Немного известно относительно последних лет жизни Ашоки и об обстоятельствах его смерти. Источники говорят: «Царь почувствовал отвращение к жизни, и поэтому он совершил паломничество как буддийский монах со своим наставником, чтобы успокоить свой ум. В конце он пришел в Таксилу и остался там. Ашока оставил землю в возрасте семидесяти двух лет».

Ашока покинул мир две тысячи лет назад, но его царство справедливости, Дхармы, отказа от насилия, сострадания и доброты к подданным осталась идеалом для мира и в наши дни. Как сказал Г. Уэллс: «В истории человечества были тысячи царей и императоров, которые называли себя «Мое Величество», «Мое Высочество» и «Мое Августейшество» и так далее. Они недолго сияли и быстро исчезли. Но имя Ашоки сияет даже сегодня, и его сияние подобно яркой звезде»…

В книге Дж. Перкинса сделана попытка реконструировать события периода правления царя Ашоки в художественной форме.

Книга дополнена рассказами этого автора, посвященными ярким эпизодам древней истории.

Вернулась, наконец, и свинья. Она, как и другие, вне себя от горя бросилась в огонь. Струей хлынуло вино из горшка в посуду. Обрадовался винокур, что много добыл вина.

Говорят, что с того самого дня от этих четырех лесных тварей вино и получило главные свойства. Потому-то когда человек выпьет вина одну чашечку, то начинает речи вести весело и радостно, будто певчий скворец. После второй чашки разговор идет еще веселее, но делается он крикливым, будто трескотня попугая. Человек порывается петь и песни поет во все горло. После третьей чашки он мнит себя тигром: начинает хвастаться и задираться, кулаками машет и рыком своим показать хочет, будто на свете нет никого сильнее. А в конце концов становится он свиньей. И себя не помнит, и всякое соображение теряет, – не понимает, что хорошо, а что плохо. Несут его ноги неведомо куда, и валится он где попало.

Так вот, я – скворец! Мне весело и радостно.

– Как же ты надоел мне со своим пьянством, – гляди, прикажу всыпать тебе десятка три палок по пяткам, вмиг протрезвеешь, – нахмурился Ашока.

– Да, чтобы потом напиться вдрызг от огорчения. Тогда хоть крепостной башней бей, ничего не почувствую, – отозвался Питимбар.

– Да я просто прикажу утопить тебя, как шкодливого кота, а не то запру в темнице без капли хмельного, на воде и хлебе, – с нарочитой угрозой произнес царь. – Что ты выбираешь?

– Захлебнуться водой или погибнуть от воды? Какой же здесь выбор? – удивился Питимбар. – Все считают тебя мудрым, великий царь, а я вижу, что ты не блещешь умом. Больше того тебе скажу…

– Поговори у меня! – оборвал его царь. – Много себе позволяешь! Пользуешься моей добротой.

– Ха, добротой! – пьяно рассмеялся Питимбар. – Если ты думаешь, что ты не только мудр, но и добр, ты ошибаешься еще больше. Спроси у жителей этого города, коли мне не веришь.

– Хватит! Не лезь, куда тебя не просят, – сказал Ашока уже всерьез. – Расскажи лучше, что ты нашел.

– Правда глаза колет, – пробурчал Питимбар. – Ладно, не хочешь слушать про то, что действительно важно, слушай про то, что тебе интересно… Значит, разыскал я дворцового смотрителя, который знает все тайные ходы подземелья. Старик оказался крепким и несговорчивым: пытайте, поджаривайте на медленном огне, говорит, а ничего от меня не добьетесь. Ну, пытать я его не стал, а завел с ним душевный разговор; сперва он ни в какую не хотел со мной разговаривать, а после, слово за слово, и разошелся, – а уж когда мы с ним распили третий кувшин вина, тут и вовсе никаких тайн не осталось!.. Понял, отчего я пьяный? Твой же приказ выполнял, а ты меня этим попрекаешь, да грозишься еще жизни лишить, – Питимбар всхлипнул.

– Вот шут! – усмехнулся Ашока. – Сладу с тобой нет. Не валяй дурака, продолжай.

– Если я шут, то как раз должен валять дурака, – сказал Питимбар. – Это опять к вопросу о твоей мудрости. Интересная вещь получается – глупцы считают себя мудрецами, а мудрецы – глупцами. Выходит, что мудрость вообще не существует?

– Перестань! Продолжай свой рассказ и не мудрствуй напрасно, – оборвал его царь.

– Да, это бесполезно, – согласился Питимбар. – Продолжаю. Старик призвал своих помощников, и мы пошли в подземелье. О, боги, как там было страшно, что нам довелось испытать! Вначале мы шли длинным узким ходом, который весь был опутан липкой паутиной. Мириады насекомых хрустели под нашими ногами, а некоторые из них забирались под одежду и ползали по телу, поднимаясь до самой шеи. В конце тоннеля была массивная дверь, покрытая толстым слоем плесени; в тусклом мерцающем свете факелов я увидел, что эта отвратительная слизь шевелится и вспучивается. Старик нажал какой-то потаенный рычаг и дверь отворилась; перед нашими глазами была темная бездна, оттуда пахнуло могильным холодом. Мы привязали веревки к вбитым в стену железным крючьям, и стали спускаться; мне казалось, что внизу нас поджидает нечто ужасное, какое-нибудь чудовище со щупальцами, которое в любой момент может схватить меня.

Мы спускались долго, и когда, все же, достигли дна, старик совсем изнемог: он прохрипел, чтобы дальше мы шли без него. Помощники явно боялись идти одни – и было отчего! Смертельные ловушки подстерегали нас на каждом шагу, едва мы двинулись вперед, как пол разверзся у нас под ногами. Пришлось ждать, пока старик отдышится и сам поведет нас; без него мы погибли бы. Чего тут только не было: откуда-то падали массивные камни, вылетали острые стрелы, начинали вращаться огромные жернова! В довершение всего в этом подземелье было столько запутанных коридоров, что без старика мы остались бы здесь навечно.

Наконец, мы подошли к еще одной двери, старик отворил и ее. Мы очутились в громадной пещере, которая была вся заставлена коваными сундуками. Там были золотые монеты, бесценные украшения, золотая посуда с дорогими камнями и такое же оружие. Два сундука были доверху наполнены алмазами, из которых некоторые превышали своими размерами голову ребенка.

– Ну уж, – недоверчиво сказал царь.

– Да не «ну уж», а так и есть! – возразил Питимбар. – Я не был пьян, хмель выветрился по дороге; я видел все это сам.

– Когда же ты успел снова напиться? – удивился Ашока.

– А когда мы вылезли из этого проклятого подземелья, вот тут и выпил на радостях, – объяснил Питимбар.

– Причина всегда найдется, – усмехнулся Ашока.

– На твоей службе – да, великий царь, – нахально ответил Питимбар.

Ашока сделал вид, что не заметил его дерзости.

– Надо перевезти эти богатства в мой дворец, – сказал он. – Но так, чтобы об этом никто не знал.

– Я уже распорядился от твоего имени. Старик и его помощники все сделают, – ответил Питимбар. – Только они просят приставить их стражами к сокровищам и в твоем дворце.

– Этим людям можно доверять? – спросил Ашока.

– Хранить сокровища – смысл их жизни. Эти люди будут служить тебе столь же верно, как они служили орисскому царю, – сказал Питимбар.

– Хорошо, да будет так, – согласился Ашока. – Но что же ты молчишь о главном? – он со значением посмотрел на Питимбара.

– А нету главного, – отвечал Питимбар. – Нету.

– Но мне рассказывали, что оно хранится именно здесь, – царь не сводил глаз с Питимбара.

– Мало ли, кто чего рассказывает! – махнул рукой Питимбар. – Я тебе могу такого порассказать, – особенно после выпивки.

– Нет, я верю этим рассказам, – упрямо сказал Ашока. – В «Махабхарате» говорится, что небесная повозка царя Майасуры имела двенадцать локтей в длину и использовалась для метания пылающих снарядов. В «Рамаяне» сказано, что небесная повозка Раваны, повелителя ракшасов, напоминала Солнце или облако, блещущее в небесной выси. Она была способна домчать Равану в любую точку земли и неба. В других поэмах говорится о небесных колесницах, подобных цветку лотоса и таких больших, что на них перевозили слонов. Когда Сурьяпрабха воевал с раджой Шруташарманом, он приказал доставить на небесных колесницах слоновье войско, – а когда началась битва, Сурьяпрабха перебросил подкрепление по воздуху своему союзнику Прабхасе.

На небесной повозке путешествовала Сомапрабха, дочь асуры Майя, к своей подруге Калингасене, чтобы помочь ей найти мужа. Раджа Хемапрабха построил такой небесный корабль для того, чтобы доставить дочь к зятю. Раджьядхара построил небесную колесницу, чтобы помочь царевичу Нараваханадатте перелететь через океан и найти на острове Карпурасамбхава свою невесту.

Разве всего этого недостаточно, чтобы поверить в то, что летающие повозки были у наших предков? А есть и много других свидетельств…

Но если небесные колесницы существовали, то должна же остаться хоть одна из них? А если осталась, то где ей еще быть, как не в Ориссе? Ведь известно, что ориссцы водили дружбу с всезнающим народом йонов, которые являлись наиболее искусными строителями небесных колесниц. Ориссцы, в силу своей природной трусости, боялись летать на такой колеснице, они где-то спрятали ее.

Что касается ваджры, священного меча, то наш лазутчик сообщил мне, что видел его у здешнего царя. Это мощное оружие: он может резать что угодно, и разит, как молния. От самого Индры, царя всех богов, ваджра был вручен его потомкам, а затем потомкам их потомков, – и так в течение тысяч лет, пока хитрый и коварный царь Ориссы не овладел священным мечом. Напрасно, однако, этот ничтожный смертный возомнил себя могущественным наследником Индры, ведь ваджра проявляет свою силу лишь в руках достойного человека. Вот ориссцы и потерпели поражение, а их небесная повозка и священный меч теперь по праву будут принадлежать нам. Ты понимаешь, как важно их найти? Ты хорошо искал?

– Говорят тебе – нету! Вот привязался! – возмущенно воскликнул Питимбар. – Старик знал бы, если бы это было здесь. Никогда в этом дворце не хранились ни небесная колесница, ни священный меч.

– Где же они тогда? – сказал Ашока. – Где их искать?

– По-прежнему хочешь покорить весь мир? Для этого тебе нужны небесная колесница и священный меч? – язвительно улыбнулся Питимбар.

– Молчи, дурак! Хватит испытывать мое терпение, – жестко оборвал его Ашока. – Тебе уже сказано – не лезь не в свое дело.

– Как же это не мое дело, если я тоже часть этого мира? Мне не все равно, что с нами будет, – с миром и со мною, – возразил Питимбар, ничуть не испугавшись. – Вам, царям, лишь дай волю, вы такое с нами сделаете…

– Все, кончилось терпение! – Ашока запахнул покрывало и встал с кровати. – Эй, стражники, сюда!

– Бей! У кого не хватает слов, тот пускает в ход силу. Разве я не говорил, что ты глуп? – с пьяной решимостью продолжал Питимбар. – Ага, вот идет тот, кто утвердит тебя в твоем намерении завоевать мир!

В спальню вошел Мукеш, визирь царя Ашоки.

– Прости, великий царь, – сказал он, – я слышал, как ты звал стражников, но я остановил их. Не соизволишь выслушать мой доклад? Есть срочные вопросы.

– Соизволит, – ответил Питимбар за Ашоку. – Ты пришел вовремя.

– Он будет присутствовать? – спросил визирь у Ашоки, кивнув на Питимбара.

– Сядь и молчи, – Ашока толкнул Питимбара на подушки на полу. – Говори, он нам не помешает, – обратился он к визирю.

– Слушаюсь, великий царь, – поклонился Мукеш. Он развернул принесенный с собой свиток и, заглянув в него, сказал: – Покорение Ориссы не только позволило нам полностью окупить все расходы на войну, но и умножило нашу казну больше чем на половину, – если великий царь пожелает, я сообщу точные цифры.

– Не надо, – махнул рукой Ашока, – я после посмотрю.

– Ценности, которые мы получили здесь… – сказал Мукеш.

– …И которые еще получим, – не удержался Питимбар. Царь пнул его ногой, чтобы он замолчал.

– …Имеют великую стоимость, – продолжал Мукеш. – Если считать все вместе – золото, самоцветы, ремесленные изделия, зерно, скот и прочее – получится… – он снова заглянул в свиток.

– Я посмотрю после, – повторил Ашока. – Говори суть.

– Эта сумма, однако, может быть существенно дополнена. Во-первых, за счет дани, которую мы наложим на народ Ориссы. Пусть они вначале заплатят нам единовременный налог как наказание за военные действия против нас, а потом будут платить увеличенный постоянный налог, на который мы имеем полное право как победители, – пояснил Мукеш.

– Но как они смогут заплатить такую дань? – с сомнением произнес Ашока. – Мы обрекаем их на лишения и нищету.

– Это не должно волновать великого царя, – возразил Мукеш. – Если бы они победили, то поступили бы с нами точно так же. Люди все одинаковы… Во-вторых, помимо дохода от всех ценностей, которые мы захватили в этой стране, помимо дохода от дани, которую мы получим с ее жителей, мы можем получить доход от продажи рабов. Считая солдат, взятых нами в плен, считая рабов орисского царя, которые тоже теперь наши, считая жителей Ориссы, обращенных в рабство, у нас около ста пятидесяти тысяч человек, готовых к продаже.

– Так много? А сколько же всего ориссцев пострадало? – удивился Ашока.

– Более двухсот тысяч изгнано, более ста тысяч убито, и еще многие умрут от последствий войны, – сообщил Мукеш. – Окончательные итоги будут подведены позже.

Ашока переменился в лице.

– О боги, сколько же бед мы натворили! – воскликнул он.

– Визирь с гордостью говорит тебе об этих ста тысячах убитых, изгнанных и порабощенных, а ты ужасаешься, – сказал ему Питимбар. – Гордись и ты: какая славная победа!

Ашока нахмурился и призадумался, а визирь продолжал:

– Работорговцы ждут, когда мы начнем продавать рабов, но если мы станем делать это прямо сейчас, то понесем большие убытки: рабов так много, что цены на них будут очень низкими. С другой стороны, держать столько рабов у себя накладно: их надо кормить, охранять, а могут еще вспыхнуть болезни, которые уничтожат все что мы имеем.

– Что же ты предлагаешь? – спросил Ашока, потирая виски.

– Я предлагаю убить две трети рабов; в этом случае цена на оставшуюся треть так поднимется, что мы получим хорошую прибыль – значительно большую, чем если мы продадим всех доставшихся нам рабов, но по дешевой цене. У меня все точно подсчитано, – Мукеш показал свой свиток.

– Ты хочешь убить сто тысяч человек? – Ашока изумленно посмотрел на визиря. – Только ради того, чтобы поднять цену на оставшиеся пятьдесят тысяч?

– Почему это удивляет великого царя? Под ударами твоего победоносного войска пало тоже сто тысяч человек. Ценой их жизни стали богатства, которые мы получили. Почему же мы не можем убить еще сто тысяч человек для такой же цели? – возразил Мукеш.

– Да, почему? – подхватил Питимбар. – Будь последовательным, великий царь.

– Но одно дело – убивать в бою, а другое – убить безоружных, – слабо заспорил Ашока.

– Ты сам-то веришь в это? – сказал Питимбар. – Цель у тебя одна: если ты готов убивать во имя власти и богатства, какая разница – вооруженные или безоружные люди перед тобой?

При этих словах Питимбара на лице Мукеша вдруг промелькнула презрительная усмешка, непонятно кому предназначенная – царю или его шуту.

Ашоку передернуло.

– Иди, визирь, – сказал он. – Сегодня я не дам тебе ответа.

– Как долго мне ждать? – спросил Мукеш.

– Не знаю… Я отвечу, когда придет время.

– И ты убирайся, – приказал царь Питимбару, едва за визирем закрылись двери. – Надоел.

– Как совесть? – вставил Питимбар, тяжело поднимаясь с подушек.

– Какая ты совесть, пьяный дурак! Перед своей совестью я отвечу…

– …Когда придет время, – закончил за него Питимбар.

Ашока усмехнулся:

– Ты неисправим. Не надо читать мне наставления, лучше поезжай и отвези сокровища в сохранности. Возьми с собой тысячу всадников из моего личного отряда.

– Если мы хотим, чтобы весть о сокровищах разлетелась по всей стране, то так, конечно, и надо сделать. Но если мы хотим сохранить тайну, достаточно будет меня и старика с его помощниками, – возразил Питимбар.

– А если на вас нападут по дороге?

– А мы погрузим сундуки в старые телеги, прикроем их тряпьем и пойдем вместе с другими путниками. А если кто спросит, что везем, ответим, что мы старьевщики и собираем всякое барахло. Глядя на меня, разве подумаешь, что я везу какое-нибудь богатство? – Питимбар скривил свою и без того скривленную физиономию.

– Да, ты прав: человек с такой рожей не может обладать сокровищами, – улыбнулся Ашока. – Однако будь осторожен.

– Не беспокойся, великий царь, я довезу сокровища так же бережно, как невесту в брачную ночь, – Питимбар клятвенно приложил руки к груди.

– У тебя была невеста? – удивился Ашока.

– Само собой, нет. Где найти дуру, которая пойдет за такого дурака? Но разве я не знаю, как обращаются с невестами? – весело отвечал Питимбар.

Ашока только вздохнул.

– Поезжай и сделай все по-хорошему.

– А ты? Ты, что, остаешься? – спросил Питимбар.

– Я приеду, когда сочту нужным, – сердито ответил царь.

После отъезда Питимбара царь отпустил отдыхать всех своих слуг и вернулся в ту же тайную комнату, где недавно стояли сундуки с сокровищами. Здесь его ждал крепкий мужчина средних лет с суровым выражением лица.

– Ты готов, великий царь? – спросил он.

– Да, – решительно ответил Ашока.

– Поклянись, что никто и никогда не узнает о виденном и слышанном тобою сегодня.

– Моего слова достаточно? Я даю слово, – гордо сказал Ашока.

– Твое слово многого стоит, великий царь, – поклонился ему мужчина. – Иди же за мной.

Мужчина провел царя через множество коридоров, несколько раз пришлось спускаться и подниматься по лестнице, местами пригибаться до пола и ползти на четвереньках. Ашока невольно вспомнил рассказ Питимбара о путешествии по дворцовым подвалам и содрогнулся.

Наконец, они вошли в пещеру, которая находилась, видимо, глубоко под землей. Мужчина скинул с себя накидку и остался в багровом одеянии; голова таинственного спутника царя была гладко выбрита, а на лбу нанесена красная точка. Ашока догадался, что это был жрец; в следующее мгновение к жрецу подошли какие-то люди и поклонились ему, он благословил их и приказал зажечь факелы.

Ашока увидел изображение богини Кали. На большом троне сидела худая длинноволосая женщина с четырьмя руками. В верхней левой руке она держала меч, в нижней левой – голову демона. Верхнюю правую руку она выставила ладонью вперед, как бы защищаясь или предостерегая от чего-то, в то время как нижней правой рукой благословляла тех, кто пришел сюда.

Тело богини было темно-синего цвета – цвета бесконечного космоса, а также смерти. Кали была украшена гирляндой из пятидесяти черепов, по числу букв алфавита.

– Каждая буква означает новое перевоплощение человека, – шепнул жрец, – а черепа показывают способность богини Кали освобождать человеческий ум от прихотей бренного тела. Эта гирлянда символизирует мудрость и силу. Чтобы извлечь пользу из вечности, нужно принести в жертву нашу смертную природу.

– Вы приносите Кали человеческие жертвы? – спросил Ашока.

– Это выдумки тех, кто служит демонам и отвергает очищающую силу Кали, – с презрением ответил жрец. – Смотри, как мы славим великую богиню.

Он сделал знак людям, собравшимся в пещере. Они подошли к жрецу и каждому из них он позволил отпить вино из ритуальной чаши и дал горсть риса на маленькой лепешке; затем перед изображением богини зажгли свечи и огонь в большом открытом светильнике. На огонь возложили красные цветы, которые начали тлеть, распространяя ароматный терпкий дым. Голова Ашоки закружилась, истома и блаженство охватило его; как сквозь сон он слышал слова молитвы, обращенной к великой богине Кали с просьбой о заступничестве и покровительстве. Молитва закончилась мелодичным повторяющимся песнопением, Ашока вместе со всеми начал раскачиваться в такт песни и подпевать ей. Ему показалось, что Кали улыбается и зовет его к себе, руки богини простерлись к нему.

…Когда он очнулся, людей в пещере не было, только жрец стоял возле него.

– Понял ли ты, что такое Кали, в чем ее сила? – спросил он царя.

– Не совсем, – отвечал Ашока, потряхивая головой, чтобы избавиться от наваждения.

– Слушай же, как об этом сказано в наших писаниях: «В седые времена злые демоны, враги людей и богов, нашли себе беспощадного вождя Махишу и в жесточайшей битве, длившейся сто лет без передышки, победили богов. И хоть во главе богов стоял сам величайший Индра, все равно они были разбиты и вышвырнуты с небес. Боги исходили в бессильном гневе, их уста извергали языки пламени, и от этого образовалось огромное огненное облако гнева и жажды мщения, повисшее над Вселенной. И вдруг оно обрело формы и из него появилось Кали, богиня мщения. Разгромленные боги отдали Кали все свое оружие, и она вступила в бой с Махиши.

Всюду, где проносилась Кали, лились потоки крови. Наконец, настал черед Махиши – он отчаянно дрался, меняя свои обличья, становился то львом, то слоном, то буйволом, то человеком, но Кали победила его и отсекла ему голову. Боги преклонились перед Кали, а она сказала им: «Всякий раз, когда вам будет грозить опасность, большая беда, взывайте ко мне, и я приду вам на помощь».

Да, она грозна и страшна, но как ей не быть грозной и страшной, если злые демоны, пользуясь беспечностью богов, то и дело грозят уничтожить мир? Кали за все в ответе, и ей лучше знать, в каком виде встречать врага. Кали черна, как гнев, как ярость; она одета в шкуру пантеры, на шее богини ожерелье из черепов. Она – отмщение, но она и заступница; она сострадание и надежда, потому к ней и приходят как к Матери-заступнице. Кали – освободительница, защищающая тех, кто ее знает. Она есть воздух, огонь, вода и земля. Ей ведомы все искусства, она дарит радость Богу-Творцу. Она – чистый дух, полный тьмы.

Не мы придумали этот мир. В нем надо не только родиться, но и выжить, а для этого надо уметь защитить себя и защитить все, что ты любишь».

Понял ли ты теперь? Богиня Кали – отмщение, это зло, которое борется со злом, а значит, творит добро. Она зла для злых, а с ними нельзя справиться с помощью добра. Разрушение, ярость и смерть должны низвергнуть их из мира; демоны, овладевшие миром после изгнания богов, хотели запретить насилие и зло, ибо эти силы угрожали их власти, но Кали было не остановить слащавыми лживыми призывами к всеобщему примирению – как вихрь, как очищающая буря пронеслась она над Вселенной и освободила ее!

Не забывай этого, царь, – если ты примешь нашу веру, вся сила созидательного зла будет на твоей стороне. Мы храним в тайне свой союз, но у нас немало друзей, – все они будут твоими верными слугами, если ты придешь к нам.

– Я подумаю, – сказал Ашока. – Мне о многом надо подумать.

– Твоя воля, царь, – ответил жрец.

Взяв с собой небольшой отряд, царь Ашока покинул столицу Ориссы. Он проезжал через разоренную страну и везде видел смерть и разрушения. Больше всего его поразили люди: они были озлобленны и ожесточены, – жадно и завистливо смотрели они друг на друга и готовы были отнять последнее у своих ближних. В одной деревушке царь, сжалившись, бросил несколько золотых монет ее голодающим жителям; крестьяне с остервенением набросились на них, отталкивая и избивая своих же односельчан.

– Почему ориссцы такие злые? – спросил Ашока старика, безучастно сидевшего под деревом. В мутных старческих глазах мелькнуло изумление.

– Разве не ты сделал их такими? – спросил он в ответ.

Ашока хлестнул коня и поскакал прочь…

Через три дня пути отряд достиг унылой пустыни у подножья гор. Небо нахмурилось, его заволокли тучи, поднялся ветер. Он завывал все сильнее и сильнее, вздымая песок и колючую траву. Стало трудно дышать, песок забивал рот и нос; в метущейся мгле мерещились странные фигуры.

– Это демоны! – закричали в отряде. – Это дэвы! Глядите, вот он с огромным пузом и головой жабы! А этот похож на огромную змею с ногами! А вон еще один – покрытый шерстью, с острыми когтями на руках и ужасным лицом! А вон те летают, как коршуны; а дальше, смотрите, идут перевернутые вниз головой!.. О, боги, какие вопли они издают! Они ненавидят людей, они пожрут всех нас!

Отряд бросился врассыпную; напрасно Ашока кричал и грозил своим воинам, никто не слушал его. Царь слез с коня, заставил его лечь на землю и укрылся за ним. Укутавшись покрывалом, Ашока скоро потерял счет времени, а потом впал в забытье.

Открыв глаза, царь почувствовал, что задыхается, – песок тяжким грузом сдавливал ему спину. С большим трудом вылез Ашока из своей песчаной могилы и огляделся: его конь был мертв, спутников не было видно. Наступала ночь, становилось невыносимо холодно, – куда было идти, где искать спасения? Вдруг ему почудилось, что вдали мерцает огонь, и Ашока пошел на его свет.

Царь вышел к костру, который горел возле хижины, сложенной из неотесанных камней и кривых толстых веток. Около костра сидел очень худой человек, вся одежда которого состояла из обветшавшей тряпки, обернутой вокруг бедер. Он ничуть не удивился появлению Ашоки и лишь спросил:

– Кто ты?

– Я царь, – коротко ответил Ашока.

– И такое бывает, – сказал человек. – Как ты очутился в пустыне?

– Я заблудился, – по-прежнему коротко отвечал Ашока.

– И это случается, – сказал человек. – Что же, садись к огню.

Усевшись у костра, Ашока спросил:

– А ты кто, и почему живешь здесь?

– Я служитель закона, называемого «кармой».

– Я слышал о нем, царевич Сиддхартха считал этот закон наивысшей мудростью, – сказал Ашока. – А ты как пришел к этому?

– Некоторые постигают мудрость через осмысление, путем глубоких раздумий, но есть и такие, кто постигает мудрость через впечатление. Тысячи умных мыслей могут пройти через голову такого человека, не оставив следа, но мимолетного впечатления бывает достаточно, чтобы постичь мудрость, – отвечал отшельник. – Я из этих людей – мне всегда требовалось впечатление, чтобы постичь мудрость. Так было и с мудростью кармы, мудростью воздаяния. История двух собак заставила меня поверить в воздаяние и принять эту идею как основополагающую в жизни. Хочешь послушать?.. Что же, слушай, но предупреждаю, что волей-неволей мне придется рассказывать о себе, ведь я – одно из главных действующих лиц в этой истории.

По рождению я принадлежу к высшей касте, по роду занятий я был писарем в княжеском дворце, а это, как известно, высокая должность. Впрочем, она не требовала от меня большего труда, поскольку во дворце служило более двухсот писарей. Мне надо было лишь вовремя являться на службу, но если не хотелось, можно было не приходить, – подходящее оправдание всегда находилось.

Здесь Ашока улыбнулся и перебил его:

– Точь-в-точь как мои бездельники.

– Дворцовая жизнь везде одинакова, – кивнул отшельник. – В ней много праздности, а где праздность, там и порок. Собираясь веселой компанией, мы с друзьями часто предавались пьянству и чревоугодию, – ну и, конечно, плотским утехам. В храмах было много жриц любви, – помимо того, обычные женщины готовы были отдаться за небольшую плату, чтобы помочь своей семье. Но я ходил также к ганике, хотя эти посещения были дорогим удовольствием для меня.

– Вот как? Ты знался с ганикой? – удивился Ашока. – Значит, ты достиг больших высот в любви.

– Да, я в полной мере отдал дань богине Лакшми и ее крылатому сыну Каме. Я познал все удовольствия любви, – все без исключения. Ганика обучила меня шестидесяти четырем любовным позициям, но кроме этого были и другие утехи, о которых я промолчу. Однако, странное дело, чем больше я узнавал женщин с телесной стороны, чем изощреннее становились плотские ласки, тем меньше меня тянуло к женщинам вообще. Не подлежит сомнению, что пресыщение и отсутствие границ губительно для любви: ее сила держится на тайне и ограничении, – вот тогда она поистине безмерна.

Самый сильный чувственный восторг я испытал в юности, когда влюбился в девушку, которая жила в соседнем доме. Она была скромна, с ног до головы закутана в покрывало; все что мне удавалось увидеть – ее брови и глаза, да как-то раз смуглую лодыжку, но и этого было достаточно, чтобы во мне вспыхнуло жгучее желание. То что было скрыто под одеждой, еще больше воспаляло воображение, тайные прелести ее тела вызывали непреодолимое влечение. Если бы я мог соединиться с этой девушкой, я умер бы от любви в ее объятиях, – отшельник глубоко вздохнул и задумался. – Хочешь, я прерву на время рассказ о себе, и расскажу тебе историю о любви, – любви трагической и прекрасной?

– Рассказывай, – сказал Ашока. – Я слыхал много таких историй, почему бы не послушать еще одну?

– История эта случилась давно: люди тогда часто воевали между собой и искали всяческие способы, чтобы уничтожить своих врагов, – и чем больше способов убийства придумывали, тем сильнее себя ощущали, – начал рассказывать отшельник. – В конце концов, убийству стали обучать женщин, ведь мужчины привыкли ожидать от них совсем другого и поэтому беззащитны перед женщинами. Одним из способов убийства стал яд; это не новый способ, но женщины-убийцы сами стали ядом для своих жертв. Девушка, предназначенная стать отравительницей, в течение многих лет принимала яд во все больших и больших количествах, пока ее тело не делалось ядовитым. Ей достаточно было поцеловать мужчину, чтобы умертвить его, – и даже близкое дыхание ее было смертельно опасным, ибо пропитана она была ядом растения, которое называют «взгляд дьявола» или аконит.

Не всем девушкам удавалось выжить, приучая себя к акониту, многие погибали в мучениях в начале или середине пути; одна из тех, кто привыкла к яду и сама сделалась ядом, была девушка по имени Белая Лилия, – о ней я и веду мой рассказ[1].

Устоять перед ней было невозможно, – не было мужчины, который не возжелал бы ее, так она была прекрасна, так умела обольщать. Обученная танцам и музыке, знающая стихи и основы мудрости, умеющая одеться так, чтобы вызвать вожделение, искусно пользующаяся притираниями и мазями, которые придают лицу неотразимое выражение, Белая Лилия могла очаровать любого мужчину.

В отличие от иных женщин-убийц ее не отправляли к врагу под видом беженки или похищенной, не заставляли изображать из себя простую танцовщицу или доступную девушку для удовольствий: Белая Лилия жила во дворце правителя и использовала свои чары, – а вместе с тем приносила смерть, – высоким гостям государя. Ими могли быть враги, приехавшие на переговоры, или союзники, ставшие ненужными, или сановники, сделавшиеся опасными, – все, кто представлял угрозу для ее господина.

Никто не знает, сколько людей она отправила в мир иной, но в конце концов ее настигло возмездие. Она жила, не ведая любви, считая, что любовь это обман, с помощью которого мужчины добиваются женщин, женщины – мужчин, а боги в небесах смеются над людским родом. Ей нельзя было любить, но она и не хотела этого, полагая, что проживет свой век без любви, в достатке и довольствии. Отмщение пришло неожиданно, – гуляя как-то весенним днем по дворцовому саду, Белая Лилия полюбила юношу-садовника.

Они встретились в благоухающем весеннем саду, где юноша был занят работой, которой много у садовников в эту пору. Он не услышал, как подошла девушка, а когда увидел ее, застыл, как вкопанный, – он был сражен ее красотой и сердце его были пронзено любовью. Белая Лилия тоже полюбила его сразу же, с первого взгляда: едва они взглянули друг на друга, как поняли, что небо предназначило им быть вместе.

С этого момента жизнь Белой Лилии превратилась в наслаждение и муку. День и ночь она думала о своем возлюбленном, день и ночь она ждала новых встреч с ним; день и ночь она страдала, понимая, что не может быть с ним близка. Для юноши же все было просто и понятно, – он был готов бежать с Белой Лилией, он не боялся гнева государя; он хотел жениться на ней и верил, что их ждет счастье. Он не понимал лишь одного: почему Белая Лилия так упорно отвергает его ласки, почему она боится поцелуя?

Долго это продолжаться не могло, однажды, обидевшись на нее, он сказал, что Белая Лилия его не любит, и поэтому он решил уйти из дворца. Я погибну без тебя, еще сказал он, но так будет лучше, потому что для меня меньшим мучением будет гибель вдали от тебя, чем когда ты рядом, но отвергаешь мою любовь.

Тогда Белая Лилия не выдержала; расплакавшись впервые в жизни, она отвечала, что напрасно он сомневается в ее любви. Если бы это было возможно, она, невзирая ни на что, стала бы его женой, – но стоит им сблизиться, как юноша умрет; единственный ее поцелуй тут же убьет его. И она рассказала ему свою страшную тайну.

Юноша был потрясен, он ждал чего угодно, но только не этого. Видя его растерянность, Белая Лилия повернулась, чтобы уйти и умереть от тоски в одиночестве, однако юноша схватил ее за руку. «Нам не жить в разлуке, – вскричал он, – ты умрешь без меня, а я без тебя, так дадим волю своей любви! Пусть твой поцелуй убьет меня, но я умру счастливым».

Она пыталась возражать, но он с такой страстью убеждал ее, что Белая Лилия сдалась. Она и сама не могла более противиться любви. Они пошли в беседку в густых зарослях плетистой розы и там познали свое короткое счастье…

Их нашли только на следующий день. На мертвом лице юноши-садовника застыла улыбка; лицо Белой Лилии, напротив, было искажено от муки. Она убила себя точным ударом кинжала в сердце, ее смерть была легкой, – так что мука, запечатлевшаяся на лице Белой Лилии, не была следствием предсмертной агонии.

Богиня Кали и ее служительницы

Когда государю доложили о происшедшем, он вначале не поверил, а после пришел к выводу, что Белая Лилия сошла с ума от аконита, который наполнял ее кровь и проник ей в мозг. Государь распорядился похоронить Белую Лилию на заброшенном кладбище за городом; в ту же яму положили и тело юноши-садовника. Всю эту историю было велено держать в строжайшем секрете, однако слухи о ней распространились среди народа. Кто-то осуждал Белую Лилию и ее возлюбленного, кто-то восторгался ими.

Прошли годы, время стерло могилу с лица земли, и теперь никто не скажет, где похоронены Белая Лилия и бедный юноша.

– Но я отклонился от своего рассказа, – я хотел поведать тебе о двух собаках и воздаянии, – спохватился отшельник. – Прежде, все же, скажу еще об одной женщине, которая имеет некоторое отношение к моей истории. Это была молодая вдова, у которой я поселился: я был ее дальним родственником. Кроме меня в доме жил ее дядя со своей женой. Старик был глух, как пень, и страдал сонливостью – вечно спал где-нибудь в тени. Его жена в молодости была красива, как роза, и стройна, как лань, но к старости обрюзгла, растолстела и стала на редкость безобразной. Верно подметил мудрец: «В природе мерзкая гусеница становится прекрасной бабочкой, но с женщинами – все наоборот».

Несмотря на свое безобразие, она по-прежнему считала себя красавицей; каждое утро подолгу красилась и взбивала свои жидкие волосы, а потом надевала яркие покрывала. Соседи втихомолку посмеивались над ней, но в глаза восхищались, – она принимала это за чистую монету.

Впрочем, старики были безобидны и по-своему добры, чего нельзя было сказать о вдове. Воспылав ко мне страстью, она чуть ли не силою затащила меня в свою постель, а после прозрачно намекала, что была бы не прочь выйти за меня замуж и закатывала мне сцены ревности. Долго я терпел все это, но, в конце концов, ушел от вдовы; из-за нее, а также от пресыщения любовными забавами, я стал испытывать отвращение к женскому обществу. После я понял, что такова была моя судьба: если бы вдова была добра и терпелива, я, возможно, женился бы на ней, стал домохозяином и отцом семейства, – и тогда прощай светлый путь познания!

Итак, первая страсть, которую я испытал, была любовная. Второй страстью стало тщеславие… Да, но где же собаки? – спросишь ты меня. Имей терпение, моя дорога прежде должна пройти через вехи любви, тщеславия и гордыни.

Тщеславие овладело мною, когда, выйдя из молодой поры, я задумался, а что же я собой представляю? Моей жизни могли позавидовать многие, я был в числе избранных, но чем я являюсь сам по себе? Заслужил ли я уважение и почет? А мне очень хотелось уважения и почета, чтобы не сказать – почитания.

На каком же поприще я мог добиться этого? Ответ казался мне очевидным – на поприще искусства. При дворе нашего князя были собраны лучшие поэты, певцы, музыканты, здесь трудились известные зодчие и художники. Мне бы хотелось стать, конечно, зодчим или художником, или, на худой конец, музыкантом, но я не обладал необходимыми знаниями и дарованием для этого. Оставался самый низший из всех видов искусства – литература. Ей может заниматься кто хочет, она доступна, а поэтому ненадежна. Литература – самый недолговечный вид искусства, большинство ее творений умирает раньше своих авторов.

Признаюсь, мне было неприятно заниматься ею, но что делать? Я не был гением, у меня был лишь кое-какой талант, – значит, следовало торопиться, поскольку гениальность дается навсегда, а талант – лишь на время. Великий Вьяса писал «Махабхарату», будучи глубоким стариком; мы не знаем, сколько лет было Вальмики, когда он написал «Рамаяну», однако он тоже был немолодым. Но я не мог ждать до старости, ибо прекрасно сознавал, что если пыл молодости в сочетании с кое-каким талантом еще позволят мне создать нечто достойное восхищение, то с годами мои творческие способности угаснут, как угасает мужская сила у старика. Что может быть смешнее и противнее, когда старик пытается изобразить молодое рвение и лепечет о свежести чувств; литература, как здоровая молодая девка, с презрением и смехом отталкивает немощных стариков, предпочитая отдаваться молодым, – только для гениев делает она исключение.

Итак, я не мог ждать: жажда славы и ощущение безвозвратно уходящего времени толкали меня к писательскому ремеслу. Я решил создать, ни много ни мало, третью величайшую поэму вслед за «Махабхаратой» и «Рамаяной». В ней должны были быть новеллы, басни, притчи, легенды, гимны, плачи и еще многое другое, что мы видим в «Махабхарате» и «Рамаяне». Главная идея моего творения – порицание эгоизма и поощрение бескорыстия, но одновременно недвусмысленное указание на то, что полное пренебрежение личным благом также небезопасно. Сюжет – двадцать две аватары Вишну, в которые он воплощается, покинув Вайкунтху, место вечного блаженства, где он обитал вместе со своей супругой Лакшми и бесчисленным множеством прекраснейших богинь. Потрясающий сюжет! Он позволил бы затронуть многие важные вопросы и давал полную волю моей фантазии.

– Неплохое начало для поэмы. У тебя был талант, – заметил царь.

– Тогда я в этом не сомневался, – сказал отшельник. – Оставив службу, я принялся писать, – я надеялся своей поэмой заслужить славу, признание и щедрое вознаграждение от князя. Я писал, как проклятый, до изнеможения; днями и ночами я корпел над рукописью, вычищая текст и записывая заново; я переживал за своих героев, будто они были из плоти и крови, я смеялся и плакал вместе с ними. Выйдя на улицу, я бормотал какие-то фразы, изображал в лицах отдельные сцены и хлопал в ладоши от радости, когда у меня что-то получалось. Люди принимали меня за сумасшедшего, дети дразнились и с визгом разбегались при моем приближении.

Целых пять лет я отдал моей поэме, и первая ее половина была написана: одиннадцать частей было в ней, одиннадцать аватаров. Вначале я хотел дописать поэму до конца, а потом представить на суд князя, но меня сжигало честолюбие, я измучился от жажды славы, – больше терпеть было невозможно. Я отдал поэму лучшему переписчику, купив самый дорогой папирус, – из тех, что привозят для написания священных книг. Свое сочинение я предварил посвящением князю, которое было написано почтительно, пышно и красиво; перевязав свиток шелковой лентой, я передал мое творение во дворец.

Я стал ждать: я был уверен, что как только князь прочтет поэму, он тут же призовет меня к себе. Я представлял, какие хвалебные слова он скажет, как возвысит меня над остальными сочинителями; я уже ощущал тяжесть золота, которое мне отсыплют по его приказу. Но день шел за днем, а ответа из дворца не было; тогда я через своих друзей постарался узнать, что с моей поэмой. Мне сообщили, что князю недосуг читать ее, что надо набраться терпения и еще подождать.

Сгорая от честолюбия, я ждал, – и вот, наконец, князь велел передать мне, что прочел поэму «не без интереса». Никаких иных слов он не произнес, а уж о деньгах и речи и не было.

Я был потрясен, это был крах всех моих надежд. Три дня я был на грани безумия, я хотел наложить на себя руки; пять лет трудов, мои надежды и мечтания – все пошло прахом! Раздавленный и униженный, в последней отчаянной попытке добиться признания, я отдал поэму друзьям, дабы они оценили ее. Несколько снисходительных фраз, вежливое одобрение и пара плохо скрытых зевков – больше ничего я не получил и с этой стороны.

Тогда я принялся лихорадочно перечитывать свое творение. О, ужас, чем больше я читал, тем отчетливее видел все недостатки поэмы! Там корявое предложение, там неуклюжая рифма, там глупая мысль, там напыщенный оборот речи, там повторение уже сказанного. Рыхлый сюжет и бездарное его воплощение! Как я не замечал этого раньше, как я мог быть так слеп; как я мог вообразить, что у меня есть хоть капля таланта! – это был момент горького прозрения.

Я бросил папирус в огонь и долго смотрел, как он чернеет, морщится, а потом горит ярким пламенем. Струйка дыма – вот и все, что осталось от моих честолюбивых помыслов…

– Но так было лучше, моя судьба по-прежнему вела меня вперед, и всего один шаг оставался мне до познания мудрости, – продолжал он с блаженной улыбкой, – однако прежде мне следовало победить гордыню. Казалось бы, на кого мне обижаться, разве меня кто-нибудь обидел? Разве мое творение было отвергнуто несправедливо? Но я обозлился на весь мир и решил покинуть его; уехав в край неприступных гор, я поселился в маленьком городке, в котором заканчивались все дороги.

Городишко делился на две части, нижнюю и верхнюю, я нашел себе крохотный домик на самом верху. Я сам обслуживал себя; остатка моих сбережений было достаточно, чтобы покупать нехитрую еду, хворост для очага и разные необходимые мелочи, – большего мне было не нужно. Чем меньше желаешь, тем богаче становишься: я помню притчу о мудреце, который пришел на богатый рынок, где было полным-полно всяких товаров. «Ну, что ты скажешь об этом?» – спросил его смотритель рынка. «Как много здесь вещей, которые мне не нужны», – ответил мудрец.

В городке меня считали то ли безумцем, то ли просветленным, а кое-кто поговаривал, что я бежавший преступник; они допытывались, из какой я касты, но я отвечал, что не принадлежу ни к одной из них. Это больше всего удивляло бесхитростных горожан, но они удивились бы еще больше, если бы узнали, что я отказался от высшей касты и вообще не признаю каст. О, нет, я отказался от этого не из-за любви к людям, а как раз наоборот – из ненависти! Какой смысл делить род людской на касты, когда все люди одинаковы плохи.

Горькие мысли целиком поглотили меня, я упивался своим добровольным затворничеством, но временами я почувствовал свое одиночество, более того, отчужденность от мира людей. Есть разница между одиночеством и отчуждением: если ты один в мире, тебе принадлежит весь мир; но если ты отчужден от мира, он существует не для тебя, – ты лишен всего того, что в нем есть.

Ну, и пусть я чужой для этого мира, думалось мне. Что в нем хорошего: в мире безраздельно господствует зло и не совершается ничего поистине доброго… Вот когда случилась история с двумя собаками, ради которой я начал свой рассказ. Прости, что тебе пришлось выслушать такое длинное предисловие…

В горах зимы очень холодные: бывает, что выпадает снег и не тает по два-три дня, а вода, оставленная вечером в кувшине, к утру покрывается коркой льда. Мне было трудно привыкнуть к этой ужасной стуже, но в тот год, о котором я рассказываю, мороз стоял просто невыносимый – видимо, холод человеческих душ, много лет остужавший мироздание, вернулся на землю; снег лежал две недели.

У меня кончились припасы, пришлось спуститься в нижний город на базар. Купив тощую ощипанную курицу, лепешек, козьего сыра и мешочек проса, я быстро взбирался по узкой дороге, стремясь скорее попасть к теплому очагу. Вдруг, откуда ни возьмись, ко мне привязалась собака – огромный пес, но ужасно худой, кожа да кости. Он дрожал всем телом, еле передвигал лапы, но упорно шел за мной. Я хотел его прогнать, но духу не хватило: было понятно, что бедняга на краю гибели. Так мы пришли домой, здесь я сварил обед, поел сам и покормил собаку; она улеглась у огня и заснула.

В ту же ночь я пожалел, что взял ее: она не давала мне спать, скулила и лаяла во сне, вспоминая, видимо, свое тяжелое прошлое и своих обидчиков. На следующий день я пошел с собакой в город, пытаясь найти ее хозяина. Но напрасно я стучался в двери своих знакомых, а иногда и к незнакомым людям – никто не признавал этого пса и не хотел взять его себе. Проходив до темноты и ужасно озябнув, я в тоске побрел к своему дому; я не знал, что мне делать. Собака, между тем, обнюхивая что-то, медленно уходила прочь, по тропинке, которая вела за город. Я подумал: да пусть себе уходит, а я вернусь домой. Моя совесть чиста, я ведь не прогонял этого пса. Но тут внутренний голос сказал мне, что это ложь и искушение: бросить несчастную собаку на таком холоде, означает обречь ее на смерть. Этого нельзя делать по отношению к живому существу. Я свистнул; собака вышла из темноты и посмотрела на меня, как бы спрашивая, не ослышалась ли она? Я потрепал ее по загривку, сказал «домой», и мы вернулись в мое жилище.

Мы прожили вместе почти месяц, и этот месяц был труден для меня. Пес много ел, все так же скулил во сне, – к тому же, у него болела лапа, он хромал и кряхтел, наступая на нее. Мне пришлось вызвать знахаря, разбирающегося в болезнях животных, – он вырезал у собаки нарост на плюсне и дал мне мазь, чтобы прикладывать к ране. В конце концов, мой пес выздоровел, округлился и повеселел. Он принялся добросовестно охранять наше жилище и меня, – оглушительно лаял и отчаянно набрасывался на тех, кто проходил вблизи дома или встречался нам на улице.

Пришлось мне задуматься, как быть дальше: менять свою жизнь из-за этого пса я был не готов. Но, видно, я действительно сделал тогда все что мог, и большего от меня не требовалось: в один прекрасный день, когда холода уже прекратились, и наступила чудесная теплая погода, ко мне пришел старый охотник, мой единственный товарищ в этом городке, а вместе с ним незнакомый мне человек приятной наружности. Охотник представил мне его – это был землевладелец из знатной, но небогатой семьи. Он жил в деревне и ему нужна была собака, чтобы сторожить дом; охотник рассказал, что у меня есть такая собака, – вот они и пришли посмотреть на нее.

Как ни странно, мой пес не лаял в этот раз, – он приветливо завилял хвостом и дал себя погладить. Гость был в восторге, – осмотрев собаку, он заявил, что именно такая ему и надобна. Он спросил меня, сколько я возьму за нее; я отвечал, что рад отдать ее в хорошие руки и об оплате не может быть речи. Он забрал собаку с собой; признаюсь, мне было грустно расставаться с нею.

А через год я вновь принимал этого человека в своем доме и первым делом, конечно, спросил о собаке. Он мне ответил, что мой пес стал верным сторожем его дома и любимцем всей семьи. Нечего говорить, как я обрадовался этой вести.

– Да, забота о животных делает человека человеком, – задумчиво проговорил Ашока.

– Добро делает человека человеком, – возразил отшельник, – и оно возвращается к тому, кто совершил его. Я понял это, когда случилась история со второй собакой. Это произошло через три или четыре года, когда мой приятель, старый охотник, умер, и мне в наследство осталось его скудное добро, а также его пес, который всю свою жизнь был помощником своего хозяина. Пес был очень умен, и понимал решительно все, что я ему говорил; иногда мне казалось, что он читает мои мысли. На первых порах он сильно тосковал по старому хозяину, потом привык ко мне и полюбил, – полюбил и я его за ум, бескорыстную дружбу и преданность.

Я часто выводил его за город, ведь охотничьей собаке скучно сидеть дома. Он бегал по лесу, пугал лесных зверьков и поднимал птиц на крыло; меня это забавляло – мы были счастливы. Это были хорошие дни, но они должны были скоро закончиться: пес дряхлел на глазах, – было ясно, что он долго не протянет.

И вот, в последнюю зиму его жизни случилась беда: он потерялся. Это произошло почти в такие же холода, какие были, когда я встретил первую собаку. Мы спешили домой и уже подходили к городу, – и тут, в густом кустарнике мой пес пропал. Невзирая на холод и валивший снег, я всю ночь до утра бегал по лесу, но так и не нашел его. Я был в отчаянии, только теперь я понял, как крепко привязался к этой собаке.

Поутру, вернувшись домой и переменив мокрую одежду, я вновь пошел разыскивать его, но также безрезультатно. Если бы он молод и силен, можно было бы надеяться на то, что он выживет, но он был стар, и поэтому надежды на спасение не было. На душе у меня было черным-черно; подавленный и опустошенный я возвратился в город.

Представь мою радость, когда первый же человек, встретившийся мне, сообщил, что мой пес нашелся! Старушка, собиравшая хворост в лесу, подобрала мою собаку и отвела ее к себе. Я помчался к дому доброй женщины и действительно увидел там моего пса. Старушка сказала, что подобрала его вчера в кустах, где он сидел замерзший и бессильный; у себя дома она накормила и обогрела его. Я был готов отдать этой женщине все деньги, которые у меня еще оставались, но она отказалась: за что же, мол, здесь деньги брать…

Так, добро, совершенное мною, вернулось ко мне. Я уверен, что если бы не подобрал того, первого пса, если бы дал ему погибнуть, то и второго никто не подобрал бы, и он бы погиб. Для меня эта история лучше высокоумных доказательств свидетельствует о том, что в мире всегда существует воздаяние. Каждое, даже самое мелкое наше деяние, доброе или злое, возвращается к нам добром или злом. После этой истории я перестал злиться на мир: я понял, что он устроен разумно и справедливо.

– Почему же ты живешь в пустыне, в полном одиночестве? – спросил Ашока.

– Я не один, ты сидишь передо мною, – возразил отшельник.

– Это верно, – улыбнулся Ашока, – но когда перед тобой никого нет?

– Ко мне часто заглядывают заблудившиеся путники, в народе эту пустыню называют «Пустыней заблудших», – ответил отшельник. – Я стараюсь помочь каждому, кто ко мне приходит, и многие с просветленной душой покидают меня. Когда же никого нет, я остаюсь со своими мыслями и воспоминаниями. Да, мне бывает одиноко, но таково мое воздаяние: я грешил, я был подвержен страстям, ненавидел людей, и за это пребываю в этой пустыне, куда редко заходят люди.

– Твоя судьба сурова, – сказал Ашока.

– Нет, она милостива, ведь я мог остаться таким, каким был, – вот это воздаяние было бы ужасным, – не согласился отшельник.

– Может быть… Но уже светает, мне пора идти, – сказал Ашока. – Укажи мне дорогу.

– Иди прямо к солнцу, – там ты найдешь дорогу, – отвечал отшельник.

– Что ты скажешь мне на прощание? – спросил Ашока.

– Я расскажу тебе короткую притчу… «Один человек проснулся ночью, сильно озябнув. Он захотел разжечь очаг, но не смог найти огниво. Тогда он пошел к соседу и начал стучать в его дверь. Ему открыли и спросили, что нужно. Человек сказал:

– Я хочу разжечь очаг. Не можете ли дать мне огня?

Сосед ответил:

– Что такое с тобой? Ты встаешь ночью, идешь сюда, будишь всех нас, – а в руках у тебя зажженный фонарь. Разве не он всегда горит в твоем доме?..» Мораль этой притчи такова: у человека есть все, что ему нужно, однако он ходит по свету и ищет это.

– Благодарю тебя, – сказал Ашока, поднимаясь с земли.

– Не сбейся с пути, царь, – ответил ему отшельник.

Потом на площадку вышла девушка, которая легла на живот, и через нее начал перешагивать огромный слон. Стоило ему нечаянно опустить ногу, и девушка была бы раздавлена, но этого не произошло – слон ступал так осторожно, что не задел ее даже вскользь. Затем на площадку вышли уже несколько девушек и рядком легли под шагающего слона; он прошелся над ними несколько раз и никого не задел.

В заключение слоны вышли на поклон, выстроившись в одну шеренгу, и, прощаясь с благодарными зрителями, они дружно помахали им платочками.

В этот раз представление давал факир. Царица Кумари со своими рабынями заняла комнату наверху, царь Ашока не пришел на зрелище; не было видно и царевича Самади.

Факир сидел на земле, скрестив ноги перед собой, закрыв глаза и сложив руки на груди. Откуда-то донеслись приглушенные монотонные звуки цимбал и барабанов, и факир начал петь – медленно и заунывно, наполняя воздух особыми ритмическими вибрациями. Затем ему принесли плетеный кувшин с крышкой. Не переставая петь, он открыл его и оттуда с шипением поднялись три кобры. «Ах!» – вскрикнули рабыни царицы.

Змеи стали извиваться в такт музыки, и к своему еще большему ужасу девушки заметили, как кобры вздуваются, вытягиваются и увеличиваются в размерах, достигая уже роста человека. Тогда факир сделал неуловимое движение, и змеи начали уменьшаться и уменьшаться, пока совсем не исчезли.

А факир уже показывал зрителям запотевшую медную чашу, наполненную чистой водой. Он отпил несколько глотков и плеснул воду себе на руку, показывая, что это обычная вода. Затем он поставил чашу на землю и принялся пристально смотреть на нее. Вода сначала покрылась маленькими пузырьками, как это происходит при закипании, а потом взаправду закипела, от нее пошел пар.

Далее факир взял небольшую кучку земли и посадил туда семя манго. Он снова начал свое пение под звуки барабанов и цимбал. Вскоре из земли появился зеленый росток, он поднимался прямо на глазах и через несколько мгновений принял вид молодого куста; на нем выросли листья и цветы, цветы превратились в плоды, а плоды сразу же созрели. Факир сорвал эти плоды и с поклоном передал зрителям, которые с изумлением стали их разглядывать.

Факир, между тем, позвал кого-то, и на площадку вышел маленький мальчик. Факир взял из его рук длинную тонкую веревку и подбросил ее конец, завязанный узлом. Веревка стала подниматься все выше и выше, пока узел не пропал из виду. Тогда факир оставил веревку, но она не упала, – будто где-то высоко над землей была подвешена на невидимый крючок. Факир подтолкнул мальчика, тот ловко вскарабкался по веревке и исчез в вышине. Факир хлопнул в ладоши, и веревка тоже пропала; он хлопнул во второй раз, и она появилась. Мальчик стал виден в высоте, как едва заметная точка, а затем спустился по веревке.

«Ну и чудеса!» – раздались восхищенные крики.

Факир опять позвал мальчика, и тот принес ему доску с длинными острыми гвоздями. «Ну, я это уже видела, – сказала одна из рабынь. – Сейчас он будет лежать на гвоздях». Факир действительно улегся спиной на гвозди, а мальчик уселся на него; потом стало происходить нечто поразительное – сперва мальчик, а затем факир воспарили над доской. Они висели в воздухе, ни на чем не держась: мальчик – сидя, факир – лежа, после чего мальчик плавно опустился на землю, встал и провел рукой под телом факира и над ним, чтобы все могли убедиться, что оно в самом деле ни на чем не закреплено.

Далее, вернувшийся на свое место факир заставил летать по воздуху различные предметы – чаши, кувшины и ножи, причем, последние он ловко подхватывал на лету и глотал.

Зрители пришли в полный восторг, а царица сказала своим рабыням:

– Теперь он должен немного отдохнуть, а после этого он станет отгадывать наши мысли.

– Мысли?! – испуганно переспросили рабыни.

– Только тех, кто захочет, – улыбнулась Кумари.

К царице подошла служанка и что-то прошептала на ухо. Кумари нахмурилась, но тут же совладала с собой.

– Отдыхайте, – поднимаясь с кресла, сказала она рабыням. – Я скоро вернусь.

Во внутренних покоях царицу ждал ее сын Самади. Он расхаживал по залу и бормотал проклятья.

– Что случилось? – спросила Кумари, отослав служанку.

– Что случилось?! – со злостью переспросил Самади. – Он выгнал меня!

– Откуда он тебя выгнал? – Кумари старалась сохранять спокойствие. – Прекрати бегать, – веди себя, как подобает мужчине.

– Я убью его! – вскричал Самади.

– Тихо! – царица невольно оглянулась по сторонам. – Ты говоришь о царе и своем отце. Такие слова не должны выходить из твоих уст.

– Все равно я убью его, – упрямо сказал Самади.

– Веди себя, как мужчина, – повторила Кумари. – Расскажи все с самого начала.

– Ладно, – пробурчал Самади, несколько успокоившись. – Вчера я ездил на охоту, – я охотился на леопардов. Мне сообщили, что видели прекрасного зверя недалеко от водопоя на краю леса. Мы решили взять его у привады, для которой приготовили тушу антилопы. Сначала пришлось добыть эту антилопу, так как туша должна быть достаточно свежей, потому что леопард не ест падаль. Нам повезло, мы наткнулись на антилоп, которые шли на водопой, – эти глупые создания не учуяли нас, потому что нас закрывал поворот реки, и ветер дул в другую сторону. Мы ранили одну из них стрелами, загнали под высокий берег и там прикончили, – я сам вырезал у нее сердце, чтобы отдать дань богам.

– Богам не угодны кровавые жертвы, – возразила Кумари.

– За удачную охоту и за удачную войну богам нужно давать кровавую дань, – не согласился Самади. – Но ты женщина, и тебе это трудно понять.

– Да, – сказала Кумари, – но что было дальше? Продолжай.

– Дальше мы привязали приваду к нижней ветке одинокого дерева, – так чтобы она была хорошо видна на фоне неба, – все более воодушевляясь, рассказывал Самади.

– Я хотела узнать о твоем отце, почему он выгнал тебя, – перебила его Кумари.

– Но ты же сама просила рассказать с самого начала. Разве тебе не интересно послушать, как я убил леопарда? – обиделся Самади.

– Конечно, интересно, – ласково ответила Кумари. – Я тебя внимательно слушаю, продолжай.

– Леопард приходит на приваду обычно в сумерках, издавая при этом негромкий рык, похожий одновременно на кашель и скрежет пилы, – этот звук невозможно спутать с другими звуками, – говорил Самади. – Когда леопард подходит к приваде, в него надо без промаха метнуть дротик и держать наготове меч, ибо раненый леопард очень опасен, – он чаще нападает, чем старается уйти. Кроме того, он часто притворяется мертвым и бросается на подошедшего охотника.

– Какой ужас, – сказала Кумари. – Видишь, какой ты смелый, если охотишься на леопардов.

– Да, это так, – улыбнулся польщенный Самади. – Этот леопард у меня седьмой. Можешь потом посмотреть на его шкуру, она очень красивая… Труднее всего было дождаться его в засаде: приходилось сидеть тихо, как мышь, ведь леопард очень острожен… А видела бы ты, как я убил его – одним ударом, когда этого зверюгу прижали рогатинами к земле! Но я и без посторонней помощи убил бы его, – спохватился Самади, – как убил шесть леопардов до этого.

– Убив леопарда, ты вернулся во дворец? – терпеливо спросила Кумари.

– Не сразу. Всю ночь мы пировали, отмечая хорошую охоту. Я вернулся на рассвете, поспал немного, но меня разбудили – позвали к царю, – Самади запнулся, его лицо перекосилось от злобы.

Кумари хотела погладить его по голове, но раздраженно отодвинулся от нее:

– Что я, ребенок? Лучше послушай, что случилось дальше. Царь сказал, что нельзя охотиться на животных, – особенно без крайней надобности, для своего удовольствия. Я возразил ему, что он сам много охотился раньше – он убил немало леопардов, львов, слонов, носорогов и буйволов. Он ответил, что был тогда неразумен и жил во тьме. Теперь он понимает, как плохо поступал; смерть несчастных животных отравила его жизнь и требует воздаяния. Но для меня он не хочет подобной участи, поэтому запрещает мне охотиться. Я сказал, что не подчинюсь такому жестокому и неумному решению; хоть он и великий царь, но совершает глупые необъяснимые поступки. Он же ответил, что это я – глупец, и должен слушаться тех, кто старше и мудрее меня. Я сказал, что старость не всегда означает мудрость: старики бывают неразумны, как дети. Тогда он вскричал, что я – еще один грех его жизни, его позор. Я тоже вспылил и сказал, что позор иметь такого отца. Тут он схватил меня за шиворот и выкинул вон, как котенка. Мой стыд видели все слуги и некоторые даже смеялись надо мной. Ну, ничего я отомщу им, а царь… Пусть он пеняет на самого себя, – отныне у него нет большего врага, чем я.

– Замолчи! Мужчина не должен выбалтывать то, что лежит у него на душе, – одернула его царица. – Да и что произошло? Простая ссора.

– Как ты не понимаешь, царь не любит нас, – обиженно сказал Самади. – Разве мало было случаев в прошлом, когда цари выгоняли своих законных жен и детей. Власть переходила к незаконнорожденным сыновьям, а их у нашего царя достаточно – сколько наложниц родили от него!

– Такие случаи бывали, – согласилась Кумари, – но ты ошибаешься насчет Ашоки. Мне ли не знать его, я прожила с ним двадцать пять лет! Нет, он задумал что-то иное.

– Что же? – недоверчиво спросил Самади.

– Скоро узнаем, – уклончиво ответила Кумари. – Но я приму кое-какие меры.

Ашока перечитывал жизнеописание Будды:

«Принц Сиддхартха рос в роскоши и благополучии. Отец окружил своего сына чудесными вещами и беспечными людьми, чтобы никогда не узнал Сиддхартха о горестях этого мира. Но напрасны были усилия отца, ибо нельзя бороться с судьбой. Царский слуга Чанна повез на колеснице Сиддхартху в город. Тогда увидел принц больного человека, старика, мертвеца и отшельника и понял, что красота не вечная и молодость не вечная, а жизнь полна страданий и может оборваться в любой миг.

Когда принцу исполнилось двадцать девять лет, он решился на великое отречение и покинул дворец. Его уход не вызвал беспокойства, потому что принц принадлежал к касте воинов и однажды должен был покинуть дом и отправиться на войну. О, читатель, не думай, что Сиддхартха забыл о своем долге, ибо хотя обычно войны ведутся с внешними врагами, настоящая война – это война против своих внутренних врагов, и это та война, на которую отправился Сиддхартха!

Он научился переносить голод, жару и холод, он овладел искусством погружения в себя, – однако он не был доволен, ибо не познал, как достичь духовного освобождения.

И вот ему исполнилось тридцать пять лет, и понял он, что этот путь не ведет к истине. Тогда он нашел уединенное место на берегу реки, под деревом бодхи, и погрузился в созерцание, решив не вставать, пока не постигнет истину.

Так сидел он сорок дней, – и искушал его здесь завистливый бог зла, царь злых демонов Мара, являя себя в ужасающих или привлекательных образах и предлагая Сиддхартхе своих дочерей – Вожделение, Соблазн и Похоть.

Когда же Сиддхартха стал просветленным Буддой, и узрел настоящую жизнь всех живых существ и высшую истину мира, – снова подступил к нему злой Мара со словами: «Погрузись теперь в блаженство, в Нирвану. Погрузись в Нирвану, совершенный; время Нирваны наступило теперь для тебя». И сказал Будда злому Маре: «Я до тех пор не погружусь в Нирвану, пока не приобрету себе учеников, мудрых и сведущих, вещих слушателей. Я до тех пор не погружусь в Нирвану, злой дух, пока не приобрету себе последовательниц. Я до тех пор не погружусь в Нирвану, пока святое учение мое не окрепнет, не упрочится, не усвоится всеми народами и, распространяемое все далее и далее, не станет достоянием всего человечества».

И отступил злой Мара, а Будда отправился в Ришипаттану, где были густые леса, в которых риши предавались мыслям о возвышенном и высказывали мудрые слова. Там, в Оленьем парке Будда провозгласил учение о четырех благородных истинах. Они же таковы:

– первая из них говорит о страдании – вся жизнь человека порождает страдание;

– вторая истина говорит о причине страдания, – страдание возникает из-за того, что все силы человека направлены на мир, где ничто не вечно, где все исчезает, и, словно песок, утекает сквозь пальцы;

– третья благородная истина говорит о прекращении страдания – прекратить его можно только при помощи полного бесстрастия к земному миру, направляя все свои мысли и желания к высшим законам мироздания;

– четвертая истина говорит о пути, который ведет к прекращению страдания. Он называется Благородным Восьмеричным Путем и состоит из правильных слов и правильного понимания, памяти, сосредоточения, решимости, правильного усилия, правильных действий и правильного существования. На Восьмеричном Пути мы преодолеем давление, которое оказывает на нас настоящее, чтобы уловить то, что не является ни древним, ни новым, а является вечным.

«Как же прийти нам к Восьмеричному Пути, братья мои? – говорил Будда. – Соблюдайте простые правила, их же числом пять: не убивайте, не крадите, не лгите, не предавайтесь распутству и пьянству. Кроме того, избегайте гнева, нетерпимости, страсти, эгоистических желаний. Все это и просто, и сложно, но если захотите, вы достигнете этого».

Так говорил Будда в Оленьем парке, но люди, пришедшие послушать, как они считали, очередного мудреца, не понимали его, а были и такие, кто смеялись над ним и оскорбляли его. Он, однако, не отвечал на их оскорбления, и тогда они спросили его: «Ты, что, глухой? Мы оскорбляем тебя, а ты молчишь!». Будда ответил так: «Раньше я не стерпел бы оскорблений и полез бы драться с вами, но теперь я сам выбираю, что задевает меня, а что – нет. Так же как вы вольны оскорблять меня, так я волен не воспринимать ваших оскорблений. Итак, оскорбляйте меня, сколько хотите, меня это не задевает».

Вскоре некоторые молодые люди пришли к Будде и слушали его, а послушав, прониклись его учением. Он же говорил им: «Есть, о, братья, две крайности, которых должен избегать удалившийся от мира. Какие эти две крайности? Одна крайность предполагает жизнь, погруженную в желания, связанную с мирскими наслаждениями; это жизнь низкая, темная, заурядная, неблагая, бесполезная. Другая крайность предполагает жизнь в самоистязании; это жизнь, исполненная страдания, неблагая, бесполезная. Избегая этих двух крайностей, ушедший во время Просветления постигает срединный путь – путь, способствующий постижению, пониманию, ведущий к умиротворению, к высшему знанию, к нирване».

И они присоединилось к Будде и стали странствующими духовными искателями, – а когда кто-либо из них становился в достаточной мере обученным и сведущим, Будда отправлял его учить других. Так, число последователей Будды увеличивалась, а вскоре среди них появились и женщины.

Но Будда не хотел власти над ними, ибо всякая власть принижает, – и того, кто властвует, и того, кто подчиняется. Он ни к чему не принуждал своих учеников, ибо каждый сам должен выбрать свой путь. Если последователи Будды хотели жить по более суровым правилам, чем он установил для них, это было приемлемо; если такое желание у них отсутствовало, это тоже было хорошо. Никто не был обязан следовать тому, чему учил Будда, но сила его учения была такова, что многие следовали ему.

И вот пришло время Будде умереть, и перед смертью он сказал любимому ученику: «Ты, верно, думаешь: «Смолкло слово Господина, нет у нас больше Учителя!». Нет, не так вам следует думать. Пусть высший закон и заповеди, которые я возгласил и которым наставил вас, будут вашими учителями, после того как не станет меня».

С этими словами умер Будда, чтобы в будущем явиться нам в новых воплощениях, ибо не может он пребывать в нирване, когда мир пребывает в грехе».

Царь взял лист рукописи, на котором был изображен Будда, и прикрепил к стене. «Это мой путь?» – спрашивал Ашока самого себя и по-прежнему не находил ответа…

– Великий царь, тебя хочет видеть великий визирь, – услышал он голос слуги и вздрогнул от неожиданности.

– Пусть войдет, – неохотно сказал Ашока и снял со стены лист с изображением Будды.

Мукеш до земли поклонился Ашоке:

– Долгих тебе лет, великий царь! Пусть боги будут всегда благосклонны к тебе! Могу ли я говорить?

– Не лукавь, визирь. Ты же видишь, что я готов тебя выслушать, – отозвался Ашока. – Говори, что хотел сказать.

– Благодаря твоим заботам и подвигам, великий царь, наша страна стала столь сильной, что нет нам равных ни на западе, ни на востоке, ни на севере, ни на юге, – начал визирь, еще раз поклонившись Ашоке. – Цари иных держав трепещут перед тобою и шлют тебе богатые дары.

– Я просил царя греков прислать мне греческого вина, сушеных фиг и мудреца, – прервал его Ашока. – Он выполнил мою просьбу?

– Он прислал тебе вино и фиги, но мудреца – нет.

– Почему?

– Царь греков ответил, что мудреца отправить не так-то просто, – сказал Мукеш.

Ашока улыбнулся:

– Он прав. Хотя мудрец нужнее всего мне сейчас.

– Позволишь ли продолжать? – спросил Мукеш.

– Продолжай, если начал, – буркнул Ашока.

– Рабы, которые были захвачены нами в Ориссе и которым по твоему повелению была дарована жизнь, строят теперь оросительные каналы, что приведет к еще большему процветанию нашего царства, – продолжал Мукеш. – Рабский труд дешев и, к тому же, их можно послать в самые гибельные места: помимо строительства каналов, они осушают болота на границе джунглей, проклятие тамошних мест. Эти болота давно следовало осушить, но никого нельзя было заставить сделать это даже под страхом смерти, ведь там водятся гады, которые душат и пожирают больших слонов, не говоря о человеке; там есть трехголовые твари, каждая голова которых имеет три ряда острых зубов, способных дробить камни, а туловище этих тварей подобно скорпиону и усеяно ядовитыми шипами. Там есть громадные клыкастые черви, – спрятавшись в грязи, они поджидают свою добычу, а затем набрасываются на нее, разрывают на части и заглатывают. Там водятся также гигантские летучие мыши-вампиры, от которых нет спасения неосторожному путнику, а также пиявки, которые в один миг облепляют тело жертвы и тоже высасывают всю кровь. А еще там великое множество ядовитых змей и насекомых и прочей мерзости, несущей гибель людям.

– Да, я слыхал жуткие истории об этих болотах, – невольно содрогнулся Ашока. – Но что же будет с рабами? Они погибнут там.

Сражение с демонами

– Это не должно тревожить великого царя. У нас достаточно рабов, и, как я уже говорил, их жизнь мало стоит, – равнодушно ответил Мукеш. – Пусть великий царь будет спокоен – прежде чем они умрут, они успеют выполнить то, что от них требуется.

– Но меня будут проклинать, – возмутился Ашока. – Какую память я оставлю по себе, какое воздаяние меня ждет?

– Тебя будут прославлять за твои труды, твое имя станут произносить с почетом и уважением, – возразил Мукеш. – Уже сейчас народ славит тебя как величайшего царя; люди желают видеть памятники с твоим изображением и обелиски в твою честь.

– Ты уверен, что величие правителя и государства должно строиться на людских страданиях? – сказал Ашока.

– Но… – хотел возразить Мукеш, однако царь прервал его: – Ты слышал о карме, сансаре, дхарме и нирване?

– Нет. Кто эти женщины?

– Это не женщины, это законы существования. Карма – это воздаяние или, по-другому, состояние нашей жизни, зависящее от того, как мы жили. Все наши поступки имеют последствия для нас самих: за злые воздается злом, за добрые – добром. Но воздаяние ждет нас не только в этой жизни: кто творил зло, у того плохая карма и, значит, душа его не получит покоя после смерти, она начнет новую полную страданий жизнь в новом земном воплощении, – и чем хуже карма у этого человека, чем больше зла он причинил в прошлой жизни, тем тяжелее будет его следующее существование.

Сансара – это и есть мучительный водоворот рождения и смерти, водоворот, в котором мучается и томится душа и стремится вырваться из него.

Дхарма – это нравственный закон, свод правил, поддержка, которая дана человеку от бесконечной справедливости, которая есть основа мира. Лишь с помощью дхармы душа может вырваться из водоворота сансары, и тогда она достигнет нирваны – успокоения и блаженства, высшей цели, к которой она стремится.

– В нашей вере обо всем этом говорится по-другому, – возразил Мукеш.

– Да, в вашей вере об этом говорится по-другому, – согласился Ашока.

– Разве у великого царя теперь новая вера? – спросил Мукеш.

Ашока ничего не ответил.

– Иди, визирь, – сказал он после паузы. – Я достаточно слушал тебя сегодня.

* * *

– Позовите Питимбара! – приказал Ашока после ухода визиря. – Ты проехал по стране? Что ты видел? Рассказывай, – сказал царь Питимбару, когда тот вошел.

– Повсюду тлен и разрушение.

– Да что ты? – Ашока недоверчиво посмотрел на Питимбара. – А мне докладывают иное.

– Тебя обманывают. Поверь мне, страна гибнет, – печально отвечал Питимбар.

– В чем это выражается? – с большим сомнением спросил Ашока.

– Все только и говорят о величии страны, – ну и о твоем величии, конечно.

– А это плохо?

– Это, как туман, который обволакивает все вокруг и не дает видеть вещи такими, как они есть. Под его прикрытием легко скрываться негодяям, дабы творить свои неблаговидные делишки, – неужто ты не понимаешь этого? А еще говорят, что ты умен, – с удивлением развел руками Питимбар.

– Не забывайся! – с раздражением проговорил Ашока. – Скажи мне лучше, почему ты считаешь любовь к своей стране тленом и разрушением.

– Об этом давно сказано. Вот прочти, я принес специально для тебя изречения одного мудреца, – Питимбар подал Ашоке свиток.

– У меня сегодня день приобщения к мудрости, – сказал Ашока, начиная читать: «Возвеличивание своей страны есть чувство неестественное, неразумное, вредное, причиняющее большую долю тех бедствий, от которых страдают люди. Разве не очевидно, что особенности каждого народа служат главным препятствием братского единения народов? Опомнитесь, люди, и, ради своего же блага, – и телесного, и духовного – подумайте о том, что вы делаете! Подумайте, что вы не сыны каких-либо стран и народов, а сыны Божьи, и потому не можете быть ни рабами, ни врагами других людей».

– Теперь ты понял, почему повсюду у нас тлен и разрушение? Ну не глупцы ли мы?! – воскликнул Питимбар. – А хочешь, я расскажу тебе еще и притчу?

– Ты все время рассказываешь мне притчи, – заметил Ашока. – Ладно, говори.

– «Некий правитель созвал со всех концов своего государства мастеров и умельцев и сказал:

– Вы знаете, на что нужна каждая вещь, и можете определить ей цену. Так скажите же – велика ли цена мне? Только смотрите, не ошибитесь. За ошибку накажу сурово.

Выслушали мастера приказ правителя и задумались. Ни один не надеялся спасти свою жизнь и честь. Однако был среди тех мастеров умный старик, который много чего повидал на своем веку. И он так сказал своим товарищам:

– Ведите меня к его величеству. Я скажу, как велика ему цена, и спасу вашу честь.

Тогда мастера привели старика к правителю и доложили:

– Этот старик знает цену его величеству.

– Докладывай нам все, как есть, – приказал правитель, – не уменьшай и не прибавляй. Не то будешь строго наказан!

Старик поклонился и сказал:

– Цена его величеству – ломаный грош!

Услышал правитель, какая ему цена, и спросил старика:

– Как так? Почему такой правитель, как я, стоит всего только ломаный грош?

Старик ответил:

– Когда человек покупает раба, он заставляет этого раба выполнять всякие работы, нужные и ненужные, а сам ничего не делает. Но если кто-нибудь купит ваше величество, он не получит от этой покупки ни малейшей пользы. Не вы будете ему служить, а он вам. Да еще придется вас всячески ублажать и почитать, а толку от вас никакого. Вот почему цена вам – ломаный грош.

Правитель вначале рассердился и хотел наказать старика за дерзость, а потом призадумался и приказал его наградить».

– Это ты уже от себя добавил, хитрый шут! – рассмеялся Ашока. – Ладно, я не буду наказывать тебя, но и награждать не стану. Иди прочь, мне о многом надо подумать.

– Тогда вот тебе еще одна притча, – ответил неунывающий Питимбар. – Есть два случая, когда Бог не может не улыбнуться.

Когда человек тяжело болен и близок к смерти, а врач говорит матери больного: «Не бойтесь, я спасу его». Врач забывает, что в основе всякого события, в основе жизни или смерти лежит воля Бога. Поэтому, слыша такие слова, Бог улыбается, думая: «Каким глупым должен быть этот человек, который хвастается, что спасет жизнь своего пациента, умирающего по моей воле».

И еще Бог улыбается, когда два брата делят свое имение. Они измеряют землю и говорят: «Эта часть – моя, а та часть – твоя». И Бог улыбается, думая: «Вся Вселенная принадлежит мне, но эти глупые братья говорят: «Эта часть – моя, а эта – твоя».

– А кто такой Бог, по-твоему? – спросил Ашока. – О каком Боге ты говоришь?

– О, это каждый решает сам! – ответил Питимбар. – Для кого-то Бог – это Солнце, для кого-то – Луна, для кого-то – добро, для кого-то – зло; для некоторых Бог – это любовь, а для других – ненависть.

– Разве у каждого из нас свой Бог? – возразил Ашока. – А как же общие для всех боги или один общий для всех Бог?

– У каждого свой Бог, – упорно проговорил Питимбар. – А общие для всех боги нужны только за тем, чтобы легче было поклоняться этому своему Богу.

– Какой же Бог у меня? – спросил Ашока. – Отвечай, не бойся.

– Когда я тебя боялся? – обиделся Питимбар. – Ты же знаешь, что я боюсь только трезвости и женитьбы.

– А поскольку у тебя нет жены и ты никогда не бываешь трезвым… – начал Ашока.

– То я не боюсь никого и ничего, – закончил Питимбар.

– Вот дурак! – улыбнулся Ашока.

– Да, дурак, и всегда рад развеселить тебя, – подпрыгнул и поклонился Питимбар.

– Ну, так какой же он, мой Бог? – снова спросил Ашока.

– Твой Бог – душевный покой, – сказал Питимбар. – Ты совершил много зла в своей жизни, и поскольку душа твоя не зачерствела, она мучается и томится. Дай покой своей душе, царь, даже если во имя этого тебе придется расстаться со всем, что ты имеешь.

– Ты полагаешь, это так просто? – с иронией произнес Ашока.

– А вот тебе притча на прощание. Клянусь, что как только расскажу ее, тут же уйду! – Питимбар сложил руки на груди.

– Ты невыносим, – вздохнул Ашока.

– «Один царь отправился в паломничество по своей стране. На освещенном солнцем склоне горы он увидел сгорбившегося над работой почтенного старого человека.

Царь подошел к нему и увидел, что старик сажает маленькие, не больше года, саженцы.

– Что же ты делаешь? – спросил царь.

– Я сажаю ореховые деревья, – ответил старик.

Царь удивился:

– Ведь ты уже так стар. Зачем тебе саженцы, листву которых ты не увидишь, в тени которых не будешь отдыхать и не вкусишь их плодов?

Старик взглянул на него и ответил:

– Те, кто был до нас, сажали, а мы пожинали плоды. Теперь мы сажаем, чтобы те, кто будет после нас, тоже могли бы пожинать плоды».

– Ты опять что-то прибавил от себя? – с подозрением спросил Ашока.

– Нет, я рассказал слово в слово, ничего не убавив и не прибавив, – заверил Питимбар.

– Ты чересчур умен и правдив для дурака, – неопределенно проговорил Ашока.

– Нет, в самый раз! – не согласился Питимбар. – Люди теряются, когда слышат умные и правдивые слова, – а с дурака какой спрос? «Ну и дурак же он!» – скажут люди и успокоятся. Дуракам многое прощается, ведь каждому приятно почувствовать себя умным по сравнению с дураком.

– Хватит! – одернул его Ашока. – Проваливай, шут!

Питимбар вдруг перекувырнулся через голову и пропел петухом, захлопав руками по бедрам. Потом прошелся колесом, – и, булькая и повизгивая, скрылся за дверью.

Ашока расхохотался.

– Вот самый нужный человек в моем царстве, – сказал он себе.

Ашоке пока не удавалось пройти дальше третьей дхьяны, что вызывало у него крайнюю досаду, которая, в свою очередь, опрокидывала сознание на исходные, низшие позиции. Так было и в этот раз – Ашока уже чувствовал приближение четвертой дхьяны, но опять не достиг ее. Поддавшись досаде, он в один миг потерял все достигнутое и понял, что сегодня продолжать погружение бесполезно. С тяжелым вздохом поднявшись с подстилки, царь кликнул слугу и велел позвать Питимбара.

Ждать пришлось долго: ночь вступила в свои права и звезды ярко светили на небе, когда Питимбар вошел в беседку.

– Где тебя носит, дурак? – сердито спросил Ашока и опять почувствовал, что согрешил.

– Меня никто не носит, – напротив, я крепко спал, когда твои слуги отыскали меня, – возразил Питимбар.

– Ты пьян, как обычно? – Ашока с подозрением принюхался к нему.

– С утра ни капли, – бодро ответил Питимбар. – А утром, да, было дело – выпил немного.

– Как ты можешь столько пить, – проворчал Ашока.

– В твоих словах я слышу зависть, – расхохотался Питимбар. – Но что поделать, таким меня создала природа: есть люди, для которых вино губительно, есть и такие, у кого оно отнимает разум и силы, для меня же оно – лекарство для тела и души. А если бы ты знал, какие сны я вижу после него! Вот и сегодня мне приснился дивный сон – будто плыву я по большой реке, а вода в ней так легка и чиста, что небо, отраженное в ее потоках, не менее прозрачно, чем в воздушных высях. По берегам растут пышные зеленые деревья и яркие цветы, – лучшие, чем в твоем саду, – а среди них стоят люди в белых одеждах и машут мне пальмовыми ветвями. Лица людей светлы и радостны, на них нет и тени печали; эти люди говорят мне добрые, ласковые слова, которые греют мою душу.

Медленно, медленно плыву я, и все больше душа наполняется божественным светом; озаренный им, я выхожу на берег у истоков реки, – здесь стоит великолепный город с большими домами и широкими улицами. В нем нет крепостных стен, нет стражников и воинов; его жители заняты своими делами, которые выполняют с охотою и удовольствием.

Со всех сторон я слышу приветствия и отвечаю на них; между тем, подхожу к дворцу царя. Меня встречает высокий человек в простом холщовом одеянии, – он и есть царь, и ему не нужны роскошные накидки и золотой венец, потому что его царственность духовна, а не телесна, она величественнее и красивее всей роскоши мира.

Мы беседуем с ним о чем-то, я задаю ему какие-то вопросы, мучающие меня; его ответы ясны и понятны, и я удивляюсь, что сам не мог найти их…

Увы, твои слуги прервали мой сон! Но я не сразу пришел сюда: вначале мне было так горько вернуться к нашей жизни, что у меня сдавило грудь и мне стало тяжело дышать, – но после я понял, что все наши горести преходящи. Настанет время, и они уйдут без следа, рассеются, как призрачные видения, потому что их нет вовсе. Мир – это наше представление; сейчас оно грубо и безобразно, но когда-нибудь, мы прозреем и увидим, как он прекрасен. И тогда мы будем жить в согласии с ним, – мы будем счастливы и спокойны. А пока… Пока этого нет. Как сказал поэт:

– Почему ты, пьяница и шут, видишь такие сны, а я не могу видеть их? – с обидой спросил Ашока. – Разве я не следую теперь благородным правилам Будды, разве не стараюсь насадить их в моей стране?

– Все приходит к тому, кто умеет ждать, – ответил Питимбар. – Всему свое время и свое место, а роптать на природу и высший разум – пустое дело. Послушай-ка притчу о маленьком плоде манго.

– О, великий Будда, опять притча! – вздохнул Ашока. – Как у нас их любят рассказывать!

– Так что же ты вздыхаешь? Прими это как данность, – сказал Питимбар. – Слушай же мою притчу… «Однажды путник шел из одной деревни в другую. Пройдя полпути, он увидел красивую рощицу. Посреди рощицы росло дерево манго, ветки и листья его так густо переплелись, что ни один луч палящего солнца не проникал сквозь эту живую завесу. Путник не смог удержаться, чтобы не передохнуть немного под зеленым покровом. Оказавшись под кроной великана-манго, он присел у его ствола.

Как хорошо было здесь! Слышались нежные трели птичек, спрятавшихся в листве от полуденного зноя; время от времени набегал прохладный ветерок, лаская и освежая тело.

Путнику захотелось немного полежать. Он лег на травяной ковер, закинул руки за голову и стал рассматривать шатер манго. Сначала взгляд его коснулся ветвей.

«Да, – подумал он, – как они чудесны! Как приятно смотреть на них! А эти крошечные плоды! Они тоже прекрасны! Наверное, тот, кто создавал это дерево, предназначал их нарочно для пташек, которых здесь такое множество. Да, творец, видно, был неглуп».

Путник вытянул ноги, потянулся всем телом и опять задумался. «Но вот если бы мне, например, поручили это дело, я бы сделал не так, – продолжал он рассуждать. – Такое огромное дерево и такие малюсенькие плоды! Ведь они по величине почти такие же, как яблоки. Чувствуется, что творец здесь что-то не доделал. Вот, например, кокосовая пальма. Она хоть и высокая, но по сравнению с этим гигантом кажется маленькой. А тень у нее такая крошечная, что в ней нельзя укрыться. И в то же время орехи у пальмы огромные, чуть не с голову человека.

Или тыква: стебелек у нее совсем тоненький, слабенький, а плод – чуть не с дом. Да, творец, видно, все же неважно соображает!». Вот к какому выводу пришел путник. Довольный своим умом и тем, что нашел нелепость в самой природе, он ухмыльнулся и сладко заснул.

Вдруг что-то больно ударило его по лбу. Он вздрогнул, открыл глаза и вскочил. Возле него лежал плод манго. Ничего особенного не случилось: просто этот плод сорвался с ветки и свалился ему на голову.

Путник почесал ушибленное место, положил плод на ладонь и благодарно воззрился на него. «Как хорошо, что он такой маленький! А что было бы, если бы он оказался величиной с кокосовый орех?! Не сидеть бы мне больше здесь, не любоваться красотами природы. Нет, видно, природа все-таки знает, что делает!» – подумал он.

Он встал, отряхнулся, еще раз взглянул на маленький плод манго и зашагал своей дорогой».

– Так я должен возблагодарить природу и творца за то, что мне на голову не упал кокос? – сказал Ашока.

– Понимай, как хочешь. Притча заставляет задуматься, а выводы ты делаешь сам, – отвечал Питимбар.

– Я хотел найти у тебя поддержку, а ты только расстроил меня, – с укором проговорил Ашока.

– Сейчас ты расстроишься еще больше, – гляди, сюда идет великий визирь, – сказал Питимбар. – Он уже поднимается по лестнице.

– Кто его пустил?! – возмутился Ашока. – Здесь единственное место во дворце, где я могу выбирать, кого мне видеть… Спрячься куда-нибудь, – он тебя на дух не переносит, а разговор с ним и без того будет трудным.

– С удовольствием. Есть люди, от которых хочется спрятаться так, чтобы они никогда тебя не нашли, – ответил Питимбар и скрылся в темноте сада.

– Великий царь должен простить меня за то, что я нарушаю его покой, но дело, по которому я пришел, чрезвычайно важное и не терпит отлагательства, – с поклоном сказал Мукеш, входя в беседку.

– Говори, визирь, – Ашока уселся на свою подстилку.

– Удобно ли будет царю меня слушать? – Мукеш позволил себе выразить сомнение.

– Какая разница, кто на кого смотрит сверху вниз? – возразил Ашока. – Разве произнесенные слова от этого становятся менее или более значимыми?

– Как будет угодно великому царю, – вновь поклонился Мукеш. – Я хотел говорить с тобой об указах, которые ты повелел принять и исполнить.

– Так что же? – Ашока сделал вид, что не понимает.

– При твоем деде, величайшем царе Чандрагупте, друге и союзнике греческого царя Александра, самого великого правителя мира, были записаны законы, которые и поныне никто не отменил, и которые, благодаря своей четкости и разумности, еще долго будут определять порядок в государстве. Свод законов «Артхашастра» – высшая мудрость государственного управления, – сказал Мукеш.

– А составил «Артхашастру» визирь Каутилья; в ней он обобщил свои богатейшие познания и мудрые советы, – с улыбкой прибавил Ашока. – Чтобы мы делали, если бы у нас не было визирей!

– В этих законах намечены пути, которые ведут к созданию мощного и справедливого государства, во главе с сильным и умным правителем, – невозмутимо продолжал Мукеш. – Одна из книг «Артхашастры» так и называется: «О положении сильнейшего царя». Царь должен быть твердым в своих помыслах и действиях, говорится там: «Царь с грозным жезлом вызывает страх у людей, а у кого жезл мягкий, тем пренебрегают». Царь должен уметь использовать наказания; искусство управления государством может быть названо «наукой о наказании». Правительство только тогда может удержать в своих руках власть, когда решительно расправляется со своими противниками: с внутренними смутьянами, с теми, кто хочет расколоть страну, а также с изменниками. И царь, и его подданные должны соблюдать закон: «Соблюдение каждым своего закона ведет на небо, к вечности».

– Я знаю «Артхашастру», зачем ты мне это повторяешь? – сказал Ашока, стараясь сдержать раздражение.

– Нельзя нарушать законы страны, – повторил Мукеш. – и тот, кто нарушает их, является угрозой для государства.

– Какая глубокая мысль! – с иронией проговорил Ашока. – Поистине, ты, визирь, превзошел всех мудрецов на свете.

– Один из основных законов «Артхашастры» – разделение на касты, – не дрогнул Мукеш. – Кастовые разграничения должны быть, – при их нарушении мир погибнет от смешения каст.

Ашока нахмурился.

– Будда не признавал этого, – сказал он. – Люди делятся только на две касты: на людей добрых и на людей злых. Другого разграничения нет. Мы хотим создать государство для добрых людей, поэтому нашими законами станут благородные правила Будды. Мои указы – их воплощение в государственной жизни.

– Однако… – хотел возразить Мукеш, но Ашока перебил его: – Запомни и запиши, визирь! Я хочу, чтобы сказанное мною сейчас тоже стало законом.

– Я весь во внимании, великий царь, – бесстрастно ответил Мукеш, прекратив спор и достав из складок одежды папирус и стило. – Ни одно твое слово не будет утеряно.

– Я надеюсь, – строго сказал Ашока. – Итак, мои законы будут называться «эдиктами о дхарме». Начинаться они будут так: «Все люди – мои дети. Все чего я желаю для своих детей, а я желаю им богатства и счастья, того я желаю и для всех людей». Далее, «главная моя забота – о благосостоянии моих подданных, на заботе о немощных и неимущих. Для этого я повелеваю: пересмотреть все налоги и отменить те из них, которые обременительны для жителей нашей державы; принудительный труд также отменить, а за добровольный платить соразмерную ему плату, не ниже той, что будет установлена особым законом; запретить отъем имущества моих подданных за долги и вернуть им то, что было отобрано несправедливо».

Мукеш издал какой-то неопределенный звук, но ничего не сказал.

– Дальше, – продолжал Ашока. – «Отныне я назначаю «смотрителей дхармы». Их обязанностью будет забота о поддержании справедливости во всех уголках нашей державы. В том числе пусть следят за достойным содержанием заключенных в тюрьмах и их освобождением. Если «смотритель дхармы» скажет: «Этому узнику необходимо содержать семью», «Этого оговорили», «Этот стар», – то таких заключенных следует освободить». Здесь же запиши: «Мое единственное намерение в том, чтобы мои подданные жили без страха предо мной, могли мне доверять, и чтобы я мог дать им счастье, а не горе. Более того, они должны понять, что царь простит тех, кто может быть прощен». Все записал?

– Да, великий царь.

– Продолжаем. «Я повелеваю построить по всей нашей державе больницы для страждущих; мы позаботимся при этом и о лекарственных средствах, что необходимы для лечения, даже если их придется покупать в иных странах. Построить приюты для бездомных и сирот; устроить, к тому же, постоянную бесплатную раздачу еды тем, кто голоден и не может ее купить». В моей стране не должно быть не имеющих крыши над головой и голодных, каждый бездомный и голодающий – живой укор для правителя, – с чувством произнес Ашока. – Отдельно запиши: «Нельзя забывать и о братьях наших меньших, забота о которых самим Провидением вменена в обязанность человеку. Для этого, помимо лечебниц для людей, будут построены и лечебницы для животных. Охоту ради удовольствия я запрещаю навсегда; кроме того, в законы будет внесен список животных, на которых нельзя охотиться вообще. Веря в благородство человеческих душ и надеясь на обращение их к добру, я полагаю, что мои повеления сменятся со временем переубеждением, и в народе возрастет дхарма не убивать живых существ и не вредить им». Записал?

– Да, великий царь.

– Припиши сюда же: «Отныне запрещается также бесцельное выжигание лесов, ибо оно губит живых существ, населяющих леса, и превращает землю в пустыню». Это важно, иначе что мы оставим своим потомкам после себя? – задал Ашока вопрос, не требующий ответа. – Пока не записывай как закон, но пометь на будущее: построить по всей стране хорошие дороги, дабы люди могли удобно и легко доехать, куда им надо. Вдоль дорог посадить баньяны, чтобы давали тень, и заложить манговые рощи. Через каждый дневной переход устроить колодцы и гостиницы, и в разных местах водные резервуары для людей и зверей…

Будут и другие начинания, но пока вернемся к моим эдиктам. Записывай: «В нашей державе много разных вер и вероучений. Но тот, кто восхваляет свою веру, по причине излишней преданности, и порочит другие, имея мысль: «прославлю так свою веру», – только вредит ей. Поэтому полезно спорить и обсуждать, при этом слушая и уважая вероучения, проповедуемые другими. В нашей державе нет и не будет предпочтения одной веры перед прочими: я повелеваю, чтобы все разбирались в коренных вопросах других вероучений, и никто не посягал на них»… Разве я не прав, визирь? – спросил Ашока. – Пусть одни исповедуют учение Будды, другие – Джайны, третьи придерживаются древней веры, но разве это кладет вражду между нами? Каждая вера устремлена ввысь и, в конце концов, они сойдутся, как сходятся вверху стенки колокола или ступы. Вместе они одно целое, вместе они поддерживают ступу людского мира.

– Тебе виднее, великий царь, – уклончиво ответил Мукеш.

Ашока вздохнул:

– Запиши последнее на сегодня: «Но это лишь малые достижения. Подобные блага творили и прежние цари. Я же сделал это для того, чтобы люди следовали дхарме. Победу дхармы я буду считать своей наилучшей победой».

– Позволь мне задать тебе всего один вопрос, великий царь, – не выдержал Мукеш.

– Задавай.

– Зачем тебе все это надо? Наша держава и без того обширна и процветает, а ты достиг подлинного величия, – проговорил Мукеш с неподдельным волнением.

– Если я буду царем земных царей, принесет ли это мне счастье? Нет, потому что я буду только царем земных царей и никем больше, – а для счастья этого мало, – сказал Ашока. – Вот ты упомянул греческого царя Александра. Он создал державу, который не знал и, может быть, никогда не будет знать мир, – но был ли Александр счастлив? Нет, он умер в разладе с самим собой, в пьянстве и разврате, с помощью которых хотел забыться… Высшее и самое верное счастье человека – в чистоте и спокойствии его души. К этому я и стремлюсь, а поскольку Небо сделало меня царем, то добиться своего счастья я могу лишь сделав счастливыми моих подданных.

Мукеш бросил острый взгляд на царя, и в этом взгляде промелькнули жалость, презрение и злоба, – впрочем, Мукеш тут же отвел глаза.

– Но где взять деньги, чтобы выполнить твои повеления, великий царь? – спросил он. – Хоть наша казна полна, но она не выдержит таких расходов.

– У меня есть золото, – ответил Ашока. – Много золота. Тебе привезут его; проследи, чтобы оно пошло на осуществление моих эдиктов.

– Откуда это золото? – позволил себе удивиться Мукеш.

– Это мой личный трофей из Ориссы, – сказал Ашока. – Это золото было добыто неправедным путем, – пусть же оно пойдет на праведные цели!.. Больше я тебя не задерживаю, визирь.

Мукеш молча поклонился царю и вышел из беседки.

– Питимбар! – крикнул Ашока в темноту.

– Я здесь, – ответил Птимбар, выходя из сада.

– Ты все слышал?

– Каждое слово.

– Завтра же поезжай в Старый город, где хранятся сундуки с сокровищами, и перевези их в казну. Да скажи тому старику из Ориссы и его помощникам, чтобы они проследили за тем, как будет израсходовано золото. Я назначаю их помощниками казначея.

– Сделаю, – сказал Питимбар и вдруг рассмеялся.

– Ты что? – подозрительно посмотрел на него Ашока.

– Вспомнил одну историю из древней книги. Как-то одного мудреца, который был застигнут в момент любовного акта, спросили, что он делает. «Порождаю человека», – ответил он весьма хладнокровно, нисколько не покраснев, как если бы его застали за посадкой чеснока.

Ашока тоже засмеялся:

– Ну и при чем здесь это?

– А ни при чем! Просто пришло в голову; чего взять с дурака, – беспечно ответил Питимбар.

– Это точно, – усмехнулся Ашока. – Ладно, скажи-ка мне лучше, удастся ли мне установить законы дхармы в моем царстве? Почему сделанное мною не приносит результатов? Грустно, когда не видишь плодов своей деятельности.

– Я бы рассказал тебе притчу, но боюсь, ты опять рассердишься.

– Да уж говори, мало ли притч я наслушался, – разрешил Ашока.

– «У одного человека, носящего воду, было два больших горшка, висевших на конце шеста, который он носил на плечах, – начал Питимбар. – В одном из горшков была трещина, в то время как другой горшок был безупречен и всегда доставлял полную порцию воды. Треснувший же горшок доносил только половину.

Таблица с эдиктами царя Ашоки

Конечно, безупречный горшок гордился своими достижениями. А бедный треснувший горшок страшно стыдился своего несовершенства.

В один день он заговорил с переносчиком воды возле источника:

– Я стыжусь себя и хочу извиниться перед тобой.

– Почему? Чего ты стыдишься?

– Вот уж сколько времени я способен донести только половину моей ноши из-за трещины в боку, – сказал горшок.

Переносчик воды почувствовал жалость к старому треснувшему горшку, и ответил:

– Поскольку мы возвращаемся к дому, я хочу, чтобы ты посмотрел на свою сторону дороги.

Когда они поднялись на холм, треснувший горшок обратил внимание на превосходные цветы на своей стороне дороги. Тут водонос сказал горшку:

– Ты заметил, что цветы растут только на твоей стороне дороги, но не на стороне другого горшка? Он сохранил свою воду, но на его стороне не выросло ни одного цветка. А ты каждый день поливал землю, так что на ней взошли прекрасные цветы. Без тебя, такого, как ты есть, не было бы этой красоты!».

– Только от дурака и услышишь умные вещи, – сказал Ашока. – Но все же мне грустно.

– Ты уверен, что действуешь правильно? – спросил его Питимбар.

– Да, в этом у меня нет сомнений.

– Так вспомни «Махабхарату». Помнишь, принц Арджуна очень переживал из-за того, что его друзья и родственники воюют друг с другом. На что человек, который управлял его колесницей (на самом деле это был бог Кришна), объяснил ему, что делом настоящего воина и верующего является прежде всего выполнение своего высшего нравственного долга, то есть все той же дхармы: «Делай, что должно, и будь что будет». Это правило потом повторяли многие мудрецы, а один из них добавил: «Каждое дело исполняй как последнее в своей жизни. Не делай того, что осуждает твоя совесть, и не говори того, что не согласно с правдой».

– Что же, моя совесть чиста – сказал Ашока. – Но как мало поддержки я нахожу, – вот и визирь недоволен моими начинаниями!

– Недоволен? – переспросил Питимбар. – Ты наивен, царь! Недоволен он был раньше, а теперь стал твоим заклятым врагом.

– Почему?

– Он же тебе ясно объяснил: есть порядок, который нельзя нарушать. Есть законы «Артхашастры», есть деление на касты, есть наша традиционная древняя религия, единственная и истинная. А ты покусился на все эти святыни, расшатываешь государство и подрываешь его основы! – крикнул Питимбар, кривляясь. – Визирь – человек долга, он государственный человек. Во имя спасения царства он готов пожертвовать царем.

– Да… – протянул Ашока и призадумался. – Боюсь, что скоро я лишусь всего этого, – невесело улыбнулся он, кивнув на свои великолепные сады и огни дворца к югу от них.

– Делай, что должен, – и стоит ли горевать о гостинице? – бодро отвечал Питимбар.

– О какой гостинице? – не понял Ашока.

– Придется рассказать еще одну притчу, – Питимбар взглянул на Ашоку, тот махнул рукой.

– «Однажды святой вошел во дворец и присел отдохнуть. Спустя некоторое время мимо проходил царь и, удивившись непрошеному гостю, спросил:

– Знаешь ли ты, где сидишь?

Святой ответил:

– Я отдыхаю в гостинице для путешественников.

Царь сердито закричал:

– Разве ты не можешь отличить обычную гостиницу от царского дворца?

Тогда святой спросил у царя, кто жил во дворце до него.

– Мой отец, а до него – мой дедушка, и мой сын будет жить после меня.

– Так что же это, как не гостиница для путников? – спросил святой», – закончил свой рассказ Птимбар.

Ашока снова задумался, а затем сказал:

– Все верно – мы путники в этом мире, и он для нас лишь временное пристанище. Так надо ли менять вечное на временное?.. Ты успокоил меня; я пойду дальше к своей высшей цели и не буду заботиться о преходящем.

– Я с тобой царь, не забудь меня, – пропел Питимбар и сделал комичный поклон. – Шут везде пригодится, куда бы мы не попали!

* * *

Принц Самади вызвал во дворец садху – колдуна Свами, – это был самый сильный садху в стране. Свой магический дар Свами приобрел сам, а не получил по наследству, – стало быть, его магия была сильнее прочих: только тот садху, кто приобрел свой магический дар самостоятельно, овладевал энергией шакти, которая давала возможность совершать сложнейшие обряды. Кроме того, Свами знал наизусть древнюю книгу Атхарваведу, где описаны все магические ритуалы, заклинания и заговоры. Известно, что такие науки как медицина, физиология и астрология основаны именно на этой книге.

Обладая шакти и зная Атхарваведу, можно было, например, вызвать существа, лишенные телесной оболочки и управляющие законами природы. С помощью таких существ Свами ничего не стоило пройти невредимым через огонь или парить над землей, подобно легкому облачку. Для более значительных чудес следовало прибегнуть к поддержке чистых божеств – Вишну, Шиве, Ганеше и прочим, – а также к богам нечистым – богу смерти Яме, богу кладбищ Мадане, ну и конечно, к богине Кали.

Помимо этого, Свами водил дружбу с разными демоническими существами: с бесами-ракшасами, с бхутамовами, духами умерших, и с ведьмами-вампирами пидари. Устрашающий внешний облик демонов, их порочный образ жизни и порою недобрые помыслы не были свидетельством абсолютного зла, потому что и люди также часто являются носителями этих качеств, однако сохраняют добро в душе. В демонах, как и в людях, было что-то злое, а что-то – доброе; все зависело от обстановки и степени приложения добра и зла.

Садами вызвал Свами для того чтобы он навел порчу на царя Ашоку: садху мог навести порчу на любого человека и не видел в этом греха, ибо все определяет карма – если садху навел на кого-то порчу, то этот человек получил наказание за свои деяния в прошлой жизни. А садху является лишь исполнителем воли всемогущих богов.

Для начала Самади решил устроить Свами испытание: хотя слава этого садху была велика, и его дар не нуждался в подтверждении, но принц не верил никому. Вначале он попросил Свами поднять в воздух кресло, на котором сидел. Свами нахмурил брови и погрузился в глубокую медитацию; затем, с закрытыми глазами, он протянул обе руки к креслу, – через мгновение оно поднялось вверх и, слегка развернувшись, повисло в воздухе на высоте около пяти локтей. Самади вскрикнул от ужаса и велел садху вернуть кресло обратно. Переведя дух, Самади стал приказывать Свами поднять то одну, то другую вещь из тех, что стояли в зале, – Свами исполнил все это и даже доставил по воздуху плоды из дворцового сада.

Свами окончательно избавился от подозрений, когда попросил Свами пересказать содержание двух записок, которые царица Кумари хотела передать Ашоке сегодня утром: Свами пересказал их слово в слово. Это записки никто не мог видеть, потому что царица писала их в присутствии одного Самади, а после, передумав, сожгла при нем же.

– Ладно, начинай, – сказал Самади. – Но помни, если кто-нибудь узнает об этих заклинаниях, я не дам за твою жизнь ломаного гроша.

– Я не дал бы ломаного гроша ни за чью жизнь, ибо этот товар в один миг может исчезнуть, – бесстрастно возразил Свами.

– Ты меня понял, – с угрозой повторил Самади. – А теперь приступай.

Свами начертил на полу чакру, магический круг, и покрыл его треугольниками, шестиконечными звездами и вставленными друг в друга квадратами со священным слогом «Ом» в середине. Это были янтры – ловушки для тех земных и потусторонних сил, которые Свами привлекал для обряда. По сторонам магического круга Свами поставил семь зеркал из гладкой бронзы и светильники возле них; около зеркал положил восковые фигурки в короне, потом достал семь иголок и завернул каждую в черный шелк.

– Дворец царя и проклятие царю, – сказал он. – Повторяй за мной, принц. Да будет проклят, живущий здесь, – Свами воткнул первую иглу.

– Да будет проклят живущий здесь, – повторил Самади.

– Да будет проклят враг мой, – воткнул Свами вторую иглу.

– Да будет проклят враг мой, – повторил Самади.

– Да будет наказан живущий здесь враг, – Свами воткнул третью иглу.

– Да будет наказан живущий здесь враг, – повторил Самади.

– Как эта острая игла, так острая стрела духа зла направлена моей рукой, – говорил Свами, вонзая в фигурки иглы. – Как этот воск липнет к железу, так мои слова и духа зла липнут к этой игле.

Самади повторял за ним.

– Быть тебе ничейным, никчемным и ничтожным. Счастье твое себе забираю, а тебя ни с чем оставляю, – Свами воткнул оставшиеся иглы.

– Счастье твое себе забираю, а тебя ни с чем оставляю, – повторил Самади.

Свами обратился лицом на юг, по направлению к царству мертвых, и взял в левую руку жезл с семью кольцами. Сотрясая им, Свами стал произносить какие-то непонятные слова, повторяя их снова и снова. Он выкрикивал их все громче и громче, так что в голове Самади они сложились в странную мелодию. Ему показалось, что и стены, и потолок, и пол, и воздух в зале, и звездное небо за окном колеблются и раскачиваются под звуки заклинаний колдуна; Самади провел рукой по лицу, отгоняя наваждение, и увидел, как Свами подносит ему чашу.

– Выпей, принц, – сказал он. – Это напиток Сома, напиток Луны.

– Вперед выпей ты, – Самади подозрительно посмотрел на колдуна.

В глазах Свами мелькнула усмешка, он отпил из чаши и протянул напиток принцу. Самади выпил, вкус был терпкий и острый; голова у принца пошла кругом, он ощутил необыкновенный прилив энергии в теле, еще миг, и он полетел бы.

– Теперь мы узрим будущее, – услышал Самади слова колдуна.

Зал исчез, Самади увидел землю с высоты. На ней стоял царский дворец и Самади устремился к нему. Дворец приблизился, вырос в размерах, крыша его вдруг пропала, и Самади заметил человека, сидящего на троне. Человек увеличился, и Самади узнал себя.

– Так я царь! – воскликнул он. Дворец затрясся, закружился, все его линии искривились и спутались в огромный пестрый клубок, который провалился в непроницаемую тяжелую мглу.

– Ах! – закричал Самади и со стоном упал на землю.

– Дальнейшее тебе ни к чему, – раздался голос садху. – Придет время, все узнаешь. А теперь спи, – скоро тебя позовут.

…Сколько он проспал, Самади не смог бы сказать. Его разбудил голос рабыни:

– Мой господин! Мой господин! Великая царица просит вас прийти к ней!

Самади открыл глаза: он лежал одетый, в своей спальне; его голова была ясной, только кружилась немного.

– Иду, – ответил он, поднимаясь с кровати.

В покоях царицы его ждали сама она и великий визирь.

– Слава и удача тебе, принц! – Мукеш низко склонился перед принцем.

– Зачем ты пришел так поздно? – спросил Самади. – Уже ночь: я слышал, как заступила ночная стража.

– Выслушай его, он будто прочел наши мысли, – сказала Кумари. – То, о чем я собиралась говорить с царем, то, о чем я хотела написать ему, уже сказано визирем.

– Неужели? – Самади бросил на Мукеша недоверчивый взгляд. – Так о чем ты говорил с царем?

– Содержание нашей беседы вряд ли заинтересует царевича, – скучные дела, – важна сущность того, о чем мы говорили, – ответил Мукеш. – Царь по-прежнему полон решимости сломать здание государства. Он отвергает наши законы и обычаи и хочет ввести новые.

– Что значит «новые»? – спросил Самади.

– Я неправильно выразился, да простит меня царевич, – Мукеш приложил руку к груди. – Новых законов не будет вообще: все что происходит в стране, от верха до низа, от края до края, должно подчиняться дхарме и только дхарме.

– Царь сошел с ума! – воскликнул Самади. – А как же войско, стражники, суды, тюрьмы, чиновники?

– Царь считает, что скоро можно будет обойтись без них, – сказала Кумари.

Самади издал какой-то булькающий звук:

– Безумец! Тогда и царь будет не нужен!

– И визирь тоже не понадобится, – Кумари с лукавой усмешкой взглянула на Мукеша.

– Такого не будет никогда, – твердо произнес он. – Наш царь забыл о настоящей жизни. Государство в том или ином виде существует с тех пор, как боги создали людей: даже у диких племен, живущих в джунглях, есть подобие государства – власть одних над другими, а также порядки, которые должно соблюдать; есть и наказание за нарушение этих порядков и за покушение на власть. Без этого человек превращается в опасное животное, которое в любой момент способно причинить вред окружающим или самому себе.

Мудрец сказал: «Государство – не что иное, как намордник для усмирения плотоядного животного, называющегося человеком, для придания ему отчасти травоядного характера». Другой мудрец учит нас: «Государство существует не для того, чтобы превращать земную жизнь в рай, а для того, чтобы помешать ей окончательно превратиться в ад».

Очевидно, что все усилия, все методы и средства государства являются необходимыми, удерживающими людей в рамках, в которых они сами себя не способны удержать. Люди не делаются лучше, они становятся только хуже: пороки, свойственные человеческой природе, усиливаются со временем, и если их не сдерживать жестко и решительно, человечество погибнет. У диких людей пороки тоже дикие, примитивные; у людей развитых – развиты и пороки: они изощренные, глубокие и куда более опасные, чем пороки примитивных людей.

Разве можно это исправить? Сколько людей захотят исправиться? Единицы! Для них государство, может быть, не нужно, но подавляющее большинство людей воспримет любое его ослабление как вседозволенность, – и страшно себе представить, что тогда произойдет!

Порочные страсти, бушующие в душе человека, неистребимы: они сродни тем страстям, что бушуют в мире, во всей Вселенной. Без них не было бы ничего, их можно назвать силами зла, но можно – силами созидания. Земля – часть этого бушующего мира; не забывайте, она была одной из адских планет, пока Кришну не спас ее из ада. Но страсти продолжают кипеть на ней поныне, – и будут кипеть, пока она есть. Царь хочет остановить их, он хочет покоя, значит, смерти всему земному, но, к счастью, кипение страстей, пороки, а стало быть, жизнь еще долго будут существовать, – и вместе с ними государство было, есть, и будет! – закончил свою речь Мукеш.

– Первый раз вижу его таким взволнованным, – шепнула Кумари сыну. Самади отмахнулся от нее и спросил Мукеша: – А если оставить все эти заумные вещи? Что нам делать, визирь?

– Ждать, – коротко ответил Мукеш.

– Чего ждать? – не понял Самади.

– Ждать своего часа, – пояснил Мукеш. – Царь сам готовит свое падение. Скоро в стране начнется смута: брат восстанет на брата, сосед – на соседа. Много будет воровства, много преступлений, – и вот тогда придет наш час. Ты и великая царица, – Мукеш поклонился Кумари, – станете олицетворением порядка, и власть сама придет к вам в руки.

– Ждать, ждать, ждать! – раздраженно пробормотал Самади. – Сколько можно ждать!

– Он молод и нетерпелив, – сказала Кумари визирю, – но царь из него выйдет неплохой.

– Особенно, если ты будешь помогать ему, великая царица, – почтительно проговорил Мукеш.

– И ты, великий визирь, – ответила она.

Самади пробурчал что-то невнятное и отвернулся от них.

Раньше Ашока любил бывать в этих пещерах, но теперь не мог найти здесь уединения, – паломники, приходящие к Будде, неотступно следовали за царем и просили разрешить их споры. Дело доходило до серьезных столкновений, об одном из них царю рассказал Питимбар, приехавший сюда за несколько дней до Ашоки.

– Ссора произошла из-за воды: есть ли в ней тайная сила, и может ли вода очищать грехи. Одни говорили, что может, другие возражали, что нет, – говорил Питимбар. – Я хотел успокоить спорщиков, мне вспомнилась притча об очищении от грехов. Ты, конечно, слышал ее?

– Нет, – ответил Ашока, – но, может быть, мы обойдемся без нее? Сейчас не время для притч.

– Отчего же, разве мы куда-нибудь торопимся? – возразил Питимбар, – Если я не расскажу тебе притчу, мой рассказ потеряет всю свою соль, – а кому нужна безвкусная пища?

– Ох, – вздохнул Ашока, – рассказывай уже.

– «Каждые двенадцать лет на реке Ганг совершается обряд очищения от грехов. Один паломник, собираясь совершить священное омовение, зашел к известному своей праведной жизнью мудрецу, чтобы получить от него благословение. Узнав, что тот собирается совершить обряд очищения, мудрец сказал:

– Ну что ж, прекрасно. Погрузись разок и за меня, ведь я не пойду, вода холодная. Еще я боюсь: ведь так много людей сбрасывают свои грехи в Ганг, что входить в реку опасно – ко мне могут прилипнуть чьи-нибудь грехи.

Человек удивился:

– Вы шутите?

– Ты видел огромные деревья, которые стоят на берегу Ганга? – спросил мудрец.

– Да, – ответил паломник. – Двенадцать лет назад я совершал омовение и видел эти гигантские деревья.

– А знаешь, для чего они там растут? Я открою тебе их назначение. Ты совершаешь омовение, но грехи боятся не Ганга, они боятся холодной воды. Когда ты погружаешься, они выскакивают, садятся на деревья и поджидают, а когда ты выходишь, они прыгают на тебя; иногда бывает, что и какие-нибудь чужие грехи тоже прыгают на тебя. Они видят, что ты такой чистый, хороший – они достаточно мучили кого-то, а теперь хотят помучить тебя. Так что будь осторожен, проходя после омовения под этими деревьями.

– Как я могу быть осторожным? – закричал паломник. – Я ведь не могу видеть грехов!

Мудрец сказал:

– Дело твое, – подумай, спешить некуда.

Паломник был смущен и не спал всю ночь, мучительно размышляя; в конце концов, он отказался от обряда очищения».

– Забавная притча, – заметил Ашока. – Она ничего не объясняет, но может примирить.

– А вот и нет! – воскликнул Питимбар. – Посмотри на мои синяки: едва я рассказал эту притчу, как на меня набросились и те, кто выступал за тайную силу воды, и те, кто был не согласен с этим. Мне порядочно досталось от тех и других.

– Неужели? Раньше у нас не было рукоприкладства, – Ашока погрустнел. – Если из-за такой малости вспыхивают ссоры, да еще между последователями Просветленного, да еще в этом священном месте, чего же нам ждать в будущем во всей стране, межу людьми разных верований и обычаев?

– Не думай о будущем, – беспечно отозвался Питимбар. – Сколько раз мы говорили с тобой о твоем пути: ты выбрал его правильно. Не твоя беда, что в мире по-прежнему существуют гордыня и спесь, алчность и зависть, злоба и жестокость. Одни люди не хотят избавиться от них, другие не могут, но ты сделал все что мог, – все, к чему призывал тебя твой долг. Помнишь притчу о цветах? Ты полил их, и они взойдут. Может быть, это будет не скоро, может быть, пройдет много времени, но цветы взойдут.

– Но я не могу не думать о моей стране и моем народе, – сказал Ашока. – Я все еще царь.

– Да, этой твой последний недостаток, – согласился Питимбар. – Но будем надеяться, что скоро ты избавишься и от него. Послушай еще притчу в утешение: «Жил один человек, который принес мудрецу камень и сказал:

– Пожалуйста, благослови этот камень и меня!

Мудрец взял камень и положил его на землю.

– Теперь он благословлен, – сказал мудрец, – потому что он на своем месте. Находясь в руке, он всегда в неустойчивом положении, так как он зависит от тебя с того времени, когда ты поднял его и держишь. Пусть же он лежит на земле и занимает свое собственное место, чтобы быть спокойным и независимым. А теперь я благословляю и тебя! Я благословляю тебя и твою душу!».

– Ладно, – сказал Ашока, – считай, что ты меня утешил. А теперь оставь меня, я пойду в пещеру Будды. Я хочу побыть там один, пока еще кто-нибудь не пришел ко мне со своими вопросами.

– Откройте! Откройте же! Да что вы там, спите, что ли! – отчаянно колотил в ворота дворца запыхавшийся гонец.

Наконец, в воротах открылось окошко.

– Кто ты? – спросил сонный голос.

– Так и знал, что они спят: никто на свете не спит больше, чем стражники, – проворчал гонец, а вслух сказал: – У меня важные вести к великому царю, я гнал лошадь от самого Саранганатха.

– Не знаем мы никакого Саранганатха, – зевая, ответили ему. – А к царю тебе все равно не попасть.

– Это почему? – удивился гонец.

– Да уж потому… – неопределенно ответили за воротами. – И чего было так стучать, – зря только переполошил. «Важные вести, важные вести!» – передразнили гонца.

– Пустите меня к царю! – закричал он. – Кто вы такие, чтобы решать, важны мои вести или нет!

– О, боги, какой настырный! – сказали за воротами. – Да пусть себе идет, нам-то что? Его голова покатится в случае чего, – раздался второй голос. – А пароль? – спросил первый голос. – А какой у нас пароль сегодня? Уж не «ураган» ли? – спросил второй. – Нет, это давно отошло. Теперь у нас все больше «львы» да «леопарды»… Ага, вспомнил, со вчерашнего дня пароль – «пантера»! Эй, ты, гонец, какой у нас пароль?

– «Пантера», – повторил гонец.

– Ну, так и быть, заходи, – ему открыли ворота.

Внутри дворца было такое же сонное царство, как у ворот: слуги спали в тени комнат, укрывшись от мух платками, служанки посапывали под кисейными покрывалами, главный дворцовый управитель храпел на кушетке перед царскими залами, здесь же дремали, прислонясь к стене, два воина из охраны царя.

Гонец покашлял.

– Что? Кто? – вскочил дворцовый управитель; вместе с ним встрепенулись и воины у дверей. – Ты куда? Зачем?

– Я гонец. Прибыл с важными известиями из Саранганатха, – сказал гонец.

– Сейчас доложу, – с тяжелым вздохом ответил дворцовый управитель и пробормотал, открывая двери: – «Важные известия, важные известия» – какие могут быть у нас важные известия?

…Войдя в зал, гонец растянулся перед царским троном и закричал:

– Великий царь, беда!

– Что ты так кричишь? – раздался недовольный женский голос откуда-то из угла.

Гонец поднял голову и увидел, что трон пуст, а в углу зала открылась маленькая дверца и из нее вышла царица Кумари.

– Какая беда? – спросила она, поднимаясь на трон.

Гонец смутился.

– Да простит мою дерзость великая царица, но мои слова предназначены лишь для царя, – осмелился возразить он.

– Ты можешь сообщить великой царице все, что хотел сказать царю, – из дверцы появился визирь Мукеш. – Она управляет страной, пока царь в отъезде.

– Да, но… – замялся гонец.

– Сказали же тебе, она управляет страной! – из дверцы выбежал еще и царевич Самади. – Она и я! Говори, если не хочешь потерять голову!

– Говори, не бойся, – ласково улыбнулась царица Кумари.

– Говори, с чем ты приехал, – сурово произнес визирь.

– Говори же, болван, пока твоя голова еще на плечах! – раздраженно воскликнул царевич.

Гонец решил больше не возражать.

– Беда, великая царица, – сказал он. – Ришипаттана охвачена восстанием, бунт грозит перекинуться и на другие области страны.

– Мы знали, что этим кончится! – злорадно выпалил Самади. – Визирь, ты не ошибся!

Кумари сделала предостерегающий жест, призывая его замолчать, а Мукеш нахмурился.

– Встань и расскажи, как это случилось. Подробно, не упускай даже мелочей, – приказала Кумари гонцу.

– Все началось в городе Саранганатхе. Великая царица, знает, конечно, какие великолепные храмы, какой монастырь там построены.

– Да, мы знаем, сколько это стоило! – не выдержал Самади. – Учение Будды разорило нашу казну.

– Царевич! – с укором произнесла Кумари.

– Разве я не прав? – обиделся он и взглянул на Мукеша.

– Деньги были не из казны, – уклончиво ответил визирь.

– А откуда же? – удивился Самади.

– Пусть гонец продолжает, – сказала Кумари.

– Там же, в Саранганатхе, в Оленьем парке благородный царь Ашока выстроил большую ступу, в которую заложили останки Будды, заключенные в мраморную урну, а возле ступы была возведена колонна с четырьмя львами наверху. Эта колонна столь высока, что если десять человек немалого роста встанут на плечи друг друга, им не достать до вершины; по сторонам же колонны великий царь велел установить каменные скрижали с законами праведной жизни, – на одном дыхании произнес гонец.

– Зачем ты это рассказываешь? – снова не выдержал Самади.

– Но великая царица приказала не упускать даже мелочей, – сказал гонец.

– Не мешай ему, пусть говорит, – Кумари слегка тронула сына за руку. – Продолжай, гонец.

– Вот я и говорю, в Саранганатхе все началось, как раз около ступы и колонны, – продолжил гонец. – Как обычно, здесь стоял «смотритель дхармы», который по царскому приказу зачитывал законы праведной жизни для тех, кто сам не умеет читать. Откуда ни возьмись, к нему прицепился голый отшельник, который неподалеку славил своего великого святого – Джайну. Они вечно ходят голыми, вера у них такая.

Кумари улыбнулась:

– Да, мы видели их в нашем городе. Одному я дала денег на одежду, подумав, что ему не на что купить ее; он с отвращением швырнул деньги на землю, сказав, что ни в чем не нуждается, а более всего презирает металл, за который все в нашем мире продается и покупается.

– Сумасшедшие, – зло прошептал Самади. – Все с ума сошли, живем в окружении безумцев.

– Да, да, они такие! – подхватил гонец слова Кумари. – Ужасно отчаянные, а уж спорить с ними, – спаси нас боги!.. Вот, голый, стало быть, прицепился к человеку у колонны, – а тот, нет чтобы промолчать, тоже стал с ним спорить.

– О чем же был спор? – поинтересовалась Кумари.

– Прости, великая царица, но мне трудно уразуметь, в чем они не сошлись, – признался гонец. – Я привез донесение об этом деле, – может быть, тебе самой будет угодно разобраться в нем? – он протянул царице свиток.

– Пусть великий визирь посмотрит, – ответила она. – Он лучше в этом разбирается.

Визирь поклонился ей, взял свиток и бегло прочел отдельные фразы:

– «Последователь Джайны утверждал, что тот, кого называют Просветленным (Буддой) – самозванец, присвоивший учение двадцати четырех тиртханкаров, последним из которых был Шри Махавира, а первым – великий царь Ришабха, живший во времена, когда люди еще не умели писать и считать. Сам царь богов Индра повелел якшам и якшиням следить за благополучием тиртханкаров и наставлять их на истинный путь. Очистив же душу, титханкары стали бхагаванами».

– Кто такие «тиртханкары» и «бхагаваны»? И кто такие «якши» и «якшини»? – спросил Самади. – Никогда не слышал о них.

– Не мешай! – одернула его Кумари.

– «Будда не понял даже того, что есть четыре формы души человека, страдающей из-за кармы и наказанной воплощениями в сансаре. Эти формы: недочеловек, человек, сверхчеловек и существа ада, – читал Мукеш. – Далее. Будда не знал мантру Навокар, необходимую для того чтобы освободится от кармы и приобрести божественное чистое сознание, восприятие и счастье. Мантру Навокар следует петь в любое время дня и ночи, показывая тем самым: 1) уважение душам, заключенным все еще в человеческие формы, 2) полностью освободившимся душам, 3) духовным учителям и всем монахам. Стремящийся к освобождению от кармы должен с пением Навокара бродить по стране в простой одежде или совсем обнаженный; волосы носить запрещается, – их нужно не просто выбривать, а вырывать с корнем… Величайший грех – причинение вреда живым существам, поэтому надо процеживать питьевую воду, чтобы там случайно не оказались какие-нибудь мелкие букашки, специальной метелкой подметать себе дорогу, дабы не раздавить муравья или червяка, и строго запрещается передвигаться или что-либо делать ночью, ведь в темноте можно случайно нанести вред живому существу.

Далее. Так называемый Будда не придавал должного значения химсе, «ненасилию», – он ставил его в ряд с прочими добродетелями. Между тем, химса является основополагающим принципом освобождения от кармы, его несоблюдение делает бессмысленным выполнение других принципов. Химса означает непричинение вреда или оскорблений всему живому ни непосредственно, ни косвенно. Нельзя также произносить речей, способных обидеть кого-либо; нельзя и в помыслах своих обижать людей, пусть и враждебных тебе.

Вот чему учил Джайна, – его учение древнее и выше пустого и поверхностного учения Будды, а значит, распространяющие слова последнего – глупцы и невежды!».

– Что ты на это скажешь, визирь? – Кумари посмотрела на Мукеша.

– Я скажу, что зря нас, государственных мужей, обвиняют в жестокости. Наша жестокость – ничто по сравнению с жестокостью и непримиримостью тех, кто призывает к абсолютному добру, – ответил Мукеш.

– Ай да визирь! Ты еще и мудрец, к тому же! – воскликнул Самади.

– Чем же закончился этот спор? – спросила Кумари гонца.

– Последователь Будды возражал последователю Джайны; они так горячо спорили, что вокруг них собралась толпа. Одни приняли сторону буддиста, другие – джайниста, и вскоре началась потасовка, – ответил гонец. – Не прошло и часа, как весь город был охвачен волнениями, потому что последователи нашей старой веры тоже пустили в ход кулаки. Народ раскололся и взбунтовался, люди обвиняли друг друга во всех смертных грехах: в корысти, стяжательстве, воровстве, в неуплате долгов и стремлении жить за чужой счет. Кроме того, говорили о разбое, убийствах и насилиях, – причем, каждая сторона твердила о своей невиновности, а противников объявила просто-таки исчадьем ада. Бунт принял такие опасные размеры, что властям пришлось применить силу, – а винили во всем царя Ашоку, который довел страну до эдакого безобразия.

– А помнишь, как ты славил его после победы над Ориссой? – ухмыльнулся Самади.

Гонец испугался.

– Ну я… Просто… Это же не мои слова, – смешался он.

– Не бойся, тебя здесь никто не обидит, – ободряюще проговорила Кумари. – Наоборот, ты будешь вознагражден за усердие. Вот тебе лично от меня, – она сняла перстень с пальца и дала ему.

– О, великая царица! Какое счастье, что ты у нас есть! – вскричал гонец, упав к ее ногам.

– Иди, я тебя больше не задерживаю, – сказала она.

– Кстати, тебе не обязательно держать язык за зубами, – прибавил Мукеш. – Будет неплохо, если как можно больше людей узнают про то, что ты нам здесь рассказал.

– Я понял, великий визирь, – хитро улыбнулся гонец, поднялся с пола и, кланяясь, вышел из зала.

– Вот и пришел наш час, – сказала Кумари. – Что будем делать, визирь?

– Править, – коротко ответил Мукеш. – Ты, великая царица, и ты, великий царевич, находитесь здесь, в столице, а царь – неизвестно где. Между тем, обстановка в стране такая опасная, что решения надо принимать немедленно, – так, кому же, как не вам, принимать их? Я заготовлю указы, которые вам следует подписать в первую очередь: исполнение этих указов будет означать, что вы правите страной.

– Но что если царь не захочет смириться с этим? Если он вернется, он может сделать с нами все что захочет, и тогда… – с большим сомнением протянул Самади.

– Прояви твердость, действуй, как подобает мужчине и царю, – сказала Кумари. – Или ты хочешь вечно оставаться в тени?

– Нет, однако… – Самади не закончил и вытер вспотевший лоб.

По лицу Мукеша промелькнула презрительная гримаса.

– Царь не станет наказывать вас, – сказал он серьезно и убедительно. – Я полагаю, – и у меня есть все основания считать так, – что Ашока оставит царствование.

– Почему? – одновременно спросили Кумари и Самади.

– В последнее время власть явно тяготит его: проникнувшись идеями Будды, он отстранился от мирских забот, – но для того чтобы вернуться к царствованию, для того чтобы править жестко и решительно, ему надо будет отказаться от этих идей. Это возможно, но маловероятно, – царь слишком проникся ими. Это уже не прежний Ашока, властный правитель и суровый полководец, он превратился в отшельника, в монаха, в нем не осталось ничего царственного. Незачем бояться его, он не опасен.

– Хорошо, если ты не ошибаешься, – глухо проговорил Самади.

– За всю свою жизнь великий визирь ни разу не ошибался, – с улыбкой возразила Кумари. – Можешь не сомневаться, что он не ошибается и сегодня, в столь ответственный момент. Ты ведь все тщательно взвесил, визирь, отмерил и перемерил?

– Зачем тебе был бы нужен иной визирь, великая царица? Меня ценят именно таким, каков я есть, – сказал Мукеш.

– Мы высоко ценим твои заслуги и твои таланты, великий визирь, – ответила Кумари. – Ты еще увидишь, как велика будет наша благодарность.

– Да, еще увидишь, – пробурчал Самади.

– О, я не сомневаюсь в вашей щедрости и благородстве, – Мукеш приложил руку к сердцу. – Для меня счастье служить надежной опорой вашей власти.

– Без которой рухнет все здание? – лукаво прищурилась Кумари.

Царь и его окружение

– Великая царица хорошо меня поняла, – ответил Мукеш.

– Мы всегда отлично понимали друг друга, – сказала Кумари.

* * *

Ашока сидел на плоском камне на вершине горы и смотрел вниз. Там простирались бескрайние леса, в которых кипела бурная, сложная и тяжелая жизнь, но отсюда, с вершины все казалось спокойным и гармоничным. Небо, горы и земля составляли часть великого неповторимого мира, несравнимо большего, чем земной мир с его мелкими страстями.

Питимбар прав, думал Ашока, когда-нибудь люди увидят величие и красоту мироздания, и тогда страсти утихнут, пороки исчезнут, жизнь преобразится и засияет чистым светом. Нам не дано дожить до этого, – во всяком случае, не в нынешнем воплощении, – но это будет, а значит, нечего тревожиться, нечего бояться. Да, мы сделали все что могли, и уйдем с достоинством; мы оставляем этот мир без горьких сожалений, с верой и надеждой в его светлое будущее.

Ашока вздохнул и взглянул на высокие белые облака, плывущие в небе. Тень от них скользила по горам и лесам, которые на мгновение делались скучными и унылыми, чтобы вновь вспыхнуть яркими красками. Теплый ветер растрепал волосы царя, он поправил их и с наслаждением подставил лицо под его порывы. Хорошо, сказал себе Ашока, хорошо…

Тихий и умиротворенный спустился он с горы, выпил воды из родника и умылся.

– Меня никто не спрашивал? – спросил он людей, что были здесь.

Они робко ответили:

– Великий царь, в деревне за ручьем тебя ждет человек, приехавший из города.

Ашока удивился такому их ответу и с неприятным чувством пошел к мосту через ручей.

– А, вот ты где, а я уже хотел послать за тобой! – услышал он уже издалека голос Питимбара. – Говорят, царь поднялся на гору и сидит там, – а сколько еще просидит, неизвестно.

– Зачем я тебе понадобился? Отвечай без ужимок и шутовства, – недовольно сказал Ашока.

– Ну вот, опять ты приказываешь шуту не быть шутом, – отозвался Питимбар. – Впрочем, ты прав, я сейчас не шут, но посол.

– От кого же? – нахмурился Ашока.

– От великого царя Ашоки. Я привез тебе его указы: отойдем в сторонку, я тебе расскажу о них, – ответил Питимбар. – Они такие суровые и грозные, что попробуй их не исполнить.

– Что за чушь ты несешь, – сморщился Ашока. – Ты, как всегда, приложился к кувшину вина?

– Ни в одном глазу! – обиженно вскричал Питимбар. – Я мчался к тебе, как ураган, а разве ураган бывает пьяным?

– Так что же за указы? Говори яснее, – Ашока злился на самого себя за свое раздражение.

– Первый касается увеличения налогов, он отменяет твой прежний указ о пересмотре их в сторону уменьшения. В нем же говорится об обязанности должников, каким бы тяжелым ни было их положение, выплатить все их долги, – особенно долги перед государством. У тех, кто не выплатит, будут отнимать имущество, – сообщил Питимбар.

Ашока так изумился, что не смог произнести ни слова и только развел руками:

– Но…

– Погоди, это еще не все, – продолжал Питимбар. – Второй указ касается больниц, приютов для бездомных и гостиниц для путников. В нем говорится, что они не оправдывают свое предназначение и обременительны для казны, поэтому большая часть их будет закрыта, а на содержание остальных будут собирать пожертвования. То же относится к приютам для животных.

– Но кто… – хотел спросить Ашока, однако Питимбар перебил его:

– Третий указ гласит, что отныне наша древняя вера является главной в стране. Остальные вероучения могут существовать с особого дозволения царя и под присмотром его слуг. Запрещается порочить нашу веру и вести споры о ней, ибо это приводит к смуте и бунтам. Покушение на нашу веру будет рассматриваться как государственное преступление… Четвертый указ касается бунта, вспыхнувшего в Саранганатхе…

– Где, в Саранганатхе?! – Ашока подумал, что ослышался.

– Ничего-то ты не знаешь, великий царь, – сказал Питимбар. – Там действительно начался бунт, он перекинулся на всю Ришипаттану и на другие области.

– Но как… – снова хотел спросить потрясенный Ашока, но Питимбар опять перебил его:

– Указ повелевает направить в бунтующие области твое царское войско. Бунтовщикам приказано немедленно сдаться, иначе их ждет страшная кара, и даже семьи их будут уничтожены, а дома сожжены… Вот какой ты грозный царь! Но все во имя государства, во имя его прочности и процветания, – это много раз повторяется в твоих указах.

– Но кто же… А, я понял! Моя жена и мой сын… – Ашока помрачнел.

– И с ними великий визирь. Без него не обошлось, – сказал Питимбар.

Лицо царя побагровело, глаза налились кровью.

– Они думают, что со мной покончено, но они ошибаются, – просипел Ашока. – Коня мне, коня! Я им отомщу! – крикнул он вдруг так громко, что крестьяне в деревне попрятались по своим домам. – Эй, коня мне! И пусть воины из моего отряда встретят меня по пути, во всеоружии и доспехах!.. Кумари, Самади и Мукеш забыли, кто я?! – взбешенный Ашока обернулся к Питимбару. – Я им напомню! Мой дед, царь Чандрагупта перебил, не колеблясь и не разбираясь в родстве, всех кто выступил против его воли. Он пролил реки крови, но его почитают как великого царя. Мой отец, царь Биндусара получил прозвище «Амитрагхата» – «убивающий своих врагов»; он подчинил себе шестнадцать государств и погубил десятки тысяч человеческих жизней, но его тоже почитают как великого царя. Разве я хуже своего деда и отца? Пока я был, как они, меня славили и боялись в стране – так я опять стану таким! Я устрою изменникам такую казнь, что небеса содрогнутся от ужаса!

Питимбар впервые в жизни онемел, – царь был сама ярость.

– Однако разве ты такой, как они? – все же осмелился вымолвить он.

Ашока оттолкнул его:

– Поди прочь, дурак! Добро должно быть сильным и безжалостным, чтобы не погибнуть!

Он вскочил на коня и с места пустил его в галоп.

– Последняя проверка, – прошептал Питимбар. – Вот и поглядим, какие силы в твоей душе возьмут верх.

* * *

В нефритовом зале дворца царица Кумари и царевич Самади сидели над столом, на котором лежали рисунки дворцовых покоев.

– Здесь мы добавим золота, сапфиров и изумрудов, – говорила царица сыну. – Здесь сделаем украшения из серебра и пустим их по черному дереву, а тут можно обойтись простым мрамором с позолотой. Не пройдет года, как наш дворец будет неузнаваем… Но почему ты так мрачен?

Самади сдвинул в сторону рисунки и под ними оказалась большая карта страны.

– Меня сейчас больше беспокоит другое, – сказал он. – Смотри, самые хорошие земли царь отдал черни. Знатные роды потеснены, богатые потеряли то, ради чего они работали.

– Чернь? Нет, это не чернь, – он отдал земли тем, кто, по его мнению, достоин этого, – возразила царица. – Общины, которые трудятся на подаренных царем землях, процветают, – и мы должны это признать. Я не стала бы пока отбирать у них землю.

– Глупости! – презрительно возразил Самади. – Наша опора не сирые и убогие, а богатые и сильные. Если мы вернем им землю, они поддержат нас, и тогда царь уже ничего не сможет с нами сделать.

– Ты по-прежнему боишься его? – Кумари искоса взглянула на царевича.

– Вот еще! – фыркнул он. – Просто мы обязаны быть осторожными, ведь рано или поздно он вернется.

– Не бойся, я все возьму на себя, – по своему обыкновению царица, как маленького, погладила его по голове.

– Но я… – царевич недовольно отстранился и хотел что-то возразить, однако его перебила рабыня, с испуганным лицом вбежавшая в зал.

– Царь! Царь! – закричала она. – Царь вернулся!

– Ну вот, накликали, – стараясь быть спокойной, проговорила Кумари и быстро убрала карту и рисунки в шкафчик, что стоял рядом. – Иди, скройся где-нибудь, – велела она сыну, – царь не должен тебя видеть.

– Я пойду на конюшню и прикажу оседлать коней, – отозвался Самади, поспешно направляясь к задней двери. – На всякий случай. Для меня и для тебя.

– Нет, кони нам не понадобятся, – сказала Кумари. – Иди, лучше, к визирю, сообщи ему о приезде царя.

– Да, лучше к нему, – раздался голос Самади уже из-за двери.

Кумари вздохнула, поправила волосы и выпрямилась в кресле. Вот парадные двери с треском распахнулись, и в зал влетел потный и пыльный Ашока; он был разъярен, его глаза метали молнии.

– Встать! – крикнул он от порога. – На колени перед великим царем, правителем империи!

Кумари покорно встала с кресла и опустилась на колени. Ашока подошел к ней и размахнулся.

– Бей, – сказала она, поднимая голову и бесстрашно глядя ему прямо в глаза. – Если ты не боишься уронить честь, оскорбить свое мужское достоинство и опорочить царское имя, – бей!

Рука царя дрогнула; скрипнув зубами, он выругался, как последний бродяга, и отвернулся от Кумари. Постояв так некоторое время, он вновь обернулся к ней и, растягивая слова, произнес:

– Я слушаю твои объяснения.

– Ты сам знаешь их, – возразила Кумари, не поднимаясь с колен.

– Я хочу услышать от тебя, – тяжелым басом произнес Ашока; видно было, каких усилий стоило ему сдерживать себя.

– Что же, я объясню, – ровно и спокойно проговорила Кумари. – Когда ты последний раз делил со мной ложе?

– А это при чем? – угрюмо буркнул Ашока.

– Ты мой муж перед богами и людьми, а я твоя жена, – но можешь ли ты сказать, что выполняешь свои супружеские обязанности? Я говорю не только о брачном ложе – много ли внимания ты оказываешь мне, часто ли даришь подарки, интересуешься ли моим здоровьем, волнуют ли тебя мои переживания? – все так же спокойно говорила Кумари. – Ты настолько пренебрегаешь мною, что преподносишь дары своим наложницам, а не мне.

– Это неправда! – с обидой сказал Ашока.

– Когда ты завоевал Ориссу, тебе достались несметные сокровища: ты пустил их на свои прихоти и на своих наложниц, – возразила Кумари. – Не лги мне, великий царь, не унижай себя ложью.

– Откуда ты взяла? Откуда ты вообще узнала про сокровища? – проворчал Ашока.

– Это мое дело, – ответила Кумари. – Но разве это не так?

– Нет, – сказал Ашока, – сокровища пошли на благие цели, я ничего не дарил наложницам. И чтобы ты знала, у меня уже давно нет наложниц, – с тех пор, как я…

– Я не упрекаю тебя наложницами, – перебила его Кумари. – Как мужчина и как царь ты имеешь право на них. Я говорю о твоем пренебрежении мною, твоей женой.

– Но… – хотел возразить Ашока, однако Кумари опять перебила его:

– Послушай меня, царь, – ведь ты же хотел послушать меня, – ее глаза сверкнули не меньше, чем глаза Ашоки. – Вспомни, когда ты взял меня в жены, ты еще не был царем и никто не решился бы предсказать тебе великое будущее. Твои братья сражались против тебя, твоя жизнь висела на волоске; сколько раз мы должны были спасаться бегством! Помнишь ту бурную ночь, когда в дождь и грозу, мы бежали из города, и не было никого, кто мог бы защитить нас? Я прижимала к груди маленького сына, я закрывала его промокшим покрывалом; мне было тяжело, мои ноги скользили по грязи, мои силы были на исходе, но произнесла ли я хоть слово упрека? Пожаловалась ли я на свою судьбу? Молчишь?.. Я могла бы напомнить тебе также о многих других таких случаях, но, уверена, что ты тоже помнишь их… Столько лет я всегда и во всем поддерживала тебя, – а что получила взамен? Холодную постель, одиночество и тоску. Но я вытерпела бы и это, ты не услышал бы от меня упреков и теперь, однако я не могу видеть, как ты губишь то, что было создано таким трудом, как ты лишаешь нашего сына надежды, как он теряет царствование, еще не получив его. За что ты так обошелся с нами, почему ты так жесток?

– Я пытался тебя рассказать, но ты не хотела слушать, – мрачно сказал Ашока.

– Я и сейчас не собираюсь! – воскликнула Кумари и голос ее прервался от волнения. – Зачем мне слушать о твоих несбыточных мечтаниях, о тех бреднях, которые лишь разрушают привычный порядок жизни? Не губи нас и себя, – вернись на землю, царь! Отбрось свои небесные фантазии; стань снова великим правителем государства, заботливым мужем и отцом. Неужели я так много у тебя прошу? – в глазах Кумари блеснули слезы.

– Ты просишь то, что я не могу исполнить. Я не могу стать прежним Ашокой, – ответил он решительно и сурово.

– Тогда уйди, – Кумари поднялась с колен и встала перед Ашокой. – Заклинаю тебя нашей былой любовью, нашим сыном, всем хорошим, что у нас было, всем, что мы перенесли; заклинаю тебя судьбой твоей страны и твоего народа, – уйди, царь, переставший быть царем! Уйди, пока твоя держава не рухнула, а твои близкие не погибли!

Лицо Ашоки скривила судорога.

– Ты думаешь, мне лучше уйти? – глухо спросил он.

– Ты и сам думаешь так, – сказала Кумари. – Ты уже ушел, оставил власть, мы ее просто подобрали. Не можешь вернуться, уходи окончательно.

Она вдруг приподнялась на цыпочки и поцеловала его:

– Я люблю тебя, всегда любила и буду любить. Я была тебе верной надежной женой, – буду и сейчас. Не сомневайся, я сохраню твое царство, и твой сын будет править долго и счастливо. Не беспокойся за свой народ.

– Так ли это? – еле слышно проговорил Ашока.

– Но я ничего не требую, я приму любое твое решение, мой царь, – Кумари отошла от него на два шага, низко поклонилась и ушла.

Ашока в задумчивости продолжал стоять перед пустым креслом.

– Так ли это? – продолжал шептать он.

Неожиданно он услышал чье-то покашливание за спиной. Обернувшись, он увидел человека в черной накидке на багровом одеянии, с багровой же точкой на лбу.

– Ты не узнаешь меня, царь? – спросил этот человек.

– Служитель Кали, – вспомнил Ашока. – Но как ты попал сюда?

– Это не важно, – сказал человек. – Я все слышал, я все знаю; я пришел помочь тебе.

– Помочь? Что же ты можешь сделать для меня? – горько усмехнулся Ашока.

– Ты забыл, какая мы сила, – мы, служители богини Кали. Тебе стоит только приказать, и все твои враги будут повержены, – с угрозой произнес человек в черной накидке.

– Для этого вы мне не нужны, – ответил Ашока, – со своими врагами я могу расправиться и без вас.

– Ты ошибаешься, царь. Твои враги намного сильнее, чем ты полагаешь. Твои визирь сумел настроить против тебя немало людей, – и они кровно заинтересованы в твоем исчезновении. Неужели ты поверил обманчивым речам твоей жены? Я удивлюсь, если тебе удастся выйти живым из дворца, не говоря уже о восстановлении твоей власти, – человек в черной накидке говорил весомо и убедительно.

– Что же ты предлагаешь? – спросил Ашока.

– Ты забыл о правде богини Кали? – сказал человек в черном. – Да, она грозна и страшна, черна, как гнев, как ярость; она – отмщение, но она и заступница. Она зла для злых, с которыми нельзя справиться с помощью добра; ярость должна низвергнуть их из мира. Не забывай, что зло это созидательная сила, когда она направлена против еще большего зла. Я вновь предлагаю тебе эту силу, царь, – но знай, что это последняя твоя возможность, больше у тебя ее не будет.

Ашока вдруг улыбнулся.

– Возможно, ты прав, служитель Кали, – но я поклоняюсь иному божеству. Я благодарен тебе, однако, за твои слова: они помогли мне понять себя… Ты можешь вывести меня из дворца? Это моя единственная просьба. Если меня могут убить здесь, как ты утверждаешь, мне бы не хотелось, чтобы этот грех привел к тяжелому воздаянию для причастных к нему.

– Я выведу тебя из дворца, и мы больше не увидимся, – ответил человек в черном. – Поверь, я искренне сожалею, что наш союз не состоялся.

* * *

На дешевом постоялом дворе, в дальнем углу сидел неприметный, похожий на бродягу человек в рубище. Он ел рис из глиняной плошки и запивал его простой водой из кувшина. Время от времени бродяга посматривал на открытую дверь, будто поджидая кого-то. Наконец, в дверь вошел высокий человек несуразной внешности: с большой круглой головой, маленькими глазками, с узким, будто обрубленным подбородком, и длинным кривым носом.

Разглядев в углу бродягу, высокий человек оскалился в улыбке и направился к нему.

– Вот и я, царь! – весело сказал он. – Долго ждал?

– Тихо! – ответил бродяга. – Какой я теперь царь, – я скромный нищенствующий служитель Будды.

– Нет, ты царь, Ашока, ты величайший из царей, ибо никто еще не совершил такого поистине благородного, царского поступка, как ты, – упрямо повторил высокий человек. – Ты выше всех царей, что были прежде, – а будут ли такие цари, как ты, в грядущих временах, мы не знаем… Так что ты ныне – царь царей и можешь гордиться этим!

– Зато ты, Питимбар, как молол языком, так и продолжаешь молоть! Ты ведь уже не царский шут, зачем тебе это? – пробурчал Ашока.

– Шут это не должность, шут – это призвание, – отозвался Питимбар и захохотал: – А ловко ты провел всю твою придворную камарилью! Они думают, что они такие хитрые, а на самом деле когда-нибудь будут обмануты сами. Вот, кстати, притча об этом…

– Опять? – ужаснулся Ашока. – Будет ли этому конец?

– Будет, когда конец придет мне, – ответил Питимбар. – Итак, притча об обмане. «Жил-был очень хитрый человек. Он насыпал в горшок речной песок, затем покрыл слоем сахара и отправился на рынок продать горшок с песком, как с сахаром. Другой человек наложил в горшок глины, прикрыл сверху маслом и также пытался продать на рынке, как горшок с маслом. Эти два человека встретились там и подумали, что было бы хорошо обменяться товарами. Человек с сахаром был очень счастлив обменять горшок с «сахаром» на масло и думал, что он один такой хитрый. Он не знал, что другой человек так же хитер, как он. По пути домой они были очень-очень счастливы и довольны собой, – но, придя домой, они обнаружили, что их провели».

– Да, тот, кто обманывает, бывает обманут сам, – согласился Ашока. – Таков закон воздаяния. Жаль только, что мы не всегда видим это.

– Ну, не грусти, царь царей! Взгляни – всюду солнце! – сказал Питимбар. – Кстати, еще притча, о солнце.

– Да ты просто разошелся сегодня! – заметил Ашока.

– Хорошая компания, хороший день, еду сейчас подадут, чего же мне не веселиться? – ответил Питимбар. – Притча о солнце. «Мальчик спросил солнышко:

– Солнышко, ты видело когда-нибудь темноту?

– Нет, – ответило солнышко, – никогда не видело.

– Хочешь, я тебе покажу темноту? – сказал мальчик. – Я знаю один подвал, где всегда очень темно.

– Хочу, – ответило солнышко, – это интересно.

Мальчик и солнышко пошли в подвал. Мальчик открыл дверь. Солнышко осветило подвал и спросило:

– А где же темнота?!».

Теперь улыбнулся уже Ашока:

– Ты прав, – где есть солнце, нет тьмы. А если солнце в нашей душе, то и вокруг все светло. Ешь свой рис, и пойдем.

– Знаешь царь, я рад, что мы с тобой вместе, – проговорил Питимбар, насытившись. – Кто тебя таким создал, как ты такой получился, не ведаю, – может, Богу так было угодно, а может, он не мог ничего с тобой поделать?

– Как это? – удивился Ашока.

– А вот тебе еще одна притча напоследок.

«Девочка Акшата была очень живым, беспокойным ребенком.

Однажды ее мама, не выдержав, сказала ей:

– Посмотри, Акшата, как к вечеру я устала от тебя. Нужно придумать что-нибудь, чтобы ты не утомляла меня так.

– Да, мамочка, я сделаю все, что ты хочешь, – согласилась Акшата.

– Сейчас я тебя искупаю, а потом ты пойдешь в свою комнату, тихонько посидишь в ней, и все это время будешь молиться Богу, чтобы он сделал тебя хорошей девочкой.

– Хорошо, я так и сделаю!

Акшата ушла в свою комнату, потом вернулась и сказала:

– Мамочка! Я молилась. Я так не хочу, чтобы ты уставала, что молилась очень усердно.

Но на следующий день ничего не изменилось. Мама укорила Акшату:

– Дочка, а я думала, что ты молилась!

– Мамочка, я так горячо молилась! Но если Бог не сделал меня хорошей девочкой, – значит, он или ничего не может со мной поделать, или я нравлюсь ему такой, какая есть!»

Ашока засмеялся:

– Может быть, может быть!.. Что же, пошли, наш путь не близок и не легок.

– Но, все же, он не так далек и труден чем тот, по которому мы шли раньше, – сказал Питимбар.

– Верно, друг. Так идем?

– Идем, царь.

Танцовщица. Рисунок Раджи Рави Варма

Были и другие способы убивать, но наиболее коварным являлось отравление… Что ты смотришь на меня с удивлением? Что же это за коварство, хочешь ты спросить, – ведь яды применяют с незапамятных времен, и нет такого правителя или просто богатого и знатного человека, который не боялся бы быть отравленным?

Да, ты прав, люди уже давно используют яды для убийства, но женщины-убийцы сами стали ядом для своих жертв. Девушка, предназначенная стать отравительницей, в течение многих лет принимала яд во все больших и больших количествах, пока ее тело не делалось ядовитым. Ей достаточно было поцеловать мужчину, чтобы умертвить его, – и даже близкое дыхание ее было смертельно опасным, ибо пропитана она была ядом растения, которое называют «взгляд дьявола» или аконит.

Знаешь ли ты, почему аконит несет смерть? Когда всеблагие боги создавали на радость людям цветы, являющиеся как бы невидимыми, связующими небо с землей нитями, дьявол пытался на зло богам и человеку порвать эту связь. Впиваясь в цветы своими злыми взглядами, дьявол старался влить в них яд. Но боги заметили это и тотчас послали на землю ветер. Под его дуновением цветы наклоняли свои головки к земле и взор дьявола до них не касался. Однако некоторые растения из гордости не захотели повиноваться богам, а самым гордым был аконит. Он принял на себя взгляд дьявола в полной мере, и с тех пор нет растения более ядовитого, чем аконит.

Не всем девушкам удавалось выжить, приучая себя к акониту, многие погибали в мучениях в начале или середине пути; одна из тех, кто привыкла к яду и сама сделалась ядом, была девушка по имени Белая Лилия, – о ней я и веду мой рассказ. Наряду с прочими девушками ее научили убивать и мечом-плетью, и метательным диском, и платком с грузиком, и другим оружием, но это ей не пригодилось, потому что она убивала врага своим ядом.

Устоять перед ней было невозможно, – не было мужчины, который не возжелал бы ее, так она была прекрасна, так умела обольщать. Обученная танцам и музыке, знающая стихи и основы мудрости, умеющая одеться так, чтобы вызвать вожделение, искусно пользующаяся притираниями и мазями, которые придают лицу неотразимое выражение, Белая Лилия могла очаровать любого мужчину.

В отличие от иных женщин-убийц ее не отправляли к врагу под видом беженки или похищенной, не заставляли изображать из себя простую танцовщицу или доступную девушку для удовольствий: Белая Лилия жила во дворце правителя и использовала свои чары, – а вместе с тем приносила смерть, – высоким гостям государя. Ими могли быть враги, приехавшие на переговоры, или союзники, ставшие ненужными, или сановники, сделавшиеся опасными, – все, кто представлял угрозу для ее господина.

Я расскажу тебе о двух подобных случаях, о которых прочел в старинной книге. Первый связан с грозным и свирепым князем, захотевшим покорить всю нашу страну и пролившим немало крови. Государь, которому служила Белая Лилия, с трудом сражался с ним и после одной из неудачных битв известил его, что желает заключить мир.

Торжествующий завоеватель приехал во дворец правителя, и здесь ему был оказан пышный прием. Государь угождал ему, чем только мог, – изысканными яствами, изумительными напитками, роскошными подарками; для князя были устроены великолепная охота и состязание лучников, в котором тот весьма отличился; люди из его свиты также ни в чем не знали отказа.

Наконец, перед князем предстала Белая Лилия. Суровый воин доселе был равнодушен к женской красоте, он брал женщин, как добычу в бою, и относился к ним презрительно, однако при виде Белой Лилии его сердце затрепетало, – свидетели утверждают, что князь переменился в лице, а потом стал глядеть на нее с такой жадностью, будто страдал от непереносимого голода. Чем дольше она говорила, тем беспокойнее делался князь, – он облизывал губы, теребил бороду, щипал себя за усы. А когда Белая Лилия исполнила танец, а затем спела, грозный князь размяк, как патока на солнце. Тогда государь сделал знак девушке, и она, призывно улыбаясь, пригласила князя во внутренние покои.

Пир продолжался, однако через какое-то время в зал вбежала испуганная Белая Лилия и сообщила, что князь умер в ее объятиях. Все переполошились, государь немедленно позвал лучших лекарей; они исследовали бездыханное тело князя и заключили, что он умер от сердечного приступа, не выдержав страстных лобзаний девушки.

Война была окончена, а Белая Лилия получила в дар от государя богатый перстень.

Второй случай произошел с одним важным чиновником, управлявшим большой провинцией; не знаю, по какой причине, государь стал относиться к нему с подозрением. Чиновник был вызван во дворец, но государь был с ним милостив. Поговорив о делах, он спросил его о семье и детях, что было необычайной милостью. В заключение государь намекнул, что хотел бы видеть его в своем Совете и пригласил на праздник, который устраивался для узкого круга лиц из числа членов этого Совета.

Вечером на празднике перед гостями танцевали девушки, и отдельно – Белая Лилия. Чиновник, однако, был пресыщен женской прелестью, – он знавал многих женщин, его трудно было поразить. Он равнодушно взирал на Белую Лилию, а когда она начала беседу с ним, то поддерживал разговор только из вежливости. Но скоро его интерес к девушке возрос, – особенно после того, как она призналась, что слышала много хорошего о его деятельности и задала некоторые вопросы, показывающие знание политики. Чиновник умно ответил на них, и далее вел беседу безо всякого принуждения, все более оживляясь и выказывая Белой Лилии недвусмысленные знаки внимания.

Внезапно она собралась уходить, сказав, что один из приближенных государя по-особому относится к ней, и она боится обидеть его длительным разговором с чужим человеком. Чиновник спросил, кто это, она назвала имя его главного соперника, – тут к влечению, которое он уже испытывал к Белой Лилии, присоединилось уязвленное самолюбие; чиновник с жаром принялся уговаривать девушку остаться. Она согласилась, дав ему понять, что он ей милее его соперника; ухаживания возобновились с новой силой, и в конце вечера чиновник попросил о тайном свидании.

Белая Лилия как бы засомневалась, но под влиянием его горячих речей растаяла и назначила место для свидания в районе города, известном своими увеселительными заведениями. Именно там, сказала она, свидание никем не будет замечено и останется в тайне. Чиновник с восторгом заметил, что это отличный план, и распрощался с Белой Лилией, чтобы ночью вновь встретиться с ней.

Наутро его нашли мертвым в веселом квартале города. Государь приказал провести тщательное расследование; оно показало, что чиновник скончался от излишнего усердия в любовных утехах. Поскольку он был известен как охотник до подобных развлечений, а женщины веселого квартала славились неуемностью в них, его кончина не вызвала подозрений.

Государь выразил публичное сожаление о его преждевременной смерти, семье чиновника выдали помощь из казны. Имя Белой Лилии не упоминалось в связи с этим делом.

* * *

Никто не знает, сколько людей Белая Лилия отправила на тот свет, но в конце концов ее настигло возмездие. Она жила, не ведая любви, считая, что любовь это обман, с помощью которого мужчины добиваются женщин, женщины – мужчин, а боги в небесах смеются над людским родом. Ей нельзя было любить, но она и не хотела этого, полагая, что проживет свой век без любви, в достатке и довольствии. Отмщение пришло неожиданно, – гуляя как-то весенним днем по дворцовому саду, Белая Лилия полюбила юношу-садовника.

В книге, в которой я прочитал эту историю, глухо говорится о том, как это случилось, поэтому я буду рассказывать тебе так, как мне это представляется… Да, они встретились в благоухающем весеннем саду, и, наверное, юноша был занят работой, которой много у садовников в эту пору. Он не услышал, как подошла девушка, а когда увидел ее, застыл, как вкопанный, – он был сражен ее красотой. Но почему Белая Лилия решила подойти к нему, к бедному юноше? Я думаю, потому что она полюбила его сразу же, с первого взгляда.

Не удивляйся, истинная любовь только так и возникает! Если для возникновения любви требуется время, это уже не любовь. Нет, настоящая любовь вспыхивает в одно неуловимое мгновение, когда человек вдруг чувствует, что нашел свою половину, ближе и роднее которой нет в целом мире!

Так и произошло с Белой Лилией и юношей-садовником: едва они взглянули друг на друга, как поняли, что небо предназначило им быть вместе. Неравенство положения ничуть не смутило их, ведь любовь сметает все границы, установленные людьми.

О чем говорили влюбленные? Не знаю, о каких-нибудь пустяках, – какая разница, о чем они говорили, главное, что они слышали и видели один другого!

Юноша и девушка. Рисунок Вишала Гурджала

С этого момента жизнь Белой Лилии превратилась в наслаждение и муку. День и ночь она думала о своем возлюбленном, день и ночь она ждала новых встреч с ним; день и ночь она страдала, понимая, что не может быть с ним близка. Для юноши же все было просто и понятно, – он был готов бежать с Белой Лилией, он не боялся гнева государя; он хотел жениться на ней и верил, что их ждет счастье. Он не понимал лишь одного: почему Белая Лилия так упорно отвергает его ласки, почему она боится поцелуя?

Долго это продолжаться не могло, однажды, обидевшись на нее, он сказал, что Белая Лилия его не любит, и поэтому он решил уйти из дворца. Я погибну без тебя, прибавил он, но так будет лучше, потому что для меня меньшим мучением будет гибель вдали от тебя, чем когда ты рядом, но отвергаешь мою любовь.

Тогда Белая Лилия не выдержала; расплакавшись впервые в жизни, она отвечала, что напрасно он сомневается в ее любви. Если бы это было возможно, она, невзирая ни на что, стала бы его женой, – но стоит им сблизиться, как юноша умрет; единственный ее поцелуй тут же убьет его. И она рассказала ему свою страшную тайну.

Юноша был потрясен, он ждал чего угодно, но только не этого. Видя его растерянность, Белая Лилия повернулась, чтобы уйти и умереть в одиночестве от тоски, однако юноша схватил ее за руку. «Нам не жить в разлуке, – вскричал он, – ты умрешь без меня, а я без тебя, так дадим волю своей любви! Пусть твой поцелуй убьет меня, но я умру счастливым».

Она пыталась возражать, но он с такой страстью убеждал ее, что Белая Лилия сдалась. Она и сама не могла более противиться любви. Они пошли в беседку в густых зарослях плетистой розы и там познали свое короткое счастье…

Их нашли только на следующий день. На мертвом лице юноши-садовника застыла улыбка; лицо Белой Лилии, напротив, исказилось от мучения. Она убила себя точным ударом кинжала в сердце, ее смерть была легкой, – так что мука, запечатлевшаяся на лице Белой Лилии, не была следствием предсмертной агонии.

Когда государю доложили о происшедшем, он вначале не поверил, а после пришел к выводу, что Белая Лилия сошла с ума от аконита, который наполнял ее кровь и проник ей в мозг. Государь распорядился похоронить Белую Лилию на заброшенном кладбище за городом; в ту же яму положили и тело юноши-садовника. Всю эту историю было велено держать в строжайшем секрете, однако слухи о ней распространились среди народа. Кто-то осуждал Белую Лилию и ее возлюбленного, кто-то восторгался ими.

Прошли годы, время стерло могилу с лица земли, и теперь никто не скажет, где похоронены Белая Лилия и бедный юноша.

* * *

– Ты выслушал мой рассказ, – старый мудрец внимательно посмотрел на молодого послушника. – Теперь ответь, что ты думаешь об этом?

Послушник развел руками и не произнес ни слова.

– Значит, ты сомневаешься? – сказал старый мудрец. – Не знаешь, как оценить поступок юноши-садовника? Так вот что, – если ты решишь, что он безумен, что этому юноше, как и Белой Лилии, надо было умерить свои чувства и слушаться голоса рассудка, откажись от поисков мудрости. Может быть, ты станешь неплохим ремесленником или торговцем, или проявишь себя на службе государству, или добьешься успеха на каком-нибудь ином поприще, где требуются здравый смысл и расчет, – но я не возьму тебя в ученики.

Для того чтобы постичь мудрость, нужно отказаться от доводов житейского ума. То что называют здравым смыслом, губительно для истинной мудрости. Мудрецы, так же как поэты, музыканты, ваятели и прочие люди искусства, не могут жить здравым смыслом, ибо не добьются тогда ничего значительного в своих занятиях.

Для того чтобы понять, что заключено в этих горах и в небе, и в звездах; для того чтобы почувствовать дыхание жизни и дыхание смерти, почувствовать любовь и ненависть, – надо освободиться от оков житейской рассудочности и в этом смысле стать безумным; не так ли безумны и влюбленные?.. Решай, что тебе ближе, и будь правдив с собой, чтобы не ошибиться в выборе.

Молодой послушник продолжал в задумчивости сидеть на своем камне; старый мудрец встал, взял посох и пошел по горной дороге к сияющим под луною снежным вершинам.

Эхнатон и Нефертити

– Прости меня, царица, я действительно не привык к подобной откровенности, однако тем больше я ценю ее, – ответил он. – Продолжай, прошу тебя.

– С детства меня приучали к мысли, что я предназначена для продажи, – продолжала Нефертити. – Таков удел всех девушек: и в семьях царей, и в семьях бедняков их продают, то есть выдают замуж, для получения какой-нибудь выгоды. Если есть на свете свободные независимые женщины, то и они выходят замуж в надежде получить от мужа заботу, ласку и внимание, что тоже можно назвать сделкой. Для того чтобы как можно больше получить от такой сделки, женщина должна уметь понравиться мужу, а лучший способ добиться этого – преуспеть в любви.

Едва я достигла зрелости, меня стали обучать любовному искусству; на чужих примерах, конечно, ибо девственность я должна была подарить своему будущему мужу. Возбудить любовное влечение в мужчине не сложно, если он не больной и не старый, но удовлетворить мужские желания так, чтобы он стремился к тебе вновь и вновь, – это целая наука; владеющая ею женщина может надолго удержать мужчину возле себя и даже подчинить его.

Я оказалась способной ученицей богини любви Инанны, я познала ее семь тайных сил, главной из которых было умение привлекать мужчин.

Мое обучение еще не было окончено, когда меня отослали в Египет к фараону Аменхотепу, в знак союза между ним и моим отцом. Мне не исполнилось и четырнадцати лет, когда меня привезли фараону, а ему было за пятьдесят. Наложниц у него было больше, чем у моего отца, но они уже ничем не могли порадовать его; ко мне он отнесся как к красивому, но бесполезному подарку.

Мое положение было незавидным: чужеземка, не имеющая покровителей и отвергнутая фараоном, я была обречена на никчемное существование.

Меня спас случай: сын Аменхотепа, тоже зовущийся Аменхотепом, обратил на меня внимание. Да, да, я говорю о нашем владыке и моем муже! – улыбнулась Нефертити, уловив движение Тутмоса. – В то время он был совсем молодым и очень робким; у него был старший брат, который должен был унаследовать власть отца, поэтому младшего брата воспитывали в духе подчинения, зато не препятствовали в выборе занятий. Он увлекался искусством, редко выезжая на охоту и вовсе не интересуясь военными делами.

Женщины привлекали его, но из-за своей робости он не знал, как к ним подступиться. Сжалившись над ним, его отец разрешил ему посещать наложниц, тогда-то я увидела своего будущего мужа в первый раз. Он мне понравился, хотя не был особенно привлекательным, – понравился своей утонченностью и высокой одухотворенностью. К тому же, этот юноша казался таким беззащитным, что я почувствовала к нему что-то вроде материнской любви, пусть я и была моложе его на пять лет. Вначале он недоверчиво отнесся к моим попыткам сближения, но убедившись, что мои чувства искренние, ответил мне горячей любовью.

Далее боги вмешались в нашу судьбу: вначале умер его старший брат, а через год после этого и отец. Мой избранник занял трон фараона и первое, что сделал, – женился на мне. Из никому не нужной чужеземки я стала царицей Египта, – гордо сказала Нефертити. – Разве в этом не видна воля богов?..

– Да, такой случай свидетельствует о божественной воле, – согласился Тутмос. – Тем более, что тебе суждено было стать великой царицей.

– Но не сразу, – возразила Нефертити. – В первое время мы не думали о политике, – все шло как-то само собой, – мы упивались своей любовью. Вот когда мне пригодились уроки, полученные от жриц богини Инанны! У нас были упоительные ночи, мы были счастливы.

Женское начало в нашем браке преобладало над мужским, свидетельством чему являются шесть дочерей, которых я родила моему мужу. Они красивы и умны, настоящие царские дочери, однако ни одна из них не может наследовать трон и править они могут только при отце или муже. Как это несправедливо, что женщины во всем считаются ниже мужчин! Разве не доказала величайшая царица Хатшепсут, что женщина способна управлять государством не хуже мужчин? А до нее была царица Нефрусебек, тоже успешно правившая Египтом… Почему ты вздрогнул при упоминании их имен, Тутмос? – спросила Нефертити. – Что тебя напугало?

– Эти имена под запретом, – ответил Тутмос, пряча взгляд, – так же, как все, что связано с жизнью этих цариц. Ни одна женщина не может обладать божественной силой фараона.

– Но эти царицы были, и правление их было славным, особенно Хатшепсут, – с вызовом сказала Нефертити. – Она восстановила торговлю, покровительствовала ремеслу, установила справедливые подати, что привело к возрождению богатства страны; нынешняя династия фараонов обязана Хатшепсут своим величием. А строительство? Египет преобразился при этой царице, ее постройки до сих пор вызывают восторг и трепет.

– Храм, который построил в честь царицы ее зодчий Сенмут, и через тысячу лет будет восхищать людские взоры, – осмелев, согласился Тутмос. – Нигде нет ничего подобного: в нем видна безупречная гармония.

– Так и есть, – согласилась Нефертити. – А строили этот храм по замыслу и плану царицы: Сенмут лишь воплощал ее идеи в камне. Как же можно говорить, что женщины не имеют божественной силы? Согласись, что без божьей искры Хатшепсут ничего не смогла бы сделать.

Я всегда чувствовала эту искру и в своей душе. Когда мой муж решил полностью изменить жизнь Египта, я поддержала это решение. Какой простор открылся для деятельности, и, главное, это было на пользу стране!.. Ты хочешь спросить, как Аменхотеп решился на такое? Ты не первый, кто этим интересуется: меня спрашивали об этом и раньше. Я отвечала, что такова воля богов, но тебе я скажу всю правду.

– Еще раз благодарю за доверие, царица, – поклонился Тутмос.

– Сейчас я поступаю как обычная женщина, для которой молчание тягостно, – усмехнулась Нефертити. – А перед кем я могу выговориться, как не перед тобой? Слушай же и помни, что мои слова предназначены только для тебя и не для кого больше.

– Я никогда не забуду об этом, – ответил Тутмос.

* * *

– Слушай же, – сказала Нефертити. – Через два года после того, как мы поженились, я стала замечать, что в Египте творится что-то неладное. Мы стали выезжать из дворца, совершали поездки по стране, участвовали в празднествах. Нас встречали пышно и уверяли, что все обстоит хорошо, государство процветает, а народ благоденствует, однако я видела, что это ложь. Большинство людей жило очень бедно, и роскошь дворцов и храмов не могла скрыть кромешной нищеты народа. Огромная богатая страна – и нищий обездоленный народ! Как могло случиться такое?..

Я убедила мужа найти тех, кто скажет правду, и он призвал ко двору советников из числа «сирот». Тебе, разумеется, известно, кто это?

– Я сам из «сирот», – сказал Тутмос, – и раньше это считалось постыдным.

– Да, раньше так считалось, – кивнула Нефертити, – ведь «сироты» не имеют родовитых предков и не владеют землей. Зато они живут своим умом и знаниями; они трудолюбивы и толковы, из них выходят лучшие служащие и мастера. Их происхождение не давало им возможности полностью проявить себя, но когда такое случалось, они удивляли всех. Что говорить, когда Тия, мать моего мужа, тоже была из «сирот» и достойно правила вместе с его отцом: чужеземные цари до сих пор вспоминают о ней в своих посланиях! Да и ты, Тутмос, по праву занял первое место среди египетских мастеров, и имя твое не будет забыто.

– Великая царица слишком добра ко мне, – сказал Тутмос с довольной улыбкой.

– Я всего лишь воздаю тебе должное, – ответила Нефертити и продолжила: – Новые советники мужа составили для него полный отчет о том, что происходит в стране. Прочитав его, мы пришли в ужас. Почти все что производилось у нас, присваивалось спесивой знатью и жадными жрецами, из которых самыми алчными были жрецы бога Амона. Когда-то они шли служить ему, чтобы вымолить мир и процветание для народа Египта, но эти времена давно прошли: Амону стали служить, чтобы обеспечить сытую жизнь для себя. А между тем, что это за бог, почему его следует почитать больше, чем других?

– Он бог небес, а что может быть выше неба? – сказал Тутмос. – По крайней мере, так утверждают жрецы Амона.

– И это вдвойне неправильно! – горячо возразила Нефертити. – Во-первых, он бог воздуха, а это далеко не то же самое, что небо. Разве небо состоит из одного воздуха? Разве на нем нет звезд, и они не наполняют его светом? И уж, конечно, звезды выше воздуха, поэтому и тут жрецы Амона неправы.

– Однако именно они хранят Книгу мертвых, без которой нет надежды на спасение души в загробном мире, – снова возразил Тутмос, скорее чтобы услышать опровержение Нефертити, чем подтверждение этих слов.

– О, да! Они всегда ссылаются на загробный мир, будто являются единственными, кто знают правду о нем! – иронически воскликнула Нефертити. – Но разве лишь те, кто почитает Амона и его жрецов, достойны спасения? Нет, загробный мир одинаков для всех, и суд, который вершится там над людскими душами, не зависит от того, во что веровал человек и веровал ли он вообще; перед судом Осириса предстают все, кто покинул наш мир, без различия верований и народностей.

Книга мертвых рассказывает, как вершится этот суд: Осирис восседает на троне посреди огромного зала как верховный судья; ему помогают сорок два других бога, знающие все, что происходит на земле. В центре зала стоят весы, на которых боги Тот и Анубис взвешивают душу покойного: ее кладут на одну чашу весов, а на другую – перо богини истины Маат, чтобы проверить, насколько праведно он жил.

Горе тому, чья душа отягощена грехами и перевешивает истину! Эту грешную душу тут же пожирает страшное чудовище Аммат, у которой туловище гиппопотама, лапы, как у льва, а пасть, как у крокодила. Души больше нет и никогда не будет, она канула в вечное небытие.

Счастье тому, чья душа легка и не перевесит истину на посмертном суде! Он будет жить на прекраснейших полях Иалу, где царит вечная весна, и где спасенные души проводят дни без печали и забот.

* * *

– Так написано в Книге мертвых, но причем здесь жрецы Амона? – продолжала Нефертити. – От них ничего не зависит: спасение души – это забота самого человека. Таким образом, жрецы присваивают себе то, что им не принадлежит. И так во всем: они покушаются даже на верховную власть – они хотели бы, чтобы и фараон подчинялся им.

Для того чтобы изменить жизнь Египта к лучшему, надо было ограничить, если не прекратить совсем, непомерные притязания жрецов Амона. Мой муж и я поняли это, и мы знали, какой бог нам поможет. Среди всех богов право верховного божества принадлежит, разумеется, Атону. Он бог света: его живительные лучи пронизывают весь мир, а без него была бы холодная безжизненная тьма. Его иногда изображают в виде бога Ра, бога Солнца, имеющего тело человека и голову сокола, но это условное изображение, потому что Атон не имеет и не может иметь человеческого облика. Если представить себе бога в виде человека, то неизбежно надо будет представить и все человеческое в боге. Такой бог должен есть и пить, спать и справлять естественные надобности – не насмешка ли это над божественным?.. Истинный бог не может иметь человеческого и ничьего иного облика; истинный бог непостижим, он всюду и везде. Таков Атон, власть которого безгранична.

– Я изображаю его как диск с солнечными лучами, – сказал Тутмос. – Это тоже условность, но допустимая, учитывая, что сам фараон одобрил подобное изображение.

– Это лучше, чем нелепый бог в человеческом облике, как Амон, – согласилась Нефертити. – Подумать только, что его жрецы пытались доказать, что он-то и есть настоящий бог Солнца! Моему мужу пришлось потратить немало времени, доказывая превосходство Атона, но жрецов нельзя было разубедить, ведь они отстаивали собственную выгоду. Тогда фараон приказал оставить почитание Амона и поклоняться Атону; чтобы подчеркнуть свою приверженность Атону, мой муж переменил имя – прежнее Аменхотеп, «Амон доволен», он сменил на Эхнатон, «Полезный для Атона». Так мы его теперь все и зовем.

– Да славится наш великий фараон во веки веков! – вставил Тутмос.

– Однако не все были довольны поклонением Атону: ты помнишь, как жрецы, а вместе с ними знать, пытались вызвать волнения в народе, когда храмы Амона закрывались? – спросила Неферити.

– Они так и не закрылись, многие по-прежнему действуют, пусть и потеряли былую пышность, – заметил Тутмос.

– Это верно, трудно преодолеть давние заблуждения. Часто бывает легче построить дом на новом месте, чем перестроить старый, – вздохнула Нефертити – Вот почему мой муж решил выстроить для себя новую столицу, – здесь, где мы сейчас находимся, – а вместе с тем полностью преобразить искусство. Впрочем, ты сведущ больше меня, Тутмос. Что ты скажешь о строительстве Ахетатона: станет ли этот город новым чудом света, подобно пирамидам?

– Он будет лучше пирамид, – убежденно сказал Тутмос. – Что такое пирамиды? – просто огромные груды правильно уложенных камней. Пирамиды поражает своими правильными формами и точностью постройки, но не красотой. Город же, который строит великий фараон Эхнатон, недаром назван «Все, что видит Атон»: тут будет все лучшее, что есть в зодчестве, ваянии и живописи.

– Ты видел план города? – спросила Нефертити.

– Еще бы! Его видит каждый человек, входящий в Ахетатон, – ответил Тутмос. – Стела, на которой изображен план, великолепна сама по себе, а изображения на ней просто восхитительны! Великий фараон и ты, царица, и вся ваша семья поклоняются Атону; раньше подобным образом изображали поклонение Амону, но никогда еще не было такой правдивой и живой картины.

– Разве я не говорила, что мой муж просит, чтобы мастера изображали нас как можно правдивее? Иногда они даже чересчур усердствуют в этом, – засмеялась Нефертити. – Я вспомнила, как один из твоих собратьев по искусству изобразил фараона. У него удлиненное лицо, толстые губы, тяжелый подбородок, худая шея, отвислый живот и хилые ноги с полными бедрами. Пусть будут свидетелями все, кто знает моего мужа, – это сильно преувеличено, он вовсе не безобразен!

– Мастер увлекся: он забыл о соразмерности пропорций и чрезмерно заострил внимание на деталях, – засмеялся и Тутмос.

– Зато росписи на стенах дворца получатся, я надеюсь, действительно хорошими, – продолжая улыбаться, сказала Нефертити. – По замыслу фараона, на самой большой из них мы сидим напротив друг друга в окружении первых трех своих дочерей – это было самое счастливое время в нашей жизни. Наша старшая дочь Меритатон стоит возле отца; он целует ее и протягивает ей серьги с подвесками, на лице Меритатон радость. У меня на коленях сидит вторая дочь, Макетатон; она одной рукой гладит мою щеку, а в другой тоже держит серьгу. К этой серьге тянет ручки маленькая Анхесенпатон, третья наша дочь. Вот такая семейная сцена.

– Поразительно! – удивился Тутмос. – Нас всегда учили, что человеческие чувства допускается показывать на росписях лишь в сценах оплакивания умерших.

– Теперь все будет по-иному, – разве только чувство скорби достойно показа? – Нефертити пожала плечами. – И разве фараон только грозный правитель и полководец, разве в нем нет ничего человеческого? Он ведь еще муж и отец, не говоря о том сокровенном, что сокрыто в его душе.

Вспомни, лишь безобразное и злое боится правды, а светлому и доброму ее бояться нечего! Мой муж поклоняется свету и добру, зачем же ему скрывать свои чувства?..

Ты знаешь, Тутмос, он даже стихи начал сочинять, – с доброй усмешкой призналась Нефертити. – Написал «Гимн Атону», а мне посвятил любовные строки. Откровенно говоря, они не совершенны, но сколько в них тепла и искренности!

– Поразительно! – повторил Тутмос. – Поразительно.

Бюст Нефертити работы Тутмоса

* * *

– Но есть и другие причины, почему нам важно как можно скорее построить этот город и окончательно утвердить новую веру, – сказала Нефертити, невольно понизив голос. – Моя беда в том, что я не смогла родить фараону наследника: мы долго ждали сына, но рождались одни дочери, и я стала замечать, что муж охладевает ко мне. Я уже говорила, что таковы все мужчины, они не способны любить долго, но здесь вмешалась сама судьба: в это время умерла наша вторая дочь Макетатон. Муж сильно любил ее, порой я даже ревновала его к ней, – и вот она угасла за несколько недель! Она начала худеть, плохо ела и ослабла настолько, что не могла вставать с постели.

Мы все дни проводили возле нее, надеясь на чудо, но Макетатон умерла. Это был ужасный миг: мы стояли около ее ложа, убитые горем; у меня подкосились ноги, и муж одной рукой поддерживал меня, а второй прикрыл свое лицо, чтобы никто не увидел его слез. Заплакали и запричитали служанки, но страшнее всего был крик старой няньки, ухаживавшей за Макетатон с детства. Старуха бросилась на ее неподвижное тело, выла и рвала на себе волосы; с трудом вывели эту несчастную женщину из комнаты, – Нефертити тяжело вздохнула. – Фараон хочет, чтобы и эту сцену изобразили на стене, но я прошу его не делать этого: боль не утихла до сих пор…

После смерти Макетатон мы жили как чужие люди, – продолжала она после молчания. – Мне так нужны были его внимание и сочувствие, но он почти совсем перестал бывать у меня. Раньше он редко посещал наложниц, но теперь проводил с ними все ночи.

Вскоре мне объявили, что фараон решил взять себе вторую жену; меня убеждали, что это необходимо, ведь без наследника некому будет продолжить дело Эхнатона. Впрочем, мое согласие ничего не значило, вторая жена для фараона уже была выбрана: ею стала принцесса из Митаннийского царства. Так же, как меня, ее прислали Аменхотепу, отцу моего мужа, в дар для скрепления союзнических отношений, – и так же, как я, она оставалась ненужным подарком среди других его наложниц. Имя этой принцессы было Тадухепа, но египтяне прозвали ее Кийей, «Малышкой», а когда мой муж решил жениться на ней, он назвал ее Бакетатон.

Она столь же глупа, как красива, – презрительно усмехнулась Нефертити, – но фараону не ум ее был нужен. Он наслаждался ее телом, и она родила ему сына, однако, – продолжила Нефертити шепотом, – мне передавали, что тот, кто сейчас считается ее сыном, на самом деле ребенок от другой наложницы, а настоящий сын Кийи умер, не родившись. Это великая тайна, которую даже мне не доверили: во всяком случае, фараон признал наследника и дал ему имя Тутанхатон.

Это славный мальчик, я полюбила его как собственного сына, но он слаб здоровьем и душа его слаба. Что будет, когда он станет фараоном? Сможет ли он продолжить дело Эхнатона, устоит ли в борьбе с сильными и коварными жрецами Амона и знатью, поддерживающей их? Не вернется ли Египет к старым застывшим порядкам, к почитанию Амона? Ведь тогда и Тутанхатон сделается Тутанхамоном, и это будет конец всего, к чему стремились я и мой муж.

Фараон понимает это, он знает, что только во мне найдет опору своим делам, поэтому Кийю он отослал от себя, – в голосе Нефертитти промелькнуло торжество. – Я приняла его, будто ничего не случилось; богиня любви Инанна учит нас, что женщина должна уметь прощать, ведь чувствующий свою вину, прощенный мужчина еще крепче привязывается к той, которую обидел. Однако мною двигал не холодный расчет и не желание власти, чтобы обо мне ни болтали: Эхнатон мой муж по духу и плоти, он отец моих дочерей, и я люблю его, – да, люблю! – с вызовом сказала Нефертити. – Я готова до конца помогать ему во всем, но, повторяю, нам нужно время, что навсегда утвердить новые порядки, и, главное, получить поддержку народа. Теперь ты понимаешь, как важно для нас твое искусство, Тутмос?

– Ты хочешь, чтобы народ увидел в вас человеческое и полюбил вас? – спросил Тутмос.

– Конечно! Об этом-то я и толкую! – воскликнула Нефертити. – Тогда жрецы Амона будут бессильны, ибо кто может победить любовь? Все сделанное Эхнатоном утвердится навеки, и Тутанхатону не придется отречься от дел его.

* * *

– Ты задаешь мне нелегкую задачу, царица, но мне кажется, я знаю, как ее решить, – оживленно сказал Тутмос, и глаза его блеснули. – Я повидал многих женщин, однако ни одна не сравниться с тобой. Благородство и ум, достоинство и честь – вот что я покажу в твоем изваянии! И при этом облик прекраснейшей женщины, будто созданной по канонам божественной красоты: правильный овал лица, чувственные губы, тонко очерченные уши, стройная шея. Пожалуй, нос несколько длинноват, что, впрочем, ни в коей мере нельзя считать недостатком, напротив, это придает твоему облику особое очарование, – прибавил он, всматриваясь в лицо царицы.

– Как ты разгорячился! – несколько смущенно рассмеялась Нефертити. – Но ты верно уловил то, что я хочу – изобрази меня женщиной, изобрази человеком. И муж мой тоже пусть будет иметь собственные человеческие черты на твоих произведениях.

– За изваяние фараона я возьмусь позже, а пока займемся твоим, – сказал Тутмос, в нетерпении потирая руки. – Ты позволишь наложить воск на твое лицо, чтобы снять затем маску? Не беспокойся, тебе не будет от этого вреда, мне уже приходилось делать такое. Потом я отолью изображение в гипсе и доведу его до совершенства, чтобы изготовить по нему известняковый бюст.

Ты будешь в короне; твоя шея будет подана вперед, что создаст впечатление покоя и движения одновременно. На твоих плечах будет ожерелье – то самое, которое сейчас на тебе, из цветков лотоса, василька и мака, – оно лучше подходит тебе, чем ожерелье из золота и драгоценных камней, и свидетельствует о твоем безупречном вкусе. Глаза я выполню из горного хрусталя и обведу их черным контуром, а лицо раскрашу нежнейшим розово-бежевым цветом, – тем, который оно имеет в действительности.

– Благодарю тебя, Тутмос, никогда я не слышала столь изящной похвалы себе, – улыбнулась Нефертити.

– Люди будут восхищаться тобою до тех пор, пока стоит мир, – уж я постараюсь! – сказал он, вскочив со своего места. – Ты разрешишь мне позвать моих подмастерьев?.. Эй, бездельники, все сюда! – крикнул он, открыв дверь. – Мы сотворим чудо.

Иисус исцеляет женщину. Фреска из римских катакомб

«Сидящий Христос» из Чивита Латина (Национальный музей Рима), выведенный в образе античного философа

– Может быть, это самое хорошее, что мой отец оставил нам, – улыбнулся Иосиф. – Моя мать вечно нудит: помни заповеди отца, помни заповеди отца! А как я могу помнить, если я ничего не помню? Иногда меня одолевают сомнения, а был ли он на самом деле? О нем ходят всякие небылицы: и по воде он ходил, и мертвых воскрешал. Где вы видели такое?

– Говорят, он был Богом, – возразила девица с распущенными волосами.

– Все толкуют про богов – и египтяне, и греки, и римляне, и наши евреи, которые для удобства заменили множество богов единым богом; мы практичный народ, – сказал Иосиф. – Но ты когда-нибудь встречала Бога?.. Вот и я не встречал, и он, и она тоже, – Иосиф показал на своих товарищей и подружек. – Бывают такие, кто утверждает, что видели, но это лишь видения; когда я напьюсь, я чего только не вижу. На земле нет богов, но их нет и на небе: умные греки изучили небо и нашли там светила, подобные Солнцу, и планеты, подобные Земле, но богов не нашли.

– Тсс, тихо! – перебил Иосифа его товарищ. – За такие слова в два счета предстанешь перед судом старейшин и вылетишь из общины.

– О, да, вера подкрепляется страхом, и есть люди, которые следят, чтобы он не ослабевал! – усмехнулся Иосиф.

– Хватит! – сказал его товарищ. – Тебя все время заносит куда-то… Для чего мы собрались: разве, чтобы вести беседы о божественном?

– Это верно, – согласился Иосиф. – Но что поделаешь, если я сын своего отца, и стоит мне появиться где-нибудь, со мной тут же начинают говорить о нем? Кто бы знал, как мне это надоело – я хочу быть самим собой… Ну их, давайте пить и веселиться! In vino veritas – вот единственная истина, которую я признаю. Садись ко мне поближе, милая, – он обнял девицу с распущенными волосами. – Твои поцелуи сладки, как мед, твои объятия горячи, как лучи июльского солнца… Вина, трактирщик!

* * *

– Ай, София! Неужели ты наденешь римское одеяние? – хлопнула себя по щекам маленькая черноволосая девушка, обращаясь к своей высокой красивой подруге.

– Еще как надену! – с вызовом ответила она. – Почему мы должны с головы до ног закутываться в наши нелепые одежды, разве нам нечего показать? Господь даровал женщине ее прелести не для того, чтобы она прятала их. Римлянки – молодцы, они выставляют напоказ все что можно, и мужчины сходят от них с ума.

– Но если тебя увидит кто-нибудь из старейшин? – испуганно сказала маленькая девушка.

– Они меня не узнают: на голову я надену парик, а лицо накрашу, – ответила София. – Имя у меня греческое, и если кто-то обратится ко мне, все решат, что я гречанка, следующая римской моде.

– Кто-то! Знаю я этого «кого-то», – усмехнулась маленькая девушка. – Как тебя не надоедает менять поклонников – вот теперь римлянин. Но что скажет твоя мать?

– Она в молодости была блудницей, неужели тебе неизвестно? – София искоса взглянула на подругу. – О, нет, я не осуждаю ее: она познала многих мужчин, прежде чем нашла своего единственного, любимого! Хорошо, когда он, этот единственный, встретится с первого раза, но такое редко случается – так не лучше ли искать и ошибаться, чтобы, в конце концов, найти его, чем всю жизнь маяться с нелюбимым человеком? Наша вера ни во что не ставит женщину, никому нет дела до ее чувств, но у римлян все по-другому: у них женщина может сама выбирать, кого любить, хотя тоже не без глупых ограничений.

– Все равно твоей матери это вряд ли понравится – боже, как она ругала тебя, когда ты проводила время со своим прежним воздыхателем! – воскликнула маленькая девушка.

– Поэтому я и пришла к тебе, чтобы одеться подальше от ее глаз, – улыбнулась София. – Мать вечно твердит о моем отце: «Он бы этого не одобрил, вспомни о его заповедях». Но он говорил: «Любите друг друга, бог есть любовь», – и был прав.

– Поговаривают, что он сам был Богом, – робко произнесла маленькая девушка.

– Ха, Богом! – засмеялась София. – Разве Бог мог вступить в связь с земной женщиной? Раввин рассказывал, что когда-то ангелы небесные вступали в связь с земными женщинами, и Бог проклял ангелов за это и низверг с небес. Неужели Бог забыл об этом? Если мой отец был сыном Божьим, значит, моя бабушка переспала с Богом, а потом моя мать переспала с его сыном. Не слишком ли много для одной семьи?.. Нет, мой отец был земным мужчиной: у моей матери до сих пор прерывается дыхание и вздымается грудь, когда она вспоминает о нем.

– А ты совсем не помнишь его? – спросила маленькая девушка.

– Откуда? Когда его распяли, мне не было и двух лет, – вздохнула София. – Какая жестокость: он призывал к любви, а его заживо прибили гвоздями к кресту!

– Его распяли римляне, а ты теперь встречаешься с римлянином, хорошо ли это? – покачала головой маленькая девушка.

– Он был распят по приговору синедриона, римляне лишь исполнили приговор, – возразила София. – Да и какая разница: римляне, евреи?.. Если бы не они, так кто-нибудь другой; в людях много жестокости и злобы. А я не хочу быть жестокой и злобной: я хочу любить и быть любимой, – разве это преступление? Я-то как раз следую заветам отца, и если бы все поступали подобно мне, мир стал бы добрее… Ну, как? Идет мне римское одеяние? Что скажешь?..

* * *

– Дети – наше наказание, – сидя на лавочке во дворе своего дома, говорила соседке Магдалина, мать Иосифа и Софии. – Каких страданий нам стоит выносить, родить, выкормить и вырастить их, а какая за это благодарность?.. Мать знать не хотят, мои слова для них ничего не значат. Был бы жив отец, такого не было бы.

– Да, да, да! И у меня так же, – кивала соседка. – Я тоже растила детей без мужа, он погиб на войне, – намучилась, ужас! А что получила? Дочери – отрезанный ломоть, вышли замуж и забыли про меня, но и сыновья не лучше, – помощи не допросишься.

– Твои хотя бы ведут себя прилично, а мои… – Магдалина поправила платок на голове. – Сын не желает работать, одни гулянки на уме, – и откуда он только берет деньги, уж не ворует ли?.. Дочь помешалась на любви: сегодня один ухажер, завтра другой, – мне перед людьми стыдно.

– Раввин давеча говорил об этом, – вставила соседка.

– Вот видишь! – всплеснула руками Магдалина. – Выгонят нас из общины, что станем делать?.. Будь жив их отец, они вели бы себя по-другому: одного его слова было бы достаточно. Если бы ты слышала его! Люди бросали свои дела и шли за ним, послушав, что он говорит; я сама пошла за ним и ни разу об этом не пожалела. Я любила его, он был моим единственным мужчиной…

Да, единственным, – с вызовом сказала она, уловив иронический взгляд соседки, – потому что только его я любила. Я отдалась ему вся – и телом, и душой, – я согрела его своими ласками. Он был одинок до встречи со мной: даже родная мать была холодна с ним, предпочитая ему других своих детей, и отец был с ним суров. Ходили слухи, что мать родила Иисуса от какого-то римлянина, но это ерунда: она была слишком набожна, чтобы изменить мужу. К тому же, они жили в маленьком городке, где все на виду.

– Нынче ходят слухи, что он – сын Божий, – сказала соседка.

– Если по духу, то да, – согласилась Магдалина. – Дух его был свят, но плотью и кровью мой Иисус был настоящим мужчиной, можешь мне поверить! Я была счастлива с ним как женщина, – ты меня понимаешь?

Соседка смущенно засмеялась:

– Мне ли не понять: сама была замужем, и мой муж тоже был неплох.

– Когда Иисус погиб, я едва не лишилась ума: такая тоска напала, что я хотела наложить на себя руки, – тяжело вздохнула Магдалина. – Лишь мысль о детях спасла меня, лишь для них я продолжала жить, но вот они выросли, и что? Позорят меня, позорят отцовское имя.

– Ах, дети, дети! – укоризненно пробормотала соседка.

– В двенадцать лет Иисус ушел из дома, жил своим трудом и тем малым, что давали ему добрые люди, слышавшие его проповеди. Он многого натерпелся, познал нужду, голод и холод, людскую несправедливость, но никогда не совершал дурного; он призывал к добру и любви, и сам был примером добра, – говорила Магдалина. – Его слова попадали в самую душу, за ним шли ученики. Но где они были, когда римляне схватили его? Все предали его, никто не попытался спасти – до сих пор не могу простить им этого!

– Но ты рассказывала, как они помогли тебе бежать из Иерусалима после казни твоего мужа и помогли устроиться здесь, в Галлии, – возразила соседка.

– Это было, – согласилась Магдалина, – но затем они повели себя странно: стали убеждать меня, что Иисус не был моим мужем, а мои дети – не его дети. Говорить это мне, его жене перед богом и людьми! Это было бы смешно, если бы не было так обидно.

– Мне это непонятно, – сморщила лоб соседка. – Мы знаем, что Моисей не был Богом, не был и сыном Божьим, но через него Бог передал свои заповеди. Зачем же твоего мужа называют Богом?

– Видимо, от недостатка веры, Те, кто называют себя его учениками, не способны поверить Иисусу-человеку, не способны поверить его заповедям. Им нужен Бог, им нужны чудеса, чтобы обрести веру, – подумав, ответила Магдалина. – Ты не поверишь, но они все время толкуют о воскрешении Иисуса, а без этого не признали бы его учение. Они упиваются страданиями Иисуса – даже хотят сделать крест, на котором его распяли, символом своей веры. Какое кощунство, какое надругательство над памятью моего бедного мужа!

– Бедный Иисус, – загрустила соседка. – Терпел при жизни, терпит и после смерти.

– Бедный Иисус, – повторила Магдалина, вытирая слезы.

* * *

В трапезном зале римского дома возлежали друг напротив друга София и ее новый возлюбленный-римлянин. Раб принес им еду и стал наливать вино, но споткнулся и пролил его на пол.

– Как ты неловок! Спотыкаешься на ровном месте! – вскричал римлянин. – Пойди к надсмотрщику и скажи, чтобы он тебя выпорол.

– Слушаюсь, господин, – склонился раб.

– Прости его, – сказала София. – Какие пустяки! Разве раб не такой же человек, как мы?

– Уходи! – приказал римлянин рабу. – На этот раз ты не будешь наказан, – и, когда он ушел, спросил Софию: – Ты, верно, читала Сенеку? Он пишет, что рабы не другие существа, а наши товарищи. Они любуются тем же небом, дышат тем же воздухом, живут и умирают, как мы. Природа создала нас родными друг другу, поскольку она сотворила нас из одной и той же материи и для одних и тех же целей. Так говорит Сенека, но это опасные слова, рабы не должны их слышать.

– Я не читала Сенеку, но так же говорил мой отец, – улыбнувшись, сказала София. – Я его совсем не помню, но мне рассказывала мать. Все люди равны перед Богом, а если и есть различия, то только из-за того, плохой человек или хороший. Но и плохих людей нельзя отвергать, их надо жалеть и любить.

– Кем был твой отец? – спросил римлянин.

– Плотником, – ответила София. – В юности он обошел много стран, побывал даже в Индии, и ему открылась истина. Он стал проповедником, у него были ученики. Правда, они предали его, когда он попал под суд и был приговорен к казни.

– Его казнили? – удивился римлянин. – За что?

– По ложному обвинению: будто бы он замышлял захватить власть и разрушить храмы. Это он-то? – горько усмехнулась София. – Мать говорила, что во всем мире не было человека добрее его.

– Как его звали? – спросил римлянин, начиная догадываться, о ком идет речь.

– Иисус. В нашем народе много Иисусов, поэтому моего отца называли Иисусом из Назарета, – отвечала София.

– Уж не тот ли это Иисус, которого сейчас называют по-гречески «Христосом», то есть «помазанником»? – сказал римлянин.

Иисус среди учеников. Фреска из римских катакомб

– Да, его так сейчас называют, но это звучит как издевательство: чей он помазанник, кто его помазал? – София повела плечом. – Он нес людям то, что сам пережил и прочувствовал, а они хотят видеть в нем что-то иное.

– А тебе известно, что его последователи создают тайные общества, нападают на священнослужителей, оскверняют наши храмы? – все более мрачнея, спросил римлянин. – В Риме было уже несколько подобных случаев, были они и в других городах.

– Мой отец никогда не призывал к этому! – горячо сказала София. – Он был против какого-либо насилия, не допуская его даже в помыслах, – поэтому тот, кто хоть пальцем обидит другого человека, не может считаться последователем моего отца. И, конечно, отец не призывал создавать никакие общества во имя веры. Он, наоборот, говорил, что человек должен обращаться к Богу наедине. «Когда молишься, уйди в свою комнату, закрой за собой дверь и помолись Богу», – так передала мне мать его слова.

– Не удивительно, что ученики твоего отца предали его: такие проповеди не от мира сего, – язвительно заметил римлянин. – Люди это стадо, им нужен пастух и злые собаки, чтобы они не разбрелись кто куда и не погибли поодиночке. Мне жаль твоего отца, но, похоже, он был первым и последним, кто в точности следовал его идеям.

– Он и сам так сказал: «Я есть альфа и омега, первый и последний», – вздохнула София.

– Твой отец мог быть трижды святым, но его последователи опасны; общение с ними запрещено наши законами, – нахмурился римлянин. – Извини, я забыл, меня ждут неотложные дела. Тебе придется уйти.

– Я понимаю: неотложные дела, – избегая смотреть на него, София встала с лежанки и пошла к дверям.

– Прощай, – сказал римлянин.

– Прощай, – ответила она, не обернувшись, и проговорила про себя: – Не первый и не последний…

* * *

– Давай споем! Ну, давай споем! – уговаривал своего товарища Иосиф, привалившись к чьему-то забору на темной улице.

– Ты с ума сошел, ночь уже, – отказывался товарищ. – Хочешь, чтобы нас забрала ночная стража?

– Нет, не хочу, – покачал головой Иосиф. – Я хочу петь.

– Выгонят тебя из общины, – укоризненно сказал его товарищ. – Помяни мое слово – выгонят!

– Ты глуп. Ты мой друг, я тебя люблю, – хочешь, я тебя поцелую?.. – но ты глуп, – криво улыбнулся Иосиф. – А наш раввин умен, и другие раввины умны. Не понимаешь? Все просто: пока я, моя мать и сестра живем у всех на виду, кто поверит, что мой отец – сын Божий? Раввины готовы признать его пророком, но сыном Божьим – никогда! Но те, кто называют себя его учениками, только и твердят, что он Бог. Сейчас стали появляться писания, в которых сказано, что он Бог и сын Божий; я читал одно такое – мой отец в нем сам говорит это о себе. Вот бы он посмеялся, – а может, не посмеялся, – если бы прочел! Нашего исчезновения – моей матери, и, особенно, моего с сестрой, – хотели бы как раз эти мнимые ученики отца, а раввины простят мне что угодно, и чем хуже я себя веду, тем лучше для них. Я их не осуждаю! Они пекутся о благе нашего народа, который погибнет, если отпадет от своей старой веры.

– А тебе самому не стыдно вести себя так? – спросил его товарищ. – Перед памятью отца не стыдно?

– Ну, ты еще будешь приставать ко мне с нравоучениями! Мать мне все уши прожужжала, и ты туда же? – Иосиф шутливо толкнул его в грудь. – Отвечу: мне не стыдно. Мой отец был нормальным мужчиной, любил женщин и вино, – и я нормальный мужчина. Когда я пью, когда меня видят пьяным, я напоминаю о том, что мы оба люди: я и он. Да, он был великим человеком, – может быть, лучшим на свете, – но человеком! Не надо делать из него Бога, примите, как от человека, учение моего отца; его заповеди человеческие, а не божественные. Я понятно говорю? Ты понял меня?

– Я понял, – сказал товарищ. – Давай, я отведу тебя домой, уже поздно.

– Не хочу домой! – оттолкнул его руку Иосиф. – Пойдем в трактир: в порту есть трактиры, которые не закрываются всю ночь. Вина, еще вина!..

Нерон. Древнеримский бюст

Только с Сенекой Нерон чувствовал себя естественно и спокойно, только с ним он мог откровенно обсуждать свои проблемы. Советы Сенеки были полезны для императора, и в конечном счете, для империи, поэтому Нерон добился назначения Сенеки на высшую должность в государстве – на должность консула. Помимо власти и почета консульство давало большие доходы. Сенека, и без того имевший огромное состояние, стал богатейшим человеком империи.

– Кто, как не ты, достоин власти и богатства? – говорил Нерон своему наставнику. – Если не ты, то кто сможет распорядиться всем этим справедливо и разумно? Вокруг воры, которые нажили миллионные состояния, обкрадывая государство и народ; злодеи, добившиеся власти гнусными преступлениями! Эти негодяи не могут даже толком распорядиться своим богатством, никому не приносящем счастья и радости, включая их самих. Неужели ты не достоин более высокого положения, чем эти мерзавцы?

Зачитывая в Сенате указ о назначении Сенеки, Нерон ожидал услышать тайный ропот. Ничего подобного. В глазах сенаторов император увидел нечто вроде одобрения. Правитель назначил близкого ему человека на доходное место – все понятно, все так поступают. Но самому Сенеке, конечно же, не простили возвышения; число его врагов и завистников удесятерилось.

Деятельность Сенеки на посту консула еще более усилила ненависть к нему. Он требовал от должностных лиц служения обществу, а достижение личных благ считал второстепенным делом. Он объявил основными принципами власти заботу о простых гражданах и помощь им. Даже к рабам он относился по-человечески.

– Разве они – другие существа, чем мы? – вопрошал консул. – Нет, они – наши товарищи. Они любуются тем же небом, дышат тем же воздухом, живут и умирают, как мы.

Всех людей Сенека называл гражданами Земли, независимо от их происхождения, должностей и званий:

– Вселенная, обнимающая весь мир, образует единство: мы – части единого тела. Природа создала нас родными друг другу, поскольку она сотворила нас из одной и той же материи и для одних и тех же целей.

Враги Сенеки ехидно шептались, что нетрудно сочувствовать беднякам, имея такие богатства, как у него, и можно рассуждать о любви к ближнему, владея тысячами рабов. Сенека отвечал, что одно дело любить деньги в жизни, а другое – любить жизнь с деньгами. Нищета – тяжела для человека, и редко кто может остаться человеком в нищете. И вообще, учить правилам легче, чем жить по правилам.

– Когда я смогу, буду жить, как должно. Пока я все еще веду борьбу со своими пороками. Если бы я жил согласно моему учению, кто был бы счастливее меня? Но и теперь нет оснований презирать меня за хорошие слова и за сердце, полное чистых помыслов, – объяснял Сенека.

Впрочем, его объяснения не хотели слушать. Озлобление против него нарастало. Грабителей и убийц ненавидели меньше, чем Сенеку. Попытки императора вступиться за своего наставника лишь подливали масло в огонь.

Безысходная тоска охватывала Нерона. Он, в свою очередь, начинал ненавидеть римлян. Все его попытки пробудить в них добрые чувства терпели крах. Наивысшую радость они получали, обманывая и обворовывая ближнего своего. Они приходили в восторг, когда звери в цирке рвали в клочья несчастных рабов – и засыпали в театре на трагедии Эсхилла.

Сумрачным стал император. Теперь у него случались вспышки ярости, причуды его сделались не такими уж безобидными. По ночам он гулял по Риму и, не в силах сдержать озлобление, избивал богатых бездельников, возвращающихся с ночных оргий, нищих попрошаек и пьянчуг, готовых на любую подлость за мелкую монету, самодовольных горожан, спешащих домой из публичных домов. И никто из них не пытался сопротивляться Нерону, не вспомнил про свое человеческое достоинство. Они кричали: «Да здравствует император!», когда он бил их.

Тогда Нерон выдумал еще более оскорбительную шутку: он собрал отряд из придворных и принялся по ночам грабить дома этих же придворных; причем, наутро император продавал хозяину ограбленного дома отнятые у него вещи. И по-прежнему никто не возмущался: все делали вид, что они в восторге от ночных забав императора.

– Не существует на свете людей целомудренных и чистых. Большинство только скрывают свои пороки и хитро их маскируют, – горько говорил Нерон Сенеке.

– И я, и ты? – спрашивал Сенека.

– Ты – единственное исключение, а я, должно быть, отношусь к общему правилу, – вздохнул Нерон.

* * *

Однажды император читал придворным поэму о пожаре Трои. Скучающие кислые лица слушателей раздражали Нерона. Прервав чтение, он спросил:

– Неинтересно?

– Очень интересно! Какие великолепные стихи! – фальшиво воскликнули придворные.

Бешенство овладело Нероном.

– Я вижу, что вам неинтересно. Это потому, что вы не представляете, как горит большой город, – сдерживая внутреннюю дрожь, произнес император – Я помогу вам прочувствовать трагическую прелесть поэмы… Начальника городской стражи ко мне! Вот что, любезный, Рим должен загореться. Сегодня, сейчас!.. Что ты на меня уставился? Или ты не понял приказ императора? Выполнять!

Нерон оглянулся на придворных, чтобы посмотреть, не возразит ли кто? Они, пораженные, молчали. Затем самый ловкий из них опомнился и закричал:

– Слава императору!

– Слава императору! – подхватили остальные.

– Ну, и пусть горит это проклятый город вместе с его ненавистными жителями! – с ожесточением заключил Нерон.

Рим горел семь дней. В огне гибли люди, а на балконе императорского дворца Нерон каждую ночь читал придворным поэму о пожаре. Глядя на свои горящие дома, они почувствовали всю трагическую прелесть стиха.

Римляне, потрясенные страшным бедствием, в первый раз осмелились возмутиться против Нерона. Сенаторы, ничего не сделавшие для предотвращения пожара, опасаясь народного гнева, посоветовали императору объявить виновниками трагедии христиан. Массовые казни этих нелюбимых в народе религиозных фанатиков успокоили Рим.

После пожара ненависть к Сенеке достигла своего апогея. Ходили слухи, что это он по наущению христиан подговорил императора поджечь город. Некоторые римляне утверждали, что видели, как Сенека бегал с факелом в руках по предместьям и поджигал дома. Римляне жаждали смерти Сенеки или, в крайнем случае, его изгнания из вечного города. А он и сам не хотел больше находиться в Риме и служить императору. Сенека подал прошение об отставке, которое было принято Нероном.

Подавленный и смущенный прощался Нерон со своим бывшим воспитателем. Мрачен был и Сенека. Оба молчали, да и о чем им было теперь говорить?..

– Я не позволю, чтобы тебе был причинен какой-либо вред! – выпалил Нерон.

– Это твои прощальные слова? – грустно улыбнулся Сенека, уходя из дворца.

Тот вечер император провел в полном одиночестве, никто не знал, что он делал.

* * *

Уехав из Рима, Сенека жил в своем имении недалеко от города. Он рассудил, что если его захотят убить, то найдут, где бы он ни скрывался.

В первое время Сенека часто вспоминал, как он впервые увидел Нерона пятнадцать лет назад, как интересно с ним было тогда, как они гуляли по террасам висячих садов и разговаривали обо всем на свете.

Теперь все переменилось. В собственных владениях Сенека чувствовал себя, как в крепости с разрушенными стенами. Несмотря на то, что он за всю свою жизнь не совершил ни одного злого поступка, врагов у него было больше, чем у самого отъявленного злодея. Беседуя с одним из немногих друзей, приехавшим навестить его, Сенека в досаде говорил:

– Глупо тревожиться, опасаясь того, что может случиться, а может и не случиться, вроде пожара, обвала и других бедствий, которые хотя иногда и случаются, но не угрожают нам постоянно. Надо остерегаться того, что постоянно готово поразить нас – жди каждый день какого-нибудь зла от людей! Гром гремит прежде, чем поднимется буря; здание предвещает свое разрушение треском; дым возвещает о пожаре, – но опасность со стороны людей подкрадывается неожиданно, и чем она больше, тем тщательнее скрывается. Нельзя верить добрым лицам людей. У них только лица человеческие, в душе же они – звери!

Всю жизнь Сенека верил в судьбу; он не стремился ее обмануть, ибо знал, что это бесполезно. Он не боялся смерти, но ему было жаль, что его мысли умрут вместе с ним. Не зная, сколько времени у него осталось, Сенека торопился: он хотел записать свои размышления в надежде, что кто-нибудь прочитает их после его смерти и задумается над ними.

«Закон судьбы совершает свое право, ничья мольба не трогает его, ни страдания, ни благодеяния не переменят его, – торопливо записывал Сенека. – Все в природе подчинено строгой необходимости, все управляется непостижимой силой, которая заставляет расти деревья, течь реки, дает жизнь людям. Эта сила внутри каждого человека, и разве может он бороться с ней?

Можно называть эту силу по-разному: богом, природой, судьбой. Но она управляет миром. Она ведет за собой того, кто хочет идти за ней, и тащит того, кто сопротивляется. Поэтому всякому следует идти своим путем, принимая все, что выпадет на этом пути. Выпало счастье – хорошо! Но обманчив вид счастья и краток его миг. А случилась беда – значит, так должно было случиться, и нечего роптать! Надо переносить невзгоды спокойно и мужественно, ибо не могут они затронуть главного – души человека. Она – истинное благо. Счастлив человек с возвысившейся душой, очистившейся от зла, которое было в ней. В себе самом он носит добро и счастье, а не ждет этого от жизни.

Человек – высшее звено в цепи природы, и в нем полнее всего проявляется великая сила, управляющая всем. Счастлив человек, что он родился человеком, вдвойне счастлив сохранивший чистоту души! Когда люди осознают, что все они – часть великого целого, и в каждом частица Вселенной, тогда они станут жить как братья, как это и должно быть!»

Он верил, что так и будет когда-нибудь, хотя он этого не увидит. А вообще, Сенека был благодарен судьбе за то, что она дала ему возможность прожить такую жизнь, которую он прожил.

И судьба опять сделала ему подарок – несколько месяцев покоя. За это время Сенека многое успел обдумать и записать.

* * *

А император предавался удовольствиям. После отъезда Сенеки он как будто забыл все, чему учил его наставник. Оргии Нерона вызывали оторопь даже у видавших виды римлян.

Безудержный разврат процветал во дворце императора. Для того чтобы угодить Нерону, сенаторы и знать старались не отставать от него. Отцы приводили ему своих дочерей, а мужья – жен. Красивые мальчики из знатных семей охотно шли служить императору, зная, что самый короткий путь к благополучию пролегал через его спальню.

Роскошь императорского двора затмила собою роскошь дворов легендарных восточных владык. Однажды Нерон распорядился построить для себя новый дворец, несмотря на то, что старый был просторен и красив. Когда в кратчайшие сроки дворец был построен, Нерон пригласил на новоселье всю верхушку римского общества.

Потрясенные и подавленные осматривали римляне новое жилище императора. Длина дворца составляла около километра. Стены были отделаны золотом и слоновой костью; с потолка сыпались цветы и разбрызгивались благовония: в бассейнах бурлила морская и ключевая вода, в одних холодная, в других – подогретая.

Нерон взглянул на бледные от зависти лица сановников и со вздохом произнес:

– Наконец-то я заживу по-человечески!

Сановников передернуло. Довольный император улыбнулся.

Нерон не считался теперь ни с какими расходами для удовлетворения своих прихотей. Увеличились государственные налоги, безжалостно обирались далекие провинции империи.

Росло число недовольных, но император не терпел ни малейшего сопротивления своим желаниям, – таким образом, казни стали обычном делом. И многие граждане решили воспользоваться благоприятной обстановкой для сведения счетов с собственными врагами: канцелярия императора была завалена доносами.

Удивительно, но одновременно с ростом репрессий увеличивалось уважение к Нерону. В возгласах «слава императору!» начала появляться искренность.

* * *

Уже почти год Сенека не бывал при дворе, но бывшего консула не забыли, – доносы на него поступали регулярно. Нерон рвал их, но приходили все новые и новые донесения. Скоро в Сенате был раскрыт заговор, и оказалось, что заговорщики поддерживали связь с опальным консулом. Затем были раскрыты другие заговоры, и снова имя Сенеки упоминалось в материалах следствия.

Нерон задумался. Он хорошо знал своего бывшего наставника и понимал, что тот никогда не станет бороться за власть и составлять заговоры. Но идеи Сенеки, безусловно, были опасны для государства. Слишком велик был контраст между понятиями Сенеки о справедливости и реалиями римской государственной жизни.

Чем больше Нерон думал об этом, тем больше он раздражался. Разве не жил он в соответствии с требованиями Сенеки? И что же? Император стал всеобщим посмешищем из-за этого безумного мечтателя! Идеи Сенеки приносят лишь вред, вносят смуту в государство! Вон сколько заговорщиков выступило против императора, начитавшись писаний этого старого чудака Сенеки! Хорошо бы отослать его куда-нибудь на окраины империи… Впрочем, это бесполезно, у него такая громкая слава, что слова его будут слышны отовсюду.

Нерон никак не мог решить, что делать с Сенекой, а между тем обвинительный материал накапливался, и было замечено, что император перестал рвать доносы на своего бывшего воспитателя. Враги Сенеки сделали вывод: время пришло! Сенат большинством голосов обвинил опального консула в государственной измене, что было равносильно смертному приговору. Все ждали решения императора, и Нерон после долгой внутренней борьбы утвердил приговор.

Сенека ничего не знал – его враги позаботились, чтобы до него не доходили вести из Рима. Сенека жил в своем загородном имении среди великолепной природы, и душа его наполнялась тихой радостью. Никогда он не чувствовал так остро и пронзительно, как удивителен и прекрасен мир! Раньше Сенека понимал это умом, теперь понял сердцем и душой, – и он был счастлив, что ему довелось жить в этом мире!

Смерти Сенека не боялся, вернее, он готовился к ней как к неизбежному событию. Смерть – это отдых, покой, освобождение от страданий. Жизнь и смерть – неразлучные спутники, ибо для продолжения жизни на Земле живое должно умирать, освобождая место идущему ему на смену.

И все же, получив известие о вынесенном ему смертном приговоре, Сенека в первый момент был сражен. Но он не поддался отчаянию: не он ли говорил, что судьба неумолима и любит наносить неожиданные удары?..

Можно было, конечно, умолять Нерона о снисхождении, о замене казни изгнанием или тюремным заключением, однако Сенека не хотел провести остаток своей жизни в ссылке или в тюрьме. Там живут надеждой на лучшее, а если ее нет, то стоит ли продолжать жизнь, лишенную свободы? Оставался единственный выход: самому уйти из жизни, не дожидаясь позора публичной казни.

Приняв решение, Сенека спокойно и основательно стал готовиться к смерти. Позвав правоведов, он сделал необходимые распоряжения об имуществе и составил завещание; затем привел в порядок свой архив и написал прощальные письма друзьям.

В назначенный им самим день Сенека попрощался с родными, домочадцами и даже с рабами, лег в ванну с теплой водой и вскрыл себе вены. Боли он почти не чувствовал; душа его – умиротворенная, легкая, – медленно покинула тело…

Нерон и Сенека. Скульптура Эдуардо Барона, Кордова, Испания

* * *

Узнав о смерти Сенеки, Нерон засмеялся, и смех его был страшен. Умер единственный человек, которого император любил и уважал. Люди больше ничего не значили для Нерона.

Первыми пострадали родственники императора. Нерон их терпеть не мог: они вечно затевали какие-то интриги, склочничали, враждовали друг с другом и со всем миром. Нерон принялся уничтожать их по алфавитному списку, а напротив фамилий уничтоженных ставил пометку: «Перестал пребывать среди живых».

Вскоре репрессии обрушились на римскую знать. Император опубликовал списки неугодных ему людей, и за голову каждого из них назначил большую награду. По утрам к дворцу императора приходили теперь граждане с корзинами, в которых лежали отрезанные головы врагов Нерона. Палачи, лишившиеся заработка, недовольно ворчали, впрочем, император не оставлял их без работы.

Однажды на обычном утреннем выходе он заметил человека, который стоял в сторонке с недовольным и угрюмым видом.

– Кто это? И почему у него такое мрачное лицо? – поинтересовался Нерон.

– Это Пет Тразей. Он известен своим сумрачным нравом. Ничто в жизни его не радует, ничем он не доволен.

– Если ему не нравится жизнь, зачем ему жить? – спросил император.

И Пет Тразей был казнен за отсутствие жизнелюбия.

А христиан Нерон продолжал казнить за амбициозные претензии на обладание истиной и за неистовый фанатизм. Воспитанного на греческой культуре императора не трогали их полуграмотные проповеди; он не верил в их призывы к всеобщему братству, сочетающиеся с фанатичной борьбой против всех иных учений.

– Христиане опасны, – они хотят безраздельной власти над умами людей, и тогда… Я содрогаюсь, думая об этом. Единственное, что мне нравится в их учении, это утверждение о достижении вечного блаженства через страдание. Получается, что, уничтожая христиан, я открываю им дорогу к блаженству. Представляю, сколько благодарностей в мой адрес раздается на небесах! – говорил Нерон, назначая очередные казни.

Презирая всех и вся, император не скрывал этого. В былые времена он одевался в роскошные одежды, меняя их каждый день. Сейчас император постоянно ходил в одном и том же старом халате. В нем он посещал Сенат, принимал послов, выходил к народу и участвовал в праздниках.

Издеваясь над римлянами, Нерон приказал переименовать Рим в Неронполь, а месяц апрель, в котором родился император, в нероний, сказав при этом, что если в календаре есть Юлий и Август, то почему не быть Нерону?

Уязвленные поведением императора, римляне исподтишка ругали его, подбрасывали в императорскую канцелярию карикатуры на Нерона и пакостные стишки о нем. Но его не задевали эти выходки, – Нерона не могли задеть насмешки тех, кого он глубоко презирал.

Императора предупреждали о возможности бунта, говорили, что Нерон может потерять власть.

– Меня прокормит искусство, – усмехался в ответ Нерон.

* * *

И бунт, действительно, вспыхнул. Подняли его те богатые и знатные римляне, которых император не успел истребить. Они бежали в провинции империи, но и там не чувствовали себя в безопасности. От страха они начали действовать: ими был избран новый император, подкуплены войска. Восставшие легионы двинулись на Рим.

Нерон еще мог подавить мятеж, но для этого ему надо было стать таким императором, за которым пошли бы солдаты, которому подчинился бы народ, но Нерон не хотел следовать никаким правилам презираемого им людского общества. Несмотря на приближение мятежных легионов, император вел прежний образ жизни, – и тогда враги решили, что император не способен к сопротивлению, потому что слаб.

Когда войска подошли к Риму, в нем вспыхнуло восстание против Нерона. Осмелевшие сенаторы объявили Нерона врагом Отечества и народа, и даже личная охрана императора перешла на сторону восставших.

Только сейчас и только на мгновение Нерон испугался; он велел своим рабам оседлать лошадей, и бежал из города. Но дороги были уже перекрыты, и погоня по пятам преследовала свергнутого императора. Нерон, понимая, что смерть неизбежна, решил, что не доставит римлянам удовольствия судить и казнить его.

Остановившись посреди дороги, он взял нож у раба и примерился, чтобы нанести себе смертельный удар. Немногочисленная свита Нерона молчала; на лицах окружавших его людей он видел страх, тревогу, ожидание, но не сочувствие. Тогда он с силой ударил себя ножом, и упал на пыльную дорогу. Боль можно было терпеть, но Нерон надрывно застонал и изобразил невыносимое страдание. Вид умирающего императора, перепачканного кровью и пылью, был столь жалостен, что люди заплакали.

В серо-голубых глазах Нерона промелькнула обычная ирония:

– Какой великий актер умирает! – прохрипел он.

Толпа раздвинулась, и Нерон успел заметить чиновника, приехавшего арестовать его.

– Опоздали, – еле слышно произнес Нерон и ухмыльнулся.

Тело его забилось в агонии, и через несколько минут он умер.

* * *

По сведениям древнеримских историков, после смерти Нерона его имя с уважением вспоминалось в народе, и гробница этого императора всегда была украшена свежими цветами. За могилой Сенеки ухаживали лишь его родственники, да немногие почитатели иногда приходили туда.