Мои воспоминания начинаются с 1903 года, когда мы жили в доме Улановых в Антипьевском переулке[11]. До этого я помню отдельные факты нашей жизни, но самого отца и связанные непосредственно с ним события помню плохо.

В.С. Серов

Вспоминаю нашу квартиру в доме Долгоруковых в Знаменском переулке[12]. При доме был огромный двор и большой чудесный сад. Там, где теперь Музей изобразительных искусств имени Пушкина, находился плац, на котором проезжали верховых лошадей, и мы детьми залезали на деревья и часами наблюдали это зрелище. Шили мы внизу, в первом этаже, в левом крыле дома. Дом был старинный, стены в нем были невероятной толщины, подоконники на окнах такие глубокие, что оконные ниши казались маленькими комнатками.

К взрослым приходили гости: пианист Майкапар, Пастернаки, Досекины, Мануйловы, Кончаловские, из Петербурга приезжали Бенуа, Дягилев, Философов[13].

Как-то, когда мы завтракали, прямо с улицы, раскатившись по широкому двору, въехал к нам в столовую на велосипеде Паоло Трубецкой, с которым папа был очень дружен[14].

С этой квартирой пришлось расстаться, так как она понадобилась владельцам, и мы переехали по соседству, в дом Улановых, о котором упоминала выше[15].

Квартира эта была выстроена по старинному образцу, и три этажа. Внизу – парадное и кухня, на втором этаже – комнаты для взрослых, на третьем – в мезонине – комнаты для детей. Отопление голландское. В комнатах было не очень тепло, а подчас и совсем холодно. Окна выходили в огромный долгоруковский сад.

В этом саду было много птиц, в особенности ворон, которых папа так любил и которых он мог наблюдать и зарисовывать бесконечное количество раз. К вечеру их слеталась целая туча. Они с громким криком долго устраивались на ночь, потом, вдруг, точно по сигналу, сразу все поднимались и опять начинали кружиться над деревьями. Так повторялось много раз, пока, наконец, они не размещались на ветвях и затихали покряхтывая. Иана стоял у окна и внимательно, я бы сказала любовно, наблюдал за ними.

Работал папа у себя в кабинете. Мастерской у него не было. В кабинете стоял стол из светлого, некрашеного дерева, сделанный по его рисунку в Абрамцеве, Мольберт, диван, пианино, на котором я занималась, несколько стульев и небольшой шкафчик, вроде тумбочки, и двумя ящиками. В нем хранились краски, карандаши, палитры, мастихины[16].

Мастихинов у папы было много; были они различной величины, формы и мягкости, от очень жестких до мягчайших, нежнейших.

Папа часто счищал написанное. Он любил писать по оставшемуся тончайшему красочному слою.

Палитры, кисти всегда были в идеальной чистоте. На стол о лежали книги, журналы, листы бумаги, акварельные краски, уголь, ручное зеркало, в которое он часто проверял написанное им, перочинный нож, ножницы, Кожаные футлярчики для карандашей и угля. Вещей намного, но все вещи первосортные, добротные.

Почти ничто не выдавало присутствия в этой комнате художника. Не было ни разбросанных тканей, ни меховых шкур, ни ваз, ни искусственных цветов для натюрмортов, ни картин на стенах.

Лишь в столовой висели: папин зимний пейзаж – вид из окна в Домотканове (пастель) – и акварель Бенуа «Финляндия»[17]. В гостиной висело очень красивое старинное небольшое серебряное зеркало и пейзаж Сомова «Весна в Версале»[18].

Папа очень любил игрушки. У нас до сих пор стоит книжный шкаф, сделанный тоже по папиному рисунку, очень простой, под красное дерево. На верхней полке под стеклом стоят папины игрушки, как стояли при нем[19].

Там и кланяющиеся кавалеры, и дамы из Троице-Сергиевской лавры, и изумительная японская змея, сделанная из сердцевины тростника, и тигр со страшными глазами, с кивающей головой из папье-маше, и чудесная маленькая полированная черная гондола из Венеции, маленькие шляпки-бонбоньерки, птицы, рыбы, кастаньеты, яркие крупные бусы, привезенные им из Греции, которые надеваются там на мулов.

Что папа обожал – это вербное гулянье, карусели, марионеток, петрушек, в деревне – масленичное гулянье, ярмарки, на рождество – елку.

С нами, детьми, он часами готов был ходить по вербному базару или проводить время на Девичьем поле, когда там было гулянье.

Детей он любил очень, любил с ними возиться, смешить, озадачить какой-нибудь шуткой, любил дразнить, так что дети и любили его и побаивались «Тутушку (двухлетнего младшего сына. – О. С.) целую в тепленькую щечку», – пишет папа[20].

«Что Наташечка, милая, сердитенькая?»[21]

«Наташечку поцелуй, но пусть она не пихается»[22].

С детьми он был прост, как и со взрослыми. Как человек предельного вкуса, он не допускал в отношениях никакой слащавости, сюсюканья. Не было сказано никогда никому таких слов, как «кошечка», «солнышко», «деточка».

При необыкновенной доброте и отзывчивости требовательность к себе и к тем, кто был ему близок, боязнь сентиментальности, боязнь «расчувствоваться» и огромное чувство юмора приводили иногда к другой крайности: насмешки могли поранить – прямота воспринималась как суровость. Временами хотелось, может быть, большего проявления нежности и ласки.

Заканчивая одно из писем к папе, Бенуа пишет: «Целую Тебя, друг (хотя ты и не любишь, чтобы Тебя целовали)»[23].

Малейшая пошлость была для него нестерпима. Когда мне было лет восемнадцать, один присяжный поверенный подарил мне, в чаянии играть со мной в четыре руки, Римского-Корсакова «Шехеразаду». На нотах он написал несколько обыкновенных банальных слов, каких точно, я теперь не помню. Папе они не понравились. Очень деликатно и осторожно он как-то спросил меня: «Олюшка, можно мне эту надпись отрезать?» Я сказала: «Пожалуйста». Он взял ножницы и аккуратно вырезал надпись. На лице у него было выражение полного удовлетворения.

Между прочим, когда папа писал эскиз к занавесу для балета «Шехеразада», я часто, по его просьбе, играла ому эту вещь Римского-Корсакова[24].

Времени заниматься воспитанием детей у папы было Мало, а детей было много – шесть человек: я – старшая, потом четыре брата и младшая дочь Наташа, которой было три года, когда папа умер.

Воспитание главным образом ложилось на маму[25]. Папа призывался лишь в особых случаях или если сам оказывался свидетелем какого-либо поступка или разговора. Помню, как-то раскапризничавшийся брат Юра (было ему года три, вся голова в кудрях, с большими, слегка выпуклыми, как у близоруких, глазами) ревел и не желал прекращать своего плача. Папа поднял его и посадил на спинку дивана (диван был довольно высокий, с полкой наверху) и говорит ему: «Кричи громче». Юра надбавляет крик. «Еще громче». Юра ревет еще сильнее. «Ну, еще». Юра вдруг останавливается, глубоко вздыхает, лицо у него красное, мокрое от слез, и говорит: «Больше не могу». – «Ну, тогда слезай». Папа снял его, и тот пошел мирно играть.

Чувствовали себя дети с отцом непосредственно и просто, но, как я уже говорила, побаивались его.

Как-то старший брат Саша (было ему лет восемь) пришел в кабинет и, посмотрев на рисунок, стоявший на мольберте, медленно отойдя, солидно заявил: «Мне нравится твой натюрморт». На мольберте стоял рисунок натурщицы. Это определение папу очень развеселило.

В 1911 году, весной, папа с мамой уехали за границу, сначала в Париж, а потом на Международную выставку в Рим. Папа пишет мне: «Благополучно доехали вчера в город Париж… Ефимовы ничего, молодцом… Что у вас там (в Москве? – О. С.). Воображаю, как мальчишки были довольны, возвратившись домой и спровадив родителей, найти в шкафу красного дерева нетронутую корзину пирожных.

Ваши родители О. и В.

Мама и я просим Сашу не есть так много булок. Затем до свидания»[26].

В другом письме: «Милая Олюшка, ну как ты справляешься со своим хозяйством? Бедненькая, бросили мы все на твои маленькие плечи. Что здоровье твое… Ты ничего не пишешь о своем здоровье. Как мальчики-парии (им было уже лет по шестнадцать-семнадцать. – О. С.) поживают между собой – тихо ли? Благопристойно ли? Господин репетитор что и как? Как насчет занятиев вообще. Как бы не того – не оставили бы наших молодцов каждого в своем классе. Можно ведь и с репетитором остаться – бывают такие случаи и не в одной Одессе…

Живем хорошо… Да, да, пусть мальчики, как приходят из гимназии, переодеваются – это просит мамаша, и я со своей стороны присоединяюсь и готов то же самое требовать, ибо сие весьма рационально. Думаю, что в Сашином руководстве по легкой атлетике это тоже рекомендуется…

Пусть мальчики (просит мама) вытирают ноги, когда приходят, а то пыль, и не объедаются пасхой.

Обнимаю. В. С.»[27]

Поздравляя брата Сашу с окончанием гимназии, он написал ему, что чередование пятерок с четверками – вещь самая благородная, когда одни пятерки – скучно, тройки – режут глаз.

Спрашивал, что Саше привезти в подарок – часы или подзорную трубу[28].

Видели мы папу довольно мало. Он часто уезжал и Петербург. Последние годы жизни много был за границей. Одно время он так часто ездил в Петербург, что как-то шутя сказал, что придется ему поселиться в Бологом – на полпути от Москвы к Петербургу.

Маме он писал: «Жди меня не с нетерпением, а с терпением»[29]. И в другом письме: «А к Рождеству домой – по тужите… Хочется в Москву на Воздвиженку…»[30].

В.С. Серова

Приехав как-то в Москву в жару, в июле, папа описал «летнее» состояние города:

«Ну, вот… дождались тепла. – Ох, жарко сегодня, – как вам известно, я не большой любитель жары, да еще и городе, да еще в Москве. Все вылезло, выползло на улицу – все бабы, с детьми или беременные, сидят на подоконниках, в подворотнях, на тротуарах, и все это лущит семечки – что-то невероятное. Сядешь на извозчичье сиденье – в семечках, на подножках – семечки, и трамвае весь пол в семечках… бульвары, скамьи – все засыпано семечками. Скоро вся Москва будет засыпана этой дрянью. На бульваре видел няньку – у нее дите спало – оно было засыпано семечками»[31].

В Москве он был очень занят: преподавал в Школе живописи, куда ходил аккуратно к девяти часам утра, участвовал в Совете Третьяковской галереи[32], писал заказные портреты, работал дома над историческими темами, над баснями[33], в свободное время читал. Массу прочел по истории, которой очень интересовался. С огромным интересом слушал в Школе живописи лекции Ключевского по русской истории[34]. Очень любил мемуары. Незадолго до смерти с большим удовольствием перечитывал Тургенева. Музыку любил и понимал. У него был прекрасный слух. Музыкальная атмосфера была той атмосферой, в которой он вырос как сын А. Н. Серова и Валентины Семеновны[35].

Он бывал всегда в концертах, театрах. Очень любил Моцарта.

В 1909 году ездил вместе с матерью Валентиной Семеновной в Байрейт слушать Вагнера[36]. «Хотя исполнители были так себе, – писал папа, – но зато сам Вагнер был велик – сцена (знаешь) Зигмунда с Зиглиндой с Валькирией Брунгильдой, объявляющих ему, Зигмунду, смерть – я еле выдержал – тут Вагнер гений как драматург и композитор – ужасно. Он нашел что-то между жизнью и смертью»[37].

В 1911 году папе очень понравился впервые поставленный у Дягилева балет И. Ф. Стравинского «Петрушка». Он писал, что «это настоящий вклад в современную русскую музыку. Очень свежо, остро – ничего нет Римского-Корсакова, Дебюсси и т. д., совершенно самостоятельная вещь, остроумная, насмешливо-трогательная»[38].

Встречались мы все за обедом в шесть часов. После обеда папа очень любил отдохнуть и подремать на диване около голландской печки.

Ел он мало. Любил сладкое. Вина не пил почти совсем. Курил массу, курил папиросы и сигары.

За обедом шел общий разговор. Никаких специальных разговоров об искусстве не велось. Папа не любил «трактатов об искусстве». Говорил папа мало, но все сказанное им, несмотря на лаконичность, было необыкновенно образно и остро. Часто легким движением головы, каким-то неуловимым жестом руки, усмешкой, взглядом добавлялся оттенок к сказанному. Подразнить, как я уже говорила, папа любил и детей и взрослых. Ему ничего не стоило изобразить кого-либо или дать остроумное прозвище, которое оставалось за человеком навеки. Иногда, заметив в собеседнике смешную сторону, привычку или манеру, он начинал ей подражать, но настолько незаметно и так виртуозно, что собеседник этого не замечал, и только окружающие потешались этой игрой. Нам же он не позволял ни критиковать, ни осуждать кого бы то ни было, всегда нас останавливал, не любил ни злословия, ни сплетен.

Он отличался необыкновенной деликатностью по отношению ко всем, с кем приходил в соприкосновение; случайно обидев кого-нибудь, долго мучился от сознания причиненной другому неприятности, и тем не менее его боялись. Боялись и любили.

Боялись папу, в общем, все: и знакомые, и родные, и ученики, и меценаты, и заказники, и сами модели. Но страх этот был не унижающий, а возвышающий и очищающий. Внушал он его не озлобленностью, не раздражением, не несправедливыми поступками, не каким-либо самодурством, а просто всем своим существом. Его невероятная правдивость и беспощадная требовательность к себе невольно заставляли каждого в его присутствии как бы оглядываться на самого себя.

Кого он совершенно не терпел – это «почитателей его таланта». В обращении с ними он мог дойти даже до грубости.

Папа всегда готов был помочь чем мог. Деньгами помогал легко и просто, хотя самому ему они доставались нелегко. Он не ждал, чтобы их у него попросили. Когда они у него были, он сам предлагал.

М. А. Врубель, В. Д. Дервиз, В. А. Серов. Фото. 1883–1884. (?)

Николай Павлович Ульянов[39] рассказывал мне, что как-то он шел вечером домой. Мороз был такой сильный, что все предметы были окутаны туманом. Вдруг он услышал совсем близко голос: «Николай Павлович, не нужно ли Вам денег, я сейчас богатый», – папа только что получил за оконченный портрет деньги и ехал на извозчике домой. Он вылез из саней, распахнул, несмотря на мороз, шубу, достал бумажник и дал Николаю Павловичу нужную тому сумму.

Мне он писал из-за границы, чтобы я не сокрушались насчет дороговизны и что так много уходит денег: «Их будет выходить все больше и больше. Пожалуйста, но отказывай ни себе, ни в хозяйстве в необходимом»[40].

Атмосфера в доме у нас была отнюдь не богемная. Все были заняты, учились, работали, ходили в школу, занимались музыкой. Братья учились еще столярному ремеслу.

Папа находил, что мама похожа на голландку. Она и чистоту любила, действительно, как голландка. Папа тоже любил и чистоту и порядок.

Как-то я взяла у него со стола ножницы и забыла положить их на место. Ему они спешно понадобились во время работы и не оказались под рукой. Разгневался он ужасно, с пылающим лицом выговаривал мне за неаккуратность и за невнимание.

Одет был всегда безукоризненно чисто. Строгий, прекрасно сшитый костюм, чаще всего коричневый или серый, и сам он был какой-то необыкновенно чистый. Я никогда не видела у него грязных рук. В редких случаях они были в угле или чуть-чуть запачканы краской или пастелью.

Руки у папы были совершенно особенные: небольшие, квадратные, не пухлые, но довольно мягкие и вместе с тем плотные. Кожа очень тонкая, блестящая, розоватого цвета.

Все движения рук легкие, точные и энергичные. Кто-то из врачей сказал, что он мог бы быть замечательным хирургом.

Болезней папа боялся панически. Болезнь детей, мамы ввергала его в полный мрак. Всегда мерещились ему всякие осложнения, ужасы, плохой исход.

Мама в данном случае была ему полной противоположностью. Она была жизнерадостной и оптимистичной по природе. Всегда надеялась на лучшее и просто, и легко, и вместе с тем энергично шла навстречу опасности, стараясь сделать все возможное, чтобы ее устранить или умерить. Так как детей было много, а детских болезней без конца – всякие свинки, кори, скарлатины, ветряные оспы и т. п., – то болели довольно часто. Мама при заразных заболеваниях сразу облачалась в белый халат и белый берет, специально сшитый для этих случаев, и поселялась с больными или больным в карантинном помещении – на верхнем этаже. Папа и все домашние разговаривали с ней, стоя внизу, около лестницы.

Мама была человеком удивительной душевной чистоты и непосредственности. В ней до самой старости сохранилось что-то девичье, юное. У нее были большие серые глаза и пушистые, легкие-легкие вьющиеся волосы, очень тонкие черты лица, замечательная кожа и ослепительной белизны зубы очень красивой формы.

Когда папа женился и познакомил маму с П. П. Чистяковым[41], тот сказал: «Ну, с такого лица только ангелов писать». Когда говорят слово «ангел», то чаще всего это определение вызывает образ не красоты, а красивости и, может быть, даже известной сладости. Но никакой ни красивости, ни сладости ни во внешнем, ни во внутреннем облике мамином не было.

Вот что пишет о маме в своих воспоминаниях художница Нина Яковлевна Симонович (папина двоюродная сестра; мама с тринадцати лет воспитывалась в семье Симоновичей, с которыми до конца жизни сохранила самые дружеские, родственные отношения): «Доброта Ольги Федоровны была необыкновенной. Доброта бывает ведь очень различных оттенков. Часто бывает такая, которая отдает себе отчет в степени своей доброты. Ольга Федоровна совсем и никак не отмечала всего огромного количества тех добрых дел, которые она успевала сделать буквально для каждого, кто попадал в ее поле зрения, кто в этом нуждался, и делала это так легко, как другой и для себя не сделает. Такая доброта перерастала уже рамки личного и становилась явлением общественным»[42].

Хочу привести мамино письмо, коротко, наспех написанное, в котором так чувствуется вся ее заботливость. Был август месяц, мы жили у себя на даче в Финляндии. Мама и папа поехали в Петербург, откуда папа должен был ехать в Москву, а мама вернуться на дачу. У папы заболел зуб, и они задержались в Петербурге.

«Олюшка, у папы гнойное воспаление в зубе. Был сейчас зубной врач. Если все будет хорошо, завтра приеду, т. е. в пятницу. Если вам мало мяса, в субботу попросите почтальона непременно привезти от Самойлова (лавка в шести верстах от нас. – О. С.). Закажите, что хотите, – крем, мороженое. Пока до свидания. Берегите Наташу и Антошу. Что-то холодно. Антоша чтобы отдыхал и много не бегал, не прыгал. Папа и я всех целуем. Спешу дать письмо Василию Васильевичу (Матэ. – О. С.). Сейчас он едет, а мы с папой, значит, одни в Академии. Одну Наташу не оставляйте, чтобы ее ветром не прихлопнуло (не ветром, конечно, а дверью; от ветра у нас на даче были страшные сквозняки. – О. С.), и чтобы она Антоше глаза не выколола, и чтобы в колодец не свалилась, и чтобы из окна не упала. Уж так досадно, что приключилась эта история с зубами и я сижу в Петербурге, а папа не может уехать»[43].

Бенуа писал после папиной смерти: «Никто из нас не болел так за других, как Серов, никто не любил так глубоко, так верно. Я не имею права описать его как семьянина, но скажу все же здесь, что это был идеальный супруг и идеальный отец»[44].

Бенуа прав. Я не помню у нас дома ни одной настоящей ссоры между папой и мамой, ни одного сказанного Грубого слова. Были и раздражения, и обиды, и огорчении, но все это какого-то другого толка, и в них, как и во всем, не было ничего ни вульгарного, ни злого, ничего, похожего на то, что называется обычно «семейными сценами».

Серов с женой в Италии. Фото. 1911.(?)

Папа поселился в Москве потому, что боялся, что вырой петербургский климат был вреден для мамы, так как у нее были слабые легкие. Все письма к маме, начиная с юношеских лет, тогда еще к невесте (они были женихом и невестой в продолжение нескольких лет), и кончая письмами 1911 года, пронизаны заботой и вниманием.

«Лёлюшка, дорогая. Зачем так волнуешься… Главное – береги свое здоровье и детей…»[45].

«Спасибо за письмо и за двадцатидвухлетнее доброе сожительство», – писал папа в 1911 году в год смерти[46].

В том же 1911 году из Парижа: «Так я тебя огорчил своим первым письмом, какие глупости. Прости, мне нечего было писать – ты только что уехала – вот и все. Не нужно историй…»[47]

«Лёлюшка! Что же ты мне ничего не напишешь? Как вы все и что вы? Может быть, ты думаешь, что мне не нужно ни твоих писем, ни знать ничего о вас?

Напрас-но-с, и огорчительно-с, и незаслуженно-с. Покорнейше прошу мне писать хотя бы несколько строчек»[48].

Вот только в этих письмах упоминается о каких-то недоразумениях или разногласиях. Прибавить мне к ним нечего, они говорят сами за себя.

В ноябре 1903 года папа, проезжая по Мясницкой, почувствовал невыносимую боль в области желудка[49].Подъехав к Школе живописи, он с трудом поднялся по лестнице и упал, потеряв сознание. Его внесли в квартиру директора – князя Львова[50]. Были вызваны врачи, которые никак не могли определить болезнь. Положение было настолько тяжелое, что пришлось сказать о завещании.

Завещание цело до сих пор. Оно было подписано И. С. Остроуховым, Д. В. Философовым и С. С. Боткиным[51].

Болезнь осталась неразгаданной. Папа очень страдал. Было подозрение на гнойник, но места этого гнойника никто не мог определить – тогда ведь не пользовались так широко рентгеном. Решено было делать операцию.

Перед операцией он захотел повидать детей, но всех детей везти врачи не разрешили. Находился он еще в Квартире Львова. Мама привела только меня и брата Сашу как старших. Папа лежал удивительно красивый. Привычный цвет лица у него был красноватый, а тут лицо было бледное, черты лица правильные, строгие, Полосы и борода длиннее и темнее, чем обыкновенно. Поздоровавшись с нами, чтобы не выдать своего волнении (мысль о близости смерти его не оставляла), он постарался улыбнуться и сказал, посмотрев на меня: «Вот какая большая, совсем учительница». Чтобы ехать к отцу, мне надели на мое школьное платье почему-то крахмальный высокий белый воротник, которого я никогда раньше не носила и в котором у меня был совсем непривычный для меня вид. Я чувствовала себя неловко в этом жестком воротнике, и, кроме того, мне казалось, что папа считает меня слишком маленькой, чтобы я могла по-настоящему понять все, совершающееся с ним. Говорить ему было трудно: он был очень слаб. Вскоре мама отвезла нас домой.

Мама все время была при папе и лишь изредка приезжала к нам ненадолго. Большой наш дом со всеми детьми, прислугой, гувернанткой как-то велся. Бабушка, Валентина Семеновна, была вся в папиной болезни; страх за жизнь сына ее совершенно парализовал, она ни о чем не могла думать, ничем не могла заниматься. Вести хозяйство она вообще не умела. Несмотря на то, что я была еще девочкой, мне пришлось взять бразды правления в свои руки. Телефона у нас не было, бабушка каждый день ездила к папе узнавать о его здоровье. До конца жизни у нее осталось воспоминание о том, как она в страхе и тоске подъезжала к зданию Школы на Мясницкой, показывалась вывеска магазина Пло, вот сейчас, через несколько секунд, будет квартира Львова, и уже некуда будет спастись от того неизбежного известия, которое там ее ожидало.

А.Н. Серова, была женщиной необыкновенной. Ученица Антона Рубинштейна, блестящая пианистка и композитор. Ей принадлежат четыре оперы: «Уриель Акоста», «Мария Д’Орваль», «Илья Муромец» и «Встрепенулись». Для «Уриеля Акосты» эскиз декорации к сцене в синагоге делал В. Д. Поленов. Опера шла с большим успехом в Большом театре в Москве и в Киеве[52]. В газете того времени читаем: «Начиная со второго акта послышались вызовы автора, и, когда на сцене среди исполнителей появилась невысокого роста женщина с энергичным лицом, залу потрясли аплодисменты».

После третьего акта и особенно после четвертого – та же история. По окончании оперы – целая овация: «крики, рукоплескания, мелькающие по парапетам лож во всех ярусах платки и т. д.».

Опера «Илья Муромец» была поставлена в театре Мамонтова. Илью Муромца пел Шаляпин.

Тридцать лет своей жизни Валентина Семеновна посвятила деревне.

Поехав в 1892 году в Симбирскую губернию во время голода для организации помощи населению, она осталась там для музыкальной работы с крестьянами.

Обладая огромной энергией, непоколебимой волей, темпераментом, большими организаторскими и режиссерскими способностями, она создала труппу из крестьян, с которыми исполняла сцены из «Игоря», «Хованщины», «Рогнеды» и «Вражьей силы».

Исполнялись ее учениками и романсы, дуэты и хоры Глинки, Даргомыжского, Римского-Корсакова, Чайковского.

С этой труппой Валентина Семеновна разъезжала по городам и селам, зимой – по железной дороге и на санях, летом – на лодках по Волге.

По вечерам она знакомила крестьян с литературными произведениями русских классиков, вела беседы на общественные и политические темы. Многие из ее учеников вышли на революционный путь.

Крестьяне были преданы бабушке безгранично, любили ее и уважали, говорили ей: «Когда умрешь, мы тебе на свой счет памятник поставим».

Полиция всегда за ней следила. В 1904 году она была выслана из пределов Симбирской губернии.

Приехав в Москву, она устраивает в 1904–1905 годах столовые для бастующих рабочих и организует передвижную «Народную консерваторию» для рабочих подмосковных заводов.

В 1917 году, по первому зову ее бывших учеников, желая, как она выразилась, «перед смертью увидеть свободное Судосево» (деревня Симбирской губернии, где она жила и работала), она поехала туда, плохо оправившись от второго удара, не владея рукой, но полная радостного вдохновения. «Это будет, – говорила она, – законченный круг жизни».

Библиотека в Судосеве была последним проявлением ее общественной работы.

«Все успехи в этой области (музыкального просвещения народных масс. – О. С.), – писала „Правда“ после ее смерти в 1924 году, – навсегда будут связаны с именем человека, десятки лет своей жизни посвятившего русской деревне и ее музыкальному обслуживанию»[53].

Меня, свою старшую внучку, она очень любила. Когда мне исполнилось восемь лет, она начала заниматься со мной музыкой.

Тринадцати лет я поступила в Музыкальную школу Гнесиных, но и тогда, во время бабушкиного пребывания в Москве, наши занятия не прекращались. Бабушка будила меня в семь часов утра (сама она всегда вставала в четыре часа), и до школы мы играли с ней в четыре руки сонаты Бетховена, Моцарта, Гайдна, произведения Сен-Санса, Грига, Мендельсона, Шуберта. После мы шли на генеральные репетиции и на концерты в Филармонию слушать эти произведения в оркестровом исполнении.

Преподавательница она была изумительная, но страстная и требовательная до предела.

Боялась я ее ужасно, перед уроком у меня холодели руки.

Если какое-нибудь место не выходило, бабушка, сверкая глазами, кричала: «Играй, как хочешь, чем хочешь: рукой, кулаком, но чтобы вышло».

Вскоре папу перевезли в лечебницу Чегодаева в Трубниковский переулок. Там ему была сделана операция. При операции присутствовали его друзья – доктор Сергей Сергеевич Боткин, приехавший из Петербурга, Иван Иванович Трояновский и другие врачи. Операцию делали хирурги Березкин и Алексинский. Березкин один не решался делать операцию. «Личность больного, – говорил он, – исключительная, слишком дорогая и для родного искусства и для всего общества».

У дверей лечебницы толпились люди, ожидая известия об исходе операции (и после операции все время приходили справляться об его здоровье).

Операция была очень тяжелая.

Выяснилось, что у папы было прободение язвы желудка, которое в свое время не смогли определить. Вследствие воспалительного процесса все внутренности были в спайках.

Папа долго пролежал в лечебнице. К концу января он оправился настолько, что мог ходить и немного работать. Весной папа с мамой уехали за границу[54].

После этой болезни где-то в глубине души осталось навсегда и у папы и у нас какое-то настороженное предчувствие несчастья.

Мало кто знает, что «Царевну Софию» Репин писал с бабушки. Она очень похожа. Позировала бабушка в позе, ей самой свойственной[55].

С 1897 по февраль 1909 года папа преподавал в Школе живописи, ваяния и зодчества.

С приходом папы в Школу живописи многое в ней преобразилось. Он настоял на том, чтобы были приглашены Левитан, Коровин[56], Трубецкой, для общеобразовательных классов – видные профессора. Курс русской истории читал Ключевский. По папиной же инициативе открылся при Школе живописи магазин, где заграничные материалы для рисования и живописи продавались значительно дешевле, чем в других магазинах. Расширились помещения для мастерских. Папа умел требовать, и его слушались.

Серов на рыбной ловле. Фото.1905. (?)

Много стоило ему труда наладить дело с женской натурой. До его прихода в Школе живописи позировали только мужчины. Папа сам принял участие в поисках натурщиц. Ездил вместе с Н. П. Ульяновым по разным адресам, расспрашивал знакомых, от Школы были даны в газетах объявления. Уговаривая смущенных женщин позировать, Серов объяснял им, что художникам надо учиться, как учатся доктора, что бояться им нечего. «Вскоре, – пишет Ульянов, – эти новообращенные модели, позирующие на первом сеансе в слезах, чувствуют себя в полной безопасности среди занятых своим делом молодых людей и „строгого учителя“, работающего вместе с ними»[57].

На занятиях в мастерской пана работал вместе с учениками, примостившись где-нибудь на стуле или на положенной набок табуретке, совсем близко к натуре, чтобы не загораживать ее своей работой (холстом или картоном).

Во время работы от поры до времени он взглядывал на потолок или в окно, чтобы непосредственнее потом увидеть натуру. Если работал гуашью, то часто зажигал спички, чтобы подсушивать мокрые места.

Ученики рассказывали, что он требовал от них безусловного сходства с натурой: «чтобы была она, а не ее сестра», «надо добиваться портретности в фигуре, чтобы без головы была похожа», «самое главное, как взять натуру, как разместить ее на холсте», «рисовать нужно туго, как гвоздем». Терпеть не мог, чтобы изображение лезло из рамы, заставлял его вписывать «туда», вглубь.

Подойдя к ученику, посмотрев на его работу, он молча брал уголь или кисть и крепкой, уверенной рукой поправлял контур. Иногда Серов переписывал ученику всю его работу.

«Все, что делал Серов в своей мастерской, было направлено… к „постановке зрения“ и развитию чувства художества… подобно постановке голоса у певцов», – пишет Ульянов[58].

Сам Серов, по утверждению его современников, обладал абсолютным видением цвета (как бывает абсолютный слух).

В.Д. Дервиз[59] вспоминает, как однажды, после смерти Серова, он пришел к Чистякову. Чистяков часто говорил еще тогда, когда Серов был его учеником, что он не встречал в другом человеке такой меры всестороннего художественного постижения искусства, какая отпущена была природой Серову. И рисунок, и колорит, и светотень, и характерность, и чувство цельности своей задачи и композиции – все было у Серова, и было в превосходной степени.

Тут в разговоре они коснулись способности Серова видеть и передавать цвет, и Павел Петрович привел один случай, относящийся ко времени пребывания Серова в Академии. Обсуждая работы академистов, кто-то из профессоров высказал мнение, будто Серов не видит цвета, и Чистяков, утверждавший противное, предложил произвести такой опыт: заставить Серова положить на чистый холст одно пятно цвета определенной точки на теле. Опыт был произведен в присутствии спорившего профессора. Серов выполнил задачу так, что споривший признал выполнение безукоризненным.

«Работать – значит гореть», – говорил Серов[60]. «Для живописи надо тратиться и тратиться, если имеете намерение чего-нибудь достигнуть, а при желании можно сделать все, надо только захотеть»[61].

«Нужно уметь долго работать над одной вещью, – говорил Серов, – но так, чтобы не было видно труда»[62].

Над одной и той же задачей папа мог работать без конца, нисколько не утомляясь и не пресыщаясь и нисколько не задумываясь над тем, сможет ли он это использовать в дальнейшем.

«Он не мог равнодушно видеть модели, – пишет художник Яремич, – чтобы сейчас же не начать ее рисовать, в дружеском ли кругу, в классах ли – безразлично… у Серова модель подлинная страсть»[63].

Помню, как на первом концерте в Москве знаменитого скрипача Изаи папа вынул осторожно из кармана альбомчик и стал его зарисовывать. Изаи это заметил и сердито отвернулся.

Потом они познакомились, и папа сделал с него замечательный рисунок, которым Изаи был так доволен, что сбоку на рисунке написал свое имя[64].

Папа безжалостно уничтожал свои собственные работы, если они его не удовлетворяли. Как-то он переписал совершенно законченный портрет на новый холст только потому, что ему не понравилась блестящая поверхность фона, не тон, а качество поверхности, и он, взяв новый холст, написал фон в том же тоне, но темперой, и вновь написал весь портрет[65].

В 1905 году, весной, часть учеников Училища живописи обратилась к Серову с просьбой устроить под его руководством временную мастерскую вследствие прекращения занятий в Школе. Валентин Александрович предложил П. Эриксону и нескольким его товарищам, порывавшимся уже и ранее поучиться у Серова, взять на себя хлопоты по подысканию соответствующего помещения и по устройству в нем мастерской, которую имели бы право бесплатно посещать ученики его класса. Взамен Серов изъявил согласие преподавать живопись[66].

«Первое появление в мастерской Валентина Александровича, – пишет Эриксон, – останется навсегда в моей памяти: среди мертвой тишины вошел к нам Серов и принялся проверять работы. Подойдет, остановится и смотрит, смотрит без конца. Делается как-то жутко, и с трепетом ждешь приговора. Справедливо заметил один из наших товарищей, что на него Серов так действует, что когда он даже дома рисует, то ему все кажется, что сзади стоит Валентин Александрович и смотрит на его работу. Оценки были в большинстве случаев жестоки, а замечания удивительно метки.

Валентин Александрович не любил разных пустых красноречии, а двумя-тремя словами ясно определял все: „Сытина поменьше“ или: „Что вы запустили какую иллюминацию“».

Портрет художника Левитана. 1893

Один из учеников долго рисовал одно интересное и очень женственное лицо модели и, думая, что работа ему удалась, с нетерпением ждал Валентина Александровича. Подошел Валентин Александрович, окинул взором рисунок да вдруг на вопрос ученика, похожа ли модель, коротко ответил: «Вышел у вас дворник».

Мне пришлось рисовать женскую голову, и Серов нашел, что «она на вас похожа, вы не удивляйтесь, я не шучу, бывает – рисуешь женскую натуру и вдруг сам себя изобразишь…

Я ведь не умею объяснять, а вот если хотите у меня учиться, так смотрите, как я рисую». Почти что все наши работы Валентин Александрович исправлял сам, не отдыхал, влагал всю свою душу, стараясь доставить каждому из нас возможно больше пользы. Проходило обыкновенно время окончания класса, а модель все позировала, и Серов работал, окруженный своими учениками, которые восторгались каждым его мазком и с удивлением смотрели, как в какие-нибудь двадцать минут Валентин Александрович вылеплял общую форму модели, до того похожую, что было чем восхищаться.

Жаль, что потом он заставлял снимать свою работу с полотна и часто не отходил до тех пор от ученика, пока следы его кисти не были уничтожены. А после вдруг скажет: «Вот вы сделайте вроде этого, но лучше»[67].

«Дайте в ногах больше гусара (стояла женская натура), а в бровях – Мефистофеля».

Другому ученику: «Вы, я слышал, энциклопедист, велосипедист и еще что-то, – надо быть живописцем».

Один из учеников любовался своим произведением, потирая руки. Пришел Серов. Проходя, взглянув на мольберт, сказал: «А не похоже. Не нарисовано. Да, не нарисовано. Возьмите карандаш и засядьте за форму».

Как-то Туржанский обратился к Серову: «Вы не видали моего щенка?» – «А вы не подписывайте раньше времени», – пишет Н. П. Ульянов[68].

Подбадривая одного из учеников, впавшего в уныние, папа уговаривал его начать работать «через неохоту», что ничего, если сначала будет плохо, потом появится злость, злость помогает, что нечего ждать вдохновения, надо самому идти к нему.

Очень часто Серов говорил ученикам: «Разве это живопись – это копирование. Где же искусство?»

Как-то в полном негодовании папа кричал на ученика: «Вы ходите, только когда я хожу, и больше ничего не делаете», и на другого: «Когда художник рисует, надо тратиться, а не сидеть в мягком кресле и водить по полотну взад и вперед кистью».

Этот ученик поставил около себя шоколад и ликер и, усевшись удобно в кресло, рисовал; он был глуховат и все говорил: «А», «а».

Папа нагнулся и крикнул ему в ухо: «Тратиться нужно».

Коровин говорил: «И мне часто попадало от Серова». Как-то у Коровина в мастерской писали натурщицу. «Зачем вы пишете большие фигуры, – сказал Коровин, – я в Париже видал, пишут маленькие». Ученики стали писать, как сказал Коровин. Вдруг раздался возглас: «Серов идет». Серов вошел в класс, окинув взглядом работы, проговорил: «Куколок стали писать». «Ну что же, – быстро проговорил Коровин, – пишите, как писали раньше».

Всюду папа искал новые дарования и всячески старался в талантливом ученике углубить его творчество, не давя на его индивидуальность. Он никому не навязывал своего личного мнения, но ему хотелось, чтобы каждый художник высказался с наибольшей полнотой. Радовался всякой удаче, и «какое было внимание, – пишет Н. Я. Симонович, – к тому, в чем он видел искру искусства, и какое уважение к нарисованному, независимо, принадлежит ли оно безвестному ребенку или знаменитости»[69].

Но не спускал он ничего ни себе, ни другим.

«Какая-то безусловная вера сразу влекла к Серову… Необычайная власть Серова сказывалась во всем. Трудно было с Серовым разговаривать, но иногда это удавалось» (из воспоминаний художника М. Ф. Шемякина, ученика Серова)[70].

Обаяние его суровой личности было так велико, что, несмотря на испытываемый страх, ученики все же чувствовали себя с ним легко.

Папа всегда выслушивал все, что ему говорили насчет его живописи, даже людей, совершенно не сведущих в этом. Иногда даже нас, детей, спрашивал, что нам нравится и что не нравится. То подвергая высказанное мнение строгому анализу, если чувствовал нелепость этой критики, то с легкой, юмористической и забавной насмешкой, отыскивая меткое словцо, посылал его по адресу критики. Но не всегда относился он так спокойно, ограничиваясь одной улыбкой; иногда такая критика, несмотря на то что он ее не искал и, может быть, глубоко презирал в душе, жестоко действовала на него, и он говорил с унынием: «Ведь вот, поди же, знаю, что он ничего не смыслит в живописи, а умеет так сказать, что хоть бросай все, всю охоту к работе отобьет».

В 1908 году в ответ на свою просьбу заниматься рисованием в Школе живописи А. С. Голубкина, тогда уже известный скульптор, получила отказ ввиду ее политической неблагонадежности в прошлом. Попечитель школы – он же московский генерал-губернатор – признал ее ходатайство не заслуживающим внимания и не подал его на высочайшее имя.

Просьба Голубкиной обсуждалась на Совете по инициативе Серова.

Портрет А.Я. Симонович

«Анна С[еменовна] Голубкина – одна из настоящих скульпторов в России – их немного у нас, – писал папа, – и просьба ее уважения заслуживает»[71].

Серов отказа не стерпел и, несмотря на уговоры и просьбы учеников, преподавателей и князя Львова, вышел из состава преподавателей училища[72].

«После многолетней борьбы с бюрократической обстановкой в училище, – пишет Ульянов, – где все говорили об искусстве, но никто не решался подойти к решению самого главного из вопросов, не предусмотренных уставом, Серов нашел дальнейшее свое пребывание здесь бесполезным и подал в отставку.

Многие только тогда по-настоящему оценили, чем был для них Серов. Учащиеся всех отделений поняли, кого они лишились в лице этого необыкновенного человека, который будто бы не любил и не умел преподавать, но который, как никто, имел все данные в иных условиях стать исключительным руководителем»[73].

На телеграмму учеников (подписали ее сто сорок человек) папа ответил телеграммой:

«Господа ученики, из училища я действительно вышел. В утешение могу сказать одно: ни в каких казенных училищах и академиях учить не стану»[74].

На это ученики писали в телеграмме 11 февраля 1909 года: «Дорогой учитель, Валентин Александрович, скорбя о потере нашего незаменимого учителя, с которым связаны наши лучшие порывы и надежды, мы в лице Вашем горячо приветствуем художника, который выше всего ставит свободное искусство. Глубоко благодарим за то, что Вы дали нам, за все Ваше пребывание в школе, и твердо надеемся вновь увидеть Вас как учителя не в этой казенной, а в другой, свободной школе. Общее собрание учащихся Училища живописи, ваяния и зодчества»[75].

Папина телеграмма ученикам: «Благодарю собрание за добрые чувства ко мне. Буду хранить вашу телеграмму как самую дорогую мне награду. Серов»[76].

Почти всем остался неизвестен один факт из папиной биографии. В 1905 году Серов, имея семью в шесть человек, вызвал на дуэль одного крупного московского фабриканта-мецената за то, что тот оскорбил Валентину Семеновну Серову[77].

Папа отменил свое решение только после того, как вышеупомянутый меценат извинился перед ним и перед бабушкой и взял свои слова обратно.

А были это ведь не пушкинские времена, когда дуэли были в моде, и Серову было не двадцать лет.

«Этот молчаливый, часто угрюмый человек, – писал о Серове после его смерти Бенуа, – был влюблен в жизнь, во всю ее пестроту: он и шум ее любил, суматоху… он был зорким, страстным и усердным наблюдателем жизни… Но Серов был не только внимательным зрителем жизни, он был и ее горячим участником.

Серов был самым ревностным другом и самым чутким к своему долгу гражданином… гражданином, готовым даже на героические поступки и на всякие жертвы в отстаивании своих убеждений. И надо было слышать, каким гневом наполнялась сдержанная речь его, каким заревом пламенело его спокойное лицо, чтобы почувствовать присутствие здесь не одних минутных вспышек, но целой стихии.

Эта стихия Серова была правда, правдивость… Этот культ правды вязался с какой-то, я бы сказал, античной преданностью. Для нас, его ближайших друзей, утрата эта была совершенно уничтожающая, ибо он был нашей совестью…»[78]

Брюсов писал тогда же: «Он без колебания, не заботясь о последствиях, исполнял то, что почитал своим долгом. Биографы Серова расскажут впоследствии, как часто эта античная покорность долгу заставляла его совершать поступки, которые с житейской точки зрения казались безумными»[79].

В 1885 году Владимир Дмитриевич Дервиз, друг Серова и Врубеля по Академии, женился на папиной двоюродной сестре Надежде Яковлевне Симонович.

Родители Надежды Яковлевны – Яков Миронович Симонович и Аделаида Семеновна (сестра Валентины Семеновны Серовой) – были образованнейшими, передовыми людьми своего времени. Яков Миронович – врач, Аделаида Семеновна – педагог.

У нее имеются очень ценные труды по дошкольному воспитанию, ей же принадлежат идея и организация первых детских садов в России[80].

Несмотря на многочисленную семью: у них было семь человек детей (пять дочерей и два сына) и воспитывалась с тринадцатилетнего возраста моя мама-сирота (ее мать, пациентка Якова Мироиовича, умерла от чахотки, и Симоновичи взяли девочку к себе), при вечной нужде в материальных средствах, они не теряли ни бодрости духа, ни веры в свои идеалы, ни стремления ко все новым и новым знаниям.

«Что-то высокое, честное, внушающее безграничное доверие трогало всех, приходивших с этой семьей в какое-либо соприкосновение», – писала о семье Симоновичей в своих воспоминаниях Валентина Семеновна[81].

Аделаида Семеновна была натурой женственной, мягкой, доброй и вместе с тем человеком очень твердых убеждений.

Она была из тех людей, которые незаметно, без шума и без слов, не ожидая ни от кого благодарности, оказывались там, где в них в данный момент была нужда. К ней и папа и мама на всю жизнь сохранили редкое доверие, уважение и глубокую привязанность.

Страсть к рисованию, проявившаяся у папы с самого раннего детства, его талант были поняты и оценены его матерью. Валентина Семеновна сделала все, чтобы дать верное направление этому таланту. Репин был художник, которого она ближе всех знала и высоко ценила. Ему-то она вверила «художественную» судьбу сына[82].

Музыкальная и общественная деятельность Валентины Семеновны, частые поездки за границу, в Киев, в деревню не давали ей возможности создать сыну постоянную семейную обстановку. Папа подолгу жил у родственников и друзей.

Семья Симоновичей стала для него родным домом. В ней он нашел, по словам Валентины Семеновны, «свой очаг, свои душевные привязанности… Здесь, в этой семье, довоспитался он, дорос и считал ее, эту семью, своим нравственным термометром»[83].

К Симоновичам папа привел своих двух друзей по Академии: Владимира Дмитриевича Дервиза и Михаила Александровича Врубеля.

Встречались все главным образом по субботам, после трудовой недели. Тут и рисовали, и пели, и лепили, и играли на рояле, устраивали шарады, живые картины – веселились от души. Вскоре образовались три пары: Дервиз и Надежда Яковлевна Симонович, папа и Ольга Федоровна Трубникова, Мария Яковлевна и Врубель. Две первые завершились браком. Врубель же поехал, по приглашению Прахова, в Киев расписывать Кирилловский монастырь, Мария Яковлевна уехала в Париж учиться скульптуре, и их пути разошлись[84].

В 1886 году Владимир Дмитриевич Дервиз купил в Тверской губернии, в шестнадцати верстах от Твери, имение Домотканово. Купил он это имение, отчасти отвечая духу времени, желая участвовать в работе земства и культурной работе с крестьянами, а отчасти потому, что как художника-пейзажиста его влекла деревня.

Остановить свой выбор именно на Домотканове посоветовал ему Серов, который, побывав там, сразу пленился окружающим пейзажем. Приобретя это имение, Владимир Дмитриевич Дервиз поселился в деревне.

Домотканово не было родовым имением, с какими-либо сохранившимися традициями, с портретами предков на стенах, с красной или карельской мебелью, с оставшимися доживать старыми слугами.

Дом был простой, в виде большого четырехугольного ящика, низ – кирпичный, оштукатуренный, белый, верх – серый, дощатый. На доме никаких украшений, только в сад выходила небольшая каменная площадка – терраса с большими белыми колоннами, поддерживающими деревянный простой балкон. Таким образом, все же это был «ампир», хотя простой и скромный.

По бокам террасы – огромные кусты сирени, белой и лиловой. Небольшой садик с клумбами. Тут же начиналась аллея из высоких старых лип, которая спускалась к прудам. Прудов было восемь, и среди темной листвы ольхи и других деревьев они были необыкновенно живописны. Аллеи тенистые. В них было всегда прохладно и влажно.

Особых доходов Домотканово его владельцам не приносило. Владимир Дмитриевич и его жена Надежда Яковлевна слишком мало походили на настоящих помещиков.

Были они оба натурами тонкими, одаренными, гуманными. Близкие, их окружавшие, тоже были людьми незаурядными.

Благодаря этому Домотканово заняло совершенно особое место среди тверских помещичьих усадеб. Способствовало этому еще и то, что Домотканово занимало центральное место в разбросанных кругом имениях и от всех находилось на недалеком расстоянии.

Кто только не бывал в Домотканове: земские деятели, толстовцы, пчеловоды, доктора, учителя, агрономы, художники, артисты.

Сам Владимир Дмитриевич был страстным певцом. Не обладая большим голосом, он пел очень выразительно и музыкально и ознакомил всех своих слушателей с романсами Чайковского, Римского-Корсакова, Шумана, Шуберта.

Серов обожал Домотканово и бывал там начиная с 1886 года до последнего года своей жизни. Приезжал он в Домотканово как в родной свой дом. Приезжал он в самое разное время, живал там по неделям, по месяцам. Приезжал и один и с семьей. В 1896 году жил все лето.

Владимиром Дмитриевичем Дервизом была отведена Серовым школа, которая летом была свободна. Около этой школы был написан мамин портрет – «Лето», находящийся в Третьяковской галерее[85]. Мы с братом, тоже там изображены в виде намека, как цветовые пятна.

Помшо, как мы, не зная, собственно, кто нам нужно делать, стояли и вертели в руках сорванные цветки. «Позировали мы», выражаясь высоким слогом, недолго. Папа отпускал нас, и мы бежали опрометью к оставленным нами занятиям: к ловле головастиков, выискиванию по берегам прудов «чертовых пальцев», к укачиванию щенят, с которыми мы играли, как с куклами.

По вечерам мимо дома гнали стадо. Стадо было большое. Мы стояли за оградой в саду около калитки, держа в руках куски черного хлеба, и протягивали их коровам. Коровы, проходя, задевали своими толстыми боками о забор и, беря хлеб, обдавали руку горячим, сопящим дыханием. От стада шел замечательный запах молока, смешанный с запахом самих животных: коров, овец, телят. Живя в Домотканове, папа часто вместе с нами наблюдал это «шествие».

В Домотканове Серовым написано огромное количество вещей, среди них портрет его двоюродной сестры Марии Яковлевны Симонович – «Девушка, освещенная солнцем», написанный им, когда ему было всего лишь двадцать три года[86].

Портрет он писал три месяца. Мария Яковлевна, сама художница-скульптор, позировала безмолвно и терпеливо. Папа мог писать спокойно, не торопясь.

Мария Яковлевна, вспоминая то время, пишет: «Мы работали запоем, оба одинаково увлекаясь: он – удачным писанием, а я – важностью своего назначения.

Сеансы происходили по утрам и после обеда – по целым дням. Он изучал и писал лицо в утренние часы при одном и том же освещении, а после обеда, когда освещение менялось, подготовлял рисунок аксессуаров: руки, одежду и пейзаж.

„Писаться“, – раздавался его голос в саду, откуда он меня звал.

Усаживаясь с наибольшей точностью на скамье под деревом, он руководил мною в постановке головы, никогда ничего не произнося, а только показывая рукой в воздухе со своего места, как надо подвинуть голову туда или сюда, поднять или опустить, а иногда требовал просто только подумать о передвижении; так оно должно было быть незначительно, что одной мысли было достаточно, чтобы лицо поместилось на надлежащее место само собой.

Зима в Абрамцеве. Церковь. Этюд. 1886

Я должна была постоянно думать о чем-нибудь приятном, для того чтобы не нарушать раз принятое выражение. Вообще он никогда ничего не говорил, как будто находился перед гипсом. Мы оба чувствовали, что разговор или даже произнесенное какое-нибудь слово уже не только меняет выражение лица, но перемещает его в пространстве и выбивает нас обоих из того созидательного настроения, в котором он находился, которое подготовлял заранее, которое я ясно чувствовала и сберегала, а он сохранял его для выполнения той трудной задачи творчества, когда художник находится на высоте его.

Он искал нового способа передачи на полотне бесконечно разнообразной игры света и тени при свежести красок, без чего портрет казался ему нестоящим. Он искал мучительно. Ему казалось иногда, что вот-вот он начинает понимать и достигать своего, но, глядя на расстоянии на написанное, он говорил: „То – да не то, то – да не то“ – и, видимо, страдал, не находя удовлетворения в не успокаивающихся поисках новой техники для нового детища.

Начало его работы на полотне поражало всегда своей смелостью. „Надо кипеть“, – говорил он.

С первых же штрихов кистью, когда еще ничего не было вырисовано, позирующий со всем своим характером уже просвечивал, как казалось, сквозь какой-то туман; еще несколько мазков – и этот еще только намеченный первый облик поражал зрителя. Ловко и с уверенностью очерченный и как будто уже законченный, стоял перед вами тот, которого он только теперь собирался писать и писал долго.

Он все писал, а я все сидела. Часы, дни, недели летели, вот уже начался третий месяц позирования… Да, я просидела три месяца… и почти без перерыва, если не считать те некоторые утренние или послеобеденные сеансы, которые приходилось откладывать из-за плохой погоды или из-за какого-нибудь внешнего препятствия. В эти несчастные пропуски он писал пруд, над которым работал в то время в серую погоду.

В начале четвертого месяца вдруг я почувствовала нетерпение. Я знала, что он выполнил ту задачу, которую себе назначил. Продолжать писать дольше было бы даже опасно: часто художник, желая достигнуть чего-нибудь еще более совершенного, портит то, что есть. Я этого боялась и потому со спокойной совестью сбежала, именно сбежала, в Петербург, под предлогом своих занятий по скульптуре в школе Штиглица.

Когда я собралась уезжать в Петербург, Серов подарил мне три рубля на дорогу. Эта сумма представляла для него нечто, а мне она очень пригодилась. Он, как многие художники того времени, страдал вечным безденежьем.

Любя искусство, он был счастлив только в беззаветном служении ему и страдал, когда материальные условия жизни вынуждали его делать работу не по душе»[87].

«Появившаяся в Третьяковской галерее „Девушка, освещенная солнцем“ уже закрепляет имя нового выдающегося мастера, – пишет художник Ульянов в своих воспоминаниях о Серове. – Не только на выставках, но и в самой галерее едва ли можно было найти работу, равную ей по своеобразной живописной технике, а главное, по необыкновенной пленительной свежести»[88].

Серов считал этот портрет одним из лучших своих произведений.

В 1895 году с Марии Яковлевны Симонович, тогда уже Львовой (она вышла замуж в Париже за жившего там русского врача), Серовым в том же Домотканове написан изумительный, радостный, летний, весь пронизанный солнцем портрет.

Этот портрет был в России в 1914 году на посмертной выставке картин Серова, после чего был возвращен Львовым в Париж.

Перед самой войной, в 1941 году, Мария Яковлевна думала передать его Третьяковской галерее.

Страшные события – вторжение немцев во Францию, в Париж, война – не дали ей осуществить своего намерения[89].

В Домотканове папой задуман был портрет Пушкина в аллее парка. Это был заказ Петра Петровича Кончаловского, отца художника Кончаловского, для издания сочинений Пушкина.

В аллее стояла старинная длинная чугунная скамья в виде дивана. Для фигуры Пушкина позировал папе Владимир Дмитриевич Дервиз[90].

Ни в одном из существующих изображений Пушкина я не чувствую так «поэта», всей красоты его гения.

Голлербах пишет, что «„Пушкин в парке“ является непревзойденным шедевром посмертной пушкинской иконографии – при всей своей эскизности он является подлинным портретом и вместе с тем одним из самых виртуозных произведений Серова как рисовальщика. Портрет, глубоко лирический по настроению, конгениален „Воспоминаниям“ и элегическим стихотворениям Пушкина»[91].

Там же, в Домотканове, написаны портреты: Надежды Яковлевны Дервиз с ребенком (Третьяковская галерея), Аделаиды Яковлевны Дервиз (Русский музей в Ленинграде), Владимира Дмитриевича, «Баба в телеге», «Баба с лошадью»-пастель, «Октябрь», «Стригуны», «Выезжающая из-за сарая лошадь», «Масленичное гулянье», целый ряд зимних пейзажей, осенних, «Пруд», «Русалка»[92].

Как-то папа писал один из пейзажей. Деревенские мальчики обступили его и ужасно ему мешали. Избавиться от них не было никакой возможности, да и обижать их папе не хотелось. Писал он от дома на порядочном расстоянии. Чтобы хоть сколько-нибудь побыть одному, он послал их к Надежде Яковлевне Дервиз за тряпочками – вытирать кисти. Мальчишки сорвались и, как воробьи, полетели, почти не дотрагиваясь босыми ногами до земли, только штанишки похлопывали по худым ногам. Прибежав к Надежде Яковлевне, они потребовали тряпок. «Каких вам тряпок?»-удивилась Надежда Яковлевна. «Кисти вытирать. Мы там с Серовым пишем».

Глаза Прасковьи Анатольевны Мамонтовой, двоюродной сестры «Девушки с персиками»[93], и удивительная красота прудов, в особенности одного из них, самого глубокого, с темной водой, с опущенными густыми ветками ольхи, с особенным цветом воды из-за слоя коричневых прелых листьев на дне, настроили папу написать «Русалку». Писал он на мостках, ведущих от берега к купальне, причем ставил две доски поперек мостков. Перед ним стоял мольберт, сам он усаживался на табуретке, и рядом с ним стояла еще табуретка с ящиком для красок. Как-то, задумавшись, он подвинулся, центр тяжести переместился, и мольберт с холстом полетели в воду, а за ними и папа.

Для русалки ему необходимо было написать тело в воде.

Аделаида Яковлевна Симонович вспоминает, как однажды, в жаркий летний день, они (сестры) бежали с горы к купальне, а Серов грузно поднимался им навстречу от прудов. Увидев их, он остановился в умоляющей позе и серьезно, с волнением просил, чтобы они разрешили ему взобраться на крышу купальни и взглянуть, как они купаются. «Я совсем не помешаю вам… одну минутку… тихо-тихо посижу на крыше, вы совсем не заметите меня…».

Портрет Н. Я. Дервиз с ребенком. 1888 (1889?)

«Очень может быть, – пишет Аделаида Яковлевна, – что теперь его просьба была бы исполнена, но в те времена она показалась нам до комизма неприличной, и, получив категорический отказ, Серов уныло побрел от прудов. Он так убедительно, так картинно просил, что, войдя в воду, я невольно опасливо оглянулась на крышу купальни, не сидит ли он там, хотя и видела, как он ушел, и знала, что он был всегда так целомудренно честен»[94].

Папе пришлось удовольствоваться тем, что он опускал в воду на веревке гипсовую голову Венеры, найденную им в Домотканове, и несколько раз позировал ему мальчик, сидя в воде.

«Он был весьма серьезен и органически целомудрен, – пишет Репин, – никогда никакого цинизма, никакой лжи не было в нем с самого детства. В Киеве мы остановились у Н. И. Мурашко, учредителя киевских рисовальных классов (моего академического товарища еще по головному классу). Вечером пришел еще один профессор, охотник до фривольных анекдотцев.

– Господа, – заметил я разболтавшимся друзьям, – вы разве не видите сего юного свидетеля! Ведь вы его развращаете! – Я неразвратим, – угрюмо и громко сказал мальчик»[95].

В Домотканове папа очень много работал над баснями Крылова. Для них он делал массу набросков, даже и в тех случаях, когда другой художник рисовал бы по памяти. Для каждой басни он изучал соответствующую ей обстановку. Так, для басни «Волк и Журавль» он объездил все окрестные места Домоткапова, в которых обычно держались волки. Для басни «Крестьянин и Разбойник» он долго искал по всем пустошам, выгонам и лесам тощую, комолую коровенку и рисовал ее и действующих лиц, ставя натуру.

Для басни «Ворона и Лисица» он приставил лестницу к громадной ели на краю парка и, взобравшись на один из верхних суков, на котором, по его представлению, должна была сидеть ворона, делал оттуда зарисовки.

И для других басен он брал с натуры мотивы из окрестностей Домотканова и говорил, что действие многих басен он представляет себе именно в этих местах[96].

К басням он возвращался на протяжении пятнадцати лет. Делал бесконечные зарисовки, переводил на кальку уже нарисованные басни, опуская в них некоторые штрихи или атрибуты, ища для выражения басен наиболее лаконичный и выразительный язык. Рисунков к басням – бесчисленное множество. Все альбомчики испещрены ими. Тут и любимые им вороны, собаки, лошадки, волки, львы, лисицы, медведи, обезьянки, зарисовки деревьев и листьев, капустных грядок, изб, телег. Животных папа любил страстно.

Валентина Семеновна Серова пишет о нем:

«Его привязанность к животным была баснословна, он забывал все, готов был бросить всех, чтобы удовлетворить свою страсть – побыть в излюбленном обществе животных»[97].

Папа признавался, что изображение животных доставляло ему величайшее наслаждение.

«Мало сказать, что он любил рисовать зверей (воспоминания Н. П. Ульянова. – О. С.), он любил их, как любит естествоиспытатель, знал их характер и свойства, как знал характер и свойства людей.

С технической стороны иллюстрации к басням Крылова – это шедевр рисовального искусства. По бесконечному множеству вариантов на одну и ту же тему видно, чего стоила Серову „легкость его чистовых рисунков“»[98].

Двадцатилетним юношей Серов писал из Мюнхена своей невесте, что в Амстердаме ему готовилось еще одно весьма для него большое удовольствие – это прекраснейший, второй после лондонского, зоологический сад; это его почти так же радовало, как и замечательные картины в галереях, о которых он слыхал от своего прежнего учителя, художника Кеппинга[99].

В детстве папа страшно любил осликов. Любовь к ним осталась на всю жизнь. В 1911 году, в год смерти, папа пленился в Париже чудным крошечным осликом с огромными ушами, которого хотел привезти с собой в Россию.

В 1896 году Серов привез в подарок Домотканову из Абрамцева[100] от Мамонтовых в клетке живого теленка-бычка, очень породистого. Бычка этого в честь папы назвали «Тошкой» (Серова в детстве звали Тоней, Тошей, Антошей. Впоследствии друзья стали звать его просто Антоном).

Октябрь. Домотканово. 1895

Как-то зимой, поздно вечером, в Домотканово приехали двое. Деревенская девушка Секлитиния побежала докладывать хозяйке о приезде гостей. «Кто приехал?» – спросила Надежда Яковлевна. – «Тошка и с ним какой-то черный». Это были Серов и Левитан[101].

В Домотканове была большая книга с вопросами, вроде: кто ваш любимый герой в литературе, кто ваша любимая героиня, любите ли вы путешествия, чего вы больше всего в жизни боитесь и т. д. Приезжающие заполняли ее.

Серова тоже попросили написать ответы.

На вопрос, любите ли вы комфорт, он ответил: «О, да!» (с восклицательным знаком).

Роскоши папа не любил, но комфорт – да.

В детстве он прожил несколько месяцев в коммуне, организованной под влиянием романа «Что делать?» Чернышевского. Участники ее должны были все делать сами. Папе пришлось много раз мыть кухонную посуду. На всю жизнь запомнил он маленький, грязный, липкий комочек, называемый мочалкой, о котором без содрогания не мог говорить.

«Пишу портреты направо и налево, – пишет папа маме в 1910 году, – и замечаю, что, чем больше их сразу приходится за день писать, тем легче, право, а то упрешься в одного – ну, хотя бы в нос Гиршмана, так и застрял в тупике. Кроме того примечаю, что женское лицо, как ни странно, дается мне легче – казалось бы наоборот»[102].

Папе часто приходилось писать одновременно несколько портретов.

Если это и было, как он пишет, в каком-то смысле, может быть, легче, то стоила ему такая работа огромного напряжения. Если бы он так много не писал, не растрачивал так страшно своих сил, он прожил бы, вероятно, на несколько лет дольше. Но большая семья, поездки в Петербург и за границу, жизнь там требовали средств.

«Впрочем, ты, кажется, знаешь, – пишет папа в письме к невесте о портрете своего отца Александра Николаевича Серова, – каждый портрет для меня целая болезнь…»[103] В другом письме о портрете Цетлин: «Все в зависимости от того, как выйдет у меня нос или глаз и т. д., а я все (как всегда) ищу и меняю»[104].

«Кончаю портрет, что мне всегда мучительно»[105].

«Ну, кажется, справился я, наконец, с портретом, сам успокоился более или менее и завтра еду в Париж»[106].

К Илье Семеновичу Остроухову: «Застрял и завяз я тут в Сестрорецке с одним портретом (портрет присяжного поверенного Грузенберга с женой. – О. С.), не выходит проклятый…»[107]

Окончив этот портрет, папа писал маме: «…Патрет все-таки хотя и грязен, но то, что я хотел изобразить, пожалуй, и изобразил, – провинция, хутор чувствуется в ее лице и смехе, а впрочем, не могу знать, после виднее будет»[108].

Если портрет папе не очень нравился, он называл его «Портрет Портретыч».

В 1903 году Серов писал Юсуповых в их родовом имении Архангельском под Москвой.

Письмо к Ольге Федоровне Серовой.

Архангельское. Август.

«Не знаю, как и быть насчет своего приезда к вам. Думаю, что ты достаточно знаешь мою систему работать, вернее, заканчивать портрет, а? Всегда кто-нибудь, либо модель (большей частью), либо я, должен уезжать, и, таким образом, произведения оканчиваются. Юсуповы остаются здесь в Архангельском до 7 сентября. Надо написать 3 масляных портрета (а может быть, и 4) и 2 пастелью. В течение сего времени будут 2 экзамена и заседание Совета Третьяковской галереи, на что уйдет у меня 3 дня.

Чувствую себя хорошо, работаю порядочно. В воскресенье вернулись князья. Кажется, вообще довольны моей работой. Меньшого написал, или, вернее, взял, хорошо. Вчера начал князя, по его желанию, на коне (отличный араб, бывший султана). Князь скромен, хочет, чтобы портрет был скорее лошади, чем его самого, – вполне понимаю… А вот старший сын не дался, т. е. просто его сегодня же начну иначе. Оказывается, я совсем не могу писать казенных портретов – скучно. Впрочем, сам виноват, надо было пообождать и присмотреться… Сегодня попробую вечером набросать княгиню пастелью и углем. Мне кажется, я знаю, как ее нужно сделать, а впрочем, не знаю – с живописью вперед не угадаешь. Как взять человека – это главное.

4 сентября. Ну-с, я вроде как бы окончил свои произведения, хотя, как всегда, я мог бы работать их, пожалуй, еще столько или полстолько. Заказчики довольны. Смех княгини немножко вышел. Пожалуй, удачнее всех князь на лошади, может быть потому, что не так старался, – это бывает»[109].

Далеко не всегда Серов писал портреты, как принято считать, по нескольку месяцев, но работал он, не щадя ни себя, ни модель. В работу уходил целиком. При поверхностном наблюдении можно было не заметить всей силы его творческого напряжения. Была какая-то легкость и гармоничность в движениях. С кистью или углем в руках он отходил, подходил к мольберту, смотрел на модель, на холст, на бумагу, делал несколько штрихов, опять отходил, иногда смотрел написанное в ручное зеркало. Движения были точные, быстрые. Не было ни глубокой складки на лбу, ни каких-либо мучительно напряженных, сжатых или опущенных губ, лицо было спокойное, сосредоточенное. А вот глаза – глаза взглядывали быстро, с таким напряжением, с таким желанием увидеть и охватить все нужное ему, что взгляд казался частицей молнии: как молния, он мгновенно как бы освещал все до малейших подробностей.

Горбун. 1880

Николай Павлович Ульянов рассказывал, как Серов однажды писал вместе с учениками в Школе живописи натурщицу. На последний сеанс она не пришла. Серов был очень огорчен и раздосадован, необходимо было дописать руку. Один из учеников посоветовал ему закончить без натуры.

– Вы, вероятно, умеете, – сказал Серов. – Ну а я – не умею!

От портретов он безумно уставал, но писать приходилось много, хотя писал он далеко не всех. Приступиться к нему с просьбой написать себя или кого-либо из близких было делом трудным и волнительным, можно было получить отказ. Откажется – обидно, согласится – страшновато. Боялись его всевидящего глаза.

Так, например, когда Литературно-художественным кружком был заказан портрет Ленского и Южина, они оба очень боялись, как бы папа не изобразил их в карикатурном виде: оба они были полные, с брюшком[110].

Гиршман умолял папу убрать руку, которой он как бы доставал золотые из кармана. Папа не согласился, сказав: «Либо так, либо никак!» Портрет этот у Гиршманов висел в дальней комнате[111].

Помню, как к папе пришел Н. С. Позняков. Я сидела в соседней комнате, готовила уроки. Кто пришел к папе, не знала. Разговора за закрытой дверью не было слышно, только по интонации и по некоторым доносящимся словам можно было понять, что пришедший в чем-то папу уговаривал, а папа в свою очередь в чем-то убеждал пришедшего. Как выяснилось потом, Позняков приходил заказывать свой портрет. Знакомы они не были. Позняков был совсем еще молодым человеком. Папа недоумевал и все спрашивал: «Да зачем Вам нужен Ваш портрет?», «Как это так Вы вдруг заказываете свой собственный портрет?».

Позняков, по-видимому, сконфузившись того, что хочет иметь свой собственный портрет, сказал, что собирается подарить его своей матери-старушке, которую он очень любит. В конце концов папа согласился и, хотя и относился к заказу с небольшой иронией, потом увлекся и написал тот замечательный портрет, который, как и картина «Похищение Европы», был в 1914 году летом на выставке русских художников в Швеции. Из-за войны с Германией эти вещи остались в Швеции – в музее в Стокгольме. Только летом 1941 года, т. е. через двадцать семь лет, они были возвращены в Россию за несколько дней до войны с той же Германией.

Н. С. Позняков, имя которого почти никому не известно теперь, был музыкантом, поэтом, человеком с большим и тонким вкусом. В молодости его называли Дорианом Греем, влюбленным в себя Нарциссом[112].

Как-то в Москве к папе приехала с визитом княгиня Орлова со своей приятельницей. Орлова была одна из самых блестящих женщин петербургского аристократического мира.

Сомов говорил мне, что он не видел ни одной женщины ни в России, ни за границей, которая умела бы так носить туалеты, как носила их Орлова. Нам очень хотелось на нее поглядеть. Как только они ушли, мы бросились к окнам. Орлова садилась на ожидавшего ее извозчика. На ней была огромная черная шляпа величиной с поднос, на которой лежали большие розы; сверху из окна, к нашему огорчению, можно было видеть только лишь шляпу и платье.

Обе дамы были так надушены, что в гостиной от стульев, на которых они сидели, долгое время сильно пахло духами[113].

В 1900 году Серовым написан портрет Николая II в тужурке. Портрет этот был сделан по заказу Николая II в подарок государыне Александре Федоровне. Царь позировал во дворце в Царском Селе, куда папа приезжал из Петербурга. К приходу поезда подавалась карета, запряженная парой англизированных лошадей, с подстриженными хвостами, с кучером и лакеем в ливреях.

Однажды с папой произошел забавный случай. Папа очень любил хорошие, добротные вещи. Как-то перед самой поездкой в Царское Село он купил замечательный перочинный нож. Нож этот был из первоклассной английской стали, с большим количеством различных лезвий. Был он небольшой, стального цвета, очень приятно ощущался в руке и по форме и по весу. Папа не мог на него нарадоваться. Усевшись в поданную карету, он решил еще раз полюбоваться на свою покупку, достал нож, раскрыл его, еще раз посмотрел на удивительную сталь, хотел его закрыть и – не смог: ножик оказался с секретом, продавец забыл его об этом предупредить. Вот уже близок дворец, а у папы в руках раскрытый нож. Сколько он его ни вертел, ни нажимал на различные части, нож не закрывался. Положение было преглупое. Выходить из кареты с ножом в руках было невозможно, положить в карман – был бы разрезан костюм и можно было поранить самого себя, оставить в карете – неудобно и жалко ужасно. От напряжения и спешки у папы сделалось даже сердцебиение. Подъезжают к крыльцу. Папа еще раз нажимает нож, уже не думая, где и как, вдруг нож подается и закрывается.

После того как был окончен этот портрет, Серов принес его в помещение, где происходило заседание членов «Мира искусства». В зале еще никого не было. Папа взял портрет и поставил его в конец стола на стул, на такую высоту, что руки Николая как бы действительно лежали на столе. Свет в зале был не яркий, фигура царя и лицо казались живыми. Отойдя в сторону, папа стал наблюдать за приходящими. Страх и полное недоумение выражались на лицах пришедших. Каждый, взглянув, останавливался как вкопанный. Портрет, кроме всех его живописных качеств, действительно был необыкновенно похож на Николая. Висел он в Зимнем дворце в спальне Александры Федоровны. В 1917 году матросы с особенной ненавистью кинулись на этот портрет, кинулись, как на живого человека, и не только разрубили его на множество кусков, но проткнули на портрете оба глаза. Куски этого портрета хранятся в Русском музее в Ленинграде, но реставрировать его невозможно: если бы даже и удалось собрать и склеить все куски, то глаз не существует – написать их мог бы только Серов[114].

Интересно привести черновик папиного письма, посланного им А. А. Мосолову, начальнику Министерства двора его величества:

«Милостивый государь Александр Александрович! Должен Вам заявить, что вчерашняя беседа Ваша со мной произвела на меня в высшей степени тяжелое впечатление, благодаря замечанию Вашему, что я, пользуясь случаем, когда со мной не сговорились предварительно в цене, назначаю государю слишком высокую плату.

Не знаю, имеете ли Вы право бросать мне в лицо подобное обвинение.

Почему я назначаю столь высокую (по Вашему мнению) цену, на то у меня есть свои соображения – хотя бы и то, весьма простое, что до сих пор они (цены) были низки (по моему мнению) и гораздо ниже цен иностранных художников, работавших двору, каковы Беккер и Фламенг.

Портрет Чистякова. 1881

Во что мои работы обходятся мне самому, я не ставлю на счет Министерству, каковы, например: переезды из Москвы и жизнь в Петербурге, поездка в Копенгаген, когда писал портрет покойного государя Александра III, не ставлю в счет и повторения сего портрета акварелью взамен эскиза, впрочем была простая любезность (стоившая мне более месяца работы).

Не желал бы я упоминать обо всем этом – Ваше замечание вынудило меня на то. Во всяком случае, сколько бы я ни спросил – сколько бы мне ни заплатили – не считаю Вас вправе делать мне вышеуказанное замечание и покорнейше просил бы Вас взять его обратно.

Академик В. Серов»[115].

За портрет Серов назначил 2 тысячи.

Цена эта была по тем временам более чем скромная.

Сомов брал в то время за портреты ровно вдвое. Так, за портрет Генриетты Леопольдовны Гиршман, которую они писали почти одновременно в 1907 году, Серов назначил пять тысяч рублей, Сомов – десять тысяч[116].

До последних дней своей жизни, несмотря на свое имя, папа не мог назначать больших цен, и определение стоимости работы и разговоры на эту тему с заказчиками были ему очень тяжелы и неприятны.

Как-то в разговоре с Николаем Павловичем Ульяновым папа спросил полушутя, полусерьезно: «Какую сумму можно было бы взять за шедевр?»[117]

Жили мы простой и, я бы сказала, скромной жизнью. Было все необходимое, все были одеты, сыты, дети учились языкам, музыке, посещали концерты, театры. Была в Финляндии дача, куда все наше многочисленное семейство ездило в продолжение тринадцати лет на отдых, но никаких ни в чем не было излишеств. И все же денег требовалось очень много. Мысль о заработке ни на минуту папу не оставляла.

Помню такую картину. Конец августа. С 1 сентября начинаются занятия, нужно ехать в Москву. Папы с нами нет, он уехал раньше на экзамены в Школу живописи. Летом он писал портрет М. П. Боткиной[118], жившей на своей даче в восьми верстах от нас. Портрет был закончен, а деньги всё не получались; в надежде на них папа денег не оставил. Все было готово к отъезду. Вещи все уложены, дети одеты, у крыльца стоят два извозчика. Ждем дворника, которого послали к Боткиным за деньгами. Застанет он Боткина, даст тот денег – уедем, нет – придется слезать с извозчиков.

«Не нужно ли кого еще писать – черт возьми, а то плохо», – так заканчивается одно из папиных писем к Илье Семеновичу Остроухову[119].

Илью Семеновича Остроухова и папу связывала большая, настоящая дружба. Началась она в Абрамцеве, когда оба они были еще совсем юными. В Москве до женитьбы у них была общая мастерская. В 1887 году они вместе ездили за границу, в дальнейшем вместе работали в Третьяковской галерее в Совете и вместе выдерживали нападки за приобретение произведений молодых талантливых художников, как Сарьян, Крымов, Сапунов. Нападки бывали яростные, часто нелепые, исходили они, к сожалению, не только от гласных Думы, которые к искусству никакого отношения не имели и в большинстве случаев ничего в нем не понимали, по иногда и от художников. Бороться было и трудно, и досадно, и утомительно[120].

Интересно привести отрывок из воспоминаний сотрудника Третьяковской галереи Н. Мудрогеля, который работал в ней с самого ее основания:

«Другой член Совета Третьяковской галереи – художник В. А. Серов – был, в противоположность Остроухову, до крайности замкнут и неразговорчив. Я не знаю другого человека, который был бы так молчалив, как он. Молча придет и молча же уйдет. Лишь в протоколах заседаний Совета коротенько отметит, согласен он с решением или не согласен. У него была манера постоянно держать папиросу в зубах. Закусит и так все время держит. На известном акварельном автопортрете он очень правильно изобразил себя: папироса в зубах, суровое лицо, гордый поворот головы. Во время заседаний Совета он постоянно рисовал карандашом на листах бумаги, положенных перед каждым членом Совета. Иногда это были отличные, очень сложные рисунки. После заседаний он сминал их, рвал, бросал в корзину под стол, а иногда так оставлял на столе. Я сохранил три таких рисунка. На одном из них он даже подпись сделал. Другой рисунок – намек на картину, которой он в это время был занят…

В галерее Серов руководил построением экспозиции. Как раз развеска картин лежала на мне, и поэтому двенадцать лет подряд я встречался с Серовым очень часто, но и с нами он был необычайно молчалив. Ходит, бывало, по залам, смотрит, думает, мысленно примеряет. Потом молча покажет мне рукой на картину и потом место на стене, и я уже знаю: картину надо вешать вот именно здесь. И когда повесим – глядь – экспозиция вышла отличная… Иногда он нарисует, как должны быть расположены картины, и замечательно хорошо это у него выходило…

Серов и Остроухов сильно дружили; Серов часто бывал у Остроуховых, и тут молчаливость Серова исчезала; он говорил много и охотно. Илья Семенович мне рассказывал, какой интересный вечер и ночь провели они вдвоем, – ночь, когда скоропостижно умер Серов. Он был необыкновенно возбужден, говорил очень интересно. Ушел он от Ильи Семеновича в четвертом часу утра – ушел веселый, бодрый»[121].

На всем протяжении двадцатишестилетней дружбы Ильей Семеновичем проявлено к папе огромное внимание, любовь и забота.

Илья Семенович (был он женат на Надежде Петровне Боткиной, дочери богатейшего купца-чаевика И. Боткина) ссужал папу деньгами, брал на себя разные хлопоты о выставках, покупал у папы иногда картины, давая тем самым возможность в нужную минуту поехать за границу, поправить здоровье, расплатиться с долгами.

Многие свои произведения Серов дарил Илье Семеновичу, некоторые отдавал за долги[122].

В день папиной смерти так случилось, что у нас дома было денег – восемьдесят пять копеек.

Илья Семенович остался верен себе, верен другу. Несмотря на то, что горе его было огромно, он все решительно хлопоты по похоронам взял на себя, а также и расходы.

Когда траурная процессия подошла к Третьяковской галерее, где была отслужена лития, Илье Семеновичу сделалось плохо с сердцем; ему пришлось остаться в галерее, и на кладбище он быть не смог.

Люди, мало знавшие Серова, были бы удивлены, узнав о том, каким он мог быть веселым и жизнерадостным.

Папа гостил иногда в имении Коровина. Там они – три друга – Коровин, Серов и Шаляпин – собирались для рыбной ловли[123]. Время проводили они беззаботно и веселились от души. По вечерам приходил управляющий, степенный мужчина, кланялся всем и вешал свою шапку всегда на один и тот же гвоздь. Папа гвоздь вынул и нарисовал его на стене.

Вечером приходит управляющий, здоровается и вешает на привычное место шапку, шапка падает, он подымает ее и спокойно вещает опять, шапка снова падает. Удивленный управляющий вешает еще – шапка падает. Тут он уже не на шутку струхнул и, побледнев, осенил себя крестным знамением, чем привел присутствующих в полный восторг[124].

Там же, в имении, папа решил напугать Шаляпина и с этой целью спрятался под лестницу. Прошло часа два, а Шаляпин все не появлялся. В это время с почты принесли на папино имя телеграмму и стали его разыскивать. Пришлось выйти из своей засады. В этот момент появился и Федор Иванович. «Что ты тут делаешь?» – спросил он удивленно папу. «Хотел тебя напугать». – «Хорошо, что не напугал, при мне всегда револьвер, я мог с перепугу в тебя выстрелить». Папе было в то время сорок лет.

Как-то в Москве около двенадцати часов ночи раздался звонок. Горничная наша Паша, весьма бойкая и довольно хорошенькая, спросонья очень недовольная, накинула на себя теплый платок и спустилась по холодной лестнице открывать дверь. Раньше чем ее открыть, ввиду позднего времени, она спросила: «Кто там?» – «Шаляпин», – «Много вас тут Шаляпиных шляется». – «Да я правда Шаляпин, я к Валентину Александровичу». Услыхав имя Валентина Александровича, Паша поняла, что это действительно Шаляпин, смутилась, открыла дверь, поднялась вместе с Федором Ивановичем по лестнице и пошла будить папу. Весь дом спал. Шаляпин приехал звать папу с собой в деревню, ловить рыбу.

Письмо Шаляпина с припиской Коровина:

Во время революции 1905 года Валентина Семеновна Серова организовала в Москве столовую для рабочих. Средства были очень нужны. Папа доставал деньги у всех, у кого только мог. Дали деньги и Шаляпин и Коровин. Помню, Шаляпин дал тысячу рублей.

Обстановка была очень напряженная. Черносотенцы, возмущенные бабушкиной деятельностью, прислали ей письмо такого содержания: «Графиня, если Вы не перестанете кормить рабочих, мы Вас убьем». Подъезжая однажды на конке к зданию, где помещалась столовая, бабушка увидала толпу, явно ее поджидавшую. Пришлось на этот раз вернуться домой. Папа очень за бабушку волновался. Потом уже была организована дружина из вооруженных рабочих, которая дежурила около столовой.

Как-то в те же революционные волнительные дни Шаляпин и Коровин присылают за папой лошадь. Сами они сидели в «Метрополе» и звали папу приехать.

Только что арестовали отца одной нашей хорошей знакомой. Когда раздался громкий звонок приехавшего кучера, все решили, что пришли за дочерью этого знакомого, которая находилась у нас. «Делать им нечего», – рассердился папа, прочитав записку. Но так как лошадь была уже прислана, он поехал.

Шаляпин и Коровин завтракали и, выпивая, полушутя, полусерьезно рассуждали о том, куда лучше, в какой банк перевести за границу деньги. «А я, – сказал папа, – уже все перевел». «Как, куда?!» – «Прожил».

В 1910 году в Петербурге, в Мариинском театре, во время исполнения гимна (в театре присутствовал Николай II, шла опера «Борис Годунов». Бориса пел Шаляпин) Шаляпин встал на колени перед ложей, в которой находился Николай. Объяснял Федор Иванович свой поступок артистическим подъемом, а не приливом верноподданнических чувств.

Этот факт папу ошеломил и глубоко взволновал. Помню, как папа ходил по комнате, подходил к окну, останавливался, подымал недоуменно плечи, опять начинал ходить, лицо выражало страдание, рукою он все растирал себе грудь. «Как это могло случиться, – говорил папа, – что Федор Иванович, человек левых взглядов, друг Горького, Леонида Андреева, мог так поступить. Видно, у нас в России служить можно только на карачках». Папа написал Шаляпину письмо, и они больше не видались[125].

В 1911 году Шаляпин и папа оба были в Париже. Шаляпин рассказывал потом, что он видел папу в партере в театре. Безумно хотелось ему подойти, хотелось вернуть папину дружбу и любовь, но он не знал, как это сделать, с чего начать, что сказать, не знал, как папа к нему отнесется. Мучимый сомнениями, он так подойти и не решился. Боясь же встретить папу случайно, он поднялся на верхний ярус и просидел там до конца спектакля.

Весть о папиной смерти застала его в Петербурге. Он прислал маме телеграмму: «Дорогая Ольга Федоровна, нет слов изъяснить ужас, горе, охватившее меня. Дай Вам бог твердости, мужества перенести ужасную трагедию. Душевно с Вами. Федор Шаляпин».

В 1912 году, в первую годовщину папиной смерти, в Петербурге, в церкви Академии художеств, служили по папе панихиду. Федор Иванович пришел в церковь, встал на клирос и пел с хором до конца службы.

В том же году в Москве в Обществе любителей художеств был вечер, посвященный папиной памяти. Было много речей.

Коровин сказал, что в Серове художники утратили честного и непреклонного защитника их достоинств.

Репин произнес страстную, бурную речь, полную любви и восхищения, которую закончил так: «Серов сказал бы: „Хм, хм“, и в этих „хм“, „хм“ было бы больше смысла, чем во всех сказанных мною словах».

Портрет С. С. Боткина. 1900–1901

Приехал Шаляпин. В публике начался все более и более усиливающийся гул, всем хотелось увидеть Шаляпина. Последние слова Репина слушали уже плохо.

После Репина вышел Шаляпин. Речь свою он начал словами: «Серов был великий молчальник, кратки были его слова и дли-н-н-н-о было его молчание…»[126]

Коровин и папа были очень дружны. Папа любил Коровина нежно, в особенности в молодости, любил и ценил его исключительное живописное дарование и прощал ему многое, чего другому бы не простил.

В 1891 году у папы была небольшая мастерская в Пименовском переулке, по соседству с мастерской Коровина. В этой мастерской был написан портрет Коровина на диване. В ней было очень холодно, и Коровин уверял, что после позирования у него спина примерзала к стене.

Петр Петрович Кончаловский, тогда гимназист, со своими братьями студентами, Максимом Петровичем и Дмитрием Петровичем, часто приходил к Серову и Коровину[127]. Как-то они застали обоих художников во дворе, стрелявших из монтекристо по крысам, которых там было очень много. Оба художника были жизнерадостные, веселые, и всегда, говорит Петр Петрович, ожидалась от них какая-нибудь шутка.

Видались они часто, но у нас Коровин бывал редко. Встречались они с папой в Школе живописи, где оба преподавали, на выставках, на заседаниях, в ресторанах, у Шаляпина.

Иногда Коровин приходил к нам почему-то с черного хода. Жил он близко от нас и вызывал папу на лестницу.

Там они обычно обсуждали семейные конфликты Коровина.

Коровин по неделям не являлся на занятия в Школу живописи. Папа посылал ему с кем-нибудь из сыновей записку: «Может быть, зайдешь в школу. Платят деньги».

Коровин очень любил драгоценности, любил не за их стоимость, конечно, а за красоту игры камней и сочетания их с золотом. У него было много колец. Носил он то одни, то другие. Он всегда удивлялся и укорял папу за то, что тот не покупает их маме, и подарил маме сам очень красивые две брошки – одну старинную с голубыми сапфирами и жемчужинами, другую маленькую, сделанную по его рисунку в русском стиле. Он находил, что мама похожа на Жанну д’Арк, и подарил ей маленькую серебряную медаль с изображением Жанны д’Арк. Мама всегда носила ее вместе с часами.

Несмотря на любовь ко всему красивому, сам Константин Алексеевич бывал довольно неряшлив и неаккуратен в одеянии. Часто у него между брюками и жилетом торчала буфами рубашка. Папа называл его «паж времен Медичи».

Коровин был замечательным рассказчиком-импровизатором. Правда и вымысел переплетались в его красочных, блестящих рассказах. Они настолько были увлекательны, художественны и остроумны, что никого не интересовало распознавание истины от игры фантазии.

Иногда он говорил вещи несуразные. Так, во время японской войны зашел разговор о том, кто победит – русские или японцы. Коровин заявил, что японцы, так как у них кишки на четырнадцать аршин длиннее, чем у русских. Папа встал, отодвинув громко тяжелое кресло, на котором сидел, и проговорил: «Очевидно, пора идти спать».

Коровину очень нравились у жареных поросят уши. Как-то у нас к обеду был поросенок. Уши сильно обгорели, сделались какие-то страшные, коричнево-черные. Папа отрезал их, положил в конверт и послал с братом Сашей Константину Алексеевичу в подарок.

Особой стойкостью убеждений Коровин не отличался. Так, например, при расколе Союза русских художников на два лагеря обе стороны вели активную агитацию. Обиженные статьей Александра Николаевича Бенуа написали ему коллективный протест, под которым подписалось много художников. Коровин был против этого послания, но, как оказалось, несмотря на это, его подписал[128].

«Коровин – молодец, – сказал папа, – мне ругал составителей бумаги, а сам подписался – он верен себе»[129].

Всеволод Саввич Мамонтов[130], сын Саввы Ивановича, пишет в своих воспоминаниях о характерной сцене между двумя друзьями – Серовым и Коровиным, свидетелем которой он был:

«В 1907 году от всех служащих казенных учреждений отбирали подписку – обязательство не состоять членом противоправительственных политических партий. Серов и Коровин в это время были профессорами Московской школы живописи, ваяния и зодчества, где им и было предложено дать эту подписку. Серов наотрез отказался, несмотря на то, что за этот отказ ему грозило увольнение со службы. Коровин, безропотно подписавший обязательство, всячески уговаривал и упрашивал друга последовать его примеру. „Ну, Тоша, милый! Голубчик! – жалостливым, слезливым голосом умолял он Серова, – Ну, не ходи в пасть ко льву – подпиши эту прокламацию. Черт с ней! Ну, что тебе стоит. Подмахни, не упрямься!“ Никакие увещания, никакие слезы не подействовали – Серов остался непреклонен; подписи не дал»[131].

В ноябре 1911 года Коровину исполнилось пятьдесят лет. Должно было быть его чествование. Коровин от юбилея отказался из-за траура по умершему другу. (Серов умер 22 ноября старого стиля 1911 года.)

На даче в Финляндии папа отдыхал от Москвы, от людей, от преподавания, а главное, отдыхал от заказных портретов. В Финляндии писал он пейзажи, своих детей – двух мальчиков на фоне моря, в ослепительный летний день, сына, купающего лошадь, наш двор с коровой и с котом – оба черные, с белыми пятнами; корову звали Риллики, а кота Укки.

Уговорил нас купить там участок Василий Васильевич Матэ. Они были с папой большими друзьями[132].

Говоря о нем, папа иначе его не называл, как «милейший», «добрейший», «беспутнейший добряк». Василий Васильевич был действительно добрейшим человеком, страшно непрактичным, рассеянным, доверчивым. При весьма ограниченных средствах он был одержим покупкой земельных участков, почему всегда был в долгах и с трудом сводил концы с концами.

Портрет Мики Морозова. 1901

У Василия Васильевича было три небольших участка в Финляндии (дача его находилась в восьми километрах от нас. – О. С.) и один на Кавказе, где он хотел прикупить еще какой-то кусок земли. Осенью 1911 года вместе с папой они собирались туда поехать. В Финляндии у себя на даче он разводил огород, сажал какой-то необыкновенный французский салат, который приготовлял к столу обязательно сам, с какими-то особыми травами. Страдая постоянными бессонницами, он вставал страшно рано: с четырех-пяти часов уже возился в огороде. Если погода была теплая, работал совершенно обнаженный. Увлекшись, он не замечал, что наступало время, когда вставали уже его домашние, могли пройти мимо соседи. Когда жена говорила ему, что неудобно, пора одеться, он уверял, что его никто никогда не видел и не видит.

Ида Романовна Матэ была очень гостеприимной, прекрасной хозяйкой, любила угощать. Все у нее было удивительно аппетитно и хотя и очень скромно, но всегда как-то особенно вкусно. Папа был очень привязан к их семье (состояла она из Василия Васильевича, Иды Романовны и дочери Маруси) и, когда приезжал в Петербург, большей частью останавливался у них в квартире при Академии.

Там же, в кабинете-мастерской Василия Васильевича, они работали бок о бок над офортами, и Василий Васильевич делился с папой своим огромным опытом и знаниями, давал ценные указания и советы.

Портрет Е. П. Олив.1909

В Финляндии, после поездки в 1907 году с Бакстом в Грецию, папа много и как-то радостно работал над «Навзикаей» и «Похищением Европы»[133]. Море в картине «Похищение Европы», судя по оставшимся альбомным зарисовкам и акварелям, Адриатическое. В «Навзикае» же море и песок больше всего напоминают Финский залив. Оно около нас было мелкое, какое-то не совсем настоящее, но по тонам очень красивое, в серовато-голубоватой гамме. Среди воды выступали мели. На мелях сидели одна за другой, как нанизанные бусы, белоснежные чайки. Часто в жаркие дни приходило стадо коров пить воду, вода была там пресная. Коровы шли, медленно подымая ноги, хотя в мелкую, но все же воду. Дойдя до мели, они останавливались и застывали. Так стояли они часами, не двигаясь. Можно было подумать, что они окаменели; лишь изредка, по помахиванию хвостов или движению челюстей, видно было, что это живые существа.

Дача была большая, деревянная, отделанная внутри некрашеными досками – вагонкой. Комнаты высокие, окна очень большие. Вся она была светлая, чистая, наполненная чудным финским воздухом. Ничего в ней не было лишнего, все как-то складно. Была она простая и вместе с тем особенная. У папы на втором этаже была большая комната-мастерская, с огромными окнами почти во всю стену с двух сторон, кирпичной побеленной печкой и маленьким балкончиком, на котором он часто любил стоять нога за ногу, облокотившись на перила, и смотреть на море, на купающихся мальчиков, на парусные финские лайбы, проплывающие в Кронштадт или Петербург.

На стене в мастерской висела парижская афиша – на синем фоне балерина Павлова – папиной работы. На круглом столе, покрытом набойкой, лежали книги, газеты, много номеров журнала «Симплициссимус». Финляндия в какой-то мере была заграницей, и многие издания, которые не пропускались цензурой в Россию, там имели право на существование[134].

Дачников близко около нас не было.

В полутора километрах от нас на самом берегу моря была маленькая рыбацкая деревня – Лаударанда. В ней же строились большие финские парусные суда, чинились, наклевались и промазывались варом лодки.

По вечерам с моря возвращались рыбаки, в темных серых лодках лежала рыба, покрытая мокрыми сетями.

Папа с альбомчиком в руках приходил иногда посмотреть на рыбаков, на строящиеся суда. Возможно, что это зрелище вызывало в нем образ молодого Петра, изучавшего корабельное искусство в Саардаме[135].

Гулять папа не любил. Я не помню с ним ни одной прогулки. Изредка удавалось вытащить его пройтись по лесу, в особенности если это было осенью, когда можно было тут же, совсем близко от дома, набрать целую корзину изумительных белых грибов. Финны белых грибов не ели, так что их никто не собирал. Да и все мы мало гуляли, всё больше вертелись около дачи.

Портрет кн. Орловой. 1911

Под вечер, в хорошую погоду, он играл иногда с нами в крокет, иногда с мальчиками стрелял из ружья в цель. Стрелял он без промаха. Как-то мальчики поймали в лесу змею и выпустили ее на берегу моря на песок. Несмотря на то, что она по цвету почти совсем сливалась с песком и уползала очень быстро, папа с первого же выстрела попал ей прямо в голову.

Папа каждый день ездил на лодке вместе с мальчиками купаться. Он хорошо плавал. Года за два до папиной смерти брат Саша выстроил собственную яхту. Им было сделано самим все, от начала до конца, единственно, что было заказано, это киль и паруса. Яхта была американской системы, очень легкая, плоскодонная, с выдвижным килем. Брат управлял ею в совершенстве, и они с папой часто выезжали далеко в море.

Что папа любил – это ездить верхом. Ездил он прекрасно. Сидел в седле как-то крепко и вместе с тем легко. Так как мы жили далеко от станции (в двенадцати верстах), а ездить в Петербург приходилось довольно часто, решили купить лошадь. Поехал папа на ярмарку под Выборг вместе с Василием Васильевичем (Матэ) и купил по своему вкусу лошадь, рыжую, со светлой гривой и хвостом. Это она изображена на картине «Купанье лошади» (Русский музей в Ленинграде).

Папа очень любил быструю езду, любил сам править. В Финляндии он вполне мог доставить себе это удовольствие. Дороги там были хорошие, а финские лошадки бежали очень быстро.

Одно лето у нас, кроме коровы, лошади, собаки, двух котов и нескольких кур, был еще поросенок. Папа заходил иногда в конюшню почесать поросенку тросточкой спину, отчего поросенок приходил в полный восторг, – похрюкивая от удовольствия, он закрывал глаза и от истомы ложился на бок.

На даче папа ходил в каком-то светлом сюртучке, который стал ему тесноват и у которого от стирки укоротились рукава.

Звали к обеду: в хорошую погоду – на террасу, в плохую – в столовую. Папа спускался веселый и бодрый, на руке у него иногда висел арапник. Проходя мимо мальчиков, он щелкал слегка хлыстом по их голым икрам. Мальчики все лето ходили босые. Обедали довольно шумно: народа ведь нас было много, каждый что-нибудь рассказывал, каждый хотел, чтобы его слушали.

По вечерам папа, если был в настроении, читал нам Диккенса или Глеба Успенского. Читал очень выразительно и вместе с тем очень просто, ничего лишнего ни в интонациях, ни в жестах. Он мог бы быть прекрасным актером.

В Абрамцеве у Саввы Ивановича Мамонтова он много раз принимал участие в спектаклях, живых картинах и шарадах[136].

Очевидцы не могут забыть его в немой роли лакея в пьесе Островского, в которой он затмил всех остальных исполнителей.

Самое любопытное – это то, что коренастый и, как принято считать, мешковатый Серов танцевал настолько хорошо и с такой легкостью, что исполнял, например, целую балетную партию одалиски в гареме хана в оперетте Саввы Ивановича «Черный тюрбан».

В другой раз родная мать, Валентина Семеновна Серова, на званом вечере у того же Саввы Ивановича не узнала его в той балерине, которая с легкостью исполняла на сцене различные балетные па и пируэты.

За несколько месяцев до смерти на маскараде, устроенном в день моего рождения, папа танцевал польку так весело и так легко, с таким, я бы сказала, пониманием сущности этого танца, как не танцевал ее никто из веселящейся молодежи.

Я знала еще только одного человека, который танцевал польку так же замечательно, хотя и по-другому, танцевал ее с восторгом, – это Иван Михайлович Москвин[137].

Папа очень не любил сниматься, не любил своих изображений. Нет ведь ни одного его портрета, кроме репинского. Трубецкой сделал два карандашных наброска, есть автопортрет с папиросой – акварель, но все это лишь наброски.

Из всего существующего больше всего папа похож, с моей точки зрения, на небольшой картине Леонида Осиповича Пастернака «Заседание в Школе живописи»; там изображены Серов, Аполлинарий Васнецов, Коровин, Архипов, Сергей Иванов и сам Пастернак. Папа очень похож, немного слишком выступает лоб, но в общем очень верно передана и папина поза, и его профиль[138].

Александра Павловна Боткина[139] была как-то у нас на даче в Финляндии. Папа был в хорошем настроении, и ей удалось его снять и одного, и с мамой, и с мальчиками, верхом на лошади, в лодке. Снимки получились очень живые, очень похожие.

Бенуа, сколько ни порывался снять папу в Италии в 1911 году, так это ему и не удалось. Папа ловко увертывался, то прячась за маму, то за зонтик, то за прохожих, подтрунивая над неудачами Бенуа, иногда даже сердясь за его преследования.

Летом 1906 года Николай Павлович Рябушинский[140],зная, что Леонид Андреев живет в Финляндии недалеко от нас, обратился к папе с просьбой нарисовать его портрет для журнала «Золотое руно».

Тем летом писать портрета не пришлось.

В 1905 году Леонид Андреев предоставил свою квартиру для заседания ЦК РСДРП, в связи с чем подвергся репрессиям[141].

После Свеаборгского восстания 1906 года[142], боясь новых репрессий, Леонид Андреев уехал в Германию.

Он писал папе:

«Удалившись неожиданно в „пределы недосягаемости“, ни о чем я так не жалею – из всего российского, – как о том, что не придется мне быть написанным Вами. Теперь, когда, с одной стороны, это было возможно, а с другой – стало невозможно, – скажу Вам искренно: уже давно и чрезвычайно хотелось мне видеть свою рожу в Вашей работе. Не суждено!

…Крепко жму руку и жалею, что не скоро придется нам увидеться и по-настоящему поговорить»[143].

Портрет был написан в 1907 году[144]. Леонид Андреев жил в пяти верстах от нас, где на высоком берегу Черной речки выстроил себе дачу. Строил ему эту дачу в норвежском стиле его родственник, молодой архитектор. Дача была простая, без всяких украшений, большая, темного цвета, на вид довольно мрачная. В кабинете Леонида Николаевича был большой камин из блестящих темных изразцов. В комнатах по стенам висели огромные рисунки – увеличенные копии с рисунков Гойи работы Леонида Андреева[145]. Увеличение было сделано на глаз. Папа удивлялся такой точности увеличения и находил у Леонида Николаевича большие способности к рисованию.

Леонид Андреев мечтал провести к себе на дачу электричество. «Захочу света, – говорил он, – и зажгу сразу во всех комнатах свет, чтобы свет был яркий, ослепительный».

Приходили мы к нему пешком или приезжали на лошади. Иногда он нас отвозил на своей моторной лодке. Лодка была очень красивая, выкрашенная в белый цвет, мотор сильный. Выйдя из речки, лодка быстро неслась по морю, разрезая острым носом воду. Леонид Николаевич стоял у руля. Его фигура в белом свитере, с откинутой немного назад головой, с тонким профилем на фоне неба и моря была очень красива и живописна.

В 1910 году я со своей подругой уезжала в Крым. Леонид Николаевич все отговаривал меня от этой поездки: «Что за охота Вам ехать, неужели Вам там нравится? Крым – ведь это торт, засиженный мухами».

Как-то пришел к нам, приблизительно в 1927 году, из Толстовского музея Шохор-Троцкий, почитатель Толстого, толстовец. Пришел он посмотреть находящийся у нас бюст Льва Николаевича работы Трубецкого – один из отливов, подаренный папе Трубецким[146], а также узнать, нет ли у папы каких-либо зарисовок с Льва Николаевича. Таковых не было.

Шохор-Троцкий спросил меня, не знаю ли я, почему папа не писал Толстого. Я ответила, что портрет Льва Николаевича, по всей вероятности, был бы написан, если бы его заказало какое-либо общество или семья Толстых, как были заказаны портреты Стасова, Турчанинова, Муромцева – адвокатами, портреты Ермоловой, Южина, Ленского, Шаляпина – Литературно-художественным кружком и портрет Софьи Андреевны Толстой – семьей Толстого[147].

Вопрос по сути был глубже: Шохор-Троцкого удивляло, как это, когда все, кто только имел счастье видеть Льва Николаевича, его или рисовали, или писали, или лепили, или фотографировали, как это такого художника, как Серов, не заинтересовал образ великого писателя.

Возможно, что именно потому, что так много и, может быть, так назойливо и часто изображали Толстого, папе и не захотелось писать, может быть, была какая-нибудь другая причина – боюсь что-либо утверждать, так как от отца по этому поводу ничего не слыхала.

Помню только, как папа рассказывал о сыновьях Льва Николаевича – о ком именно, я не знаю. Когда папа писал Софью Андреевну, то как-то вечером кто-то из них уходил играть в карты. Лев Николаевич очень просил сыновей остаться дома, но никакие уговоры не помогли; они, очень грубо ответив отцу, уходя, с размаху хлопнули дверью. Лев Николаевич, глубоко опечаленный, молча отошел и сел в кресло. Папа говорил, что ему было ужасно больно за Льва Николаевича.

Когда умер Толстой, Серов был за границей.

Дети. 1899

«Рад я, что Лев Толстой, – писал папа в письме к маме, – закончил свою жизнь именно так, и надеюсь, что и похоронят его на том холме, который был ему дорог по детству. Рад я, что и духовенства не будет, так как оно его от церкви отлучило, – прекрасно.

А мне жаль все-таки Софью Андреевну, так она и не застала живым, т. е. в памяти»[148].

Тогда же, в письме к Илье Семеновичу Остроухову: «Льва Толстого нет оказывается… человек этот большой и много мучился, за что многое простится в его барстве. Побег его не шутка.

Твой Серов.

Где и что и как его хоронить будут – наверно воля его известна. Духовенство, полиция, полиция, духовенство, кинематографы… Не знаю – что лучше – Эскориал? Тоже и католическая смерть не плоха. Что другое, а хоронят у нас в России преотлично и любят»[149].

В 1894 году, за год до смерти Лескова, папа написал его портрет.

Удивительно, что этот портрет, один из лучших, как мне кажется, серовских портретов, разделяет в какой-то мере участь самого Лескова.

Портрет недооценен, как недооценен до сих пор, с моей точки зрения, и сам Лесков, один из замечательнейших русских писателей, гуманнейший, обладающий изумительной красочностью и образностью речи, знавший Россию и русских до самых сокровенных глубин, любивший свою родину огромной любовью.

Зная, может быть, как никто, все ее недостатки, грехи и беды, он знал и все ее веселье и юмор, всю ее одаренность и все ее величие.

О серовском портрете Лескова нет ничего ни в некрологах о Серове, ни в монографиях, ни в журнальных статьях; единственно, кто вспоминает о нем, – это поэт Владимир Васильевич Гиппиус, писавший под псевдонимом Нелединский; в его книге «Томление духа» есть стихотворение, посвященное Лескову; вот несколько слов из этого стихотворения:

Из черной рамы смотрит мне в глазаГлазами жадными лицо Лескова,Как затаенная гроза,В изображенье умного Серова[150].

В 1898 году генерал Кутепов предложил Серову в числе других художников сделать несколько иллюстраций к задуманному им изданию «Царские охоты».

Воспроизведения должны были исполняться самыми усовершенствованными многоцветными способами, причем сюжет предоставлялось выбирать самим авторам.

Серов для первой акварели выбрал Елизавету Петровну. Сначала он работал без особого воодушевления. Ему казалось, что образы исторических персонажей ему не дадутся, но, увлекаясь все более и более, он написал «Екатерину на охоте», «Выезд Екатерины зимой» и целый ряд работ, посвященных Петру Первому[151].

Лишь немногие знают, сколько времени, внимания, труда отдавал Серов изучению исторических документов, собиранию сведений о наружности изображаемого лица, о его характере, привычках, его манерах, образе жизни, обстановке, в которой жил, костюме, о его симпатиях и антипатиях.

Петр глубоко папу интересовал и волновал. Над ним он работал очень много.

В его альбомчиках остались записи о Петре. Имеется большое количество рисунков, набросков с маски Петра, с его восковой фигуры, с костюмов, шляп, обуви (в красках), даже есть точно обрисованная во всю величину подошва сапога. Много зарисовок «Монплезира».

Портрет В. В. Матэ. 1899

Игорь Эммануилович Грабарь пишет, что в результате такой углубленной работы над историческими темами Серову удалось создать иллюстрации, которые «переросли свое первоначальное назначение, превратившись в полные глубокого значения картины из русской истории», и что Серов «сделал такого подлинного Петра, какого мы до того не видали, что это произведение одно из самых больших в истории русского искусства»[152].

У Серова есть несколько набросков проектов памятника Петру – на высокой колонне фигура шагающего Петра.

В 1910 году в Париже папа вылепил фигуру Петра, я ее не видала. Художники говорили, что она поразительна по силе выражения и мастерству выполнения[153].

В 1907 году Серов и Бакст совершили интересную поездку в Грецию, о которой они мечтали много лет и вели нескончаемые беседы. Греция произвела на обоих огромное впечатление. Папа писал, что Акрополь – Кремль Афинский – нечто прямо невероятное, что никакие картины, никакие фотографии не в силах передать удивительного ощущения от света, легкого ветра, близости мраморов, за которыми виден залив и зигзаги холмов.

«Удивительное соединение понимания высокой декоративности, – пишет папа, – граничащей с пафосом, даже с уютностью, говорю о постройке античного народа (афинян).

Между прочим, новый город, новые дома не столь оскорбительны, как можно было бы ожидать. (Нет, например, нового стиля Московского и т. д,), а некоторые, попроще в особенности, и совсем недурны.

Храм Парфенон нечто такое, о чем можно и не говорить, – это настоящее, действительное совершенство»[154].

Папа привез множество набросков с греческих фигур, храмов, зарисовки берегов, зданий, акварельные этюды и просто красочные пятна моря, берега. Все эти наброски послужили потом к его картинам «Похищение Европы» и «Навзикая».

Попали они в Грецию в самую жару, когда никого из путешественников не было. Жара была такая, что им приходилось то и дело переодеваться.

Бакст описал это путешествие в своей книге «Серов и я в Греции», изданной в 1924 году в Париже[155].

Это не является подробным описанием их путешествия. Бакст вспоминает лишь о некоторых эпизодах, сценах и настроениях. Написана эта книжка очень живо, очень ярко, очень искренно, и вся она пронизана огромной нежностью и любовью к Серову.

Только лишь к концу путешествия им удалось встретиться, наконец, не с албанцами, полутурками, сирийцами, населяющими Грецию, а с подлинным классическим, греческим типом.

«Высоко-высоко над нами (по дороге в Дельфы. – О. С.), – пишет Бакст, – острый глаз Серова заприметил полный поселянами воз, который только через час, осторожно и послушно спускаясь зигзагами, наконец повстречался нам. Мы чуть не закричали от восторга… Какие головы стариков, какой разрез глаз, какие крепкокованые овалы гречанок – совсем Геры, Гебы…

Девушки, крупные, черноглазые, чуть смуглые, с маленькими круглыми головками в черных туго повязанных на манер чалмы платочках, сидели, свесив ядреные, позолоченные солнцем ноги, голые до полных колен, – такого редкого совершенства, что даже слеза восторга ущипнула у носа… „Валентин, а ведь на коленях надо любоваться такими ногами – что Лизипп рядом с такою земною, живою красотою?!..“

Серов усмехался: „И ноги хороши и глаза хороши… Посмотри – первая: не то антилопа, не то архаическая дева из Акропольского музея[156]; жалко – сейчас девицы скроются – никогда больше не увидим таких – прощайте, статуи, навеки!..“

Мы разъехались; я даже не успел, занятый античными ногами, рассмотреть „маленькие бронзы“, как после называл Серов тоненьких братьев дельфийских дев»[157].

В 1905 году Серов был свидетелем расстрела демонстрации 9 января в Петербурге. Он находился в Академии художеств, в окно видал шедшую толпу с иконами и портретами, видал, как по толпе был дан залп, как упали раненые и убитые.

Ему сделалось дурно.

Приехав в Москву, он имел вид человека, перенесшего тяжелую болезнь.

Президентом Академии художеств в то время был великий князь Владимир Александрович, дядя Николая II, он же командующий войсками Петербургского округа. Им и был дан приказ о расстреле демонстрации.

Серов и Поленов написали письмо и послали его графу Ивану Ивановичу Толстому, вице-президенту Академии художеств[158], и просили письмо огласить в собрании Академии.

Папа надеялся, что Репин и другие художники-академики подпишутся под этим письмом, но никто больше не подписался[159].

Письмо это было вызовом Академии, ее президенту, великому князю, и, в сущности, самому царю.

Письмо Толстым не было оглашено, и Серов демонстративно вышел из состава действительных членов Академии художеств.

Вот это письмо:

«Милостивый Государь граф Иван Иванович, посылаем заявление, которое просим огласить в собрании Академии.

В Собрание Императорской Академии Художеств

Мрачно отразились в сердцах наших страшные события 9 января. Некоторые из нас были свидетелями, как на улицах Петербурга войска убивали беззащитных людей, и в памяти нашей запечатлена картина этого кровавого ужаса.

Мы, художники, глубоко скорбим, что лицо, имеющее высшее руководство над этими войсками, пролившими братскую кровь, в то же время стоит во главе Академии Художеств, назначение которой – вносить в жизнь идеи гуманности и высших идеалов.

В. Поленов, В. Серов»[160].

Впоследствии, когда Дягилев предложил папе написать еще раз портрет Николая II, папа ответил ему телеграммой:

«В этом доме я больше не работаю»[161].

В 1905 году папой сделан целый ряд карикатур на Николая II и рисунков на революционные темы. Некоторые из них были напечатаны тогда в журналах, некоторые же, по цензурным условиям, опубликованы быть не могли. К этому же времени относится эскиз «Похороны Баумана» (Музей Революции в Москве. – О. С.)[162].

Мысли и боль за свою родину его не оставляли даже тогда, когда он путешествовал по Греции, наслаждался Парфеноном, античными мраморами.

Узнав из газет о роспуске Думы, папа писал с острова Корфу маме, что опять весь российский кошмар втиснут в грудь, что руки опускаются и впереди висит тупая мгла.

«В газетах усиленно отмечается повсеместное спокойствие и равнодушие по поводу роспуска Думы. Кажется все величие (так называемое) России, – пишет папа, – заключается в этом равнодушии»[163].

В 1905 году, в день освобождения политических заключенных, папа вместе с толпой находился у таганской тюрьмы. Был он и в университете, когда там строились баррикады, и на крестьянском съезде[164], и на похоронах Баумана.

Хлопотал о заключенных, жертвовал деньги и свои рисунки в фонд помощи революционерам[165].

Ни к какой определенной партии он не принадлежал, но он был гражданином в наивысшем смысле этого слова и жаждал свободы для своей страны.

Летний сад. Полдень. Солнце высоко. Лучи его сквозь зеленую листву играют яркими зайчиками по траве, по дорожкам, по проходящим.

В аллее показываются двое элегантных мужчин. Один из них – высокий, стройный блондин с голубыми глазами, с красивым, аристократическим лицом. На безымянном пальце удивительно красивой тонкой руки два кольца. Другой – плотный, с черными, слегка опущенными вниз глазами, темный шатен с белой прядью седых волос, белый и румяный, губы как спелые вишни, кажется, чуть-чуть наколешь – и брызнет алый сок. Это Дмитрий Владимирович Философов и Сергей Павлович Дягилев – двоюродные братья. Идут они, радостные и гордые, гордые своей молодостью, красотой, одаренностью, и посматривают на всех не без доли нахальства. Связаны они не только родственными узами, они оба – горячие устроители кружка «Мир искусства».

Дмитрий Владимирович Философов – литературный критик, писавший и об искусстве, член редакции журнала «Мир искусства».

Сергей Павлович Дягилев – человек необычайной одаренности, издатель журнала «Мир искусства», организатор выставок.

Финляндский дворик. 1902

Еще в 1905 году Борисов-Мусатов[166] писал в письме к Серову по поводу выставки русских портретов, устроенной Дягилевым в Петербурге, в Таврическом дворце[167]: «Всю эту коллекцию следовало бы целиком оставить в Таврическом, и это был бы величайший музей в Европе портретной живописи. За это произведение Дягилев гениален и историческое имя его стало бы бессмертным. Его значение как-то мало понимают, и мне его сердечно жаль, что он остался один»[168].

Дягилев обладал огромным вкусом, большими знаниями и необыкновенным художественным чутьем. Сам он был музыкантом, учеником Римского-Корсакова. Папа, зная все недостатки Дягилева, отдавал ему должное.

Он говорил, что Дягилев – «человек с глазом». За все время их знакомства Дягилев ошибся только три раза.

В 1907 году Дягилев повез русский балет в Париж. С тех пор он целиком отдается театрально-балетной деятельности. Постановки его были изумительны. Танцевали лучшие балетные артисты. Художниками постановок были Бенуа, Бакст, Коровин, Серов, Головин. Русский балет завоевал всемирную славу.

Серовым в год смерти написан был занавес к «Шехеразаде» Римского-Корсакова.

В 1912 году он должен был в Париже писать декорации к балету Фокина «Дафнис и Хлоя».

«Мы ждали этого спектакля, – писал Бенуа, – как откровения»[169].

Папа в Петербурге показал эскиз занавеса к «Шехеразаде» комитету, т. е. Дягилеву, Бенуа, Баксту, Нувелю, Аргутинскому[170].

Никто не ожидал увидеть то, что он сделал. «Вещь не эффектная, – писал о ней папа, – но довольно сильно и благородно – и в ряду других ярких декораций и занавесей она будет действовать приятно – скорее похожа на фреску персидскую. Не знаю, кто и как ее будет писать. Думаю, не написать ли мне ее с Ефимовыми в Париже»[171].

По приезде из Рима в Париж, в мае 1911 года, Серов, не дождавшись от Дягилева обещанных денег и материалов для занавеса, холста, кистей и красок, закупил все сам, и вместе с Ниной Яковлевной и Иваном Семеновичем Ефимовыми, втроем, стали писать и в две недели его окончили.

«Пришлось писать с 8 утра до 8 вечера (этак со мной еще не было)» (письмо папы И. С. Остроухову)[172].

Первое отделение исполнялось при опущенном занавесе[173].

«Самым блестящим образцом фантастического дара и сказочного очарования этого трезвого реалиста, – писали критики того времени, – можно считать его декоративное панно к балету Льва Бакста и Фокина „Шехеразада“ – громадный холст, заслонивший всю сцену театра Шатлэ в Париже и осуществляющий в монументальных размерах интимную и пряную поэзию персидских миниатюр»[174].

Занавес к «Шехеразаде» был собственностью Серова, и был уговор, что после спектакля в Лондоне Дягилев должен вернуть его Серову. Осенью папа умер, занавес остался у Дягилева, и он его нам не возвратил[175].

Размах у Дягилева был большой во всем и в денежных делах тоже, что приводило иногда не к очень благовидным результатам.

В Париже я присутствовала при громком разговоре Бакста с Дягилевым. Дягилев сидел в кресле, а рассерженный Бакст быстро ходил по комнате, возмущаясь Дягилевым, который не платил ему обещанных денег.

В это же время принесли телеграмму из какого-то города, где застряло несколько актеров балетной труппы, которые, не получая от Дягилева денег, оказались в безвыходном положении.

«Здесь начинает собираться l,etal-major du generallissime Diaghilew, пишет Бенуа Серову. – Самого его (т. е. Дягилева) я застаю вчера в донельзя потемкинском виде (и вот как ты должен его написать) – в шелковом золотистом халате нараспашку и в кальсонах с горизонтальными полосками. Было уже около часу дня, но его светлость лишь изволили вылезать из кровати»[176].

В 1911 году, во время своего пребывания с балетом в Лондоне, во время коронации Георга V, Дягилев жил в одном из самых роскошных отелей, в котором даже двор был устлан ковром. Автомобили подъезжали к парадным дверям по мягкому ковру.

А вот одно из писем самого Дягилева к папе:

«Дорогой друг. Выставка поживает великолепно, она то, что называется, „превзошла все ожидания“. Закрываем ее 26 марта, после чего я тотчас же еду за границу – сначала на Олимпийские игры в Афины, через Константинополь, а затем через Италию в Париж»[177].

Таков был трен жизни этого человека[178].

Весной 1910 года я была с папой в Париже. Была там недолго, проездом в Берк (местечко в Нормандии), где лечился от костного туберкулеза мой брат Антоша.

В Париже папа преображался, был бодрый и весь какой-то насыщенный, и выражение лица было другое, и походка. Выйдя утром из дома, он покупал розу и нес ее в руке, а иногда в зубах. Ходить он не любил и предпочитал ездить на извозчике, как бы медленно лошадь ни бежала. Он считал, что, идя в музей, не надо растрачивать своих сил на ходьбу.

Приехав в Париж, папа повел меня в Лувр. Поднявшись по лестнице, пройдя статую «Победы», остановился и, указав на стену с фреской Боттичелли, повернувшись ко мне, сказал: «Можешь молиться»[179].

Пройдя со мной по нескольким залам, останавливая меня перед вещами, на которые считал нужным обратить особое внимание, он оставил меня и пошел рисовать персидские миниатюры[180].

Несмотря на то, что папа знал все музеи Европы, он, как только приезжал за границу, на другой же день с утра спешил в музей.

В 1909 году, за два года до смерти, он писал маме из Парижа: «Работаю и смотрю достаточно»[181].

С молодости у папы были две заветные страны, в которых он хотел побывать, – это Голландия и Испания.

В Голландии он был в 1886 году, двадцатилетним юношей, в Испанию попал лишь в 1909 году, когда писал портрет М. С. Цетлин, на их вилле в Биаррице, на берегу океана[182]. Несколько поездок к Пиренеям были сделаны вместе с Цетлиными на автомобиле, а потом папа поехал в Мадрид и Толедо.

Из Мадрида он писал маме: «Хорош здесь музей, ну, разумеется, Веласкез. Об этом и говорить не стоит – он совсем не так черен, как кажется на фотографиях, – все написано на легком масле не особенно задумавшись.

Хороши здесь и другие: Тициян всегда он верен себе и прекрасен, именно прекрасен. Мантенья, Дюрер, Рафаэль. Знаменитейший Гойя оказался много жиже и слабей…

Да, да, как же, видел бой быков вчера – неохота есть мясо. Мне кажется, Толстой должен стоять за них, как убедительное внушение к переходу в вегетарианство.

Настоящая бойня – крови фонтаны. Интересно, но не знаю, пошел бы я опять»[183].

Наработавшись за день в музеях, папа часто шел еще вечером рисовать живую натуру в студии Коларосси или Жюльена[184].

Однажды в студии Жюльена с ним встретился Лев Львович Толстой[185], который писал потом:

«Серов пришел порисовать вместе со скульптором Стеллецким[186]. Усевшись в уголку, он делал наброски.

Надо было видеть, с каким вдохновением и мастерством Валентин Александрович большими, твердыми штрихами заставлял жить на страницах своего альбома натуру. Долго смотрел он на нее, прежде чем рисовать, потом несколькими удачными линиями рисовал.

Купание лошади. 1905

Иногда он быстро перевертывал страницу и начинал сначала. Значит, рисунок не удался.

Но когда он удавался, он уже больше не трогал его и, сидя без дела, дожидался новой позы.

В минуты перерыва я просил Валентина Александровича показать мне свои наброски, и мое впечатление от них было такое, что вряд ли в России есть второй такой рисовальщик, как Серов. Его наброски по силе не уступали Родену[187], по правдивости и изяществу – превосходили его»[188].

Тогда же, в 1910 году, на вечерних «кроки» встретился с папой один из его московских учеников[189]. Они вышли из студии вместе. Проходя мимо гарсона и кладя ему на тарелку пятьдесят сантимов, папа воскликнул: «Вот как приятно, заплатил 20 коп., порисовал вдоволь и учить никого не надо!»

Шли они по бульвару Монпарнас, и папа все хвалил Париж: «Удивительный город, я первое время только ходил и восхищался – вот город-то, созданный для художников». Разговорились они, между прочим, и про Матисса[190], имя которого тогда произносилось всеми и всюду. Серов отзывался о нем с улыбкой: «Некоторые вещи Матисса мне нравятся, но только некоторые, в общем же я его не понимаю».

Маме он писал тогда же: «Матисс, хотя я чувствую в нем талант и благородство, но все же радости не дает – и странно, все другое зато делается чем-то скучным – тут можно попризадуматься»[191].

Во время моего пребывания в Париже как-то днем должна была прийти к папе позировать Ида Рубинштейн. Писал он ее в помещении католического монастыря, в бывшей церкви[192]. Это помещение сдавалось внаем, и в нем поселились Иван Семенович и Нина Яковлевна Ефимовы. Папа присоединился к ним.

Когда Ида Рубинштейн шла по двору монастыря, из всех окон высовывались люди, которые буквально пожирали ее глазами. Внешность ее была необыкновенна.

Папа говорил, что у нее рот раненой львицы, а смотрит она в Египет.

При мне Ида Рубинштейн пришла с Габриэлем д’Аннунцио и его женой, русской, очень красивой женщиной. Оба, и Габриэль д’Аннунцио и его жена, были влюблены в Иду Рубинштейн и не сводили с нее глаз.

Я видела их, когда они проходили мимо двери. Выйти к ним не решилась, так как не спросила у папы на это заранее разрешения, да и стеснялась по молодости лет.

Видала я Иду Рубинштейн в двух балетах: «Шехеразаде» и «Египетских ночах»[193]. Должна сказать, что она была совсем не так худа, как ее изобразил папа, по-видимому, он сознательно ее стилизовал.

Портрет этот, как известно, наделал много шума. Папу упрекали в модернизме. Репин пришел в отчаяние от своего бывшего ученика, хотя писал потом, что даже самые неудачные произведения Серова суть «драгоценности». «Вот, для примера, его „Ида Рубинштейн“. Но как она выделялась, когда судьба забросила ее на базар декадентщины» (Всемирная выставка в Риме в 1911 году. – О. С.)[194].

Портрет артиста И.М. Москвина. 1908

«Иду Рубинштейн» по настоятельной просьбе Дмитрия Ивановича Толстого папа продал в музей Александра III в Петербурге[195].

Это приобретение вызвало ропот в некоторых художественных кругах, и раздались голоса, требовавшие удаления картины из музея. Серов писал по этому поводу М. С. Цетлин:

«Остроухов мне, между прочим, говорил о Вашем намерении приютить у себя бедную Иду мою, Рубинштейн, если ее, бедную, голую, выгонят из музея Александра III на улицу.

Ну, что же, я, конечно, ничего не имел бы против – не знаю, как рассудят сами Рубинштейны, если бы сей случай случился. Впрочем, надо полагать, ее под ручку сведет сам директор музея граф Д. И. Толстой, который решил на случай сего скандала уйти. Вот какие бывают скандалы, т. е. могут быть. Я рад, ибо в душе – скандалист, да и на деле, впрочем»[196].

Дмитрий Иванович Толстой мечтал также получить в музей Александра III портрет Орловой[197]. Бенуа и Толстой считали портрет Орловой шедевром.

В июне мы с папой возвращались из-за границы[198].В Германии в поезде нельзя ставить на полки чемоданы больше означенной величины, в противном случае их нужно сдавать в багаж.

Один из наших чемоданов выступал на крошечный кусочек. Кондуктор очень серьезно обратил на это обстоятельство папино внимание. Папе пришлось долго убеждать его на немецком языке, прежде чем удалось уговорить оставить наш чемодан на полке.

Окно, около которого мы сидели, было полуоткрыто. От быстрого движения очень дуло. Я сидела лицом к движению; боясь, чтобы я не простудилась, папа обменялся со мной местом. Кондуктор, проходя по вагону, увидал какое-то перемещение – беспорядок, с его точки зрения, – и сейчас же вторично проверил наши билеты.

Все было иное, когда мы с папой подъехали к русской границе. После осмотра на таможне мы вошли в вагон II класса русского поезда. Тьма в вагоне была кромешная. Поставив кое-как наши вещи, носильщик ушел. Нащупав скамейки, мы сели. Пассажиров в купе, кроме нас, никого не было. Появился проводник. В руках у него было два фонаря: один зажженный, другой не заправленный. Под мышкой торчали свечи. Поставив зажженный фонарь на стол, он стал стругать свечку, чтобы вставить ее в другой фонарь.

– Неужели этого нельзя было сделать до того, как пришли пассажиры? – обратился папа к проводнику.

– Ничего, барин, сейчас зажгу. Вы не беспокойтесь.

Воды в умывальнике не оказалось. Добродушный и очень ласковый проводник и тут стал папу успокаивать. Принес воду в каком-то длинноносом кувшине и стал поливать папе на руки.

– Ну и удобства, – проговорил папа, – вот она, Россия. Что ты скажешь – и бестолочь и неряшество, а приятно чувствовать себя на родине, все сердцу мило.

Ночью нас, сонных, полуодетых, с подушками в руках, перевели на какой-то станции в другой вагон, так как наш оказался в неисправности.

В Петербург мы приехали ранним солнечным летним утром. Город в чистом, прозрачном воздухе казался вымытым. На Неве стояли огромные баржи. Мужики в рубахах навыпуск сидели на досках и степенно пили горячий чай.

Откуда-то выползли заспанные ребятишки с взлохмаченными волосами; остановившись, они щурились на ослепительное солнце. Тощий кот, соскучившись за ночь, терся, выгибая спину, об их голые ноги. От всей картины веяло каким-то невероятным покоем и чем-то до боли родным.

Несмотря на то что в Финляндии, у нас на даче, было очень хорошо, папа ужасно скучал по русской деревне и мечтал купить себе небольшой участок в средней полосе России.

В августе 1911 года была похищена из Лувра «Джоконда». Папа был этим страшно взволнован. Он писал Илье Семеновичу Остроухову, лечившемуся в то время в Карлсбаде, чтобы тот поехал в Париж, в Лувр, и посмотрел на пустую квартиру Джоконды, которая отбыла и куда – неизвестно… «А знаешь – Лувр без нее не Лувр, – пишет папа, – Ужасная вещь. Терзаюсь не на шутку. Все же, надо думать, что найдется, – если какой-нибудь южноамериканский миллиардер не заточит ее где-нибудь у себя в Буэнос-Айресе, в Монтевидео, Патагонии и т. д. Не думаю, чтобы это было делом помешанного – ну, тогда уж совсем дело дрянь…»[199].

Летом 1911 года была открыта Всемирная выставка в Риме[200]. Серову была предоставлена отдельная комната. Успех был огромный.

«Если уж короновать кого-либо на Капитолии за нынешнюю выставку, то именно его, и только его», – писал А. Н. Бенуа о Серове[201].

В Риме папа был вместе с мамой. Жили они в первоклассном отеле. Папа получил от Толстого деньги за портрет Иды Рубинштейн. «И теперь, как видишь, – пишет папа Остроухову, – гуляю по загранице. Как будто уж пора и домой, хотя в Париж, Рим приезжаю почти как в Москву или Петербург. Еду сейчас в Лондон вслед за нашей труппой (Дягилевский балет. – О. С.). Погуляю еще немножко на коронации Георга V и затем в С.-Петербург морем – совершенно не в состоянии ехать через Германию. Совсем ее разлюбил»[202].

Дягилевский балет в Лондоне был блестящ. Серовский занавес к «Шехеразаде» имел большой успех. В Лондоне папа видел музеи, Хогарта, видел gаlа-спектакль с королем, раджами, магараджами, ездил верхом в Гайд-парке.

Папа вернулся к себе на дачу в Финляндию в очень приподнятом настроении. Такого рода приподнятость была несвойственна его характеру, казалось, что он ею заглушает какую-то внутреннюю, нарастающую в нем тревогу.

Однажды к папе в окно мастерской влетел маленький зеленый попугайчик «Inseparable». Откуда он мог прилететь – неизвестно, по всей вероятности, он находился у кого-нибудь из дачников. Попугайчик был необыкновенно красив. Папа сажал его на ручку серебряного зеркала и любовался соединением серебра, стекла и изумрудной окраской перышек.

Прожил попугайчик всего несколько дней; как известно, они не могут жить в разлуке, оттого и называются «Inseparable», т. е. «неразлучники». Как-то утром, войдя к себе в мастерскую, папа нашел попугайчика мертвым. Этот грустный, хотя и незначительный инцидент произвел на всех почему-то очень тяжелое впечатление – есть ведь примета, что влетевшая птица приносит в дом смерть.

А. П. Павлова в балете «Сильфиды». 1909

Пробыв сравнительно недолго в Финляндии, папа собрался ехать вместе с Василием Васильевичем Матэ на Кавказ; по дороге он заехал к Дервизам в Домотканово.

Несмотря на то, что ему запрещены были после перенесенной в 1903 году операции резкие движения, он, всегда очень осторожный, тут не удержался и стал играть со всеми вместе в городки. Игру эту он очень любил. Он быстро разбил город и вдруг почувствовал себя плохо.

Как оказалось, это был припадок грудной жабы.

Приехав в Москву, он пошел к врачу; сделали рентгеновский снимок, сказали – не уставать, поменьше курить.

Но, как будто бы вопреки рассудку, папа не только не стал беречься, но работал вовсю, писал сразу несколько портретов, работал над эскизами росписи столовой у Носовых. Он давно мечтал писать на стене, как писались фрески, и с радостью принял заказ Носовых. Сохранилось большое количество рисунков и эскизов к этой росписи[203]. Брал у одного старичка уроки письма яичными красками[204]. Почти совсем не отдыхал и не бывал дома. Его тянуло на люди. Ездил в концерты, в театры, в гости, на вечера «Свободной эстетики»[205]. Папа, говоривший всегда мало, любивший молчать, стал часто заговаривать первым. Среди всего этого шума он вдруг замолкал, и лицо его становилось мрачным.

Еще в 1910 году папа писал маме: «Ты мне все говоришь, что я счастливый и тем, и другим, и третьим – верь мне – не чувствую я его и не ощущаю. Странно, у меня от всего болит душа. Легко я стал расстраиваться»[206].

«Был на могиле С[ергея] Сергеевича] Боткина (Александро-Невская лавра в Петербурге. – О. С.). Нравится мне это кладбище – не озаботиться ли заблаговременно, так сказать. Но места дороговаты! – 700–800 рублей для одного»[207].

«Думаю я, не застраховаться ли, – писал папа из Биаррица за год до смерти. Ведь это надо будет сделать – не думаю, чтобы я прожил больше 10–15 лет»[208].

Не имея никаких запасов, расходуя все, что он зарабатывал на жизнь, он ужасался при мысли о положении, в котором осталась бы его семья в случае его смерти.

Последние годы жизни эта мысль почти не покидала его.

Так, занимая за несколько дней до смерти четыреста рублей у знакомого, он с сомнением переспросил его: «А вы не боитесь, что я умру, не уплатив? Впрочем, – добавил он, – если бы это и случилось, там есть мои картины, которые можно продать».

Портрет писателя И. С. Лескова. 1894

На посмертной выставке Серова[209] всех поразило невероятное количество работ – поразило пришедших на выставку, поразило близких и родных, думаю, поразило бы и самого Серова.

Когда, как было им столько сделано за такую его короткую жизнь (он умер сорока шести лет) и так незаметно для окружающих? Объясняется это отчасти тем, что он очень мало говорил о своих работах, очень мало о них рассказывал, – как видно, для его творчества ему не нужно было никакой словесной помощи.

Вечером, накануне смерти, папа сидел в столовой на маленьком диванчике; он собирался идти в гости, а за мною должны были зайти знакомые, чтобы идти в кинематограф. Папа сидел молча и вдруг сказал: «Жить скучно, а умирать страшно». В это время раздался на парадном звонок; папа встал и попросил дать ему из передней шубу и шапку, желая выйти с черного хода через кухню, чтобы не встретиться с пришедшими, которые могли его задержать.

Утром, на другой день, ему, как всегда, няня привела в спальню Наташу, младшую сестру, которой было тогда три года. Он любил с ней возиться. Она кувыркалась на кровати, взбиралась ему на ноги, прыгала, смеялась.

Но надо было вставать, ехать писать портрет княгини Щербатовой[210]. Папа попросил няню увести Наташу. Они ушли.

Папа нагнулся, чтобы взять туфлю, вскрикнул и откинулся на кровать. Няня прибежала наверх звать меня: «Скорее, скорее!» Я опрометью спустилась вниз и вошла в комнату.

Папа лежал на кровати, вытянувшись на спине, глаза были раскрыты, выражали испуг, грудь не дышала. Мама давала нюхать нашатырный спирт; я стала растирать ноги, и мне казалось, что они каменеют под моими руками.

Брат был послан за доктором Иваном Ивановичем Трояновским, другом нашей семьи. Иван Иванович сел на кровать и приставил трубку к сердцу. «Все кончено», – сказал он и, весь согнувшись, подошел к маме.

День был солнечный, необыкновенно яркий, из окон гостиной был виден Архивный сад с пирамидальными тополями, белыми от инея[211]. На углу стоял, как всегда, извозчик, шли люди – взрослые, дети, шли мимо дома, занятые своими делами и мыслями. Я смотрела в окно и не могла поверить случившемуся.

Как, неужели так, так быстро и так просто, может кончиться жизнь?

Папа писал по утрам, как я уже говорила, портрет Щербатовой. Если почему-либо сеанс отменялся, посылался в соседний дом к телефону брат Юра (у нас телефона не было), который обыкновенно говорил: «Папа извиняется, он не может сегодня быть».

5 декабря Юра был послан к телефону и растерянно начал свою обычную фразу: «Папа извиняется, он не может прийти». В ответ на какой-то вопрос в телефон, помолчав, он вымолвил: «Он умер»[212].

Минут через двадцать приехал Щербатов[213], большой, высокий мужчина. Быстрыми шагами пройдя по коридору, он вошел в спальню и рухнул на колени перед кроватью, на которой лежал папа.

Страшная весть быстро разнеслась по Москве. Стали приходить друзья, знакомые. Помню Николая Васильевича Досекина; он стоял в спальне молча, не спуская глаз с папы, лицо его выражало любовь какую-то необыкновенную нежность. Стоял он тихо, слезы так и текли у него по щекам, по пиджаку.

Всю ночь раздавались звонки – это приходили телеграммы, одна за другой.

Весь кабинет и гостиная заставлены венками. Венков из живых цветов такое множество, что их ставили в кабинете один на другой до самого потолка. Комната была как бы в густой, душистой раме. На мольберте – эскиз углем – «Диана и Актеон»[214]. На столе – стакан с водой, чуть розоватой, с акварельной кистью в нем. Кругом – листки с рисунками, акварели, альбомчики.

Множество народу.

Мама беспокоится, чтобы дети были тепло одеты, – на улице сильный мороз.

Она еще не осознала всю глубину постигшего ее горя.

Через несколько месяцев после папиной смерти мама заболела тяжелой формой базедовой болезни, которая чуть не унесла ее в могилу.

На похороны приехали из Петербурга Бенуа, Добужинский[215], Василий Васильевич Матэ.

Добужинский стоит, держа в руках букет белых, холодных лилий.

Бенуа какой-то маленький, серый, весь съежившийся, как от боли.

Раздаются последние слова панихиды – среди присутствующих движение. Пахнуло холодным воздухом: это открыли настежь парадную дверь.

К гробу подходят и подымают его на руки Виктор Васнецов[216], Остроухов, Матэ и Коровин…

В коридоре, на криво стоящем стуле, не замечая суетящихся, мелькающих мимо него людей, одетый в шубу, сидит Философов, налип друг, только что приехавший из Петербурга. Он горько плачет. В его опущенной почти до пола руке – ветка сирени.

(Ветка сирени, фарфоровая, была прислана сестрой Д. В. Философова – 3. В. Ратьковой-Рожновой. И она и вся ее семья безгранично любили папу и преклонялись перед его талантом. Эта ветка долго украшала крест на папиной могиле, на Донском кладбище[217]).

Замечательно, что два папиных современника – один, ближайший его друг, художник и знаток искусства – А. Н. Бенуа, другой, встречавший папу лишь в обществе, – знаменитый поэт Брюсов, один – в Петербурге, другой – в Москве, после смерти Серова высказали о нем совершенно тождественные мысли.

И тот и другой говорят о том, что Серов, не любивший ярких красок, создавал своими полусерыми тонами впечатление многообразнейшей красочности.

Брюсов писал: «Серов был реалист в лучшем значении этого слова… Его глаз видел безошибочно тайную правду мира… и то, что он писал, выявляло самую сущность явлений, которую другие глаза увидеть не умеют. Поэтому так многозначительны портреты, оставленные Серовым… Портреты Серова почти всегда – суд над современниками, тем более страшный, что мастерство художника делает этот суд безапелляционным. Собрание этих портретов сохранит будущим поколениям всю безотрадную правду о людях нашего времени»[218].

«Серов, глубоко правдивый Серов, художник до мозга костей, – заканчивает свою статью Бенуа, – знал, что истинное искусство одно, что оно всегда правдиво по самой ясновидящей природе своей, что оно всегда „реально“. Кто скажет, что изумительнее, что художественнее, что правдивее – „Царство ли небесное“ в изображении Беато Анджелико, чары ли Боттичелли и Корреджо, кошмарная ли фантастика Гойи, мистицизм ли Рембрандта или прелесть простой правды, озарение и освещение обыденной действительности в творчестве Тициана, Веласкеза, Гальса и Серова?

Портрет А. Н. Турчанинова. 1907

И вот, „не страшно“ его назвать в ряду этих „страшных имен“»[219].

Брюсов же заканчивает свою статью словами:

«Серов вошел в область, принадлежащую живописи, как в свое царство, державные права на которую ему принадлежат по праву рождения, вошел в самую середину ее, вошел бестрепетно по той самой дороге, где еще стоят триумфальные арки Тициана и Веласкеза, Тинторетто и Рубенса…

Несколько тяжелый, молчаливый, сосредоточенный Серов напоминал чем-то Тициана второй половины его жизни. И если бы Серову суждено было писать портрет Карла V, тот, конечно, еще раз нагнулся бы, чтобы подать художнику оброненную кисть»[220].

Москва, январь 1945 г.

Список сокращений

Акв. – акварель

Б. – бумага

Б. на к. – бумага, наклеенная на картон

Граф. – графитный

Ит. – итальянский

К. – картон

Кар. – карандаш

М. – масло

Прес. – прессованный

X. – холст

Цвет. кар. – цветные карандаши

ГРМ – Государственный Русский музей

ГТГ – Государственная Третьяковская галерея

Валентин Александрович Серов – это не только большой художник. Это был крупный человек. И надо, чтобы его облик жил.

Надо, чтобы это был его, Серова, облик, хоть трудно изобразить неповторимого человека.

Надо взять в поле зрения и окружающих людей – легче тогда понять человека.

Немного осталось людей, помнящих молодые годы художника, его отрочество, его студенческие годы; о Домотканове – местности, где он бывал и работал на протяжении двадцати пяти лет, больше половины своей жизни, – мало кто имеет представление, и последние два года жизни Серова в Париже тоже немногим известны; я пишу эти страницы в 1943 году, идет война, это заставляет меня не откладывать намерения закрепить на бумаге свои воспоминания о Серове.

Это будут только те отдельные эпизоды его жизни, которые непосредственно коснулись моего пути.

Я помню Серова с его шестнадцатилетнего возраста и эпизодов много. Они не составят биографии, но будут дополнением к таковой.

Это как бы куски ленты кинохроники.

Мать Валентина Александровича, Валентина Семеновна Серова, и моя мать, Аделаида Семеновна Симонович, – сестры, урожденные Бергман, были очень дружны.

Валентине Семеновне, композитору, блестящей пианистке, было трудно длительно соединять музыкальную работу с повседневными заботами о своих маленьких детях, которых она страстно любила, и моя мать – педагог – выручала ее.

Валентин Александрович, сверстник моих старших сестер, Маши и Нади, жил в нашей семье периодически, начиная с двух лет[221], а после его младшие брат и сестра – Саша и Надя Маленькая[222], мои сверстники, тоже жили у нас.

«Солдатушки, браво ребятушки, где же ваша слава!». 1905

Если добавить, что будущая невеста и жена Валентина Александровича – Ольга Федоровна Трубникова (Леля) у нас воспитывалась с тринадцатилетнего возраста[223] и что мой отец[224] и мать на всю жизнь остались для молодой четы Серовых идеалом человека, понятна будет глубокая связь двух семейств – Серовых и Симоновичей.

Литературный портрет – дело иное, чем изобразительный.

Живописец чувствует жизнь модели сразу, по сложным или простым формам лица, по чистым или проработанным тревогами глазам, словом, по тому, что видим, так сказать, единовременно.

Для портрета же литературного надо знать человека на протяжении лет, чтобы написать хоть немного, потому что нужны сопоставления его взлетов с его падениями, картины его столкновений с окружающими, и время, иногда значительное (может быть, года, может быть, десятилетия), входит необходимым условием большого литературного портрета.

Для художника важен след, оставленный временем на внешних чертах человека. Для литературного портрета этого следа недостаточно. Надобно вместе со временем прошагать рядом самому.

Заканчиваю вступление неопубликованным письмом четырнадцатилетнего Серова, которое прислала мне в Москву из Франции – постоянного своего местопребывания – моя старшая сестра, Мария Яковлевна Львова, серовская «Девушка под деревом». Прислала перед самой войной, в 1939 году. Это письмо к ней, когда ей было тоже лет четырнадцать, в Петербург, где мы жили[225].

13 апреля 1879 года, Москва.

Маша!

Ты, я думаю, совсем нас позабыла, но об этом довольно; напиши, пожалуйста, как живешь ты и все вы, теперь же начну писать о себе. Когда ты была в Москве, не правда ли, ты нашла во мне перемену, перемена эта та, что прежде я недолюбливал девочек, да и теперь их не особенно люблю, исключая вас. Это потому, что мало видел их, и с давних пор не умел играть и ладить с ними; но поверь, сколько их ни видел, положим, что мало, они мне все не нравились. Ты вот да Надя (Лелю не знаю), первая простая девочка, с которой можно говорить по душе, хотя и видел вас мало и не говорил с вами ни разу так, но я уверен, что это можно бы было.

Мне бы очень хотелось быть часто у вас – мы бы много прочитали хороших вещей и подружились уж как следует. Живу я как и прежде, занятия идут обычным порядком, рисую довольно много и с охотой, и если теперь поеду с художником Репиным в деревню, то за лето сделаю огромные успехи.

Видел портреты ваши[226], довольно худы, у тебя рот немного крив, только ты не обижайся этому.

Извини, что так размашисто.

В. Серов

Одна из самых ранних сцен, которые я помню: мне – года четыре, мало светлое петербургское утро; Валентин Александрович – подросток собирается в школу[227] (он живет у нас). Валентина Семеновна заставляет его надеть куртку, перешитую из чего-то старого, и сверх куртки какой-то шерстяной шарф – и то и другое домашней неуклюжей работы.

Валентин Александрович – Тоня, как звала его мать, – отбояривается. Валентина Семеновна направляет на него все свои громы.

Ей уже представляется, что сын в желании приличного костюма выявляет задатки барства. Ее кипучему воображению матери рисуется поверхностная натура. Вероятно, у нее действительно не было денег на новый костюм, но чувствуется, что главное дело в принципе.

Она огорчена, возмущена, а силуэт ее сына в амбразуре светлеющего окна – мрачен, неподвижен, безмолвен.

Время от времени он все же пытается молча скинуть куртку, в особенности стариковский шарф, каких в то время уже давно не носили. Но в конце концов пора идти. На дворе холодная петербургская осень, – Валентин Александрович уходит, подавленный, стесняясь в горбатящей его одежде.

В этой сцене сказалась эпоха: «знамя бедности» у нарождающейся интеллигенции, борьба с «мещанством», из которого эта интеллигенция только что вышла и стремилась во всем от него отмежеваться.

Если бы мы в нашем детстве попросили одеться с той тщательностью, с которой одеваются теперь, – что это было бы! Мы сделали бы своих родителей глубоко несчастными. «Знамя бедности» было символом внедрения новых идей. Собственно, при действительной крайней бедности тогдашней интеллигенции, это было и единственным способом нести голову высоко среди богатых, от которых в какой-то мере зависели.

Сцена, подобная вышеописанной, заставляла юношу Серова страдать, но, несомненно, вырабатывала характер.

Мать Серова часто навещала у нас своих детей, и с нею врывалась в нашу тихую семью буря[228]. Валентина Семеновна была окрылена борьбой, связанной с постановкой в Петербурге оперы умершего Александра Николаевича Серова; она готовила издание его музыкально-критических статей, ее воодушевляло свое композиторство и постановка собственных опер – «Уриель Акоста» и «Мария д'Орваль». «Уриель» шел тогда в Москве и в Киеве[229].

Приход Валентины Семеновны – это страстные рассказы, рассказы без конца. В них так и мелькали громкие имена: «Альтани был со мною очень мил…», «Толстой слушал мою „Марию“, как истый художник. Давно я не чувствовала себя так возвышенно хорошо…»[230], «Вагнер в Петербурге, когда зашел к нам, очаровал меня еще больше, чем у себя в Байрейте…»[231].

Она выкладывала факты и впечатления или с восторгом, или с возмущением.

Кажется, мало кто теперь знает, что царевну Софью Репин писал с нее. Она ему позировала в свойственной ей самой позе, и эта картина – очень близкий портрет Валентины Семеновны и внутренне идентичный с нею – заставляет чувствовать ее живое присутствие в зале Третьяковской галереи. В сущности, Репин изменил только ее нос. У Валентины он массивный, у репинской же Софьи – короткий, русский нос[232].

Валентина близка была тогда не только с Репиным, но и со всем передовым художественным миром. Антокольский, Стасов, Мамонтов были ее друзьями. Не меньше, чем в музыкальной области, ее интересовали течения в изобразительном искусстве – в большей мере ради сына.

Она умела увлечь людей. Она родилась быть главарем. При своей не совсем выгодной внешности (крупные черты лица при маленьком росте) – она умела быть вдохновительницей.

Ее идеи находили энергичное выражение не только в слове – остром, зажигательном, – но и на деле: если вспомнить, сколько впоследствии она собрала средств для крестьянства в голод (1892 года), как закопалась в глушь, в Симбирскую губернию – с роялем, с операми; кормила хлебом – два года, музыкой – до конца своей жизни, тридцать пять лет. Создала хор, руководителей хоров, построила в деревне консерваторию для крестьян, ставила оперы с исполнителями – крестьянской молодежью – и играла, играла им на рояле, играла Глинку, Чайковского, Бородина, Мусоргского, мечтая ввести в круг жизни деревни русских классических композиторов.

Все свои идеи, смелые и широкие, которые она усиленно пропагандировала (многие находили, что слишком усиленно), она начинала приводить в исполнение первым делом сама.

В споре она парировала быстро и не без дерзостей. Говорила много…

И вот в этом сын был ее противоположностью.

Все наше поколение было, быть может, утомлено речивостью поколения предыдущего. Но Валентин Александрович говорил не просто немного, слов было необыкновенно мало.

Как будто имелась постоянная причина произнести вслух как можно меньше слов, как бы внутренняя физическая усталость, которая заставляет обороты речи выбирать наиболее лаконичные. Содержательность и сила их были зато предельными.

И слова брались не в привычных уху комбинациях, а шли от сути представления. Они произносились так, точно творились заново, и говорились в мире впервые. Собственно, Серов был художником речевого слова. И в этом, будучи так же правдив, как в живописи, он был более, так сказать, «левым». Выбирал слова с чрезвычайной точностью, «добросовестность» его как художника распространялась и на слово.

Портрет Дягилева. 1904

И никаких «помарок» в словах, никаких поправок, доработок. Сказано – как отрезано. И не просто лаконично решена фраза – она самое правильное выражение данной мысли. Не пассивная лаконичность, но результат работы, кипевшей в сердце, в голове человека.

В письмах Серова[233] слышишь его голос. И ни одного слова за свою жизнь не сказал он зря. А что скажет – не забудешь во всю жизнь.

Валентин Александрович подчеркивал (наряду с малословием) свой флегматичный вид, видимо противопоставляя его материнской горячке.

Правда, он необыкновенно легко переходил от своей флегматичной мины к смеху и к самой задорной в мире улыбке, при которой кончики его коричневых усов сразу вставали прямо вверх, как на иных мужских портретах Веласкеза.

В юношеские свои годы Валентин Александрович бывал с нами в Яссках, в Псковской губернии, где наша семья проводила лето у маминой приятельницы, Надежды Алексеевны Корсаковой, арендовавшей эту усадьбу у своих более богатых родственников Матюшкиных.

От железнодорожной станции Новоселье надо было ехать в сторону по старому военному тракту на перекладных сто верст, через городишко Порхов, к которому железной дороги тогда не было. Ехали с «колокольчиком однозвучным» в тарантасиках. Большая часть дороги – сыпучие пески. На станции Ямкино – комната с клеенчатым диваном, огромные на дощатой стене часы с кукушкой – звонкой и настойчивой, хриповатой, на циферблате которых нарисован Хронос в синей драпировке, с косой в руках; вместо маятника он страшно поводит глазами… вправо, влево, вправо, влево, тик-так…

От Порхова сорок верст на лошадях, уже высланных Надеждой Алексеевной. Вороная тройка… коляска… мягкие дороги… налюбуешься и рощей на холме, и полями голубеющего льна.

Портрет М. С. Цетлин. 1910

А в Лесках – из зелени сада выглянет небольшой деревянный дом, очень милый, ампирных времен, цвета индийской желтой, с выбеленными дощатыми колонками. Во фронтоне его, в бревенчатой комнате среди чердака, летом помещались Леля, Маша и Надя – триединая старшая девическая группа в нашей семье.

Как это Корсакова могла из лета в лето давать приют большой семье – одиннадцати, двенадцати человекам? (Денежная компенсация за гостеприимство считалась неприличной, оскорбительной.) Я думаю, что, не имел своей семьи, она жила в деревне слишком одиноко (не уменьшали же одиночества ее соседи – Цыпина, бонтонная дама, приезжавшая на четверке лошадей, и Магилатова, не менее тонная, жившая с дворцовой пышностью; все это отдавало плесенью).

Для Надежды Алексеевны наша семья, от которой веяло молодостью, в которой она любила решительно всех, начиная с Якова Мироновича, пациенткой которого когда-то была, являлась жизненным стержнем. Она дорожила и тем, что Яков Миронович, принимая ежедневно больных крестьян во время пребывания в недолгий свой отпуск в Яссках, сообщал ей знания по медицине, необходимые ей для лечения этих же крестьян. На большие версты в Яссках не было больницы. Зато осенью, по окончании сельских работ, «тетя Корсакова», как ее все звали, приезжала в Петербург и останавливалась у нас. Тут она весело справляла именины свои, на которых мы единожды на весь год наедались грушами и виноградом.

Есть в запаснике Третьяковской галереи рисуночек Валентина Александровича, сделанный им в Яссках[234], помеченный им самим 1879 годом. Изображено карандашом ржаное поле; роща по одну сторону дороги, избушка – по другую. На дорогу к усадьбе в Яссках похоже[235]…

Мне было два года, когда был сделан этот рисунок, и я не могу помнить этого пребывания Серова в Яссках. Значит, воспоминание о нем в Яссках относится к позднейшему времени, он бывал там, следовательно, не раз; это было тоже давно – я еще тогда свободно влезала в собачью конуру через ее круглое отверстие. Помню мальчишескую драку моего брата Коли, отчаянного шалуна, с Тошей[236]. На березе высоко сидит Коля, а под деревом, весь красный, тяжело дыша, – Тоша.

Я пробегала по ближней аллее, и Коля крикнул мне на том условном языке, на котором мы в то время разговаривали (он рассчитывал, что Тоша, как недавно приехавший, не поймет): «Нифинафа, скафажифи мафамефе, чтофо Тофошафа мефеняфа нефе пуфускафаефет» (Нина, скажи маме, что Тоша меня не пускает).

Я исполнила поручение, мама пришла и угомонила пышущих азартом рассвирепевших подростков, причем она держала Тошу своими слабыми руками, а он – широкоплечий, блестя глазами, повторял хриплым голосом, задыхаясь: «Аделаида Семеновна… пустите меня… пустите меня!..»

Валентин Александрович несколько раз в течение жизни со смехом поминал эту сцену, комически произнося: «Нефепуфускафаефет».

Сохранилось письмо моего отца, направленное в Ясски, к моей матери; оно характеризует другую сторону подростка Серова[237].

Яков Миронович по должности врача[238] оставался летом в Петербурге; это было последнее лето его жизни. Тоня Серов жил с ним; мой отец подготовлял его к экзаменам в Академию художеств по научным предметам.

9 июня 1883 года.

…Занимаюсь с Тоней, но переводить или писать не могу; ибо я привык серьезно работать, когда я окружен своим семейным шумом. Другие люди работают наедине, в тиши, и для этого они прячутся от семейства, я же наоборот, могу работать только среди своих детей и вблизи тебя. Это моя особенность.

С Тошей занимаюсь усердно, раза два в день. Ему хочется поскорее кончить, чтобы поехать в деревню на неделю, другую; он сидит по 12–15 часов в сутки, никуда не ходит, только учится. 3а чаем и обедом разговариваем. Иногда разговор затягивается часа на два-три. Он слушает внимательно, что ему говорю – и, по-видимому, обнаруживает большой интерес к философским вопросам. Он понемногу вырабатывает себе ясное идеальное мировоззрение, без которого художник не может самостоятельно творить.

Яков Миронович был определенен в воспитании, но не суров.

Воспитательная система Аделаиды Семеновны тоже смягчалась тихостью ее характера. Валентина Семеновна была более строга и непримирима, а чувство ответственности за талант сына заставляло ее быть еще требовательнее к нему.

Привожу отрывок из ее письма к Марье Яковлевне из Петербурга в Москву.

29 декабря 1885 г.

Машуточка, я ему (Тоне) написала жесткое письмо: помоги ему выбраться из невольной хандры, которую оно на него навеет. Я ему предлагаю два выбора: или строгую жизнь со мной и академия, или дилетантскую, разгильдяйническую жизнь с разными погрешностями… тогда пусть он не живет со мной! Я не хочу нянчиться и не хочу прощать распущенности[239].

Несмотря на непримиримость (как узнаешь в этом и как любишь за это Валентину), ее самое смущает ее суровость, и она просит кроткую Машу смягчить действие письма…

Валентин Александрович – подросток сбивает гоголь-моголь за большим столом в нашей петербургской квартире. У него заболело горло, и ему дали два яйца. 3има, яйца в редкость. Он сбивает долго, методически. На него смотрят, упершись локтями в стол, на манер сфинксов, трое детей. Три пары чрезвычайно внимательных детских глаз.

Помню до сих пор, как хотелось попробовать этого гоголь-моголя. Сахар подсыпают… Яйца стали уже белые, загустели и разбухли на весь стакан, а он таинственно молчит и сбивает.

Поф, поф, поф, поф – приглушенный пористый звук ложечки в стакане. Конец будет ли?

Не то испытывается наше терпение – Тоша взглядывает насмешливо, не то он ждет, чтобы нас увели спать, не то хочет сделать кушанье в совершенстве.

Наконец-то перестал сбивать. Палевая масса дышит в стакане. О, торжество! Начал раскладывать на блюдечки, каждому по полной ложке. Мы запрыгали на своих местах кругом него в большой темноватой столовой. Тоша ухмыляется, хотя в стакане осталось ему не так-то много.

За все время он не проронил ни слова. Правда, у него завязано горло…

В 1885 году я помню Валентина Александровича студентом Академии художеств в Петербурге. Тогда он жил не у нас, но каждую субботу приходил к нам на Кирочную улицу с Михаилом Александровичем Врубелем[240] и Владимиром Дмитриевичем Дервизом – своими товарищами по академии.

Внешний облик Серова уже тогда сложился таким, каким он был впоследствии, каким его сейчас помнят его ученики и его друзья последних лет.

Сосредоточенная поза. Лицо рассеянное, но вдруг саркастическая улыбка, молниеносно брошенный в цель взгляд маленьких голубых глаз. Черты лица массивны, но чрезвычайно подвижны, так же как и фигура.

Недавно я видела актера Игоря Ильинского, читавшего басни Крылова. Какими-то сторонами он, не подозревая того, близко напомнил мне «неповторимого» Серова; это помогло мне, взяв некоторые из черт Ильинского «за скобки», определить внешность Валентина Александровича.

Остро воскрес голос его – мягкий и послушный, с неожиданными, сугубо красноречивыми вдруг громкими выкриками одного, двух слов, что дает какой-то российский стиль сарказму.

На похоронах художника Эжена Каррьера, в Париже в 1906 году, я видела Родена. Он был очень похож на Серова. Квадратная маленькая фигура, размер и посадка головы. И сел он на стул (он пригласил всех бывших на кладбище к себе домой) в позу, характерную для Серова: крепко уперши кулаки обеих рук в оба расставленные колена, локти наружу. Деловая поза сосредоточенного в себе человека, готового к действию, вызывающего и других своей позой на действие, как бы говорящего собеседнику: «Ну-с…» Поза естественная и складная для людей грузной комплекции, поза не из аристократических, очень индивидуальная.

Жестикулировать двумя руками одновременно, идти навстречу другу, знакомому, – с протянутыми как-то вкось обеими руками, двигать руками с легкостью и сильно – характерно для Серова во все времена его жизни.

В те годы, о которых сейчас речь, – восьмидесятые годы прошлого столетия – у мамы был «Детский сад» и «Элементарная школа» в Петербурге, на Кирочной улице (угол Знаменской)[241].

Леля, Маша и Надя, которые только что окончили гимназию, помогали ей – и в школе, и в семье[242]

Уставали за неделю… А в субботу, когда школьники расходились по домам, приходили полотеры, сдвигали парты, нагромождали их одну на другую, делалось просторно в зале, чисто везде, – все весело отдавались наступающему воскресному отдыху. У нас необыкновенно чувствовалась праздничность тех суббот. Маша и Надя играли на рояле в четыре руки Бетховена (симфонии, «Кориолан»), Глинку, «Фингалову пещеру»; когда приходила Валентина Семеновна, она исполняла новые музыкальные произведения.

Дервиз пел романсы Чайковского, Даргомыжского, Шумана, Шуберта. Он был очень музыкальным человеком, из музыкальной семьи (в свое время его дядя Знде – артист Большого театра – был любимым тенором Петербурга).

Портрет танцовщицы Иды Рубинштейн. 1919

Рисовали. Чаще всего кто-нибудь позировал, сидя на большом круглом столе, в комнате трех девиц, под висячей лампой (керосиновой, электричества еще не было); рисовали Серов, Врубель, Дервиз и старшая сестра Маша, скульптор.

Рисовали на листках, на кусочках ватмана итальянским и простым карандашом. Все темы получали толкования четырех различных художников. Врубель вслух восхищался, делился впечатлениями от модели. Вслух анализировал формы лица. Рисунки оставались у нас. Они хранились у мамы в той же папке, в том же ящике письменного стола, как были тогда положены. Только после смерти Серова она пожертвовала часть из них в Третьяковскую галерею (другую часть галерея позднее купила)[243].

В папке были: аккуратное личико Ольги Федоровны, сухо и строго закутанной в бархатную скатерть с того же круглого стола, на котором позировала; ассирийский профиль и фас и, trois quarts Валентины Семеновны; энергичный нос с глазом сестры Вари, ее черные кудри, ее губы отдельно.

Валентин Александрович поддразнивал – пугал маму, что Варя, с ее монументальной фигурой, маленьким, бледным лицом и массивной шевелюрой черных кудрей – должна сделаться натурщицей (профессионально позирующих женщин тогда еще в России не водилось).

Профили сестры Нади, похожие на классическую Furia dormcntafa[244]; прямыми легкими чертами мама (Валентин Александрович говорил, что ее чрезвычайно трудно нарисовать); «Нос Адольфа» (как по привычке шестьдесят лет подряд рисунок этот называли[245]).

В письмах Врубеля к его сестре есть упоминание об этих субботах (январь 1884 года)[246].

Есть отражение «суббот» в произведениях Врубеля и Серова. Тамара в иллюстрациях Врубеля к «Демону» – Маша Симонович того времени. Ее фигура, ее поза, весь характер ее. В иллюстрациях Врубеля к Пушкину Моцарт – явно Надя Симонович. Джульетта в «Ромео и Джульетте» Врубеля – Ольга Федоровна (будущая Серова).

В эскизах, подававшихся Серовым в академию, – облик то Маши, то Нади Симонович. В «Обручении богородицы с Иосифом» – обе они слиты вместе[247].

Во время рисования читали вслух. Некоторые названия того, что читали мне запомнились: только что впервые тогда вышедшие русские сказки, собранные Афанасьевым; «Ундина» в старом издании с гравюрами из библиотеки Александра Николаевича Серова, в красном сафьяновом переплете.

Михаил Александрович Врубель тоже приносил книги. Однажды он принес немецкое издание карикатур Буша in quarto, прогостившее у нас всю зиму, которое мы бесконечно, с упоением рассматривали.

На елку три художника подарили мне томик сказок Андерсена (мне было семь лет). Я помню, как Врубель в тот же вечер прекрасно прочел из него «Соловью». И тогда же они подарили маме альбом для фотографий, толстый в мягком кожаном переплете, – он до сих пор у нас. На последней странице альбома они вставили свою фотографию, снявшись втроем специально для этого случая. На штампе фотографии с обратной стороны стоит «Васильевский остров». Группа так и находится на том же месте в альбоме, на последней странице[248].

Однажды (это я пишу не „с натуры“, как обещала во вступлении, а по рассказу Марьи Яковлевны, моей сестры) Врубель принес набросок масляными красками на холсте, приблизительно шестьдесят на сорок сантиметров.

Он изобразил прогулку на Острова трех девиц и трех художников в больших санях на паре лошадей с толстым кучером, как полагалось при такой запряжке. Дервиз попросил у своего отца, члена Государственного совета, его выезд, чтобы доставить удовольствие Леле, Маше и Наде скорой ездой, о которой они не имели представления. Однако от быстроты бега саней ветер обдавал катающихся колючим снегом, и при недостаточно теплой одежде им было не до наслажденья: все, оказывается, мечтали скорее вернуться домой.

Врубель, в тощем пальто с барашковым воротником, видимо зябший, Серов, в нахлобученной на глаза шапке, представляли печальное зрелище. Один Дервиз, в своей широкой шинели с бобровым воротником (форменное пальто Училища правоведения, которое он недавно окончил), был доволен.

Врубель написал всех с синевато-зелеными лицами, съежившихся от холода[249].

Но возвращусь к субботним вечерам на Кирочной улице.

Когда уставали рисовать, начиналась шумная беготня в большом зале, где были нагромождены парты у стены. Серов, изображая шимпанзе, скакал по партам с необыкновенной легкостью. Взобравшись под самый потолок, он почесывался по-обезьяньи, всей согнутой рукой, не разгибая, быстро-быстро, потом – ногой чуть не за ухом… Прыгал на нас сверху и пугал. Врубель, надев мой вязанный из красного гаруса берет и белый фартучек, представлял Красную, Шапочку. То, приняв вид певца, пел «Санта Лючия» по-итальянски. Потом – ту же «Лючию» в исполнении фальшивящей и западающей шарманки, вертя воображаемую ручку. В то время в Петербурге все шарманщики исполняли по дворам; эту итальянскую песенку.

Серов, прикрепив большую из бумаги бороду, начинал выкрикивать с парт прибаутки балаганного деда на Марсовом поле на масленице.

Михаил Александрович затевал игры. Он с видом фокусника вынимал из цилиндра бумажки с записанными нами вопросами, на которые давал ответ раньше, чем прочтет записку, уже из цилиндра извлеченную и в свернутом виде белевшую в его пальцах. Он вел этот, довольно трудный, номер так ловко, что никто из нас тогда не угадывал трюка.

Разыгрывались шарады, в которых все принимали участие, и квартира, как водится, переворачивалась вверх дном.

Потом чай с неизменным ситным и, ради праздника, с колбасой.

Почему так скудно?

В хорошей, просторной для школы нашей квартире жили мы очень бедно. Отец всю жизнь стремился совместить интересы своей большой и страстно им любимой семьи со своими нравственными идеями.

Жалованье его в больнице было небольшое, но никогда он не брал гонорара за свою частную практику.

Мамин «Детский сад» тоже приносил мало. Детей было немного. Мама оказалась первой в России и в то время единственной пропагандисткой совершенно новой тогда идеи детских садов[250].

Плата за детей была минимальна, иначе обыватели, с сомнением относящиеся к этому новому делу, совсем не отдавали бы детей.

Жизненная борьба оказалась отцу не под силу. Он умер рано, сорока четырех лет, от скоротечной чахотки.

В описываемое время прошло месяца четыре со смерти отца.

Да чаем было весело.

Из-за прикрытия большого фигурного самовара красной меди – звали его почему-то Иван Иванович – юноша Серов рисует на случайных клочках бумаги кого-нибудь из присутствующих. Без ведома модели, конечно.

«Где рисовано, там и оставлено», – подписал он возле смеющейся добродушной физиономии брюнета в военном мундире; это чрезвычайно похожий карандашный портрет доктора-окулиста Гурвича, товарища моего, отца по Военно-медицинской академии, посетившего маму в одну из суббот. Доктор что-то интересное рассказывает, и потому ли что в его рассказе много неправдоподобного или просто такая у него привычка, но он все время вставляет в рассказ «чессстное, благор-р-родное слово!».

Когда уходили, веселье гостей продолжалось в передней. Разыскивали свои шубы, шапки. Серов изображал сонного ночного извозчика, которого сейчас станут нанимать на Васильевский остров, и как вожжи тот начнет подбирать – никак не подберет, и настегивать лошаденку, чтобы подкатить раньше конкурентов. Изобразит и лошадь: дернулась, хвостом махнула, тут и всякие лошадиные звучания во время езды. Потом он замечательно кричал ослом, потом, уже на лестнице, – что за скандал – возьмет да и крикнет звонко, при резонансе лестничной клетки пятиэтажного петербургского дома, настоящее «кукареку…» в знак того, что время-то ведь за полночь…

Впоследствии статьи из журнала «Детский сад», переработанные в виде двухтомника: А. Симонович. «Детский сад». Изд. Бороздиной, 1869 г., переизданного позже еще раз (М., изд. И. Д. Сытина, 1907), легли в основу русской педагогики дошкольников.

Портрет кн. П. И. Щербатовой. 1911

Иногда Серов оставался ночевать у нас, укладывался спать на шубах в передней. Утром, по мере того как обладатели шуб уходили, шубы одна, за другой Из-под него вытягивались, и под конец он оставался на опустевшем деревянном ларе.

Легкое, неподдельное веселье тех суббот в нашей квартире на Кирочной улице питалось дружбой, образовались три пары: Надя и Владимир Дмитриевич Дервиз, Леля и Серов, Михаил Александрович Врубель и Маша.

Две первые заключились браком; Врубель же, по приглашению Прахова, поехал исполнять заказ на росписи собора в Киев, и с тех пор судьба его и судьба нашей семьи пошли разными путями[251].

В 1884 году Врубель писал своей сестре:

…Он ‹Серов› берется позировать каждый день по полтора часа; женскую фигуру беру с одной из его двоюродных сестер (праздничное знакомство и надолго; страшно много интересного и впереди мерещится еще больше), теперь положительно не расположен рассказывать; длинно и не умею: как-нибудь в свободный часок, на масленой; а то вот 12 часов ночи – и первые полчаса, что я свободен в будни; суббота с 7–1, 2, 3 ‹часов› посвящается вкупе втроем посещению семейства тетушки Серова, где богатейший запас симпатичных лиц (одно из них работает с нами в мастерской), моделей и музыки (мать Серова, приезжающая раз в 2 недели из деревни)[252].

Врубель делал эскиз декорации пятого действия для постановки «Уриель Акоста». Вечер… вдали огни Антверпена[253] (Валентина Семеновна изменила конец драмы Гуцкова). Эскиз четвертого действия – синагоги – сделал ей Поленов. Декорации, как и опера, имели успех, большой успех, доходивший до оваций. Вызывали композитора, вызывали художников; при восторженных аплодисментах и криках мелькали платки во всех ярусах Большого театра в Москве (1887 год)[254].

Мама предложила Валентину Александровичу преподавать рисование в ее школе. Он преподавал в очередь с Машей. В письмах Серова к его невесте (1885 год) можно прочесть если не о самих занятиях, то об отзвуках их[255].

Я немного помню эти занятия.

В те времена рисование с детьми заключалось в срисовывании с рисунков.

Для борьбы с этим, для подготовки к рисованию с натуры, где нет обведенного линией контура, Валентин Александрович (не сам ли он придумал Этот способ?) вырезывал предмет из большого листа белой бумаги. Белый силуэт – в нем ведь нет обведенного контура – Серов прикалывал к черной классной доске.

В. А. Серов. Ворона и Лисица. Рисунок к басне Крылова. 1895–1911

Помню: была ваза, были дрожки; зонтик – закрытый и раскрытый.

Это было красиво, но, как вспоминаю, очень, очень трудно, потому что неуловимо; поэтому дети все время за уроком просили «попра-а-вить», совершенно так, как приснилось Серову в том сне-кошмаре, о котором он упоминает в письме к невесте[256]. Я помню (тогда об этом говорили – кто с возмущением, кто со смехом), Серов выдрал за уши какого-то Жоржа, одного из маминых учеников, только за то, что тот как-то уж очень скверно ему приснился. Выдрал-то наяву. И говорил, что пребольно.

Ко времени первого года учебы в академии относится набросок Серова масляными красками с моего маленького брата Мишеньки[257].

Очень живописный набросок, сделанный на куске гладкого желтого картона. Это набросок мастера. А ведь Серов только что поступил в академию.

Мишенька умер четырех лет, фотографий с него не было, и набросок был вставлен в семейный альбом. Так там и заменял он фотографию в течение шестидесяти лет, пока не был извлечен для небольшой выставки на вечере, устроенном в 1942 году в Москве в память тридцатилетия со дня смерти Серова.

В декабре 1885 года умер от молниеносной скарлатины девятилетний брат Валентина Александровича Саша, живший в то время у нас. Мама тогда, панически собравшись в одну ночь, бросила Петербург и забралась в Едимоново – село на берегу Волги, ниже Твери. Там находилась сыроварня, директором которой был Николай Васильевич Верещагин, брат художника Василия Васильевича Верещагина.

«И вот молочное заведение», – стояли шутливые каракули Василия Васильевича, выведенные черной масляной краской на воротах сыроварни, на вывеске рядом с замысловато составленной и маловразумительной для окружающих надписью Вольно-экономического общества, которому сыроварня принадлежала. Это была первая русская сыроварня, в которой делались все сорта сыров.

Художник приезжал к брату. Николай Васильевич преклонялся перед ним.

Почему мама выбрала Едимоново для своего бегства?

Она познакомилась с Николаем Васильевичем еще в Швейцарии, когда он совершенствовался там по сыроварению. Мама обучила тогда грамоте молодую жену Николая Васильевича, русскую крестьянку; обе семьи сохранили дружеские чувства на всю жизнь.

Едимоново, в старину Гедиминово, в пятнадцати верстах от железной дороги; на лошадях надо было переправляться через Волгу на пароме. С высокого зелевого правого берега бесконечно долго приходилось выкрикивать стариков-паромщиков, крохотная сторожка которых маячила на нашем низком песчаном берегу.

К нам в деревню за версту доносились длившиеся часами крики несчастных путешественников, по большей части ночью:

– Сила-а-а, Лавре-е-ентий, ло-о-дку… лодку-у-у…

До хрипоты, до остервенения, до онемения чувств. Не так-то легко было добраться до Едимонова. Серов приезжал туда три-четыре раза.

В Едимонове, вернувшись, помнится, из Мюнхена, куда он ездил во второй раз[258], Серов написал Ольгу Федоровну, свою невесту[259], в амбразуре деревенского оконца. Это было в старой избе псаломщика, где мы жили. В первоначальном исполнении играл большую роль куст сирени, по-русски лезший в боковое окно избы со своими цветущими душистыми конусами. Сирень свежа недолго, а Валентин Александрович бесконечно много раз счищал все написанное мастихином (у него были всегда на эти случаи разной мягкости мастихины. Один был гибкий, прямо-таки бестелесный!). Серов писал снова и снова, каждый раз иначе.

Сперва в этом этюде-портрете темнот было меньше, чем теперь.

В Едимонове Серов писал внутренность скотного двора[260] той избы, где поселилась его мать.

Валентина Семеновна ведь тоже перебралась в Едимоново. Она привезла рояль, библиотеку Александра Николаевича, его рукописи, чтобы привести их в порядок для издания, его ненапечатанные романсы, фисгармонию[261].

Валентину загнал в деревню инстинкт – ей легче было пересилить на природе, среди новой обстановки, горе – смерть Саши, тихого и талантливого мальчика.

Саша любил рисовать и рисовал замечательно: бесчисленные лошади во всевозможных позах, пышные деревья – каждый из его рисунков хотелось сохранить.

Об одной из сцен времени Едимонова Валентин Александрович вспоминал всю жизнь, чтобы меня поддразнивать. С его младшей сестрой, Надей Маленькой, мы сидели под столом и пели «Во саду ли, в огороде…». Дойдя до конца песни, мы переглядывались, и Надя спрашивала: «Ну, Нинуськин, еще?» – «Еще», – был мой краткий ответ. И мы с различной экспрессией начинали еще, еще и еще: «Во саду ли, в огороде собачка гуляла». Такое занятие продолжалось, как говорят, чуть не час.

Валентин Александрович работал за этим же столом, смеялся про себя и удивлялся нашей неутомимости.

И вот до последних лет иные мои рассуждения и споры он прерывал смешной миной и словами: «Ну, Нинуськин, еще? – Еще!»

В Едимонове, у Валентины Семеновны, в просторной избе богатой крестьянской семьи Лычевских, мы собирались иногда по вечерам. Была музыка, было пение.

Мы слушали, забравшись с игрушками на русскую печку. Там хорошо пахло теплой кирпичной пыльцой.

Надо было сидеть абсолютно тихо. Валентина не терпела ни малейшего постороннего шума во время музыки.

В Едимонове она поставила, с деревенской молодежью и с учениками сыроварни, пьесу Льва Толстого «Первый винокур» с музыкой[262].

По поводу спектакля у нее с художником В. В. Верещагиным, который был тогда в Едимонове, возникли горячие споры. Они касались и характера спектакля, и оформления, и даже самой необходимости театра в деревне.

Вид во время споров у Валентины Семеновны делался совершенно такой, как у репинской Софьи, и становилось вполне ясным, почему Илья Ефимович нашел именно в ней нужную ему для картины модель. Сверкающие гневом глаза, сильная и гордая шея…

Валентин Александрович писал этюд скотного двора в Едимонове долго.

Я помню его разговоры с матерью о том, как труден предпринятый им сюжет: золотистый навоз в темноте и солнечный луч, падающий из дыры в крыше на солому.

Он делал и переделывал этюд, добиваясь прозрачной темноты и солнечных пятен, не отзывающихся краской.

Эта вещь казалась тогда менее законченной, чем теперь мы ее воспринимаем. Такое же впечатление остается и от многих, пожалуй от всех, вещей Валентина Александровича того времени.

Я хочу этим сказать, что с течением времени изменился наш взгляд. В то время Валентину Александровичу ставили в вину «незаконченность» каждой из его работ. Честь и слава ему, что он не внимал этим укорам и подходил к законченности с той последовательностью в своей внутренней работе, которая должна прийти к каждому художнику в свой срок, притом в разную эпоху различно понятая. А Валентин Александрович целиком принадлежал будущему.

Итак, Едимоново сделалось центром для семьи и Симоновичей, и Серовых. Дервиз тоже снял светелку в доме священника, обвенчался с Надей в едимоновской церкви и стал ездить с молодой женой по продающимся имениям. Он решил избежать предстоящую ему карьеру чиновника и избрал земскую деятельность. Он любил деревню, его влекла просветительная работа среди крестьян. Любил он и природу, как пейзажист.

В поисках имения наткнулись на Домоткановых[263], которое продавалось пе потому, что было заложено и перезаложено, а потому, что старел последний в роде владелец – холостяк.

Странное название – Домотканово – родилось от того, что там раньше сеяли лен и пряли домашнюю пряжу. Угол одного из сараев и был завален старыми челноками, мотушками суровых толстых ниток, пропахнувшими мышами.

Дервиз попросил Серова съездить с ним посмотреть еще раз, и вот молодая компания: Серов с Ольгой Федоровной, Дервиз с Надей – едут смотреть имение, холмистые темно-кудрявые дали которого Серов сразу и оценил.

Центр семьи теперь уйдет из Едимонова.

Домотканово. Как много в этом слове!..

В течение тридцати с лишним лет оно служило приютом для тех из нашей большой семьи, кто подрастал, и для всех тех, кто нуждался в отдыхе, в месте для работы, в пристанище летом. Димой хозяин Домотканова гостеприимно, отчасти беспечно давал приют, не говоря уж о родственниках, друзьям, знакомым, знакомым знакомых. Кто приезжал в Домотканово сыграть повеселее свою свадьбу, кто – подышать хорошим воздухом, кто – «культурным воздухом», кто – скрыться на некоторое время от полиции…

В Домотканове, таком с виду бесшабашном, вместе с ароматным воздухом полей проникали в самую душу, в той или иной мере засеваясь на всю жизнь, идеалы гуманности и чести.

Двухэтажный, совершенно ящикообразный дом. Нижний этаж каменный белый, верхний – серенький, дощатый. Абсолютно без украшений.

В. А. Серов. Тришкин кафтан. Рисунок в басне Крылова. 1895–1911

Две гигантские, разросшиеся вширь и вверх липы перед южным фасадом делали простецкую, собственно отсутствующую архитектуру дома приемлемой, даже уютной.

Окружение огромного дома было нарядно. Прохладный парк приводил к ряду прелестных проточных прудов, заканчивающих свою цепь в еловом лесу. Девять разнообразных прудов подряд. Простой дом превращался в благородно пышный. Недаром Серов в письмах своих к невесте из Домотканова в Одессу так часто пишет о красоте домоткановских прудов.

Воспоминаний, связанных с Серовым в Домотканове, сразу столько и так они все живы (время не сделало здесь отбора), что трудность заключается в выборе их из бесконечного множества.

В течение двадцати лет, на протяжении которых Валентин Александрович там бывал, изменилось общественное положение Серова, изменился и он сам.

Менялось и Домотканово.

Больше тридцати больших вещей написано Серовым в Домотканове. Следовательно, художественное лицо его сложилось в большой мере под влиянием этого места. Особая свежесть колорита, свежесть дыхания присуща всем домоткановским его вещам.

Еще совсем молодым художником, до женитьбы, в 1888 году, он написал там в липовой аллее «Девушку под деревом»[264].

Он писал этот портрет долго, целых три месяца.

Его модель, Маша, моя старшая сестра, будучи сама художницей, прониклась его интересами. Своим безмолвным, терпеливым позированием она сделала то, что Валентин Александрович писал спокойно, не торопясь, сосредоточенно.

В Домотканове жизнь была тихая в то время. По аллее проходили редко, да и то старались обходить это место во время работы художника.

О том, как писал Серов эту вещь, есть воспоминания самой модели, Марьи Яковлевны Симонович-Львовой[265].

Я прибавлю лишь, что тот странный предмет на заднем плане – три кола, сбитые сверху вместе и обмотанные паклей, – это остаток весов для картошки, которые тут когда-то были устроены (за деревьями там находится длинный-предлинный картофельный подвал).

Домашняя фотография в петербургской квартире Дервизов относится к зиме 1889 года, то есть к последовавшей за написанием портрета. Маша, видимо, так привыкла за лето к своей позе, что села для фотографии почти так же. Кроме того, и на серовском портрете; это ведь была «ее поза».

Приведу один странный случай с этим портретом, смахивающий, одни скажут, на тему для новеллы, другие – на «литературщину», но случай этот – быль, у меня сохраняется письмо Маши, где она описывает его.

9 августа 1936 года. Франция, Лаварен.

…Здесь, у наших знакомых, появился один господин – инженер 52 лет. Так как он играет в шахматы, то пришел поиграть с С‹оломоном› К‹онстантиновичем›.

Играя, гость все время поглядывал на русский календарь, который висит у нас на стене, с «Девушкой, освещенной солнцем»… В свой второй визит он спросил С. К., глядя на календарь: «Мне это напоминает тот портрет, который я 30 лет тому назад видел в Москве, чей это?»

Узнав, что девушка «моя жена», он очень удивился…

Тут я проходила, и принуждена была остановиться, и, как всегда в таких случаях, с чувством виноватости: как смела так измениться, что и не узнаешь?

Но он сказал: «Глаза те же».

Оказывается, этот портрет был его первая любовь, он остался не женатым, и теперь был озадачен, что в далекой Франции, в деревне, вдруг нечаянно встретил ту самую девушку, которую любил по портрету, перед которым проводил часы.

Уходя, он сказал: «Благодарю вас за глаза…»

Все это ведь тоже характеризует портрет.

Марии Яковлевне, когда она писала это, было семьдесят три года.

После «Девушки под деревом» Серов писал в Домотканове пруд[266].

Маша, добрая душа, во все время, что он работал, сгоняла с него комаров, которых около прудов вечером такое великое множество и которые на первом сеансе, без нее, не давали ему работать.

Серов уехал. Его пейзаж остался сохнуть в Домотканове. И вот кто-то, – впрочем, именно брат Владимира Дмитриевича, Валериан Дмитриевич, математик, очень сосредоточенный, очень умственный человек – поднял вопрос – «Похож ли пруд у Валентина Александровича?»

Начался спор, продолжавшийся несколько вечеров подряд и принявший горячий характер, с неким разделением на партии.

Валериан Дмитриевич методическим голосом доказывал, что пруд производит верное впечатление только с чрезвычайно близкого расстояния, следовательно, по рисунку он «просто фотографичен».

Никто, между прочим, не ожидал такого мнения от Валериана, суровая повадка которого ничем и никогда не выдавала интереса к искусствам, а скорее, заставляла предполагать, что для него святыня фотография.

Владимир Дмитриевич оспаривал мнение о фотографичности, горячился, утверждал, что точка зрения входит уже в изображение…

«Да-с, – отвечал Валериан Дмитриевич, – так должно было бы быть, но здесь это не соблюдено, и приходится корректировать внешними приемами».

Говорилось, что картина не передала духа этого места, для которого характерна некая грандиозность.

Величественна была купа столетних берез, выделяющаяся из окружающих ольх, росших на берегу пруда.

Обомшелый от древности, уносящий в какую-то далекую природу, точно другой эпохи берег. Даже и пахло-то там особенно – пригретым мохом, и солнышко ложилось белыми юными пятнами на ствол упавшего концом в пруд толстого дерева.

Интересовало ли Серова нечто другое: тон листвы прибрежных ольх, глубина ольховой кущи, в пейзаже это достигнуто мастерски и заслуживает, кажется, быть поставленным рядом с Коро; или Серов избегал эффектности места, считая, быть может, что характер русской природы не в этом – «Пруд», действительно, производил в смысле рисунка впечатление опрозаиченного, как и некоторые другие пейзажи Серова того времени («Вид из окна усадьбы», «Осень», «Дуб»), тогда как совершенно поразительно свежи краски в этих пейзажах[267].

В отдельные приемы в 1888 и 1889 годах Серов писал в Домотканове Надежду Яковлевну Симонович-Дервиз на площадке лестницы[268].

Дом перестраивался, лестница была без перил, и на верхней площадке можно было уместиться и модели, и художнику с большой картиной.

Он писал портрет на листе кровельного железа. Драночная крыша домоткановского дома заменялась железною, и несколько листов железа осталось.

На площадке три окна. А окна в Домотканове большие, и стены только что побелены. Светло, как в операционном зале.

Ребенок, которого Надя держит на руках, – это сперва была Маруся[269], месяцев пяти, а при продолжении живописи в следующий приезд – Леля[270], в более старшем возрасте, чем прежний ребенок. В этот второй прием Валентин Александрович имел намерение переписать заново ребенка и прежнего замазал. Но написать успел лишь голову.

Прежний ребенок был более закончен. Это был младенец с безволосой еще головой. Его крошечный задик – в детских ямочках.

Эту вещь, мне кажется, он писал не придавая ей значения. Его интересовало – таково мое впечатление – писать не на холсте, а на каком-то другом материале, в данном случае на железе.

Портрет Нади простоял на выступающем карнизе лестницы, где писался, двадцать пять лет, и все так привыкли, что он тут стоит, как заброшенный этюд, что тронулся он с места лишь для посмертной выставки Серова в 1914 году в Москве, после того как Иван Семенович Ефимов, появившийся тогда в Домотканове, указал на его совершенство.

Надя, теперь уже давно умершая, была человеком с повышенной чувствительностью, но ни словом не выдававшим этого. Замкнутая для постороннего глаза, даже суровая.

Она посвятила жизнь воспитанию своих детей. Это был милый дух дома. Она стремилась – и достигла этого – не быть заметной (никто ведь не думал тогда, что благодаря ей было так легко в Домотканове).

И портрет передает своеобразие, почти бесплотность страждущего о светлом, легком состоянии, робкого, но твердого в своих убеждениях существа. Она могла бывать и бывала легкой, светлой. Портрет говорит все; это.

Приблизительно так же долго оставался в Домотканове портрет Аделаиды Яковлевны, другой моей сестры[271].

Она готовилась к поступлению в один из старших классов гимназии и часто занималась за длинным столом под большими липами. Серов воспользовался ее вынужденным и без позирования сидением.

Аделаида Яковлевна (Ляля, как ее все звали в семье) была хорошенькой и очаровательна своим общительным, ярким темпераментом, своей непосредственностью. Серов и раньше и позднее несколько раз писал и рисовал ее.

В ее шестнадцать лет (время написания портрета под липами) она была особенно живописна.

В. А. Серов. На пастбище. 1897

Почти в каждый из сеансов Серов переделывал портрет радикально: писал одно лицо сверх другого, менял позу, поворот головы.

Правда, Ляля ведь и не позировала, а занималась своим делом, притом самым неприятным для художника, – читала, то есть безостановочно передвигала голову слева направо по строке, и со строки на строку сверху вниз, и с левой страницы на правую.

Как известно, модель может вертеться сколько угодно, если знает, к какой позе должна возвращаться время от времени. Но при чтении такого корректива нет.

Но и независимо от этого Серов, очевидно, искал чего-то более глубокого и веского, чем просто схожий портрет хорошенькой девушки.

Изображение на полотне все время менялось. Портрет, как и портрет Нади с ребенком, долгие годы – двадцать пять лет – висел на одной из стен всеобъемлющего домоткановского дома, считаясь неоконченным этюдом, брошенным автором без внимания.

Ярко-розовая юбка, нитка малиновых кораллов на шее, черные брови на молодом сероглазом лице – от портрета веет юностью тургеневских девушек и благородной живописностью серовского веселья.

Однако этот портрет Серов писал беспокойно. Не то, что «Девушку под деревом».

Жизнь стала буйной в Домотканове. Перебывает за лето бесконечно много всякого народу. То учительницы окрестных сельских школ нагрянут поющей компанией к маме (мама преподавала в домоткановской школе, и сельские учителя сразу стали группироваться вокруг нее, как носителя новой педагогики); то просто гости-соседи, доктора из близко находящегося Бурашева (психиатрическая земская больница); то соседний сиротский приют in corpore вдруг наполнит балкон, и приютянкам в холщовых платьях с белыми пелеринками вот уже выносят с ледника два огромных ведра молока; то появятся родственники Дервиза из Петербурга, мамины из Москвы… Толстовцы, которых было несколько гнездовий в окрестностях, земские деятели из Твери и т. д., и т. д. Владимир Дмитриевич, хозяин, в то время был председателем уездной земской управы. Тверское земство было во главе прогрессивного земского движения.

Домотканово сильно притягивало.

Две липы, под которыми писал Серов, стояли у дороги, ведущей к крыльцу, отделенные лишь сквозным высоким забором. Завидев приближающуюся компанию, Валентин Александрович схватывал холст и быстрым шагом удалялся, чтобы избежать посторонних глаз и провинциальных разговоров об искусстве. Он еще не был знаменитостью, которая бы импонировала.

Добавлю об этих двух липах: нижние ветки опускались на землю длинными черными змеями. На верху столетних деревьев были удобные для лазанья ветви. Оттуда мы иной раз слышали несущееся из открытых окон залы пение «На холмах Грузии лежит…»

В промежутках между Римским-Корсаковым и Чайковским – свист скворцов в свежем воздухе, в палевом небе, пересеченном тонкими прутьями.

Пение кончается, слушатели – один, два, если были, выходят. Валентин Александрович, проходя, обстреливает нас камешками, кусочками коры и радуется меткости своей руки. Мы отстреливаемся, досадуя на меньший процент попаданий…

Это было время, когда Серов приезжал в Домотканово один, без Ольги Федоровны, перед женитьбой.

В. А. Серов. Деревенские забавы. Рисунок в письме Серова и Дервиза к Ефимовым. 1911

На своей свадьбе, зимой 1889 года в Петербурге, Валентин Александрович имел вид озабоченный. Трудно шла работа над портретом отца[272].

Портрет большой, делался по памяти (отец умер давно, когда Валентину Александровичу было шесть лет, но он отца помнил).

Петербургская комната, где собрались для свадебного угощения несколько родственников и друзей, была меблирована для портрета вещами Александра Николаевича. Бюро, этажерочка с оленем слоновой кости, желтой меди подсвечники на две свечи под старинным подымающимся и опускающимся на медном стержне зеленым костяным колпаком в виде ванночки.

Акварельный этюд головы, скопированный Валентином Александровичем с келеровского портрета композитора Серова[273], казался уже пройденным этапом. Портрет-картина Валентина Александровича (масло) была индивидуальна и стройна.

Одно время, после женитьбы уже, Валентин Александрович ходил писать в Домотканове ельник, что непосредственно за садом.

Тут сделаны «Ели», набросок гуашью стада (собственность семьи Серова) и, наконец, так сказать, главный «Ельник», который он писал очень долго на соискание премии Общества любителей художеств[274].

Этот ельник со стадом, с пастухом – домоткановский Клементий, седой, в тулупчике, крытом белым холстом… льняной пастуший кнут… в белое обуты ноги… Очень живописный, старого закала пастух.

Иной художник сделал бы этого Клементия, с его легкой белой бородой и с серебряными кудрями, на первом плане; Серов написал вдалеке его спину: он удаляется с уходящим среди мелких елочек стадом.

Я помню, как досадно было тогда, что Клементия мало видно, но после мне ясно стало, что так гораздо сильнее.

Когда пейзаж был почти закончен, ветром сорвало его с мольберта, и холст прорвался в середине, наткнувшись на сухой еловый сук.

Валентин Александрович совсем приуныл. Я помню обсуждения этого с Владимиром Дмитриевичем. Им удалось заклеить дыру, и Валентин Александрович записал это место, но я не помню, не переписал ли он всего пейзажа на другой холст.

В то же приблизительно время несколько раз он принимался за пейзаж с дубом с разных сторон.

Среди поля, находящегося возле домоткановского сада, стоял гигантский дуб с дуплом внизу, в котором можно было спрятаться стоя. Дуб был изогнут в виде браунинга и был внизу обожжен пастушатами. Трагического вида высокий дуб. Одна ветка его была живая, в листочках. Иллюстрация Серова к басне «Дуб и трость» не без этого дуба. Серов принимался писать его несколько раз – черный, резкий на фоне белого блестящего неба[275].

Однажды, когда Серов писал дуб, я пробегала случайно в конце поля; Валентин Александрович крикнул мне, чтобы я принесла ему из его комнаты тюбик белил и где лежит тюбик.

Я помчалась, подхлестывая себя прутом, потому что, мол, на лошади. Все выполнила, чему Серов весьма обрадовался. Кроме радости, впрочем, он высказал мне и свое удивление. Он ждал, что я все перепутаю – принесу вместо белил другую краску, потому что у меня была репутация «ветрогона».

Глубокое место пруда вокруг мостков, ведущих в купальню. Темное в тени ольх, нависших здесь над водой. Дно иссиня-коричневое от залежи листьев.

Этот омут настроил Серова написать русалку. Он просил Аделаиду Яковлевну попозировать ему там в воде. «Ляля, ну милая, ну пожалуйста! Пожалуйста!!! Ну что тебе стоит? Ну хоть когда вы ныряете все в купальне, я хоть с крыши посмотрю». Никто так и не согласился.

Валентин Александрович опускал на дно гипсовую маску Венеры, оказавшуюся в Домотканове, чтобы следить за изменением форм в воде, и раза два юноша – кучер Василий – позировал ему, окунаясь на мгновения в воду.

Русалка, начатая Серовым масляными красками, это лицо и торс под темной водой. Живописная и благородная вещь. Но ее стиль не удовлетворял Серова, и она осталась неоконченной. Лицо ее – это лицо Параши Мамонтовой. Картина приобретена была И. С. Остроуховым после смерти Серова и от него попала в Третьяковскую галерею[276].

Далее, в Домотканове были написаны ворота с дорогой среди ольховых деревьев (по дороге к Куркину)[277] и тропинка через Калачевское поле, названная «Осень»[278].

Все это были вещи не знаменитого еще Серова, на которых он рос и росла его известность.

В те шумные для Домотканова годы Валентина Семеновна силами окрестной интеллигенции поставила для крестьян «Бедность не порок» Островского, введя туда много музыки и хоров, а затем поставила оперу А. Н. Серова «Вражья сила» (1890 год).

Она устроила зрительный зал и сцену в пустующем в начале лета домоткановском сенном сарае; волновалась больше обычного, потому что брат хозяина, один из методических Дервизов, каждый день бесстрастно докладывал: «Барометр, Валентина Семеновна, поднимается», а это значило, что вот-вот начнется сенокос, сарай завалится сеном – тогда прощай спектакль.

Но все кончилось благополучно, спектакль состоялся. Он прошел при большом стечении народа. Играли неплохо, Валентина Семеновна – режиссер – всех прибрала к рукам.

В комедии Островского Серов имел безмолвную роль официанта купеческой гостиницы, фоновую, так сказать, роль, и сделал ее замечательно (роль не выпирала, была именно фоном).

Профессиональная услужливость, соединенная со своего рода достоинством лакея провинциальной гостиницы, были даны так правильно и легонько, как в его «Ельнике» старик Клементий – не на первом плане, с подчеркиванием его живописности, а вдали, уходящим.

Загримировал он себя скупо и с умом, двумя сильными чертами от крыльев носа вниз – печаль, скука лакейского существования, и еще две черточки – сильные мешки под глазами; зачесал волосы, и уж если переложит салфетку с руки на руку, то это получалось значительно.

И поднос с чашками проносил как бы смазанными маслом телодвижениями.

Валентина Семеновна прозвала тогда Марью Яковлевну «прекрасной маркитанткой»: все дни во время репетиций она поила-кормила актеров и гостей – то на траве под дубом, за молотильным сараем, то на опушке леса, где в траве виднелись и пахли жирные ландыши.

Кажется, именно в то лето у Валентина Александровича сильно болело ухо (был нарыв в среднем ухе).

К болезням близких и к своим тоже он относился панически. Это была его слабость. Он боялся потерять слух – болезнь уха у него нет-нет да повторялась в течение жизни. В те дни он был мрачен бесконечно.

Его лечил доктор из Бурашева. Прописанные им пиявки плавали пока, изящно извиваясь в банке с водой, стоявшей на подоконнике с моими игрушками. Болезнь затянулась. Валентин Александрович хандрил и страдал.

Вот, кипя беспокойством, Валентина Семеновна рано утром, в пятом часу – она всю жизнь вставала в четыре – идет шесть верст пешком в Бурашево к доктору, лечившему Серова (доброму нашему знакомому, будущему мужу моей сестры Вари).

Дождалась на ступеньках высокой деревянной лестницы, пока он встал. Вошла и сказала: «Владимир Михайлович! Я вам не верю и не уважаю вас как доктора». Тот, обозлившись, спросил: «Это все, Валентина Семеновна?» Валентина Семеновна: «Да, все». Доктор: «В таком случае до свиданья».

Он боялся не сдержаться, это был типичный простецкий русский человек – очень добродушный и очень гневливый.

Валентина Семеновна резко повернулась и пошла домой с чувством выполнившего свой долг человека. Так у нее разрядилось ее крайнее беспокойство.

Валентине Семеновне судьбою было дано выносить на своих плечах много несчастий, которых она, в конце концов, стала побаиваться заранее. Плечи ее были могучи, и, если она падала под тяжестью рухнувшей на нее беды – всегда внезапной, новая творческая работа, новое увлечение быстро ставили ее на ноги.

Валентин Александрович был в бедах слабее ее, а в жизни – удачливее. Несчастия не коснулись его семьи при его жизни, он не похоронил никого из своих. Но как болезненно пережил он смерть близкого ему с детства человека – жены Саввы Ивановича Мамонтова, старушки уже, Елизаветы Григорьевны, которую, я написала было, «он любил, как мать», но сейчас же вычеркнула, потому что любил он ее нежнее, теплее, чем мать[279]. К матери чувства были более сложные, изменяющиеся. Неизменными были в нем вера в ее силы и непререкаемое уважение к ее работе.

Общественная жизнь Валентина Александровича шла прямо, без изломов и сдвигов. Линия судьбы его матери – вся из зигзагов, продолжающихся и после ее смерти (из четырех ею написанных опер партитуры трех затерялись в театральных архивах, большая и вдохновенная ее работа никак не увековечилась). Но у молнии и прямая линия и зигзаги одинаково говорят о стремлении к одной цели.

Причт соседней Домотканову церкви села Синцова обратился к Серову с просьбой обновить находящийся в церкви старый образ «Взятие Ильи Пророка на небо». Валентин Александрович молча согласился.

На доске ничего уже не было видно, все ровно почернело, и Серов написал композицию свою.

Серо-синее грозовое небо в рыхлых тучах, ползущих, круглящихся, вбирающих в себя огненных коней и светоносную колесницу с силуэтом пророка, который стоит спиной к коням у заднего края колесницы и смотрит на только что сброшенную им милоты[280]. Силуэтом она выделяется на розовых тусклых облаках, мимо которых летит.

Серов писал тщательно (была это, конечно, даровая работа).

К православию Валентин Александрович никак не относился, скорей отрицательно. И это сказалось в живописи образа: в теме стихии огня в небе (изящной игры розового света среди пушистых грозовых облаков) характер картины английского пейзажиста XIX века перевешивал традиции иконы православной церкви.

Но образ, видимо, всех удовлетворял, с ним обходили приход во время крестного хода в большие праздники.

Вообще Серову, с начала его жизни, было присуще изображать библейские и евангельские события в западноевропейском их понимании («Рождество Христово», «Георгий Победоносец», «Ревекка и слуга Авраама»). Тут сказался и дух времени, и личный вкус молодого автора. Он рано, с детства впитал Корреджио, Рембрандта, а византийское понимание иконы ведь в просвещенных наших кругах игнорировалось во времена Серова[281].

Если я сказала, что Валентин Александрович относился к православию «скорей отрицательно», – это не зря.

– Папа, там пришли священник и дьячок… молебен… – говорит Валентину Александровичу его сын в Москве на пасхальной неделе.

Валентин Александрович, доставая из кармана три рубля, полагавшиеся за молебен:

– Вот, дай им. Скажи, что служить не надо. Пусть уходят.

Когда Серов жил в Домотканове не наездами, а все лето и уже с семьей – в 1895 и 1896 годах, он занимал помещение не в большом доме, а в сельской школе, принадлежавшей к Домотканову, в так называемом Калачеве, за домоткановским садом (когда-то, при старых хозяевах, этот кусок земли составлял отдельное поместье).

Школа была устроена Дервизом в калачевском старом помещичьем домишке в год приезда в Домотканово. В нем распланированы были светлые классы и раздевальня. Впоследствии Дервиз построил в Калачеве рядом со старой новую большую школу, в которой Серовы и помещались всей семьей в каникулярное летнее время; в старой же школе Валентин Александрович устраивал тогда свою мастерскую. Тут он работал над баснями[282].

В левом углу низенькой, но обширной комнаты, с окошечками с трех сторон, он поставил стол (он любил ставить рабочий стол в угол – с левой стороны окон), на нем постоянно лежало множество набросков, этюдов, эскизов басен.

Это была уютная мастерская в едва державшемся домике. Протоптанные чистые доски пола, ветхая отпадающая штукатурка на стенах, широкая дверь прямо в цветущую лужайку. Когда-то мы поселили в этой комнате ежа, и запах его, сенной и тонкий, ост алея тут навеки.

На полуразвалившемся балконе этой школы Серов написал портрет жены с двумя старшими своими детьми Олей и Сашей среди садовой поляны[283].

В этой вещи он несколько раз менял местоположение детей на поляне и трактовал их различно. Они не позировали, а играли. Одно время они были, что называется, закончены и были помещены ближе. Одно время детей было больше: были еще их троюродные сестры – две девочки Дервиз (те, которых он писал на железном листе в 1888 году, на руках матери).

Портрет второй – Лелеши – он писал еще отдельно в 1892 году в той же аллее домоткановского парка, где писалась «Девушка, освещенная солнцем», только в другом ее конце. Это прелестный портрет очень живописной девочки с серыми глазками в розовом – горошком – платье, в натуральную величину, по колена[284].

Валентин Александрович много раз счищал портрет, и временами он был более закончен. Когда он вещь «заканчивал», то иногда все счищал совершенно беспощадно. Оставался тот тончайший красочный слой, собственно, уже не слой, а то, что впиталось в холст. Серов любил. писать снова и снова, с новой свежестью, сверх этой привлекательной поверхности, напоминающей фреску; он писал тогда, имея в виду определенное решение, и только одно.

Я взялась занимать трехлетнего ребенка, когда Серов работал. Все время без перерыва рассказывала сказки, потом – как в петербургском зоологическом саду кормили бегемота: «Он откроет рот – вот так, сторож ему пучок свеклы в самое горло – бац!.. Бегемота звали Бакильда…» Когда-то, когда мы жили в Петербурге, мы отправились всей семьей в зоологический сад; Серов, Врубель, Дервиз с нами. Серов тогда долго дразнил ламу, чтобы видеть ее плевки, и успел в этом деле. Из поездки я запомнила еще ту белую ленту коночных билетов, длинную, как вымпел хорошего корабля, которую на маленькой конке «Невский проспект – Кронверкский» на всю нашу компанию оторвал нам, улыбаясь, кондуктор.

И всплыло, как Серов студентом академии рисовал меня в таком же возрасте, как Лелешу Дервиз[285]. Как тягостно, невыносимо нудно было сохранять позу. Меня занимали очень плохо, просто трясли жестяным пеналом Серова, гремели в нем карандашами, чтобы я смотрела на пенал. Зато я его запомнила: красного сургучного цвета, овального сечения.

Возвращаюсь к портрету Ольги Федоровны в Калачеве. Иногда, если день в послеобеденные часы, когда Валентин Александрович писал этот портрет, был неподходящим по погоде – пасмурен, Серовы приходили на балкон домоткановского дома. Тут шла своя жизнь, в которой они принимали участие.

Бывали дни раздраженные, бывали идиллические, когда большая семья на чем-то объединялась; рабочие дни бывали (сенокос); суматошные – со многими гостями, дождиками, чаепитиями; мирные с виду дни – с бесконечной чисткой залипшими ножницами черной смородины, когда кто-нибудь читает вслух «Крошку Доррит» и у каждого свой груз на душе… Много таких грузов погребено в домоткановском просторе…

Вдруг день разгуливается – делалось жарко. Валентин Александрович энергично вставал, какой бы разленившийся вид у него ни был, и говорил коротко Ольге Федоровне: «Рисоваться» (отчасти поддразнивая;за ее будто бы кокетство). И они уходили через сад. Пестрота солнечных кружков от листвы бежит по ним. Прошли липовую аллею. Скрылись в коридоре высоких елей (так устроена в древние времена аллея, что елки образуют толстый войлок до земли). Тут темновато и даже прохладно, хотя пахнет разогревшеюся снаружи на солнце смолой.

Пруды. К ним спускаются боковые аллеи с обомшелыми ступенями из белого камня, давно перекосившиеся. Знойный косогор у пруда – очаровательный, покрытый в мае душистыми желтыми бубенчиками, пестрыми полевыми цветами все лето. Между прудами на одном и том же ежегодно сыром местечке, в два шага, хрустят под ногами крохотные лягушата на припеке. В плоскодонном желобе, осклизлом и зеленом, бежит вода в следующий пруд, подпевая одно и то же, падает, пенясь.

Дальше – доска, толстая и длинная, – мост над глубоко текущим отводным ручьем (каким-то образом по этой доске мама, полуслепая, ухитрялась ходить каждый день в школу, во всякую погоду).

Заросль ольх и дудок на высоком берегу ручья. Выскочишь из нее – вот в калачевское поле.

Тут посреди поля тот дуб в виде браунинга, о котором я упоминала раньше, и в конце поля – фасад новой школы отсвечивает всеми своими пятью окнами – летняя резиденция Серовых.

С этой стороны окна прямо выходят на полевую дорогу, но позади дома высятся деревья. В самой их гуще – черный таинственный пруд. Это древний калачевский парк. Можно еще проследить липовые аллеи, теперь густо заросшие маленькими елочками, – точно толпа детишек выбежала пройтись по аллее.

Перед старой школой – поляна, покрытая одичавшими садовыми анютиными глазками и гвоздиками, с древними пригнувшимися к земле яблонями. Поляна эта и написана у Серова на портрете жены.

Во второе лето[286] своего пребывания в Калачеве Серов опять работал над баснями.

Он искал для действующих лиц басен выражения не только острого, правдивого, достойного крыловского слова, во и краткого выражения, соответствующего стилю басен вообще; искал и способ воспроизведения, словом, «язык для своих рисунков», как он говорил.

Для книг художники рисовали акварелью, не интересуясь, по незнанию ремесла, во сколько красок выльется воспроизведение.

Поэтому, когда Валентин Александрович стал делать басни, он задумался о способе воспроизведения рисунков.

Знакомство с художником Матэ подвинуло его испробовать офорт.

Если бы жизнь Серова не оборвалась так рано, он наверное испробовал бы для басен гравюру на дереве. Ведь он все время осваивал новые и новые способы, изучал (незадолго до своей смерти) живопись яичными красками.

Сделал он три басни в офорте. Офорт показался ему не однозвучным басне, да еще русской; он вернулся к карандашу и начал искать лаконичности в главных фигурах при еще большей лаконичности антуража (то есть пейзажа, интерьера, в котором происходит действие), переданного в двух-трех штрихах. И все время он обновлял, пополнял впечатления на натуре.

Чтобы создать композицию басни «Ворона и Лисица», он залез сам на высокую ветку той гигантской пышной ели, которая росла у дороги около прудов в Домотканове. Он рисовал с этой «вороньей точки зрения».

Для Крестьянина в басне «Крестьянин и Разбойник» ему позировал для этюдов мужичок из деревни 3ахеево – худенький, легкий, очень добродушный старичок Василий.

Для Разбойника Валентин Александрович много позднее, уже в 1908 году, просил позировать Ивана Семеновича Ефимова, причем поставил его в крапиву босого, так что Иван Семенович в конце концов подстелил себе ковер (тем более, что ноги Серов рисовал не его). Он требовал небрежного жеста для Разбойника, так что и автор и модель тут порядочно и долго помучились[287].

Для басни «Тришкин кафтан» ему позировал для Тришки добродушный парень из деревушки Борисово.

Но, вероятно, Серов облюбовал в этом последнем лишь ту атмосферу простоты, приближающейся к придурковатости, которая соответствовала задуманной позе, потому что внешне серовский Тришка не похож на того парня.

Не только те басни рисовал Серов в Домотканове, к которым нужен был тамошний типаж. Он работал и над другими баснями.

Басня «Лев состарившийся»[288]. Сколько надо иметь в душе образов, каким надо обладать пониманием состояний, чтобы сделать такую трагическую голову льва, у которого вся физическая сила миновалась, но который есть само олицетворение величия духа (подтекст басни).

Лeв не смотрит на осла, гаденыша, с его низменной одержимостью, не унижается до отвращения к нему. Он объективно страдает от близости зла.

Чтобы носить в сердце такого льва (мне трудно писать здесь это наименование с маленькой буквы), надо было встречать в жизни и понимать их – неких крупных людей.

В величественной тоске Льва узнаешь иные состояния Валентины Семеновны, узнаешь великолепную голову Антона Рубинштейна во время его игры.

И мало – носить эти образы в душе; и мало – быть крупным художником, чтобы передать их, – тут надо иметь еще актерскую перевоплотимость, чтобы понимать, в чем суть.

И я помню, когда Серов рисовал по памяти скачущую под жокеем на финише лошадь, рисовал даже без надобности, просто потому, что зашел разговор о скачках, он сам, всем своим существом вселился в изображаемых; он выдыхал воздух с хрипловатым звуком, на «м», в ритм изображаемым порывам лошади: «м-м-м…»

Когда он рисовал басенного страждущего Льва, он сам делался похож на него.

Серов сказал не меньше Крылова. И сказал ЯЗЫКОМ, соответственным Крылову: с максимальной лаконичностью, на основе огромного;3Нания.

Неимоверно количество набросков животных – лошадей, волков, львов, лис – в бесчисленных серовских альбомчиках.

Бурный пейзаж «Дуб и Трость». Живая, горячая буря. Не пережитая только, а переживаемая сейчас, кровью Актера.

Оттого бросает в жар, когда смотришь рисунок. Буря происходит сейчас, а не где-то и когда-то. И дуб русский.

Кот в басне «Кот и Повар». Просто слышишь, как хрустит косточками. Именно боковыми своими зубами, именно теми, которыми делают это кошки, когда едят с самозабвением.

Басни Крылова издавна много сопровождались рисунками – в гравюре, в литографии, в цинкографии. Но все досеровские иллюстрации – это наивный лепет, не нужный, потому что они не иллюстрируют, а плетутся за басней, плетутся очень издали, и уж слишком не в ногу. 3а исключением, пожалуй, иллюстраций времен Крылова, где есть если не форма, не жизнь, то величавость, пышность басен Крылова. Все остальное было просто ужасающей дешевкой по сравнению с Крыловым, как до Серова были дешевкой. иллюстрации к Пушкину.

Правда, для басен Лафонтена Гранвиль, кроме содержательности композиции, кроме крепкой формы, нашел и специфический для печати язык, более яркий, чем это удалось Серову (я говорю о внешней эффектности, о книжном листе). Серов не успел по времени. Он не считал свои басни оконченными.

Осенью 1895 года Серов написал в Домотканове «Октябрь» (в деревне Обухово), а «Бабу в телеге» – в 1896 году на луговине между Куркиным и Борисовым[289].

Пешеходная дорожка из Домотканова на ближайший железнодорожный полустанок Чуприяновка бывшей Николаевской железной дороги шла через тенистое, уютное Калачево.

Спешишь иногда утром, в восьмом часу, к поезду в Тверь, идешь через Калачево – на бревнах около дома сидит Валентин Александрович, покуривает трубку, довольный, дышит утренним воздухом. Дымок голубовато поднимается на фоне темных калачевских елок. Или колет дрова. Он любил колоть дрова. Домашние еще спят.

Кроме двух детей, изображенных на портрете[290], был с ними третий, Юра.

Юра Серов сделался впоследствии выдающимся актером[291].

Мне кажется, в своей очень тонкой игре Юрий шел от грима. Его гримы были монументальны, своеобразны, очень остры – в то же время просты и глубоко жизненны.

Я думаю, быть может, дар отца-портретиста передался ему в такой форме.

Первое впечатление от грима было – крайней оригинальности, а второе – совершенной необходимости именно этого, и совершенной общепонятности. Л часто думала: как это Юрий, такой молодой, и нашел то, что осознать так трудно и что в то же время так всем близко?

Юра унаследовал от отца еще дар юмора. Юмора в жизни. Бывают люди – скажут слово одно, и такое при этом у них выражение лица, что все засмеются. Или даже только безмолвно жест сделают. Такими были и Валеyтин Александрович и Юра.

Внешне они не были похожи: лицо отца даже составляло прямую противоположность круглому бледному лицу Юры, который делался сразу удивительно милым, когда смеялся. А смеялся и улыбался он почти всегда – ямки на щеках, светлые сияющие близорукие глаза.

Валентин Александрович тоже, когда смеялся, делался красивым, лучше сказать – породистым, как бы написанным Веласкезом.

Юру любили все его товарищи – и в школе, и в Студии Вахтангова. У него был легкий характер. Только его бабушка, Валентина Семеновна, сражалась с ним из-за его легкого отношения ко всему – к деньгам, к вещам, к урокам.

Он умер от грудной жабы, как отец его, как дед, как мать деда, – умер, как все они, неожиданно, внезапно.

В картине Серова «Дети»[292] мальчик, смотрящий на зрителя, – это Юра.

О юморе Серовых надо сказать подробнее.

Когда встречаешься с человеком, которого хорошо знаешь, от него уже ожидаешь того или другого, что ему свойственно.

От Валентина Александровича всегда ожидалась шутка, своеобразный рассказ, который заставит посмеяться; он и сам не любил скучных людей без шипучего какого-то нерва. Уже то, как он здоровался, было связано с юмористическим или саркастическим свежим наблюдением. Юмор прямо-таки исходил из него.

Вдруг он изобразит – одним-двумя восклицаниями, а главное, мимикой, человека, который прорезывает в ремне дырочку; не шилом, а для скорости перочинным ножичком. В конце – ах, перерезал ремень поперек.

Один – изобразит целое овечье стадо, причем как-то совершенно одновременно слышится и хриповатый баран, и множество торопливо перебивающих его тонкоголосых овец и жалостных ягнят.

Если приходил Валентин Александрович, то на наших семейных сборищах – по поводу ли серебряной свадьбы, рождения и прочего – обеспечен был веселый, беззаботный смех.

Он расскажет о входной двери домотнановского дома – домоткановцам же… Л не помню дословно, передам лишь содержание и отчасти стиль.

Надо только знать, что домоткановские жители всегда ходили через кухню, а парадным крыльцом пользовались редко.

В первый день пасхи ждут прихода духовенства из Синцова. С утра в доме все в торжественной суете. Все в большом доме вымыто начисто, везде прибрано, не в пример прочим дням (порядочный ералаш был обычным в Домотканове).

Угощение на белоснежном столе… все ждут, подбегают к окнам…

Вдали на дороге показались хоругви. Суета в доме усилилась. Спохватились принести для молебствия в миске свежей воды из колодца, постелить мешки перед парадной дверью (грязь ведь на пасху, у всех сапоги будут начищенные, но облеплены свежей весенней грязью).

Вот процессия остановилась у парадного крыльца, встала в порядке: хоругви, огромный крест, полуциркулем иконы, священник, дьякон, причетник; хор девиц и мужиков. за ними и рой сопутствующих ребятишек. запели, чтобы войти с пасхальным пением. Прислуга бежит к двери. «Там булечка есть такая», – говорит как бы между прочим Серов.

Она вертится, скребет – дверь не отворяется. Прислуга бежит назад: «Не могу открыть».

Бегут кто пошустрее, передвигают шарик английского. замка, толкают дверь – открыть не могут.

Стоящие снаружи, видя сотрясение двери, поют с возрастающим рвением. Хоругви развеваются…

Внутри пробуют то осторожно, то сильно – ничего не берет. Пение. закончило свой цикл. «Сейчас, минуточку», – кричат изнутри.

На улице покашливание.

Хоругви вьются по ветру, щелкают… (Серов делает энергичные жесты всей рукой от плеча, изображающие мятущуюся материю). Заупрямился английский. замок – ну никак. Идет Владимир Дмитриевич. Эдак будто ничего себе, а сам досадует так, что побледнел. Берется за шарик – дверь отворяется.

Что значит хозяин!

У всех гора с плеч. Наверное, каждый думает – надо будет починить. замок.

«А ведь на следующий год точь-в-точь та же история!!» – уже другим тоном добавляет Серов, у которого концы усов поднялись прямо вверх, глаза. заразительно веселы.

После двух калачевских лет Валентин Александрович бывал в Домотканове наездами, более или менее частыми[293].

Он приезжал веселый, бодрый, и с ним врывалась атмосфера серьёзного, бесспорного, признанного труда.

Торжественная деревенская красота (хочется же, чтобы весь свет ею всегда мог любоваться) сразу приобретала еще и деловое. значение.

Серов привозил свой ящик с красками и корзинку с. запасом новых красок и кистей. Кроме того, он привозил большую коробку кондитерских конфет, за которые Надя, хозяйка дома, всегда сердилась и никогда не соглашалась их есть, а он забавлялся ее упорством.

Однажды Серов привез в клетке теленка. Живого очень породистого серого бычка прямо из Абрамцева, от Мамонтовых.

Валентин Александрович настаивал, что привез его в дар Домотканову, чем смущал хозяев.

Владимир Дмитриевич возмущался: «Нельзя же, черт подери, дарить, например, дом!» Но Серов настоял на своем даре. Бычок быстро рос и стал гигантом. Издали слышно было его басовое мычание, когда он шел, окруженный сорока коровами, мимо окон.

Домоткановское и окрестное крестьянское стадо улучшило породу. За быком закрепилось имя Тошка.

Забавляясь многочисленностью гостей и пародируя иные именитые дома, домоткановцы предлагали одно время приезжавшим в Домотканово расписываться в специальной книге.

В 1899 году, среди многих фамилий, стояла подпись художника Исаака Ильича Левитана, который присоединился однажды к Серову, намереваясь, если пейзажи в Домотканове ему понравятся, приехать уже надолго, для работы[294]. У Валентина же Александровича была мысль, что Левитан подправит в Домотканове свое здоровье.

И было, что Левитан стоял в домоткановской светлой-пресветлой зале с ее белыми штукатуренными стенами, смуглый, худой, с усталыми глазами и такими красивыми руками.

Окрестности Домотканова ему понравились, и возвращение его для длительного пребывания было решено.

Уже приготовили ему к зиме комнату, обдумав все нужное: так хотелось ему доставить удобства, такой хрупкий вид он имел…

Приезд стал откладываться из-за усилившейся болезни Левитана и уже не состоялся.

Однажды, году, кажется, в 1902-м, Валентин Александрович приехал в марте месяце, захватив с собой пастель (у него была уже своя мастерская в Финляндии, но в Домотканово он все же ездил)[295].

Крыша конного двора в ту весну сплошь-сплошь обрамлена была гигантскими сосульками. Они сверкали на солнце и капали. Нарядность необыкновенная. Готика? Кружева? Трубы церковного органа?

Конный двор был старинной постройкой. Внутренний двор с толстыми столбами, бревенчатыми стенами, забранными по углам сеновалами, конюшнями.

Серов принялся рисовать конный двор с блестящей сплошной бахромой сосулек пастелью, на специальной серой шершавой бумаге.

Работал два дня (мы боялись, что кто-нибудь вдруг посшибает сосульки). Трудную тему не совсем даже «в духе Серова» он одолел и законченно, и свежо. Дальнейшая судьба этой настели мне не известна[296].

В тот же приезд он сделал две пастели ольх, с зимними шишечками и предвесенними сережками.

Одна из них – «Пейзаж с дорогой»[297] – принадлежала впоследствии кому-то в Зарайске, а другую – ветки ольх, взятых совсем близко, – прелестную, розовато-серую, Серов вскоре подарил одной француженке, которая занималась с его детьми французским языком; мы все досадовали на него; нa то, что такую русскую вещь, да еще «Домотканово» (!) он подарил: иностранке, которая не сможет оценить содержания.

Серов отвечал, что больше ему дарить нечего, что эта вещь ей нравится, а подарить нужно потому, что она привезла как-то его детям настоящий токарный станок, доставшийся ей от ее патрона (фабриканта конфет Сиу).

Уезжая в тот раз из Домотканова, Серов пошел меня искать. Увидел издали во дворе и закричал:

– Я тебе оставил: пастельную бумагу, – и пошел к тарантасу, который уже был ему подан.

– Приколол кнопками к доске, – добавил он, оглянувшись.

– Постель постелил, – оглянувшись еще раз, крикнул он, играя словами «пастель – постель».

Его заботы о моем рисовании начались гораздо раньше, очень давно, с двенадцатилетнего моего возраста.

Приедет в Домотканово – спросит меня почти тотчас: «Рисуешь? Неси альбом».

Пошлет рисовать сарай, баню (на краю сада у оврага, среди обомшелых берез), кирпичную молочную из окна передней.

Потом придет посмотреть – ужаснется неверности. Поправит.

Я удивляюсь, как красиво все устраивается от двух-трех черт, им намеченных, смотрю на маленькую широкую серовскую кисть руки, с короткими, точно обрубленными пальцами. Кожа тонкая, красная и всегда, всегда чисто-чисто вымытая.

Карандаш так легко бегает по бумаге, как будто он одно целое с рукой. Большой палец даже выгнулся несколько наружу – должно быть, впился в карандаш. Очень выпуклая, мышца под большим пальцем. Удивительно точны все движения рук у Серова.

Другое дело – ноги. Походка мягкая и шаткая. Но руки! И в бытовых движениях они поражают четкостью каждого, даже маловажного движения.

Приезжая из Москвы, Серов всегда привозил мне альбом как стимул для рисования.

Один был в переплете из соломенного плетения, один в парусине, с тесемками, «как у настоящего художника».

Альбомы те самых разно0бразных величин существуют у меня и сейчас, наполненные детскими рисунками – хроникой жизни[298].

Есть в них несколько серовских прикосновений карандаша…

Во время исполнения Дервизом романса «Лорелей» он нарисовал в одном из них эту волшебницу. Она скачет на лошади по лесу в гору, видимая совсем сверху; кругом много листвы. Очень своеобразная романтическая композиция и очень правдивая житейски.

Однажды Серов подарил мне английскую акварель в овальном небольшом коричнево-черном ящичке. В нижнюю половину его наливалась вода, чтобы носить с собою. Вскарабкавшись с этим ящиком (с водой в нем) снаружи по бревнам наполненного сеном сеновала в Калачеве и втиснувшись в сенную стену у открытого чердачного полуциркульного его окна – оттуда был виден домишко, «старая школа», будущая мастерская Серова, я рисовала ее долго, первый раз в жизни отрешившись ото всего на свете, очарованная плетями плакучих берез, перечеркивавших черные блестящие стекла окошек, запахом сена и новыми красками.

Помучивало, что не выходит, но все-таки в конце концов я была довольна: свела-таки концы с концами – вышли и дом, и березы, а главное, была в ящике одна прекраснейшая зеленая краска (vert Veronaise), и я делала березы ею.

Однако, когда увидел этот пейзаж Серов, ему здорово пришлось разбранить двоюродную сестрицу. Почти в отчаянье, он закричал:

– Разве березы такого цвета? Почему ты не смешивала краску? Ну почему?

Тут только я спохватилась – а правда, почему? И ответом моим поэтому было:

– Я совсем забыла…

– Что забыла?

– Я забыла, что краски можно смешивать…

Он с отвращением отбросил мой альбом. Вероятно, ему хотелось учить меня так, как Репин в свое время учил его[299].

Зато годом позднее про один мой рисуночек с натуры – пара лошадей, запряженных в карету (я рисовала их из подъезда петербургского дома, возвращаясь из гимназии, вырвав листок из тетради), – он сказал: «Вот, если бы ты всегда так рисовала».

На одной из страниц альбома, возле рисунка лошади, запряженной в кабриолет, стоит его надпись: «Одобряю. В. Серов»; рисунок в трудном ракурсе – вид сверху (сделан из верхнего этажа дома).

Один крошечный мой рисунок (лошадь с возом сена, а мужик вилами навивает) Валентин Александрович попросил вырезать из большой страницы тетради – отвезти показать Репину.

И показал. Это произвело в семье впечатление события, оставившего во мне надолго след неимоверного счастья.

После смерти Серова этот рисуночек, величиной не больше семи сантиметров, оказался в его бумагах и вернулся ко мне; я приложила его к старому месту в странице.

Какое внимание к тому, в чем он видел искру искусства, какое уважение к нарисованному – независимо, принадлежит ли оно безвестному ребенку или знаменитости.

Однажды Серов дал мне целую кучу своих не до конца выжатых тюбиков масляных красок. Он дал их со сконфуженным лицом и как-то робко.

Он, видимо, стеснялся, что дает старое, и сказал: «Извини, я даю те, которые меня тяготят, но, может быть, вам с Надей Маленькой они пригодятся? По правде тебе сказать, я очень рад от них избавиться. А выбрасывать – не могу решиться».

Мне хочется заметить, что ни скаредности, ни мелочности в этом не было. Скорее – чувство экономии материальных средств. Оно присуще некоторым людям, которые пожалеют выбросить пустяк, но не задумаются отдать что угодно тому, кто в этом нуждается. В нашей семье это свойство было присуще не одному Валентину Александровичу.

Горка полувыжатых, скрюченных, часто продранных и замотанных тряпочкой тюбиков, отваленных мне Серовым, – остатков прекрасных английских красок, пахнувших европейскими музеями, – подтолкнула меня перейти от акварели к масляной живописи.

Мне было лет пятнадцать.

Я тотчас написала портрет этой самой Нади Маленькой – сестры Серова[300]; люблю и теперь эту безделицу.

Серов как-то раз за послеобеденным чаем в Домотканове попросил показать ему мой опыт. Он удивленно сказал: «А хорошо!..»

Но тотчас прибавил: «Только брови нельзя писать так, просто черными». И еще прибавил: «Удивительно, как в первых вещах, в самых первых, отсутствует вульгарность».

Летний день к вечеру. Косые лучи солнца делают ярким гусятник (трава) в огромном, с добрую десятину, домоткановском дворе.

Валентин Александрович мне говорит: «Тащи-ка лошадь – порисуем».

Я рада лишний раз, уже по делу, сбегать в конюшню или в поле; за лошадью и прискакать назад. Выбираю белоснежную кобылу. Она складная, с изящной головкой. Почему-то она имела название Кривая кобыла. А ничего кривого в ней не было.

Ставим и рисуем. Солнце и небо наносят на рельеф белой лошади нежнейшие голубые тени, на животе акцентируют кудреватую жилу. Это настоящее блаженство для глаз, и я удивляюсь, почему не весь день, не каждый день я рисую лошадь.

В запаснике Третьяковской галереи до войны я видела несколько листов с серовскими рисунками.

На номере 9635, где номенклатурная надпись «Две лошади», одна – это Кривая кобыла, а голова лошади с другой стороны листа – Казак, караковый гунтер, служивший родственнику Дервиза, адъютанту в полку, в Петербурге.

То ли конь начал стареть, или изменили в полку масть лошадей, но Казака привезли в Домотканово доживать век. Как видно, там давался приют не только людям. Дисциплинированный, как настоящий военный, был этот, не потерявший своей быстроты, любимый всеми Казак.

Под номером 7638 в запаснике Третьяковской галереи на маленьком кусочке листка почтовой линованой бумаги (я в первый раз в жизни здесь увидела этот рисунок Серова) – пасущаяся в поле лошадь[301].

Пейзаж сделан удивительно четко, особенно крепким почерком, твердым карандашом. И я вижу: это Синцово, село около Домотканова, которое теперь вот уже двадцать пять лет я не видала. Синцовский забор, вдали характерная, одиноко торчавшая в поле обрубленная для межевой отметки елка и небольшой овин.

Через Синцово из Домотканова ездили на почту в Бурашево шесть верст. Валентин Александрович часто ходил пешком, за почтой для прогулки, для моциона (он начинал толстеть). Возможно, он пошел на почту отправить письмо, альбома с собой не случилось, и он нарисовал соблазнившую его лошадь на кусочке почтовой бумаги.

Интересно, откуда и как она попала в галерею.

Серов писал в Домотканове бабу, держащую под уздцы лошадь[302]. Ему хотелось написать красивое женское крестьянское лицо, и в окрестности Домотканова брошен был клич по деревням. Несколько дней подряд приезжали деревенские красавицы, иные издалека, но они были не теми красавицами, каких искал Серов: ему хотелось очень тонкой, славянской красоты.

Наконец, нашлась такая, которая соответствовала его идее, из совсем близкой деревни Обухово.

Чтобы она искренно смеялась (а при этом видны были ее чудесные зубы), деревенский острослов, старик Егор Салин, бывший крепостной садовник у прежнего владельца Домотканова, смешил ее. Серов и писал эту вещь около избы Егора[303]

Сарай, который виден на этой картине, – это тот самый сарай, который Серов писал с выезжающей из-за него лошадью с санями[304].

«Не знаю, приносит ли тебе доход твое имение, но мне оно приносит хороший доход – тысячу рублей в два лета, – сказал однажды Серов Дервизу. – Понадобятся деньги, поеду в Домотканово, напишу на триста, четыреста рублей снега и уеду».

В один из приемов[305] Серов быстро написал Надю, мою сестру, ту, которую он писал уже раньше на листе железа, с ребенком, исхудавшей и побледневшей. Теперь она имела здоровый и спокойный вид.

Этот портрет на небольшом холсте, по плечи, в натуральную величину.

Он писал в кабинете, где окна на север, стены оштукатурены без побелки и свет ложился мягко и спокойно.

Тогда же он еще быстрее, в один день, сделал в том же кабинете, парный этому, портрет ее мужа, Владимира Дмитриевича Дервиза, вдохновившись его загоревшим от сельскохозяйственных трудов лицом, отросшей рыжей бородой «немецкого ландскнехта из лагеря Валленштейна», как говорил Серов.

Владимир Дмитриевич позировал урывками: в те дни косили сено.

Оба портрета Серов писал с тем, чтобы оставить в семье Дервизов[306].

В то время в Домотканове после ужина долго засиживались в столовой – большой низкой комнате, угловой в нижнем этаже.

Тут стоял второй рояль. Иногда устраивалось пение здесь. Дервиз тогда исполнял огромное количество романсов. Надежда Яковлевна аккомпанировала. Чутье вещи сообщало большую привлекательность ее аккомпанементу. Таинственный гул в пейзаже Чайковского («Смеркалось, летний день…»), мягкий шумановский аккомпанемент и звенящая мелодия…

Слушая, Серов что-нибудь чиркал шутя. Один раз он нарисовал всех коров и телят, которых съели за лето домоткановские гости. Получилось целое стадо. В другой – карикатуру на Владимира Дмитриевича с Надей, шуточный эскиз «Серьезного семейного портрета» домоткановцев[307].

В домоткановские вечера в то время значительного ничего не рисовалось и не говорилось.

Самое лучшее, когда было пение, потому что общий разговор в; эти годы носил характер слишком шутливо-поверхностный. Остроумием перекидывались Серов и Дервиз, причем шутки и каламбуры были по большей части саркастически насмешливые, и женщины имели в них почему-то страдательную роль.

Вообще, когда Серов и Дервиз теперь сходились вместе, подчеркивалось настроение, так сказать, антигалантное. Легкомысленно и жестоко критиковались физиономии, привычки, характеры.

Одна радикально настроенная дама, часто гостившая в Домотканове, называла тогда Серова и Дервиза не иначе, как «тельцы откормленные».

Мама, быстро поужинав, уходила тотчас наверх спать – ее жизнь начиналась рано (занятия в школе), да и не нравился ей, по правде говоря, безалаберный – пусть артистичный – тон этих вечеров.

Но мы все, оставшиеся, упивались и остротами, и каламбурами, и романтическим пением. Камертон трезвой действительности, впрочем, был всегда налицо: душистый холодок ночи, катившей. из черноты раскрытой на балкон широкой двери, вместе с резким криком дергача, как по метроному пущенного в росистом овсяном поле, и видимые через дверь черные в ночи листья привычного куста сирени вместе с куском толстой колонны фасада.

В грубоватом тоне, царившем в те годы в Домотканове, быть может, сказывалось, выливалось раздражение от ненормального общественного строя, от отсутствия общественной жизни.

Когда изданы были письма Серова и мы их впервые прочли, мы с удивлением увидели, что того тона и в помине не было. Напротив, в письмах Валентин Александрович неизменно и во все времена ласков и ни о ком, решительно ни о ком, насмешливо не отзывается.

Боязнь сентиментальности, ложный стыд того спокойного, до безнадежности спокойного времени мешали проявлению своих настоящих чувств в повседневной жизни.

Искусственно создаваемая пустота вокруг себя отражала дух времени. В письмах Серов выше своего времени.

Однажды я сидела в кормушке, из которой Карий – огромная лошадища – ел овес (ясли для овса стояли перед домом). Я любовалась бездонной синевой, появляющейся у него в зрачке, наслаждаясь запахом его рта.

Прошли мимо Серов и Дервиз, Серов громко сказал, смеясь: «Смотри! сидит и млеет!», – и оба резко засмеялись.

Теперь я думаю, что это не был такой уж злой смех, но тогда он заставил сжаться (тем более, что в маминой семье детство уважалось превыше всего), заставил бояться «знаменитого» уже Серова.

Но в последние годы его жизни внимание Серова к окружающим сказывалось и вовне, находило проявление. Ласковость его обращения в сочетании с тем общественным положением, которое он занял к тому времени, носила примечательный характер. Это не было следствием развивавшейся болезни: это был душевный переворот, связанный с изменением многих его позиций.

В молодых же своих годах, поскольку юмор в жизни был ему присущ, он любил поддразнить, причем иногда шутки его поворачивались ради остроумия для «подшутимого» довольно жестко, и это было отличительной чертой его характера. Правда, шутил он именно с тем, к кому относился хорошо и кого любил, но надо было знать его, чтобы понять это. И надо было иметь самоуверенность и спокойствие в характере, чтобы отнестись к его шуткам с тем же объективным юмором, с каким они произносились; так как ни самоуверенности, ни спокойствия в нашей семье ни у кого не было, иногда они заставляли стесняться Серова, побаиваться его острого глаза.

Доставалось от него и младшей его сестре, Наде Маленькой, во всех случаях, когда жизнь их сталкивала на совместное житье (правда, это было не часто). То руки у нее, как лапы у медведя, то глаза похожи на обезьяньи, то волосы, как у дикобраза. Никому из знавших сильного духом человека, самоотверженную Надю, не приходило этого в голову.

Свойство поддразнить, высмеять было, по-видимому, слито с характером Валентина Александровича. Судя по запискам Валентины Семеновны[308], его отец этим же наживал врагов. Необыкновенно то, что у Валентина Александровича желание поддразнить сочеталось с большой добротой, и, конечно, он был очень далек от того, чтобы пользоваться своим действительным и умным остроумием как оружием в свою пользу.

Он сильно любил своих детей – места не находил, когда они болели, но поддразнивал их. Ткнуть мимоходом одного в животик, попугать до слез страшной гримасой другого, попенять толстому Мише, за серьезный вид – Наташе было неудержимой потребностью Валентина Александровича. Это была, пожалуй, единственная сколько-то отрицательная черта его характера.

Однако не составляет ли она одного целого с тем качеством его портретов, которое дает характеристику модели свободную ото всякого соглашательства, от тени желания польстить, даже от мало-мальской любезности.

Да и вообще писать заказной, дорого оплачиваемый портрет в чужом доме, с чуждым устоявшимся укладом, и при этом владеть собой и своим дарованием настолько, что талант совершенно свободно играет, творит при всех обстоятельствах, – надо иметь в характере врожденный прямой подход к человеку, и не только это.

Искать долго позу, невзирая на окружающих; заставить такую-то изящную или неизящную даму переодеть десять, пятнадцать, двадцать платьев; такого-то почтенного старца – бесконечное число раз сесть, встать, смотреть, не смотреть, сесть, встать у другого стола, потом у окна, потом у кресла в другом положении; взвешивать, осваивать, до конца оценивать все эти мизансцены так легко и умно, что модель чувствует себя тоже свободно и даже как будто радостно – это значит, в характере есть какой-то острый клинок, абсолютно крепкий стержень.

Смелость, неколебимый задор нужен, чтобы написать, например, такой портрет Михаила Абрамовича Морозова[309] – блестящий и парадный большой портрет, в котором ясно, что тончайшее сукно на этом выхоленном дяде и под сукном чистейшее подкрахмаленное тончайшее полотно, а поза – огородное чучело, кабан, выскочивший на охотника и остановившийся с разгону.

И злой (в прекрасно написанном лице), и какой-то симпатичный своей примитивной детской позой, явно веселый, но и смешной. Добродушный, но смешной. И первое, что приходит в голову, когда увидишь портрет, – господи, заказчик-то как же? Согласился? Позировал? Заплатил? А заказчик сам весело смеется со зрителем. И кажется, что и он задира.

«У меня проклятое зрение, – говорил Серов. – Я вижу каждую жилку в глазе, каждую на носу пору, когда пишу. Это мне мешает».

Но он видел и вглубь. А раз увидал – считал долгом отметить. Кистью – в портрете, шуткой – в слове.

А лгать Серов не умел ни словами, ни красками. Просто не умел, как не умеет, скажем, жонглировать четырьмя тарелками тот, кто никогда этим пе пробовал заниматься.

Мне привелось слышать, как Валентин Александрович раз в жизни, для пользы третьего лица, решил соврать. И как же он путался, и как старался, и чем больше старался, тем больше ничего не выходило. Его собеседник обладал, видимо, большим светским тактом, что не расхохотался и сумел притвориться, что верит.

Это в жизни.

И в живописи Серов так боится лжи, что берет бесчисленное количество сеансов, чтобы избавиться от всего неточного, двусмысленного.

На одном конце серовской разящей правдивости стоит разоблачающий портрет, на другом – в домашней обстановке – задорная шутка, и одно без другого – был бы не Серов.

Портретные разоблачения Серова – не карикатура. Серов не преувеличивает. Он показывает. Показывает то, в чем другие еще не отдают себе отчета. Поэтому так сродни Серову басни.

Басня тоже не карикатура. Красота крыловских басен в четкой до предела реальности. И – русской. Насквозь и вполне русской.

Карикатура – это простота читки и быстрота читки, международный язык, плакат. Поэтому так нужна карикатура периодике.

В басне же нет спешки. Напротив, она живет века, и иллюстрации басен не нуждаются в карикатуре. В басне читатель и себя находит, тогда как в карикатуре имеется в виду обычно кто-то третий. Басне нужен, в противоположность карикатуре, кристаллически чистый реализм, четкая реалистическая форма.

Среди многочисленных иллюстраторов басен Крылова Серов был, в смысле содержательности, на вернейшем пути, и весьма вероятно, его рисунки останутся кульминационным достижением в иллюстрировании басен Ивана Андреевича Крылова, несмотря на то, что окончательного языка для своих рисунков он не нашел[310].

Возвращаюсь к шуткам Серова. Они бывали и другого рода, например, театральные импровизации (кажется, в студиях еще таковых не водилось тогда).

Как-то раз в Домотканове Валентин Александрович начал изображать разбойника, и все много смеялись.

Разыгравшись (в театральном смысле этого слова), он взял большой хлебный нож со стола, не убранного еще после ужина, и с неописуемой хладнокровно-злобной миной отправился странной походкой к двери в той полуциркульной стене столовой, за которой была лестница на верхний этаж дома.

Надежде Яковлевне стало страшно. В верхнем этаже, в средней комнате, спали ее дети. Она просила Валентина Александровича перестать.

Но он не унимался, поднялся с разными ужимками по лестнице, прошел залу (зрители следовали за ним) и уже отворял дверь в спальню, скроив специфическую физиономию, когда Надя расплакалась.

Он вмиг бросил нож и свой вид разбойника, кинулся к Наде, извинился, обняв ее.

Был случай, подобный этому, раньше, еще во времена «Девушки под деревом», зимой, когда Маша училась в Художественной школе Штиглица в Петербурге, а я жила с нею, училась.

Иду раз утром в гимназии, мысли витают где-то в пространстве, как у заправской двенадцатилетней гимназистки.

Вдруг вижу: господин буржуазного вида идет навстречу, прямо на меня, подчеркивая грузно-настойчивый шаг, котелок чуть-чуть сдвинут с обычного места; он держит тросточку горизонтально перед собой, как рапиру, направляя конец против меня.

И раз – концом, как целился, – прямо мне в шубу, а серьезен. Я заметалась со страху, а уже ясно вижу, что это Валентин Александрович.

Он приехал из Москвы и шел к Маше. Издали, оказывается, меня заметил и, в качестве первого приветствия, попугал.

И еще, еще раньше: Маша и Надя – одной шестнадцать, другой пятнадцать лет – играют на рояле в четыре руки. Они увлечены.

И никто не замечает, что Серов (ему тоже лет шестнадцать), подкравшись к исполнительницам, связывает их длинные, одинакового цвета коричневые волосы. Когда, ничего не подозревая, после окончания они поднимаются, чтобы разойтись в разные стороны, и косы неожиданно дергают их назад – это очень смешно. Чрезвычайно глупо, но смешно.

Один paз до поздней ночи в Домотканове Серов и Дервиз изображали экспромтом мюнхенский кабачок.

Пели по-немецки сногсшибательную шансонетку, в ритм стукали и делали удивительные пируэты – так уверенно и четко, точно это были два сыгравшихся эстрадника. Кстати, они были одного роста – небольшого.

Мы смотрели во все глаза. Конечно, это было зрелище не для детей, не «для юношества».

Зато как уютно было, когда Серов, приезжая в Петербург зимою, году в 1892-м – тогда ему был заказан царский портрет, – заходил навестить нас с Лялей в гимназии и рассказывал о своих дворцовых злоключениях[311]. То тепло, которое в нем пребывало, тепло, так ощутимое нами в чопорной и чужой обстановке петербургского пансиона, уносило нас в милый идеальный мир.

В 1899 году Серов делал в Домотканове этюды для иллюстраций на пушкинские сюжеты: «Зимняя дорога», Пушкин верхом на лошади, Пушкин на скамейке в саду[312].

На нижнем балконе дома стоял оставшийся от прежних владельцев

Домотканова – Воробьевых и Постниковых садовый диванчик ампирных, хороших пропорций, деревянный, но необыкновенно тяжелый (какое-то крепкое дерево). Мы долго считали диван чугунным. Этот диванчик Серов поставил в боковую аллею сада, и там Владимир Дмитриевич позировал ему для наброска масляными красками. Фигура Дервиза не похожа на фигуру Пушкина, но чем-то он внутренне Серову помог.

В Домотканове же Серов делал, несколькими годами раньше (1890–1891), иллюстрации к Лермонтову[313].

К иллюстрированию и Пушкина, и Лермонтова Серова привлек Петр Петрович Кончаловский – отец художника. Кончаловский пригласил Врубеля, Серова, Левитана, Васнецовых, Поленова, Пастернака, Дубовского; он очень воодушевлен был изданием[314]. Часть иллюстраций печаталась за границей, Кончаловский сам отвозил их туда, и помню (я была тогда в Париже), как он собрал чуть не всю русскую колонию у себя, чтобы с гордостью поделиться новинкой.

Может быть, его восторженное настроение по поводу рисунков это сделало, но приглашенные были разочарованы, когда сами увидели иллюстрации.

Во всяком случае надо помнить, что это было первое предприятие такого рода и что оно дало прекрасные, навеки прекрасные вещи Врубеля к Лермонтову и Серова к Пушкину[315]

Валентину Александровичу для этюдов Бэлы немного позировала Ольга Федоровна[316].

Серовы, еще молодоженами, поселились в комнатах нижнего этажа в Домотканове. Стены тут толстые, как в крепости, оштукатуренные, без обоев. Суровые стены могли создать крепостную атмосферу рассказов Лермонтова.

Для княжны Мери, переезжающей с Печориным горную речку[317], Серову немного позировала Надя на лошади; она осталась похожей…

Для спящей Тамары[318] он рисовал Аделаиду Яковлевну на маминой кровати, в угловой комнате, наверху. Навзничь, как-то по-восточному плоско лежит Тамара.

В той же небольшой угловой маминой комнате, где Серов рисовал спящую Тамару (окна там на одной стене, и лишь одно – на стене, которая под углом), в 1895 году он писал второй раз Марью Яковлевну (модель «Девушки под деревом»), сидящую на мамином письменном столе[319].

Домашний букетик с двумя-тремя настурциями на столе. Пушистые Машины волосы. Перед окном они ореолом светятся над лицом, которое в теплой полутени и такое свежее. Светится край пушистой щеки, освещенной сзади.

На стене, на фоне – книжная полочка, висящая на вышитых гарусом тесемках, оставшаяся от воробьевских времен Домотканова.

Этот прекрасный портрет, один из лучших портретов Серова, находится во Франции. Львовы, живущие во французской деревне, прислали, было, его н Россию на посмертную выставку Серова в 1914 году, но после выставки взяли обратно.

Поскольку портрет был сразу после передвижной выставки в 1896 году подарен Валентином Александровичем Маше, он остался сравнительно малоизвестным. Его любили и ценили домашние. Но не приложилось еще к этой вещи настоящего ее значения в ряду женских портретов русской живописи.

Валентин Александрович писал этот портрет без натуги, весело. Он просил Машу «думать о чем-нибудь веселом», чтобы выражение лица было такое, как ему хотелось.

«Опять думаешь о печальном?» – нет-нет да заметит ей, видимо подразумевая какой-то разговор. Она рассмеется, и опять глаза и рот надолго веселые.

Маша тогда недавно была замужем, приехала ненадолго из Парижа. Муж не мог приехать с вею – он был эмигрантом царского времени.

Серов поддразнивал ее и тем, что она пудрит компактной палевой пудрой «Дорин» носик (в России этого еще не водилось), и тем, что так изменилась по Франции ее наружность, и что она через день посылает по письму.

Иногда, пока Серов работал, читали вслух.

Валентин Александрович сказал по этому поводу, что под чтение писать хорошо: «Слушаешь – мозг связан, и пишешь лучше».

Во время отдыха кто-нибудь из детей Дервизов приносил из сада яблоки-опадыши. Валентин Александрович грыз их одно за другим, страшно морщась от этой кислятины, но все же поглощал их с комическим остервенением.

Перед войной во Франции 1939 года Маша писала мне, что хочет завещать этот портрет Третьяковской галерее после своей смерти.

Что-то теперь с портретом? Цел ли он? Жива ли Марья Яковлевна?[320]

Перед самой войной она успела прислать в дар Третьяковской галерее несколько юношеских рисунков Серова, последних, что у нее оставались, еще более ценных, чем присланные ею раньше с его письмами и тоже переданные в Третьяковскую галерею[321]

Последний ее дар составляют: карандашный, очень обстоятельный портрет мамы 1881 года с подписью юноши Серова на нем: «Маше и Наде от С.»; ее, Маши, поясной портрет в натуру на большом листе бумаги, карандашом, сделанный, когда и ему и ей было лет по четырнадцати[322].

Шея и подбородок в Машином портрете нарисованы еще по-детски, но глаза сделаны совсем замечательно.

В этом рисунке уже намечено, в отношении портрета, то, что всю жизнь будет влечь Серова, интересовать его, как художника, то, в чем он видит свою задачу, ответственность перед Аполлоном, что он должен – для самого себя – преодолеть и выразить: глаза.

Глаза в портретах Серова —;это творческая безупречность. Сама правда, сам характер модели и ее жизнь. И сама свежесть выполнения при этом.

По-видимому, не любил он писать рук. Руки в разных его вещах, в его портретах почти только намечены.

Он говорил, что так они менее неподвижны, но это была, вероятно, и нелюбовь их писать. Зато, если уж он закончит их, то это идеальная живопись рук (руки в портрете Генриетты Леопольдовны Гиршман перед зеркалом).

А глаза всегда закончены до конца.

У иных – и знаменитых художников – на портретах глаза блестят, как металл или как тонкое стекло химической посуды. Часто это тусклый взор на лице. Это намек на глаза.

У Серова это глаза. И глаза данного человека.

В портрете Маши Симонович мальчик-автор уже мучительно стремится передать некую водную мутность опущенного большого глаза.

Ресницу он обвел тушью, тончайшим географическим перышком – очевидно, неопытное еще стремление выразить разницу фактуры ресниц и глаза.

К последней присылке М. Я. Львовой относится карандашный рисунок на маленьком листке бумаги – пейзаж в Псковской губернии 1879 года, о котором я упоминала вначале, когда говорила о Серове в Яссках. Это совсем не эффектный рисунок, ни по теме, ни по исполнению.

Но его так долго хранили… он так затерт!

Явно чувствуется, что в течение долгого времени он был кому-то исключительно дорог и с ним не расставались, быть может, постоянно имели при себе в альбомчике…

Вероятно, сперва подросток-автор дорожил им (рисунок похож как две капли воды на те, которые в то время соответствовали распространенному мнению: считалось, что такими должны быть пейзажи), а после – Маша…

Три рисунка Серова, соединенные вместе в течение шестидесяти лет, что Маша их хранила, – портрет матери, ее портрет и пейзаж Псковской губернии, – попав в Третьяковскую галерею, разрознились. Все личное от них отпало.

Одна их жизнь кончилась – началась другая.

К тому же приблизительно времени, что и портрет Марьи Яковлевны, сидящей на столе с настурциями, относится рисунок с Аделаиды Яковлевны[323]. Теперь она была замужем и ожидала своего первого ребенка (она вышло замуж за Валерьяна Дмитриевича Дервиза). Серов нарисовал ее в то время, когда она слушала пение Владимира Дмитриевича. Аделаида Яковлевна внимательно вслушивалась (она начинала быстро глохнуть).

В зале, где происходило пение, имелся обширный камин с ровным кирпичным подом. Мы пользовались им как удобным низеньким диваном. Серов и рисовал Аделаиду Яковлевну, когда она глядела из темного углубления камина, распустив только что вымытые волосы по полотенцу на плечах.

Ежегодно, на зимние каникулы, мамина школа врывалась в домоткановскую замкнутую жизнь. Устраивалась общими силами елка для школьников.

Во всех комнатах клеились для конфет и орехов бонбоньерки, изображающие дома, лодки, зверей – семьдесят штук. Все изощрялись в остроумии. Навязывалось на разноцветный гарус семьдесят антоновских яблок, семьдесят знаменитых тверских пряников – барынь под зонтиком, стерлядей, Наполеонов в треуголке, пешком или на лошади, и пр. Мы с Надей Маленькой разучивали пьесу народного Петрушки по лубочному изданию Клюкина с деревянными куклами, присланными Машей из Парижа. Иногда мы и сами разыгрывали инсценировки, но ввиду тесноты Петрушка был удобнее (вот самое первое мое начало как будущего деятеля советского кукольного театра).

Жара, теснота не препятствовали Валентину Александровичу прийти смотреть, что происходит на елке. Его смешила наивность наших «дивертисментов» и импровизированных выпадов петрушек на настойчивые требования «еще». Однажды он участвовал сам в выходе слона, сшитого из серой бумазеи, приводимого в движение двумя сидящими в нем внутри людьми. Серов замечательно шаркал передними слоновыми ногами, плавно и ритмично, и обводил хоботом так, что страшно было даже тем, кто этого слона шил и конструировал из картона и обручей от бочки и знал наверное, что он не живой.

Глаза крестьянских ребятишек сверкали, кажется, ярче елочных свечей, во всяком случае, дольше.

Независимо от удовольствия видеть радость простых. сердцем деревенских детей, маскарад, устройство праздника было для домоткановцев кровно интересным делом. Не жалелись ни труд, ни время. Для создания костюмов штудировались книги, выворачивались сундуки. Рояль и диваны в зале сияли ворохом разноцветной бумаги и фантастических одежд, масок.

В Абрамцеве, у Мамонтовых, Серов видел все это в большом плане. В Домотканове – в более интимных размерах.

Из многочисленных домоткановских воспоминаний о Серове для меня незабвенно одно, оно относится к концу 1901 года, когда он написал там цепь сарайчиков на лугу со стогом сена[324].

С утра, по приезде из Москвы, он пошел искать пейзаж, не имея на этот раз определенного намерения.

Он взял с собой ящик с красками, мольберт для писания стоя и холст. Я пошла с ним помочь нести вещи. Он согласился на это, чтобы сохранить силы для писания.

Серову понравился пейзаж у ближайшей к Домотканову деревни Захеево.

Деревня эта на взгорье. Под горой – овины, крестьянские баньки и был ручей, разлившийся в лужу – синюю-пресинюю. Шелк китайский такой – темно- и ярко-синий. Только поздней осенью в солнечный день, взъерошенная ветром, бывает такая синяя вода.

Экзотическая синева окружена была посветлевшей от мороза розоватой землей и обесцветившейся желтой травой.

Посмотревши – посомневавшись, не написать ли, – Серов пошел дальше, ища чего-нибудь другого.

Мы ходили долго и вернулись все же к этой синей воде. Но солнечное утро прошло, меньше стало экзотики. Серов остался писать.

Не помню, закончил ли он и что именно сделал, но на другой день мы отправились искать в ином направлении. Без дороги, перелезали через изгороди, шли замерзшими болотистыми лугами.

Пришли на плоскую луговину, несколько возвышенную, по дороге к деревне Маслово. Тут стояло множество сенных сараев.

«Расставлены, как игрушки на бильярдном столе», – Серов так определил их. Он устроился писать, а я поторопилась домой, чтобы принести сюда горячий завтрак – обогреться ему и не отрываться от работы для еды. Л порадовалась, что он, против моего ожидания, на это не возразил. Очевидно, ему очень хотелось поработать, а осторожность он уже начал соблюдать, чувствуя, что здоровье подорвано.

Двумя годами позже болезнь выявилась (обморок, тяжелая желудочная операция).

Дома я спешно вытащила прямо из печки горячей печеной картошки (в меховую шапку уложила), также гречневую кашу вместе с котелком, горячего кофе и в телеге поехала полевыми дорогами.

Валентин Александрович все еще писал и действительно прозяб и проголодался. Он обрадовался горячей пище, поел быстро, чтобы приняться за работу, пока не кончился короткий осенний день. Однако, поевши, он посмотрел на меня с усмешкой и сказал: «А я теперь наелся и расхотел писать. Поедем домой».

Мы поехали, смеясь, что мои хлопоты оказались ненужными. На другой день он закончил эти сарайчики.

В те годы Домотканово было опять иным, чем раньше.:Это было время разорения помещичьих гнезд. На дальнейшей судьбе Домотканова сказалось и то, что в 1905 году был административно выслан «из пределов Тверской губернии» владелец усадьбы Владимир Дмитриевич Дервиз.

Обострившаяся болезнь сердца Нади, захромавшее на все ноги хозяйство (мы все – мама, сестры, подраставшие дети энергично, но тщетно старались помочь) – все это ясно говорило о том, что какой-то круг домоткановской жизни окончился.

Дети, возросшие в нем так славно, нуждались теперь в другом – в общественной жизни. Тяготить стал огромный омертвевший, как-то помрачневший дом.

Построив свою дачу-мастерскую на берегу Финского залива, Серов стал реже бывать в Домотканове. Но все-таки бывал. Приезжал уже не летом, а зимою или осенью из Москвы.

В описанный мною приезд его, когда он писал сарайчики со стогом сена, налаживался мой отъезд в Париж. Мне удалось в течение двух лет учительством скопить немного денег на рту поездку.

Серов вообще сочувствовал учебе в Париже, но об ртом мы с ним как-то не говорили. Я не уверена была, что удастся поехать, да и надоесть боялась; к тому же и неразговорчивы были мы оба в те годы. Одно-два предложения, и все сказано.

Мне вообще не давался рисунок. Серов называл ‘то «женской болезнью», потому что женщины, по его наблюдению, более живописцы, чем рисовальщики.

Я поехала тогда в Париж. В ноябре месяце, в сумерках, с грохотом покатила в телеге от крыльца по замерзшей дороге, на станцию. Серов выскочил откуда-то из-за забора на дорогу и, как бы спохватившись, крикнул вдогонку: «Главное, рисуй. Рисуй красками! Паша, рисуй!».

Голос закрылся моросящей изморозью, сумерками и увеличившимся расстоянием. Но больше ничего и не надо было, это была целая программа, с серовской компактностью выраженная.

Зимой, в феврале-марте, году, кажется, в 1904-м Серов рисовал в Домоткапове много вечеров подряд с натуры лошадей-подростков – «стригунов» на водопое[325]. Мерз в течение нескольких минут, пока лошади, выпущенные из конюшни, бегали на свободе по колено в снегу и пили у колодца, у того чудного домоткановского древнего колодца, где рабочий, чтобы поднять бадью с водой, ходил на манер белки в огромном, с добрый дом, вертикальном колесе.

Лошади вели себя как дети – все их занимало: они прислушивались к отдаленным шорохам в поле, к скрипу колодезного колеса, к окрикам рабочего.

Серов подарил мне один из вариантов композиции с изображением лошадей[326].

И вот эта пастель у меня пропала… В 1915 году, когда Иван Семенович ушел на войну, я сложила в Москве все вещи к. знакомой и уехала с ребенком в Домотканово. Через год я взяла вещи – серовской картины там не оказалось, она исчезла бесследно.

Хорошо, если взял человек понимающий и она где-нибудь цела.

Около 1904 года Серов немного работал в Домотканове над темой – масленичное катанье в деревне[327]. Мы ездили с ним смотреть эти катанья верст за десять, в деревню Лукьяново, где было много катающихся и где особенно живописно компоновались лошади и санки на гористой с поворотом улице.

Мы тоже тогда старались не ударить лицом в грязь, ехали на гулянье не в дровнях, как обычно тогда ездили, а размещались в троечных ковровых санях, запряженных цугом. Лошадям привязывали завезенные кем-то в Домотканово прямо из Китая китайские серебряные колокольчики.

Но, конечно, с тем, как украшали лошадей крестьяне, не сравняешься… Дуги, гривы, хвосты убраны ярко, розовыми, пунцовыми бумажными цветами…

Все это среди шуб, крытых темно-синим, черным, оттеняющим платки, блистающие шелками. Кое-где оранжевый нагольный полушубок старика, мальчишки.

Кому-нибудь может показаться слишком интенсивным цвет деревенской толпы в серовских набросках масленицы, но надо вспомнить, что защитные цвета еще не проникали тогда в деревню. Ведь это было не только до войны 1914 года, но и в самом начале русско-японской войны, только после которой цвет хаки стал у нас мелькать в толпе.

Масленица в деревне – живая река бумажных цветов, пушистых лошадей, щегольских лакированных санок, парадной сбруи с сияющими бляхами.

Гармоники подыгрывали, девицы выговаривали, как сомнамбулы, свои речитативы, возбужденные лошади дурели – гибкие, легкие, метались на пьяных вожжах, сани сцеплялись, расцеплялись сами собой – надо всем носился морозный и блинный пар. Снежинки падали на трансформирующийся все время, текущий этот ковер.

Потом вдруг улица начинала пустеть – быстро разъезжались по дорогам в разных направлениях длинными цепочками.

Вов цепочка, где лошади и санки муравьиных размеров, а вон у горизонта – с маковое зернышко; на белом поле различимо: лошадка с санками, в них человеческая фигурка… Затем: лошадка, сани, две человеческие фигурки…

Мы тоже, закутавшись в зимние полости, мчались домой.

Григорий, домоткановский старший рабочий, ловко и степенно свистал длинным цуговым кнутом на заиндевевших лошадей: выносную пару гнедых – Альфу и Майку и серую коренную – толстую Мышку. Прозябшие лошади и люди мечтали – скорее в Домотканово!

Московский период жизни Серова я в наименьшей степени могу осветить такими фактами, которым сейчас не осталось свидетелей.

Живут и работают художники – ученики Серова, его близкие друзья и знакомые, его дети[328].

Пройдет, однако, сколько-то лет, и для этого периода жизни Серова настанет такое же забвение, какое наступило уже для петербургского (отроческого и юношеского), для домоткановского (зрелого), для парижского (конца жизни).

Это толчок, чтобы писать и о Москве. Писать то, что не было написано другими.

Когда скажешь себе – Серов в Москве, представляется его квартира в большом Знаменском переулке, на углу Антипьевского, характерная для него[329].

Старинного типа купеческая квартира. Серов любил такие.

Анфилада больших комнат по фасаду и рой комнаток окнами во двор. Против окон главных комнат, на другой стороне узкой улицы, не дома высятся, а сад, прекрасный большой сад. За каменной оградой подымаются серебряные стволы тополей с раскидистыми ветвями.

Внутри квартиры деревянная лестница ведет в комнаты мезонина, где живут старшие дети.

В большой семье все заняты своим делом.

Приедешь к Серовым – Валентин Александрович в зале, служащей мастерскою, первой комнате от прихожей, стоит у стола, примкнутого к углу; с левой стороны окошко.

Стол с витыми, расходящимися книзу, толстыми ножками из белого, некрашеного дерева (сделан в абрамцевской мастерской по рисунку Серова).

Остальная мебель у них – краевого дерева, ампир. Не родовая, а купленная. Выглядела она потому холодновато.

Валентин Александрович стоит у стола сосредоточенный, с акварелью, с темперой.

Слышно только легкое позванивание и бульканье кисти в стакане с водой, иногда еще как он натирает давно сделанную акварель специальным стальным гладким инструментом – для придания прозрачного глянца. Он долго и тщательно трет во всех направлениях, пока акварельная краска, сколько-то замутившаяся на бумаге, не сделается свежей, как была мокрая.

Масляными красками Серов пишет (так обычно получаетcя) вне дома: портреты – у заказчиков, пейзажи – в деревне.

Но на мольберте поставлена какая-нибудь очередная новая вещь масляными красками – пейзаж, привезенный из имения Константина Коровина или из Домотканова; одно время стоял огромный портрет Марии Николаевны Ермоловой, почти законченный; одно время, долго – Шаляпина, во весь рост, на холсте углем. И тот и другой Серов заканчивал у себя дома.

Долго оставался на мольберте «Набор новобранцев», сцена, которая промелькнула перед его зорким глазом в Малом Ярославце, и особенно долго – «Московский лихач»[330].

На стенах Серов не вешал своих картин.

Да и вообще во всей большой квартире у него висели лишь: «Финляндский пейзаж» – акварель Бенуа (сосны) и крошечный набросок на серой бумаге золотой гладкой рамочке, цветными карандашами – «Аллея в лунную ночь» Сомова. Это в его мастерской. И в столовой – третья вещь, единственная из его работ: домоткановский зимний пейзаж с липами – пастель «Из окна усадьбы». И все[331].

Да, в столовой над дверью висела японская акварель (две обезьяны на сосновой ветке).

Насколько Валентин Александрович мало двигается, настолько Ольга Федоровна в; это время быстро переходит от одного дела к другому, и ее частая походка, слышная вместе с высокими нотками ее голоса, дают пульсацию всему. Она хлопочет, чтобы квартира была в абсолютной чистоте, несколько даже чопорной чистоте (при внешности голландки, у Ольги Федоровны и чистота во всем, что ее окружало, была голландская).

Она энергично заботится, чтобы каждый из детей исполнял то, что должен: шел в гимназию или ждал учителя дома, кушал, готовил уроки, столярничал (в верхней комнате имелись столярный и токарный станки, сюда приходил столяр; дети работали с ним всерьез. Большой кухонный стол, который очутился почему-то у нас с Ефимовым и до сих пор служит нам обеденным столом, – изделие мальчиков Серовых).

Днем Оля, старшая дочь, играет на рояле. Валентин Александрович любил рисовать под ее упражнения.

Атмосфера дома Серовых была не то чтобы специально деловая, но отнюдь не богемная, отнюдь не болтливо-гостевая. Рабочая атмосфера.

Гости были хотя и часты у Серовых, но, так сказать, единичны, то есть индивидуальны, не массовы.

Собственно, не понятно, как при гостеприимстве Серовых, при огромном круге знакомых, при отсутствии фиксированного для приемов дня, Валентин Александрович все же успевал поспать в семь часов вечера на тахте возле теплой голландской печки, как он успевал прочесть такое множество книг, нужных ему для работы? Да одну какую-нибудь зиму – Ключевского, Костомарова, Забелина, множество мемуаров…[332].

Серов любил мемуары.

Дружили с Серовыми Пастернаки, художник и его жена – пианистка. Валентин Александрович познакомился с ним еще в Мюнхене, когда тот был студентом. Ольга Федоровна, в то время невеста Валентина Александровича, познакомилась с невестой Пастернака в Одессе.

Серовы дружили с Досекиными и особенно с Константином Коровиными. Кончаловские была очень близкая семья – сперва в старшем поколении, то есть издатель Петр Петрович Кончаловский (Валентин Александрович писал его портрет), а потом в младшем: дочери его и сыновья, из которых художник Петр Петрович был для Серовых Петей.

Из Петербурга приезжали но делу выставок «Мира искусства» Дягилев, Философов, Нувель, Александр Бенуа.

Ольга Федоровна тогда хлопотала и волновалась больше обычного, скрашивала обед каким-нибудь красивым салатом. Она стеснялась петербургских гостей, имевших чрезвычайно изощренный и светский вид. Но Валентин Александрович был как всегда. Наклонясь вперед над тарелкой, он ел, как всегда, быстро. Гость сидел не около хозяйки, как полагалось бы, а на конце длинного стола. Ведь подле Ольги Федоровны размещались трое детишек, двое постарше занимали место около отца. Дети сидели тише обыкновенного, чувствовалось стеснение. Настоящая беседа начиналась после обеда.

Бенуа, наговорившись, садился за рояль, талантливо импровизировал. То это были куранты на Петропавловской крепости, то темы новой музыки. Один раз это несколько тягостное для меня воспоминание) Бенуа говорил с Серовым об Александре Иванове, которого они оба высоко ставили. Разговор был интересен, и я осталась слушать с другого конца опустевшего после чаю длинного стола. Бенуа говорил о вреде присутствия в Третьяковской галерее таких картин, как «Неутешное горе» Крамского, которые «развращают вкус посетителей», и о слишком малой популярности Александра Иванова. Он винил в том галерею.

Серов не соглашался с ним[333]. Тогда Бенуа сказал: «Ну, давай сделаем опыт: спросим вот здесь присутствующего, – и он обратился ко мне: – Что вам больше нравится: „Неутешное горе“ или „Явление Христа народу“?»

Прекрасных библейских рисунков Иванова я не видала еще тогда, а «Явление Христа» было как раз картиной, которая мне тогда не только не нравилась, вот с детства (когда еще меня пичкала ею Валентина Семеновна) просто неприятна была, вероятно, своей сухостью и мало говорившей мне композицией.

«Неутешное горе» – я на беду вспомнила – мне что-то рассказало; я не знала кривить душой, да еще после готового мнения Бенуа и превращения меня в подопытного крынка. Вся эта сложность вылилась в аляповатый, без всякой политичности, ответ: «Конечно, „Неутешное горе“».

Тогда Бенуа (ликующе): «А, вот видишь! Это у тебя! в среде твоей семьи! а даже – слышал? – сказано: конечно, „Неутешное горе“. А что же тогда в других кругах?»

Серов был несколько ошарашен моим прямолинейным ответом и стал слушать Бенуа, не возражая.

А я навсегда погибла в глазах Бенуа; это отозвалось впоследствии таким образом, что составило уже для меня нечто вроде собственного «неутешного горя»…

Один раз, году в 1902-м, приехав из Домотканова, столкнулась я у Серовых в Большом Знаменском с Врубелем.

С семилетнего возраста я не имела случая встретить его[334], и он показался гораздо ниже ростом; поразила его беззубость и краснота его лица, тогда как я вспоминала его всегда бледным, изящным.

Врубель стал стремительно поворачивать меня за плечи около окна (!:)то было днем), вглядываясь в лицо и повторяя: «А похожа, похожа…» Надо было понимать, что на Машу. Семейное сходство.

За несколько лет перед тем, на передвижной, перед выставленным портретом Маши (сидящей на столе, с настурциями), слышу тихо сказанное, со взглядыванием исподтишка на меня: «Видишь, мама, как художники всегда приукрашивают».

«Реабилитировать» Серова, что, мол, не меня он изображал? Это значило признаться, что я слышала «антикомплимент». Мне не хотелось смущать сказавшую это гимназистку, такую же, как и я.

Шумно бывало, когда гостила Валентина Семёновна. Тогда сразу собиралось много народу. Музыка, обсуждение будущей и пройденной ее работы, страстные споры, в которых ото многих перья летели.

Тогда собирались ее друзья: Бларамберги – композитор Павел Иванович (Валентином Александровичем совсем в юности написан его портрет) и его жена, Минна Карловна, оперная певица, исполнявшая в Киеве роль Рогнеды в опере А. Н. Серова. Оба очень идейные и очень внешне красивые, эффектные люди. Бывал виолончелист композитор Александр Крейн. Композитор Майкапар приходил со скрипкой, играл свои новые произведения. Его интересовало мнение Валентины Семеновны. Много говорилось о музыке. Было празднично на душе. И всегда присутствовал кто-нибудь из деревенской молодежи – один-два человека, вытащенные Валентиной Семеновной из глуши для музыкальной, учительской, революционной работы.

Дружил с Валентиной Семеновной молодой тогда композитор Р. М. Глиэр. Хессин, дирижер, ученик Никиша, был частым и желанным гостем у Серовых, когда там жила Валентина Семеновна. Приходила музыкант Линева, приехавшая из Америки, с которой вместе Валентина Семеновна устраивала в 1905 году столовые Для бастовавших рабочих на подмосковных заводах, а потом – музыкальные кружки, на основе которых развилась «Народная консерватория»[335].

Раз или два я помню у Серовых Шаляпина. Он приехал столько же к Валентину Александровичу, как и к Валентине Семеновне. Она заинтересовала его спеть Илью в ее опере «Илья Муромец». Он пел тогда в театре Мамонтова. Опера была исполнена в; этом театре.

Как-то провожая Федора Ивановича в передней, Серов, а за ним Шаляпин стали как бы на катке по льду кататься. Это выходило замечательно, получились разного типа конькобежцы: отчаянные мальчишки, скрюченные, махающие руками, и тренирующиеся спортсмены, прямые, ультрасерьезные.

Как противоположность блеску; этой квартиры, мне видится, удаляясь в глубину лет, самое первое московское местожительство Валентина Александровича и Ольги Федоровны в девяностых годах прошлого столетия – бедное, почти студенческое[336].

Это было в Большом Воротниковском переулке, около Старо-Пименовской церкви: Валентин Александрович, подняв воротник своего серенького пиджака и съежившись, изображал старичка, погрузившегося в одежду, шаркал и шамкал очень смешно, олицетворяя адрес своей квартиры: «Старый Пимен в Больших Воротниках».

Валентин Александрович тогда писал портреты Мазини и Таманьо, Левитана, Лескова – к сожалению, уже совсем больного; Крымский дворик во время летнего пребывания в Крыму, эскиз «Ифигении»[337] (в 1893 году он поехал летом с семьей в Крым, в Кокозы, чтобы избежать холерной эпидемии в Средней России).

В Старо-Пименовском переулке он работал над исторической картиной «После Куликовской битвы»[338]. С этой картиной в Старо-Пименовском связано смутное воспоминание о том, как в бытность нашу – Нади Маленькой и меня петербургскими гимназистками, очутившимися на Новый год в Москве, Серов взял нас, чтобы поразвлечь, к Мамонтовым, на Садовую-Спасскую, дом шесть, где был пышный, многолюдный вечер с живыми картинами, которые ставили Поленов, Васнецов, Врубель и Серов.

Я помню врубелевскую постановку – «Отелло рассказывает о своих битвах Дездемоне и ее отцу»[339] (сцена происходит в амбразуре окна); и серовскую – «Данте и Виргилий». Играл в ней Врубель. Этот дом на Садовой был вместе с Абрамцевым и позже с Частной оперой Саввы Ивановича Мамонтова (теперешний Филиал Большого) – тем гнездом, в котором возрастали и К. Коровин, и И. Левитан, и Ф. Шаляпин, и в какой-то мере К. С. Станиславский, близкий родственник Мамонтовых и участник, в молодости, постановок Саввы Ивановича.

«Савва Иванович, – говорил Серов, – как никто, умел вдохновить, зажечь, научить, на всю жизнь направить».

Серов позвал Ольгу Федоровну и меня посмотреть групповой царский портрет для Харькова[340], который он писал в Историческом музее, в предоставленной ему для этого зале, он уже заканчивал его.

В тот же день Серов ждал там Репина.

Илья Ефимович действительно пришел. Я помню, он одобрил работу, но сразу, с первого же взгляда, стал советовать, своим быстрым, взволнованным говором, убрать мелкие складки на рукаве Александра III, на локте и уничтожить блик на лбу, говоря про то и другое, что «это банально».

Валентин Александрович послушался совета и переписал заново рукав и лоб. Он еще был, то есть чувствовал себя, учеником Репина.

Но мне удивительно показалось тогда, что Серову дают советы, да еще по части художественного вкуса.

К бытности Серовых в следующей их московской квартире, в доме братьев Долгоруковых (где теперь Институт Маркса и Энгельса), относится знакомство Серова со скульптором Трубецким и начало знакомства его с Дягилевым[341].

Паоло Трубецкой въезжал с улицы в комнаты Серовых на велосипеде (квартира была на уровне сада). Велосипед был тогда вообще новинкой, на которую таращили глаза, и ловкость ездока казалась сказочной, как и все в этом человеке – русском, а говорившем только по-итальянски, который вместо собаки водил с собою водка и не прочел ни одной строки Толстого за всю жизнь, даже когда работал над его портретами.

Дягилев запомнился в этой квартире за столом, нарядно приготовленным для пятичасового чая. Было лето. Широкая и глубокая комната. Всегда темноватая, той красивой голландской (яркой) темнотой, происходящей от небольшого размера окошек, сидящих низко над полом. В окна виден песок сада и стволы деревьев.

Среди коричневых простенков блестит против окон паркет, отчего комната имеет вид какого-то дворцового охотничьего дома.

Марья Яковлевна Львова за чайным столом (это тот ее приезд в Россию, когда Валентин Александрович писал ее с букетиком настурций в Домотканове; в Москве она была проездом из Домотканова к себе домой, в Париж)[342].

Дягилев со своим холеным, полным лицом – напротив нее, наискось. Он напористо, по-барски галантно расспрашивает ее о художниках Парижа, о выставках, о французском искусстве. Она отвечает с русской застенчивостью, краснея, как будто не совсем уверенно.

Глядя на нее, я думаю, как трудно быть парижанкой, на которую ориентируется Дягилев, – всезнающей светской дамой.

При изменившейся в Париже внешности, Маша осталась все той же «Девушкой под деревом», к тому же в своей молчаливости и тихости всегда как-то «освещенной солнцем».

Продолжая о квартире Серовых в доме князей Долгоруковых – Петра и Павла, скажу, что Серову пришлось с ней расстаться, потому что хозяевам вдруг понадобился весь дом, а негодование Валентина Александровича по этому поводу, и очень сильное, не смогло отклонить хозяйского жеста.

После того Серов жил на Малой Дмитровке, близ Страстного, в мало нравившейся ему, обычной городской квартире, так называемой «со всеми удобствами». Действительно ли появилась сырость или это была мнительность Валентина Александровича, но в кистях рyк стал чувствоваться ему ревматизм. Не без трудностей, связанных с нарушением контракта с хозяином дома, он бросил среди зимы эту квартиру[343].

Мрачен он был свыше всякой меры. Когда, комната за комнатой, перевозка дошла до его мастерской и в крытую колымагу, запряженную парой мохноногих клейдесдалей, снесли этюд «Лошадь у сарая»[344], снесли не завёрнутым и поставили в экипаже у стенки, за ворохом подрамников, он, заметив; это, более чем разгневался – рассвирепел.

«Ведь могли поцарапать, продырявить! Растянуть! Кто смел сделать такую гадость!? Это неуважение к живописи!» – он кричал, топал ногами вне себя.

Когда оказалось, что снесла этот; этюд Ольга Федоровна, это не остановило его, он продолжал кричать. Схватил; этюд, унес наверх и упаковал.

Серовы переехали тогда в Большой Знаменский, с которого я начала мою московскую хронику, в двухэтажный дом купцов Улановых, где заняли половину верхнего этажа над квартирой хозяев.

Это была, как я уже сказала, любимая их квартира, в ней они жили не меньше десяти лет подряд[345], пока Улановым тоже, как когда-то Долгоруковым, не понадобился весь их дом и они потребовали выема Серовых.

Опять Валентину Александровичу пришлось столько же возмущаться, сколько огорчаться, но надо было уезжать.

Любовь к квартирам, имеющим свой характер, широко раскинутым и органически планированным, не в «доходных домах», давалась, как видно, недаром, не говоря о том, что жить в них было, что называется, «начетисто», и горничная бегала вниз по длинной каменной лестнице на звонки с улицы, и по второй лестнице вниз, в кухню, и по третьей – вверх, в мезонин.

Но эти злободневные обстоятельства искупались: жилье, соответствующее вкусу, много значило для Валентина Александровича. Он был весьма нетерпим к тому, что ему не нравилось. В Большом Знаменском было Серовым создано огромное количество вещей: ряд прелестных, тонких в смысле портрета и пейзажа исторических картин для альбома «Псовой русской охоты»[346] портреты Ермоловой, Федотовой, Познякова, Гиршман Генриетты Леопольдовны, Москвина, Качалова, Горького, Шаляпина; тогда же нарисованы были четыре девочки Гучковы, скрипач Изаи, «Проводы новобранца»; увековечен московский лихач, написан Морозов, Мика Морозов, Карзинкина – всех не перечислить, не говоря о написанных в то время в Петербурге портретах Дягилева и Стасова[347].

На посмертной выставке Серова поразило огромное количество его работ. Когда он успел все; это сделать? Ведь он умер сорока шести лет.

И он сам себя считал, и в семье принято было считать его скорее ленивым. В шутку – только наполовину в шутку – Ольга Федоровна пеняла ему за его сонливость и «леность». Такой у него был вид и такая повадка.

Количество созданных им произведений поразило еще потому, что он почти никогда не говорил о своей работе. Ему для творчества абсолютно пе нужны были слова, и даже – это мое личное понимание – творчество его чуждалось слов, боялось словесного шума. Оно питалось впечатлением не названным, бессловным.

Серов не формулирует, не теоретизирует, не классифицирует. Ни своих импульсов, ни способов работы. Поэтому, например, на вопрос в упор – как надо работать, как он пишет – он чистосердечно отвечает: «У меня, к сожалению, все еще семь пятниц на неделе. Но вы не берите с этого примера: я-то добьюсь не мытьем, так катаньем». И потому он считал, что не умеет преподавать. Отсюда – его способ преподавать личным примером.

Он чуждался парадных разговоров об искусстве, особенно модных в то время и которым приезд в Москву Матисса поддал пару[348]. И если кто припрет его к стене на эту тему – он, не без внутренней досады, блеснув глазами, выронит несколько веских слов о вполне конкретной стороне дела и опять будет только слушать, молча, с явной, даже подчеркнутой скукой на лице.

Он почти не разговаривал о своей очередной работе дома. Лишь иногда кое-что говорил коротенько, сопровождая слова рисунками, если подвернется листок бумаги. Так, рассказывая нам с Иваном Семеновичем в Париже о своем еще не законченном тогда портрете Орловой, он сделал роскошный рисунок, который мы сохранили[349].

Все-таки что-то иногда вырывалось у него и из сопутствующих работе обстоятельств. Например: неприятно поразила его однажды неожиданная для него черта в Щукине, Сергее Ивановиче. Он вслух, так сказать, осваивал этот инцидент. Щукин, когда умерла его жена, совершенно расстроенный, просил Серова тотчас ночью прийти нарисовать умершую. Серову было трудно сделать это по причинам, которых сейчас не припомню, и он отказался. Однако Щукин с таким отчаянием и настойчивостью умолял, что Валентин Александрович внял его просьбам. Собрал акварель, альбомы. Пришел, провозился всю ночь и еще часть дня, сделал большой рисунок[350], подкрашенный, которым Сергей Иванович остался доволен.

Через несколько дней Щукин прислал Серову в конверте двести рублей (оплата среднему художнику за среднюю вещь). «И только? – подумал Серов. – Неприлично мало, если взвесить обстоятельства. Из мецената Щукина неожиданно выглянул купец. И даже – не лавочник ли? Продукт, мол, получен, не сторговавшись, – так теперь могу платить сколько захочу…»

В таком же роде был случай с Гиршманом. Один из набросков с Генриетты Гиршман, рисунок на толстой бумаге, Серов, не довольный работой, порвал и бросил в камин (гиршмановский). По уходе Валентина Александровича, Гиршман вытащил клочки и – очень просто – отдал склеить хорошему реставратору. И вот у него лишний рисунок Серова…

Но Серов никогда не узнал этого[351]. Иначе наверняка прекратил бы с ним знакомство. Серов прощал меценатам не больше, чем он простил бы другим людям.

Углубляя тему, следует сказать, что в отношениях со своими заказчиками у Серова ничего не было неопределенного, допускающего при случае решения надвое, то есть решения не до конца честного.

Ничего этого, хотя Валентин Александрович всегда имел дело как раз с заказчиками, привычными к властвованию, законодателями в своем мирке, неимоверно богатыми, следовательно обладавшими в характере чем-то веским, чем-то таким, что давало умение распоряжаться как положением, так и богатством, унаследованным или нажитым лично. Но ничто не могло заставить Серова вести себя с этими людьми так, что давало бы ему хотя какую-либо возможность ассимилироваться с их окружением (обычно; это происходит и делается легко). Нет, напротив, у него с годами все более чеканилось его собственное «я», его убеждения, манера выражаться, его поведение.

Надо принять еще в соображение: Серов жил, и с большой семьей, исключительно на деньги, зарабатываемые живописью, что в то время было редкостью. Большинство художников должно было иметь другой источник дохода. Заказы были случайны. Жизнь Серова зависела от заказчиков. Но он сохранял всю свою самостоятельность, и трепетали заказчики. Нельзя было бы сказать, однако, такую, совершенно не в духе Серова вещь, что он, мол, всегда был настороже. Нет, его линия поведения была настолько его натурой, что он не делал над собой усилий. Он был просто таким, каким был, и другим не мог бы и сделаться.

Серов собирается в Петербург. Он получил заказ на царский портрет[352].

Белое зимнее солнышко дает знать о себе по всей длинной линии окоп серовской светлой квартиры в Большом Знаменском.

Ольга Федоровна зашивает что-то. Валентин Александрович укладывает чемодан и мягким своим, очень всегда верным голосом напевает «Стрелочка»: «Я хочу вам рассказать, рассказать, рассказать…»

На вопрос Ольги Федоровны, где он остановится в Петербурге, к кому пойдет и что будет делать, он, переходя из комнаты в комнату в поисках разных вещей, отвечает, умещая ответы в тот же мотив:

«Я поеду во дворец, во дворец, во дворец…»

Ольга Федоровна: «Ты когда вернешься? Скажи! В конце февраля вернешься?»

Валентин Александрович (продолжая песенку дальше): «Нет, в начале марта, в начале марта, в начале марта». Разговор продолжается в том же духе довольно долго.

Но я ничего не сказала до сих пор об Ольге Федоровне, жене Серова. Ее внешность знают по прелестным портретам Валентина Александровича, но мало кто теперь представляет себе ее как человека. Она ведь всегда жила в тени своего мужа. Такой доброты, как у нее, я не встречала, хотя у нас в семье было много добрых: Маша, Надя, родители… У Ольги Федоровны была доброта, так сказать, общественного порядка.

Доброта бывает очень различных оттенков. Часто бывает такая, которая отдает себе отчет в степени. Ольга Федоровна совсем и никак не отмечала всего огромного количества тех добрых дел, которые она успевала сделать буквально для каждого, кто попадал в ее поле зрения, в этом нуждался. И делала;1то так легко, как другой и для себя не сделает.

По природе она была аккуратна до щепетильности и чрезвычайно настойчива, так что, постоянно хлопоча о ком-нибудь, устраивая кого-нибудь, она не запускала дел своей семьи, как это с женщинами-общественницами часто случалось.

Когда она была еще не замужем, она оказалась, в силу своей уравновешенности, организованности, прекрасным педагогом и рассталась с этим делом не без борьбы (письма Валентина Александровича к ней в Одессу, где она в юности взяла место воспитательницы, достаточно об этом свидетельствуют[353]. Педагогическое свое направление она почерпнула и у моей матери, помогая ей в ее «Детском саду» и в школе, но главным образом у отца моего, который с ней много занимался и которого она всю жизнь считала лучшим учителем.

Конечно, выйдя замуж, она потеряла свою былую самостоятельность и ее личность растворилась в интересах Валентина Александровича и большой семьи. Новая черта, которая в ней тогда появилась, эта озабоченность. Озабоченный вид. Озабоченный небольшой сдвиг одной из бровей.

Быть может, утраченное ею состояние творческого общественного работника находило выход в ее отдельных добрых делах. Доброта Ольги Федоровны и ее общественная жилка – это основы ее натуры. Они в ней, так сказать, наследственные. Ее мать была активной фигурой в передовых кружках времени Белинского[354]. Мой отец лечил ее. Отсюда знакомство. Перед смертью она попросила его заботиться об остающейся девочке. Потому-то Ольга Федоровна (Леля) и жила у нас.

Она сохранила с детских лет смутное и далекое воспоминание о студенческих собраниях в накуренных комнатах, в квартире ее матери, у которой находила приют и поддержку учащаяся молодежь.

Мать Ольги Федоровны умерла от чахотки, и Валентина Александровича всю жи;3нь преследовала мысль о наследственной передаче этой болезни. Ольга Федоровна всегда слегка покашливала, и он сильно оберегал жену. А вот – сам выбыл из жизни раньше ее.

Написав о доброте жены Валентина Александровича, следовало бы с этой же стороны помянуть его самого, потому, что большому количеству народа он помогал – легко и просто деньгами, количество которых было у него самого невелико, и заступничеством перед властями предержащими, опираясь на престиж своего имени (который был велик, но который тем: не менее не мог бы оберегать, будь Серов другим человеком).

Но сказать о Валентине Александровиче – он был добрый, мое перо этого никак не выговорит, потому что тут дело сложнее. Правдивость Валентина Александровича сопряжена была с тем, что он умел быть жестким и злым. Он никогда не подслащивал пилюли.

Едкость характера давала совсем особый оттенок его действительно большой, чистой и органической доброте. В портретной галерее, созданной Серовым, все это тоже сказано.

Серов имеет свое определенное мнение. И никогда – сомнение. Нельзя припомнить случая, когда бы он в чем-нибудь сомневался. Поэтому отказывает он так же четко, как и идет навстречу.

И все-таки от скольких неприятных для себя дел он не отказывается, если сочувствует результату. Например, когда писал портрет Николая II, попросил во время сеанса у царя освобождения из тюрьмы Саввы Ивановича Мамонтова, который по постройке Северной железной дороги был несправедливо обвинен[355]. Разговор получился приблизительно такой:

Серов: «Я ничего в этом деле не понимаю, но Савва Иванович столько сделал для искусства, что его следует освободить».

Николай: «Я тоже, знаете, ничего в этом деле не понимаю, но сделаю что возможно».

Мамонтова освободили.

В таком роде: одна старая дама (которую он почитал), жившая в своем маленьком домишке, попросила Валентина Александровича как-нибудь раздобыть ей разрешение на починку крыши… В те времена, ввиду застройки Москвы большими даниями, был запрещен в некоторых районах ремонт мелких домов.

Серов поехал на квартиру генерал-губернатора Москвы (это был великий князь Сергей Александрович, портрет которого он перед тем писал) и сказал: «Вот живут такие старичок и старушка, Леопольд Иванович и Софья Семеновна. У них крыльцо развалилось, с крыши протекает. Нельзя ли, мол, починить?.. Дожить им, а дом после все равно развалится».

Разрешение получил.

Жизнь семьи не была идиллией у Серовых.

Содержать большую квартиру, которая бы соответствовала строгим эстетическим потребностям при условии, что в этой квартире художник всегда мог творить, было трудно. А детей шесть человек[356], из них четыре мальчика, как водится, не без проказ. В результате этого сочетания не было всегда такого чистого, камертонного звука в этом доме, как, скажем, например, в Домотканове, где воспитание, быть может, было и слишком тонким для жизни.

Зайдешь иной раз в столовую к Серовым – мальчики стоят за буфетом,3а полузакрытыми дверями, за выступом голландской печи, и тишина.

– В прятки играете? – спросишь.

– Нас в угол поставили, – прошепчет Юра. У него глада красные, он серьезный. А через щель за буфетом видно, как Саша улыбается сияющей улыбкой, сморщив нос.

Вернувшись как-то со спектакля «Дети Ванюшина» Найденова, Валентин Александрович сказал: «Да, вот и у нас есть свои верхи», имея в виду мезонин, где жили дети. Но это было сокрушение совести излишнее: жизнь показала, что семья Серовых не распалась, осталась и в самые трудные времена сплоченной именем отца и матери.

Напевать вполголоса или насвистывать сквозь зубы с папиросой во рту какой-нибудь мотив, или же повторять с разными интонациями словесную фразу, вдруг занявшую его ум, было у Валентина Александровича в обиходе.

«Жил помаленьку, а помер вдруг, – как бы сообщит он невидимому собеседнику и еще, и еще раз повторит – то быстро и легко, едва касаясь словами, то кругло: – Замечательно ведь сказано: жил помаленьку, а помер вдруг!.. – С сигарой в зубах, он пройдет мимо, шурша мягкими туфлями, и скажет живо и с большим интересом: – Да, вот жил помаленьку, а помер-то ведь действительно вдруг…»

В 1902 году Званцева, художница из Петербурга, ученица Репина по Академии художеств и близкий Репину человек, пришла однажды к Серову в Большой Знаменский пригласить его преподавать в художественной студии, которую она только что организовала в Москве[357] на манер заграничных – свободную студию, где позирует обнаженная модель. Первую в России в таком роде.

Званцева – маленькая, толстенькая дама, с лицом бонбоньерочной красивой турчанки, с острым носиком, – сидит, светски улыбаясь, на серовской тахте у печки. Серов не очень приветлив. Разговаривает с ней издали, присев на стул у окна.

Он тяготился преподаванием и в Училище живописи, а тут вдруг – преподавать еще! Да иметь, кроме того, дело с учащимися самого разнообразного возраста и подготовки и, как ему представлялось, все папенькиными сынками (плату зa ученье Званцева брала порядочную) или дамами, полными сомнительной любительщины… Совсем не интересно и слишком мучительно. Серов отказывается наотрез. Званцева уже теряет надежду, как вдруг Валентин Александрович говорит: «Хорошо, я буду заходить – нерегулярно, а вы возьмите работать у вас бесплатно мою двоюродную сестру». Званцева повеселела и ушла, чувствуя себя победительницей.

«У меня была сама Званцева, Самозванцева, – весело говорит Серов Ольге Федоровне, – я согласился преподавать у нее».

Это он вспомнил, как я мыкалась, не находя, где работать, вернувшись из Парижа в сентябре, когда приемные экзамены везде кончились.

Я стала писать в мастерской Званцевой и видела, как трепетали взрослые перед Серовым и как свирепо он там расправлялся со всеми. Первые дни студенты не знали, что я имею отношение к Серову, и громко в мастерской делились своими впечатлениями, не всегда положительными, причем во всех них комично просвечивал ужас перед ним. Как у туземцев Африки от рыка льва.

Серов подошел к Денисову. Впоследствии, художник талантливый (его Этюды, пейзажи поэтичны), он погиб, стал делать картины – трехметровые махины голубой пуантели, изображающей толстых змиев, бесплотных девиц с огромными глазами… Нашелся купец, Шемшурин, восторгавшийся всем этим и покупавший кое-что.

Денисов был лет сорока плотный мужчина, с окладистой бородой, скромного вида и тихой души. Его портрет сделан Коненковым.

Он, говорили, жил в крошечной комнате с семьей. Его кровать, где спали и его дети, служила ему мольбертом. Он был скрипач в оркестре[358].

Серов подошел к Денисову поправить.

«Подсвечники», – только и сказал ему про рисунок натурщицы. Двое мужчин, сзади стоявших, подхихикнули профессору.

Серов (полуобернувшись к ним): «Смеяться выходите на лестницу».

«Копченая», – сказал про этюд натурщицы учившемуся раньше только у Мартынова Ефимову, который говорил впоследствии, что впервые и на всю жизнь понял стихию живописи в те несколько минут, когда здесь однажды увидел, как Серов, увлекшись, переписал кому-то весь этюд.

Через год он уже услыхал от Валентина Александровича: «Ого! Бенар!..»

И еще раз: «Так рисовать можно», сказанное, правда, только про ногу натурщицы.

Перед одним из приходов Серова кто-то из дам поставил стулья полукругом и навел фотоаппарат – сняться с «любимым профессором».

Серов, проходя мимо, только большим пальцем отрицательно пошевелил и молча прошел своей дорогой.

К первому посещению Серова Елизавета Николаевна Званцева повесила в своей комнате сделанный ею когда-то портрет ее брата, Николая Николаевича Званцева (известного певца и режиссера в театре. Зимина); она надеялась услышать таким образом мнение Серова о своей живописи.

Серов сразу заметил неестественность планировки комнаты. «Случайно?» – спросил он коротко, указывая на портрет, и ничего не сказал о живописи.

«Опять считаете пальцы?» – говорит Серов про ступню натурщицы на довольно бездарном этюде. «Считаете пальцы» – это был условный термин, означавший рабское срисовывание с натурщика.

«Когда пишете ногу – смотрите на голову; когда пишете голову – смотрите на пятки. Или совсем мимо».

Это великое правило Серова – с виду скромное, – как универсально оно и как охватывает все, особенно композицию!

Бег линий, комбинировка, жизнь предметов умирают, если упереться в них глазами, фиксировать только одну точку.

«Никогда не пишите с фотографии. Она всегда выдаст себя скукой».

«Мне никогда не интересна, – говорит Серов, – критика человека, пока я не узнаю, кого он похвалит. А кто вам нравится, спросите-ка, – вот и увидите тогда, чего стоит мнение критикана».

В тот год (1901–1902) Серовы приютили меня жить у них, в Москве. Но меньше всех годов я видалась тогда с Валентином Александровичем, то есть я видела его лишь вечером, когда, возвратившись с вечерних занятий в Строгановском училище, обедала, а он за тем же столом допивал вечерний чай. Очень усердно он угощал меня: «Кушай, Ниночка! – только и было слышно. – Рыбы бери. Побольше! Да бери же. Еще». А я и без того кушала. Его даже, пожалуй, забавлял мой аппетит (сам он ел очень мало), по крайней мере глаза у него были задорные, а кончики усов весело торчали вверх.

Однажды, когда мы все завтракали в воскресенье в серовской длинной, с четырьмя окошками по фасаду дома, столовой за длинным столом, горничная вызвала его: «К вам приехал кто-то». Валентин Александрович вышел, недолго пробыл в зале – своей мастерской, вернулся довольный, говорит: «Это фон Мекк был, студент. Купил акварель, натурщицу». И он высыпал пригоршню золотых на скатерть. «Удивительно, как кстати приехал. Я как раз думал – откуда денег взять. Ниночка, тебе нужно? Возьми! В самом деле – бери», – и всем и каждому он весело начал раздавать золотые пятирублевики и десятирублевики.

На верхней площадке лестницы, ведущей в комнаты мезонина в квартире Валентина Александровича, мальчики Серовы – Саша и Юра – устроили совместно с одиннадцатилетним сыном профессора Мануилова Котей, теперешним скульптором, теневой театр.

Однажды мальчики обратились ко мне, чтобы я нарисовала и вырезала им для театра лошадь. Я вырезала, и принцип театра меня увлек. Я сделала постановку. Это было в 1905 году во время забастовки в Училище живописи, где я была студенткой, в год Вооруженного восстания в Москве[359].

Мы с Юрой стали мечтать об устройстве в солнечные дни теневого театра на ближайшем к ним Пречистенском бульваре.

Последовал ряд теневых постановок, которые мы показывали в кругу семьи и знакомых: «Разгром Пресни» (сцены бомбежки в Москве фабрики Шмидта и дальнейшей расправы на Пресне, чему мы были свидетелями), «Забастовка в Училище живописи», «Серов звонит в свою квартиру», «Мужичок с ноготок» Некрасова, «Шарики» (последняя сделана была для маленького сына Серовых – Антоши).

Это был театр вырезанных силуэтов, но, кроме того, мы показывали сцены, где тени получались от игры живых людей, облик которых был изменен различными надстройками и наклейками.

Участниками были Юра и я. Валентину Александровичу чрезвычайно нравились наши теневые спектакли. Он приходил смотреть, сидел с начала до конца, часто один, иногда тащил смотреть своих друзей и знакомых, если они приходили к нему в гости в этот вечер.

Его знакомые, впрочем, явно скучали и, по-видимому, досадовали – они пришли не для того, чтобы сидеть в темноте и молчать, но сам он не пропускал ни одного нашего спектакля.

«Ни одного» – я говорю буквально и сознательно, не в качестве обычного словосочетания, а как утверждение того, что каждый рад, когда мы показывали в то время, что он был дома, он подымался по лестнице и смотрел.

Таким образом в квартире Серова на углу Большого Знаменского и Антипьевского переулка, в сооруженном на площадке лестницы «постоянном театре» было то зерно, из которого вырос «Теневой театр Н. Я. и И. С. Ефимовых», открытый для публики в первую годовщину Октября.

Для начала нового дела нужна прежде всего непоколебимая вера в него. Отношение к этому виду театра такого человека, как Серов, имело для меня большое значение.

Не напрасно же впоследствии полюбили театр силуэтов и красноармейцы, когда я делала с ними теневые постановки в одной из московских казарм перед нынешней войной.

Те отдаленные теневые этюды-спектакли в квартире Серовых, опыт которых вошел в 1907 году в изданное Сытиным руководство[360], имели свое продолжение с участием Серова же в Париже, о чем скажу в дальнейшем.

Серов любил все формы народного театра. Он рассказывал о «театре фантошей»[361] в Мюнхене, который усердно посещал и в детстве, и будучи взрослым. Со времени его рассказов о кукольных театрах вкоренилось у меня с детства уважение к театру кукол. На улицах Петербурга и Москвы он засматривался на петрушек. Он оценивал в полной мере остроумие театрального приема этого удивительного народного изобретения. Серов сам замечательно играл разными бибабо в кругу собиравшейся за чайным столом семьи.

Половину жизни я употребила на то, чтобы извлечь из кукольного театра уличных петрушек и теневого то, что из него может быть извлечено, чтобы поставить его на одну ногу с театральным зрелищем вообще[362].

Мать Серова – театральный человек, но она, думается, не приняла бы наших с Ефимовым стараний поднять народную форму театра петрушек: ее лозунгом было противоположное – «насаждение ученой музыки в народ», как она говорила.

А вот Валентин Александрович оценил бы наш театр кукол. Я представляю себе, как он смотрел бы. К тому же он любил животных, любил басни – а это было положено в основу нашего первого репертуара.

«Театр кукол Н. Я. и И. С. Ефимовых» родился лишь через шесть лет после смерти Серова.

Серов обожал игрушки. Остроумные современные и народные национальные.

Не случайно в портрете Веруши Мамонтовой («Девочка с персиками») в уголку на заднем плаке стоит щелкун.

Серов не всегда ведь брал обстановку в портрете такой, как она была в жизни.

Иногда он устраивал ее сам.

Переставлял вещи, ставил другие, разыскивая их среди обстановки данной квартиры (иногда довольно долго). И происходили анекдоты вроде того, как изо всего нескончаемого множества дорогих вещей в огромном доме одного петербургского сановника выбрал… вытиралку для перьев за ее красный цвет.

Щелкун в квартире Мамонтова, кроме прямой живописной задачи, говорит еще о том, что Абрамцево соседствует с Сергиевым, где народные резчики делали и гофмановских щелкунов, и живописную китайскую мелочь, и барынь под зонтиком.

Серов привозил из тех мест, где он бывал, характерные для страны и просто понравившиеся ему живописные игрушки.

В столовой Серовых стоял длинный шкаф красного дерева, в котором за стеклом были расставлены привезенные Валентином Александровичем мул в яркой запряжке, черная гондола из Венеции, японская змея, раскланивающийся франтик с прической коком (он снимает цилиндр), лежала копеечная деревянная куколка в розовом платье, были развешаны базарные марионетки в жестяных с тиснением латах – из Милана[363]. И, конечно, ни одной безвкусной вещи не было в этом шкафу.

Возвращусь к теме – друзья Серовых.

Один раз, вечером, Ольга Федоровна и Валентин Александрович взяли меня с собой в гости к Сурикову в Гнездниковский переулок. Его дочери-подростки, Ольга Васильевна и Елена Васильевна, славно хозяйничали, угощали. Общий разговор несколько раз сворачивал на тему, модную в то время, – Дягилев, журнал «Мир искусства», выставка «Мир искусства».

Василий Иванович Суриков не выносил не только самого Дягилева, но имени его не мог слышать спокойно. Он называл его нарочно не иначе, как Дягилёв (ударение на «ё»), и зверски ругал его. Серов, напротив, ценил Дягилева[364]. Однако дружбе между Суриковым и Серовым не мешала и даже тени охлаждения не внесла различная оценка художественных вкусов и личности Дягилева.

Однажды, году в 1901-м, Серов поджидал у себя Дягилева, чтобы везти его к скульптору Анне Семеновне Голубкиной.

На другой день он рассказал, что у Голубкиной отличные новые вещи и что Дягилев пригласил ее участвовать на выставке «Мира искусства»[365].

В мастерскую Голубкиной в Крестовоздвиженском переулке ход был из люка, снизу. Серов и Дягилев составляли в то время блестящую пару. Когда они поднимались в мастерскую, Анна Семеновна, оказывается, мыла пол, закончив большую работу. Голубкина не любила нарушать атмосферу своей мастерской. Не впускала лишнего народа, поэтому предпочитала убирать мастерскую сама. Ведро, подоткнутая юбка, шлепающие тряпки в руках… и петербуржец Дягилев, элегантный, как всякий великосветский театрал, со своей седой прядью в черных волосах…

Работы, которыми Голубкина была тогда приглашена дебютировать на выставке «Мира искусства», были две фигуры, называвшиеся «Огонь»/[366]. Но; это не самый огонь. Это скульптура для внутренности камина, чтобы стоять у огня: первобытные мужчина и женщина, которые у огня греются. Трепетная, обоснованная тектоническими требованиями деформация.

В то время мало кто понимал художественные замыслы Голубкиной. Основанное на глубоком знании владение формами истолковывалось в банальных туманных выражениях как порочное.

Но не испугались смелой деформации ни Серов, ни Дягилев. Серов любил Анну Семеновну, и она тоже ценила его честный глаз и ум, так сказать, сверхъевропейца. Встречались же они редко. И это очень жаль.

Мне не пришлось присутствовать при встречах Серова с Голубкиной, при их беседах, и, напротив, к сожалению, свидетельницей я была лишь как раз при их размолвке на почве, как Голубкина называла, «генеральства Серова».

А генеральства у Серова на самом деле никогда не было. Это миф, выросший на анекдотах о Серове.

Недоразумение с Голубкиной имеет, мне кажется, много общего с тем, как было с Врубелем, который из друга превратился одно время в человека, страстно не взлюбившего Серова.

Я помню Врубеля, стремительно шагавшего по выставочным залам Таврического дворца («Выставка портретом», устроенная Дягилевым в 1905 году в Петербурге), возбужденного, раскрасневшегося… Он ищет Серова… Знакомые предупреждают Валентина Александровича уйти…

Это Врубель! Всегда мягкий! Серов был случайной мишенью.

Когда у человека раз за разом что-то срывается и он чувствует себя пасынком жизни, а нервная система его подорвана – он склонен видеть вину в том человеке, чья судьба в данный момент представляет контраст, но кто когда-то шел рядом.

Так же у Голубкиной. Занятая ею в искусстве своя особая позиция в те времена была трудной, физически едва одолимой…[367]

Конечно, обиход человека, оцененного современниками, признанного, пе таков, как того, кто видит свою оцененность только в будущем…

У Голубкиной много больных мест. Ее впечатлительность из числа тех, которая pa;i или два в жизни должна была искать успокоения в лечебнице. Только повода достаточно было – не той, какую ей было нужно, расстановки скульптур на выставке «Мира искусства» – и она обвинила Серова.

А то еще, придя рано в утро вернисажа на выставку, она увидела, что полотеры, натирая полы, положили свои тряпки на ее скульптуру…

Серов разговаривал с Голубкиной, не подлаживаясь под ее настроение и под ее тон, как делали многие друзья Анны Семеновны, щадя ее впечатлительность. Стычка была неминуема.

По счастью, и Серов, и Голубкина имели силу преодолеть себя, загладить все, иначе это было бы слишком мучительным воспоминанием для умной Голубкиной, которая выделяла Серова и как художника, и как человека.

В годовщину смерти Валентина Александровича мы возвращались с Донского кладбища[368] вместе с Анной Семеновной, она позвала нас к себе и много, и светло, и замечательно говорила о Серове.

И, в противоположность прежнему, она говорила о скромности Серова. И всплыл рассказ, как Серов однажды, в самом расцвете известности, сказал: «Мне совестно сделалось назначить пятьсот рублей за акварельный портрет. Подумал: как же Коля (его двоюродный брат, тот, которого он когда-то загнал на березу в Яссках) целый день трудится и получает сорок рублей в месяц. А я сразу пятьсот рублей? И сказал – полтораста». Разве генералы от искусства рассуждали так?

Нельзя не сказать здесь, что собственно из-за Голубкиной Серов вышел из Училища живописи, оставил преподавание, хотя это давало постоянную основу его заработка.

На испортившееся к нему отношение Голубкиной ответом Серова было – горой встать за нее, скульптора, большого русского самобытного скульптора.

Голубкина задумала лепить с учениками в Училище живописи. Кроме возможности пользоваться моделью, ей хотелось, и сильно хотелось – она мечтала об этом – окунуться после провинции, где она тогда жила, снова в студенческую учебную атмосферу. И ей хотелось много и систематически порисовать.

Она советовалась об этом с Ефимовым, и тот сообщил ее желание Серову. Эта мысль показалась Серову правильной. Он видел и для учеников пользу, если с ними рядом будет работать зрелый мастер. Он передал просьбу Анны Семеновны директору, князю Львову. Львов отказал. Горячие доводы Серова не помогли. Кроме канцелярских затруднений, для директора, по-видимому, играла роль революционная настроенность Голубкиной. Тогда Серов подал заявление о выходе из училища, и никакие уговоры огорченного князя не помогли[369].

Львов очень любил Серова. Не только ценил, но любил искренно. Квартиру свою предоставил Валентину Александровичу на все время болезни его и операции.

Но… бывают люди и люди… Когда, услышав о кончине Валентина Александровича, князь Львов прискакал к Серовым, сдерживая слезы, он сказал: «Этого не случилось бы с ним, если бы он не ушел из училища…»

Невольно я покосилась на Серова в гробу…

Было непривычно, что на такие слова он не улыбается…

Ответом на горячность Врубеля был со стороны Серова трогательный портрет с него, сделанный в больнице во время посещения больного друга, уже в 1907 году[370].

В рисунке – бесконечная жалость к Врубелю. Нежная скорбь о гибнущем в расцвете лет великом мастере. Осторожное прикосновение серовской руки к бумаге и – чувствуется даже – глаза художника к бедному рту, к бедным, уже мало зрячим, когда-то таким пронзительным, глазам.

В 1904 году, когда я держала вступительный экзамен в Училище живописи. ваяния и зодчества, Серов, как он рассказал мне после, «чтобы не оказывать давления на прием своей родственницы», вышел из зала, когда экзаменовали мои работы.

А своего голоса он так совсем и не подавал. Если принять во внимание, что он одобрительно относился к моей работе[371], отсутствие голоса Серова на экзамене указывает на его щепетильность, доведенную до болезненной крайности.

Очевидно, грибоедовское «Ну как не порадеть родному человечку» звучало для Серова и пугало его слишком.

Зато, если самобытного, безвестного художника кто-то начинал выдвигать, покупкой ли в галерею, активным ли участием, это был всегда именно Серов.

Достаточно вспомнить Николая Петровича Крымова, Мартироса Сергеевича Сарьяна, Михаила Николаевича Яковлева[372].

В начале забастовки, в декабре 1904 года[373], когда в нашем училище, которое полюбила я безумно, началось брожение, сходки учеников, училище сразу раскололось на два лагеря – учеников и учащих.

Только Серов, сказав на преподавательском училищном совете, что надо узнать поосновательнее, чего хотят студенты и что их волнует, пошел на нашу студенческую сходку.

При этом – деликатность его и его такт проявились тут вовсю – он послал предварительно двух учеников спросить, желают ли студенты, чтобы он пришел.

Ученики вынесли утвердительное мнение, и Серов пришел. Спросил, выслушал требования и ушел.

На ученической сходке следующего дня какой бурей различных мнений отразилось; это неожиданное посещение!

Во время двухгодичной забастовки в Училище живописи 1905 и 1906 годов[374] Серов болел душой, что студенты ничего не делают, что им негде работать, и, единственный из преподавателей училища, он развил активность в преодолении создавшегося положения.

Он подыскал помещение (между почтамтом и Меншиковой башней – склады в большом почтамтском дворе; оборудованные, хорошо окрашенные внутри по его плану, они стали уютными). Студенты могли бесплатно работать там, и он сам работал – сделал несколько прекрасных акварелей с натурщиц.

Натурщицы стояли первоклассные. Материально устроено это было «по-серовски». А именно: одна состоятельная дама просила его давать уроки живописи ее дочери. Вместо гонорара себе Серов потребовал, чтобы она оборудовала студию, содержала ее и оплачивала модель[375]. Это позволило дочке ежедневно писать в мастерской, где атмосфера была строго рабочая, в компании художников. Подобным же образом он создал и мастерскую, где-то на Палихе, только; эту содержала не одна ученица, а трое «взятых с воли» молодых людей[376].

Такой образ действия – жертвовать на общественное дело свой труд – характерен для Серова, и сейчас, углубившись мыслями в жизнь Валентина Александровича и в жизнь его матери, начитавшись, с целью проверить даты, писем Валентины Семеновны и писем ее родных – вдруг встал передо мной путь целого рода во всей своей цельности и повседневной живости.

Кажется, я нахожусь в Яссках или на Кирочной, угол Знаменской, в Петербурге и меня окружают люди, действовавшие полвека назад, и дети, что сейчас вокруг, – это не внучки мои, а поколение предыдущее, племянницы, или еще предшествующее – сестры мои, я сама в детстве… Явилось сближение поступков и связь поступков Валентина Александровича с одним событием, имевшим место восемьдесят с лишним лет назад в семье деда со стороны матери.

Магазин на Рождественке (угол Кузнецкого) в Москве, теперь сказали бы – «дом номер шесть», но тогда номера в ходу не были, говорили – «дом Тарлецкого». На вывеске большущий зеленый паровоз с длинной трубою типа времени Стефенсона: тридцать лет назад эту вывеску можно было еще видеть на своем месте.

Однако магазин торгует вещами, не имеющими никакого отношения к паровозам. Стеклянные большие кувшины расставлены на паркетном полу. Помада из тополевых почек и из миндаля, синька листовая и вакса «Самохвал» закупорены в фарфоровые баночки на полках. А паровоз на вывеске изображен потому, что хозяина магазина поразила до глубины души только что открытая железная дорога из Петербурга в Москву. Он даже сам проехал до Подсолнечной с тремя дочерями – Софьей, Аделаидой и Валентиной.

Хозяева – Семен Яковлевич Бергман и Августина Карловна, урожденная Гудзон, родом из Гамбурга, – приехали в Москву из Польши, где у них была торговля – несчастливая – амбулантная, в фургоне. Все их дети умирали. Выжившие, младшие, родились и выросли в Москве.

С течением времени к торговле помадами прибавилось готовое детское платье, которое тут же в магазине «Паровоз» и шилось.

Две младшие дочери возненавидели магазин. Они стремились к иной, гуманитарной работе, унаследовав эту черту от своего отца, который, в мизерии своей торговой профессии, не имея к ней даже способностей, много времени уделял самообразованию. В торговых складах, при свете огарков, он выучился читать и прочел уйму книг. Целью жизни он ставил теперь дать образование своим детям.

Его жена – ее все побаивались и ее не любили за крутой нрав – работала много, держала в руках дом, страдала от русского неустройства и от убогости жизни. Она мечтала о театрах в Гамбурге, которые в юности видела (на семидесятом году жизни она бросила-таки Москву, мужа, семью, уехала к этим театрам, разочаровалась в них, умерла в одиночестве).

В магазине «Паровоз», в комнате за магазином, кроме кипения котла со снадобьями для помады и стука ступки в руках двух девочек, принимающих участие в чистке миндаля для помады и усердно при этом им лакомящихся, раздается музыка. Кто-то играет на рояле.

В магазин входит покупатель. Он прислушивается и спрашивает, кто играет.

– Это моя младшая дочь, – с гордостью отвечает старик Бергман.

– Можно посмотреть на нее? – и в полутемной комнатушке за магазином посетитель видит крошечную девочку, взобравшуюся на табурет. Маленькие пальчики быстро и уверенно бегают по желтоватым клавишам старого, по случаю купленного для старшего брата фортепьяно.

– Ей надо хорошего учителя, – говорит незнакомец. – Я попрошу, чтобы ее приняли во французский пансион мадам Кнолль, там музыка хорошо поставлена. Я преподаю в пансионе рисование и буду давать за девочку несколько лишних уроков, бесплатно.

И вот Валентина учится, блистает музыкальными выступлениями на пансионных вечерах, выдерживает в шестнадцать лет конкурсный экзамен на единственную стипендию от Московского музыкального общества в Петербургскую консерваторию. Антон Рубинштейн сразу берет ее в свой класс.

Знакомство с композитором Александром Николаевичем Серовым определяет то русло жизни Валентины Семеновны, в котором она изведала столько счастливых взлетов и столько неожиданных падении в глубокие бездны несчастья.

Но образ учителя рисования – Давыдова (брата небезызвестного в те времена московского виолончелиста), дающего четыре года подряд бесплатные уроки в пансионе ради чужого ребенка потому, что ребенок талантлив, – не явил ли он одного из слагаемых того круга идей, к которым тяготели правила жизни Серовых и Симоновичей?

Валентин Александрович платил, быть может, долг судьбе, долг, который, впрочем, уже много раз и Валентина Семеновна, сознательно или не думал об этом, вернула сторицею.

Я видела Валентина Александровича Серова, когда он приехал домой в Москву из Петербурга после 9 января 1905 года. Он имел вид человека, перенесшего тяжелую болезнь или утрату близких. Желтое, бледное лицо с еще более желтыми подтеками под глазами, с какими-то зеленоватыми висками – он был просто страшен, потому что привычный для всех цвет его лица был красный. При этом он явно томился и не находил себе места. Он переходил из одной комнаты в другую, садился, опять вставал, сильно вдыхал воздух, долго смотрел в окно.

Это было началом изменения его характера и его убеждении[377].

Во всей жизни Валентина Александровича комбинируется так или иначе традиция его семьи, его матери, традиция шестидесятых годов с протестом к проявлению этих традиции. В детстве он их впитывал, позднее, в молодости, высказывал к ним явное равнодушие, быть может перекормленный ими сверх меры, а в последние годы жизни идет к ним сам и тогда следует им крепко.

Так, в молодых своих годах он подчеркивал, что «не интересуется политикой», что «не выписывает газеты», а «читает какие попадутся», «какие купит кухарка».

Валентин Александрович поддразнивает мать, отмахиваясь от ее общественных интересов. Возьмет да и приляжет поспать, почти демонстративно, на диванчике в комнате, соседней с той, где собирались, чтобы поделиться опытом, созванные Валентиной Семеновной в его квартире те, кто ездил на голод.

Или общественные деятели, московские профессора сойдутся, чтобы устроить собрание Общества взаимопомощи лиц интеллигентных профессий, – под разговор с чаепитием и горами различных бутербродов, которые мы с Ольгой Федоровной наготовили, всхрапнет Валентин Александрович в соседней комнате, и нога его, торчащая с диванчика, может быть видна собравшимся…

А несколько лет спустя он выкажет принципиальность, ставившую Валентину Семеновну позади: он планомерно и прямо заявит протест царской семье[378]. Он откажется от самых дорогих ему друзей, в которых увидит тень соглашательства (Шаляпин)[379].

Сходство с матерью было. Оно выступило в конце жизни. Только то, что у Валентины Семеновны носило какой-то стихийный характер, у Валентина Александровича имело организованную форму. Никогда нельзя было не помнить вообще, что он сын Александра Николаевича Серова, человека широкой образованности, острого ума.

Убеждения Валентины Семеновны, окрашенные народничеством, характерным для передовых людей девятнадцатого столетия, выковались у Валентина Александровича в передовые идеи двадцатого века. Выковались из глубины его души, как естественное условие его существования.

В воспитании им детей тоже были черты, про которые можно было сказать, что они велись «по-серовски».

Старший сын попросил денег на постройку яхты (в Финляндии, где на самом берегу моря была дача-мастерская Серова).

– Сделай небольшую модель и покажи мне.

Мальчик сделал. Все было настолько солидно, что в строителя можно было поверить. Валентин Александрович дал денег. Яхта была выполнена двумя старшими мальчиками прекрасно, совершала рейсы в море и всерьез служила всей семье.

Подхожу в своей хронике к последней квартире Серова. После вынужденного отъезда из дома в Большом Знаменском переулке Серовы перебрались в дом Кавригина, на площади Храма Спасителя[380].

Эта квартира была не в духе Серова, и он переехал из нее через год, через два – не помню – в последнюю свою квартиру, в Ваганьковском переулке[381], весьма схожую со знаменской[382]. Подряд – зала, гостиная, столовая, спальня. Входная дверь отдельная, с отдельной лестницей. Опять горничная бегает на звонки вниз, и по второй лестнице в кухню, и по третьей в мезонин, в комнаты старших детей.

Внизу, в детской комнатке, имеется еще малышка Наташа, лицом похожая на деда Александра Николаевича.

В столовой и гостиной летает на свободе какая-то длинноносая птичка, садится на рамы картин. В зале роскошный штучный паркет черного и светлого дерева. Тут был однажды маскарад – рядились подросшие дети Серовых и их гости. Бретонец и бретонка в деревянных сабо, привезенных из Франции, рыцарь в блестящих латах, беби, Петрушка с длинным носом…

Юрий Завадский, с густой шевелюрой тогда, и Юрий Серов (друзья, оба актеры театра Вахтангова) напропалую ухаживают за удивительнейшей Наташей М. Польки, вальсы кто-то забористо, талантливо играет…

Валентина Семеновна зашла посмотреть на общее веселье в своей, как всегда, белой косыночке на голове, в черном платье-сарафане. «Это тоже костюм?» – спросил кто-то, в первый раз ее увидевший.

Но вдруг появился веласкезовский гранд. Значительный, картинный, он стоял, крепко опираясь на рапиру. Коричневые усы остро торчат кверху.

Это Серов накинул экспромтом чью-то тальму и так эффектно перекинул ее через плечо, такое перевоплощение сотворил его актерский дар, что это оказалось лучшим из костюмов, хотя костюма-то на самом деле и не было. Даже на голове надет был, кажется, обычный серовский котелок. Но как падет! Миллиметр сдвига – и «гишпанец»!

У меня мало фактических данных, которых во вступлении к книге я обещала держаться, нет эпизодов, чтобы осязаемо передать не знавшим Серова его черту музыкальности.

Но музыка – это настолько неотъемлемая часть души Валентина Александровича, что если нет у меня «трехмерных» изображений для той части моей хроники, то я дам здесь хотя бы, так сказать, «надписи к картинам».

Валентин Александрович, будучи сыном двух крупных музыкантов, и знал в музыке много, и любил музыку, и привык к ней с детства, как к воздуху.

Его отец писал «Вражью силу», когда у него была уже семья, сын подрастал. Музыканты и студенческая музыкальная молодежь собирались в квартире Серовых услышать в исполнении автора новые части рождающейся оперы.

Александра Николаевича знали лично и ценили мнение его Мейербер, Берлиоз, и не раз в бытность композитора за границей Лист исполнял для него у себя то или другое из своих произведений. Также Берлиоз.

Отец и мать Валентина Александровича посещали Глинку. В Германии – Вагнера, и мальчик с ними[383].

Дома шли разговоры о музыке, все полно было музыки. Она была для Валентина Александровича необходимой атмосферой, в которой он возрос.

В одном из писем своих к Марье Яковлевне, в 1884 году, Валентина Семеновна (она жила тогда в Москве ради репетиций в Большом театре ее оперы «Уриель Акоста») пишет: «Видеть людей мне не хочется, ибо вопрос: „Вы, кажется, первая женщина, написавшая оперу“, меня пугает, как Тоню вопрос, почему он не музыкант».

В детстве Валентин Александрович несколько раз принимался учиться играть на рояле, но живопись брала верх, и рояль бросался.

Искусства ревнивы.

В детстве он огорчался, что не играет, и мой отец утешал его, говоря, что уменье, мол, придет к нему позднее (и так выходило, что придет как-то само). Валентин Александрович даже поджидал с надеждой этот волшебный срок.

В зрелом возрасте Валентин Александрович принялся за скрипку. Играл.

То, что он скрипку все же бросил, связано было как-то с его болезнью ушей.

Серов постоянно посещал концерты. Новые течения в музыке не проходили без его внимания. Он ценил Скрябина, который тогда прокладывал себе путь, и трудно прокладывал.

Ценители новой музыки – скрябинисты – должны были отрицать Бетховена… «Когда мы исполняем симфонии Бетховена по нашей обязанности, то мы делаем это с отвращением», – помню, сказал как-то Валентине Семеновне в споре с ней один крупный скрипач, скрябинист, игравший в симфоническом оркестре. О Моцарте просто не полагалось заикаться.

Но Серов был самостоятелен: «А все-таки, когда среди других вещей услышишь Моцарта, – ;это как живая вода». И нужна была и смелость перед самим собой по тому времени, чтобы сказать так, и, главное, великая объективность.

Да, объективность – основная черта Серова.

В живописи Валентина Александровича нет и не может быть фальши, как не может ее быть в музыкальном произведении.

1908 год. Училище живописи. Мастерская Серова.

Пунцовая от отчаянья, что не выходит изящная натурщица, посаженная Серовым, я сижу на положенной боком табуретке, почти у ног модели.

Сзади, сбоку, поверх – летает, бия каблуками пол, Илья Машков, раздавливая морально и физически – видом архимолодой своей энергии и каблуками, и, если я хоть несколько наклоняюсь вперед или в сторону, я знаю, мне не разогнуться, потому что Машков уже напер на это место.

Он вернулся тогда из-за границы, писал натурщице синие башмаки (черная краска была тогда символом всего устаревшего в живописи) и ярко-зеленые тени (чистая изумрудная зелень).

Серов подошел к нему и, стараясь сдерживать свое волнение перед такой живописью в стенах училища, сказал, веско отчеканивая каждое слово:

– А ведь башмаки черные.

– Они и будут черные, – явно чтобы отвязаться, сказал Машков.

– Поклянитесь, – сказал Серов.

Не видеть Серова в Париже – значит не совсем Серова знать. Он там был другим. Веселый его дух, легкие черты характера выступали вовсю. Флегматичность оставалась в России.

Париж – это город, в котором хорошо работается. Потому что там все налажено для работы. И какие мерила в музеях!

Разве можно в Париже не работать выше своего уровня?

Могучий, ароматный воздух океана и полей Франции! Пропитанный вековой культурой Париж!

Какой силой вы наливаете художника! Нет места пассивности…

Серов и в России работал много. Но в России работалось со скрипом. Во Франции это был грохот напряжения. Напряжения, обеспечивающего плоды[384].

Париж. 1909 год.

Со скульптором Иваном Семеновичем Ефимовым мы нашли для жилья огромную домовую церковь в монастыре[385], за бесценок сдававшемся французским правительством после закона об отобрании недвижимого имущества от церковных конгрегаций.

Наша домовая церковь была двухъярусным залом с колоннами, высоким куполом, с лепными ложами вверху, по размерам похожим на Колонный зал Московского Дома Союзов. И по такому же плану примыкали к нему обширные залы и галереи вокруг.

Иван Семенович предложил Валентину Александровичу, приехавшему в Париж, разделить Шапель (домовую церковь) с нами. Серов сказал: «Никогда ни с кем не жил, но с вами попробую».

Мы шутя говорили, что он «снимает у нас угол» (были арки).

Свою территорию – часть зала, не главного, а примыкавшего к главному, светлую, солнечную – Серов наметил большим соломенным половиком. Окна, огромные, начинающиеся от полу, как вообще окна в Париже, выходили тут в роскошный, густой монастырский сад с каштанами, цветущими не белыми даже цветами, а розовыми.

На серовской половине был мольберт, чертежный стол с наклоном и кровать. И еще: большой стол, устроенный из чертежной доски, лежащей на двух козлах, и табурет с соломенным сидением.

Часто в наших пышных апартаментах мы сидели на полу: не было времени носить табуреты по необозримому помещению; ездили мы там, для сокращения времени, на велосипедах.

Когда Серов получил согласие Иды Рубинштейн – балетной дивы – позировать ему, он, видимо, волновался и был озабочен, как устроить, чтобы сеансы эти протекали с наименьшим злоупотреблением ее великодушным согласием. Он хотел писать ее у себя, в Шанель. Главный зал получал свет из пятицветных церковных витражей.

В этом огромном, как поле, пространстве, в разноцветном воздухе католической церкви Серов и писал Иду Рубинштейн.

Накануне первого ее визита мы все втроем пошли в Бон-Марше[386], и Валентин Александрович купил желто-лимонную толстую скатерть – накрыть сооруженный из чертежных досок и табуретов пьедестал. Тогда же Серов купил себе блузу рабочего (собственно, французского мясника). По-видимому, он задумался о своей внешности, и почему-то эта грубая черная блуза ему понадобилась и его удовлетворяла (хотя он всегда писал без блузы, без фартуков).

Надо сказать, что лицо Иды Рубинштейн было такой безусловной, изумляющей красоты, что кругом все лица вмиг становились кривыми, мясными, расплывшимися – какими бы праздничными до того ни казались.

Серов, надев корявую блузу, в которой стал еще ниже ростом, как бы стремился довести до предела разницу между собой и моделью, подчеркнув, что нет и претензии считать себя человеком одного с нею круга. Ида Рубинштейн была хорошего роста, слишком, говорили, высока для балерины. Поэтому она была своеобразной балериной-актрисой, игравшей переменами поз, обдуманных и выпуклых.

Роли были: Саломеи, Клеопатры, святого Себастьяна в пьесе д’Аннунцио. В «Русском сезоне» в Париже, в 1910 году, она играла главную роль в «Шехеразаде», симфонической сюите Римского-Корсакова, послужившей канвой для хореографической фантазии Дягилева – Фокина, где восточная томность сменяется вихревым танцем оргии, кончающейся кровавой расправой[387].

Парижская знаменитость, Рубинштейн в свой отдых в тот год охотилась в Африке на львов в пустыне, и это легко было вообразить. Но представляется в руке ее тугой лук, а не винчестер, которым она пользовалась, по всей вероятности.

Вот она проходила в сопровождении своей камеристки, которая помогала ей одеваться, по нашему монастырскому дворику, чтобы войти в наш подъезд, а уже в окнах всех четырех этажей были головы любопытных.

Мы задавались вопросом, по какому волшебному сигналу узнавалось ее приближение. Ответом могла служить лишь ее внешность.

Пожалуй, увидеть ее – это этап в жизни, потому что дается особая возможность судить о том, что такое лицо человека.

Овал лица – как бы начертанный образ без единой помарки счастливым росчерком чьего-то легкого пера, благородная кость носа. И лицо милое, матовое, без румянца, с кипой черных кудрей позади.

Современная фигура, а лицо – некоей древней эпохи. Из былинной Индии. Эта-то подлинность и привлекала Серова, потому что она исключала всякую мысль о поверхностном, о бутафорском. Серов говорил, что у нее «рот раненой львицы».

Валентин Александрович сговорился с нами, что, когда он будет писать, мы ничем не выдадим своего присутствия, чтобы не нарушать напряжения его работы (она позировала не подолгу).

Не нашуметь было трудновато, тем более, что закрывающихся дверей не было, а резонанс в высоких сводах был чудовищный (упадет листок почтовой бумаги, а шумы долго не умолкают).

Я все-таки стремилась, за время его работы сготовить обед, потому что Серов, уже чувствовавший приближение болезни, избегал питаться в ресторане. Я стряпала в соседнем зале, устроившись в одной из ниш.

Однажды я задела крышкой кастрюли о кастрюлю. И замерла от досады! Что я наделала! Такой противный звук! Слишком типичный, чтобы не вызвать всю картину кухонной возни. Мать Серова от этого звука, если бы он послышался во время ее игры, резко повернулась бы и, вероятно, оборвала бы музыку. Серов попросил, чтобы отныне на время его работы мы совсем уходили из дома. Но таким образом он оставался без еды.

Валентин Александрович хотел писать Рубинштейн красками и начал на холсте. Но потом испугался масляных красок для этой вещи и продолжал работать, решив оставить портрет выполненным на холсте в рисунке. Подцветил перстни на пальцах ног и рук, и зеленый шарф[388].

Зимним утром еще мгла, в тумане серые силуэты высоких домов с узкими балконами окружают узкую светлую щель – небо в этой улице с красным сквозь туман кружочком солнца. На широких тротуарах светятся букеты хризантем, выставляемых каждое утро перед цветочными магазинами. Качаются их курчавые головы, воздух наполнен свежим ароматом. Французы соблюдают внешность своих улиц. Они их любят. Отчасти поэтому и одеваются они хорошо.

В тишине улицы все время как бы оседает дробь бесконечных шагов спешащих, ровно двигающихся пешеходов.

Серов выходит из высоких ворот монастыря с альбомом под мышкой, оживленный, свежий, бодрый, покупает душистую красную розу.

Когда он шел в. Дувр – лепить, рисовать греческие примитивы, он покупал всегда – именно всегда – цветок розы и нес по улице часто в зубах.

Кто знал в России серовский облик только суровый или кто сам суров – представьте себе эту ошеломляющую розу в зубах Серова. Она поет, она улыбается за всех, олицетворяя свет в душе, ради которого живет и страдает художник.

Во всем чувствовалось, как совсем особо работается Серову в Париже.

В музей и на выставку, считал он, надо ехать на извозчике, чтобы быть свежим на работе, а не идти пешком.

Тогда, тридцать лет тому назад, были уже такси в Париже, но Серов предпочитал извозчиков, которые еще существовали. В клеенчатых цилиндрах, деревянных башмаках, с длинными бичами, они выстраивались целой вереницей около нашего тротуара, отпускали едва выносимые остроты, от которых начинали спешить еще сильнее те, кто спешил пешком. Если же их нанять, то с недосягаемой высоты своих козел они величественно пустят в ход каретку, запряженную узкогрудой, пепельного цвета, выстриженной лошадью. Позванивая бубенчиком под горлом, бесстрастной рысцой она покатит по асфальту.

«А хорошо – встать утром и пробежаться бы вот так с дудочкой вокруг комнаты ту-ту-ту… Как Карсавина в „Петрушке“[389] обегает сцену», – говорил, и не раз, Валентин Александрович.

«Когда я смотрю вещи Гольбейна, я так и вижу, как он сидел вот эдак, уютно, подпершись ручкой, а другой – рисует себе да рисует… Хорошо бы уметь так-то, спокойно уметь».

Несколько раз за период 1909–1911 годов Серов ездил из России в Париж, из Парижа в Рим, в Россию, в Лондон, опять в Париж, опять в Россию[390].

Как-то мы обсуждали с Иваном Семеновичем нашу одежду.

Серов подошел и сказал: «А у меня: костюм я купил в Лондоне, обувь в Париже, шляпа у меня из Стокгольма, тросточка из Рима. Что еще? Да, пальто парижское, фуфайка вот эта на мне – немецкая. Портмоне итальянское, перочинный ножик – английский. Ножичек хорош».

Накануне одного отъезда из Парижа в Москву Серов пришел из Луврского музея озабоченный и лег на кровать. Он сказал, что предстоит последний сеанс для портрета Анны Васильевны Цетлин[391], «а портрет не выходит».

Он долго отдыхал с тем, чтобы со всей силой произвести решительные изменения.

Молодящаяся пожилая толстая дама, беспредельно богатая, о которой даже Гиршман – московский толстосум и меценат – не без завистливого подобострастия говорил Серову: «Ведь вы теперь все с богачами…»

Валентин Александрович на сеанс пошел с видом человека, решившегося на неисполнимое сальто-мортале, сугубо суровый и решительный – или все погублю, или спасу.

И действительно, дерзкими, предельно точными ударами, которые даются крайней сосредоточенностью внимания и сил, он сделал что-то такое, что тощая переносица, неинтересное лицо открылись вечной силой живописного шедевра.

Родственники заказчицы не любили портрета (карикатурность композиции – Серов сделал ее ведь с руками, сложенными, как у Медицейской Венеры, на толстом, забранном в корсет теле), так что после смерти старухи Цетлин серовский портрет, говорят, убрали.

Но она сама, надо ей отдать справедливость, оказывается, ценила портрет, и при ее жизни он висел в их парижской квартире. Может быть, независимо от художественной ценности вещи, она заметила, какую материнскую теплоту в ее обычно холодных глазах он, не без основания, сумел подхватить.

На берегу океана, близ Испании, обнажаются в отлив скалы, как листы лежащей приоткрытой книги, книги извечной и гигантской. Идешь, лучше сказать – пробуешь идти, между листами под невозможным для человеческой устойчивости углом, солнышко тут мирно пригревает, звонко стекают со скал соленые капли только что бывшей тут глубокой воды прилива, пахнет иодом (водорослями), дегтем (от выброшенных пробковых поплавков), перелезешь через упругих медуз, рдеющих лиловым, больших, как купеческие подушки, оставленных убаюкавшим их и отступившим морем, тишина тут и мир счастливые.

Вдруг шум, мощные ритмические грохотания – отдаленные пока, но настойчивые, как начинающаяся физическая боль неотступного приступа недуга – прилив! И волны, зеленые, в три человеческих роста, прозрачные в своей однобокости, с белым распущенным по верху крылом, катят одна за другой, заливая и затопляя и «книгу», и все кругом, и уже растекаются по песчаному берегу плоские веера из воды с пуховой опушкою пены, каждый раз уползая обратно, но не настолько, как выкатились.

Это окрестности Биаррица, страны басков, где Валентин Александрович писал портрет Марьи Самойловны Цетлин[392], с поднятой рукой, как у Афины.

Осень, ноябрь месяц. Чем глубже в зиму, тем океан делался мрачнее, все бодее сверхъестественно свирепые посылал свои бури.;за километр не подойдешь к нему даже и по высокому берегу.;забьет, обольет колючими брызгами, задушит диким ветром, оглушит пальбой волн о скалы, затянет вихрем в кипящее варево океанского котла. Все дачи давно опустели.

Такая суровая природа совсем уже невыносима богачам. Цетлины, муж и жена, давно должны были быть в Париже, где у них к тому же осталась маленькая дочь[393], но Серов еще не кончил портрета, для которого ведь специально был вызван из Москвы (двадцать тысяч франков). Но ни намека на поторапливание.

Непосредственное обаяние Валентина Александровича было велико. Его боготворили те, кто приходил с ним в соприкосновение. Боготворили, как друга, как доброго гения семьи.

Все трое томились в богатом дворце Цетлинов в Биаррице, осажденные грохотом океана, но что ж поделаешь (еще, еще несколько сеансов), старались развлечься как могли в остающееся от позирования время. Это был все-таки для них яркий кусок жизни, вероятно.

Вечером они катались по окрестностям в своем лимузине, проезжали в близко лежащее Гетари – местечко на самом берегу океана, где проходит железная дорога Париж – Тулуза, в шестнадцати километрах от Пиренеев.

Мы прожили там то лето с Иваном Семеновичем в местном трактире, где по вечерам собирались баски, все в черном, перекинуться в свои басские картишки, громко разговаривая на своем, никому, кроме них, не понятном языке. Днем приходили они сюда играть в мяч, который отбрасывали рукой с искусственным удлинением в виде коровьего языка о каменную, специально для того воздвигнутую стену, или танцевать фанданго[394] так упоительно ритмично и быстро, что можно было бы, конечно, целый день просидеть, следя за их ногами в белых туфельках, просидеть, созерцая, не двинувшись, не моргнув, не дыша.

Серов сказал нам в Париже, вернувшись зимой: «Там у вас теперь торчат только сердитые черные деревья с узловатыми такими руками, – орут на всех». И он сделал несколько быстрых сильных движений боксера с угрожающими кулаками кверху, во все стороны.

Стриженые платаны, под которыми мы обедали, когда они были уютные, густо-зеленые, встали живее живых.

Лужи соленой тепловатой водицы на плотном песке, оставляемые отходящим два раза в сутки океаном, скалы, вросшие в песок, не они ли, кроме Греции, отразились в серовской «Навзикае»[395], где так светло все: и лужи, и плотный песок, по которому топочут мулы, быстро перебирающие ногами, двигаясь, по-видимому, не быстро, но, однако, головокружительно от движения кипящего рядом моря.

Серов любил празднества.

В Париже всегда в каком-нибудь из его кварталов раскинута ярмарка на месяц, а потом она перебирается в другой район города, настоящая, пестрая, свистящая, шумящая бумажными дудками, пищащая, гремящая карусельной музыкой, сверкающая, хохочущая, калейдоскопически переливающаяся ярмарка.

Мы ходили с Серовым на эти ярмарки в разных районах Парижа. Там ездили на каруселях. То; это быки – между рогами сидят компанией, хохочут; то – просто седла висят на длинных веревках. Невинные, когда карусель стоит. Но чуть карусель пойдет – седла разлетаются от центробежной силы ой-ой-ой как серьезно. Правда, есть другая веревка, от седла к ближайшему сзади седоку, – ею можно придерживать чересчур уж взлетевшую под облака визжащую даму, но зато этой же веревкой можно притянуть ее вплотную к себе…

Валентин Александрович любил еще тиры. Они с Ефимовым состояние готовы были просадить, сбивая по тридцать копеек за удар («vingt sous) „свадьбу“.

Это – под навесом рядком сидят куклы: жених и невеста, бель мэр, бо пэр (теща и свекор), гости – человек десять. Все в натуральную величину, одетые в человечьи платья, фраки, лифы. Но рожи!!! Живописно в своей мерзостности.

Посетитель берет большущий тяжелый мяч и изо всей силы запускает прямо в физиономию любого из сидящих на свадьбе. Бедной невесте достается, по-видимому, больше всех – ее фата, цветы и белое платье давно покрылись музейной патиной.

Серову всегда хотелось опрокинуть все фигуры, а это не так-то легко. Только при очень ловком и сильном ударе переворачивается фигура на оси (в сиденье) и опрокидывается навзничь, вперед ножками. А то – покачается, покачается и останется сидеть. За удачный удар получаешь право еще раз ударить задаром.

Серов ходил по ярмарке с таким же деловым и приподнятым настроением, как по выставкам. Руки в карманы, наклон всей фигуры вперед – для быстрого хода. Всюду заглянет. Все заметит, отметит…

Русской компанией вчетвером – Валентин Александрович, Иван Семенович, Марья Яковлевна и я – мы съездили осенним пасмурным днем в Шантийи[396], замок, служивший когда-то резиденцией Наполеону. Час езды от Парижа на поезде.

Не ради того мы поехали, что там висят поношенные „треугольная шляпа и серый походный сюртук“ Наполеона, и не ради прекрасного парка (собственно, леса с парковыми дорогами), а ради того, что там в залах стены сплошь увешаны рисунками Клуэ.

Да, трудно представить лучшие портретные рисунки… Какое волшебно найденное – единственное – композиционное место занимают они в листе, и не в листе только – в пространстве всего мира. И какие лица! Как будто созданы оттенять один другого.

Серов рассматривал молча.

И шли из замка – тоже молчали.

В совершенно пустынном лесу вдали нам перерезали дорогу два оленя.

Валентин Александрович обратил наше внимание на благородство абсолютно круглого пруда перед дворцом и на то, что на всем берегу его – одна-единственная статуя. беломраморная. Она отражается в пруду на фоне темной листвы белым восклицательным знаком.

И есть о чем восклицать.

Симптомом желания уйти от себя, сбросить с себя прежнего Серова[397]была работа Валентина Александровича над театральным занавесом для „Шехеразады“[398] в дягилевской постановке в Париже[399].

Занавеса этого в России не видели, а между тем эскиз не дает о нем понятия, потому что впечатление от него – оригинальное, собственно, исключительное – связано с его размерами.

Миниатюрами все когда-нибудь любовались в подлинниках. В эскизах Серова оцениваешь то, что у него было силы таланта, добросовестности и вкуса, и любви подойти к ним не с внешней стилевой, а с живой, внутренней их стороны.

Четкость и божественная правда миниатюры – в двенадцать метров длины и столько же высоты – это нечто невиданное, и это зрелище великолепно. Безо всякой размазанности, которая почти неизбежна при перенесении вещи с маленького размера на большой. Четкость инкрустации.

Атмосфера фантастического, бывшего когда-то реальностью, окутывает эту вещь. Поэтому большое горе, что занавес этот в России не был.

Дягилев его не возвратил, хотя таково было условие с Серовым. Правда, по первоначальному соглашению занавес оставался в собственность Дягилеву, за что Серову должно быть предоставлено помещение в Париже для работы и весь материал. На деле помещения никто не подыскивал, Серов бесился, посылал телеграммы; Дягилев в Петербурге отмалчивался, денег не давал. Его уполномоченный в Париже хамил, а время шло.

Валентин Александрович, обозлившись окончательно, решил делать все сам – найти и оплатить огромную мастерскую, помощников, огромный холст, краски, но занавес дать уже Дягилеву лишь напрокат, на заграничный сезон, и обе стороны в этом договорились.

Однако Дягилев в делах презренного металла никогда не был щепетилен… Серов умер… Неизвестно, куда Дягилев дел этот занавес. Да написанный клеевыми красками, теперь он, вероятно, и сильно потрескался, облупился.

Валентин Александрович задолго до работы принялся изучать персидские миниатюры и начал писать эту плоскостную экзотику со страстью, не как декоративную вещь для театра, а пристально, как любимую и кровную мечту. Она совпадала с его тогдашним желанием уйти от повседневности.

Четкой формы гнедые лошади с крашенными киноварью – по-персидски – ногами; водопады, розовые скалы, лани, зеленые попугаи, гепарды – с какой строгостью веселилась серовская рука на полотнищах для самой обширной сцены Парижа. Мы с Ефимовым, по просьбе Серова, подготовляли рисунок на холсте, по эскизу. Собственно, по уговору помогал Иван Семенович, а я уже по своему почину вошла в эту работу[400].

Серов поехал в Рим устраивать свой отдел на Международной художественной выставке, оставив Ивану Семеновичу задание нанести рисунок в большом виде и закончить его вполне так, чтобы по приезде Валентин Александрович мог сразу начать писать[401].

Иван Семенович работал довольно усердно и считал, что все уже готово, но, когда я пошла посмотреть (а до возвращения Серова оставалось два дня), я к ужасу увидела, что лица совсем не нарисованы, а только намечены общим абрисом их места.

Иван Семенович считал, что „Серов сделает как сам захочет“.

Однако я предвидела гнев Валентина Александровича, если ему сдать работу в такой стадии, а гнев Серова был вещью страшной, тем более, что редкой. Я начала поскорее врисовывать лица, которых было много, изо всех сил стараясь придать им портретное сходство (с лицами эскиза). А потом, когда вернулся Серов и все было благополучно, я осталась писать, поскольку оказалась спешка.

Иван Семенович шел с утра, я приходила позднее и приносила с собой для всех домашний завтрак, чтобы избавить Валентина Александровича от обеда в случайном ресторане.

Оставались считанные дни до премьеры, а на занавесе были еще большие пространства пустого холста. Ведь Серов выписывал каждое место очень тщательно.

У него много было больших работ гуашью, но все же теперь, в спешке, его волновало то, что клеевые краски, сильно светлея при высыхании, не позволяют писать все в окончательном виде сразу.

Тогда я придумала пробовать краски на горячей печке, которая все время топилась для клея. Краски при прикосновении кисти к горячему железу тут же высыхали.

Мы стали пользоваться этим способом, хотя он тоже был лишь приблизительно верен: краска на горячем железе скипалась слишком быстро. Тяжелые белила не успевали осесть, как при постепенном высыхании, и проба оказывалась светлее, чем потом на месте.

Занавес все же закончили в срок.

Мы оценили его впервые лишь на премьере в Шатле[402]. Он открывался (как второй занавес) на время увертюры – первой части сюиты Римского-Корсакова, довольно длинной, но на занавесе было что рассматривать!

Рой персидских всадников свободно скакал в широком диком пейзаже; из города, высящегося на скале, любовались кавалькадой персидские дамы. И все в театре любовались.

Аплодировали занавесу много. Он был изящен. Музыкален.

Восточная тема занавеса, подсказанная содержанием балета (некий персидский султан едет на охоту; возвратившись, он застанет оргию в своем гареме), трактовка его Серовым с идеальным благородством и глубиной составляла красноречивый контраст с дальнейшим поверхностным и довольно разухабистым пониманием Востока в самом балете в постановке Л. Бакста.

Спектакли русского балета продолжались в Лондоне, – балет был приглашен на празднование коронования нового английского короля. Серов поехал просматривать цикл спектаклей, он получил приглашение на вход в оперу.

Перед отъездом балета кто-то, видя волнение Дягилева и его старание сделать все как можно лучше, сказал ему: „Не старайтесь. Все равно сцену перекроет зрительный, зал. В партере будут одни магараджи. Сплошь рубины, изумруды. Будьте уверены – будут смотреть на них, а не на сцену“.

Мы получили письмо от Серова из Лондона с описанием украшения зала Оперы[403].,

Стены и потолки были, оказывается, убраны фруктами и плодами гигантских размеров (настоящими, конечно): кисти бананов, дыни…

Почему Серов, такой театральный человек, не работал для театра больше, то есть не сделал ни одной постановки?

Может быть, просто не успел. Он любил атмосферу театра, репетиций…

Для театра Серов сделал эскизы декораций к „Юдифи“[404] и наброски декораций для „Рогнеды“[405], опер его отца. Сделал эскиз декорации для оперы „Демон“ Бларамберга»[406]. Опера шла в Консерватории единожды, году в 1907-м, после смерти автора оперы.

Невысоко зримая подошва зеленой горы уходит вверх под таким счастливо взятым углом, что создается впечатление огромной выси, властно ставящей зрителя среди Кавказских гор.

Можно не подписывать – ясно, что Серов.

И не менее богатая мысль – применить к опере принцип теневого театра. Когда Демон появляется, за ложем Тамары, на транспаранте, за ним встает гигантская тень крыльев.

Для театра Серов сделал еще эскиз костюма Олоферна (опера «Юдифь») для Шаляпина, по его просьбе[407].

В русской и французской прессе, современной спектаклям русского балета в Париже, о Серове не говорили. Но если Дягилев был сердцем постановок, то Серов – душой их, и для всех – высшим художественным арбитром.

Не помню, за что, но Серов считал себя в денежном долгу у меня и спросил: «Что хочешь: столько-то (не помню сколько) франков или кататься верхом?»

Я сказала: «Конечно, верхом», – не побоялась, что он всегда подшучивал над моей страстью к верховой езде и к лошадям.

Пока они чем-то были заняты с Иваном Семеновичем дома, я, не откладывая, сбегала вместе с трехлетним сыном в манеж, в котором когда-то рисовала, заказала лошадей получше на завтра, устроила у кого оставить на несколько часов сына.

Тогда Серов пошел в Бон-Марше купить коричневой кожи краги для Этого случая. Он любил верховую езду и ездил отлично.

Той зимой мы часто созерцали из окон своего монастыря проезжавших раненько утром по улице верхом старого генерала с дочерью, изящной и еще более стройной на лошади в амазонке, с наивным черным бантом под затылком, под маленькой шляпкой.

Как мы впивались глазами и в лошадей, и в седоков и как завидовали!

Они проезжали по всем правилам корректного верхового искусства, регулярно выполняя какую-то программу своего устоявшегося европейского дня.

В Лондоне видеть амазонку, джентльмена верхом – не редкость. В Париже я видела впервые.

И с каким торжеством в душе мы сами чинно проехали по улицам Парижа, по его площадям, то пустынным, то запруженным пестрым народом, и как весело по парку. Буа-де-Булонь отбивали дробь рысью трех веселых, как у генерала с его дочкой, верховых французских лошадей, выстриженных и потому весьма аккуратно выглядевших.

Мы в Домотканове не раз ездили с Серовым верхом, скакали по лесным дорогам, по кустам, по извилистым тропинкам. Воображаешь себя казаком или амазонкой с английской гравюры – в зависимости от того, мужское или дамское седло и есть ли таковые. Гонялись вперегонки по какому-нибудь выкошенному лугу. Валентин Александрович старался сшибить нас с лошади своей тростью, которая всегда заменяла ему стек. Приходилось отворять и затворять ворота, «развирать», а когда все проедут – «завирать» жерди полевых затворов…

Здесь совсем иное дело. Манежные лошади. Смотришь на длинные узкие улицы Парижа, которые столько раз преодолевались пешком с ящиком красок; усталая, смотришь на эти же места вдруг с высоты лошади и ничем себя не воображаешь, потому что лучше не выдумаешь: наработались – и фантастически отдыхаем в понимающей друг друга компании, вдыхая аромат лошадей, похрустывая седлами. Это счастье – столь же простое, сколь безмерное.

Серов, всегда наблюдательный и отмечавший смешное в беглых чертах улицы, заметил, что наши лошадки, когда давали им волю, в аллеях с особенно красивым видом на Париж, в парке останавливались и, постояв несколько мгновений – столько, сколько надо, чтобы седоки полюбовались, – сами трогались дальше.

Валентин Александрович положил передо мною два рисунка – конские портреты, только что им сделанные: «Что скажешь? Кажется', кончил».

Прелестные вещи. Л сказала, пораженная новым его мастерством и новой доделанностью: «Это за-ме-ча-тельно». Посмотрев еще, я прибавила из добросовестности, потому что я; это подумывала по тем временам: «Иногда все-таки у тебя так верно, так верно, что каждая черта как-будто пригвождена к своему месту. Людям не пошевельнуться».

Не меняя позы, Валентин Александрович медленно перевел на меня одни глаза – он стоял вполоборота. Его заинтересовало; это впечатление, и мы стали говорить о рисунках Клуэ и о могучих и таких легких рисунках Родена.

Раз приехал Валентин Александрович с Ольгой Федоровной во Францию навестить сына Антошу, жившего на суровом берегу Ламанша в Берке в костном санатории; потом он собирался отправиться с ней вместе в Рим на Международную выставку, где было много его вещей[408]. Серовы съездили тогда и к Марье Яковлевне во французскую деревню познакомиться наконец с ее семьей и повидать портрет с букетиком настурций. Уже более пятнадцати лет не видал автор этой своей вещи, на которой изображена Марья Яковлевна – «Девушка, освещенная солнцем». И на этом портрете она опять освещена солнцем, только солнце теперь позади нее, и светятся пушистые контуры лица и головы.

Портрет висел в уютной французской гостиной Львовых, чрезвычайно праздничный и русский.

Во Франции удивительно компактно. размещаются в пространстве характеры местностей. Отъедешь от Парижа на два часа, а уже глушь такая, такая объемистая природа, тишина и грандиозность, люди – такие дети природы. со своими древними наречиями, не понятными для парижан, точно ты уехал на трое суток пути. Сомневаешься: города – на этой планете?

Вкрапленные в горячие поля спелой желтой пшеницы красные маки (вместо наших васильков во ржи) —;эти сургучные пятнышки, повисшие на разных уровнях, – само олицетворение жаркого лета. Какое глубокое и мирное счастье.

Среди клевера – яблони, тополя, на расстояниях вроде телеграфных столбов, только уходящие куда-то вкось, в глубину полей; белые дороги, на холм лезущие или с холма спускающиеся; мерно прохлопают там огромные подковы огромной нормандской лошади с высоким хомутом; выкатится осел, черный с белым храпом, как бы толкаемый сам, такой старательный, двух-колесной объемистой тележкой, которую —;это глазами. видишь, но ощущение того не говорит – он везет; тележку возглавляет толстая крестьянка в платье черном, несмотря на жару. В соломенной шляпе сороковых годов прошлого столетия с прижатыми к ушам большими полями и с черными бархатными лентами, она спокойно сидит на стуле, поставленном на тележку. Если начнет моросить дождик, она раскроет над собой огромный черный зонт и, не изменяя гордой посадки, прохрустит гравием по всей длинной дороге с горки на горку.

Минует старик, с глазами пронзительными, как у гудоновского Вольтера, весело поздоровается. К спине у него привязан белый хлеб, имеющий форму огромной баранки.

За холмами вдруг вдали заплата на небе – замок XI века, верстах в пяти. Его начинил когда-то порохом французский король и взорвал, одолев последнего сопротивлявшегося в нем вассала, но стены так толсты и крепки, что только потолки во всех этажах вышиблись, а средняя башня и четыре по углам стен остались поражать разевающих на них рот от удивления людей ХХ века своим камнем, камнем среди пустыря.

Лечебница, в которой муж Марьи Яковлевны, Львов, был доктором, помещалась в монастыре Раннего Возрождения, связанном когда-то подземным ходом с этим замком. Серокаменные постройки монастыря окружены лесом гигантских буков.

Насколько монастырь со своими обитателями – душевнобольными, стучащими сабо, являет картину густой реальности, очень организованной, настолько в лесу нельзя отделаться от впечатления миража. Без даты. Без адреса. Толстые слоновые ноги – необхватные стволы буков, светло-серые и гладкие, без сучков – смыкаются под небесами огромными кронами и пропускают свет солнца профильтрованным сквозь мелкую свою листву, притушенным, не дающим ни света, ни теней, на вековое скопление розовых сухих листьев, среди которых нет ни единой травинки. Человек кажется тут букашкой.

Французскую деревню Серов никогда не изображал. Вот осленка Серовы чуть было не увезли от Ивовых, как когда-то теленка от Мамонтовых, – пушистый шарик с невинными глазками. Его привели в гостиную, и Серовы, оба, влюбились в него, как дети в игрушку, и с трудом расстались с мыслью взять его с собой в Россию.

В Берке Валентин Александрович нарисовал доктора санатория, хирурга Менар (рисунок подарил доктору), и хозяйку санатория, носатую, интересную брюнетку мадам Корню[409].

Серов любил веселье и любил маскарад.

Вот он приехал как-то в Париж ранней весной, в апреле, в то время, когда там бывает ежегодный (говорят, со времени средневековья) цеховой бал художников. Традиция и нравы «катзар»[410], пришедшие из другой эпохи, теперь для нас необычны. Древняя вакханалия в тот день оживает широко и весело. Все позволено. Это бал костюмированный. Костюмы должны быть не «прокатными костюмами», а остроумно выдуманными.

В тот год тема была «Средние века». Серов оделся палачом. На это его натолкнули его домашние суконные туфли. Он обратил внимание, что они совершенно средневекового фасона.

Кожаные коричневые краги, оставшиеся от верховой езды, он надел на руки.

Стало получаться.

Тогда он сделал рубаху из моего красного кашемирового купального костюма и повесил за пояс толстую свернутую веревку и огромный ключ от главного входа в нашу Шапель.

Нужен был еще колпак на голову. Пошли в Бон-Марше, которое было от нас в соседней улице, купить чулок «на самую толстую даму» – для колпака. Сначала все не было, но, когда Иван Семенович сказал, что это для «катзар», продавцы необыкновенно оживились и сразу принесли как раз то, что было нужно.

Так как мы делали все в последнюю минуту, не придавая значения приходу на бал вовремя – приходу с нашей колонной (студией, где у нас было знакомство и где мы получили билеты), то по приходе нам сказали: «Вот сюда», – и втолкнули в дверь (не в ту, в которую мы вошли).

Мы ожидали очутиться в людном зале, и вдруг… что это? Опять та же самая улица.

Это был ловкий прием отделываться «от посторонних».

Серов подошел опять, назвал себя, показал свою французскую визитную карточку – ничто не помогало.

Помрачнел Валентин Александрович, у себя на родине он давно отвык от смешивания его со всей массой безымянных.

Да и глупо – одевались весело, а теперь уходить? И заплатили порядочно за билеты…

Опять попробовали сунуться.

Тогда меня протолкнули в заветную дверь в зал (женщин охотно впускали), а их двоих опять повернули было, но потом страж-художник сказал: «Впустим, они хорошо одеты».

Зал гигантский. Народу – море.

Еще до прихода моих спутников я обратила внимание на кружком сидящих на полу худощавых. людей с длинными бородами. Они «одеты» были в нарисованные пастелью кирпичи, намеченные местами на их смуглой коже. Изображали они средневековую облупившуюся стенную фреску. Похоже.

Ни единой нитки на них надето не было. Но на голове – металлические нимбы.

Огромный лепленный козел стоит, вызолоченный, украшенный виноградом. Ефимов только подумать успел, кто, если не он, мог сделать такого веселого козла, как кто-то рядом сказал, что козла специально для этого маскарада слепил Бурдель.

Началась процессия. Несли открытый триптих. Очень красивая натурщица изображала на нем Еву (типа Мемлинга).

Натурщиц на балу присутствовало много. Им-то быть голыми не удивительно; тут были исключительно безукоризненно сложенные девушки, и это придавало благородный вид балу.

Потом все это танцевало, потом кушало – покупали приготовленные корзины с целым ужином и вином. Шум, веселье. Бутылки, корзины летали в воздухе над головами – так их приходилось передавать, потому что сидели на полу и очень тесно. Сцены самые экстравагантные, неслыханные-невиданные (если не считать полотен Рубенса).

Удивительно, что при дозволенности всего, нет грубости, абсолютно нет и тени насилия, даже назойливости. Таковы французы. В танцах, которые начались после ужина, получаешь предложения самые исключительные, но не так уж невозможно отклонить их.

Полицейские – в вестибюле; появляться в зал им запрещено.

Усатые, толпясь в своих пелеринах, они развлекаются тоже, как могут.

Я тихонько спросила у одного, где уборная. «Вот сюда, дитя мое», – и втолкнул меня в мужскую уборную.

Но ведь это полисмен. И ведь одета-то я была мальчиком.

К утру, когда парижское небо стало палево-бело-фарфоровым и появились очертания дремлющих домов с их линиями окон, пролинованных часто-часто планками ставень-жалюзи, вся масса костюмированных вывалилась на улицу.

Сквозь стекла глядят обыватели, вскочившие с постели в ночных рубашках.

Тут примкнули новые ряженые, те, что с вечера не могли войти в зал. Их сейчас же отличишь, потому что они в свежих костюмах, чистенькие.

Вылезшие же из зала – бледные, зеленые, исхудавшие, в изодранных костюмах (у кого они были).

Идут минной шумной рекой по улицам, к Академии художеств. По дороге трое залезли на золотую лошадь памятника Жанны д’Арк и сели сзади и спереди золотой девы.

Полицейские не трогают (им приказ), хотя смотрят озабоченно, ибо золотая лошадь покачнулась на своих двух ногах, которыми держится на цоколе.

Многие едут на такси. Целая вереница автомобилей, едут поэтому тихо.

Толпа разъединила меня с моими спутниками. Устав идти, я встала на подножку одного из открытых автомобилей, где сидела компания довольно легкомысленно одетых дяденек. Потом я перебралась внутрь, потому что компания оказалась «радушной».

Когда мы ехали через мост, Серов с Иваном Семеновичем как раз подходили по набережной Сены; вдруг Серов увидел меня в отражении реки, среди вереницы перевернутых вниз седоками автомобилей, на фоне неба. Зоркий человек!..

Он со смехом указал на меня Ивану Семеновичу, который на сей раз проникся снисходительностью по меньшей мере парижского полисмена.

Мы встретились втроем около академии, где народу осталось уже меньше – только самые рьяные. Студенты устроили кошачий концерт под окном нелюбимого профессора. Кто-то сел на трубу фонтана во дворе академии. Кто-то пустил фонтан, и сидевший продолжал сидеть, хотя весь намок.

Натурщица стала всерьез промывать в фонтане длинные черные свои волосы, а было утро более чем свежее.

Между тем, Париж – ранний город – ожил, и мы спохватились – как-то пройдем – солидные жильцы – мимо монастырской консьержки? Серов с крагами на руках, в красном костюме…

Ничего, как-то проскользнули.

Несколько дней после того ходили как в пьяном угаре. Оказывается, если трудновато было перестроить свою психику в сторону «катзар», то обратно – еще труднее. Иначе ощущаешь мир людей.

Часть моего письма из Парижа племянницам (если бы через тридцать пять лет не обнаружилось письмо случайно, я не вспомнила бы этого эпизода)[411].

… У нас с Валентином Александровичем вышла ужасно глупая история: он раз был у нас здесь[412], и я показала свои тени, новые, которые здесь делаю: лошади парижские. Поговорили о лошадях, и он сообщил мне одно наблюдение свое над тяжеловозами, которое мне интересно было узнать.

Потом он вдруг прибавил: «Вот все учи вас, да учи!»

Это было некстати, так как мы говорили по-товарищески. Кроме того, мне надоело, что меня считают ученицей, и ведь я добивалась в лошадях самостоятельно – одним словом, эта фраза его меня взорвала, и я брякнула в сердцах первое, что попалось на язык, а именно: «Ничего не учи, а в лошадях я может быть не меньше твоего понимаю» (вот что значит – на больное место попал… и вот что значит, иметь язык, не согласующийся с тем, что на душе, а ляпающий, когда впопыхах, случайные слова; «неточные слова приносят вред ушам», греческий философ сказал… и правда).

Сорвав свою злость, совсем перестала злиться.

Но тогда он рассердился и сказал, между прочим: «Ты только что поступила к Матиссу, а уже как обнаглела».

Тогда я рассердилась… ‹мы› ничего больше не говорили, и он ушел дружески.

Но на следующий день и другие он все еще это помнил, и начал на меня сердиться все больше и больше – говорит «я ему сделала больно, он ко мне всегда хорошо относился, а я на него рассердилась, что он огорчен и не может забыты».

На четвертый день он вызвал меня на дуэль (кистями)! Нарисовать тяжеловоза, и кто лучше их знает – пусть Иван Семенович будет судьей.

Я, конечно, согласилась, хотя это ужасно глупо, нечего было принимать слова буквально, что я не хуже него рисую.

Сперва рисовали дома. Потом он изменил условие: в среду, в 8 часов вечера рисовать у него в Шапель – Иван Семенович будет сидеть посередине. Ладно. Все три дня до среды я была как в лихорадке. Упражняться некогда, так я на улице, идя в мастерскую, глядела и старалась запомнить лошадей, до головокружения. Раз шла за двумя такими и чуть не провалилась в метро.

Наконец вчера вечером попросила мадам Бовэ уложить вместо меня Адриана, так как В‹алентин› А‹лександрович› сказал ровно в 8 часов, без опоздания.

Пришли с Иваном Семеновичем.

В Шапель пусто и темно.

Мы в ожидании дуэли, и страшно.

Потом пришел В‹алентин› А‹лександрович› и сказал, что забыл, что сегодня должен идти к заказчику одному, что у него нарисовано, а чтобы я рисовала одна.

Тьма у них страшная – зажгли 5 свечей и стала в углу рисовать.

Потом пришел Борис Дмитриевич[413], и они с Иваном Семеновичем ходили по Шапель, в темноте и холоде.

В 11 часов пришли – \домой – Адриан уже ворочался, и до З часов куралесил, – потому, что не я укладывала.

Я хотела, когда кончила рисовать, – поглядеть Тошин рисунок – ужасно интересно, но Иван Семенович не позволил. Я еще не видела, как он сделал, конечно, лучше. Вечером пойду. Мы теперь с Тошей объяснились, вчера я зашла после Матисса и опоздала к обеду в пансионе на полтора часа!!.

У нас на столе стоит отличный рисунок Серова – три тяжеловоза, профиль.

Это и есть тот дуэльный рисунок.

Лист серого картона с написанными на нем масляной краской двумя тяжеловозами, надвигающимися, в синих хомутах, с большой красной кистью на лбу переднего, бодрого жеребца – это мой выстрел[414].

Результат дуэли, диагноз ран – таков: по признанию Серова и Ивана Семеновича, лучший рисунок бесспорно – Валентина Александровича, но изобразительный способ Серов признал больше подходящим к теме – мой.

После смерти Серова Ольга Федоровна предложила нам выбрать себе что нам хочется из его картин. Иван Семенович решил взять не живопись, а рисунок, и именно; этот.

То, из-за чего загорелся наш спор, первоначально сообщенное им наблюдение, о котором говорится в начале моего письма, отлично он выразил и запечатлел в этом рисунке: задняя нога французского тяжеловоза в момент, когда при шаге остается позади, каждый раз сильно заворачивается копытом внутрь. Другие лошади не делают ничего подобного. Раз это заметишь – смешно смотреть, так на каждом шаге аккуратнейшим образом каждый французский Норман или Бланше исполняет свою миссию, и начинаешь понимать крепость до неподвижности его связок, компактность мускулатуры.

Может показаться: странный, случайный инцидент… семейная история… не следовало бы и писать… Нет, это не случайность. Тут обнаружилось внутреннее состояние Серова того времени.

Уже давно примитивистский соблазн гулял по свету.

Когда в Москве один только Машков рисовал натурщице «ярко-зеленые подмышки», Серов был крепок на своих ногах. Но после произошло многое.

Желание яркой, эффектной живописи становилось всеобщим.

Сергей Иванович Щукин – меценат, делающий погоду, спрягает имя Матисса с именами Ван-Гога, Гогена, которыми увесил, впервые для Москвы, стены своей столовой.

Я помню, как Серов, взяв и меня с собою к Щукину, с интересом и удовольствием в первый раз смотрел Гогена. Про одну вещь он сказал: «Тут есть путешествие».

Но постепенно многие заподражали (поверхностно, конечно) Матиссу – это было еще проще, чем подражать перед этим пуантелистам.

Уже любимые ученики Серова стали проклинать «серовское на них влияние». Он действительно увидал массовое увлечение модой подступившим к горлу – и на какой срок это наваждение? И на срок ли?

Не случайно у него вырвалось в споре со мной в качестве укора «поступила к Матиссу… обнаглела…»

В своем письме к жене 20 ноября 1909 года (я прочла его уже напечатанным) тоже, оказывается, он упомянул случай с дуэлью.

… Бывал, завтракал одно время у Ниночки. Но как-то зашел у нас с Ниной разговор о лошадях, и я со своим фамильярным тоном указал на одну характерную вещь во французских тяжеловозах и прибавил – «ну вот, учи вас тут» – а она: «ну уж насчет лошадей меня ты не учи» – а, каково? а мой престиж лошадиный? – я вызвал ее на дуэль – а именно послезавтра мы должны в присутствии Ивана Семеновича, судьи – нарисовать в час времени группу здешних лошадей – готовлюсь.

Твой В. С.

Да, да, авторитет наш пал…[415].

Состояние Серова осложнялось тем, что он действительно поколебался[416].

В том же письме к жене он пишет в начале: «Матисс, хотя и чувствую в нем талант и благородство – но все же радости не дает – и странно, все другое зато делается чем-то скучным – тут можно попризадуматься».

Он усомнился. Он задумался…

Он вдруг увидел, что правда есть и в другом – Ван-Гог, рисунки Родена, он вспомнил, как долго бился с баснями, так и не найдя для себя решения их графического языка.

Творчество его вдохновлялось теперь иными, чем прежде, мотивами. «Похищение Европы» (живопись и скульптура)[417], «Диана и Актеон» (эскиз стенной росписи)[418], «Персидская охота» (занавес для «Шехеразады»), «Навзикая и Одиссей» (станковая живопись)[419].

Пути к этим мотивам должны быть иные, чем прежние, ему привычные.

Когда-то, еще в 1893 году, то есть восемнадцатью годами раньше, задумав в Крыму написать Ифигению, он приводит на берег моря знакомую даму, и та ему позирует в белом платье, сидя на камне, и от той дамы исходит дух «дачницы» – не Ифигении… и картина дальше первого наброска не пошла, не могла пойти[420].

Его поездка в Грецию[421] показала ему новый мир формы, стиля, ощущения мира…

А Серов, составляя противоположность художникам, ради моды меняющим манеру письма, не легко относился к стилю. И с яростной энергией он стал тогда работать над собой, чтобы перешагнуть через некоторые черты, которые в нем воспитало его время. Или лучше сказать, чтобы найти то, чего его время в нем не воспитало, не могло воспитать.

Но перешагивал он по-серовски – не принимая результатов работы других, а с добросовестностью человека, привыкшего отвечать целиком за свои дела.

Он стал ежедневно рисовать и лепить в залах с греческой архаикой Луврского музея в Париже и рисовать обнаженную модель иначе, чем он рисовал раньше.

Для этого каждый вечер Серов ходил на кроки к Коларосси[422], в мастерскую на улице Notre Dame des Champs, где собирался мир художественной молодежи, для четырех набросков по получасу с обнаженной модели.

И вот то и дело слышно было в абсолютной рабочей тишине многолюдной мастерской, как Серов вырывает листы из альбома. Трах!..

Выходя, он сминал их в большой комок и бросал под воротами. В альбоме оставался небольшой доцент рисунков, которых все же очень много.

Ефимов сказал ему однажды:

– Вы бросаете кредитные билеты. Ведь вы знаменитость – подниму г.

– Ну какая я здесь знаменитость, – он ответил. – Да и вообще, знаете, есть такой табак – «выше среднего». Вот я такой табак, не больше. – Глубокая его скромность это говорила, облеченная, по тому времени, горечью и серовским сарказмом над собой.

Я обещала продолжение этюдов теневого театра. В Шапель. Парижские темы – тяжеловозы, омнибусы Парижа того времени.

Только сами французы маленькие. Все предметы, которые они создают, огромны.

Boз сена: в третьем этаже темно делается, когда он проезжает мимо (а на возу собачка лает).

Темным горизонтально прочерчены жалюзи на окнах серых домов, разглаживая дома в одну плоскость. Розоватое сквозь туман солнце… Вот вереница извозчичьих кареток едет, в одной – Серов с вокзала. Чемодан на передке у коше. Профиль Серова, похожий на тициановского Франциска I.

Кюре слезает с империала омнибуса.

На теневом экране все это очень передавало Париж с его тонущими зимою в белом тумане фигурами и частично вошло впоследствии в постановку «Приключение на улице Парижа», заказанную мне в 1916 году Балиевым для «Летучей мыши»[423].

Я сделала в теневом театре одну народную французскую песенку, которую услыхала от Ивет Гильбер[424]

Старая, уже престарая была тогда Ивет (и толстая, а ведь какая худущая на рисунках Тулуз-Лотрека). Как исполняла! Совершенство выразительности звука и движения. Безупречное, волшебное и в старости исполнение.

Потом было Домотканово – парк со знакомыми деревьями, окнами, жизнь в окнах. Это вошло впоследствии в постановку пятой главы из «Евгения Онегина»[425]

Уже мерещилась позднейшая постановка «Эллады» с ее удивительным новым приемом (соединение живых людей с синтетическими формами силуэта, потому что тень сглаживает разницу материала).

Мы устроили спектакль у себя в Шапель, причем условились, что Серов позовет своих гостей, а мы с Иваном Семеновичем – своих.

Получилось, что серовские приглашенные – довольно именитые – все пришли, а наши – художественная богема – нет.

Среди зрителей был Константин Дмитриевич Бальмонт. Я спросила его после спектакля (сошедшего в общем благополучно), как ему понравились тени, ожидая услышать что-нибудь приятное.

– Ужасно скучно, – сказал Бальмонт.

– Годик, другой подождите – будет весело, – за меня ответил Серов.

Мы не знали тогда, что Бальмонт вообще не любил никакого театра, не досиживал до конца…

Была Елизавета Сергеевна Кругликова. На нее мой театр произвел впечатление. Тени отразились целиком на книге «В помощь войне 14-го года», ею затеянной и иллюстрированной[426].

Вообще силуэтом она занялась после спектакля. Что ж, я была рада этому. Я многим обязана Елизавете Сергеевне (занятия офортом), а главное, это означало, что театр имеет отклик.

Был после этого наш с Серовым визит к Е. С. Кругликовой.

Елизавете Сергеевне кто-то привез из Африки (у нее было много друзей повсюду) живого хамелеона.

На своей родине эти ящеры двигаются, оказывается, очень быстро, но в Париже, зимой, хамелеон сделался медлительным до предела.

Он сидел у Кругликовой на ветке какого-то комнатного растения и если вытянет для шага ногу, то часами держит ее, пока шагнет. Меняется только часто в цвете. То, смотришь, бисеринки, которыми плотно выложено его тщедушное тело, небесно-голубые, то лимонно-желтые, то серенькие – точно на него все время наводятся цветные прожекторы.

Но прожекторов нет. Неужели это его переживания?

Серова очень занял облик хамелеона с вынесенными даже за пределы головы – до того выпуклыми – глазами, которые и вращаются-то каждый отдельно.

Валентин Александрович придал несколько различных поз животному, и потом, что-то видимо, задумав, он снял тисненное золотом, богатого вида бумажное кольцо со своей сигары и надел на гладкую голову этой безобразной ящерицы.

Оно пришлось как раз впору. В руку дал ему спичку и посадил в «царственную» позу.

Хамелеон, не подозревая, что он так смешон и так жуток с короной и скипетром, просидел в этой позе все время.

С одним из приездов Серова из России в Париж у меня связано воспоминание, когда я перед ним провинилась.

Несколько лет уже у него была экзема. Он купил две простыни из прекраснейшего голландского полотна, гладкого, прохладного и тонкого. На всяких других простынях зуд и боль мучили его нестерпимо.

Уезжая в Россию, он сказал мне, что разрешает мне пользоваться этими простынями в свое отсутствие, но с одним условием: когда он приезжает, простыни должны быть чистыми, чтобы он мог спать на них с первой же ночи.

Это условие показалось мне очень легким, но… вот он прислал с дороги телеграмму, что будет в Париже завтра. Простыни были как раз у прачки… Л побежала к ней, чтобы она мне их приготовила. Она обещала, но надула меня, принесла не те, а чужие. Она сказала, с наивно открытыми на меня глазами, указывая на метку на белье: «Mais oui, се sont сеuх de М-г Oslof» (но ведь это же и есть простыни Ослова).

Ее иностранному уху казалось: Ефимов, Серов и Ослов – одно и то же…

Но мне было не до смеху. Серов приехал, а я с виноватым видом должна была сказать, что простыни будут только завтра. Он был опечален, и до сих пор это лежит на мне провинностью перед ним.

В январе 1911 года мы получили в Париже письмо от Серова и Дервиза вместе на одном листке[427]. На одной стороне написал Владимир Дмитриевич:

Когда мы с Иваном Семеновичем приехали из Франции в сентябре 1911 года в Россию – прямо, конечно, в Домотканово, потому что с ребенком нам сразу деваться было некуда, Серов был там. Он приехал из Москвы отдохнуть в русской природе. Было очень хорошо – уютно, дружественно в Домотканове в тот приезд. Серов был очень веселый и бодрый. Заканчивал, между прочим, рисуночный портрет учительницы калачевской школы – Марии Дмитриевны Шеламовой – красивой девушки, с русской наивной красотой.

Он начал этот портрет в свой приезд в январе того года, делал его для собственного удовольствия, из желания изобразить хорошее русское лицо. У Шеламовой был крошечный рот, за который Серов ее поддразнивал, а та конфузливо улыбалась. Он спрашивал: «А вы можете есть грецкие орехи?»

Рисунок после смерти Серова мы отвезли, по предложению Ольги Федоровны, в деревню Игнатово, около Домотканова, где у Шеламовых, крестьянской семьи, был домик. Отдали портрет ей «на память».

Ольга Федоровна после смерти Валентина Александровича не почувствовала себя владелицей его произведений: у нее явилось стремление как можно больше раздать их тем, кто приходил в соприкосновение с Серовым, кто ему позировал по его просьбе, по своей доброй воле, кто, следовательно, скрашивал его творческий путь.

Где теперь этот портрет?[428].

Да, мирно и спокойно, как никогда, было в Домотканове, когда мы все еще и еще раз собрались тогда там.

И прекрасная, тихая, солнечная осень. В такие дни чувствуешь, как хороша жизнь и как благородна она бывает.

И вот Серов не утерпел – в веселом настроении присоединился к нашей игре в городки в боковой аллее, где стволы лип загораживали ноги зрителей от летящих по земле палок, сделал несколько сильных и метких ударов, «разбил город» и почувствовал себя плохо. Он спешно уехал в Москву.

Острый период грудной жабы уже не оставил его после этого. У него стало болеть сердце все время. Но ему, такому домоседу, который всему предпочитал стоять у своего стола в углу комнаты у окошка с карандашом, с акварельной кистью в руке, – ему теперь не сиделось.

Обострившаяся болезнь сказалась тревогой состояния, тревогой, которую он не мог, по-видимому, переносить у себя дома. Но никто на пышной товарищеской пирушке или на артистическом вечере не заподозрил бы степень его болезни.

Подъезд дома, где наброски с натурщицы делали художники. Выходит Валентин Александрович и художница Маруся Дервиз, будущая Фаворская, та самая, которую он писал восьмимесячным ребенком на руках матери в Домотканове. Им по пути.

Серов: «Если хочешь, чтобы я с тобой шел, иди тише, не могу совсем быстро ходить».

Маруся: «Я хочу начать лепить. Мне мешают краски. Мне хочется только форму схватывать».

Серов: «Да, полепи, это хорошо. Теперь, правда, все устали от красок. Такие возбужденные. Теперь хочется успокоенной формы».

Серов и Ефимов едут по Моховой на извозчике мимо нового здания университета. Архитектура этого дома включает русты, гротескно массивные, покрывающие все стены.

«Смотрите, крышки гробов на все возрасты», – замечает Серов.

В последние полтора месяца своей жизни Серов начал появляться всюду. В опере, на многолюдном собрании художников, писателей, в концертах, на вечере у артистов, на парадном обеде – везде можно было его встретить каждый вечер, иногда в двух, трех различных местах. И мы привыкли тогда Москве везде его видеть.

Тем заметнее была его внезапная – на ходу – смерть.

Накануне он ужинал поздно у Остроухова, а рано утром умер.

Всю зиму после его смерти все казалось в концертах, что вот он сейчас выйдет из партера – в начавшемся антракте – из первых рядов, крепкий, с зорким взглядом, выйдет своей настойчивой походкой, нажимая на каждом шаге вперед, со своим суровым лицом, на котором необыкновенно легко появлялась умная улыбка.

Как видно, флегматичный вид Валентина Александровича, его спокойная повадка прежних лет были необходимым физическим условием его существования.

Перед концом он отправлялся каждый вечер на люди, чтобы не думать о близкой кончине, которую почуял. Развлекаясь, отвлекаясь вечером – он днем работал.

Серов работал усиленно. Он спешил… Он делал эскизы для стенной живописи, которую ему хотелось испробовать. Темы – греческая мифология: «Диана и Актеон».

На основе работы всей жизни – благородные синтетические образы богини, оленя. Композиция нова для Серова[429].

Он заказал новые медные офортные доски для басен. Он писал в тот 1911 год большой портрет Балиной, большой портрет В. О. Гиршмана, почти закончил еще новый портрет Генриетты Леопольдовны Гиршман, сделал два варианта портрета Стаховича, рисуночный портрет княжны Ливен, рисуночный портрет Станиславского, несколько вариантов «Навзикаи». Он писал большой портрет Ламановой (накануне смерти он еще писал его).

Он начал большой портрет в натуру княгини Щербатовой во весь рост, с построением большого интерьера[430]. Пышная, по-серовски пышная – собственно, суровая, композиция была уже нарисована углем на большом холсте.

Он отправлялся к Щербатовым по утрам, а если, бывало, почему-нибудь отменял сеанс, посылался к телефону (к кому-то во двор) Юрий, который говорил: «Папа извиняется, он не может сегодня быть».

Двадцать второго ноября Юра был послан к телефону, и растерянно он начал свою стереотипную фразу – «Папа извиняется, он не может прийти». Помолчав, на какую-то реплику в телефоне он вымолвил: «Он умер».

Валентин Александрович, проснувшись утром, почувствовал себя плохо и раньше чем Ольга Федоровна успела ему помочь сразу потерял сознание. Навсегда.

В Училище живописи с утра вдруг стали возбужденно и тихо говорить: «Кажется, Серов умер».

Некоторые студенты побежали на квартиру Серовых.

Да… горы белых цветов в зале.

Серов в черном сюртуке в гробу. Непривычна для него черная одежда – он всегда одевался в серые пиджаки и смокинги.

Мягко сложены руки – этой мягкости при жизни никогда не было. Серов сразу стал не Серовым. Появившаяся бездеятельность черт лица и рук сразу уничтожила образ. Улетевшая жизнь унесла его с собой.

Очевидно, слишком большую роль в лице играла налитость жизнью, четкость взгляда и движений.

И было оскорбление в том, что люди прощаются уже совсем «не с Серовым».

Его кабинет. Среди картонов – один из эскизов «Дианы и Актеона» на мольберте, а на столе стакан с водой, чуть розоватой, с акварельной кистью в нем… Кругом листки с рисунками, акварелями и тетрадка с французскими словами. Он начал изучать более пристально французский язык для того, чтобы следить за успехами Антоши.

В комнате детей, в мезонине, вызванная из-под Петербурга Валентина Семеновна, как подбитый лев. Одна. Я бросилась перед ней на колени, целуя ее руки, в первый раз в жизни – без стеснения с ней…

Через три дня широкая лестница Третьяковской галереи торжественно уставлена венками и белыми цветами[431]. Среди цветов большая фишеровская фотография Серова, грустно смотрящего, ставшая потом популярной. Очень внутренно не похожая фотография. Сентиментального выражения у Серова в жизни ни на минуту пе было. Неужели этому образу суждено заслонить настоящее лицо?

Вот с чем в смерти не миришься: она сигнал для забвения личности. Время непременно стушует подвижное лицо, голос, произносящий меткое слово. Затушует, потому что кругом все живет.

Прошли десятилетия со смерти Серова, и, когда они прошли, скорбь сделалась иною.

Для искусства огромное несчастье, что Серов, уйдя из жизни в поре сил, не успел сделать тех работ, о которых он начал мечтать, он ведь все шел вперед… Но он не познал дряхлости, не познал отлива сил.

Но что я? Разве произведения Серова и в старости не могли быть того же высокого уровня, который неизменно характеризует его произведения периода даже смертельной болезни, как свойственно только редчайшим из редчайших избранников искусства?

Серов умер смертью воина в бою – среди буйной работы, как и жил.