, — замечает другой, вызывая новый взрыв смеха. Опять слышатся крики надзирателей:

— Садовники! Лопату бери!

— На набережную-то?

— Улицы не нужно поливать: дождь был.

— Но, с мётлами, приступи! Тут мусору много, заметай!

В числе мусора много хлебных корок и кусков просмолённого каната. Канат выдаётся в одиночки по весу, пенька принимается без взвешивания. Щипать пеньку — самая скверная и худо оплачиваемая работа; для облегчения её более твёрдые части каната вылетают по ночам за окно.

Надзиратель с длинной, слегка посеребрённой бородой молча подходит к кучке арестантов, приподнимает в знак приветствия фуражку, и рабочие, весело переговариваясь, без всякой команды отправляются на работу. Напротив, заведующий ремонтными работами Андрей Алексеевич, человек с красным, нервным лицом, всё время ругается и суетится:

— Стекла возьми! Слышите, что ль, носилки забирай, богадельня проклятая. Пшё-ёл! Кисть забыл? Анафема! Окаянная душа!

Далее идут уже непечатные ругательства, выкрикиваемые изо всей силы. Вдруг он видит, что арестанты, уже приступившие к исправлению мостовой на дворе, недостаточно высоко замостили выбоину.

— Бугро-ом! Сволочи этакие! Делаете — потом переделывать. Бродяги! Что над вами — стоять нужно? Где штукатуры? Пошёл.

На последнем слове голос его уже понижается. Ругателей такого сорта, людей с развинченными нервами, иногда можно встретить среди офицеров, которых один вид безответного подчинённого приводит в неистовство. Арестанты в целом народ далеко не безответный, но перед Андреем Алексеевичем они молчат. Вопреки первому впечатлению, он один из лучших мастеров по отношению к арестантам и сам по себе человек добрый.

Арестанты говорят:

— В общих лучше сидеть: кому супа не хватает — от других добавляют; разговариваем, смолим...

— Разве в общих дозволяется?

— Конечно, если найдут при обыске, то поругают или табаком накормят. Это ничего!

— Откуда же берёте?

— Уходящие через ограду бросают в условленном месте. Теперь стали строго смотреть за этим: один успел поднять две пачки табаку и спички, да Андрей Алексеевич заметил. Хорошо ещё, что он такой: поругает и забудет сейчас.

Из моей камеры можно отчасти наблюдать и за тем, что происходит внутри тюрьмы. Утром надзиратель произносит: «Здравия желаю», — значит, уже пришёл помощник. Свистки поминутно вызывают коридорных надзирателей, и затем слышится команда: «Номер пятьсот тридцать один, в ванну! Дай девятьсот двадцать семь в контору! Приготовь на прогулку седьмое (отделение)! Эстонцев в церковь!» и т. п.

Кстати укажу, что, кроме упоминавшихся мною раньше, в тюрьме практикуются ремёсла: сапожное, портняжное (в том числе и шитьё белья), столярное, токарное и кузнечное. Плата бывает подённая и сдельная; в последнем случае арестант получает в свою пользу две пятых заработка. Все решительно работы арестантов на тюрьму оплачиваются. Например, коридорный служитель, разносящий обед и кипяток, получает 2 рубля 50 копеек в месяц. Обучением ремеслу тюрьма не занимается; каждый делает то, чему успел обучиться на воле. Многие арестанты добровольно работают в неурочные часы и по праздникам. Мне не раз приходилось слышать от неграмотных арестантов, работающих только в урочные часы, что праздники проходят медленнее и тоскливее будней. В то же время для многих, особенно для интеллигентов, имеющих книги, обязательная работа в течение целого дня является причиной постоянного раздражения.

Возвращаюсь к собственным впечатлениям и настроениям.

Сплошное однообразие жизни в одиночестве заставляет искать развлечения во всякой мелочи. Не говоря уже о свиданиях и переписке, даже мимолётный разговор или получение новой вещи скрашивает день. В силу этого иной раз без особой надобности купишь себе книгу или пригласишь цирюльника — арестанта, или закажешь новое платье, или даже отдашь сапоги в починку; всё-таки, даже в последнем случае, на минуту уйдёшь от самого себя, потому что откроется лишний раз дверь, нужно договориться, объяснить и т. п.

Спешу оговориться: не всякое открывание двери приятно. Помощники и дежурные доктора часто делают, обход и спрашивают: «Не имеете ли чего-нибудь заявить?» Всегда отвечаешь: «Ничего не имею». Иногда посетитель не удовлетворится этим ответом и начинает приставать: «Кто вы? Когда срок? Как себя чувствуете?» Эти вопросы очень неприятны; стараешься односложными и не очень вежливыми ответами ­отделаться от назойливого посетителя. Вначале, случалось, забудешься и вместо отрывочного ответа начнёшь разговаривать по-человечески; через минуту замечаешь, что посетитель уже тяготится разговором, — ему нужно обойти ещё сотни камер; ­спешишь прекратить разговор и чувствуешь себя напросившимся на оскорбление. Когда я уже был таким образом проучен, один помощник чуть не вывел меня из себя бесцеремонным залезанием в душу. Сверх обычного вопроса: «Не имеете ли чего заявить?» — он спрашивает: «Как живёте, что делаете?» Я молчу, изображая протест против задавания подобных вопросов. Помощник развязно продолжает: «Читаете?» Молчание. «Что читаете? Чем интересуетесь?» Молчание. Он раскрывает первую попавшуюся книгу. «Поэзией? До свидания!» Я готов был вытолкать его в шею. Не знаю, существует ли в этой тюрьме что-нибудь вроде патроната, члены которого посещали бы и развлекали бы одиночников: мне ни разу не пришлось претерпеть подобного нашествия.

Папиросных коробок в тюрьме уже не работали, и возобновление заказа на них ждали не раньше осени. Мне принесли материал для приготовления так называемых решёток. Какой-то завод берёт на себя поставку для военного ведомства коробок, в которые укладываются ружейные патроны. Каждая коробка имеет внутри пятнадцать гнёзд. Коробки изготовляются на заводе, который передаёт тюрьме только заказ на изготовление внутренних перегородок, вставляемых в коробку. Это и есть «решётки». Приготовлением их занято круглый год до сотни человек; в день можно сделать до пятисот штук; плата в пользу арестанта — 15 копеек за тысячу. Материалом служит: 1) кусок надрезанного грубого картона величиной в обыкновенный конверт; 2) три маленьких куска картона; 3) две палочки длиной со спичку и толщиной с карандаш. Большой кусок картона перегибается поперёк, образуя продольные стенки решётки; в надрезы вставляются три малых куска картона, и таким образом получается пятнадцать гнёзд; затем у сгиба большого картона приклеиваются две палочки, служащие для прикрепления решётки к дну коробки. Всё склеивается.

В первый день вместо пятисот решёток мне удалось сделать не более сотни; потом дошло до двухсот пятидесяти — это максимум. Непривычка к физическому труду сказалась даже на такой, по-видимому, лёгкой, работе. Меня не понуждали.

Возобновление работы живительно повлияло на нервы; дни проходили быстро. Иногда заходил мастер (не тот, что заведует коробками) и что-нибудь рассказывал. От грубого картона и палочек получалось много пыли, но и это только ускоряло течение времени, заставляя чаще убирать и подметать камеру. Готовые решётки для удобства счёта устанавливаются в столбики, и тут явилось новое развлечение: суметь вывести столбики в пятьдесят решёток, чтобы не загромождать камеры. За изготовленными решётками приходят не реже раза в неделю — опять маленькое нарушение однообразного дня. Работаешь весь день сидя, а свободными часами пользуешься для движения. На чтение не остаётся времени, и понемногу отвыкаешь от книги. Голова занята то воспоминаниями, то мечтанием; материал для размышления становится всё ограниченнее, а потребность в нём увеличивается. Начинаешь на своей шкуре понимать психологию наёмного рабочего как противоположность психологии мелкого хозяина. Голова последнего вечно занята заботами, не выходящими из круга его хозяйства. Хозяйство возбуждает работу мысли, но оно же до крайности суживает её содержание. Наёмная механическая работа не даёт поводов для размышления, но открывает простор желанию размышлять. Хозяйственный мужичок поглощён мыслями о хозяйстве даже в минуты отдыха; для наёмного рабочего даже за пределами мастерской его ремесло не существует. Положение хозяйственного мужичка, поскольку он не подчиняется исключительно традиции, спасает его от совершенного отупения, но не допускает усвоения широких обобщений; положение наёмника может довести человека до идиотизма, но раз дан толчок (мысли, работа мышления у него безгранична).

Июнь прошёл быстро, начало июля — тоже. Казалось, что восстановлено прочное душевное равновесие; не верилось в возврат чёрных дней. Читал, правда, маловато, но зато в свободные дни впивался в книгу до самозабвения, так, что, прекращая чтение, с изумлением поглядывал на тюремную обстановку, столь отличную от нормальных условий жизни. И даже ненормальная тюремная действительность стала окрашиваться в какой-то розовый свет. Начинает казаться, что одиночка лучше ссылки в далёкую тундру и что на мою долю выпал счастливый удел. Одно из крупных лишений — отсутствие табака — почти перестало чувствоваться. С надзирателями установились мирные, ровные отношения. Вновь назначенный помощник, заведующий нашим корпусом, человек недалёкий, но мягкий и деликатный. При обходе камер вместо вопроса: «Не имеете ли претензий?» — он спрашивает.

— Вам от меня ничего не нужно?

— Ничего.

— Всем довольны?

— Всем доволен, — отвечаю я, каждый раз внутренне улыбаясь по поводу этого заявления о житьё во всё удовольствие за железной решёткой.

Всё шло бы хорошо, если бы шелест картона не раздражал с каждым днём сильнее и если бы не слабели пальцы. На время работы стал забивать уши ватой, обёрнутой в бумагу: на несколько дней это помогло. Но пальцы всё слабели; чтобы разжать их на правой руке, приходилось употреблять в дело левую, и наоборот. Я стал чаще разминать их, а чтобы заглушить шелест картона, декламировал стихи. И вот однажды, когда я напрягал все силы, чтобы не бросить работу, точно жидкость протекла от пальцев до лица и судорожно сжала горло; при новой попытке работать судорога в горле повторилась и вызвала тошноту. На другой день доктор выдал санитарный листок.

В конце июля по случаю дезинфекции камер меня перевели на сутки в другой коридор. Это целое событие. Сколько новых впечатлений! На моей части двора всегда людно, а здесь ни души. Влево барак тюремной больницы, а прямо перед окном пустынный тюремный садик. Только берёзки перешёптываются между собою. Казалось, что они тоже арестанты, что они вспоминают счастливое время, когда на воле росли на краю лесной поляны, где ручей под дыханием смолистого ветерка без устали рассказывал о таинственной глуби леса, о беспечных птицах и опасливых зверях. Когда берёзки грустно замолкали, погрузившись в свои думы, я всё-таки завидовал им: они не совсем одиноки...

Непрочно тюремное благополучие, и неустойчиво в одиночке душевное равновесие. Тон жизни, смысл существования даёт, в конечном счёте, единственно счёт времени, ожидание конца. Думай или не думай о сроке, считай или не считай дни, а вопрос о времени неизбежно будет служить основой жизни. И как ни отвлекайся от этой основы, она даст себя знать.

Изжить время — это главнейшая тюремная работа. Но всякая другая работа тем больше спорится, тем быстрее идёт вперёд, чем больше душевных сил вы вкладываете в неё. А изживание времени имеет как раз обратный характер: чтобы спорилась эта, так сказать, работа, нужно возможно меньше уделять ей внимания, — забыть о ней, поскольку возможно. Но в чём же искать забвения? Принизить себя до постоянного, длительного интереса к коробкам или решёткам невозможно. Принижал, давил мысль, а в душе, хоть задавленная, царила главная надежда: придёт конец июля, исполнится полгода срока, останется только два с половиной года! Только! Во всяком случае, от счёта дней трудно отказаться, да и вряд ли есть надобность; ведь это удовлетворение обычной потребности ориентироваться во времени вроде потребности знать, какое сегодня число и какой день недели. Иной раз надоедает ждать ближайшего этапного пункта — например, конца первого полугодия, — но тогда и считаешь меньше, вспоминаешь реже. Когда же этапный пункт достигнут, вспоминаешь о достигнутом чаще, чем следует. Идёт время, и только что достигнутое крупное завоевание начинает казаться всё менее значительным, а то, что впереди, точно вырастает. Когда же, празднуя истечение первого полугодия, вспомнил, что осталось сидеть больше, чем всё, ­предыдущее сидение, считая и подследственное, — стало ещё меньше оснований праздновать: ведь не сейчас, в июле, а только через полтора месяца, в сентябре, исполнится восемьсот семьдесят дней со времени ареста и до срока останется также восемьсот семьдесят дней; останется всё ещё больше, чем прошло! И кажется, что здесь, несмотря на истечение полугодия, всё ещё продолжается «первое время» отсидки и что только с середины сентября начнётся время «а потом». А всё-таки мысль уже нет-нет, да и заскочит вперёд, дальше прежнего, — уже не только к январю, но и к июлю будущего года. Впрочем, это случается редко. Пока что основной календарь мой исчерпывается следующими датами:

6 сентября: пройдёт восемьсот семьдесят дней, останется тоже восемьсот семьдесят дней;

15 ноября: останется восемьсот дней;

19 ноября: пройдёт триста дней отсидки;

24 ноября: пройдёт десять месяцев;

15 декабря: пройдёт девятьсот семьдесят, останется семьсот семьдесят, разница двести;

14 января: мой тысячелетний юбилей (считая тюремный день за год);

24 января: годовщина отсидки;

23 февраля: останется сто недель. Это пока предел желаний и надежд.

Июль был жаркий, томительный. Несколько дней я читал, не отрываясь, и совсем было забыл о тюрьме. Обрадовался, что могу читать серьёзную книгу, не насилуя себя. Явилась надежда, что перелом к лучшему совершился окончательно. Но неполучение писем всё испортило.

Было условлено, что мне будут писать два раза в неделю. Эти письма никогда не получались своевременно: лежали где-то по приходе в Петербург неделю, иногда больше и доходили ко мне по два или по три разом. Ожидание их всегда нервировало. Когда долго нет, — ловишь звуки свистка, которым вызывается надзиратель нашего коридора. Раздаётся этот свисток — разом охватят и надежда и опасение: рука замрёт над работой в ожидании; вот шаги громче, потом опять тише. Нет, не ко мне. А письма, знаю, где-то лежат, нужно только переслать их в тюрьму, — сегодня, завтра, не всё ли равно? Но тогда почему же не сегодня? Только потому, что ­какому-то чиновнику приятнее попусту болтать языком и ногами, чем сделать целесообразное движение.

Уже семнадцать дней нет писем. Написал по этому случаю резкое прошение. Знаю, что толку не будет, а стал спокойнее: отвёл душу, совершил акт борьбы, самозащиты; всё-таки чиновникам будет неприятно читать прошение. На минуту забудешься над книгой, и настроение станет хорошим, но тотчас вспомнишь о письмах — и точно палкой по голове ударили. Знаю, что бесполезно, но всё справляюсь о письмах у тюремной администрации. Отвечают: «Писем давно никому не было — третью неделю». Значит, я разделяю общую участь и есть надежда, что никакого несчастья с близкими людьми не случилось. Но нет ни в чём уверенности. И растёт в то же время злоба на задержку писем. Нет сил за что-либо взяться. Всякие утешения и самоутешения бесполезны. Нервы всё хуже. Читать не могу: раздражает вид печатной бумаги, а шелест листов при перевёртывании страницы совершенно невыносим. Воскресенье — день писания писем. Ничего не могу писать, перо не держится в руках. Едва-едва написал за день несколько строк, сдал листок с пустыми страницами, и новая злость за то, что не только я, но и близкие мне люди будут страдать, получивши недописанное письмо.

Пошла уже четвёртая неделя, а писем нет. Когда уже все нервы измотались, была доставлена целая груда писем; некоторые из них, как видно по штемпелям, попали ко мне только на тридцать пятый день. С получением писем точно наступил перелом тяжкой болезни. Но вернуть потерянное равновесие оказалось не так легко, как думал. Всё тело ныло, пальцы болели, дух захватывало, всякие звуки, даже звуки собственных шагов, резали ухо: пришлось довести до минимума хождение по камере. Ужасно хотелось бы поскорее, оправиться и вернуться к решёткам.

Пробовал работать. Трудно. Раньше делал по двести пятьдесят в день. Если и теперь сделаю столько же, то, значит, мои нервы не так уж плохи. Невольно стал спешить, волноваться: «А вдруг не сделаю». Работа стала не ладиться, я — ругаться и рвать картон. Потом бросил всё и полтора часа сидел без движения, всячески стараясь уверить себя, что спешить некуда и волноваться не из-за чего. Возобновил вновь работу «так себе, только от скуки»; начал очень медленно, останавливаясь после каждого движения, и убеждал себя не спешить: «А вот же и не сделаю двести пятьдесят и ничего это не значит». Дело пошло, и к вечеру набралось около ста пятидесяти решёток. Через несколько дней зашёл мастер:

— Сколько у вас сделано?

— Около восьмисот.

— Хорошо бы к завтрашнему дню догнать до тысячи: удобней принимать круглое число.

Я принял это, как понукание, тотчас начал волноваться. Даю звонок, вызываю мастера, объясняю ему, в чём дело, и прошу вообще не трогать меня. Он извиняется, уверяет, что вовсе не имел в виду понукать. Я понемногу успокоился. Картон мучительно скрипел, но я старался уверить себя, что это гармоничные звуки, пытался найти ритм.

Окна забили. Вчера ещё мокрый сентябрь обвевал грудь и через плачущие фонари уносил истомлённую мысль под неприютный стон бора. А сегодня остались белые стены да сам с собой. Сквозь двойные стёкла и частую решётку не многое различишь во мглистом вечере. Фабричных труб не видно, но они там, влево, за рекой, я знаю. Будят злобу и влекут тайной. С первых дней пребывания здесь я следил за направлением их дыма, угадывал погоду и стал задумываться над ролью каменных гигантов, которые, казалось, дышали чёрным дыханием.

В тяжёлые мартовские дни холод ещё ковал реку и узорил оконные стёкла, а непонятные трубы уже несли весть: скоро! Взвивались стройные к небу, и чёрное дыхание их соперничало с облаком. Оба к солнцу — облако плыло, а чёрное дыхание склоняло вершину. Утром часовые ещё топотали от холода и арестанты поглубже прятали красные руки под ветхие полушубки, но я уже знал, что скоро конец холоду. Чёрное дыхание колебалось: спешило к солнцу и отступало, зовя за собою свет и тепло. Казалось, север собирал последние силы и вдруг бежал, побеждённый. Чёрное дыхание пахнуло за ним. И я уже знал, что завтра жёлтые полушубки сменятся серыми бушлатами.

Как только потемнел снег и побежали первые ручьи, тотчас мысленно стал уноситься на Волково кладбище, к могилам любимых писателей. Воскрешал в памяти надгробные камни, склонялся благоговейно перед творческой мыслью, а затем переходил в другую часть кладбища, которая когда-то поразила воображение бесконечными рядами деревянных крестов столичной бедноты. Здесь уже не благоговел, но чувствовал себя спокойнее и лучше, — как бы дома, между своими. И вот установилась в мыслях связь между этими могилами и чёрным дыханием. Что, если бы эту связь могли понять и те, что безвременно сошли в безвестную могилу? Что, если бы эти тысячи воскресли на мгновение вместе с новым сознанием?

Помню тёплый весенний вечер. Окно было открыто. Земля трепетала, такая воздушно-радостная. Люди должны были спешить за город. А мне казалось, что с окраин серым облаком несутся мёртвые навстречу живым; покинули водянисто-затхлый приют вечного покоя и летели к тем трубам, что горделиво взвились к облаку; молили, казалось, о возврате загубленной жизни, а чёрное дыхание отвечало наглым смехом. И у меня росла злоба против того, что первым принесло весть о близкой весне. Фабричные трубы связались с тюремными решётками, и раздражение перешло на надзирателей, хотя видел, что весна смягчила их суровость.

Вечером коридорный надзиратель открыл дверь в неурочный час. Колебался, потом спросил:

— Не дадите ли, господин, книжечку на ночь? Нам не позволяют брать с собой на дежурство. А ночь длинная, и от думы не найдёшь места.

— Какая же у вас дума?

— Ведь вы не первый... из таких. Многое узнал от ваших и... да что говорить: вы ночи рады, а мне... Вы, конечно, не верите в бога?

— А зачем вам знать?

— Ваши много рассказывали: о Дарвине, о геологии и о прочем. Только бы забыться. Может быть, найдётся какая-нибудь книжка о путешествиях?

У меня было описание полярного путешествия Нансена: только что прочёл и находился ещё под сильным впечатлением. Дать или не дать? Слишком многое у меня связано с этой книгой. Когда мы бродили во льдах у Таймыра, электричество в камере погасло грубо, как окрик конвойных. На другой день с утра я был опять в пути. Корабль неподвижен среди льдов, и мы пишем:

«Подавляющая, гнетущая мертвенность. Ни борьбы, ни возможности бороться. Всё тихо. Смотреть некуда, — только в себя, закоченевшего под ледяным покрывалом. Не жизнь и не смерть: это между ними. Никогда не спокоен, всегда ждёшь, и убиваются лучшие годы».

Мы писали дневник, монотонный, как жизне-смерть. В крупицах движения было наше всё. Сверх того — только ожидание. Наконец покидаем корабль. Воскресли, одолеваем остроганные глыбы, дружимся с собаками и убиваем их на пищу. Опять чёрная зима на острове без имени, в проклятой камере. Волнуясь, спешим на юг с бледным отблеском весенней зари. Вот и серый берег и чёрная гладь живого моря после мёртвых снежных полей. Послышался лай собаки; показались люди. Капитан чинно жмёт руку англичанину, а я чуть не обиваю с ног его спутников, обнимаю собаку, хохочу и в первый раз чувствую, что капитан — чужой мне. Но всё же слишком много пережито с ним и не хочется пускать тюремщика в эти интимные переживания. Однако я дал книгу.

Наутро, как всегда, первый вопрос чёрному дыханию: силён ли ветер? Куда дует? Ответа нет. Праздник? Нет. Странно... После обеда дежурит ночной надзиратель. Говорит:

— Ничего, книжка хорошая. Только зверей мало. Африканские путешествия интереснее. — Он быстро оглянулся на дверь и наскоро проговорил: — Все фабрики стали. Нагнали пропасть казаков. И нашим влетело на холерном кладбище: не собирайся. Не дали распить бутылку, не посмотрели даже на тюремную форму...

Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. Расспросить не успел. К окну. За Невой фабричные трубы краснеются, точно голые. И будто закрыты их пасти. По какому случаю забастовка? Некого спросить, жди.

Скоро узнал, что это забастовка политическая, связанная с коронацией. То было первое по своей грандиозности политическое выступление петербургского пролетариата. Сквозь камни и железо проникали в тюрьму вести о великом, и дрожало сердце. И замерло оно, когда трубы вновь оделись чёрным дыханием. Дан был новый толчок моей мысли в связи с тем, что раньше думал о различии психологии пролетария и мелкого хозяина. Но голова работала плохо: мысль сбивалась.

Теперь фабричные трубы дымятся. Чёрное дыхание не зовёт солнца и точно стыдится своей победы над голодом. Мутнеет солнце, — не от разбитых ли надежд? По ночам чаще прежнего грохочут колёса у ворот. Шуршат шаги в коридоре, звякают ключи. Надзиратель не успевает остановиться у фортки. Только далёкий лес через беззапретный ветер шлёт привет наболевшему мозгу да холодеющие волны заодно со мной глухо рвутся из кандалов набережной.

Но забили окна, — ушли и ветер и волны. Была осень, ничего не осталось. Лишь белые стены не уходят. Некуда смотреть, — только в себя. Кажется, череп твердеет, а сжатый мозг в судорожном, порывистом протесте пытается схватить тайну чёрного дыхания. Оно — дитя тысяч, покоящихся в безвестных могилах. Но ведь оно же вещало мне близость революции! Оно разом затаилось в надменной трубе по зову тех, кого убивало. Не было над ним власти тысяч, и послушно оно было сигналу безвластных. Если бы возможно было понять эти противоречия! Если бы способен был я думать систематически!

С первых же дней после приговора, как только узнал о трёхлетнем сроке, не покидала меня мысль о необходимости использовать эти годы, чтобы они не пропали даром, мысль о необходимости придумать себе большую умственную работу. Но в первый год ничего не вышло: и работы не придумал, и способности думать не было, и казённая работа мешала: просидишь 9 часов на табуретке и, понятно, тотчас после звонка вскакиваешь. Продолжать сидеть и трудно и вредно. Начинаешь бегать по камере или бросать мяч, сделанный из тряпок. А в праздники мешала писать боль в пальцах.

Всё же понемногу стал назревать план составления словаря к сочинениям Щедрина. Вначале трудно было даже уяснить себе: что это, действительно план или же только мечтание о работе, как бы уже готовой. Понемногу план выяснялся, определялись детали. Но стоит ли цель тех трудов, которые придётся потратить? И хватит ли умения?

Достал тетрадь в четыреста страниц. Работа разом пошла на лад, и я пришёл в такое возбуждённое состояние, точно вся внешняя обстановка изменилась к лучшему. Через неделю меня заинтересовала не только цель работы, но и самый процесс её. Боялся, что в феврале нахлынут тяжёлые воспоминания о прошлом годе, но оказалось, что уже некогда вспоминать, хотя был освобождён от казённой работы.

В конце месяца солнце весело глядело в камеру, голуби хлопотали над устройством гнезда, налетели вороны, повеселела прогулка, но мне уже не до них было. Всё окружающее стало казаться пустяками.

Вскоре образовалась привычка: утром, сразу же после уборки камеры, ставил стол против окна, клал на него тетрадь, книги, перо. Походишь немножко из угла в угол, а затем — за работу. Опасение, что «закроют койку», то есть возобновят обязательную казённую работу и лишат возможности окончить собственную, повело к тому, что утром первая мысль — о работе, а вечером последняя — чувство удовлетворённости от мысли, что дело подвинулось вперёд. Иногда случались перерывы в работе на несколько дней, и после того работалось с особенным удовольствием. Наконец дошло до того, что я и во сне вёл разговоры всё о той же работе.

В августе уже осталась незачеркнутой, то есть невыполненной, лишь незначительная часть плана. Доктор как будто забыл обо мне, а я не звал его, и казённая работа не возобновлялась. Но оставалось дела ещё месяца на два, а доктор всякий день мог вспомнить. Стал насиловать себя, хотя чувствовал уже усталость; но это насилие само уже показалось интересным, как опыт умственной дисциплины при данных условиях. В ноябре вся работа была закончена: передо мною лежали четыре мелко исписанные тетради по четыреста страниц. Таким образом, почти весь второй год отсидки получил особый характер.

Подъёму настроения способствовали и некоторые облегчения тюремного режима. Мне приходилось по этому поводу слышать следующее мнение:

— Над вами разразилась такая ужасная катастрофа, что удивительно и непонятно, как вы можете придавать значение мелочам тюремного обихода: когда богатый человек разоряется, то что значит для него лишний рубль?

Лица, высказывающие такое мнение, забывают, что тюрьма с течением времени для каждого превращается из катастрофы в образ жизни, и сравнивать заключённого нужно не с человеком, только что разорившимся, а скорее с бедняком вообще. Чем беднее человек, тем дороже ему всякая мелочь. Чем длиннее срок и чем суровее режим, тем чувствительнее малейшее изменение.

До моего поступления в данную тюрьму она славилась своей жестокостью. К счастью для меня, начальник её (по фамилии Сабо) внезапно умер почти накануне моего прибытия. Я застал уже отменённым самое тяжёлое для образованного человека и самое нелепое лишение: письменные принадлежности были уже разрешены... Я назвал лишение письменных принадлежностей нелепым, так как убеждён, что оно может иметь целью только осуществление злобы и мести: никаких незаконных сношений оно не может предупредить. Если в тюрьме или из тюрьмы возможно передавать письма, то само собой разумеется, что возможно добыть и бумагу и перо. Пронумерованные тетради, чернила и перо я получил сразу, хотя на стене ещё висело правило, гласящее:

«Для постоянного упражнения в письменных занятиях арестованным разрешается хранить у себя в камерах грифельные доски и грифеля по утверждённому Гл. тюр. управлением образцу; прочие же письменные принадлежности выдаются им лишь по их о том ходатайству, и с тем: а) что принадлежности эти выдаются счётом; б) что они, вместе с исполненной работой, каждый вечер должны быть отбираемы и снова выдаваемы наутро и в) что, кроме направляемых по принадлежности писем и деловых бумаг, всё прочее написанное, не требующее окончания, дополнения или исправления, арестанту не возвращается и хранится до его освобождения при делах тюремной конторы».

Особое печатное объявление гласило, что «по разъяснению» письменные принадлежности отбираются на день и возвращаются на ночь. На деле же они не отбирались уже ни на день, ни на ночь. Для получения карандаша оказалось ещё необходимым подать мотивированное прошение; я сослался на необходимость отмечать в книге значение иностранных слов. Через некоторое время мне вздумалось просить о разрешении цветных карандашей. Мотивов не объяснил в прошении. Начальник говорит:

— Мы не делаем никаких напрасных стеснений. Вы указали, зачем вам нужен чёрный карандаш, и получили его. А цветные зачем? Мы должны знать это.

— Это моя прихоть.

— Хорошо, я разрешаю.

Далее вопрос о письмах. По правилам, можно было писать четыре письма в месяц, по воскресеньям, в размере одного листка. Постепенно число писем возросло до шести в месяц, по полтора листка, и писать можно было в течение недели, а в воскресенье только сдавать.

Далее, вопрос о воде. Никогда я раньше не думал, что и в этом вопросе может применяться принцип либеральный и принцип консервативный. Но я застал ещё применение консервативного принципа. Он состоял в том, что заключённому выдаётся горячая вода не свыше двух с половиной кружек в день (в том числе и на мытьё посуды). Правда, в камере стоял медный жбан с холодной водой, но посуда была старая, на дне жбана виднелись подозрительные чёрные пятна, и около трёх месяцев мне пришлось испытывать хронический недостаток питьевой воды. Что здесь проводился именно принцип консервативной водяной политики, в этом я убедился из следующего разговора. Я обратился к помощнику с вопросом, какие именно продукты можно покупать через тюрьму. Помощник был новый и не знал; а старый надзиратель объяснил ему: «Солёных продуктов вообще не разрешается, — после них арестанты много пьют».

Взгляды тюрьмоведов могут быть различны, но ограничение количества воды для питья — это уж как будто крайность. Месяца через три по моём прибытии были разрешены чайники, и вместе с тем прекратилось гонение против селёдки. Дальнейший либерализм стал выражаться в пропуске в тюрьму масла, сыра, мяса и сдобных булок; а разрешение сдобных булок логически повело к пропуску бисквитов и печения. Но виноград долго оставался под запретом, хотя лимоны, яблоки и апельсины стали пропускаться.

К числу облегчения следует отнести и разрешение возвращаться с прогулки когда угодно, не дожидаясь смены. Это важно особенно для тех, кто ходит в казённом платье, слишком лёгком для ветреной и морозной погоды. Далее, по правилам, посещение церкви было обязательно. Но при мне уже не тащили туда насильно, и даже при занятии камеры надзиратель опрашивал, указывая на евангелие, молитвенник и икону: «Унести или оставить?»

Этот простой вопрос прозвучал для меня в высшей степени утешительно, как проявление уважения к совести заключённого.

В начале второго года мне удалось получить вещь, о которой обычно не смеет и мечтать политический заключённый в российской тюрьме: ежедневную газету. Вот как это случилось. По правилам, чтение газет и всяких вообще периодических изданий, безусловно, воспрещается. Даже старые журналы не дозволяются, даже обрывок газеты, в который завёрнута «передача», немедленно отбирается. Но от надзирателей я узнал, что когда-то кому-то, вероятно в силу особых хлопот, было разрешено получать официальное издание министерства финансов — «Вестник финансов, промышленности и торговли». Это обычно сухое официальное издание, однако, для человека, так долго оторванного от всякой жизни, даже и это издание могло представлять некоторый интерес. Итак, прецедент получения журнала был. А я знал, что министерством издаётся ещё ежедневная «Торгово-промышленная газета», числящаяся официально приложением к «Вестнику». Поэтому, ссылаясь на прецедент и необходимость иметь «Вестник» для научных занятий, я попробовал подать в главное тюремное управление прошение о разрешении получать журнал «со всеми приложениями», умолчав, конечно, о газете. Сверх ожидания, ответ получился скоро и в благоприятном смысле. Тогда уже, ссылаясь на разрешение главного тюремного управления, я подал прошение начальнику тюрьмы о том, чтобы выписали на мой счёт «Вестник», и опять — «со всеми приложениями», причём указал и стоимость журнала вместе с газетой, не упоминая о газете. Таким образом, когда стала получаться газета, начальство очутилось перед совершившимся фактом, им же самим допущенным. Идти на попятный постеснялись, и в течение двух лет я имел счастье аккуратно получать ежедневно газету.

Немало тюремного времени удалось мне ухлопать на разбор этого журнала. В нём много интересных материалов по экономической жизни, но я прежде всего, конечно, набросился на политику и, выуживая из казённой газеты всё, что можно было на этот счёт выудить, быстро проникся юмористическим настроением. В России, несмотря на неурожай, всё было до того благополучно, что некуда деваться от сытости. Но вот горячая, патетическая статья о бедствиях, которые влекло для России отсутствие... помощников податных инспекторов. Поддаюсь влиянию статьи и уже собираюсь вместе с автором горевать над участью бедной России, как вдруг в конце статьи узнаю, что Россия спасена: учреждено сто пятьдесят должностей помощников податных инспекторов. Веселила меня и казённая полемика. Например, автор серьёзно и пространно доказывал, что ввиду открытия коммерческих училищ «едва ли нужно командировать молодых людей за границу для изучения арифметики». Мне ужасно хотелось написать в ответ, что «едва ли возможно оспаривать справедливость этого мнения». Но забавней всего был тот пафос, с которым неизменно писались статьи о «великой реформе» в России конца XIX века — о введении винной монополии. Как бы то ни было, но газета и своей политической юмористикой и серьёзными сообщениями из области экономической жизни много часов отняла для меня у тюрьмы.

Понемногу наладилось дело и с книгами. По правилам, книги из тюремной библиотеки политическим заключённым вовсе не выдаются. Можно читать только свои; но получать или покупать их можно, а возвращать из тюрьмы на волю нельзя до самого конца срока заключения. Тюрьма имеет свой специальный каталог запрещённых книг, кончающийся изданиями 1893 года; о книгах, изданных позже, нужно подавать прошение в главное тюремное управление, которое каждый раз сносится с главным управлением по делам печати. Существуют особые печатные бланки для прошений о книгах; на них надпись: «Секретно»; под этими прошениями нам запрещалось подписывать свою фамилию. Государственное дело великой тайны! В камере можно иметь одновременно, кроме словаря и учебника, три книги научного содержания и одну — беллетристического.

Дня через два по моём прибытии явился в камеру старший надзиратель.

— В ваших книгах оказались запрещённые: Писарев и «Письма к тётеньке» Щедрина. Пушкина и Лермонтова вам пропустили, хотя в них есть запрещённые статьи: «Демон» и «Евгений Онегин». Но начальник разрешил своею властью.

— Но у меня нет сочинений Писарева.

— Там есть маленькая книжка в зелёной обложке.

— Так ведь это биография Писарева, сочинение Евгения Соловьёва.

— Всё равно. В каталоге сказано: «Все сочинения Писарева». Значит, и переводы, и стихотворения, и биографии.

— Я об этом буду иметь разговор с помощником. Но неужели и «Демон» и «Евгений Онегин» тоже запрещены?

— Да. Только сказано: «Берлин, 1866 года», а у вас другое издание. Запрещены также «23 сказки» Щедрина, а у вас на книге стоит просто: «Сказки». Поэтому их пропустили.

— Может быть, указан и год издания «Писем к тётеньке»?

— Да. Там стоит 1883.

— Скажите помощнику, что я желаю его видеть.

— Я ещё хотел сказать: стихи у нас не считаются беллетристикой, но сочинения Лермонтова — беллетристика, потому что «Демон» — восточная повесть. Вы просили выдать собрание сочинений Скабичевского, но это тоже беллетристика.

— Каким образом?

— Там в заглавиях указаны романы и повести.

— Так ведь это не заглавия, а подзаголовки: они указывают, по поводу какого произведения написана критическая статья.

— Хорошо, я скажу помощнику.

Надзиратель был, видимо, обижен моими возражениями. Потом пришлось говорить с помощником. Он довольно легко разжаловал Скабичевского из беллетристов. Относительно биографии Писарева отделался вопросом:

— Вы уверены?

И обещал подумать. По поводу «Писем к тётеньке» он стоял на своём, хотя я указывал, что запрещено отдельное издание 1883 года, а у меня полное собрание сочинений Щедрина 1892 года. Дело дошло до начальника тюрьмы, который признал правильным решение помощника. Я решил обратиться в главное тюремное управление. Но как написать прошение в такой форме, чтобы не накликать новых запрещений? Я решил вовсе не напоминать о Щедрине, а поставил вопрос в общей форме. Напомнив, что в каталоге указывается год и место издания, я просил «дать разъяснение»: распространяется ли запрещение и на другие издания? Затем привёл в пример «Демона» и «Евгения Онегина» и поставил вопрос: следует ли из этого, что запрещены и все полные собрания сочинений Пушкина и Лермонтова, и либретто опер того же издания, и хрестоматия с отрывками из «Демона» и «Евгения Онегина». Я старался сделать своё прошение возможно более нелепым. На другой день после его подачи «Письма к тётеньке» лежали у меня в камере.

Однажды мне принесли Л. Толстого «Война и мир». Книга новая, а год издания нарочно оторван. Это поставило начальника тюрьмы в очень трудное положение: и совестно и боязно. В конце концов он решился рискнуть и выдал книгу.

Понемногу и эти порядки изменились к лучшему. Ответы из главного тюремного управления стали получаться через две-три недели. Книги реже стали подвергаться запрещению.

Потом начальнику тюрьмы было предоставлено собственной властью пропускать новые, повторные издания тех книг, первые издания которых не были внесены в каталог. Наконец тюремное начальство составило описок тех новых книг, которые в разное время были пропущены по прошениям отдельных лиц, и эти книги разрешались уже без новых прошений.

Постепенно улучшение режима выражалось и в меньшей придирчивости к мелочам (мелочные стеснения больше всего раздражают) и в обращении начальства с заключёнными. Нужно, однако, оговориться, что всякий тюремный режим уже сам по себе является такого рода вещью, что трудно не чувствовать оскорбления часто даже в тех случаях, когда начальство считает себя достаточно деликатным.

Когда надзиратель должен вести куда-нибудь арестантов, то он командует: «Пошёл». Это слово до сих пор режет мне ухо; но лично ко мне оно не применялось, и я не имел случая протестовать. Один вновь поступивший надзиратель стал выговаривать это слово, как кричат на собак: «Пшёл». Тут уже я счёл нужным обратиться с жалобой к помощнику. Он, по обыкновению, ответил неумным и отчасти оскорбительным вопросом: «Вы слышали?» — и поспешил вон из камеры. Однако собачьи команды тотчас же прекратились. Отмечу, между прочим, что этот надзиратель потом оказался добрейшим и простецким парнем; очевидно, только ради развлечения он позволил себе грубость, не сознавая её значения.

Но вопрос помощника долго было неприятно вспоминать, хотя я знаю, что он был сделан без намерения оскорбить.

Надзиратели на прогулке ведут себя неровно. Однажды они все разом точно с цепи сорвались. Озлобленные крики их: «Не разговаривать!» — раздавались ежеминутно. Некоторые пошли дальше. Озябший арестант пошёл с прогулки раньше общей команды «домой», а надзиратель кричит ему вслед:

— Только ворота ломаете!

Арестант, прыгнув через лужу, споткнулся, а шедший сзади улыбнулся.

— Чего смеёшься? — слышится грубый окрик. Меня начало мутить. Жизнь и без того обрезана до последних пределов. Что же будет, если пойдут нападения даже из-за того или иного выражения лица? В голове уже складывается злое прошение о разъяснении, какое именно выражение лица полагается иметь арестованному в различные моменты тюремной жизни, так как требование подобного рода, обращённое к моему соседу, тем самым относится и ко мне. Во время этих размышлений новый окрик:

— Чего голову повесил? Идёт, как овца!

Тут уже я не выдержал, остановился и начал резко говорить, что надзиратели не имеют права делать замечания по поводу того, что не запрещено. Надзиратель струсил и стал извиняться. В ближайшем своём письме, идущем через руки тюремной администрации, я рассказал этот эпизод и высказал предположение, что надзирателям приказали быть построже, а они поняли, что нужно быть погрубее. На другой день окрики на прогулке прекратились.

Младшие надзиратели часто меняются. Неприятно иметь дело с новыми, поступающими прямо из полков.

Всё это — бывшие фельдфебели или старшие унтер-офицеры. Вначале они полагают, будто с арестантами можно обращаться, как с солдатами. Я сам прошёл солдатскую службу, и такая грубость меня как-то уже не оскорбляла. Но она была неприятна, и я всегда спешил положить ей предел. Отвечать в этом случае резкостью на грубость я не считал всегда тактичным и предпочитал или делать разъяснение или передавать дело на рассмотрение начальства. Однажды я вручил новому надзирателю, для передачи старшему, записку, в которой значилось:

«Объясните подателю этой записки, что нужно обращаться вежливее».

Как и следовало ожидать, через минуту надзиратель возвращается:

— Чем я оскорбил вас?

— Тоном.

— То-оном?!

— Да. Нужно говорить со мною так, как вы сейчас говорите.

— Слушаю.

— Записка теперь не нужна: разорвите её.

После этого у нас с ним столкновений не было.

С новыми надзирателями чаще всего приходится иметь дело на прогулке. Тут у нас нередко происходит борьба без слов. Меня раздражает, что эти новички стоят, выпучив неподвижные глаза, точно арестанты — низшие существа или неодушевлённые предметы. Чтобы избавиться от этих неприятных взглядов, я сам, проходя мимо, начинаю смотреть этому надзирателю в глаза упорным и самым злым взглядом. Прохожу раз, другой, — надзиратель по-прежнему стоит истуканом. Потом я замечаю в его глазах лёгкое недоумение. Затем он отвечает мне такими же злыми взглядами. Это решительный момент: чтобы не сморгнуть, я в это время иногда стискиваю зубы до боли. Дело всегда кончалось укрощением надзирателя. Он начинает мигать, сморкаться, косить глазами и, наконец, отворачивается в сторону. Цель достигнута: обращение меняется. Вместо предупреждения: «Не находите!» — я уже слышу:

— Господин, дозвольте вам доложить, сделайте милость — не находите.

Однажды во время прогулки во двор въехали ломовики. Увидавши меня в вольной одежде среди серых арестантов, молодой парень-извозчик вскочил на телеге во весь рост и вскрикнул, обращаясь к своим товарищам:

— Барин-то, барин! Смотри, братцы, эй! Надзиратели тотчас остановили этого чудака. В его восклицании было столько неподдельного изумления, что я долго не мог без смеха вспомнить о нём.

Чтобы полнее осветить общие условия моего пребывания в тюрьме, перехожу к вопросу о свиданиях.

Способность непрерывно злиться и негодовать в течение многих дней из-за неважных вещей, порой из-за совершенного пустяка, — последствие долгой одиночки и одна из тягчайших сторон её. Ничем не отвлекаемая мысль сосредоточивается на полученной неприятности, и порою никакое усилие воли не помогает освободиться от влияния раздражавшего впечатления. Излить горе некому, а чтение в такие минуты не достигает цели: глазами читаешь, а неотвязная мысль сверлит своё. Мне случилось сознательно прибегать к такому средству, как битьё себя по голове, чтобы чувством физической боли выгнать мучительное сверло. И на мою долю выпало большое счастье: возможность изгонять сверло на свиданиях.

Тут дело не столько, пожалуй, в том, чтобы поделиться своим горем, сколько в возможности сорвать своё зло на другом человеке. До ареста я не знал за собою этой склонности. В одиночке же она развивалась не у одного меня. Склонность срывать зло развивается параллельно с ростом тюремной обидчивости. Сидящий в одиночке обижается искренне и глубоко. Например, по его просьбе приносят ему яблоки; они оказались слишком кислыми; это неприятно; через час это уже обидно; далее ­принос кислых яблок становится уже оскорблением, а дня через два вырастает уже в убеждение, что кислые яблоки принесены неспроста, а с коварным намерением расстроить нервы и довести человека до самоубийства или сумасшествия.

Человек, искусственно почти совершенно лишённый возможности проявлять свою волю, делается чрезвычайно чувствительным к малейшему противоречию в той сфере, где он ещё считает своим правом распоряжаться. Поэтому посетители и вообще близкие люди должны как можно внимательнее, как можно пунктуальнее исполнять просьбы заключённых, как бы они ни казались мелкими. Из собственных просьб подобного рода могу указать на то, чтобы письма писались на почтовой бумаге с виньетками или картинками. Если бы эту просьбу пропустили мимо ушей, то я был бы, кажется, серьёзно расстроен.

Особое счастье, выпавшее на мою долю, заключается в том, что ко мне на свидание все три года ходит Васса Михайловна М-ская — человек поразительно аккуратный, пунктуальный, спокойный и тактичный. К тому же она мне человек чужой, я могу срывать на ней зло без боязни серьёзно огорчить её и потому после свидания не мучусь причинёнными ей с моей стороны огорчениями. А она, со своей стороны, никогда не показывает, что обижена, и не противоречит. Иногда приезжают в Петербург братья; им дают внеочередные, более продолжительные свидания. Эти свидания волнуют меня гораздо сильнее.

Несмотря на увеличившуюся переписку, на получение газеты и на участившийся приезд — братьев, я с течением времени чувствую себя всё более оторванным от жизни: тюрьма делает своё дело.

На втором году пребывания здесь (то есть на четвёртом году одиночки) я замечал в себе иногда большое равнодушие к свиданиям. Разговор в течение целого часа (на внеочередных свиданиях) стал утомлять. Чувствуется неловкость от отсутствия двойной сетки между мною и посетителем. Иногда я на свиданиях спокоен, а иногда вдруг, без видимой причины, насуплюсь, становлюсь резким и неделикатным. А после свидания казнюсь за это.

Уже в самом начале второго года — несколько рановато — я начал бессознательно говорить о своём положении: «Не к покрову, а к петрову», то есть не к тёмной осени, а к светлому лету моей жизни, к освобождению идёт время: осталось меньше двух лет, а прошло, считая со дня ареста, уже почти три года. А с тех пор как задумал свою большую работу, явилась мысль о ценности времени. Сначала только сожаление о беспутно проведённом дне: немного помечтаешь, почитаешь газету, позубришь стихи, сходишь на прогулку, иногда на свидание — день и прошёл. И сам себе удивляешься: это я становлюсь способным жалеть время, тюремное время!

От мечтаний, конечно, не вполне освободился, а это кажется задачей совершенно безнадёжной — ухитряться жить в одиночке без мечтаний; это столь же фантастическое мечтание, как и мечтание о шапке-невидимке. Но в первом году, по сравнению с теперешним, мечтания занимали слишком большое место. В конце концов стало тогда казаться, что я уже обо всём на свете перемечтал и пришёл к краю пропасти, от которой нет спасения. Кризис, к счастью, разрешился поворотом к мысли. Раньше случалось неделю проводить без книги, а теперь не бывает дня, чтобы хоть немного не почитал.

В это время, чуть ли не десятый раз в жизни, я перечёл Щедрина «Господа Головлёвы». И на этот раз это произведение произвело на меня совсем особое, потрясающее впечатление. Последняя глава, где описывается опьянение Иудушки своими мечтаниями, точно воспроизводила некоторые моменты моей собственной мечтательности. Я встряхнулся и только теперь мог сказать, что ожил. Мысль работает ещё очень медленно, но тюремного времени, потраченного на думание, я, конечно, не жалею. Не ради результатов, а из сознания, что это процесс выздоровления. А с началом большой работы, с приступом к ней, я точно нашёл себя: нашёл область применения своих, — я не мог не сознавать этого, — сильно ослабевших умственных сил. В периоды отдыха от большой работы стала даже являться смелая мысль о переходе к более серьёзному чтению, хотя бы специально ради гимнастики мозга.

Оставалась чувствительность к скрипу пера: из-за неё приходилось иногда приостанавливать работу или письмо. Чернильница была широкая, низкая; перо обязательно скользнёт по стеклу и резнет по сердцу. Заменил чернильницу высоким пузырьком, чаще стал менять перо, забивал уши ватой — как будто стало легче. Удалось освободиться от раздражающего шаркания ног на прогулке: гуляю со «слабыми» по распоряжению врача. Нас бывает от шести до девяти человек. Таким образом, я всегда могу держаться подальше от других; позволяется и сесть на скамейку, когда устанешь или когда пожелаешь пропустить мимо себя скучившихся сзади людей.

«Слабые» — это по большей части слабоумные или же тронувшиеся в тюрьме под влиянием одиночки. Первые дни такое общество было неприятно, а потом не замечалось.

Особенно хорошо стало, когда уже оказалось возможным работать с открытой форткой: вливался освежительный холодок, а с ним и уличные звуки, вытесняющие звуки тюремных свистков. Но это в ясную погоду, а в хмурую голова временами склонна была вновь слишком поддаваться мечтаниям, особенно в моменты реакции, после напряжённой работы. Но любопытно, что и в этот период тюремной жизни случалось спрашивать себя с изумлением:

— Неужели я в кутузке? Вот странность!

Это случалось, когда увлечёшься книгой и вдруг резко оторвёшься от неё. Последнее время такой эффект получался от Гоголя, от Диккенса и от «Векфильдского священника». Доктора Примроза (из «Векфильдского священника») я долго не мог вспомнить без того, чтобы не расхохотаться вслух; Диккенс заставлял меня хвататься за бока. Временами, впрочем, смешливое настроение приходило и само, без помощи книги: я ходил по камере и вдруг разражался громким хохотом то по поводу каких-нибудь мелочей, а то и без всякого повода. А потом хохотал при мысли: «Какой же, однако, я дурак: сижу один и смеюсь без всякой причины!»

Я объяснял себе эту смешливость тем, что нервы становятся здоровее, радуются этому и передают свою радость мозгу. Что касается желудка, то его радость стояла вне сомнений, так как аппетит был волчий.

В марте зима только при появлении небесного начальства начинала плакать и прикидывалась умирающей. А чуть солнце за угол, — зима тотчас вновь спешила гвоздить, точно хотела навеки заковать в кандалы несчастную землю. Подул резкий западный ветер, пронизывал до костей, а оттепели не принёс. В городе на улицах, говорят, давно уже весна, но весна дворницкая. Одно было у меня утешение — кустик редиски; я положил её в воду, и листики из анемичных превратились в здоровые, темно-зелёные. Я ждал уже появления второй пары листьев, но растение погибло. Вскоре мне удалось заменить редиску кусочком дёрна, скраденного на прогулке и помещённого в жестянку от сардинок; туда же положено было раздобытое контрабандой зёрнышко гороха. Ожидание всхода гороха несколько волновало меня.

Весна вступила в свои права. Я следил за чёрным дыханием фабрик: оно сперва стлалось низко, по направлению к югу, а затем поднялось кверху и потянулось к северу, как перелётные птицы. Вскоре и лёд на Неве исчез на треть её ширины. Наконец начался и полный ледоход. Это единственный период, когда Неву не волнуют пароходы и зеркальная поверхность её удивительно чётко отражает и прибрежные здания и уличные фонари. Получается очень красивый вид.

Мой лужок в коробке от сардинок поднялся на славу. Уже цветут на дворе лютики и готовы распуститься одуванчики. Появились мухи, потом я увидел первую бабочку, робко порхавшую над лужайкой; комар пытался проникнуть в камеру, но я прогнал его. Появились молодые неуклюжие голуби, один из них должен быть сизым, но, вероятно, у природы краски не хватило — он был так беспорядочно вымазан и подкрашен.

В пасхальную ночь надзиратели будили арестантов, крича через дверь: «Приготовьтесь в церковь!» Я тоже поднялся, хотя в церковь решил не идти: там будет всё начальство и их разряженные семьи. Лучше не видеть их. У меня открыли уже окно, и приятнее походить по камере или постоять у окна. Какая богатая контрастами тема для поэта! Петербург залит огнями; на улицах возбуждённая и радостная толпа. Здание тюрьмы глядит на эту суету тысячью внезапно осветившихся глаз, звенят ключи, как зубы скелета. В окно вливается свежая воздушная струя с перезвоном бесчисленных колоколов. Заключённый, измученный годами одиночки, пытается проникнуть взором в этот таинственно-заманчивый шум и чувствует... Не знаю, что полагается в это время чувствовать по мнению поэтов. Что же касается меня, то я почувствовал только стремление ко сну. Делал усилие, как в детстве, чтобы веки сидели врозь, но они не послушались. Я не слыхал, как арестанты прошли в церковь.

На пасху меня вызвали в канцелярию. Дежурный помощник произнёс речь:

— Вот вам принесли провизию и гиацинт. Провизию вам передадут, а цветок я не имел права пропустить и обратился к начальнику, который объяснил, что цветов вообще не полагается приносить в тюрьмы, но что, стараясь не делать никаких стеснений арестантам, он в этот единственный раз, в виде исключения, по случаю праздника дозволяет пропустить цветок.

Теперь, следовательно, у меня в коробке от сардинок луг и огород, обещающий хороший урожай гороха, а в горшке, сверх того, и цветник.

Май был хорош. Помню особенно один прелестный день, когда небо было подёрнуто нежной беловатой дымкой и оттого казалось ещё ослепительней. Зелень заметно прибавлялась. За рекой уже можно было различить только что распустившиеся деревья с их чистой и юной листвой. Нева блестит и играет.

Замерли на мгновение неугомонные колёса, за Невой несётся всадник, и ясно слышны удары подков.

Не хотелось отрываться от этого редкого вида, чтобы идти на прогулку.

Но и гулялось в тот день как-то особенно бодро. Восточный ветер нёс приятную прохладу. Все арестанты, точно сговорившись, прибавили шагу. Давно не приходилось ходить так быстро и с таким удовольствием. Перепархивали бабочки по гуще прежнего блестевшим одуванчикам. Трава будто светилась изнутри. Ёлочки только что раскрыли свои большие почки, казавшиеся ещё вчера ненужными наростами. С ­криками гоняются друг за другом и полощутся в пыли забавные воробьи. Кажется, без конца ходил бы по кругу, и никогда ещё команда «домой» не была так досадна.

Томительны в тюрьме летние дни — сплошные дни, без вечеров. Но белые ночи я любил на воле, люблю и здесь. Хотелось бы поскорее дотянуть до того часа, когда двор освободится от гуляющих арестантов и свободнее будет смотреть в окно.

Вот и прогулки все кончены, и надзиратели ушли. Встал на табуретку у растворённого окна: белые стены, жизнь без жизни, — подальше от них! Тюрьма хочет задушить меня, — так нет же! Назло тюремщикам, сегодня мой вечер. Я насмеюсь над ними, я уйду от них. Моей насмешкой будет мир души моей, взятый с бою. Я уйду только к окну, но буду далеко от вас. Смотрите: даже тюремный двор шепчет сегодня о жизни, любви и молодости. Не тюрьмою веет от вечерней зелени лужайки, и цветы говорят своё, не казённое. Опять здравствуйте, молодые ёлки! Я люблю вашу весеннюю, иссиня-металлическую хвою: в ней молодость — сталь и нега. Вместе с благодатным вечером задумчиво улыбаются мне цветочные гряды вдоль манящей дорожки.

Вот и люди. Они в казённом платье, но это уже не арестанты. Вот один из них приставляет к водопроводному крану огромный чайник, прилаживает сетку и поливает цветы. Разве это арестантское дело? Не спеши! Ведь так хороши эти минуты не тюремного труда под свободным небом!

Вдруг человек бросает лейку, крадётся, нагибается к ёлке.

Тревожно зачирикали воробьи. Один из них закричал неистово.

— Поймал! — восклицает человек и бережно садит воробья обратно в его приют под ёлкой.

Подлетают на ночлег запоздавшие голуби. А вот один, бедняжка, совсем молоденький, прижался у ограды: он болен. Он не в силах лететь и умрёт здесь, как многие переступившие порог тюрьмы.

Выходят новые люди и лениво, не спеша, выпалывают траву на мостовой вокруг лужайки. Шутки, смех. Важно, но без окриков и добродушно прохаживается старший надзиратель. А за оградой дышит и волнуется Нева. Тёмная водокачка и стройные фабричные трубы молча пестреют на догорающем просторе. Таинственно светится купол Таврического дворца. Не Потёмкин ли подновляет там склепы? Или же загораются там огни новой жизни? На прибрежном откосе за Невой зелёные полосы сбегают к воде, где неслышно плеск её поёт мне о тинной речке под меловыми обрывами и о пугавшем нас, детей, мельничном омуте.

Оживляются в воображении поблёкшие лица, — как давно это было!

А будущее, — где ты? Берег за дальним туманом. И всё-таки тюрьма живёт только будущим, только мыслью о воле. Сегодня сосед по прогулке шепнул украдкой:

— Последний раз гуляю. Завтра за ворота. Ох, как засмолю! Три года не курил, а забыть не могу. Ближе срок, больше тянет. А ведь всё это куренье одни пустяки, баловство.

И у меня мысль о папироске неразлучна с мыслью о воле. Закурю: а что будет потом? Что такое освобождение? Оно — движение, воздух, простор. А кроме того? Что-то далёкое, неизвестное и как будто чуждое. За оградой, на воле, среди дров на барке движутся фигуры в красных рубахах. Люди это или куклы? Какие у них радости? Есть ли цели? Скройся сейчас в волнах одна из этих фигур, и я остался бы равнодушно спокоен. А между тем ведь это воля, они вольные люди.

Раздавшиеся на соседнем дворе звонкие голоса детей вернули меня в даль прошлого. Вижу себя ребёнком ночью в саду, где так много чудилось невиданных и страшных великанов. Свисток парохода грубо спугнул мимолётную грёзу. Слышится гармоника, знакомый мотив. Помню: и среди молодёжи в годы упадка слышалось когда-то это бессмысленное «Ой, дербень-дербень Калуга». А что теперь поётся на воле? Сказалось ли лучшее время в новых песнях? Вошла ли в свежую песню неиссякаемая вера, чтобы сердце от неё замирало, чтобы жажда света, воли и подвигов охватывала всего человека? Грянь громче, свободная песня! Долети к нам через каменную ограду, разбей железные решётки.

Придёт и наше время: и перед нами раскроются цепкие двери тюрьмы. Вокруг будут люди. Человеческое слово привета перестанет быть преступлением. Но когда это будет? Так медленно идут дни, так много их. Скорее пронесись грозою, новая песня! Что, если придёт вдруг к стенам толпа с этой песней? Не лейтесь, слёзы восторга и любви: ведь это только мечта. Не разорвись, сердце. Забудь о воле, найди силы жить тем, что есть.

— Ты что? Спать не хочешь, что ли? — грубо кричит со двора незнакомый надзиратель. Я молчу. — Говорю: спать не хочется? — Тоже молчание. Надзиратель доносит. Стукнула дверная фортка. Я жду не оборачиваясь. Кажется, даже коридорному надзирателю стыдно стало быть палачом моего вечера: он молча захлопнул фортку. Тогда я оглянулся внутрь камеры: в ней голо, уныло и мрачно. С высоты табуретки камера представляется ямой, чёрный пол делает её бездонной.

Нет! Хотя бы это стоило жизни, но сегодня я не отойду от окна. На волю! Как узник в песне... Осуждённый на долгие годы страданья, он словно впился в тишину. Его измученное сердце так жаждет свободы! Выстрел... всему конец! Что ж, пуля так пуля, я готов! Смерть вблизи не пугает: сумей только порвать связь души с миром. А у меня связь давно порвана.

Однако знаю: приблизится день освобождения, и воскреснет связь с миром. Последние дни тюрьмы — самые страшные дни. Недавно арестант, здоровый на вид, умер здесь, в тюремной конторе, за минуту до освобождения: сердце не выдержало. Никакое сердце не вынесло бы постоянного ожидания, что вот-вот воля. Долой же неотвязную мысль о ней!

Какая прелесть! Желтовато-багровыми лучами догорающего солнца, на мгновение вырвавшегося из-за туч, осветились и дома с длинными рядами окон, и купол дворца, и белый Смольный собор. Даже в камере стало веселее от лучей, отражённых облаками. Торжественно краснеют фабричные трубы. Тень от тюрьмы протянулась через Неву, легко взбежала на набережную, затемнила один за другим все ряды окон и, скользнув по крышам, погналась за мечтою в далёкое поле. Был последний звонок; пропеты молитвы; тюрьма засыпает.

По двору пятится задом надзиратель, вперив взор в окна.

— Спи ты, эй! — кричит он неосторожному арестанту. На меня смотрит свирепо, но молчит. Я жду с любопытством: будет стрелять в меня или нет?

Освободившись от пароходов, Нева разгладила морщины и кинула в свою глубь прибрежные здания. Но я не одинок. Привет тебе, паучок. Как упорно работаешь ты на оконной решётке, воюя с ветром! Муха легко разорвала хитрую сеть. Вот мёртвая мошка, бери её!

Паук присмотрелся; потом быстро приблизился, схватил лапами мошку и принёс её в центр сети, в свою кладовую. А как оправишься ты с каплей воды? Ты понёс этот хрупкий тяжёлый шарик и не раздавил его, — браво! Вот и гость — комар. Он мягко, почти неслышно прикасается к моей руке — когда-то к ней прикасалась рука человеческая — и впился жалом. Потом он напряжённо выпрямляет лапки, краснеет, делается прозрачным и молча, грузно улетает.

Какая тишина! Боясь нарушить торжественность ночи, бесшумно прошёл пароход. Судно с подобранными парусами лениво проплыло по течению, бортом вперёд. Попрятались неугомонные дрожки. И в тюрьме — тишина кладбища. Пятьсот человек сидят по клеткам — и ни шороха! Царство полярной ночи. О чём думают те, кто не спит?

Тяжела первая тюремная ночь. Связь с миром резко оборвана — это рассечён ваш мозг, ваши нервы. Знаешь, что кончено, и не можешь не продолжать мысленно: вчерашний день упорно живёт. Ждёшь бессознательно: откроется дверь, и сгинет минутный кошмар. Послышатся шаги, щёлкнет замок, — не пробуждение ли это от кошмара? Нет, это тюрьма вступает в свои права: вас фотографируют, меряют, взвешивают, считают зубы, залезают в душу грязными руками. А вчерашний день всё ещё живёт: ставит вопросы, волнует, мешает ночному забвению.

Какова будет последняя ночь?

За рекой в окне засветился огонёк — свидетель пошлой обывательской заботы или пошлого отдыха. Бросаю своё презрение вам, вольные кровопийцы и вольные бессознательные предатели! Не надо мне вашего уюта и покоя! Не надо... Впрочем, не обманываю ли я себя? Что, если бы совсем близко случилось увидеть человеческое жилище? Выжил ли бы я, вернувшись опять в клетку? Вспоминаю, как в прошлом году мне случилось провести сутки в другой такой же клетке. Тогда в окне напротив я увидел белые занавески, скрывавшие внутренность комнаты. Они поздно отдёрнулись. Солнце уже повернуло, и я не увидел комнаты. Но я никогда, кажется, не забуду этих занавесок. Как раз в тот же день я получил стихотворение поэта-каторжника, и бурные рыдания потрясли всего меня. И стыдно их и легче от них. Весь день я повторял вслух слова поэта:

Спускалась ночь.

Кричала где-то птица.

Валился снег на свежий волчий след.

Мечтатель, стой!

Прочна твоя темница:

На родину пути отсюда нет!

Мучительный день, бесконечно мучительное воспоминание.

Мрак сгущается. Летучие мыши пролетают перед самым окном. Робкая песня скоро замирает. Сонный паук едва колеблется ветром. Фабричные трубы постепенно уходят во мглу. На барках говор. Я рад человеческому голосу, но удаётся различить только бранные выкрики. Лениво залаяла вдали полусонная собака. Опять крадётся задом надзиратель, стараясь уже не смотреть на меня. Резко свистнул пароход, точно детский крик безумного ужаса. Я вздрогнул. Блеснула звёздочка...

Лица, судившие о моём настроении по письмам, определяли его летом второго года как «бодрое и устойчивое, но грустное». Фактически дней уныния почти не случалось, смеялся я часто, а улыбался ещё чаще, даже сам с собой, когда думал или вспоминал о смешном; но за всем этим чувствовалось, что подоплёка слегка пасмурная. Заметил, что быстрее прежнего утомляюсь разговором, даже во время коротких очередных свиданий. ­Когда-то, как многие заключённые, стремился задержать в камере вошедшего надзирателя, чтобы перекинуться лишним словом; теперь же присутствие человека в камере стесняет меня, а разговоры кажутся неинтересными. Последнее, может быть, зависит и от того, что теперь «большая работа» и некоторые другие вопросы общего характера слишком часто захватывают меня.

Почти всё лето меня отправляли на прогулку со «слабыми». Она бывает два раза в день, когда отгуляют здоровые: перед самым обедом (от 11 до 111/2 часов) и под вечер (от 5 до 51/2 часов). Зимой вечерняя прогулка со «слабыми» кончается раньше, но всё же получается ощущение вечера, проводимого отчасти вне камеры, на свежем воздухе. Для «слабых» выносят скамейки, — ходить всё время не обязательно; а чтобы сесть на скамейку, позволяется пройти к ней не по окружности, а по дорожке, пересекающей круг. Надзирателей на прогулке «слабых» меньше — двое, а иногда даже только один, поэтому чувствуется менее напряжённая тюремная атмосфера и легче перекинуться словом.

Мне уже пришлось упомянуть о том, что среди «слабых» большинство — слабоумные и сумасшедшие. Помешательство в здешней тюрьме — самое обычное дело. При мне политических было совсем мало, и всё же сошли с ума двоё: Людвиг Родзевич, поляк-интеллигент из Домброва, и крестьянин литвин Трусос, посаженный административно на год за контрабандный провоз молитвенников и евангелий на литовском языке, напечатанных латинским шрифтом (в России допускались только напечатанные русским шрифтом). Помешавшихся уголовных, если они не буйные, в больницу не отправляли; как объясняли надзиратели, это делалось из экономии, так как за помещение арестанта в городскую больницу тюремное ведомство должно было платить. Кроме заболеваний в тюрьме, нередки были случаи, когда суд приговаривал к заключению людей явно невменяемых, особенно из простонародья: таких всегда можно было встретить в любой тюрьме.

Например, у нас Филипп. Он таким и попал в тюрьму: на вид мальчик, совершенный скелет; взор всегда устремлён прямо вперёд, без выражения; никогда не заговаривал сам, а на вопросы отвечал редко; ел содержимое парашки; часто раздевался догола.

— Что ты делаешь, Филипп?

— Купаться хочу.

Если надзиратели обижали его, то спускал с себя брюки и показывал им голую спину; а одному на щипки ответил пощёчиной, за которую его, конечно, не подвергли взысканию. На прогулке часто идёт-идёт по кругу и вдруг начнёт двигаться по прямому направлению:

— Куда ты, Филипп? Назад!

Филипп не слышит или не обращает внимания; надзиратель срывается с места, догоняет его и возвращает на круг.

Другим моим товарищем по прогулке был древний старик, ничего не слышавший и явно выживший из ума. Из-за него случилась маленькая история. Он был настолько слабоумен, что сам не мог найти дверь, через которую нужно возвращаться с прогулки. Надзиратель, вместо того чтобы подвести его, толкнул кулаком в шею по направлению к двери, так что старик чуть не упал. Я устроил скандал. Начальство отнеслось к моему заявлению внимательно.

Был один торговец лет тридцати, помешавшийся уже в тюрьме. Он всегда был уверен, что с прогулки пойдёт сейчас не в камеру, а на свою квартиру, так как пора уже кормить канареек, которыми заставлен у него будто бы весь зал.

Далее, был очень красивый молодой арестант. На воле его профессия заключалась в том, что переодевался уличной женщиной; мужчина, увлёкшись красотой мнимой девушки, приводил его к себе на квартиру, а «девица» искала момента, чтобы украсть что-нибудь и скрыться. На прогулке он появлялся недолго, скоро попал в больницу и умер в день окончания срока, как говорили, от чахотки. Был ещё один, покушавшийся в тюрьме на самоубийство. Он порезал себе горло, а надзиратели уверяли, что он «дурака ломал».

Среди непомешанных обращали на себя внимание двое: старик и молодой.

Старик с очень длинной седой бородой и без кровинки в лице держался очень прямо; казённые бушлат и полушубок он ухитрялся носить так, что они производили впечатление сшитого по заказу мундира. Говорили, будто это бывший полицейский, не то начальник, не то помощник начальника одного из участков в Петербурге. Однажды привели в участок пьяного извозчика, а старик «раза два стукнул его». Но при вскрытии трупа извозчика следы «стукания» были слишком явны, и старик угодил в арестантские роты, а по слабости здоровья помещён в тюрьму. Долго сидел под следствием. Жена и две взрослые дочери вначале навещали, затем бросили. Теперь очень нуждался. Тюремное начальство временами заходило к нему побеседовать и помогало деньгами. У старика водянка, и, видимо, ему уже не выйти из тюрьмы.

Молодой был страшно болтлив. Но разговаривать с арестантами нельзя, и он избирал себе жертвой надзирателя: остановится и говорит без конца. Надзиратель требует: «Проходи», — отмалчивается, обрывает, в то же время опасливо поглядывая по сторонам, нет ли начальства; но затем незаметно для себя, намолчавшись за день, надзиратель и сам втягивается в разговор, иногда на всё время прогулки.

Все арестанты во время прогулки летом часто поглядывали на окно моей камеры, откуда сквозь решётку тянулись ярко-красные пучки цветов. О моём цветоводстве стоит рассказать подробнее.

Гиацинт скоро отцвёл. А мой горох всё тянулся вверх без бутонов, когда, по сведениям «Торгово-промышленной газеты», горох был уже в цвету даже на полях Пензенской губернии; в конце концов, однако, и на моём горохе появился один ­стручок; я съел его, и тем окончилось огородничество. Но ещё весной мне было доставлено несколько семечек флокса и астры. По мере того как они росли в горшке из-под гиацинта, в душе возрастало стремление к расширению площади землевладения. С этой целью пробуравил дно чайной белой фаянсовой кружки, а для чая удалось купить новую, раскрашенную. На прогулке для «слабых» можно было без труда произвести захват казённой земли. Луговодство в коробке от сардинок было ликвидировано, и во всех трёх «полях» развивалось цветоводство.

Всходы флоксов не обещали урожая: ростки были чахоточные и долго не могли сбросить с себя твёрдой шелухи семечка. Это меня беспокоило и волновало, но я не решился прибегнуть к механическим средствам и оказался прав: три ростка флокса скоро переболели и затем дружно двинулись в рост; затем погиб ещё один, но я был рад и двум оставшимся. С астрами дело шло удачнее: их было семь штук. С каким нетерпением ожидал я появления каждой новой пары листиков! Утром, ещё не успев одеться, прежде всего бросаешься к цветам; вечером, перед сном, последняя мысль о цветах. Днём раз двадцать подойдёшь к цветам: нет ли чего нового? А куда их рассаживать и пересаживать? На обдумывание этой задачи уходили чуть ли не часы. С течением времени астры стали смущать меня: две из них дали хороший стебель, а прочие пять едва поднялись над землёй и уже распускают листья веером, как капуста, которая не хочет кочаниться.

Какая радость была, когда распустились первые два цветочка флокса, а впереди их ожидалось ещё, по моему счету, не менее двадцати: красненькие, ужасно миленькие! Второй стебель флокса долго болел, но и он выжил: снизу тонкий, сморщенный, будто подгнивший, а повыше — толстый-претолстый, здорового зелёного цвета, а на нём уже есть бутоны. Астры же продолжают смущать и даже раздражать: лезут вширь, совсем без стеблей, а листьев куча; лишь прежние два экземпляра вытянулись вверх, и на одном из них обозначился единственный бутон.

Понемногу флоксы покрылись густыми пучками цветов, видных издали: на одном стебле — красные, на другом — малиновые. Зацвели и астры, и почти все оказались разноцветными: два куста красных, два белоснежных, один бледнорозовый, один лиловый и один синий. Те астры, что смущали меня, оказались карликовыми, а цветы на них не хуже, чем на ­высокорослых. Всё стояло днём между оконной рамой и решёткой. Как ярки, как веселы были и астры и особенно пучки флоксов, когда солнце стояло прямо против окна и когда любуешься ими со двора! А во время работы я иногда расставлял их перед собою на столе, чтобы не разлучаться надолго и не отрываться от дела.

Забегая несколько вперёд, расскажу здесь же о трагическом финале всех этих радостей. Я был совершенно уверен в своих землевладельческих правах: сообщал о развитии хозяйства в письмах, идущих через тюремное начальство и прокурора; устраивал публичную выставку растений; а когда цветов стало много, то срезывал их и передавал на свиданиях посетительнице через дежурного помощника.

Но в первых числах октября вместо Вассы Михайловны пришла на свидание одна девица, а с этим народом всегда осложнения. Офицер-помощник, передавая ей цветок, отпустил неуместный комплимент и получил суровый отпор. Тогда он обиделся, не отдал цветка и побежал к начальнику тюрьмы жаловаться, а тот, оказалось, каким-то чудом не знал до сих пор ничего о моём хозяйстве, и заварилась каша. Начальник обрушился на помощника, заведующего нашим корпусом. Этот сослался на данное самим начальником разрешение пропустить гиацинт на пасху.

— Не может быть, чтоб эти цветы росли с пасхи.

— Цветы не эти, но горшок и земля те самые.

— Откуда же эти цветы?

— Выращены из земли.

— Как могли попасть к заключённому семена?

— Присланы при письме, прошедшем через руки прокурора.

Я присутствовал в роли свидетеля при этой передряге. После ухода начальника и помощник и старший надзиратель имели обиженные физиономии, но не могли делать и не делали мне никаких упрёков. Помощник сказал:

— Зачем запрещать цветоводство? Что может быть невиннее этого занятия?

Я был уже в камере, когда вошёл старший надзиратель и с извинением сказал, что цветы придётся отобрать.

— Уносите! — ответил я коротко и отвернулся к стене, чтобы не видеть гибели дорогих существ. Только когда надзиратель вышел и дверь захлопнулась, я повернулся от стены, взглянул на осиротевшее окно и уткнулся в книгу.

Возвращаюсь к летнему периоду жизни.

Много волнения и колебания вызвал вопрос о переводе в Москву. Появилось новое правило: лица, пробывшие здесь в одиночном заключении два года, переводятся на остальное время в новую московскую тюрьму (на Таганке) для работы в общих мастерских.

Сделано это в видах «смягчения» одиночного заключения, но будет ли перевод для меня улучшением? И если нет, то возможно ли остаться здесь?

Прежде всего явилось опасение: ведь чем ближе срок (хотя бы перевода из одной тюрьмы в другую), тем больше волнует ожидание, и в случае перевода придётся пережить это волнение дважды, а мне важнее всего спокойствие. Но, с другой стороны, необходимо знать условия жизни там. Собираю сведения. Построена Таганская тюрьма, как и здешняя, в виде креста, порядки в общем те же, что здесь; камеры одиночные; только для работы и на рабочие часы приспособлены общие помещения. Но так как политических, кроме меня, там в это время не будет, то мне придётся работать или одному, или с уголовными. Это не очень заманчиво. Лучше остаться здесь, где я привык и к Неве и к порядкам, имею правильные свидания. Затем, есть масса мелочей, приобретаемых только долгим сидением в одной тюрьме: газета, лишние письма, чайник, тетрадки, карандаш. На новом месте, как всегда, придётся вести войну с тюремными юпитерами и осаживать их величие. Вообще перевод из тюрьмы в тюрьму похож на новый арест: из привычной обстановки бросают тебя в новую, где нужно сызнова приспособляться и приспособлять.

Наконец здесь у меня полная свобода внутреннего мира, а там придётся размениваться на мелочи; здесь я привык к одиночке, а там придётся привыкать быть с людьми.

Всё это, кажется, с очевидностью говорит за оставление в Петербурге. Но в другие моменты с не меньшей очевидностью становится ясно, что дорожить Петербургом не из-за чего, что нужно желать перевода; в моей жизни и теперь и впереди (в ссылке) такое убийственное однообразие, что нужно цепляться за всякий случай перемены, хотя бы не к лучшему. А мелочные здешние льготы ничего не стоят. Ведь и при переводе сюда из предварилки я ожидал встретить порядки, заведённые при Сабо; но оказалось совсем не то, чего ждал; может быть, и в Москве условия изменятся к лучшему. И вдруг выскакивает ещё довод в пользу перевода: может быть, дорогой удастся покурить.

Позже узнаю, что в Таганской тюрьме свидания, как в Петропавловке: раз в две недели, только с ближайшими родственниками в присутствии офицера. Из съестного можно получать с воли только чай и сахар. Работа в мастерской, где семьдесят человек, то есть, в сущности, одиночная, ибо очевидно, что разговоры должны ограничиваться фразами относительно работы. Но все эти неудобства кажутся мне мелочами по сравнению с громадным фактом — нарушением однообразия жизни. В Москву! Я уже радуюсь, что так скоро переезд, что я опять увижу свои вещи, сданные в цейхгауз, в том числе порттабак и мундштук, с которыми когда-то простился на три года.

Только вот что смущает: если работа в общей мастерской, то, значит, вечером, перед разводом по камерам, обязательно каждого обыскивают. Здесь через окно я иногда наблюдаю эту мерзкую процедуру обшаривания. Придётся протестовать против неё, и борьба предстоит очень серьёзная.

Зато узнал, что в Москве разрешается курить. Вот счастье! Но только добавили маленькую подробность: курить можно сигары и трубки, но не папиросы, так как бумага может быть употреблена для переписки. Эта подробность полностью осветила для меня всю сущность московских порядков: мелочных, придирчивых, глупых. Вспомнилась сейчас же и анекдотическая придирчивость московской прокуратуры при контроле писем: например, не пропустили письма с сообщением, что собака арестованного скучает по нём, на том основании, что «под собакой мог подразумеваться какой-нибудь человек». И тут же предстоящий год пребывания в Москве показался не мелочью, а сроком, совершенно достаточным, чтобы извести человека глупой и мелочной придирчивостью. В конце концов я написал в главное тюремное управление прошение дословно следующего содержания: «В январе я могу быть переведён в Москву для работы в общих мастерских; прошу не применять ко мне этой льготы». Ответ был благоприятный.

Июль всегда для меня был самым скверным месяцем в году; всегда он был чересчур длинным, мёртвым, душным и тоскливым. В тюрьме это чувствовалось ещё сильнее, и страх перед июлем начинался задолго до его наступления. Возможно, что предвзятая мысль о тяжести июля уже и сама по себе влияла на июльское настроение. Во всяком случае, нужно быть готовым к июлю, и я стал готовиться заранее: откладывал на июль покупку новых книг и заказ платья тюремному портному; придерживался в июне со своей большой работой, чтобы с тем большим аппетитом работать в июле, и т. п. Опасаться июля следовало уже и потому, что с окончанием месяца совпадала важная дата моего календаря. Об общепринятом календаре я нередко забывал, а свой помнил твёрдо. Успел отправить в вечность 29 марта, когда оставалось впереди звериное число: шестьсот шестьдесят шесть дней; отпраздновал 24 апреля: трёхлетие со дня ареста; проводил и 24 июня, когда исполнилось со дня ареста тридцать восемь месяцев, а осталось девятнадцать, то есть ровно вдвое меньше. В июне же началась срединная сотня отсидки: прошло пятьсот дней с хвостиком и осталось тоже пятьсот дней с хвостиком. Эти хвостики казались такой мелочью, что на них не стоит обращать внимания. Поэтому отнёсся было к предстоящей 24 июля средине срока с легкомысленным пренебрежением, как к должному и почти уже совершившемуся; вместо того, как о благодати, стал мечтать о сентябре: тогда исполнится сорок с половиной месяцев со дня ареста и останется шестнадцать с половиной месяцев, то есть в барышах будет двадцать четыре месяца, или ровно два года. Впрочем, и этот срок, в сущности, забава. Ибо не по вычислениям дней, а всем существом своим я чувствовал, что времена переменились, что теперь уже у меня не прошлогоднее положение. Иногда я даже удивлялся: неужели приближается половина? Когда же она подкралась? Виною этому было то, что весной время прошло уж очень хорошо, и я нередко думал: «Вот если бы и остальные двадцать месяцев прошли так же легко!»

Начался июль бодро. Своевременно принесли письма. Покупка книг доставила массу удовольствия. Чтение ладилось. Цветочки быстро развивались. Лишь мгновениями являлось то специфическое настроение мертвенности, которому я дал название июльской тоски; но усилием воли удавалось тотчас подавлять это настроение. Поднимало дух и то, что половина срока, в сущности, уже совершившийся факт: стоило ли принимать во внимание каких-нибудь две-три недели?

Наступили очень жаркие дни. Заниматься серьёзно стало трудно.

12 июля, в первый раз за лето, зажглись фонари за Невой. Я приветствовал их как первых предвестников осени. Белые ночи много дали мне, но всё же я буду рад их прекращению, как показателю того, что время не стоит на месте. Прошёл хороший дождь, освежил на время, но на другой день его уже как не бывало. Ищу пожелтевших листьев, но тщетно: всё зеленеет. Вторично выкосили лужайку, и от травы слегка отдаёт прелью, чего не было при весеннем укосе. Всё же я украдкой стащил клок сена, сунув его в платок, а затем в карман. Надзиратель заметил это и сказал:

— Для запаху?

Запах сена обычно воскрешает впечатление раннего детства и лугового простора.

Жара продолжалась. Чаще стали появляться мгновения «июльской тоски», и напряжённо приходилось следить за собой.

Ещё целая неделя тяжёлого июля была впереди. Не знаю, как я чувствовал бы себя, если бы не случилось события экстра­ординарного. 28 июля, по случаю ремонта, меня перевели в камеру 924, ближайшую к Неве, на шестом этаже. Едва закрылась дверь, как бросаюсь к окну и замираю от восторга. Какая бездна новых впечатлений!

Было раннее утро. Косые лучи солнца весело играли на ярко-зелёных перилах Литейного моста. Вдоль Невы двигался громадный пароход с несколькими мачтами. На мосту можно было различить возы, а позже — конки и ещё какое-то движение. По левому берегу блестел бесконечный ряд красивых домов.

Вдали — крепость, а ещё дальше, совсем в тумане, — колоннада Биржи на Васильевском острове.

Я перевёл взор вниз. Тут дома для тюремных служащих: совсем почти под окном миниатюрный садик, старательно вычищенный. Виден дворик, через который проходят посетители на свидания. Дальше — прогулка первого корпуса. Почти прямо сверху вниз видна часть набережной и откос к Неве. Живые люди так близко! У воды удят двое мальчуганов. Прохожие подолгу останавливаются возле них. А про меня и говорить нечего: ведь столько времени не видал я так близко ни вольной жизни, ни такого широкого горизонта! Весь день провёл у окна.

А вечером от фонарей через всю Неву легла огненная колоннада и даль за мостом замыкалась волшебной огненной стеной. Было так хорошо, что я попросил было об оставлении меня здесь на всё остающееся время. Но уже на другой день радость сменилась тоской, блеск раздражал, аристократические дома стали вызывать возмущение. Я поспешил взять обратно свою просьбу. Ближе сердцу восточная, демократическая сторона, с её вечно трудящейся водокачкой, с фабричными трубами и сенной пристанью. Под вечер меня перевели обратно.

Здравствуйте, флоксы и астры! Не пострадали ли вы, бедняги, без поливки? Привет вам, друзья мои, голуби: не обижены ли вы, что оставались без корма? Как поживаешь, лужайка? Ты и не заметила моего отсутствия, занятая своим делом: у тебя заколосились стебли овса и расцвели два подсолнуха. А ты, водокачка, дымишь по-прежнему, как всегда? Прибавились две сенные барки: поздравляю с приездом. И фабричные трубы все на своих местах! Я рад всем вам. С вами я скоротал первые полтора года, с вами же благополучно доживу срок: ведь осталось меньше, чем прошло. Теперь уже... что такое? Да неужели ещё июль? Вы, полонившие меня стены, когда же покину я вас?

Вот и август! Только что проснулся — первая мысль о нём. Прошло семьдесят девять недель, осталось семьдесят семь: разница уже две недели. Чёрное дыхание фабричных труб тянется длинной полосой с северо-востока; через окно врывается прохладная струя и обливает обнажённую грудь. По телу пробегает приятная дрожь, — первая после душных дней тоскливого июля. Небо пасмурно, и по Неве бегут мрачные волны. Как хорошо! Всей грудью вдыхаю свежую влагу. Решаю сейчас же приняться усиленно за большую работу: непременно нужно её кончить раньше, чем заставят вновь клеить глупые коробки. Даже пальцы как-то сразу стали здоровее, задвигались легче. Успех в работе явился новым источником радостного ­возбуждения.

Через неделю положение чуть было не испортилось — возобновилась скверная погода: небо очистилось, ветер подул с юга. Казалось, что это июль вернулся, чтоб ещё раз наделать мне неприятностей. К счастью, он продержался не больше двух дней: опять полил дождь, и свежий ветер поспешил уверить меня, что тюремное прошлое не возвращается. В камере вспыхнули лампочки, — с белыми вечерами покончено!

В каждой тюрьме вы найдёте голубей. Они играют не малую роль в жизни арестантов. Голуби вообще слишком опоэтизированы; ближайшее знакомство с ними приводит многих к разочарованию, которое вылилось, между прочим, и в стихотворении П. Я. «Голуби»:

Увы! Не царь-орёл, не ворон, сын свободы,

К окошку моему теперь летят порой,

Но стая голубей, смиренников голодных,

Воркуя жалобно, своей подачки ждёт —

Народ, не знающий преданий благородных,

В позорном нищенстве погрязнувший народ.

Эмблема кротости, любимый житель неба, —

О голубь, бедный раб, тебя ль не призирать?

Для тощего зерна, для жалкой крошки хлеба

Ты не колеблешься свободой рисковать.

Нет! В душу узника ты лишь подбавишь мрака,

Проклятье лишнее в ней шевельнёшь на дне...

Воришка, трус и жадный забияка,

Как ты смешон и как ты жалок мне!

Считаю нужным сказать несколько слов в защиту голубей. Действительно, это птица злющая, драчливая: голубь — консерватор и собственник — одним словом, животное. Так и нужно смотреть на него, как на животное, отбросив сказки о голубиной кротости и нежности. И тогда общение с ним может доставить развлечение, как доставляет временами развлечение знакомство с обывателем, чуждым идейной жизни.

Что голубь буржуа, это видно из его страсти к расширению собственности: и для гнезда и для отдыха где-нибудь на карнизе он старается захватить как можно больше места и отчаянно защищает то, что признаёт своим. При этой защите он становится, по-видимому, и физически сильнее: очевидно, здесь сказывается сознание им своих прав собственности.

Что голубь консерватор и поэтому глуп, это видно из того, как он обращается с большими кусками хлеба. Чтобы оторвать маленький кусочек, который возможно проглотить, голубь делает резкое движение головой; при этом большой по инерции отлетает в сторону, а маленький остаётся во рту. Иного способа они не признают, несмотря на то, что рядом, на их же глазах, галки поступают более практично: они рвут кусок ртом, придерживая его ногой. Читатель путём личного опыта может убедиться в преимуществах галочьего способа. Сколько раз я кричал голубям:

— Не так! Посмотрите, как делают галки!

Но разве консерватор способен что-нибудь понять? А между тем неумелость голубей приносит им большие убытки: воробьи подстерегают момент, и как только большой кусок оторвётся и отлетит в сторону, они его тотчас украдут. А голубь остаётся ни при чём; в этом ротозействе, кажется, только и проявляется прославленная голубиная кротость.

Относительно консерватизма голубей следует оговориться. Городской голубь перестал быть зерноядной птицей. Не хуже любого зубастого зверька он обчищает мясо с варёной кости, клюёт куски застывшего сала и масла, а от селёдочной головки оставляет только те части, которых не смог бы разжевать даже семинарист. Но какой же консерватор не пренебрежёт всеми свящёнными традициями, когда дело идёт непосредственно о захвате кусков?

Жизнь голубей тяжела и опасна. Если воробьи их только обкрадывают, то вороны, как истинные завоеватели, прямо уничтожают их; они хватают молодых, пробивают клювом голову и тут же пожирают. При мне надзиратель отнял голубя у вороны; бедняга был весь окровавлен и не смог уже выздороветь. Много голубей умирает от болезней; то видишь на дворе умирающего, уже неспособного полететь за водой, то свежий труп; а однажды почти на меня мёртвый голубь упал с крыши. Арестанты вообще любят голубей, кормят их; но встречаются и среди заключённых лица, поддавшиеся воспитательному влиянию высококультурных охранителей общества и строителей тюрем: эти заключённые выбривают голубям половину головы и напутывают на ноги нитяные кандалы, от которых голубь в конце концов погибает.

В первое лето у моего окна прижились два голубя: Арапка и Жандармка. Арапка — сплошь чёрная, крупная, солидная и красивая, а Жандармка — сизый, поменьше Арапки, вертлявый задира и трус. Несколько дней они боролись между собою за первенство. Арапка взяла верх, и между ними было заключено, по-видимому, соглашение. Установились следующие отношения. Пока я не даю хлеба, Арапка сидит на откосе моего окна, а Жандармка — на соседнем окне. А как только положишь хлеб между рамой и решёткой, так сейчас же Арапка проникает за решётку, а Жандармка перелетает на откос, на её место. Пока Арапка обедает, обязанность Жандармки состоит в том, чтобы отгонять других голубей; работы ему много: драка идёт непрерывно, а Арапка продолжает спокойно клевать. Пообедавши, Арапка улетает на водопой, а Жандармка доедает её остатки. К концу лета Арапка стала вдвое жирнее Жандармки, так что если бы эти отношения продолжались, то от Арапки, может быть, пошло бы поколение родовитого голубиного дворянства, а потомство Жандармки образовало бы верноподданное плебейское сословие. Но пришла осень, забили окно, и разница между сословиями сгладилась: оба прилетали каждое утро, совместно бились о стекло, сидели грустные и похудевшие и общими силами защищали от других голубей обесплодившую территорию окна.

Весной Арапка вернулась и некоторое время была полной царицей окна. Вдруг появился Долгоногий. Он сразу повёл атаку на Арапкино сердце, осыпав её голубиными любезностями. К моему огорчению, Арапка ответила ухаживателю хорошим тумаком в шею. Ошеломлённый таким неожиданным ответом, Долгоногий даже сорвался с откоса; хотя и возобновил свои притязания, но стал дипломатичнее. Его верность и настойчивость в конце концов смягчили сердце Арапки лишь настолько, что она позволила ему сидеть за одним столом, но не более. Впрочем, я заметил ещё, что Арапка начинает волноваться, а иногда даже и тузить Долгоногого в тех случаях, когда он, по своему легкомыслию, принимался ворковать вокруг чужой голубки, случайно залетевшей на моё окно. К чести Долгоногого нужно заметить, что, несмотря на легкомыслие, он, видимо, не покидал и первоначальных своих планов на Арапкино сердце.

Вся эта платоническая идиллия рушилась с прилётом Безносого. С ним я познакомился ещё раньше, на прогулке. Худой и длинный, половина нижней части клюва у него отломана, а верхняя часть изогнулась крючком, как у хищных птиц. Он может своим изувеченным клювом захватить только куски величиной с горошину; более крупные не лезут сквозь глотку, а более мелкие не задерживаются клювом; слишком мягкий хлеб цепляется за нижний обломок клюва и не идёт дальше. Мне было много хлопот с ним: нужно было делать шарики и ещё подсушивать их заранее, как раз настолько, чтобы шарик, не обратившись в камень, не задерживался в то же время и на нижнем обломке клюва.

Само собой разумеется, что Арапка приняла Безносого в колья. Не видавши голубиной борьбы за право собственности, трудно поверить, до чего может доходить её ожесточение. Враги прежде всего стараются нанести удар клювом в голову, иногда и в глаз, до крови, а потом ухватиться за кожу на шее и гнуть к земле, дёргая из стороны в сторону; если же удаётся захватить за горло, то опрокидывают навзничь, топчут, щиплют и давят. Для обороны пускаются в ход крылья, удары которых очень чувствительны. В борьбе Арапки с Безносым противники держались разной тактик. Арапка трепала врага, защипнув кожу на шее, а Безносый своим острым клювом колол с разбегу; в конце концов Безносый победил, а Арапка оказалась настолько самолюбивой, что больше уже не прилетала, не желая занимать второго места там, где раньше царила безраздельно.

Осенью, когда забили рамы, кормить Безносого стало невозможно: шарики, бросаемые сверху, через фортку, все скатывались с откоса. Безносый пропал, а на его место повадился летать Дурак. Это возмутительный «господин»: каждое утро он влетает в фортку и затем прыгает вниз, между рамами, не заботясь о том, что может поставить меня в неприятное положение перед тюремным начальством. Вылететь назад он уже не может. Приходится мне ежедневно влезать на стол и с большими усилиями вытаскивать Дурака. В руках он отчаянно барахтается, а как только вырвется, делается спокоен: тут же в камере садится где попало и не хочет улетать. Очевидно, он относится ко мне с глубоким презрением, рассуждая:

«Этот человек вытащит меня, но не в силах будет удержать: я всегда сумею отстоять свою свободу».

В отместку я в глаза называю его дураком, и он молчит. До чего он глуп, видно из того, что к середине зимы от путешествий в фортку у него обломались все крайние перья на крыльях и он стал летать не лучше курицы. Среди воробьёв я ни разу не встречал такого глупца.

Кормить голубей на прогулке неудобно, так как это запрещено. А они тотчас начнут летать за тобой целой стаей; надзиратели волнуются и, не осмеливаясь ничего сказать мне, швыряют в голубей булыжниками. Воробьи более увёртливы, менее заметны, и им не так много нужно; к чёрному хлебу они относятся пренебрежительно, — приходится расходовать булку. Они скоро узнали меня, и едва выйду, тотчас подлетают, а когда медлишь с булкой, то перепархивают вслед с ёлки на ёлку. Публика эта довольно жадная. Иной уже уплетает булку, но бросьте второй кусок, и воробей оставляет первый, чтобы подхватить второй. Иной держит булку во рту и ждёт, не удастся ли поймать ещё. Я видел, как воробей с двумя кусками во рту погнался за третьим, потерял при этом, что имел, не успел схватить нового и остался ни при чём. Воровство у них возведено в принцип, но грабёж запрещён. Вот почему часто можно видеть, что кто-нибудь сидит в толпе и хвастливо поводит головой, держа булку: его никто не смеет тронуть. При еде воробей откусывает маленькие крошки; при этом, понятно, остальной кусок уже не находится у него в клюве; этим моментом публика пользуется, чтобы украсть из-под носа. Иногда кусок пройдёт таким образом через много «рук»; остаётся в силе лишь правило, что в каждый данный момент один из воробьёв состоит по отношению к куску в министрах, а все прочие — в лояльной оппозиции.

Злоупотребления правом на воровство редки. Однажды мать, по обыкновению, откусывала крошки и передавала их детям. В этот-то момент у неё и выкрали кусок. Всё общество подняло протестующий крик. Ещё более сильные протесты вызвал бывший на моих глазах случай простого грабежа, хотя кусок и был слишком большой и воробьи в тот момент очень голодны.

Летом среди воробьёв наибольшей храбростью отличался Хромой. У него одна ножка без движения торчит в сторону; на земле он поддерживает себя опущенным крылышком, а на ветке долго машет крыльями, пока не установит равновесия. Публика пользовалась его уродством и храбростью. Только что схватит бывало кусок, как за ним уже летит вся стая. Куда только не прятался Хромой! То заберётся на окно, то взлетит на карниз, то залезет в ямку под куст — везде его тотчас заметят и обкрадут! Бедняжка возвращался и с писком преследовал меня; иногда пролетит перед самым лицом и жалобно чирикнет; другой раз ударит крылом о шляпу; а чаще всего становился передо мной на плите с поднятой головой и загораживал дорогу.

Арестанты говорили:

— Посадский, а хитрый какой!

Почему-то здесь не употреблялось слово «воробей», а всегда «посадский».

Пожилой крестьянин серьёзно сказал:

— Животину свою кормишь? Корми, брат, корми». «Посадские», обижавшие Хромого, не всегда могли воспользоваться добычей: появился новый грабитель — ворона. Она с крыши следит за воробьями; как только воробей расположится закусывать, она падает вниз и отнимает добычу.

В тюрьме был белый кот. При первом знакомстве я отнёсся к нему с симпатией и упрекнул надзирателей: почему мало кормите?

— Мы кормим довольно, а тощий он потому, что нервный.

Раньше я не знал, что в тюрьме и коты нервничают.

Потом я заметил, что этот нервный кот слишком умильно поглядывает на воробьёв и любит прогуливаться по лужайке одновременно со мной. Однажды он полез на дерево; воробьи, обсыпавшие ветви этого дерева, улететь не спешили, но тревожно чирикали; никто не соглашался спрыгнуть на землю даже за хорошим куском. Раньше я негодовал на надзирателей, кидавших булыжниками в голубей, а тут не утерпел и запустил в кота куском кирпича. Кирпич этот сильно напугал надзирателей, а кот даже не обратил внимания и продолжал подниматься по дереву, уже покинутому воробьями. Он долез до самой верхушки, а я не решался больше пугать надзирателей и только, проходя мимо дерева, каждый раз обращался к коту с неласковыми увещаниями. Наконец ненавистный хищник несолоно хлебавши стал спускаться, осторожно пятясь. Едва он достиг земли, как налетела стая воробышков, насела на кончики ­ветвей, склонявшихся над врагом, и стала кричать, издеваясь над его бессилием. А кот вытянул передние лапы вдоль дерева. Стая улететь не спешила, но тревожно чирикала: кот поскакал по лужайке, задрав хвост, сел в отдалении и принялся утюжить свою «иезуитскую физиономию». А мы с воробышками возобновили своё дело: хватание булки и погоню друг за другом.

После этого надзиратели стали убирать кота с лужайки перед тем, как выпустить меня на прогулку.

Вскоре мне случилось стоять у окна перед самым обедом, когда уже все отгуляли. Один воробей увидал меня с дерева и прилетел за булкой. Подхватив её, он отлетел на покрытую песком дорожку, оглянулся вокруг и беззаботно приготовился обедать. Увы! Под ёлкой скрывался мерзкий кот, и воробышек погиб. Только на песке осталась ямка в том месте, где кот придавил несчастную птичку, да в моих ушах долго чудился мгновенный болезненный писк. А вечером в тот день я увидел надзирателя, который ломал мостовую и швырял в воробьёв десятифунтовыми камнями; к счастью, все промахи.

К осени развелось воробьёв сотни. Всё чаще стали они являться к окну. Сядут на решётку и кричат: «Давай! Давай!»

— На, только отвяжись и не шуми!

Но что же будет, если все они начнут летать к окну и кричать? Все они округлились, избаловались; пёрышки поднялись, как шерсть; у некоторых от жиру грудь приняла синеватый оттенок. Каково им будет зимой?

Первым поселялся на моём окне Красавчик. У него ощипана шея, в других местах перья всклокочены, он всегда мокрехонек и не причёсан; кличку свою он получил, конечно, не за наружность, а за красоту душевную: за деликатность, незлобивость и смелость. Он очень спокойно относится ко всяким обидам со стороны других воробьёв, а собственность принципиально презирает. У меня он садится на фортку и ничуть не беспокоится, когда направляюсь к окну. Однажды под вечер он как будто заснул, сидя на открытой фортке, и я немало думал о том, как же быть с ним на ночь? Спать самому с открытой форткой было уже холодно. К счастью, Красавчик сам догадался улететь.

Обжившись, Красавчик стал охранять меня от других воробьёв, пытавшихся проникнуть в фортку. При этом он становился в боевую позу и издавал воинственные клики; побеждённые отвечали жалобным писком, сидя на оконной решётке, куда Красавчик удостаивал спускаться только для оттачивания клюва о железо. Отточивши оружие и преодолев ­врагов, он заходил на внутреннюю сторону фортки и заглядывал внутрь камеры. Однажды он спрыгнул вниз между рамами, как делал голубь Дурак. Я трепетал при мысли, что Красавчик окажется в этом случае не умнее Дурака. Воробей обошёл все места между рамами, подобрал булочные крошки, потом хотел лететь и ударился о стекло. Был момент, когда он несколько растерялся и стал толкаться о стёкла. Затем остановился в раздумье и слегка подпрыгнул; заметив, что к движению вверх нет препятствий, он прыгнул повыше, ещё выше и оказался на фортке. Я торжествовал.

Каждый признак наступающей осени радует как ликвидация только что миновавшего момента «половины срока». Окна забили рано, к середине сентября, а в конце этого месяца уже случилось одно утро, когда весь двор покрылся преждевременным снегом. Однажды в конце октября вечерняя прогулка запоздала. Было сухо, и с заходом солнца быстро захолодало; совсем это было необычное явление: морозец, ночь, а я на дворе, под открытым небом! Присел на скамью, и прямо в лицо ударила полная белоглазая луна. Совсем было забылась тюрьма, как раздалось досадное «домой». Через окно я также мог наблюдать луну, но скоро она, как всегда, стала раздражать. Вообще в полнолуние по вечерам чувствуется не по себе: начинаешь беспокоиться, искать причину и в конце концов натыкаешься на эту белоглазую дуру.

Утреннюю прогулку стали мне назначать со здоровыми; они одеты легко и потому спешат. За время прогулки со «слабыми» я поотвык от быстрой ходьбы и теперь делал над собой усилие, чтобы не отставать: быстрее и глубже дышалось, и больше бодрости после прогулки. Зелень поблёкла, кроме ноготков, — они стали как будто ещё живее, ещё ярче; порою снег лежал половину дня, а из-под него как ни в чём не бывало улыбались мне золотистые цветочки. И не было от них досады на то, что летний период ещё не закончен: слишком сильно и глубоко, всем существом своим я чувствовал, что прошёл уже двадцать один месяц и осталось с конца октября только пятнадцать: разница целых полгода. А ведь не далее как 24 апреля приходилось констатировать тот ужасный факт, что оставался ещё двадцать один месяц, тогда как прошло только пятнадцать. Перелистываю исчерченный календарь за этот год — в нём остались только две чистые страницы. Утром просыпаешься с мыслью: «Сегодня воскресенье, 26 октября, остаётся четыреста пятьдесят пять, — а затем иногда лишь один ещё раз за день, перед самым сном, вновь вспомнишь четыреста пятьдесят пять и покажется, будто время идёт чрезвычайно быстро.

«Большая работа» ещё не была кончена. В конце сентября я дал себе отдых. Зато с каким наслаждением возобновил её с 1 октября! Стало возникать опасение: с чем я останусь, когда кончу? Как проживу остальной срок? Но ведь это же трусость! Будь что будет, а всё-таки постараюсь скорее кончить! Вдруг оказывается, что к заключительной части я подошёл в середине октября, а по моему расписанию она была назначена на ноябрь! Откладываю её в сторону и принимаюсь за чтение бесконечного романа Диккенса. Раньше бывало боялся, что не успею окончить работу в тюрьме, а теперь на этот счёт уже совсем спокоен: можно не спешить. А с другой стороны, хорошо бы и окончить поскорее: ведь тогда начнётся новый период жизни, с новым содержанием!

В первой половине ноября, в понедельник, я убедился, что могу окончить работу к концу недели, и весь день сидел не отрываясь. К вечеру вместо усталости получилось давно небывалое возбуждение, подъём сил. Ночь почти не спал. Вторник и среду работал с утра до ночи не отрываясь. С четверга работал меньше, но возбуждения больше. Напрашивалось сравнение с прошлым годом: ведь тогда вся эта работа едва начиналась, да и то скорее в мечте, чем в мысли! Как плохо работала тогда голова! Шёл третий год одиночки, и казалось, что я лишился всякой способности бороться против её влияния, убивающего все умственные способности. Царили мечтания, но не как тихий отдых ясного сознания, а как предсмертный бред в умирающем мозгу. И вот эта работа принесла спасение. Дорога найдена! Приветствую конец спасательной работы, и вперёд, вперёд, к новой работе, которая не может не найтись!

Я так был увлечён под конец, так спешил эту неделю, что забыл даже о своём тюремном «календаре» — единственная такая неделя за три года.

Когда кончил совсем, спал мёртвым сном чуть не половину дня и всю ночь, а затем позвал фельдшера и попросил убрать «санитарный листок», освободивший меня от обязательной казённой работы. Хотелось провести этим резкую грань между двумя периодами жизни, но была и маленькая хитрость: ­санитарный листок лежал у меня около года, и нужно было освежить его, чтобы потом не нажить неприятностей.

Опять принесли решётку. Первые дни я уставал от непрерывного сиденья за ними и научился спать сидя, что меня очень забавляло: я поверил теперь рассказам о том, что возможно спать и на ходу. И всё же, несмотря на физическую усталость, успешно читал вечером, после работы, не беллетристику. Опасался, что возня с решётками воскресит настроение весны первого года, когда я их впервые узнал. Но оказалось, что они воскресили не столько весну, сколько осень прошлого года, с её настроениями: мечтательностью и раздражительностью. Я распознал это, впрочем, лишь тогда, когда вновь пришёл в равновесие; а раньше приписывал упадок настроения простой усталости — умственной от «большой работы» и физической от решёток. Равновесие восстановилось быстро, и недели через две я так формулировал своё настроение:

«Мне теперь не о чем беспокоиться, не из-за чего волноваться, некуда торопиться (время само идёт)! Никакая работа, никто и ничто не ждёт меня, — как спокойно, как хорошо!»

Решётки несколько развлекали внимание и ускорили ход времени. Они устанавливаются столбиками. Чтобы внести разнообразие, я стремлюсь возвести столбик повыше, и меня интересует, до какого предела возможно дойти; а затем любопытно будет посмотреть, как эта постройка сама собою рухнет на пол. Столбики вскоре достигли роста человека; к сожалению, рухнуть им не пришлось: решётки были увезены, когда их набралось свыше двух тысяч штук. Комната опустела, стало просторнее, точно удалили крупную мебель.

Вместо решёток началось приготовление пачек для папирос в три копейки за десяток. Работа ещё однообразнее, чем делание коробок или решёток, но чище и без скрипа: нужно обвернуть бумагой деревяшку, склеить края бумаги, и готовая пачка летит на пол. За тысячу пачек арестант получает 4 копейки. Возник вопрос: как мне складывать пачки, чтобы они не мялись и чтобы в комнате был порядок? Порезал газету на полосы, посклеивал концы полос и в полученные круги стал вкладывать пачки, как вкладываются папиросные гильзы. Круги — около полуаршина в диаметре, и в каждом — до сотни пачек. Поставленные друг на друга, круги образовывали колонну, а мой интерес заключался в том, чтобы возвести эту колонну до самого потолка, что и удавалось.

К концу осени, по случаю коротких дней, прогулка была сокращена с двух раз в день до одного раза. В ожидании рождественских наградных надзиратели, по обыкновению, всё более нервничали, становились грубее и озлобленнее. Их крики не относились лично ко мне, но от этого не легче. Напротив того, я предпочёл бы, чтобы кто-нибудь задел меня: тогда я поднял бы скандал. Ноябрь был отчасти мокрый, и кое-где обнажилась земля, — это раздражало. Вообще начинал раздражать недостаток дневного света. По утрам солнце лениво вылезало справа от купола Таврического дворца и всё удалялось от него с каждым днём. Усилилась мечтательность. Предметом мечтаний стало преимущественно время, которое наступит непосредственно по окончании срока. Конечно, против мечтательности боролся всеми средствами, уже испытанными на деле, но временами возникали сомнения: стоит ли бороться так беспощадно? Ведь мечтания убивают немало тюремного времени!

На рубеже третьего года всё чаще думается о будущей ссылке, пока в самой общей форме: что такое ссылка и чем отличается она от тюрьмы? Когда слышу, что в ссылке живётся скверно, порой совершенно не могу понять этого: как же может быть скверно людям, которые могут свободно разговаривать между собой и свободно выходить из дому? Знаешь, что не прав, и всё же не можешь отрешиться от представления о ссыльных, как о людях, живущих на воле. Но это бывает лишь в те дни, когда стены одиночки давят особенно больно. В обычное же время сознаёшь, что ссылка — та же тюрьма, только вместо высоких стен и железных решёток там человека окружают бесконечной полосой мёртвых снежных равнин и лесов. А посреди этих лесов привязаны к столбу люди с мёртвой петлёй на шее; они «свободно» могут отдаляться от столба на несколько шагов и, только находясь в пределах этого узкого круга, могут изредка забывать о петле.

Правда, у них, на первый взгляд, большое преимущество: они могут обмениваться мыслями на политические темы и вырабатывать из себя будущих деятелей. Но все ли и всегда ли? Ведь для совместной умственной работы, обоюдно интересной и полезной, нужны одинаковый уровень развития и одинаковая преданность делу. Иначе общение может оказаться помехой для работы над самим собой: придётся ограждать своё время от покушений товарищей, придётся самому для себя создавать одиночное заключение.

Здесь, в одиночке, видишь целый штат людей, вся забота которых держать меня в таком положении, чтобы я не увидал товарища даже издали и чтобы, — ужасное дело, от которого зависит самое существование государства, — чтобы мы при случайной встрече не сказали друг другу «Здравствуйте!». Поневоле привыкаешь смотреть на всякое общение с товарищем как на величайшее благо. Освобождение — это общение с товарищами. В ссылке же судьбы государства российского требуют, чтобы «вредные люди» имели общение исключительно между собой, чтобы они не приходили в какое-либо соприкосновение с обывательской средой. Не создаётся ли тогда невольное представление о том, что замкнутость среды — худшее из зол и что освобождение — это общение с массой населения?

Временами напряжённо стараешься понять состояние человека, только что порвавшего с одиночкой: как действуют первое время присутствие людей и возможность разговаривать? Предстоящая ссылка ставит этот вопрос более узко: как будет чувствоваться в общей камере пересыльной тюрьмы, а также во время этапных странствований? Как долго придётся мыкаться по этапам? В газетах сообщают, что Сибирская железная дорога прошла уже до Томска. А рядом известие: почта, доставленная в Томск по железной дороге, возвращена обратно в Омск, чтобы отсюда следовать в Томск вторично, уже на лошадях, «согласно правилам». Не может ли и с нашей арестантской партией случиться нечто подобное? Ведь товарищи по нашему делу, отправленные прямо в ссылку, провели по этапам ровно восемь месяцев при наличии железной дороги. Много скверного говорят об этапном путешествии. А всё-таки хотелось бы поскорее самому пережить эти мытарства.

Что будет по прибытии на место? И прежде всего: куда попаду? В Якутскую область — это несомненно. А там? Нужно быть готовым к худшему. Отправляют ли «пятилетников» в северные округа — в Колымский и Верхоянский? Как живут там люди? С напряжённым вниманием, почти не отрываясь, проглотил толстый том только что вышедшей книги Серошевского о якутах. Серошевский — бывший ссыльный. Впечатление у меня очень бодрящее. Автор за двенадцатилетние скитания по северу Якутии успел полюбить и страну и людей; книга проникнута верой в будущее. Очевидно, и там есть жизнь!

Серошевский делает частые указания на прежних исследователей страны: Кропоткина, Лопатина, Ковадика, Войнаральского и других, — все политических ссыльных. Это заранее роднит меня с Якутской областью, как Лермонтов и Пушкин породнили русских с Кавказом.

Особенное внимание обращаю в книге Серошевского на обиходные мелочи. Самый важный вопрос предстоящего пятилетия моей жизни: будет ли возможность пользоваться хоть, самой маленькой керосиновой лампой или свечами, или же всю сплошную трёхмесячную полярную ночь придётся довольствоваться светом дров от камелька? Возможно ли будет завести стол, кровать, сносную посуду? Каковы будут условия жизни в течение короткого полярного лета? Серошевский пугает комарами. Однажды на его глазах комары до смерти заели быка: у животного желудок и лёгкие оказались битком набиты комарами, которые до того «кровожадны, наглы и так их много, что в комариных местах положительно способны свести с ума, ослепить и задушить человека». Волков там мало, а медведи не отличаются деликатностью: один забрался через окно, поел в избе всё, что понравилось, и удалился, открыв дверь изнутри, а другой влез в погреб, пообедал маслом и молоком и тут же расположился спать. При нападении комаров медведь ревёт и до боли бьёт себя лапой по «физиономии». Воробьи расселяются по области соответственно распространению земледелия.

В общем о ссылке думалось без волнения, пока дело шло о самых общих условиях будущей жизни. Но вот в самом начале последнего года мои посетители стали покупать для меня разные мелочи (бельё, письменные принадлежности) «на будущее время». Раз или два показывание этих вещей на свиданиях развлекло меня, а затем вдруг так тяжело стало при мысли об остающемся почти целом годе одиночки, что я поспешил прекратить это «развлечение».

21 декабря я, по арестантскому выражению, «разменял» четвёртую сотню дней: раньше оставалось четыреста и больше, а с этого дня — триста девяносто девять. Даже страшно делается при воспоминании, что было когда-то семьсот девяносто девять и даже девятьсот девяносто девять. Но важность дня 21 декабря бледнеет перед тем, что недалеко впереди, и потому я не слишком предаюсь восторгам, хотя настроение в целом очень хорошее. В конце декабря редко вспоминал о числе остающихся дней; 28-го только к обеду вспомнил, что нужно сосчитать: оказалось только триста девяносто два дня, или пятьдесят шесть недель.

Ну и пусть их: я к этому теперь равнодушен, так как есть дела поинтереснее.

И начал писать письмо.

С наступлением календарного нового года вдруг стала всё сильнее волновать мысль о моём «новом годе». В день первого января оттоптал ноги, весь день шагал по камере и на другой день чувствовал себя как после очень длинного пешего путешествия. И всё-таки что-то подмывало всякую минуту вскочить с табуретки и вновь начать бегать. Задумал было составить список вещей, которые придётся впоследствии взять с собой в дорогу, и слишком разволновался при мысли, что этим вещам придётся пролежать в тюремном цейхгаузе ещё более года.

Всё же первая неделя января прошла быстро и хорошо. Вторая была хуже. Спать стал плохо. Воспользовался тем, что свет от фонарей со двора достаточно освещает камеру, и устроил себе двухчасовую прогулку при открытой фортке после девяти часов вечера, когда тюрьма уже спала. Временами останавливался и, приложив газету к стене, наводил на ней карандашом буквы, которых не мог видеть, а утром расшифровывал эти причудливые письмена: буквы бежали во все стороны, строчка наползала на строчку, и было забавно.

23 января не мог освободиться от гнетущей мысли, что осталось больше года. С тем и спать лёг. Во сне видел, будто получил три телеграммы с поздравлениями и будто разрыдался над ними, а затем приснилось, будто моя дурацкая газета («Торгово-промышленная газета») подверглась цензурному преследованию за своё постоянное напоминание о пользе грамотности.

Утром проснулся с радостным сознанием, что случилось что-то очень хорошее. Но потом вспомнил, что в пересыльную тюрьму отправляют отсюда после обеда, и с огорчением сказал:

— Всё ещё больше года!

Часов с двух, после обеда, меня начало разбирать. Вспомнилось всё пережитое за сорок пять месяцев, со дня ареста, — не подробности, а целое, и это целое представилось огромной горой. Я ещё вплотную около неё, но она уже позади. Иногда оборачиваюсь и, с ужасом глядя на эту громаду, думаю:

«Неужели ты для меня уже прошлое? Неужели возможно, что и остающийся участок будет со временем пройден, что он оставит по себе след только в воспоминаниях?»

При мысли о возможности этого я терял всякую власть над собой...

Отвлекшись чем-нибудь, я вдруг возвращался к мысли, которая камнем давила с самого сентября, и по привычке думал:

«А всё-таки осталось ещё больше года».

Но тотчас спохватывался и радостно исправлял свою ошибку. В пятом часу вечера получил поздравительную телеграмму, которая меня чрезвычайно обрадовала и в то же время окончательно прорвала плотину...

В седьмом часу вечера на душе стало так хорошо, мирно и спокойно, как давно не было. Тихо улыбался при мысли о недоумении тюремного начальства, когда поздравительная телеграмма «с новым годом» получилась 24 января. Очевидно, справлялись: на телеграмме поставлена справка о том, когда кончается мой срок, и номер дела.

Думал о завтрашнем дне, когда уже с полным правом можно будет говорить:

— Осталось меньше года. Как это будет хорошо!

Раньше побаивался, что, доживши до 24 января, почувствую разочарование, как было 24 июля. Теперь убедился, что это совсем не то. И припомнился давно забытый разговор с товарищем.

— Очень ли рады вы были, когда наступила вторая половина?

— Да. Но вот была настоящая радость, когда осталась последняя треть: это совсем другое — когда знаешь, что прошло уже вдвое больше, чем осталось.

А у меня к этому присоединяется ещё мысль, что остающаяся треть составляет полный год, один год. Он будет подвигаться вперёд, и при каждом повороте колеса времени будет являться мысль: это последний раз!

Скоро масленица — последняя масленица! Начнётся весна, последняя весна! Как целителя мучительной раны и предвестника воли я буду наблюдать течение этого года. Выше станет подниматься солнце, крыши обнажатся от снега и плотнее лягут снежные дорожки; оживятся воробьи на безлистных акациях, и понесут голуби солому в гнездо, — это будет для меня здесь последний раз! Заиграет потом Нева блёстками волн, цветы зажелтеют на тюремной лужайке, появятся неловкие молодые голуби с жёлтым пушком на спине и раздастся гармоника на неуклюжих барках — в последний раз! А там вновь нависнут осенние тучи, и барки будут скрипеть над волной, и длинные тёмные вечера настанут — в последний для меня раз! А потом наступление последней зимы: потемнеет хвоя опушившихся инеем елей, потеряют свой золотисто-праздничный вид ноготки, высясь над свежим снегом, и Нева будет снежной пеленой резать отвыкнувший глаз — всё в последний, последний раз! И настанет день... Как это возможно? Неужели придёт конец одиночке? Неужели вся эта мука окончательно забудется? Каким будет этот день? Не могу думать о нём, — слишком тяжело.

Получил письмо с воли, от товарища: «Вы нередко меня ободряете, когда бывает минута подавленности, и в настоящую минуту мне особенно ярко рисуется ваш стоический образ...»

Если бы он только мог полюбоваться «стоическим образом» в день наступления последнего года!..

Первая неделя «моего нового года», как и следовало ожидать, прошла медлительно, но спокойно. На второй день уже удивлялся, с чего это вчера так разволновался. Возобновил свои работы, хотя временами подмывало побегать из угла в угол и обдумать на досуге новое положение. Прошла ещё неделя, и я уже приступил к «размену» пятого десятка недель: осталось сорок девять с дробью. Раньше более крупной мерой времени после месяца было полугодие, теперь само собой стала складываться средняя мера — десяток недель.

Стал ловить себя на новом взгляде на своё положение. Гоню этот взгляд как преждевременный, но он возвращается. Это новое заключается в том, что я не чувствую себя заброшенным в одиночку на какой-то безграничный период: нет, я здесь временно. И уже не в такой мере противопоставляю себя одного всему миру. Ослабло чувство отчуждения от всего того, что за пределами тюрьмы.

Зима стояла мокрая и только к февралю собралась с силами и дошла до десяти градусов; но дня через два чёрное дыхание вновь завихлялось из стороны в сторону; почва едва прикрыта снегом. Это ещё не весна, но сенные барки уже расторговались и стоят прозрачными скелетами, а ледоколы очень спешат — значит, во всяком случае, не за горами весна, последняя весна! А пока что наступает мёртвый сезон безвременья, когда всё приелось на прогулке. Только дни заметно удлиняются — в пять часов ещё светло, и можно бы перевести прогулку на летнее положение, то есть делать её два раза в день. Но с этим не спешат. Может быть, жалеют надзирателей, которым стоять целый день на морозе действительно тяжело. Тяжело и голубям: их изгнали с тюремного чердака, забили все входы, и теперь этим «господам», очень привязчивым к месту, приходится ютиться на ветру, по карнизам.

А в конце февраля, когда уже совсем приготовился было к встрече весны, начались вдруг сильные морозы с резким ветром и метелью, точно меня отбросили к декабрю. И в марте весна оставалась в бегах, а северный ветер казался ещё более пронзительным. Говорил себе, что нужно вооружиться терпением и дать зиме покуражиться перед смертью, а всё же было обидно. Снегу навалило столько, что не верилось в его скорое исчезновение. Одно утешение, что прогулку увеличили с 30 минут до 40: это очень заметно и хорошо влияет на настроение. Хотелось бы завести цветы, но вспомнил прошлогоднюю развязку цветоводства и... утешился мыслью, что это последняя весна без цветов.

Стояли ещё морозы, а камера уже была залита солнечным сиянием. Оно незаметно подобралось к столу и припекло правую руку. Этого было довольно, чтобы мысль мгновенно перенеслась на волю и чтобы остающиеся десять месяцев показались бесконечностью: скорее бы уж наступил конец апреля! Ведь тогда исполнится четыре года со дня ареста, останется четверть срока и кончится пятый десяток недель!... А пока... Ещё в феврале показалось, что голуби где-то вьют гнездо. Думал, что ошибся. И вдруг вижу пискуна, только что вылетевшего из гнезда. Вид у него жалкий-прежалкий. Старые голуби жестоко бьют его. Как мог вырасти птенец в такие морозы? И не похож ли я на него со своей преждевременной радостью о близости момента, когда кончится моё отчуждение от мира?

Во вторник мне принесли новые калоши. «Пора начаться весенней слякоти», — подумал я в сотый раз, и на этот раз я угадал. К полудню среды резко заколебалось чёрное дыхание, а в четверг потекло. Весна была дружная: проталины расширялись почти заметно для глаза. Утром Нева блестела снегом, а вечером в её лужах опрокинулись фонари. Ёлки посветлели, и почки их вздулись. Почти все воробьи и голуби покинули тюремный двор: быстро оттаявшая земля всюду обнажала обильные блюда для роскошных пиршеств, и птицы с презрением отвернулись от арестантского хлеба. Настроение стало слегка возбуждённым, как будто случилось приятное событие в личной жизни, как будто тюремная монотонность сменилась радостной пестротой воли.

Первые дни апреля. Страстная пятница. Идёт предпраздничная уборка: мытьё стен и выколачивание половиков. Утро прошло прекрасно: голова хорошо работала. Вчера отбил задвижки на зимней раме при помощи табуретки вместо молотка; обчистил замазку и на время прогулки самовольно открыл окно. Сидеть в комнате при открытом окне ещё холодно. По пятницам дают личные свидания для приезжих родственников.

— Пожалуйте на свидание. Возьмите заодно и пальто: там прямо поедете в сыскное.

По голове камнем ударило: неужели новое дело? Но с какой же стати в сыскное, а не в жандармское? Неужели опять эти отвратительные допросы? Я вышел из камеры очень взволнованный. Скоро дело разъяснилось: нужно ехать не для допроса, а только для снятия фотографической карточки. Свидание пропало: и я и мой посетитель слишком волновались, начальство торопило, и через пять минут мы простились. Мне сейчас предстояло выйти за пределы тюремного двора — первый раз в двадцать пять месяцев.

Тюремная карета знакома. У неё вход сзади; снаружи около дверцы сидение для конвойного, а на чёрных боках крупными буквами написано: «С.-Петербургская одиночная тюрьма». Внутри две продольные лавочки. В задней дверце — единственное окно. Через него я тотчас стал жадно глядеть на давно не виданное уличное движение и хорошо знакомые дома. Но как ужасно дребезжит карета, особенно после тюремной тишины. Не слышно ни единого уличного звука.

Опомнившись от оглушительного дребезжания, я прежде всего удивился тому, как далеко от тюрьмы до Литейного моста. Раньше думал, что их разделяет только Артиллерийское училище. Много лет проживши в Петербурге, я не знал о существовании здесь какого-то канала, с рельсами вдоль его набережной, к самой Неве. Два года назад пришлось переезжать Неву не через мост, а по льду. Но вот и мост и Военно-медицинская академия. Уличное движение сильнее. Все оглядываются на нашу колымагу. Я отвечаю твёрдым взглядом, и это даётся необычайно легко, почти непроизвольно, точно смотрю не в глаза людям, а на неодушевлённые предметы. Из массы встреченных лиц не было ни одного такого, чтобы оно возбуждало хоть крошку симпатии.

Что думали все эти люди, глядя на меня? Вероятно, говорили про себя:

«Ага! Проворовался малый, — поделом ему!»

«Думайте, что хотите, чорт с вами!» — отвечал я.

На Французской набережной отец, пригнувшись набок, вёл за руку ребёнка, поражавшего крохотным ростом. Эта семейная картина могла бы показаться трогательной, если бы не ясные пуговицы на шинели отца. Далее сытый господин с бобровым воротником и правовед: может быть, прокурор с прокурёнком (или прокурорёнком, как хотите) — мало интересного. У Летнего сада два шалопая в форме студентов-медиков; затем купцы, дворники, дамы, офицеры, старухи, гимназисты — всё чужое, всё несимпатичное.

По набережной Екатерининского канала пересекли Невский проспект. Здесь многие дома окрашены ярче, чем раньше. Вокруг Казанского собора уложены деревянные мостки для заутрени — для сбора всех этих господ с ясными пуговицами и дам с нелепыми модами.

Вывеска казённой винной лавки, — что для меня новость, чуть ли не единственная за четыре года.

Карета дребезжала, я начал уставать от этого шума и пестроты. Хотелось пересесть дальше от окна, но удержала мысль, что не увижу больше этих улиц, нужно смотреть.

У Львиного мостика карета свернула во двор. Один конвойный шёл впереди меня, другой сзади вплотную за спиной. У обоих инстинктивно протягивались руки и разжималась ладонь, точно они боялись, что я вспорхну птицей. Очевидно, им меня рекомендовали как особо важного преступника. Это забавляло.

В дежурной комнате сыскного отделения бросился в глаза полуаршинный замок на тяжёлой железной двери с надписью: «Кладовая для находок». При мне как раз опечатали вещь, удостоившуюся такого запора: старый пустой портфель.

Вылощенный чиновник бесстрастного вида избегал смотреть на меня. Из дежурной прошли выше в фотографию. Там поспорили: фотограф требовал оставления у него предписания о снятии карточки, а чиновник взамен предлагал расписку. Обратно ехали по Большой Казанской улице. Опять такие же прохожие, такие же взгляды их и такой же мой ответный взгляд. Видел четырёх бедно одетых мальчиков, важно прогуливавшихся по тротуару. К ним у меня шевельнулось чувство симпатии, первой за всю поездку. На Невском карета преграждала путь роскошному ландо с разряженными мужчинами и дамами, — опять тот же обмен взглядами. Я стал уже равнодушно смотреть на уличное движение; по отношению к толпе зашевелилось, а затем быстро окрепло чувство презрения. Почувствовал, что успел полюбить свою долю в целом и не согласился бы променять ни на чью другую. В голове стал складываться юмористический куплет.

Я видел по дороге много приготовлений к празднику. Но ни на мгновение не шевельнулось во мне ни горечи, ни зависти, ни желания покинуть тюремную карету. Очевидно, отчуждение от воли далеко ещё не исчезло с наступлением последнего года, и это меня радовало. В общем поездка напомнила, как я когда-то наблюдал впервые жизнь кавказских туземцев: она любопытна для взора, но самому войти в неё и ограничиться исключительно этой жизнью, — нет, ни за что! У меня своя жизнь, своя дорога, которую я не променяю на какую-либо другую.

Вернулся в тюрьму совершенно спокойный. Мелькнуло лишь едва уловимое сожаление о том, что кончилась пестрота зрелища, и сейчас же вытеснилось мыслью:

«Меньше чем через год я покину тюрьму для более продолжительного и более интересного зрелища».

Ждал пасхи не как праздника, а как новой станции по пути к будущему. Но неизмеримо более важной станцией являлся конец апреля, и поэтому с наступлением пасхи время потянулось медленно. Старался не поддаваться настроению, много и продуктивно работал. Во вторник выпал снег, получилась иллюзия осени, и этот день прошёл необыкновенно, выделившись и продолжительностью умственной работы: проснулся в два часа ночи, до рассвета, и уже не засыпал и обдумывал некоторые вопросы, а потом сплошь весь день или читал, или писал. Вообще пасхальная неделя прошла деловито.

А за окном в это время разыгралась драма. Там, под карнизом, свила гнездо пара голубей, изгнанных с чердака. Они кормились на моём окне сначала вместе, а потом порознь. Затем началось подозрительное поведение вороны: она садилась неподалёку и устраивала пристальное слежение за моими голубями. У меня тотчас зародились опасения за гнездо. И действительно, через два дня голуби опять появились на окне парой, но тревожные и грустные. Они стонали совсем по-человечески.

Убивалась больше всего голубка, а муж утешал её, перебирая клювом пёрышки.

Я ловлю с интересом всякий новый признак наступления летнего полугодия. Промыл 12 апреля наружные стёкла, хотя официального распоряжения об открытии окон ещё не было. Солнце, лазившее зимой только по стенам камеры, теперь большую часть дня остаётся на полу. А к концу апреля наступила почти июльская жара при южном ветре, нёсшем в камеру копоть с реки и испорченный воздух из города.

Последние месяцы всегда прихожу в хорошее настроение в те часы, когда сижу над своими тетрадями, поставив стол посреди комнаты и сидя лицом к окну. С открытием окон наслаждение от своей работы увеличивается дуновением свежего, влажного воздуха. Окно привлекает теперь меньше, чем год назад, но всё же отказаться от вечерних стояний у окна нет сил. Днём, во время прогулок, стоять у окна нельзя. Таким образом, мой день разбивается на две части: днём — работа в комнате, а вечером — отдых на «даче».

Эта «дача» пригляделась до последних мелочей. Невольно вспоминаешь раннее детство, когда каждая половица имела свою «физиономию», а угол комнаты составлял особый мир. Мне знакома теперь каждая ветка стоящих против окна ёлок. Плиты прогулочного круга приобрели индивидуальность: знаю длинные и короткие, лежащие прямо и покосившиеся, поднявшиеся и вдавившиеся в землю; выделяются те, под которыми проходят стоки для воды, на одной высечен отпечаток каблука; на другой двадцать семь месяцев назад я застал отколовшийся угол, за который иногда цепляется нога; арестанты, случалось, отбрасывали ногою этот осколок, и он валялся без приюта, пока чья-то заботливая рука не возвращала его на своё место. И кажется, что этой плите с отколотым углом суждено лежать здесь вечно.

Давнее знакомство с травой на лужайке создаёт новый интерес: как старых знакомых встречаешь третьей весной и куст конского щавеля, и стебель дикого чеснока, и колонию ромашки. На одном и том же месте ежегодно появляются первые лютики. Давно примеченный одуванчик опять цветёт задолго до срока: он приютился между камнями, у самой стены на припёке и ­третий год спасается там от гибели, постигшей при выпалывании его менее осторожных товарищей.

Является событием, когда откроется новый предмет, ранее незамеченный. Например, только на днях сквозь кусты акации заметил в тюремной стене след замурованной двери. Другое открытие — яличная пристань на дальнем берегу Невы, повыше сенных барок.

Недавно случилось услышать вечером совсем необычные звуки: плач грудного ребёнка и кудахтанье курицы. Звуки эти не из числа мелодичных, но слушались они мною как отклик чего-то полузабытого, давно покинутого и всё же близкого и на время навеяли праздничное настроение.

На тюремном дворе появилось в этом году и кое-что новое. Врыт столб с крышей («гриб») для надзирателей на случай дождя. Проделана вторая выходная дверь со стеклом, чтоб начальству удобно было наблюдать за прогулкой, не будучи замеченным. За тюремной стеной, вдоль набережной, поставлены телефонные столбы. Вот, кажется, и все новости за три года.

Просидел сорок восемь месяцев, осталось девять: неужели осталось много? Как меняется, совершенно помимо сознания, мерка времени! Минувшей осенью апрель был последним пределом мечтаний. Тогда говорил: «Остаётся только шестнадцать месяцев. Пройдёт новый год, придёт весна, и получится уже совсем маленький остаток».

Но уже тогда при мысли о январе считал, что останется мало, а думая об апреле, чувствовал, что останется ещё ужасно много. Раньше считал годами, а теперь — месяцами.

Ходячее мнение утверждает, будто нигде время не идёт так быстро, как в тюрьме. Неверность этого мнения очевидна. Не говоря о том времени, которое ещё впереди, но и оставшееся позади вовсе не оставляет в памяти впечатления чего-то прошедшего быстро. Напротив, в июле, дождавшись половины, был удручён именно мыслью, что осталось вынести ещё ровно столько же муки, сколько пережито. Теперь говорю: осталось столько же, сколько прошло с июля, и опять кажется, что осталось очень много. Правда, теперь своя умственная работа придаёт прошедшим месяцам известную индивидуальность: есть что вспомнить. Но ведь раньше и я проводил время, как все, и тот период кажется теперь не короче последних месяцев и уже во всяком случае не светлее их.

Оглядываясь на второй год, вижу очертание предметов, в различной степени освещённых. Оглядываясь на первый год, вижу такое же большое пространство, наводящее ужас своею тьмою и безнадёжностью.

Последние дни приходится переживать то, что я называю переходным периодом. Процессы, происходящие в голове, — совокупность мыслей, мечтаний, чтения и писания — связаны между собою и составляют в каждый момент нечто целое, имеющее свой период роста, расцвета и замирания. Самое приятное — период роста, когда зародились свежие интересы и всей душой отдаёшься им. Период же замирания сопровождается утомлением и равнодушием. На воле в это время человек спасается внешними развлечениями. В тюрьме их нет, как нет и внешних толчков для мысли. Наступает период тяжёлой скуки. Время едва ползёт. Освобождение кажется бесконечно далёким; частичное приближение к нему теряет интерес. В такое время в особенности хватаешься за беллетристику.

На днях попался глупейший французский роман. И стыдно сказать: отрываясь от его чтения, я испытывал то, же, что раньше было после Гоголя и Льва Толстого, то есть спрашивал себя с удивлением:

— Неужели я в тюрьме? Как это странно. И затем опять удивление:

— Каким образом на пятом году одиночки я могу забываться над бульварным романом до такой степени, что нахожу странным своё пребывание в тюрьме?

К сожалению, лёгкая беллетристика — наркотический яд. После неё — опустошение сознания, и одиночество чувствуется ещё сильнее. В переходные моменты хорошую службу могли бы сослужить журналы своим разнообразным содержанием. Но их нет. И сердцем овладевает тоска, как ни бодришься. А при мысли о бесконечно далёком дне окончания срока сердце замирает и думать нет сил. Мимолётно представляю себе последние дни пребывания здесь, затем выезд, путешествие. Уже и теперь мысль об этом страшно волнует. Что же будет тогда? Вновь родится недоверие к врачу и опасение, что сойду с ума или разовьётся болезнь сердца до того, что не перенесу волнений, связанных с выходом отсюда. Но возможно и то, что успею переволноваться заранее и тогда буду совсем спокоен. Будущее темно, а в настоящем апатия и тоска. До возрождения остаётся ещё тридцать семь бесконечных недель.

Сегодня, 8 мая, на прогулочной лужайке посажены первые берёзки. Отмечаю это как исторический факт. Может быть, через много лет заключённый второго корпуса прочтёт эти строки, прислушиваясь к шелесту разросшихся берёз. Тюрьмы не имеют истории, написанной заключёнными, да и не могут иметь её. А какой интересной могла бы быть такая история! Меняются и внешний облик тюрьмы и внутренний склад заключённых; то и другое своеобразно отражает общие условия культурной и политической жизни страны.

Посаженные сегодня берёзки — тонкие и хилые. Мне грустно смотреть на них, точно это арестованные дети с наивными глазками — листьями.

Тюрьма стала привычкой, она не замечалась. Берёзки вывели из забытья — тоненькие, нежные. Хотелось ласково посмеяться над их молодостью, рассказать про тюрьму, обнадёжить: вырастете, увидите вольный мир за оградой! Там плещется Нева и солнечная струя бежит вслед пароходу; там так много жизни; обрывки волны вытягиваются в прозрачные полосы, чтоб рассыпаться полукруглыми блёстками, засветиться полумесяцами, собраться в торжественные короны, плеснуться искрами и затрепетать серебристыми крыльями чаек. Но вспорхнули чайки, быстрее мысли обернулись они чашечками ландыша и мгновенно перенесли мысль в даль детства. Забылись наивные глазки тюремных берёзок, забылась тюрьма. В мыслях другие берёзки, в забытой роще.

Свисток: раз-два. Будто далеко, далеко. А сколько раз бывало резал он слух и заставлял встрепенуться в тревожном ожидании! Теперь медленно, точно против воли, проникают в сознание знакомые звуки: раз, раз-два. Наш коридор.

Воробей третий раз пропорхнул мимо окна и пискнул с упрёком. Там, в роще, по безлистным ветвям, пели когда-то невидимые птахи, и ландыши манили в лесную глубь. Почему не достиг конца той тропинки, что начиналась от раскидистой старой берёзы?

Далеко загремел засов, кому-то другому сказали:

— Пожалуйте к помощнику!

Ноги перебирают железные ступени. Смутно вижу стол с зелёным сукном.

— Сейчас сообщу вам радостную весть...

Что? Какие тайны открыла извилистая тропинка? О чём прошумел ветер-обидчик?

— Ждёте чего-то приятного?

Смешной этот помощник, рыхлый, не похож на офицера. Зачем говорит не как тюремщик?

— Не ждёте?

— Журналы? Разрешены наконец?

— Лучше! Вот бумага, прочтите.

Департамент полиции. Согласно прошению такого-то, его жене, административно-ссыльной такой-то, разрешена отлучка в Петербург на неделю.

— Вам дано два свидания. Личные, по полтора часа.

Три часа за три года! Как, однако, смешно радуется за меня рыхлый помощник! Опять в камере.

Бегал бы из угла в угол в радостном волнении, да сердце клинком кольнуло. Сел, и радость ушла в ненасытную стену. Увидимся, когда? Тысяча вёрст и... три часа. Всё-таки... Надо послать телеграмму.

Узнает она, узнает исправник. Вот глаза раскроет! Три года его осаждали приказами: смотреть, не пускать, и вдруг отлучка в Петербург! Воображаю его испуг, — ха-ха! Ха-ха! А товарищи, — там, среди тундр, — тоже изумятся. Сколько беготни! Засыплют поручениями, проводят толпой. И тут же шпион!

Стало так весело, что сел за книгу, которая в тяжёлое время бывала в забросе. Кажется, весь мозг заколебался, как река после парохода, и слагается в мысли — круглые, овальные, изогнутые в красную линию. А весёлая грудь всё ускоряет волнение мозга. Подана лодка. Гребцы взмахнули вёслами, на берегу раздалась песня, комариный столб вытянулся над пассажирской. Догадалась ли она запастись сеткой? Пароход, поезд, шум колёс и звонки на площади. Где она остановится? Как устроится?

Странно: ведь в самом деле будет свидание! Подал прошение без надежды, так себе, лишь бы успокоить себя. Подал и забыл... Нет, не забыл и только теперь признался себе, что жил надеждой, и надежда часто торопила мысль в прибрежный бор, надломленный горстью серых домишек у безлюдной ненужной реки. Чаще и чаще беззвучная мысль пронизывала розоватыми крыльями дымную даль и пытливо искала покосившееся окно; она прислушивалась к незримым шорохам; быстролётная, в блеске молодого солнца, окидывала она взором широкие отмели и реяла над враждебным бором, всё напрасно: ни следов, ни голоса, ни лица!

И вдруг голос, лицо — всё будет тут, возле, даже без решётки. Узнает ли она меня? Сильно ли изменился?

Окно открывается внутрь; книгу к стеклу — зеркало готово. Чьи это глаза? Странные искорки, где-то фонарики, не разберёшь, близко ли: взор без направления и расстояния. Видел такой у сумасшедшего, бежавшего из больницы и напугавшего меня в подгородной роще. Давно это было, и в зеркале тогда отражался не такой взгляд. Ещё что-то было, не могу вспомнить, что-то большое. Вдруг встряхнуло всего воспоминание, ясное и непонятное: многозвучное без звуков, красивое без очертаний, волнующее без настроения; на мгновение воскресло целостное ощущение молодости и бросило в мучительное недоумение. А за оконным стеклом, прикрытым книгой, стоял взор без направления и расстояния, усталый от многолетнего покоя каменной могилы.

Проходили дни, томительные, как бесконечное плавание по ненужной реке. Выехала или не выехала? Когда выедет? Писать ли письмо? Не опрашивал, — рыхлый тюремщик сам великодушно догадался:

— Вы ждёте телеграммы? Она получена вчера вечером, но не может быть выдана, — начальник не приехал. Поэтому я пришёл объяснить на словах, что жена ваша выехала вчера. Я говорю это к тому, что вы сегодня пишете письмо, так чтобы знали.

— Благодарю вас.

Разорвал начатое. Быстро заходил по камере, — не мешает клинок, что так часто резал слишком бьющееся сердце. Ходил всё быстрее. Остановился передохнуть и вспомнил:

Снова в душе загораются

Слёзы, гроза и смятение...

Годы навалились на плечи, дёрнули, толкнули к табуретке и вдруг сгинули. Легко стало, весело. Хорошо, что расстояние велико, до приезда успокоюсь. Вдруг мелькнуло изумлённое красное лицо исправника, а воробьи за окном окончательно рассмешили: гнались за одним, который нёс булку, уронил, на лету подхватил другой, тоже уронил, подцепил третий; крик на весь двор.

Кажется, пора бы приехать. Могут позвать. Это необычное свидание, нет сил отдаться ожиданию, оставаться наедине с собою. В руках два романа: переход одного к другому освежает и даёт силу кое-что понимать. Солнце на полу показывает десять, свидание в час, а страницы слишком спешат. Беда, если они пробегут всё раньше, чем вызовут на свидание.

Щёлкнул замок. Весь насторожился.

— Заявить ничего не имеете?

— Ничего.

Вздумали делать обход как раз сегодня. Не спешите так, страницы! Вдруг свисток: раз, раз-два. Слышится: «Дай номер семьсот шестьдесят пять». Спешно оделся. Руки дрожат.

— Пожалуйте к помощнику.

— Что такое? Зачем?

Расписался под ненужной бумагой. Будет ли свидание? Может быть, она давно в городе? Или ещё за тысячи вёрст? Уже поздно. Опять свисток. Затеплилась последняя надежда и пропала: вызвали другого. Нечего ждать. Роман становится противен. Возмутительный роман: дело близко к развязке, но глупая мисс не хочет ответить, как нужно, а решает ехать на год за границу.

Добровольно! На год! И автор сочувствует решению сума­сбродной девчонки!

Со двора доносится шарканье арестантских ног, прерываемое окриками надзирателей. Когда же конец всей этой тюремной муке? Опять свисток...

Затеряли разрешительную бумагу, долго искали.

Отрывистый поцелуй среди толпы тюремщиков. Потом почти один. Надзиратель сел поодаль, старался не смотреть, делал вид, что не слушает. Мы сидели в канцелярии на широкой тахте; чиновник у ближайшего стола занят своим делом, часто выходит озабоченный из комнаты. Мы старались держаться так, точно виделись час назад, ежедневно видимся. Смех, шутки, дорожные приключения, мелочи дня. Больше всего рассмешили шляпки. Когда в городке узнали, что один из обитателей едет в Петербург, и только на неделю, весь тундровый бомонд заволновался: всем понадобились модные шляпки. Попадья, докторша, жена судьи, купчихи — всё поднялось. Только бедная исправница не посмела войти в сношения с политической и выместила своё огорчение на невинном супруге. Теперь жене в Петербурге хлопот из-за шляпок по горло. Впрочем, и времени свободного много: в тюрьме придётся побывать ещё только один раз. В сущности, нужно побывать в департаменте полиции. Там, вероятно, привыкли к просьбам и нарочно дали так мало, чтобы потом накинуть.

Вихрем пронеслись полтора часа. Опять камера. Нет возможности тотчас разбираться в впечатлениях. Нужно раньше успокоиться за романом. Оказалось, что поездка глупой мисс в Германию придумана самим автором только для обстановки. Молодой герой поскакал вслед, и в Мюнхенском музее всё разрешилось. Лучшие романы те, где всё кончается благополучно. И без романов довольно горя. Сегодня здесь красили купол. На шестиэтажной высоте от окна к окну перекинуты доски. На досках рабочий с кистью. Неловкое движение — смерть. Пол усыпан опилками, чтобы не забрызгать краской; забрызгать кровью не страшно — легко смыть. Сколько нужно было горя рабочему, чтобы ступить на узкую доску?

Тюрьма уже спала, когда послышались долгие стоны. Больного? Вновь прибывшего? Сумасшедшего? В ушах ещё ­стояли недавние крики. Помешанного отправляли в больницу. Он думал, говорят надзиратели, что его хотят убить. Он рыдал, молил, просил, бился в отчаянии. Теперь стоны тише, но им конца нет. Больно за человека, но зачем же он других мучит? Поднимается злоба против больного, против тюрьмы.

— Надзиратель! Кто это стонет? Почему не уберут в больницу?

Изумился, потом сообразил:

— Да это голуби! Налезли в купол через открытые окна и гудят на всю тюрьму.

— Чорт их возьми!

— Нам тоже на нервы действуют.

Утро. Влажными глазками смотрят берёзки на гуляющих по кругу арестантов. Беспорядочно стучат по плитам десятки ног. Бодрая свежесть переполняет грудь, словно просится наружу. Робкий шопот, и тотчас окрик:

— Чего разговариваешь? Иди в камеру! Намордники на вас нужно!

В тоне окрика — презренье. Вмешиваюсь.

— Арестанты не собаки.

— Да ведь я не вам сказал.

— А я вам говорю!

Надзиратель сделал руки по швам. Он труслив и недалёк. Когда подлетают воробьи, чтобы получить булку, этот ­надзиратель — высокий, скуластый, с заплывшими жиром глазами — не смеет остановить меня: он хватает с земли большой булыжник и пытается убить увёртливую птицу. Теперь он трусит, и злится, и думает о мести. Вдруг он заметил мой пристальный взгляд вверх и оживился. Погоди же!

Упорнее прежнего смотрю вверх, и в заплывших глазах надзирателя заиграло торжествующее лукавство. Он уже видит победу, ожидает награды за открытие сношений. Остаётся только узнать, в каком окне делают мне знаки. Я смотрю на окна и скашиваю глаза, будто боюсь; не могу сдержать улыбки, а она новое доказательство тайного разговора знаками. Надзиратель вертится, рыщет по двору, бежит внутрь, всех поднял на ноги. Трое выходят на двор и следят за окнами, остальные проверяют камеры через дверной глазок. На время перестаю смотреть вверх — надзиратели расходятся, а я вновь начинаю дразнить. Слышится бессильная злоба в окриках, слёзы в голосе при докладе старшему:

— Всё глядит!

Смешно и тяжело. Приходится вести войну с надзирателем, приходится считаться с окриками: не находи, не разговаривай, не оборачивайся, не сходи с дороги, не смотри вверх, не улыбайся, не... не... Эти бесчисленные «не»! Ими связано каждое движение.

Было ещё три свидания. Они прошли спокойно. Говорилось о пустяках, точно виделись недавно и вновь скоро увидимся. Это самое лучшее...

Остаётся двести тридцать пять дней.

Скаким нетерпением ждал я летних месяцев последнего года! Они представлялись морем света. Белые ночи обещали раздвинуть вечерние рамки камеры. Бывало ходишь в темноте по камере, цепляясь за мебель, и думаешь о тех днях, когда ночью можно будет и свободно ходить из угла в угол и записывать мысли. Теперь эта возможность настала, а удовлетворения не принесла. Напротив, с сожалением вспоминаю время, когда день разбивался на части с искусственным и естественным освещением и не был так однообразен. Осень портила это однообразие. Поскорей бы до неё добраться! Но ведь, в сущности, лето ещё и не начиналось, — теперь только первые дни июня!

Последние дни мною всецело владели мечтания о времени окончания срока и первых впечатлениях новой жизни. Во вторник, 19 января, будет последнее свидание, на котором я выскажу свои распоряжения о вещах: буду волноваться, нервничать; посетительница, по обыкновению, будет держать себя как сиделка с больным. В четверг, 21-го, пройду последний раз через двор в ванное здание. Книги будут заброшены, а я с утра до вечера буду ходить по камере. По временам присяду к тетрадке, это прояснит голову, сократит время и успокоит. Потом опять ходьба. В субботу утром последний раз выйду на прогулку и попрощаюсь с воробьями и ёлками. После обеда буду вздрагивать при каждом свистке, вызывающем нашего надзирателя. Наконец стукнет дверь и меня позовут к «расчёту». Что такое этот расчёт? Сведение денежного итога? После расчёта у меня отберут приёмный листок, на котором три года назад, в ужасные первые дни пребывания здесь, я прочёл эти убийственные слова:

«Конец наказания 24 января 1899 года».

Удастся ли мне заснуть в ночь на воскресенье? Вероятно, засну под утро, и вдруг утренний электрический свет ударит по глазам. Вскочу с мыслью, что должно случиться что-то чрезвычайное. Что именно, спрошу я себя, и... трудно вообразить заранее, что переживу я в первый сознательный момент последнего дня! Вероятно, весь организм наполнится ликованием, которое сменится чёрной мыслью:

«Ещё более восьми часов осталось мучиться в этой поганой норе!»

В семь часов утра услышу команду: «Выходящих на волю!» Эти слова, ежедневно волнующие, не будут относиться ко мне даже и в этот день, так как по утрам выпускают только тех, кто выходит прямо на волю, или, по арестантскому выражению, «за ворота». Меня же отправят в пересыльную около 3 часов дня.

Самые последние часы пройдут легче, если позволят заняться укладкой вещей и разбором книг. Я уже теперь по своему каталогу распределил, куда какие книги сдать, и любуюсь этими отметками разноцветным карандашом.

Казённый обед покажется мне в тот день помоями. После обеда тревога усилится. Пробьёт час, потом два. Кажется, прошла уже вечность, а часы не бьют. Не испортились ли они? Или я прозевал? Может быть, теперь уже четвёртый час, а не вызывают потому, что только что получено распоряжение задержать меня здесь. Это опасение будет всё возвращаться как назойливая муха. Мною начнёт овладевать отчаяние. Позвоню.

— Вызывали ли уже тех, кто отправляется сегодня в пересыльную?

— Не знаю, — ответит надзиратель, сменившийся в обед.

— Который же теперь час?

— Без четверти три.

Вздохну с облегчением и в то же время подумаю:

«Как ещё много осталось!»

Пробьёт три. Прильну ухом к дверной щели. Сердце застучит. Вещи в камере уже связаны. На полу сор. Чтобы сократить минуты, выгляну в окно в последний раз. Там по-прежнему белая Нева и по-старому движутся арестанты по кругу. Бедные они, жалкие!

В последний раз откроется дверь. Не помня себя, поспешу по коридору. Вот и контора, за ней — карета. Заскрипели ­полозья... Конец. Верю, что этот конец застанет меня в живых, но когда это будет? Ведь только что настал июль. Впереди тридцать недель. Раньше меня выйдут на волю два товарища: один через двенадцать, другой через двадцать три недели. Их выход, наверно, будет волновать меня и оставит после себя пустоту. Грустно будет остаться совсем одному, но тогда впереди будет только семь недель, — какое это будет счастье!

В первые два года политических заключённых здесь было очень мало. Сидели они далеко от меня, и почти не приходилось иметь с ними сношения. В одном коридоре со мной был литвин, тотчас подавший прошение о помиловании. Надзиратели смеялись:

— Конечно, его прошение удовлетворят, но ответ объявят не раньше как за неделю до срока.

Несколько месяцев назад вдруг узнаю, что сюда прибыли двое, которых я близко знал ещё на воле. Один из них, товарищ Александр, попал в мой коридор, и у нас тотчас установилась переписка, приблизительно раз в неделю. Мы гуляли одновременно. Другой товарищ, Вася, сидел дальше, с ним удавалось обмениваться письмами приблизительно раз в месяц. Иногда его коридор гулял одновременно с нашим, тогда мы видели друг друга на близком расстоянии, а через окно я мог его видеть ежедневно. Когда приходилось гулять вместе, мы все трое обменивались приветствиями при выходе и при входе, снимая шапку. Это очень волновало надзирателей, но помешать они не посмели. Вот, кажется, почти всё, чем исчерпывалось здесь товарищеское общение моё с другими политическими за всё время заключения.

Пытались установить более частое общение с Васей, хотя бы несколькими словами.

Говорить нельзя, возможно только сношение знаками. Естественно использовать во время прогулки метод перестукивания. При этом азбука делится на шесть строк:

Начинающему важно запомнить начальные буквы строк: а, е, л, р, х, ы. Выстукивается сначала строка, потом место буквы. При начале разговора всегда первая фраза: «Кто вы?» Ей соответствует число ударов: 2 5, 4 3, 3 4; 1 3, 6 1.

После каждого понятного слова слушатель делает один удар; если собьётся со счёта, то два быстрых удара; прекращая разговор, например в случае опасности, ­скребут быстро по стене. При некотором навыке разговор идёт быстро: ухо воспринимает звуки как букву, причём счёт ударов происходит бессознательно. Кроме того, один удар, означающий «понял», слушатель даёт, не ожидая окончания слова, часто по первой букве. Например, фраза: «Сегодня меня возили на допрос, спрашивали о знакомстве с» — будет понята, если простукать только сег. м. воз. на. д. спр. о зн.» — то есть: 4 2, 2 1, 1 4; 3 2; 1 3, 3 4, 2 3; 3 3, 1 1; 1 5; 4 2, 3 5, 4 1; 3 4; 2 3, 3 3.

Перестукиваться можно не только соседям, но и сидя в разных этажах или через несколько камер; в этом случае стучат в наружную стену. Если же очень далеко, то стучат пяткой (без сапога) в пол, — получается гул почти через всё здание.

Тюремщикам, понятно, все эти приёмы хорошо известны, и нужна ловкость, чтобы не попасться. Стук, конечно, легко может быть заменён движением, если люди видят друг друга. При ходьбе руки человека качаются; стоит переднему делать паузы, задерживая руку после известного числа качаний, и задний может следить, что говорит идущий впереди. Это также известно начальству, и надзиратели следят за движением рук. К сожалению, при этом способе очень трудно сохранить естественность в качании руки, с другой стороны, задний не может дать знака «понял». И за полчаса прогулки удавалось сказать не больше одной короткой фразы. Поэтому сношения эти скоро были нами брошены.

Александру срок в сентябре. А сейчас жена его совершает пешее этапное путешествие от Томска в Восточную Сибирь. Понятны наши тревоги. И как раз в середине июля в тюрьму долетела весть о бойне.

Чтобы отвлечься от тяжёлых волнений, связанных с известиями о бойне, а отчасти и для того, чтобы увидеть друг друга поближе, мы решили ходить в церковь на «беседы». Там старший надзиратель ни секунды не стоит спокойно: то пальцем, то подбородком он грозит арестантам, пытающимся перекинуться словом: иного толкнёт, другого рванёт за рукав.

Вышел напомаженный и расфранчённый студент духовной академии, в рясе с позументом поверх партикулярного платья. Обратившись лицом к алтарю, он несколько раз перекрестился и раздельно произнёс: «Во имя отца и сына и святаго духа», в особенности подчёркивая букву «а» в слове «святаго». Затем обратился к арестантам:

— Прошлый раз я говорил вам, возлюбленная братия, — и стал читать по печатному тексту, стараясь делать вид, что не читает, а говорит. — Темами бесед, которые мне случилось посетить, были: 1) о том, что и не монах может спасти душу, 2) о вреде воровства, 3) против сквернословия.

Доказательством вреда сквернословия был следующий пример. Один мальчик, избалованный родителями, уже в пятилетнем возрасте начал сквернословить. Во время моровой язвы он заболел и умирал на руках отца. Вдруг увидел он бесов, пришедших за его душой, начал плакать и прижиматься к отцу, моля о защите.

— Что с тобой, дитя моё? — спросил отец.

— Папа! Пришли чёрные люди и хотят взять меня! Прогони их!

Отец начал молиться, но было уже поздно: ребёнок умер, и бесы понесли его душу прямо в ад.

Вот, возлюбленная братия, вы видите, как наказывает господь за сквернословие даже малых ребят. Что же будет со взрослыми, когда им придётся держать ответ за себя? Ведь вы знаете, братия, что после смерти, во время хождения души по мытарствам, первый вопрос, который ей будет предложен, будет вопрос о сквернословии. Какой ответ дадите тогда?

Из доказательств гибельного влияния страсти к воровству помню такой пример. Был инок, который часто крал лишние съестные припасы из монастырской трапезы. Игумен увещал его:

— Разве мало тебя кормят?

— Довольно, отче!

— Зачем же ты берёшь лишнее? Приходи обедать ко мне.

И игумен стал давать ему пищу самую лучшую, без ограничения. Через несколько времени инок сам покаялся, что он продолжает воровать, и объяснил, что какая-то сверхъестественная сила толкает его к греху. Украденные припасы он бросал свиньям. Несколько раз повторялись и увещания игумена и эти искренние покаяния инока, мучившегося своим пороком, но тщетно. Вот, возлюбленная братия, до чего доходит страсть к воровству, если человек даст волю своим дурным наклонностям.

Из числа июльских тюремных новостей самая крупная — новый фонарь на дворе. Вечером я заметил движение матового шара на высоком новом столбе. Став на табуретку, увидел вольных рабочих: синяя блуза распоряжается, а красная рубаха торопливо работает. Спустив шар до самого низа, оба ушли в разные стороны. Скоро вернулись. Зажгли вдруг все шесть старых тусклых фонарей. Один из них заслоняется ветвями нового тополя и кажется далёким сквозь листья. Синяя блуза возится с шаром, а красная рубаха всё куда-то бегает. Я жду напряжённо, как в детстве ждал ракеты: есть что-то особо волнующее в ожидании света среди сравнительной тьмы. Вот шар блеснул в руках рабочих и тотчас потух; затем он медленно стал подниматься и остановился на аршин от верхушки; наконец последнее движение вверх — и заблестел ярким розовым светом.

Лужайка посветлела. Кирпичные стены и кусты акации получили фантастический оттенок и напомнили декорации. На воле всегда было не до театров. А теперь как жадно я смот­рел бы на сцену! Рабочие отошли и любуются. Потом синяя блуза побежала, а красная рубаха на этот раз солидно удалилась. Обернулся в камеру: на стене яркое пятно переплётов решётки, можно разобрать обыкновенную печать, а написанное цветным карандашом отлично видно. Могу теперь писать по ночам с большим удобством, чем раньше. На дворе опять шаги и голоса: тушат старые фонари. Позади акации, по обыкновению, крадётся дежурный надзиратель. Его теперь отлично видно. На улицах ещё нет огня, и тюремный фонарь должен привлекать внимание. На барках идёт энергичная перебранка: кто-то ругается, толпа протестует.

Первая ночь с новым фонарём прошла беспокойно. Я бродил в толпе. Полусумасшедший старик вскрикнул: «Нос!» — и стал ловить меня. Очевидно, я ушёл из тюрьмы невидимкой весь, кроме носа. Но почему остальная толпа не видела его? Я отталкивал старика, вырвался и тут проснулся. Светлое пятно с решёткой стояло против меня.

Мне ещё предстоит развлечение благодаря появлению тюремного дантиста. На воле, положим, вырывание зубов не доставляло удовольствия. Так ведь то на воле!

Полугодие пришлось не на 24-е, а 26 июля, ввиду краткости февраля.

Иногда арестант спросит на прогулке:

— Скоро ли вам выходить?

— Через полгода.

— Ещё много!

— Да, ещё много, — искренне отвечаю я, а сам без конца повторяю число остающихся недель и дней.

Раньше большой срок давил, и нелепость условий жизни не замечалась, только теперь она стала бросаться в глаза. Для чего, спрашивается, разумный человек сидит в клетке и получает пищу через дверную дыру, точно зверь? Зачем эта дверь всегда на замке? К чему глазок в двери и решётка в окне? Почему я не могу выйти на свежий воздух, когда хочу? Зачем я должен во время прогулки ходить по кругу, всё по одному направлению? Почему на свидании нужно говорить через двойную сетку, считая минуты? К чему скучающий свидетель на свиданиях? Почему не могу разговаривать, когда и сколько хочу? Ведь через шесть месяцев это не будет грозить гибелью государству, почему же сейчас это так опасно? Почему, встречая на прогулке близких и дорогих мне людей, я не могу пожать им руку, не могу сказать «здравствуйте»? Порой вся здешняя жизнь начинает казаться сплошным глупым сновидением.

Далее, почему мне не разрешили получать «Ниву»? Какой вред от её иллюстраций? К чему эти ограничения в пище? Запрещается всё рыбное, сладкое, соусы, овощи, ягоды. Пусть я не чувствую от этих запрещений никаких неудобств, но не глупо ли, что я не могу получить этих вещей, если бы захотел? Зачем я должен убивать время за идиотскими коробками и пачками, когда мог бы делать настоящее дело? Почему даже в минуты, свободные от казённой работы, какие-то люди всегда могут войти и помешать мне? Всё здесь соединилось, чтобы мешать умственному развитию и здоровому существованию организма. И эти помехи не результат стихийной силы, а созданы искусственно. Толпа людей, из которых каждый сам по себе, может быть, и не плохой человек, существует здесь лишь для того, чтобы отравлять мне жизнь. И эти отравляющие жизнь люди сами тяготятся своей службой; многие из них желают мне добра, а отдают всю свою жизнь на то, чтобы делать зло. К чему же существует человеческий разум?

В самом конце мы все трое — Александр, Вася и я — получили письмо от товарища, который вышел отсюда в июне. Он писал: «Разговор о вас не прекращается за всю нашу дорогу, и, конечно, не вам жаловаться на недостаток любви к вам. Я не могу передать того чисто праздничного настроения, с которым мы приехали в Москву и с которым не расставались вплоть до разлуки. Все мы, несмотря на значительную разницу в наших летах, положении и убеждениях, так тесно и крепко подружились, что когда пришлось расставаться, то все мы пережили довольно-таки тяжёлые минуты, и дело не обошлось без слёз. Всё это славный, чудный народ. Ехали мы очень весело, хорошо и удобно. Хотя и было несколько тесновато, но на ночь всем хватало по длинной скамье. Начальство нас не теснило, а ощущение давно неиспытанного удовольствия быть в компании порядочных людей было так сильно, что наша поездка напоминала скорее увеселительную прогулку, чем этапное следование в ссылку. Впрочем, и у нас было не без тучки. Всем нам очень не хватало вас, дорогих друзей, и сознание, что вам ещё довольно долго не испытать этого удовольствия, порядочно-таки отравляло наше настроение».

Это письмо очень подняло настроение. Ум до того привык к этим ежедневным уборкам, обедам, прогулкам, пению молитв и открытию коек по звонку, что с трудом усваивал представление об иной жизни и о возможности перемены. Правда, у меня на приёмном листке написано: «Конец наказания 24 января», но что значат какие-то чернильные чёрточки перед наглядной неизменностью замков и решёток? Чтобы уверить себя, что освобождение не миф, припоминал о выходе на волю других товарищей.

«Но эти лица были арестованы по пустякам и сидели сравнительно недолго», — возражал упрямый голос-скептик.

«Краткость срока ничего не доказывает. Ведь освобождены же недавно некоторые шлиссельбуржцы после десяти-пятнадцати лет заключения».

«В самом деле, — готов я согласиться, — если освобождение возможно через пятнадцать лет, то тем менее можно сомневаться в его наступлении человеку, просидевшему каких-нибудь четыре-пять лет».

«Но разве ты видел своими глазами освобождённых шлиссельбуржцев? — упрямится голос-скептик. — А если не видел, то их освобождение так же мало вероятно, как и твоё собственное».

Полученное письмо всем своим содержанием, всем своим настроением свидетельствовало, что освобождение вообще возможно, и сломило упрямство голоса-скептика. От этого письма разлилось какое-то блаженно-успокоительное чувство, и первые три недели августа прошли более спокойно.

Особенно выдался один вечер. Я стоял у окна. Было тепло и тихо, но не душно. И всё было проникнуто необычайной мягкостью. Мягко и нежно звучали удаляющиеся звуки гармоники, и чист был задушевный голос певца. Не скрипели барки. На одной из них мерцал огонёк. И от него долетали то звук смеха, то отрывистые, но мягкие звуки слов, которых нельзя было разобрать, то обрывок песни. Воображение создало вокруг огонька сцену, столь любимую в детстве: костёр на лужайке, и прозрачные звуки листвы прибрежного тростника, и таинственный мрак на реке, и группу молодёжи вокруг кипящего котла. Не говорится, не поётся, лишь изредка отрывистые фразы. Только бы дышать да смотреть на звёздное небо, да чувствовать неисчерпаемую полноту юных сил!

Как хорошо вспомнить это прошлое настроение с такою яркостью!

Темно, и не видно блеска Невы. В чёрной пустоте мелькнул зелёный огонёк невидимого парохода. Чуть слышны шипение и плеск воды. Свистка не было, и очарование общей мягкости не было нарушено. Не слышно близких экипажей, а из города доносится ритмический гул, как дыхание спящего великана. А вдали — зарево городского освещения. Пройтись бы там по улице, любуясь движением, останавливаясь перед ­магазинами! А с шумного проспекта пройти бы в полутёмный переулок, где жил перед арестом! Кто живёт теперь в этой квартире?

Мягко светят фонари за Невой, только новый тюремный фонарь своей резкостью нарушает гармонию мягкого вечера, незаметно вливающего мир в сердце. Деревья на лужайке светятся сказочным фантастическим отблеском. А в небе медленно плывёт звёздочка, фонарь на невидимой мачте невидимого судна. Гул езды и всплески воды, мерцание звёзд и дальнее зарево, переливы света и звуков — всё слилось в гармоничное мягкое целое, сам становишься его частицей. Тюрьма на минуту спала с плеч.

Потянул ветерок. Свежесть приятна, но я вздрогнул от холода, и очарование гармоничной мягкости мгновенно исчезло. Перед глазами приевшийся тюремный двор, а за оградой — холодная жизнь, которой до меня нет дела. Поспешил оставить окно.

Ещё только 21 августа. А я уже заношусь мыслью к концу сентября и иногда до того увлекаюсь, что вижу сентябрь уже наступившим. Моя мысль точно птица, привязанная на нитке. Забыв о привязи, она расправляет крылья, несётся вперёд и вдруг падает. Ищу обычных признаков здешней осени, чтобы иметь право сказать: осталось только два времени года — осень и зима. Конечно, знаю, что это будет преувеличением: не вся зима останется, а только половина её, но говорю вслух «вся», чтобы иметь случай утешить себя молчаливым возражением: «Нет, не вся!» В конце концов, однако, как всегда, берёт верх одна мысль — что осталось ещё очень много.

24 августа окончился шестой месяц, и оборвалось настроение.

Остающиеся сто пятьдесят три дня кажутся вечностью. Скука, тоска! Голова опять отказывается работать, книга валится из рук. Впечатление от вида через окно ничем не отличается от впечатления, голых стен камеры. Все эти ёлки, берёзы, акации смотрят неприветливо, потому что я сам холоден к ним. Серая Нева подгоняется ветром по течению и скучна своей казённой гладкостью. Послышалось обычное:

— Приготовьтесь на прогулку!

Стоя у окна, я не заметил даже, какова погода. Оказалось, что идёт дождь, ветрено. Пришлось первый раз после лета надеть пальто и калоши. Целое событие! Как хорошо оказалось на дворе. Ветер сильный, небо сплошь затянуто тёмно-серыми тучами, и сверху непрерывно моросит. Настоящий петербургский день! С каким удовольствием подставлял я лицо дождю и ветру! Как бодро ходил по кругу! Сколько воспоминаний вызвала перемена погоды! Арестанты одеты легко. Многие спешат покинуть прогулку, и оставшиеся прибавляют шагу. Это всегда приятно!

Почему я не был обрадован окончанием шестого месяца? Не потому ли, что где-то, в неосознанной глубине мозга, я уже раньше порешил, будто осталось не шесть, а только пять месяцев? Против воли готов совершиться переворот в моём календаре — решение не брать вовсе в счёт неполный месяц. Вообще же месяц теперь — такая бесконечно большая величина, что счёт сам собой перешёл на недели. Кстати: теперь остаётся сто пятьдесят три дня, а когда-то оставалось столько же недель. Теперь день за неделю!

25 августа всё же пришёл в радостное волнение от мысли, что осталось меньше пяти месяцев. Теперь дождаться бы только 19 сентября! В этот день выйдет Александр. Он мне заслоняет свет! Ему остаётся ещё больше трёх недель — ужасно много! А ведь мне не три, а почти ещё двадцать две недели, — возможно ли не приходить в ужас? Поскорее бы Александр вышел!...

Раньше Александр высоко держал голову. Теперь он весь съёжился, и походка стала торопливой, а лицо более серым. Я просил его сообщить подробнее о переживаниях последних дней и получил следующий ответ:

— Чувствую себя всё ещё довольно спокойно. Думаю, что совсем не то было бы, если бы мне пришлось расставаться с такими учреждениями, как Петропавловка или предварилка. Я нахожу, что нам, политическим, сидеть здесь, в Кресте, в миллион раз лучше, чем в бастионе или на Шпалерной. Больно уж там донимают нашего брата бдительным надзором. Постоянное заглядывание в камеру действовало на меня всегда самым угнетающим образом. Затем, где вы найдёте такой чудесный вид, как из камер нашего коридора? Для нас это громадное развлечение. А совместная прогулка, баня и т. п.? Пожалею ли я о чём-нибудь, оставляя тюрьму? Пожалею только одних товарищей и, конечно, буду рад за себя, что расстаюсь с гнусной одиночкой. Она больше всего меня допекала. Провожу свои последние дни так же, как проводил их с 25 апреля, когда меня освободили от работы. Конечно, теперь чаще, чем раньше, являются минуты веселья. Стоит только посмотреть на исчерченный календарь и мою ленту, от которой каждое утро отрезал по маленькому кусочку, и на зарубку, сделанную на столе, по которой я измерял, какая часть ленты отрезана и какая ещё осталась целой... и я разражаюсь радостным смехом, весёлой песенкой или нечленораздельными звуками. Очень часто стала приходить в голову такая мысль: «Как я мог прожить здесь столько дней и не умереть? Ведь остаётся всего четыре-пять дней, а я не знаю, проживу ли я их так же благополучно, как прожил раньше. Раньше я мог довольно спокойно слышать грубые выходки надзирателей с арестантами (увы, притупилась впечатлительность!) и прочие мерзости, а теперь они стали меня сильно раздражать, и я с удовольствием в такие минуты думаю, что скоро я далеко буду от этой ямы. Способности понимать книги не утратил, но только книги лёгкого содержания. ­Пробовал читать серьёзные статьи, но не даются. Благодаря этому последняя книжка «Русского богатства» лежит почти нечитанной: я её несколько раз перелистал и этим ограничился; беллетристику в ней прочёл. В конце концов я горжусь тем, что перенёс сравнительно легко многомесячное заключение.

Я всё думаю об Александре. Кажется, уж неделя прошла с тех пор, как я сказал: «Послезавтра он выходит», — а между тем и в настоящий момент остаётся в силе «послезавтра». ­Чтение совсем не ладится: это неприятное предостережение для моего января. Если я так волнуюсь за другого, то что же будет в январе?

На другой день, во время прогулки шедший позади меня уголовный сказал:

— Вон тот, высокий, в картузе, завтра выходит.

— Знаю.

В это время раздалась команда «домой». Александр приподнял шляпу. Я ответил тем же, — В последний раз! — сказал тот же арестант.

— В последний раз! — невольно повторил я, следя глазами за входившим в дверь Александром. Он не оглянулся. Когда и где мы увидимся?

Вот, наконец, и 19 сентября. Пробуждение было смутное и нерадостное. Первая мысль — о бесконечном дне впереди. Решил лежать, уткнув лицо в подушку, пока наскучит. Позвали на прогулку. Надеялся видеть Александра в окне, но оказалось, что его почему-то увезли рано утром. Это взволновало: стало радостно за него и грустно за себя. Воображаю, как был взволнован Александр, ожидавший выхода только после обеда. Неужели и для меня настанет такое же утро, радостное до ужаса?

Если и настанет, то ещё не скоро: сто двадцать семь раз ещё должен я проснуться с мыслью, что предстоит одолеть мерзкий тюремный день. Всё стало ненавистно: и эта идиотская прогулка по кругу, и воробьи, и голуби, и книги, и даже тетрадки. Разве всё это жизнь? Жизнь не здесь, а где-то далеко, там, куда исчез Александр. Знаю, что, может быть, уже завтра весь буду проникнут ликованием по случаю того, что и 19 сентября осталось позади. Но сегодня только лишний раз убеждаюсь, что никакие сроки, кроме срока собственного освобождения, не могут доставить полной и прочной радости. Сравниваю себя с той собакой, которую повар приманил костью и затем ошпарил кипятком. Бесконечное количество раз повторялась эта жестокая забава, а собака не могла отучиться от глупой доверчивости. Так и я не могу, только что разочаровавшись в 19 сентября, уже останавливаюсь невольно на 18 октября, когда разменяю последнюю сотню дней.

Типичный мёртвый день, каких так много в одиночке! Погода хмурая. По временам начинается дождь. В камере полутьма. Обычно прошла утренняя уборка, и дверь захлопнулась, чтобы выпустить меня только на прогулку перед самым обедом. В течение пяти часов ни мне ничего не понадобилось, ни от меня ничего не требовалось. Со двора не доносилось ни звука, даже при открытой фортке; только сознательно вслушиваясь, различаю шаги десятков арестантов. Изнутри здания доносились только обычные свистки, которых я тоже не замечаю, если не вслушиваюсь. В коридоре за весь день никто не возвысил голос, фельдшер не заходил, хлеба и соли не заносили. В течение дня солнце ни разу не проглянуло, и я не мог следить за часами по солнцу.

После обеда чувство мертвенности усилилось. Реже стали свистки. Около пяти часов вечера я не вытерпел и позвонил надзирателя.

— Уберите, пожалуйста, посуду.

Это были единственные слова, сказанные мною за день.

На вторую прогулку позвали поздно, и тут выпало полчаса оживлённого времени. Привезли тюки картона. Арестанты разгружали возы; слышались смех и ругательства. Рядом кололи дрова. Это перенесло мою мысль на два с половиной года назад, когда впервые пришлось увидеть здесь эту работу. Тогда думал, что звуки раскалываемых дров — единственные, может быть, не специально тюремные звуки, которые мне придётся услышать в течение трёх лет. Теперь я с отрадой подумал, что время приходится считать уже не годами, а месяцами. Потом будут только недели, а затем только дни и, наконец...

Как многое переменилось на свете со времени моего ареста! Новорождённые младенцы уже дерутся, гимназисты успели окончить университет, студенты стали полноправными членами культурного общества и успели войти во вкус пользования узаконенными формами воровства; поэтические девицы располнели и пропахли кухней и пелёнками; иных друзей уже нет в живых, а другие переменились, так что у меня с ними не найдётся точек соприкосновения.

А сколько перемен в политической жизни! Вероятно, народились новые течения; учения, бывшие в зародыше, окрепли в борьбе или отцвели. Сколько мне придётся потратить времени, чтобы понять всё новое?

Дни конца сентября были тоскливые, и виноват в этом отъезд Александра. Пока он был близко, чувство одиночества смягчалось. Бывало влезешь в конце дня на окно и видишь, как летят воробьям куски булки. Ни лица, ни руки не видно, но я знал, что это Александр стоит у окна и переживает сейчас то же самое, что и я. То были приятные минуты, и воспоминание о них является первым за три года случаем, когда я обратился к прошлому с сожалением.

Увидел на прогулке Васю. Заметив меня в окне, он весь встрепенулся и преобразился: видимо, и он тосковал. А вечером в тот день в церкви мы стояли совсем близко: он впереди и чуть вправо от меня. Мы могли пожать друг другу руку, не делая шагу. Но хватило характера избежать скандала, который отра­зился бы на других товарищах. Зато мы часто переглядывались и с трудом удерживались от радостного смеха: он всё время кусал платок, а я до боли стискивал зубы. На душе стало совсем легко. Я считал, что после отъезда Васи мне останется полтора месяца. Но всё случилось по-иному.

Ещё в начале сентября неожиданно пришёл старший тюремный врач. Сперва я отнёсся к его расспросам спокойно, а потом стал вдруг волноваться. Он сказал, что это от разговора. Я давно и сам заметил, что на свидании утомляюсь разговором через пять или десять минут, а имея дело с начальством, — через две-три минуты.

Неожиданный визит врача заставил задуматься: что он означает? Надзиратели говорят: «Значит, о вас кто-то хлопочет». Но я никому не разрешил хлопотать за меня и не верил надзирателям. Но не придумало ли чего-нибудь само начальство? Нет! Прочь эту мысль, нужно спокойно ждать 24 января.

Утром, 9 октября, мирно сидел за письмом, как вдруг потребовали денежные квитанции для расчёта и сообщили, что сегодня же переведут из этой тюрьмы.

— Куда?

— Вам объявят. Ничего не знаю, — сказал старший надзиратель.

Через четверть часа зашёл помощник.

— Вы интересуетесь знать, что сказано в бумаге? Вам отсидка заменена высылкой.

— Бумага у вас?

— Нет ещё. Вам объявят её официально часов в одиннадцать.

Получил письмо, но прочесть не могу: ничего не понимаю. Нужно связать вещи. Но я ничего не соображаю, ни за что не могу взяться. Помню только, что сегодня до срока остаётся сто семь дней, или три с половиной месяца, да ещё знаю, что через несколько часов у меня будет папироска. Последний раз приготовил воробьям булку: завтра они, бедные, тщетно будут ждать. На дворе несчастные арестанты ёжатся от холода и прячут руки в рукава. Мог ли я сегодня предполагать, что гулял в последний раз? Даже не простился с Васей!

Теперь 101/4 часов утра. Время идёт медленно. Однако ж весёлое настроение начинает понемногу овладевать мною, тогда как в первый час я как будто и не чувствовал радости благодаря слишком большому волнению. Вспоминаю, что три года назад, получив неожиданный приговор, я не сразу почувствовал его тяжесть. Ни сидеть, ни лежать не могу. Пишу стоя.

Волнуюсь о телеграммах: будут ли они отправлены прямо из тюрьмы, без задержек у прокурора?

11 часов. Проверил книги; получил письменные принадлежности, хранившиеся в конторе. Чувствую усталость и общую слабость. Ноги болят.

В газете с трудом осилил телеграммы. Свисток! Не меня ли? Да, назвали номер моей камеры. Прочли, что на основании «высочайшего повеления 12 апреля 1890 года» предписывается немедленно отправить меня в Восточную Сибирь. Это мне непонятно, так как содержание документа 12 апреля неизвестно.

Слышен звон посуды. Скоро обед, а затем позовут в цейхгауз. Прощай, Кресты! Как жалко бедного Васю: ему пришлось остаться одному!

Перед обедом старший надзиратель сказал.

— Вахтёр просит пораньше прийти в цейхгауз. Как только пообедаете, дайте звонок!

На обед пошло две-три минуты. Я поспешно сложил вещи и взглянул на двор... неужели последний раз? Сейчас воля! Нет, это невозможно, я брежу! Нужно рассеять этот бред.

Всех, кроме меня, увели. Я вышел на лестницу.

«Значит, совсем! Итак, это не бред, не сон! Прощай навсегда, последняя камера, державшая меня в своих каменных руках тридцать месяцев! Кто займёт? Так же ли долго предстоит ему мучиться?»

Вот и подвальная комната цейхгауза с медной ванной, в которой заставили меня мыться три года назад. Распоряжается тот же вахтёр, который когда-то принимал от меня вещи.

— Тут проверки хватит на целый час! — заметил он.

Наконец настал момент, о котором я не раз мечтал, — первое действие, не похожее на жизнь в одиночке: принесли дорожную корзинку, и началась проверка вещей. Против ожидания, никакого восторга я не ощутил: вахтёр торопил, и сверка наличности с описями поглотила всё внимание; потом увязка вещей — опять наскоро. Вместо часа мы окончили работу в четверть часа и перенесли вещи в канцелярию. Здесь, как когда-то, я увидел за деревянной решёткой новоприбывших. Вот и жильцы для покинутой камеры! Для расчёта с кассиром меня ввели в комнату, где дают личные свидания. На диванчике две девушки ждали свидания с политическим. Кассира ещё не было. Я остался в обществе двух девушек и тюремного дьякона; все молча сидели по углам. На столе лежал свежий номер газеты. Пишут что-то о пересмотре дела Дрейфуса.

Ожидание затянулось. Хотелось дать понять посетительницам, что я не абсолютно чужой для них. Говорю вошедшему помощнику:

— Зачем из-за меня откладывают свидание? Увели бы куда-нибудь. — Помощник спохватился, и я при уходе обменялся молчаливым приветствием с посетительницами: они меня поняли.

Ещё около получаса провёл около уже известной деревянной решётки. Новоприбывших повели в цейхгауз; потом прибыл ещё один, старый и сгорбленный. В канцелярии всё это время находились солдаты: двое из них оказались будущими моими конвоирами. Один из помощников опросил:

— Вы в тюремной карете поедете или желаете нанять вольную?

— Конечно, в тюремной! — С путешествиями в извозчичьей карете у меня были связаны слишком неприятные воспоминания о поездках на допросы в жандармское управление.

Ожидание порядочно надоело, когда, наконец, позвали к кассиру. Встретились те же посетительницы, уходившие со свидания; они первые приветствовали меня поклоном, — между нами уже установилась молчаливая дружба. И это вновь завязавшееся мимолётное знакомство было первым намёком на что-то новое и светлое, что меня ждёт.

Я волновался, хотя большую часть времени был занят хлопотами, и всё опешил. В момент выхода из тюрьмы думал о том, чтобы конвойный не рассыпал книг и не задержал, таким образом, отъезд ещё на несколько секунд. На козлах тюремной кареты сидел знакомый мне толстяк-кучер: он приветливо улыбнулся.

Благодаря недавно выпавшему снегу карета дребезжит не так сильно, как, помню, дребезжала по голой мостовой. Порхнул воробей, — не один ли из тех, что летали в камеру? Прощайте, мои маленькие хитрые друзья! Рабочие возили тачками уголь с барки; один из них, взглянув на карету, неприятно засмеялся. Тюрьма скоро скрылась из виду, только купол тюремной церкви провожал нас до самого поворота. Я уже не мог видеть тюрьмы с того места, на котором сидел.

«Не пересесть ли, чтобы взглянуть в последний раз на место стольких мучений? Нет, чорт с ней», — подумал я и в тот же момент вспомнил, что там остались товарищи: нужно послать им мысленно прощальный привет! Но тюрьмы уже не удалось увидеть. И жалко и радостно: связь с прошлым окончательно порвана! Карета покатилась по Литейному и Сергиевской. Путник не так устремляется к светлому ключу после трудного перехода, как я жадно впитывал в себя всё, что видел на улице. Вагоны конки, заново выкрашенные, глядят весело. Знаменская улица, с которой у меня были связаны многие воспоминания, стала чужой: выросло много новых домов и ещё несколько строилось. Многое, вероятно, переменилось в жизни со времени моего изъятия. Сумею ли понять новое?

Даль Невского проспекта задёрнута туманом. На башне Николаевского вокзала часы показывали 3 часа 35 минут. Женщина, ехавшая на извозчике, говорит что-то пятилетнему ребёнку, указывая на меня, и беспечный мальчик вдруг делается серьёзен; он всё время потом не спускает глаз с кареты. О чём он думал? Вспомнит ли он, будучи взрослым, своё детское впечатление, когда, может быть, и сам попадёт в тюрьму? Городовой вёл троих оборванных бедняков мимо Боткинской больницы. Перед тем как-то забылось, что я всё ещё такой же арестант, как и эти оборванцы. Мелкие уличные впечатления вызвали иллюзию, будто тюрьма уже навсегда позади. Вид арестованных вернул к действительности: воля за дверью кареты, а я ещё долго буду мыкаться по пересыльным тюрьмам, чтобы достигнуть, наконец, вожделенной пристани в каком-нибудь захолустье Сибири. Но разве это будет воля?

В пересыльной тюрьме ждало разочарование: курить не дозволяется. А с мыслью о папироске неразрывно было связано представление об освобождении. Осмотр вещей производится строже, чем при приёме в дом предварительного заключения. Я всё куда-то спешил и сдал вещи в цейхгауз без проверки: на них написали мелом букву «Н», то есть не осмотрены. Значит, придётся ещё присутствовать при том, как развёртывают и обнюхивают каждый носовой платок.

Хорошо хоть то, что с письменными принадлежностями нет стеснений. Книг не дали на руки до просмотра их помощником, хотя на каждой книге есть штемпель одиночной тюрьмы. В конторе дежурный помощник говорил по телефону:

— На малолетнем отделении мальчики шумели. Я рассадил их по одиночкам. Один стал кричать и грозить побить стёкла. Я посадил его в карцер. Он и там стучит и кричит. Что с ним делать? Я думаю, не обращать внимания... Надеть? Я не хотел, потому что это совсем маленький мальчонка... Так надеть? Ну что ж, можно!

Что именно надеть? Может быть, кандалы, может быть, горячечную рубаху. Нет, это ещё не воля!

Камера такая же, как в одиночной тюрьме. Всюду грязь. Под окном дрова, а вдали казачьи казармы. Всюду замки. С потолка спускается сетчатый проволочный цилиндр для лампы, — дверца цилиндра на замке, хотя сетка изломана. Оконная рама также с замком. Что же я выиграл от перевода сюда, если оставить в стороне надежду на скорый отъезд? Я лишился спокойствия, книг и определённо установившихся отношений к окружающим, приобрёл право пользоваться собственной подушкой и постельных паразитов. Нет, это ещё не воля!

Совсем не таким представлял я себе первый день по выходе из тюрьмы: казалось, что это будет мгновенное воскресение, и никакие рассказы о мытарствах по пересыльным тюрьмам не могли разуверить в этом. Одиночка ещё в силе. Прежние упования перенесены на Москву; только к надежде на розовое будущее примешивается уже доля скептицизма.

На следующее утро я вступил в объяснение с помощником, обходившим заключённых по поводу взятия в камеру лишних вещей и выразил протест против держания меня в одиночке.

— У нас нет заключённых вашей категории. Впрочем, я скажу начальнику.

Потом вызвали в контору по поводу книг. Хотел сегодня же отобрать те из них, которые решил не везти с собой. Помощник предлагал отложить это дело до составления общей описи имущества. Я настоял на своём. Книги были принесены в камеру, и я занялся сортировкой их под наблюдением надзирателя. Только что кончил, как зовут к начальнику.

— Вы не желаете быть в одиночке? Но мы не имеем права помещать вас с заключёнными других категорий. Всё, что можно, — это перевести вас в большую камеру с пятью кроватями. Однако вы будете там один. Дверь решётчатая, и можете развлекаться видом того, что делается в коридоре. Желаете? — На секунду явилось желание отказаться, чтобы избежать лишних волнений; к счастью, язык сказал «желаю», и меня перевели.

Я ахнул от восторга! Вместо грязной тюремной камеры — жилая чистая комната! В ней кровати ни к чему не прикованы, большой деревянный стол и прочная мебель. Всё удобно, весело. Два огромных окна выходят на открытое место. Подоконники, как в человеческих жилищах, находятся приблизительно на уровне стола; потолок без сводов; пол деревянный, выкрашенный жёлтой краской: я не имел счастья ходить по такому полу несколько лет, в других тюрьмах вместо досок асфальт. Фортка большая, и нет надобности открывать её каждые полчаса, рискуя простудиться. Постели чище и удобнее, чем в одиночке.

Разложив вещи, я стал ходить. Как странно чувствуется, когда, идя по комнате, делаешь шестой, седьмой, наконец десятый шаг всё по одному направлению. Давно отвык от этого удовольствия. Чистый умывальник так и тянет к себе. Журналы, столько лет недоступные, не интересуют. Та же участь постигает книгу.

Время идёт медленно. Я всё хожу.

День, по-видимому, на исходе. Жаль, что не было свидания.

Вдруг зовут. Сразу разволновался. Спешу по коридорам, потом по лестнице вниз; останавливаюсь, чтобы успокоиться; не понимаю, из-за чего это волнение, и уверяю себя, что в данный момент ничего важного не происходит. Напрасные усилия!

Мы обменивались первыми рукопожатиями после двухлетнего знакомства. Васса Михайловна — моя неизменная посетительница — тоже волнуется. Мне пришлось прибегнуть к платку: стыдно и досадно! Васса Михайловна уверяет, что это естественно. Я завалил её поручениями. Завтра она опять придёт. Возвращался со свидания с приятной мыслью, что за хлопотами день прошёл почти незаметно. Взглянул в коридоре на часы: только половина второго!

Время подвигается медленно. Я хожу, хожу и хожу.

Ни сидеть, ни лежать нет возможности. Нет сил остановить себя у окна и вглядеться хорошенько в открывающийся вид. Дома, деревья, площадь... Подробности не интересуют.

Настали сумерки. Усадил себя было насильно за книгу, да вспомнил, что после восьми часов ходьба будет беспокоить соседей: в моём распоряжении остаётся всего четыре часа. Книга отложена в сторону. Ноги болят, но после нескольких часов боль исчезает. Вдруг получаю поздравительную телеграмму: начинаю ходить быстрее. Голова болит; сон необходим. Что делать: утомить себя дальнейшей ходьбой или насильно уложить в постель?

Противная чёрная ночь ещё глядела угрюмо в камеру двумя своими огромными глазами, когда я, очнувшись от сна, лишённого всяких видений, почувствовал, что больше не засну. Который час? Если сон был достаточно долог, то день будет короче и, что ещё важнее, я не буду чувствовать себя разбитым. Все мускулы болели при малейшем движении, но это не беда: боль пройдёт, как только заведена будет ходильная машина. Первой мыслью по пробуждении было уверить себя, что случилось нечто очень радостное. Когда-то, вскоре после ареста, когда первой мыслью нового дня бывало тяжёлое сознание несчастья, я думал о дне, когда горе минет и пробуждение будет радостно.

Я ждал этого радостного настроения на сегодня, но оно пришло не само собой: сперва подумал, что по давно составленному расписанию должен в этот день радоваться, и только после этого действительно обрадовался, лишь искоса бросив недружелюбный взгляд на тёмную ночь. Пробило половину часа; наконец раздалось четыре удара. Это приятно: я спал около шести часов. Ещё в течение часа удалось удержать себя в постели, прежде чем возобновить ходьбу.

К двери подошёл мальчик, на вид лет двенадцати. Он высылается за нищенство. Открытое, чистое лицо с умными серыми глазами и очень светлыми волосами; голос детский, между тем мальчик уверяет, что ему шестнадцать лет.

Я спросил о родителях.

— Отец девятый год помер... — Мальчуган замолчал.

— А мать?

— Матка путается. — Эти слова произносятся, очевидно, не в первый раз, тем не менее в них слышится грустная нотка.

— У кого будете жить в деревне?

— Там дядя... да у него жить не буду, — в деревне никогда не бывал. Сейчас же поверну в Питер. Я и родился здесь.

Говорят, что мне скоро приведут товарища. Кто он такой? Как мы встретимся? Хотелось бы обнять его, но вдруг он примет это сухо? Лучше проявить некоторую сдержанность. Кто из нас будет больше работать языком? О чём будем разговаривать? Не заподозрит ли он во мне самозванца? Иногда мысль о сожителе пугает: я несколько лет не вёл разговоров длиннее получаса, и вдруг возле будет постоянно находиться человек! Может быть, разговор скоро утомит? Или нет? Рассказывают, что некоторые после одиночки говорят без конца.

Никаких планов и расчётов относительно будущего у меня нет. Вопреки ожиданию, переход из одиночной тюрьмы оказался не цельным грандиозным событием, а рядом разрозненных впечатлений, которые глубоко врезались в отвыкшее от них сознание и вытеснили всякие обобщения: нет ни охоты, ни способности заглядывать вперёд. Когда никаких новых впечатлений не является, тогда кажется, будто ничего не изменилось: ведь я по-прежнему один. Всё-таки надеюсь на скорый переход к лучшему, и потому возвращение в одиночную тюрьму, если бы оно произошло, было бы страшным ударом. Но вспоминаю я свою бывшую камеру без всякого неприятного чувства: она кажется чем-то почти своим, к чему привык, и не верится, что навсегда расстался с нею, с людьми и порядками одиночной тюрьмы.

Я с утра поджидал прихода товарища. Пробило десять: пора бы ему явиться. Только что начал читать, как в коридоре послышались шаги и голос надзирателя:

— Сюда.

Вошёл человек с измученным лицом и растерянно остановился посреди камеры.

— Кто вы? Откуда? — спросил я волнуясь.

— Снятков. Из больницы Николая Чудотворца. Работал слесарем, потом находился в доме предварительного заключения.

— Кто с вами арестован? — Он назвал несколько фамилий, из которых некоторые были мне известны.

— Вы, — голос мой дрогнул, а рука невольно ухватилась за рукав новоприбывшего повыше локтя. — Вы первый товарищ, которого я вижу по выходе из одиночки. — Затем я назвал себя; Снятков вторично пожал руку и, видимо, был обрадован встречей, хотя раньше никогда не слыхал обо мне.

Беспорядочно перескакивая с предмета на предмет, мы выложили друг другу самые общие сведения о своей личности и минут через десять замолкли. Постояв друг перед другом в каком-то тяжёлом недоумении, мы начали молча и врозь ходить из угла в угол. У меня было странно и скверно на душе. Странно потому, что в голове не было решительно ни одной мысли, ни одного сознаваемого чувства. Если б спросили о чём-нибудь в тот момент, я едва понял бы самый простой вопрос. Потом явилось сознание, что происшедшая встреча совсем не то, о чём я мечтал. Кто виноват в этом? С одной стороны, Фёдор Фёдорович (так зовут Сняткова), очевидно, ещё не совсем оправился от душевной болезни: Он туго ­воспринимает, что ему говоришь, и сам говорит отрывисто и мало. Ну, а я сам? Почему же мой язык не развязывается? Ведь было время, когда ловишь надзирателей, лишь бы иметь слушателя. Теперь слушатель налицо, а ты не находишь слов! Общего между нами много: читали одни и те же книги, переживали много одинаковых впечатлений, жили до ареста в одном городе.

Почему теперь не знаешь, с чего начать?

Почему он молчит? Не потому ли, что в больнице находился в общей камере и возможность разговаривать для него не новость? Слава богу, он что-то хочет сказать. Прекращаю хождение и жду с надеждой, что сейчас прорвётся плотина и слова польются безудержу.

— Я плохой собеседник, — виновато говорит Фёдор Фёдорович.

Не помню, что я ответил, но подумал, что, значит, и он переживает почти то же, что я. Опять началась удручающая молчаливая ходьба. В голове пустота. Это невыносимо.

— О чём вы думаете?

— Право, ни о чём.

Ходьба продолжается. У меня всё более зреет убеждение, что в нашем молчании виновато ненормальное состояние Сняткова и что именно оно давит меня. Говорю, что хотел бы повидаться с родственниками, да боюсь, что им не удастся приехать из провинции в Москву.

— А у меня своя забота, — ответил Снятков.

— Секрет?

— Секрет, пожалуй, небольшой, только стоит ли говорить?

— Если можно, то, конечно, говорите.

Я имел в виду, что, высказавшись, он почувствует себя легче.

— Вы не знаете нашей среды... Всё равно скажу. У меня в Петербурге есть брат, сестра. Только раз за целый год один из них пришёл ко мне, да и то к окну больницы на пять минут. При моём обыске рылись и в их квартире, потом брата держали две недели под арестом. Все они так перепугались, что боятся просить свидания. Теперь же, когда узнали о назначении в Сибирь, совсем стараются не говорить и не слышать обо мне. Одного брата взяли в солдаты, так скрывают, где он служит. Даже моих вещей не присылают: в чём арестовали, только то и есть. В тюрьме и больнице ходил в казённом. В больницу приходила на свидание чужая девушка.

Потом он попросил меня написать телеграмму к брату, прибавив:

— Вы лучше знаете, как это сделать.

Наш разговор опять был недолог, но всё-таки после него стало легче.

Да и говорили мы спокойнее. Только мне показалось, что иногда, сказавши половину слова, я останавливаюсь и затем повторяю слово сначала.

— Не замечаете ли вы, что я заикаюсь?

— Нет, не заметил.

Понемногу мы передали друг другу впечатления и наблюдения последнего периода жизни. Снятков с удовольствием вспоминал о больничных спектаклях, в которых сам принимал участие; потом сообщил о случаях побегов из больницы и пожарах, во время одного из которых сгорел больной, запертый в изоляторе. От больничных пожаров разговор перешёл к здешней тюрьме.

— Посмотрите, стены, полы, мебель — всё ­деревянное, в тюфяках солома. Всё может вспыхнуть моментально, а на окнах решётки. Куда мы денемся?

— Вот под потолком окно в коридор без решётки.

— А сколько по коридорам железных дверей? Успеют ли их открыть?

— Да, лучше было бы поскорее вон из этой-тюрьмы.

— Во всех отношениях лучше. А когда можно ожидать отправки в Москву? Завтра среда. Этапы отправляются по средам.

— Меня не отправят так скоро.

Действительно, об отправке на другой день Сняткова не могло быть речи, так как его бумаги не были получены из губернского правления. Мы приготовились расстаться до нового свидания в Москве. Жаль было оставлять Фёдора Фёдоровича в одиночестве, тем более, что я как раз имел случай убедиться, до чего он ещё плох. Вымывши руки, он полез в карман пальто за платком, чтобы вытереть их.

— Фёдор Фёдорович, ведь у вас же есть полотенце!

— Где?

— Висит около пальто.

Снятков собирается вытереть руки посудным полотенцем.

— Не то, ваше с рисунком.

— Ах, я совсем забыл.

Надзиратель сообщил, что приходил брат Сняткова и спрашивал, что делать с инструментами, что какая-то барышня просила свидания, но её не пустили, и она поехала хлопотать об этом в главное тюремное управление. Фёдор Фёдорович повеселел, узнав об этих заботах.

В воскресенье утром появился сундук с вещами Сняткова, и комната наполнилась запахом нафталина. После обеда было у Фёдора Фёдopoвичa свидание с его барышней, Смирновой. Вернулся он взволнованный и долго бегал из угла в угол; наконец воскликнул:

— Десятую зубочистку сломал! — зубочистка из гусиного пера служила нам суррогатом папироски.

— Почему? — спросил я.

— От радости, что увидал Смирнову. Её телеграммой вызвали из Тамбовской губернии по случаю моего внезапного перевода сюда.

— Как видно, она молодец.

— Такой человек, что больше таких и не бывает!

Я не возражал, а подумал о том, как дорого для заключённых всякое проявление участия со стороны оставшихся на воле и какое глубокое чувство благодарности должно навсегда сохраниться в душе бывшего арестанта к тем, кто когда-то помог ему в трудную минуту. Мы начали ходить, без труда установив согласие в ходьбе, тогда как в первый день не могли достигнуть этого, что меня очень раздражало. ­Чтение всё ещё плохо даётся. Только однажды Снятков до самозабвения увлёкся драмой Ковалевской «Борьба за счастье», изредка слышалось невольное выражение восторга. Я радовался, глядя на это увлечение, и завидовал. Мешала ли мне читать мысль о предстоящей перемене положения? Сознательно — нет. В одиночке я исчерпал всю отпущенную человеку долю способности наслаждаться ожиданием будущего и могу жить только настоящим. Чем больше радости обещает близкое будущее, тем тяжелее мука ожидания и тем непригляднее кажется окружающее. Если же и случится заглянуть вперёд, то мысль останавливается на пустяках и мелочах: может быть, это потому, что мысль о главном слишком бы волновала, а может быть, и вследствие потери способности обнять мыслью крупное целое.

Время идёт медленнее всего по утрам. После 12 часов развлекаемся почти непрерывным чаепитием. По временам просматриваем юмористические журналы и под их влиянием сами придумываем загадки вроде следующей:

«Вопрос. В каком случае из двух половин не составится единица?

Ответ. Соединение двух полоумных не даст умного человека».

Часто затевается спор о том, сколько времени осталось до среды. В субботу один из нас, пессимист, говорил:

«Эта неделя ещё не кончена, потом начнётся следующая, следовательно, остаётся мучиться здесь целых две недели».

Оптимист возражал:

«Завтра воскресенье, которое уже нечего считать.

Остаются понедельник да вторник — только два дня». Замечаем вдали пар движущегося паровоза. Снятков негодует:

— Чего этот паровоз шатается бестолку?

Для уборки камеры приходил мальчик лет пятнадцати. Четыре года назад он ушёл от отца, чтобы избежать систематических истязаний; теперь приведён в Петербург для удостоверения личности, но отца никак не могут найти, и удостоверить личность юного бродяги некому. Что его ждёт?

Я получил в конверте письмо с надписью: «Секретно и очень нужное». Оказалось, что некий поручик просит «взаимообразно» табаку, которого у меня нет. Говорят, что этот бывший офицер, ещё молодой человек с распухшим лицом, состоит теперь в звании спиридона-поворота[2] и проходит через пересыльную тюрьму аккуратно два раза в месяц. Вслед за поручиком какой-то Эпфер присылает в изящном конверте глянцевитую визитную карточку, на которой вслед за изысканными извинениями значится: «Если у вас окажется лишняя чистая пара белья, прошу наделить меня таковой».

Сняткову принесли дорожную корзину. Он с горечью воскликнул:

— Она вдвое меньше сундука!

— Попробуйте, может быть, и уложится: нужно только хорошенько придавливать платье. — Действительно, все вещи из сундука легко уместились в корзине.

Снятков бегал по камере и в восторге восклицал:

— Ха-ха! Вот так корзина! Всё съела!

Кое-что из вещей мы увязывали в среду утром. Нетерпение разбирало всё сильнее, а до 11 часов ещё далеко. Началось бегание по камере.

Минуты стали часами, часы сутками: уверенность в скором отъезде слабеет. Когда же, наконец, раздалось столь нетерпеливо жданное слово «пожалуйте», мы отнеслись к нему совсем спокойно. Всё внимание, как и при выходе из одиночки, раздробилось на мелочные заботы.

В канцелярии было свыше двухсот арестантов, назначенных к отправке; большинство — спиридоны. Некоторые производили тяжёлое впечатление своим болезненным видом; нашлись слепые, хромые; был один мальчик лет десяти, сбежавший от хозяина-лавочника. Конвойные принимали наши вещи, а затем отдельно часы, деньги и табак.

Наконец все формальности исполнены. Помощник просит конвойного унтер-офицера выводить партию. Мы вышли последние. На улице стояла незнакомая девушка.

«Не Смирнова ли это?»

Она. Мы поздоровались, как знакомые. Мы медленно поехали в карете в хвосте шедшей пешком партии. Смирнова шла по тротуару рядом с каретой. Проехав через товарную станцию, мы взошли на платформу, минуя пассажирский вокзал. Нас ввели первых. Усадкой в вагоны распоряжался какой-то полковник. К нему обратилась приехавшая проводить меня Васса Михайловна:

— Можно попрощаться?

— Не имею права дозволить. Это следовало сделать раньше.

Тем не менее мы обменялись рукопожатием. Полковник посмотрел укоризненно, но ничего не сказал. Открыли окно вагона. Пришёл брат Сняткова; при виде его Фёдор Фёдорович расплакался и не мог сказать ни слова; позднее он очень досадовал на себя за эту слабость. Поезд двинулся, вернулся по другим рельсам, и через секунду мы уже окончательно неслись вон из Петербурга.

В вагоне шёл говор; выкрикивались приказания; кто-то закурил.

— Обожди курить, пока не выедем из города! — приказывает конвойный.

В другом углу тоже кто-то курит. Конвойный кидается туда и, ударив виновного кулаком в шею, выбивает папироску. ­Арестант крупно ругается, а в это самое время на другом конце вагона унтер-офицер уже даёт разрешение курить. У меня с непривычки разболелась голова от табачного дыма.

Мы смотрели в окно и прощались с уходившим вдаль Петербургом; потом приветствовали поля и деревья.

В Колпине высадилось около сорока Спиридонов, и в вагоне стало пусто; до станции Бологое появлялись отдельные лица из Новгорода и Боровичей, а в Бологое вагон опять набился битком. Были, между прочим, двое ссыльнокаторжных в кандалах. Один из них, осуждённый на шесть лет за убийство, утверждает, что осуждён невинно, что убийство совершено полицейскими, которые схватили потом первого прохожего и донесли на него; этому трудно было не поверить, глядя на лицо каторжанина и слушая его рассказ. Он ещё надеялся на пересмотр дела. В деревне осталось семейство каторжанина из жены и трёх детей. Они хотели следовать за осуждённым, но не успели прибыть в город ко дню отправки. Теперь осуждённый беспокоится, как бы жена не раздумала ехать.

Среди новоприбывших обращал на себя внимание энергичного вида субъект, с которым не пожелал бы встретиться ночью.

Он обращался ко всем конвойным с заявлением:

— Я дал кому-то из вас рубль: тридцать пять копеек на папиросы, пятнадцать конвойному за хлопоты, а пятьдесят копеек он должен принести.

— Он ещё принёс вам бутылку, — возразил унтер-офицер.

— Никакой бутылки не было.

— Ведь вы водку пили? Тут все солдаты набрались бродяги. Кабы мне не оставалось только шесть дней службы, я бы этого так не оставил. Признавайтесь: пили водку?

— Нет, не пил.

— Я же слышу по запаху.

— Ну, так пил. Только доставил не тот солдат, о котором говорю.

— Кто же?

— Этого я ни за что не скажу. Я ссыльнопоселенец, а не какой-нибудь петербургский стрелок.

В разговор вмешался старик арестант, сидевший на соседней лавке.

— Зачем поносить петербургских стрелков? Я сам пятнадцать лет стрелком хожу. Хоть не ссыльнопоселенец, а сумею сделать дело не хуже ссыльного.

Это заявление было встречено общим одобрением.

Ссыльнопоселенец после жаркого спора согласился со стариком и потом обратился опять к унтер-офицеру:

— Конечно, я не хочу из-за полтинника марать имя человека: если тот конвойный отопрётся, дела не стану поднимать.

Унтер-офицер ушёл, а в это время явился солдат и возвратил арестанту спорный полтинник, который он не успел передать своевременно. Вернувшийся вскоре унтер-офицер начал было вновь доказывать арестанту неосновательность претензии.

— Я уже получил деньги. Он сам принёс.

— А-а...

Поезд шёл быстро, и время у нас бежало также быстро. Фёдор Фёдорович стал у окна, да так и простоял, не отрываясь, до самой Москвы, в течение восемнадцати часов. О сне не могло быть речи.

В Москве от вокзала до пересыльной тюрьмы далеко. Карета с двумя конвойными оставила партию позади. Вот и тюрьма. Мы попали в старинную башенку с узкой бойницей под самым потолком. Сколько человеческих мучений видела на своём веку эта круглая клетка! Далёкой старинной московской жестокостью пахнуло на нас, и мы почувствовали себя ещё более беспомощными, ещё менее обеспеченными от всякого произвола, чем в Петербурге. И точно в ответ на чёрные мысли раздалось приказание отобрать у нас все газеты, журналы, книги и письменные принадлежности. Последние были потом возвращены.

Через большой грязный двор мы достигли Часовой башни, одной из четырёх. Прочие называются: Северная, Полицейская и Пугачёвская — в память о сидевшем в ней Пугачёве. Наружный вид облезлой высокой башни, вход в неё по грязной каменной лестнице и, наконец, низкая полутёмная камера с десятью кроватями — всё это сильно расстроило Сняткова. Он стал слишком нервно бегать из угла в угол. На вопрос: «Как себя чувствуете?» — ответил резкой фразой. Выждав немного, я обратил его внимание на надписи: на столе, на обороте табуреток, на оконных стёклах, на виду и в самых укромных местах — всюду мы находили фамилии политических, проходивших раньше через эту башню. На оконном стекле мы нашли, между прочим, фамилию Панкратова, только что провезённого в Сибирь после десятилетнего заключения в Шлиссельбурге. Самые старые надписи относились ко времени лет за пятнадцать до нашего приезда. Многие надписи требовали, очевидно, целых часов работы: они были глубоко врезаны в кирпичной стене. И всюду, где бы ни стояла чья-либо фамилия, ухитрился приписать себя какой-то Пупко.

И в конце концов мы стали говорить друг другу: «Нашёл Пупко», — вместо того чтобы сказать: «Нашёл новую надпись». Пупко привёл нас в смешливое настроение; на Сняткова же успокоительно повлияли фамилии лиц, лично ему знакомых и одновременно с ним арестованных.

— Я точно в бездну провалился, когда вошёл в эту проклятую башню. А теперь она мне стала как будто родной, — заметил он.

Внутренность башни носит следы сравнительно недавней переделки: каменные ступени лестниц стёрты только с краю и то мало, есть вытяжные трубы для вентиляции и водопроводный кран. Свету мало, благодаря тому что окна наполовину заделаны кирпичами, а оставшаяся часть прикрыта частой решёткой и густой проволочной сеткой. В каждом этаже по одной камере, занимающей около трёх четвертей круга. В центре круга стол, а от него по радиусам койки, изголовьем к наружной стене. Между изголовьями — столик и табуретка. Потолок давит эту довольно широкую комнату, и если заняты все десять коек, то в камере, должно быть, тесно и душно. Из окна можно наблюдать уличное движение.

При башне крошечный дворик; мы можем гулять когда угодно, от 6 часов утра до 6 вечера. Первые дни это кажется огромной льготой, но дворик так мал и пустынен, что прогулка начинает скоро приедаться.

Позволили взять в камеру кое-какие книги, но с очень придирчивым разбором: например, не пропустили сочинений Туган-Барановского. Надзиратель любезно принёс «всю наличность» (факт) тюремной «библиотеки»; в неё вошли: один ободранный том Тургенева, брошюра Бутлерова, «Гамлет», ­«Сардана-пал», «Власть тьмы» и безымённая естественная история для юношества, изданная в 1860 году. Всё-таки у нас было что читать, но к чтению не тянуло. Письма писать не стоило: они пойдут через прокурора, а московская прокуратура приобрела легендарную известность своей придирчивостью к письмам.

Разговоры по-прежнему не клеились: Снятков говорил, что малейшее умственное напряжение утомляет его и портит настроение. Нужно подумать о развлечении.

— Давайте устроим кегли!

Девять спичечных коробок и комок бумаги, обшитый обрывком рубахи, — кегли готовы. В начале игры коробки падали довольно часто, но по мере нашего увлечения ­промахи ­становились ещё чаще. Нами овладел какой-то дикий смех... Он подступил сразу. Снятков упал на койку, я опустился на табуретку. Мы не могли произнести ни слова. Даже звуков хохота не было слышно, только дух захватило и внутри стало больно. Я не рад был такому смеху, хотя давно чувствовалась потребность забыться, отдавшись безудержному весёлому дурачеству. Припадок прошёл так же быстро, как и наступил.

Мы с увлечением продолжали игру. По подсчёту я оказался в значительном выигрыше. На другой день Снятков отказался играть, отрезав, по обыкновению, решительно «нет». На повторённую просьбу он ответил:

— Право, у меня ни к чему нет охоты. Признаюсь вам, я и вчера после второй партии играл через силу, без всякого интереса.

Такой ответ заставил меня просить настойчивее; казалось опасным оставлять человека при апатии.

— Это, наконец, бессовестно! — воскликнул я, показав вид, что сильно рассердился. — Неужели вам трудно ради моего удовольствия немного поработать? Хоть четверть часа!

— Четверть часа — пожалуй!

Вспомнив, как я сам серьёзно вчера увлёкся игрой, я подумал: не является ли причиной апатии Сняткова слишком сильное впечатление от его неудачи в игре? Для опыта я дал ему возможность выиграть блестящую партию. Фёдор Фёдорович расцвёл и продолжал игру с увлечением. Было заметно, как он волнуется каждый раз, когда мы начинаем подводить итоги игре.

Появления новых товарищей ожидаем с величайшим нетерпением.

— Хоть бы какого-нибудь Пупко! — восклицает то один из нас, то другой.

Снятков твёрдо уверен, что из Петербурга кто-нибудь приедет. В день прибытия этапа он стоит с утра у окна.

— Идёт этап, совсем маленький! — восклицает он наконец. — Смотрите, какой-то Пупко в шляпе.

— Нашего Пупко не повели бы пешком.

Фёдор Фёдорович признаёт это замечание справедливым и с грустью отходит от окна.

Уже пробило десять часов, и надежда на появление Пупко была потеряна, когда мы узнали, что сегодня приведут ­товарища, действительно прибывшего из Петербурга и шедшего пешком, только не в шляпе. Он по ошибке попал к уголовным. Мы, конечно, разволновались. Но часы проходили, никто не являлся.

— Мы теперь как будто не можем жить дальше без третьего товарища. А что было бы, если бы мне пришлось жить здесь без вас или вам без меня?

— Я бы опять сошёл с ума, — просто и уверенно ответил Фёдор Фёдорович.

Последние дни он мало гуляет. После обеда я почти насильно вытащил его на воздух. Во дворик вошёл старший надзиратель, старик Акимыч, и молодой человек с вещами.

— Товарищи! — воскликнул он.

Мы отрекомендовались и вместе вошли в камеру. Вольный художник С. после семнадцати месяцев одиночки в доме предварительного заключения высылался до приговора в Вятскую губернию. Он сидел как раз в той камере, в которой три года тому назад я оставил запись о своём приговоре. Любопытное совпадение!

Первое время разговор состоял из взаимных отрывочных расспросов о личности и впечатлениях одиночки. К вечеру, однако, зашла речь и об общих вопросах литературы и политики. Но и тут разговор носил слишком беспорядочный характер. Мы не договаривали, останавливались на полуслове, перескакивали с предмета на предмет и очень плохо понимали друг друга, несмотря на общность убеждений.

— Попали из одиночки в компанию, так нужно и занятие компанейское, — решили мы и занялись кеглями.

— Мы с Фёдором Фёдоровичем почти отвыкли от человеческой речи, — заметил я, между прочим.

— А я, напротив, чувствую потребность говорить без конца, — возразил С. и замолчал.

— Что же вы не удовлетворяете своей потребности?

— Да вы огорошили меня своим заявлением.

Первые дни С. овладела полная апатия. Он пользовался всяким моментом, чтобы свалиться пластом на постель, причём даже избегал класть голову на подушку. Движения его поражали своей вялостью, голос — тоже.

Прибытие двух новых товарищей — Преображенского из Вильны и пана Славянского из Белостока — отвлекло моё внимание от С. с его апатией и вялостью. Пан Славинский, по ремеслу ткач, говорил, что и сам не знает, за что его высылают в Вятскую губернию. Кого-то он подговаривал к забастовке, кто-то требовал у него денег на бутылку водки; денег не случилось, последовал ложный донос, — что-то в этом роде. Славинский плохо говорил по-русски. Голодный, ободранный и удручённый, Славинский быстро расцвёл в товарищеской компании, встретив обычную товарищескую материальную и нравственную поддержку.

Преображенский, по-видимому, менее всех остальных был издёрган тюрьмой. Сидел он недолго и ко всему относился так, точно его больше всего занимает новизна положения, кажется, довольно для него неожиданного. В качестве, мелкого чиновника, стоявшего вдали от политической жизни, он считал себя в безопасности от полицейского нашествия и временно принял на сохранение какие-то брошюры. В результате вместо Вильны — Уфимская губерния.

Впятером мы провели не более двух-трёх дней. Однажды после обеда, растянувшись лениво на постелях, мы перекидывались отрывочными фразами. Входит старик Акимыч и ищет кого-то глазами. По лицу видно, что есть важная новость.

— Ну, господин Снятков, собирайтесь сегодня в дорогу. Идёт сибирский этап.

— А я?

— О вас нет распоряжения.

Все вскочили и разом заговорили.

— Я буду просить, чтобы меня оставили до распоряжения о вашей отправке, — воскликнул Снятков. Он глядел растерянно.

— Теперь уже поздно, — возразил Акимыч. — Впрочем, как хотите, я доложу начальнику.

— Я потребую врача, — заявил Преображенский.

— Ничего из этого не выйдет, — безнадёжно махнув рукой, заметил Снятков.

Я разделил это мнение и, быстро примирившись с фактом, напомнил о другой стороне дела: — Вы, может быть, уже успеете выйти на волю, пока придёт распоряжение о моей отправке.

Напоминание о воле разом изменило настроение отъезжающего. Он сказал, минуту подумав:

— Сначала я огорчился, а теперь страшно рад, что уезжаю.

Начались суетливые сборы в дорогу. Все волновались; день тянулся медленно; посторонние разговоры не клеились. Только Фёдор Фёдорович сиял. Обещали прийти за ним в шесть часов, но вот уже семь, половина восьмого. Мы сидим вокруг стола, у самовара. Когда раздался звонок, вызывавший надзирателя, мы раскупорили бутылку квасу. По приходе Акимыча все встали и разлили квас по чашкам; только Сняткову пришлось пить из баночки от варенья. Проводили его на двор, у калитки под дождём простились крепкими поцелуями. В ночной темноте за калиткой мелькнул в последний раз тёмный силуэт, и мы понуро вернулись в камеру. Нарушил молчание С.

— Был Фёдор Фёдорович, и нет его... точно нитка  ­какая-­то оборвалась... Встретимся ли на житейском море?

— Кабы выехать всем вместе, — грустно заметил Славинский.

Я поспешил уединиться на лестнице. Страшно хотелось высказать, как дорог стал мне Фёдор Фёдорович за это время короткого знакомства, но спазмы сжимали горло, и я боялся заговорить. Только когда зашла речь о какой-то совершенно посторонней мелочи, мне удалось овладеть собой.

Через несколько дней нам было объявлено о скором отъезде С., Славинского и Преображенского.

Мне предстояло остаться одному, но одиночество не пугало. Думалось, что приятно будет отдохнуть от пережитых впечатлений. С. сказал, что и сам охотно остался бы в одиночестве.

Когда мы прощались на дворе, пан Славинский поцеловал мою руку. Я на мгновение растерялся, потом ответил тем же; знал, что Славинский просто следовал польскому обычаю, и всё-таки такая форма прощального приветствия сильно тронула меня. Убравши камеру, я в возбуждении стал быстро ходить по ней. Хотелось петь; в ушах звенели голоса уехавших, преимущественно характерный говор Славинского. Карманные часы, лежавшие на столике у окна, тикали на всю камеру. Мёртвое молчание башни понемногу начинало давить.

Прошла длинная, мучительная неделя ожидания, пока и до меня, наконец, дошла очередь.

Арестантские партии приводятся на вокзал за много часов до отхода поезда. Ожидают в вагонах. Если вагонов долго не подают, то приходится стоять на платформе, как и случилось на этот раз. Конвойный начальник (унтер-офицер) оказался человеком сговорчивым и разрешил мне пройти в зал третьего класса. По входе в зал первое моё движение — к газетному шкапу. Конвойный присматривал издали, и я впервые после нескольких лет увидел себя в толпе вольных людей. По размещению арестантов в вагоне двое конвойных становятся на часы у дверей, прочие располагаются как кому удобнее. На арестантов не обращают внимания, лишь бы не ушли.

Сибирский этап, по мудрому распоряжению начальства, отправляется из Москвы не через Рязань, а кружным путём, через Тулу. Всех занимал вопрос, будет ли остановка в тульской тюрьме. Оказалось, что будет и что, отъехав каких-нибудь сто восемьдесят вёрст от Москвы, мы должны будем томиться новым ожиданием в тесной тюрьме.

Всю партию ввели в низкую подвальную комнату. Грязно, тесно, душно. Началась процедура переклички, проверки статейных списков и казённых вещей.

— У кого на руках есть деньги — сдай! Если найдут в камере при обыске, то назад не получишь!

К столу потянулись руки с медяками и мелким серебром. Всех, кроме меня, увели. Я вышел на лестницу.

— Пойдём! — повелительным тоном произнёс старший надзиратель. Меня сразу взорвало.

— Не пойдём, а пойдёмте или пожалуйте!

— Всё равно...

— Вы не имеете права обращаться со мной на «ты»! Начальника сюда! Это чорт знает что такое!

— Ну-ну, довольно...

— Начальника сюда, слышишь? Иначе не сойду с места. Вы все здесь дикари какие-то, неучи. — Мой голос всё возвышался. Нахал надзиратель струсил.

— Пожалуйте в камеру. Я доложу, — сказал он виновато.

Вошедши в камеру, я напомнил:

— Сейчас позовите начальника.

Через минуту вошёл дежурный помощник. Я осмотрел его с ног до головы и резко спросил:

— Вы начальник?

— Он в городе. Я передам.

— У вас тут чорт знает какие безобразия: старший надзиратель обратился ко мне на «ты». Я этого не спущу. Я требую, чтобы он был подвергнут взысканию. Далее, что это за камера? Ни стола, ни табуретки, пыли на вершок, всюду клопы...

— Надзирателя я прошу извинить: у нас редко бывают политические, и он не знал, как обращаться. Лучшей камеры нет, тюрьма старая.

— Всё-таки можно её содержать чище. Как будет с обедами? Вы знаете, что мне выдаются кормовые деньгами.

— Да, из общего котла нельзя. Может быть, можно будет заказать на тюремной кухне. Обыкновенно политическим доставляют обед с воли.

— У меня здесь нет знакомых.

— Тогда придётся питаться всухомятку.

— Даже если бы пришлось прожить здесь год? Есть же, наконец, в городе кухмистерские или рестораны?

— Есть буфет в городском клубе и гостинице. Я передам начальнику.

— Попросите его ко мне, как только вернётся из города.

Оставшись один, я внимательнее осмотрел большую камеру с двенадцатью койками. На окнах валялись заплесневелые куски хлеба и обглоданные кости. В углах, в ямках от гвоздей, в койках, возле печи и дверных притолок — всюду мириады клопов. Они не стесняются ни дневным светом, ни присутствием человека и уже свободно разгуливают по моим вещам. Я требую перо и бумагу и по всей форме пишу прошение начальнику тюрьмы. Описываю количество клопов, места их колоний, их смелые нравы, упоминаю о корках хлеба и костях, о грязи и пыли и в заключение говорю: «Ввиду вышеизложенного прошу сделать распоряжение о восстановлении порядка в камере и о приведении её в надлежащий вид. Ответ прошу дать немедленно и письменно, чтобы я мог без замедления передать дело на рассмотрение высшего начальства».

Через 10 минут после подачи прошения входит старший с тремя надзирателями и четырьмя уголовными арестантами.

— Что прикажете сделать в камере?

— Вынести все лишние койки, вымыть стены, пол и окна. Обварить кипятком стены и койку. Принести стол и табуретку.

— Слушаюсь.

Работа закипела. Дошла очередь до мытья пола.

— Ефимов, дай швабру, — обратился старший к надзирателю нашего коридора.

— Моя не годится — осталась почти голая палка.

— Беги в верхний коридор, спроси там!

— Там вовсе нет швабры.

— Так сбегай на кухню!

— Кухня заперта.

— Экий ты! Ищи, где-нибудь найдёшь!

На поиски за шваброй направились два надзирателя и три арестанта. Общими силами им удалось исполнить поручение.

— Что у вас за безобразие — такая грязь и нет швабры? — спросил я, когда старший надзиратель вышел.

— Начальник экономит, заставляет нас покупать швабры на собственные деньги. Разве напасёшься? — ответил надзиратель.

— А высшее начальство бывает в тюрьме?

— Прежде вице-губернатор следил за порядком, да он переведён. С тех пор никто не смотрит. Нам тоже служба такая, что хуже нельзя. Начальник ввёл порядок, чтобы надзиратели не вели сношений с арестантами, ни у кого нет своего коридора. Каждый день бывает новое распределение. Не с кого и спрашивать. Нам тоже муки сколько — не дай бог! А жалования двенадцать рублей.

После уборки пришёл сам начальник, совсем молодой поручик. Даже на расстоянии от него разило водкой.

— Нужно внести ещё стол и табуретку, — сказал я.

— У нас этого не полагается.

— В первый раз вижу такую тюрьму.

— А я в первый раз слышу, чтобы в тюрьмах давали столы и табуретки.

— Вы служили где-нибудь, кроме Тульской губернии?

— Нет, не служил.

— В том-то и дело. Как мне возможно устроиться с обедом?

— Как хотите.

— Вот перечень припасов, которые нужно купить. Пусть приготовят в тюремной кухне.

— У нас, кроме артельных котлов, нет посуды.

— Пусть купят на мой счёт.

— У нас и готовить некому — повара умеют варить только арестантскую пищу.

— Значит, сумеют сварить простой суп.

— Это вообще неудобно. Вот что я придумал: позовите тюремного доктора и потребуйте больничную порцию. Я предупрежу доктора.

— На это я не согласен.

— Ну, как хотите.

Я всё время говорил резко, а тут обозлился ещё больше.

— Есть ли, наконец, в Туле бакалейные лавки и рестораны?

— Да, вы можете посылать.

— Я желаю иметь ежедневные прогулки.

— У нас нет ни отдельного дворика для вас, ни свободного надзирателя для надзора.

— Мне до этого дела нет. Я имею право на прогулки.

— Хорошо, будете гулять после вечерней поверки. Послал купить яиц; в ноябре их и в Туле не оказалось. Надзиратель объяснил:

— Москва... оно, конечно... в Москве всё можно достать... Москва — город столичный...

Когда мы сидели в вагоне, кругом стоял шум от жалоб на порядки тульской тюрьмы.

— Десяток тюрем видел, — нигде не давали такой гадости вместо хлеба.

— Вместо мяса какая-то гнилая солёная рыба — есть нельзя.

— Два дня не могли допроситься купить молока для ребёнка.

— За осьмушку махорки дерут восемьдесят копеек.

— Тула есть Тула — самый проклятый город.

На некоторое время слово «тула» (а не Тула) стало в вагоне нарицательным именем для обозначения всякой скверны. Справедливость требует отметить, что тульские конвойные ничуть не походили на тюремщиков: мягкость, предупредительность, постоянная весёлость и умение поддерживать образцовый порядок делали их идеальными конвоирами, по крайней мере с точки зрения арестантов.

От Тулы до Ряжска ехали в новом арестантском вагоне с решётками на окнах. Не совсем подсохшая краска нестерпимо пахла, когда затопили железную печь. Лавочки короткие, спинки низкие. Тесно, душно и шумно.

Рядом со мною сидело четверо «обратников», то есть ссыльнопоселенцев, бежавших из Сибири и возвращаемых обратно, трое из них в кандалах. Держатся гордо, и никто не осмеливается задеть их; со мной они очень любезны; говорят литературным языком; осанка свидетельствует о физической силе, выносливости и способности постоять за себя. В то время как прочие арестанты пересыпают свою речь непечатными выражениями и грязными намёками, обратники выражаются корректно и останавливают других. У меня они ни разу ничего не попросили, а приняв предложенные папиросы, старались отплатить услугой, не унижающей достоинства.

Один из обратников, человек высокого роста, ловкий и стройный, только что вынес три года арестантских рот. Он страшно озлоблен. Рассказывает о порядках, перед которыми бледнеет режим Шалаевуской каторги, описанной Мельшиным. Вообще арестантские роты, как и дисциплинарные батальоны, славятся жестокостью своих порядков. Что может делаться в провинции, если в петербургском Литовском замке, рядом с Мариинским театром и консерваторией, без устали свищет розга и было открыто, что в розги вплетается железная проволока? По рассказу моего спутника, за три года у них в ротах умерло из двухсот пятидесяти человек сто четырнадцать. Работать заставляют по 18 часов в сутки. У нашего обратника вырвалась, между прочим, такая фраза:

— В воскресенье только и отдохнуть, а тут проклятые черти выдумали чтение с картинками. Читают разные побасёнки... Бывало стоишь на чтении и спишь.

И этот человек, проклинавший «просветителей», только что вырвавшийся из ада, понизил голос до шёпота, когда по ходу рассказа нужно было употребить не совсем цензурное выражение.

Иное впечатление производит высокий старик, остзейский уроженец, тоже обратник. Он приезжал на родину, соскучившись по семейству. В вагоне он много плясал, гремя кандалами; постоянно ссорился, особенно с конвойными, у которых составилось убеждение, что этот арестант непременно с дороги убежит. Было в этом старике что-то лакейское и отталкивающее; вместе с тем он любил попрошайничать.

Дальше сидел старик крестьянин: из Тобольской губернии он пошёл в Киев на богомолье, расстроил здоровье и, как милости, просил возвращения на родину по этапу. Он тяжело кашлял, был жалок и, несмотря на всё это, не вызывал к себе симпатии.

Одна баба унимает крикливую девочку, другая хихикает и шепчется с конвойным. Становится трудно разглядеть лица в полутьме, пропитанной махорочным дымом. Конвойные оглушительно поют, стараясь перекричать друг друга в припеве:

Ай, Люба-барыня

И Ваню ударила,

Вдарила, врезала

Три раза.

Голова трещит от шума и смрада.

В Ряжске смена конвоя и пересадка. Вид нового начальника конвоя, крикливого и хлопотливого фельдфебеля, не обещал спокойствия в пути до Пензы. Приняв бумаги и несколько раз пересчитав арестантов (нас было всего двадцать восемь человек), он засуетился по поводу вещей.

— Выноси, выноси скорее! Помогите! — обратился он к солдатам тульского конвоя. Только что сложили вещи между путями, как поезд двинулся для манёвров. — Как же вещи? — засуетился опять фельдфебель. — Скорее! Скорее! Бросайте на тормозную площадку. Помогите!

При переходе в другой поезд он беспрерывно кричал: «Пошёл, пошёл, пошёл», — хватая при этом за рукав ближайших арестантов. Показались товарные вагоны с двумя окошечками и решётками.

— Неужели нас повезут в скотских вагонах?

— Не беспокойтесь, в скотских никто не поедет! Мы найдём для вас хорошее место.

Этот ответ рассеял моё предубеждение против суетливого фельдфебеля. И действительно, ехали отлично. Старика остзейца, по совету тульских конвойных, подвергли особенно строгому надзору.

В Пензе тот же суетливый фельдфебель отпустил меня с вокзала на извозчике с одним солдатом. Уже больше часу сидели мы в приёмной комнате пензенской тюрьмы, когда с улицы послышался крик хлопотливого фельдфебеля:

— Приехали?

— Приехали.

— Ну, слава богу!

Вместо камеры меня привели в карцер с одним слуховым окошечком под самым потолком. Пришёл начальник тюрьмы.

— Вам не нравится камера? К сожалению, это единственное помещение, которое мы можем предоставить вам. Тюрьма мала, арестантов куча, штат недостаточен — просто мука. Вы не поверите, у нас арестанты спят вповалку на полу в коридорах. В будущем году начнут пристраивать флигель, а пока вот бьёмся, как видите. Дверь у вас будет весь день открыта — можете гулять где угодно.

Против таких речей невозможно было спорить, тем более что в тоне не было решительно ничего начальственного.

При тюрьме нет ни штатного доктора, ни постоянного дежурного фельдшера. Я простудился и просил послать хоть в частную аптеку за хинином. Начальник ответил:

— Этого нельзя делать без доктора. Позвольте, вспомнил: у меня есть хинин. — Он позвал надзирателя: — Пойди ко мне на квартиру и спроси у жены синюю коробочку с порошками; она стоит на шкафчике слева.

— Но мне очень неудобно пользоваться бесплатно вашим лекарством. Вы должны взять его стоимость.

— Пустяки, завтра возьму из тюремной аптеки. Куда вы спешите? Посидите.

Этот разговор происходил в тюремной конторе.

Начальник стал расспрашивать о петербургской одиночной тюрьме (Крестах): он ещё не видел тюрем нового устройства. К концу своего рассказа я заметил, что пою дифирамб в честь петербургской тюрьмы: очевидно, после встречи с тульскими дикарями всё, что не Тула, стало в моих воспоминаниях окрашиваться в розовый цвет.

Пензенские надзиратели мужиковаты и грубоваты. Но это не тульская преднамеренная грубость, а грубость деревни. Я ходил по тюрьме. В одной камере на машине работают гильзы, в другой — рамки и подносы из шишек хвойных деревьев.

— Где вы научились этому?

Начальник вызвал всех арестантов объявить, кто, что умеет делать. Один бродяга потребовал шишек и научил других, как делать. Во время выставки этих рамок было продано на тысячу пятьсот рублей.

В других камерах арестанты портняжили, плели цыновки и лапти.

При отъезде из тюрьмы мне позволили взять извозчика. Конвойному велели идти сзади. Он обратился к извозчику:

— Ты не очень гони, ведь я не лошадь.

Чтобы не ехать шагом, я посадил конвойного возле себя.

Вокзал был пуст. Я читал газеты в зале второго класса, конвойный сидел тут же поодаль.

В поезде от Пензы до Самары пришлось сидеть в вагоне, отведённом для семейных арестантов. Душно и тесно, зато нет махорочного дыма; мужчин всего человек шесть. Конвойные обращаются с семейными грубее, чем с бывалыми арестантами. Непечатная брань слышится чаще, чем в мужских вагонах. Раздаётся детский голосок, отчётливо и громко произносящий непристойное выражение. Бабы хохочут.

Рядом со мной сидит деревенская женщина с грудным ребёнком. Мужа услали в Сибирь, не дождавшись двух дней, пока семейство придёт из деревни. Теперь бедная мать скитается по этапам без мужа, с четырьмя детьми, из которых старшей девочке менее десяти лет; поразительны были нежность и терпение, с которыми она ухаживала за детьми:

— Ваня! Ванечка! Родненький мой! Голубчик! Что же ты всё плачешь? Не плачь, золотой мой! Что же мне с тобой делать? Перестань, голубчик.

Я ещё никогда не слыхал в голосе матери, ухаживающей за больным ребёнком, таких глубоких нот задушевной любви. Нельзя было не покориться властной силе такого чувства, невозможно было претендовать на беспокойство от детского крика. Сперва я приписал эту нежность тому, что Ваня — единственный сын. Но оказалось, что мать и с девочками обращается так же любовно. Три ночи она не спала перед выездом из Пензы и ни разу не прилегла за весь тридцатичасовой переезд до Самары. За всё время — ни одного резкого слова к детям.

По другую сторону сидело семейство с двумя детьми. Одеты по-городски, бедно, но прилично; говорят на каком-то старинном языке. Подальше — рабочий с семейством, тоже ведущие себя корректно. А рядом с этими семьями совсем непринуждённо держат себя женщины из деревни. От их резких голосов звон стоит в ушах. Если заговорят разом несколько, то нет сил терпеть, и конвойные ежеминутно кричат:

— Да не галдите же! Галдят — гал-гал! У меня муж хороший, у меня муж скверный! О чём тут говорить? Ведь ночь, люди хотят спать.

— Уж и говорить нельзя! Молчишь-молчишь, инда одуреешь!

— Разве я запрещаю говорить? Я приказываю только не галдеть. Правду говорят: две бабы — базар, три — ярмарка.

— Не от радости галдим. В деревню придём — там наплачемся. А теперь хоть бы на минуту забыться.

Конвойный смягчается:

— Я только того и прошу: говорите потише.

Минут пять слышится сдержанный шёпот, затем возобновляется оглушительное галдение. Теперь выходит из себя другой солдат:

— Эй вы, тупорылые. Вам ли говорят — не галдите. А то в сортир посажу и наручни надену!

— Посидим и в сортире. Нам там не хлеб есть.

— Да говорят же вам: потише. Как напьются чаю, так и начнут кричать. Не дам кипятку до самой Самары. Понимаешь!

— Понимаю... и поднимаю, — острит баба.

— А понимаешь, так слушайся. Экая голосистая!

— Какая есть, не назад лезть.

Долго ещё резонился конвойный, чтобы добиться на минуту сравнительной тишины.

Кокетливая женщина в красном сарафане тщетно унимала плачущего ребёнка, наконец отшлёпала. Плач стал громче. «Иди ко мне», — позвал я. Девочка тотчас послушалась, с жадностью выпила чай и, уже весёлая, попросилась обратно к матери. Они скоро должны выйти на промежуточной станции, чтобы следовать этапом в родную деревню. Когда поезд остановился, они некоторое время постояли с вещами на площадке вагона, потом вернулись.

— Куда же мы теперь?

— Из вашей волости конвой не пришёл. Поедешь в Самару, а через неделю обратно повезём в Пензу. Так и будем возить, пока не случится этапа к проходу поезда.

Женщина, видимо, обрадовалась этой проволочке: должно быть, мало хорошего ждало её в родной деревне, и не от радости она, по выражению солдата, «галдела».

За Самарой мне случилось встретить человека, случайно арес­тованного за отсутствие паспорта и совершенно измученного бесконечной ездой между Уфой и Самарой «в ожидании этапа» из какой-то захолустной волости.

В Самаре на втором пути стоял в момент нашего прибытия поезд с арестантами. В одном из окон я увидел Преображенского.

«Дальше поедем вместе», — мелькнула радостная мысль.

— Сейчас переходить в другой поезд? — спрашиваю у конвойного.

— Нет, в тюрьму. Ваша партия выедет через неделю. — Это был тяжёлый удар, ещё сильнее раздражавший тем, что долгая остановка была совершенно лишена всякого смысла.

В сырую холодную ночь месила уличную грязь продрогшая арестантская партия, спеша добраться до тюрьмы. Стали перекликать и поодиночке впускать на грязный тюремный двор. Партия, включая и детей, долго ещё дрогла на ветру, пока исполнялись разные формальности и шла сортировка. С унтером самарской конвойной команды у меня вышла крупная перебранка вследствие оскорбления, ничем с моей стороны не вызванного.

«Здесь хуже Тулы», — подумал я.

Я попал в крохотную одиночку, впрочем чистую, со столом и табуреткой. Сна не было. На душе скверно. Чем ближе к концу, тем несноснее становится тюремный режим, а эти непонятные и порой явно бессмысленные задержки прямо выводят из себя. Зачем, в самом деле, понадобилось вести партию в Тулу? Почему не в Чернигов и не в Кострому? Сибирский этап! Почему же не идёт он безостановочно в Сибирь? А это ожидание и перекличка в холодную ночь на грязной улице! А этот дурак унтер! Но хуже всего возобновление одиночного заключения. В битком набитом и душном вагоне всё-таки легче чувствуется. Для меня теперь общество каких бы то ни было людей лучше одиночества. Кажется, я предпочёл бы общую палату дома умалишённых. Думалось, что довольно натерпелся, и вот опять! Годы бесконечного изныванья в стенах одной и той же камеры казались счастьем без тени тревоги дальнего пути. Казалось, настал конец мучению. Я встретился с людьми, ожил и привязался к товарищам, точно к старинным своим друзьям. Минутами на вокзалах получалась полная иллюзия воли. И вот она, эта столь желанная воля, почти уже осязаемая, опять исчезла. Проклятие! Когда же конец?

Настало утро после бессонной ночи. Начальник идёт! Чтобы предупредить неизбежные недоразумения и оскорбительное обращение на «ты», спешу отрекомендоваться:

— Политический пересыльный такой-то...

— Что вы говорите? Разве вы не узнаёте меня? Я вас сразу узнал...

Вглядываюсь — бывший старший помощник петербургской одиночной тюрьмы. Бывало, обходя камеры, он никогда не задавал обычных глупых вопросов, а спешил сообщить какие-­нибудь мелкие факты из тюремной или внешней жизни. Эти сообщения, безразличные сами по себе, дают лишённому впечатлений заключённому пищу для мысли и оставляют приятное воспоминание о посещении хотя бы и тюремщика. Теперь он заговорил:

— Видите, куда я попал? Эта Самара — Азия, Содом и Гоморра! Общества нет! Грязь, грязь и грязь. А тюрьма! Видите! В Петербурге каждая пылинка на счету, а здесь стены разваливаются. На днях ночью ограбили тюремную церковь, и ничего не найдёшь. На прошлой неделе послали арестанта в полицию для удостоверения личности, а он оттуда бежал. И точно знал, что удастся бежать: обобрал здесь предварительно своего соседа по камере...

Позже я узнал, что жертвой беглеца был Снятков. Я рассказал начальнику о столкновении с конвойным унтером и спросил, куда нужно подать жалобу.

— Вы думаете чего-нибудь добиться? Бросьте! У здешней конвойной команды особые нравы. Можете представить: они разучились командовать «шагом марш» и кричат: «Айда!» Не нужно ли вам чего-нибудь?

С двух слов мы установили взаимные отношения. Дороже же всего мне было сравнительное спокойствие вследствие уверенности, что здесь не встретишь пустых и мелочных придирок и что всё, на что я имею право, будет предоставлено без всякой помехи.

В Самаре нашлись знакомые. Они добились свиданий. Связь с внешним миром окрасила эту последнюю неделю одиночки.

Перед выездом из Самары никто не знал, будут ли и на сколько времени остановки в Уфе, Челябинске, Омске. Можно себе представить общую радость, когда, севши в вагоны, партия узнала, что теперь мы поедем безостановочно до Красноярска! Вольные пассажиры, вероятно, не могут себе представить, что значит провести несколько дней в переполненном вагоне, ни разу не имея возможности даже выйти на вагонную площадку, чтобы подышать свежим воздухом. Но что за беда! Лучше быстрая операция, чем хроническое мучение по тюрьмам.

Чем ближе момент выхода из этого мира, тем напряжённее ожидание, тем сильнее бьёт по нервам всякая несообразность...

...Конец! Остались позади кандалы, штыки, серые шинели и арестантские полушубки. Вокруг меня люди, которые сумеют оценить и во мне человека! Я знал, что я не один, я могу двигаться, говорить без мысли о внезапном перерыве по воле какой-то внешней силы!

Случилось, что спутники замешкались на дворе; я вошёл в комнату один. Вид человеческого жилища произвёл потрясающее впечатление. Дикой нелепостью показались минувшие годы. Жестокость пережитого морального истязания, разделённого на миллионы частиц во времени, вдруг стала понятна во всём безобразном целом. Смешанное чувство беспредельной ненависти и какой-то полуудовлетворённой мести охватило душу. Зачем, за что было всё это? И есть ли на свете мера, которая искупила бы вину мучителей? Слёзы бессильной злобы — последние тюремные слёзы — подступили к горлу.

Послышались шаги, весёлые голоса. Прочь воспоминания! Предо мной новая жизнь! Долой бессилие!... Стряхнуть «это» скорей, скорей!... Нужно жить!...

Трудно и медленно вступал я в жизнь. Кругом шум и говор, а я то и дело забываю всё окружающее и по-тюремному начинаю ходить из угла в угол.

Я отвык обращаться с предметами обычного обихода. Ножи ломаются в моих руках, посуда летит на пол, мебель опрокидывается — нарушена способность ориентироваться в обстановке более сложной, чем тюремная камера. Точно ребёнку, приходится заново привыкнуть ко многим обиходным движениям.

Чтобы читать, нужно остаться одному в комнате, а это такая мука! А если случится остаться одному, то, по странному противоречию, не является самостоятельной мысли о возможности выйти из комнаты, гулять по улице, в поле, в лесу. Инициатива убита. Меня дружески гонят из дому: идите гулять! Через четверть часа возвращаюсь: расстояние, необычность положения пугают и давят. Легче и спокойнее ходить по комнате. Бывало в одиночке ходил многими часами подряд, до полного физического и морального изнеможения... Теперь ходьба в течение одного-двух часов кажется удовлетворением необходимой потребности и доставляет удовольствие.

Не хочется браться ни за какое дело. В одиночке работал или по принуждению, или тогда, когда голова начинала трещать от пустоты и нужно было убить время. Продолжаешь смотреть на всякое занятие с тюремной точки зрения: по душевному состоянию, по настроению я в состоянии сейчас не браться за работу, чтобы уйти от самого себя, — ну и слава богу, незачем браться за дело!

Вместо того чтобы ценить время для работы, одиночка с бесцельным трудом приучила смотреть на работу только как на способ убить время, — кажется, это самый глубокий, самый вредный и наиболее трудно излечимый душевный след нескольких лет жизни в условиях, противных всем требованиям человеческой природы. Эта своеобразная болезнь накладывает свой отпечаток на всё поведение, на всю последующую жизнь.