Удивительные истории – детям

© Авторы, текст, ил., 2020–2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Как-то на весенних каникулах звонит мне Тимур. Звонит и камеру включает, чтоб я его видел.

А вид у него, как обычно, очень таинственный.

– Слушай, Макс, – говорит он. – Ай нид хелп. Ну, как бы помощь твоя нужна.

– Что опять случилось? – говорю.

– Пока не случилось… просто завтра у Алисы день рождения.

Алиса – это не умная колонка, это его ЛП, что означает лучшая подруга. Или это ничего не означает, потому что она живёт в коттедже за городом, куда надо целый час на электричке ехать. В мессенджере её набрать – это гораздо быстрее.

Правда, Тим уверяет, что она в него влюбилась с первого взгляда. Возможно и так. Не знаю. Я с первого взгляда ни в кого ещё не влюблялся, да ни на кого особо и не смотрел.

– День рождения – это замечательно, – говорю. – У меня вот днюха не скоро ещё.

– Да погоди ты! Тебе-то я знаю что дарить! А вот ей – не знаю. Даже идей нет.

– Спроси у Алисы, – это я советую.

– Что? У кого? А… вот ты о чём… а почему нет. Так и сделаем.

А эта Алиса, как вы понимаете, голосовой помощник. В Яндекс-колонке живёт. Ей можно любые вопросы задавать, как говорится, в меру своей испорченности.

Конечно, он тут же достаёт эту свою колонку. Я это вижу, потому что она прямо перед ним на столе стоит.

Включает. Принимает серьёзный вид и спрашивает:

– Алиса! Скажи, что подарить Алисе?

Тут колонка некоторое время тупит. Видно, размышляет – как это можно что-то самой себе подарить. Затем отвечает уклончиво:

– Любой подарок хорош, если он идёт от сердца.

– Ты её конкретно спроси, – говорю. – Что подарить на день рождения девочке по имени…

– Алиса, – Тим даже не дослушал, – что… подарить… на день рождения… девочке Алисе… чего тут непонятного?

Колонка опять мучительно соображает.

И выдаёт ответ:

– Книга – лучший подарок. «Алиса в стране чудес». «Алиса в Зазеркалье».

– Да не читает она книги, – сомневается Тим. – Только видосы смотрит.

– Алиса – Лиса, – вдруг говорит колонка. – Миллион подписчиков. Включаю видео?

– Стоп! – Тим щёлкает пальцами. – Не надо включать. Но это мысль. Подарим Алисе – лису.

– Лису? – это, конечно, уже я туплю, а не колонка.

– Ну да. Мягкую игрушку. Их в интернет-магазах полно. Прямо сегодня на дом доставят.

– К ней?

– Не-е. Так неинтересно. Я даже не увижу, как она обрадуется! Пусть ко мне привезут. А потом мы ей вместе эту лисичку подарим. Ты со мной, напарник?

Я хочу спросить – а я-то здесь при чём? Но не спрашиваю. У меня, если честно, эти весенние каникулы уже в печёнках сидят. Дома скучища, гулять негде, на дачу не поедешь – машина в грязи завязнет. А тут всё же какое-то разнообразие.

Да и родители отпустят – повод-то важный.

Но если Тимуру сразу сказать, что ты согласен, он слишком сильно обрадуется. Загордится.

– Кормить там будут? – спрашиваю. – Иначе даже не надейся.

– У-у, Макс, – отвечает он. – Кормить будут по-максимуму. Это я тебе гарантирую. Из-за стола не встанешь!

Сейчас будет короткий спойлер: всё прошло не так, как мы планировали. За стол мы даже не сели. Хотя ни разу и не пожалели об этом.

Но это было уже после.

А тогда – на следующий день – мы вдвоём прибыли на вокзал и загрузились в электричку. Сели в вагоне у окошка и поехали. У Тима под мышкой – здоровенная такая рыжая лиса в полиэтиленовом пакете. Пакет прозрачный, так что все пассажиры на эту лису очень пристально смотрят.

– Зачем же вам, детки, такая зверюшка? – интересуется тётка напротив.

– В лес хотим выпустить, – Тим отвечает. – Пусть погуляет.

Тётка поджимает губы. Обижается.

– Как назвали-то лисичку? – спрашивает старикан с тележкой. – Наверно, Алисой?

– Откуда вы знаете? – удивляюсь я.

– Ну а как же. Лиса Алиса, кот Базилио… помните кино про Буратино? Неужели не смотрели?

– Кино про Буратино от режиссёра Тарантино, – это какой-то длинноволосый парень с соседней лавки подсказывает. И сам же своей шутке смеётся.

Мы друг на друга смотрим и головами качаем. Вот не ждали мы такой популярности. И потом, этот фильм про Буратино я начисто забыл. Помню только, что там было про старый плавучий чемодан, а ещё про робота Вертера и какой-то миелофон, который мысли читал[1].

Полезный, думаю, был бы гаджет. Только, например, Тимкины мысли и читать не надо. Он сидит, губы кусает и волнуется. Есть у меня подозрение, что это не Алиса в него с первого взгляда влюбилась, а он в неё. Что бы он там ни говорил.

Едем дальше. За окном новостройки тянутся, за ними – пустыри какие-то, за пустырями – лес. В лесу ещё снега полно, только на проталинах чёрная земля проглядывает и даже зелёная травка кое-где пробивается. И жёлтенькая мать-и-мачеха цветёт.

– Цветов-то мы и не купили, – вспоминаю я.

Тим хмурится.

– Ладно, – говорит. – На месте придумаем что-нибудь.

И вот добрались мы до места. Это такая пустынная платформа, от которой до Алисиного коттеджного посёлка ещё километров пять надо пешком по лесной дороге пилить. Он специально построен в отдалении: туда люди обычно не на электричке ездят, а на внедорожниках.

Но это мы уже немножко позже поняли. Когда нас на этой дороге три или четыре таких внедорожника обогнали и окатили растаявшей грязью с ног до головы.

Хорошо ещё, лиса никак не пострадала, поскольку в пакет упакована.

И вот с этой-то лисой как раз приключилась интересная история.

Вот, значит, идём мы по обочине друг за дружкой, след в след – шире там не пройдёшь. Впереди Тим, я сзади на подстраховке.

И вдруг я слышу за спиной какое-то тявканье.

Оборачиваюсь. Смотрю, а за нами лисёнок бежит. Совсем как у Тима в пакете, только настоящий. Длинноногий такой, рыжий и мокрый.

– Стой, – это я Тимуру говорю.

Он оглядывается. Останавливается. Лис тоже останавливается шагах в десяти и на нас смотрит. Не боится. Только носом поводит – принюхивается.

– Ничего себе, – говорит Тим. – Это он за нами всю дорогу шёл?

– Вот у него и спроси, – отвечаю.

Тим присаживается на корточки. Свою игрушечную лису под мышкой держит.

– Иди-ка сюда, рыжий, – это он лисёнку говорит. – Макс, ты не знаешь, как лисичек надо подзывать?

– Кис-кис?

– Кис-кис-кис… Не. Не работает. Цып-цып-цып… тоже не годится. Может, его вежливо надо звать? По имени? Эй, ты… как тебя зовут?

Лисёнок не признаётся. Только хвостом виляет по-собачьи. Я и не думал, что лисы так умеют.

– Давай назовём его Лисандр[2], – предлагаю я.

– Точно. Сокращённо – Сашка. Эй… Сашка… ко мне…

Но лисёнок его не слушает. Зато на его пакет во все глаза смотрит. А глаза у него совсем как у человека, хитрые, только жёлтые. И нос курносый.

И у того, который в пакете, глаза такие же.

– Он с ним поиграть хочет, – догадался Тим. – Он типа у нас спрашивает: зачем вы моего друга в пакет запихали?

Лисёнок тем временем – и правда – подбирается к Тимкиному пакету. Втягивает носом воздух. Понять не может, кто же там внутри.

– Не трогай его, – предупреждаю я. – Кусить может. Он же дикий.

– Да уже почти домашний, – говорит Тим. – Эх. Ладно. Пойдём мы, дружище Лисандр. Не хочется тебя… огорчать… но это не твой подарок. Возвращайся домой.

И со вздохом поднимается на ноги. Лисёнок отпрыгивает в сторону. Но недалеко.

Стоит там, между сосен, и поскуливает так печально.

Двинулись мы дальше. Лисандр какое-то время за нами скакал. Потом отстал. Ну и мы про него забыли.

Зато вспомнили кое-что поважнее.

Пока никто не видит, нарвали целый букет белых таких цветочков вроде ландышей. Они мелкие, но красивые.

Тим их понюхал – а они даже не пахнут. Вот он меня и спрашивает немного смущённо:

– Как ты думаешь, Алисе понравится?

– Любой подарок хорош, – говорю, – если он от сердца.

– От сердца корвалол помогает. Мне бы не помешал. Чего-то я волнуюсь, Макс, если честно. Мы ведь с Алисой ещё никогда всерьёз… не общались. Ну, в смысле вживую. Только в мессенджере. Ну и пару раз в торговом центре. Издалека. Она там с мамой была… помню, мы там сидели на лавочке рядом… сидели и молчали, чтоб не спалиться. Только сообщениями обменивались…

Ничего себе романтика, думаю. И ведь никогда он мне об этом не рассказывал.

Я бы точно не удержался.

В общем, ладно. Мокрые и усталые, добрели мы до длинного железного забора. За забором – коттеджи видны, один другого богаче. Пошли по навигатору дальше, к участку этой Алисы.

Подходим к воротам. А там заперто и переговорное устройство возле калитки приделано. И видеокамера висит сверху.

Тим эту свою лису в мешке прячет за спину, а сам кнопку жмёт.

– Кто там? – спрашивает голос Алисы.

И слышно, как кто-то за её спиной хихикает и перешёптывается.

– Это мы, – говорит Тим, а сам пытается улыбнуться. – Тимур и Макс.

– Пароль неправильный, – говорит голос. – Повторите попытку.

Тим на меня смотрит с недоумением. Я только плечами пожимаю. Откуда я знаю, как там они договорились.

– Алиса, – говорит он в микрофон. – Пароль: Алиса.

А из динамика – опять:

– Повторите попытку.

И опять смеётся кто-то. И музыка откуда-то доносится.

– Вот блин, – говорит Тим вполголоса. – Чего ей сказать-то? Макс, помоги.

Если уж он меня о помощи просит, значит, дело плохо. Значит, он вот-вот запаникует. Он так-то смелый, но с ним это иногда бывает. Ну, мне-то волноваться не с чего. Подхожу я к микрофону и говорю первое, что в голову приходит:

– Алиса! Миелофон у меня![3]

Тим от изумления чуть свою лисицу не выронил. А из переговорного устройства и вовсе какое-то хрюканье слышно, настолько они там… удивились.

Замо́к на калитке щёлкнул. Тим потянул за ручку – и калитка отворилась. И вот мы уже идём через гигантский двор по расчищенной дорожке между шикарных голубых ёлок к большому кирпичному дому там, вдалеке.

А пока мы идём, Тим всё ещё удивляется:

– Ну ты крут, Макс. Что это за дурь ты придумал? Что за мылофон?

– Это из старого фильма, – говорю. – Про Буратино и космических пиратов. Прибор, который мысли читает.

– Типа нейросети?

– Ну да.

– Фантастика. Мне кажется, ты сам сейчас их мысли прочитал. Ты потренируйся…

Не знаю уж, что я там прочитал, но насчёт фантастики – это он стопроцентно прав. Всё вокруг и правда выглядело фантастично. И дом с застеклёнными стенами, и бассейн под крышей размером с наш школьный стадион, и гирлянды из воздушных шариков, и дорогие тачки на парковке. Штук восемь, наверно. Среди них – и те, что нас на дороге обогнали.

Подходим мы к дому и слышим музыку, и бодрые такие голоса с террасы, и звуки хлопушек. Короче, праздник.

Мы переглянулись.

Но тут Тим, как обычно, смело дёргает стеклянную дверь – и вот мы уже внутри.

Там и правда уже весело. Музыка играет. И народ толпится: человек пять ребят вроде нас – только их, по всему видно, на обочине грязью не поливали, – ещё четыре девчонки в шикарных платьях и, наконец, эта Алиса. В самом шикарном.

– Привет, привет, Тимсон, – это она к Тимуру подбегает и легонько в щёчку его целует. – Привет! – мне тоже достаётся. – Знакомьтесь, это мои друзья. Друзья, знакомьтесь, это Тим Астахов и Максим… Максим…

– Белкин, – говорю.

– Точно, Белкин. Это он только что крайне удачно угадал входной пароль. Иначе бы мы вам не открыли! На моём ДР такие правила. Нужно принести что-то особенное, иначе не впустим.

– Так доставай, – говорит один парень, постарше нас.

– Чего доставать? – спрашиваю.

– Миелофон. Если есть стафф[4], так и выкладывай.

Я смотрю на эту Алису, а она только смеётся:

– Это Костик, конечно же, шутит. У них в английской школе очень специальные шутки. Только их не надо пересказывать родителям! Могут неправильно понять.

– Так я тоже не понял, – говорит этот Костик. – А чего они тогда принесли-то?

Он чем-то похож на нашего второгодника Козлоева. Тоже умные часы на руке вместо мозга. Только подороже раз в двадцать.

– Мы принесли подарок, – говорит Тим, стараясь быть спокойным.

И вручает Алисе свою плюшевую лису вместе с букетиком ландышей – хотя они уже подвять успели.

– Ой! – говорит эта Алиса. – Спасибо. Спасибо. А это что? Такая игрушка? А почему она мокрая?

– Это пакет мокрый, – говорит Тим. – С лисой всё в порядке. Даже не простыла. В общем, поздравляю тебя с днюхой… желаю даже не знаю чего… ну, чтобы у тебя всегда всё хорошо было…

Да у них тут и без нас всё хорошо, думаю я, но молчу из вежливости. Алиса тоже ничего не отвечает. Целует Тима в щёчку вторично, а остальные девчонки почему-то смеются.

– И нечего тут смеяться, – говорит Алиса. – Какой ты милый, Тимур. Ты положи эту лисичку вон туда, в угол. К нормальным подаркам, ха-ха…

Я смотрю, куда она показывает, и замечаю там кучу разных навороченных коробок и пакетов. И вот наша плюшевая лиса укладывается сверху, будто весь этот склад охраняет.

Кажется, Тим хочет что-то сказать. Но Алиса про него уже забыла. Смотрит в свой телефончик.

– Ага, – говорит. – Родители пишут: встречайте гостей.

И верно, гости не заставляют себя ждать.

Только это не люди, а медведи. Ну, такие мишки Тедди, только в человеческий рост. Один весь синий, в штанишках и жилетке, с заплаткой на башке, а другой розовый, в юбочке.

Пухлые такие, идут-переваливаются, руками машут приветственно.

Я с некоторых пор на всяких там актёров гляжу с подозрением. Но эти вроде ничего дурного не замышляют. Конечно, выглядят по-дурацки, но тут уж ничего не поделаешь, работа такая.

– Ну, здоро́во всем, здоро́во, – гудит медведь, который в штанах. – Я медведь, а не корова. Я – супермишка, и от меня вам шишка!

Затем он и правда достаёт из кармана шишку в золотой обёртке. Торжественно вручает Алисе. Понятно, что это шоколадка, и наверняка не самая дорогая. Алиса её берёт, вертит в руках и тоже незаметно зашвыривает куда-то. Видно, серьёзных подарков ждёт.

А остальные гости – те и вовсе о чём-то очень некультурно перешёптываются. Только что не ржут как кони. Особенно Константин.

– Ну и ладно, что встретили прохладно, – продолжает мишка, будто ему всё пофигу. – Есть у нас послание для всего собрания!

Тут вторая мишка, розовая, добывает откуда-то запечатанный конверт. И начинает тонким голосом:

– Нету лучшего подарка…

– Чем пинок от Тони Старка[5], – это Константин подсказывает.

– Да нет же, – сбивается женщина-мишка. И сначала начинает: – Принесли мы вам в конверте…

– Пожеланье скорой смерти, – это снова Константин.

И сам от себя угорает, эм-си чёртов[6]. Алиса сердито толкает его локтем:

– Ты дурак, что ли? Так мы никогда не узнаем, чего у них там спрятано…

Сизый медведь сопит там у себя под костюмом и по бокам себя хлопает рукавицами. Видно, что недоволен, но кто ж его будет слушать. Между тем его медведица конверт кое-как разворачивает и читает вслух, уже без всяких стихов:

– Дорогая Алиса! На твой день рожденья твои родители дарят тебе… никогда не догадаешься… хорошую

новость. И вы, дети, не шумите, а послушайте, – тут женщина-мишка грозит нам всем пальцем. – Со следующей осени наша Алиса будет учиться в элитном-преэлитном колледже в Дубае! Обучение там стоит сто тысяч баксов в год!

– Там тепло, там яблоки, – это синий мишка сам себе под нос бормочет.

Алиса поднимает брови удивлённо:

– А почему не в Англии? Я хотела в Англии. Мне обещали Лондон. Чего там делать, в Дубаях этих?

– Да чего хочешь, – говорит Константин. – Море тёплое. Дайвинг. Притом можно вообще не учиться, просто тусить. А в Лондон сейчас всё равно никого не посылают, потому что санкции.

– Ничего не знаю, – Алиса губы надувает. – Я хотела в Лондон. Или в Шотландию в крайнем случае.

Пухлый мишка, который с заплаткой, громко хлопает в ладоши. А потом как заревёт песню дурным голосом:

Но гости правда как-то не сильно подпевают. И не аплодируют. Просто смеются и обсуждают, как они тоже своих родаков разведут на эти самые Дубаи и как они там будут друг к другу в гости ходить.

Только на Тимура грустно смотреть. Он стоит как в воду опущенный. И букетик так у него в руке и остался, уже совсем увядший.

Он видит, что я это вижу. Суёт мне букетик в руку:

– Макс, я отойду ненадолго. Ты тут побудешь немножко… вместо меня?

– Ты куда?

– Просто… подышу воздухом. Душно тут.

Ничего тут не душно, тут же кондиционеры, хочу я сказать. Но молчу. И он выходит за дверь. Я вижу сквозь широкие стёкла, как он идёт через двор, опустив голову, по дорожке мимо голубых ёлок.

Его ЛП Алиса этого даже не замечает. Опять в телефон смотрит.

– Пойдёмте лучше в гостиную, – говорит. – Мне пишут, что там уже стол накрыли. Пицца, бургеры, жареные колбаски… а вечером будет типа дискотека…

– Go жрать, – это Константин подхватывает.

Тут все гости реально обрадовались. И повалили всей толпой в большой зал. Оттуда потянуло чем-то вкусным.

Медведи потоптались, посоветовались – и грустно побрели на выход. Я остался один на стеклянной террасе.

– Я бы тоже съел чего-нибудь, – признался я нашей плюшевой лисичке. – Но есть вещи поважнее, чем поесть. Ты не поймёшь.

Тимур сидел на скамейке под фонарём в этом их бесконечном дворе. Хотя ещё было светло, фонарь уже горел вполсилы, красивым оранжевым светом. Может быть, поэтому Тимкино лицо казалось розовым, как у садового гнома. Розовым, но неживым.

Я присел рядом. Выбросил букетик в урну.

Тогда Тим спросил:

– Скажи, Макс, почему я такой дурак?

– Почему дурак?

– Ты же видишь. Никому я здесь не нужен. Зачем я вообще сюда поехал? Зачем тебя вытащил?

Я пожал плечами.

– Мне ты нужен, – сказал я. – Если с тобой что-то случится, мне твои родители голову оторвут.

– И всё?

– Возможно, и ещё что-нибудь. Кроме головы.

– Да я не про это. Просто… ты только из-за родителей?

– Не только из-за них, – признал я. – Ты же мой друг. Без тебя как-то совсем невесело будет. Даже если с тобой грустно и печально, вот как сейчас.

– Это ты честно?

– Без балды.

– Спасибо тебе. Только грустить мы больше не будем, Макс. Мы им всем ещё надерём задницы. Не знаю как, но надерём.

Поглядел я на него и улыбнулся. Потому что он тоже улыбался.

– Я с тобой, партнёр, – сказал я.

И тут мы с ним оба смотрим в одну сторону. А в той стороне, где забор и ворота, вдруг что-то яркое показывается и движется. А точнее – бежит по направлению к нам. Такое курносое, рыжее, на чёрных лапах. И с пушистым хвостом. Бежит и тявкает радостно.

– Это же Лисандр! – кричит Тим. – Санёк, привет! Ты в ворота пролез? Или под забор подрылся? Вот ты молодчик!

Вы не поверите, но этот лисёнок вокруг него прыгает, как домашний щенок. И всем своим видом показывает: давай поиграем!

А Тим и рад. Подхватывает его на руки и начинает с ним танцевать. И как не боится такого блохастого?

– Вот теперь, – объявляет Тимур, – пойдёт у нас вечеринка на славу!

Сейчас опять будет спойлер: не знаю, как вся вечеринка, но праздничный обед был немного подпорчен.

В компании Лисандра мы решительно поднялись на крыльцо – и прямо в зал, ни на минуту не задерживаясь.

То есть не совсем так. Мы-то как раз в дверях притормозили. Мы же вежливые. А вот наш зверь, не будь дурак, первым делом на стол взобрался, прямо поверх тарелок со стаканами. Хвать самый жирный кусок пиццы – и слопал сразу. И оглядывается: чего бы ещё сожрать?

А гости из-за стола бегут врассыпную кто куда, роняя стулья. И Константин в первых рядах. В стеклянную дверь ломится и орёт:

– Бешеная лиса! Бешеная лиса!

Вот и Алиса с Тимом столкнулись нос к носу:

– Ой, ой, – Алиса повторяет, – помогите! Охрана! Где охрана?

Кажется, она даже не сразу поняла, кто он такой. А может, со страху забыла, как его зовут.

Такая вот лучшая подруга в мессенджере.

– Не бойся, – говорит ей Тим. – Это наш лисёнок. Он не бешеный. Я думал тебе только игрушечного подарить… но живой-то лучше…

– Убери его отсюда! – визжит Алиса. – И сам отсюда убирайся!

– Ну извини, – оправдывается Тим. – Я не хотел тебя напугать…

– Ненавижу вас! Тебя и этого твоего Белкина! Придурки! Лузеры! Нищеброды! На фиг мне не нужны подарки твои убогие! Мы тебя, если хочешь знать, нарочно пригласили – посмотреть, как ты тут позориться будешь!

– Зарофлить хотели? – тут Тим немножко бледнеет. – Но… за что?

– Чтоб о себе много не думал! Знаешь, что про тебя мама сказала? Полезный он парень, твой мигрант! Крепкий! Подрастёт, на работу возьмём охранником!

Тим так скрипит зубами, что мне даже страшно. Кажется, я никогда не говорил об этом, но он очень, очень гордый.

Но он молчит. Потому что он гордый, но не злой, если только такое бывает.

А мне вот иногда хочется побыть злым, особенно в какие-нибудь мегаважные моменты жизни. Например, когда моему другу плохо, вот как сейчас.

Я смотрю этой Алисе в её лисьи глаза. И говорю негромко:

– А я ведь и раньше всё про тебя знал.

– Да щас там, – не верит она. – Интересно, откуда?

– Про миелофон забыла? Он до сих пор у меня.

Алиса только рот раскрывает. И с этим раскрытым ртом застывает на месте, будто её от сети` отключили. Как Яндекс-колонку.

Я даже не хочу ждать, когда она снова включится. Беру Тима за руку, а он слушается, как ни странно. И мы с ним идём прочь из этого дома.

У самых ворот лисёнок Лисандр нас догоняет. Мы оборачиваемся и смеёмся: он изо всех сил тащит за собой плюшевую лисицу. Ту самую, что мы с Тимом Алисе дарили.

Мы выходим через калитку на дорогу. Начинает темнеть, и становится холодно, а до станции топать ещё минут сорок. Но нам почему-то радостно. Не знаю почему. Мы взялись бы за руки, но у крутых парней это вряд ли принято. Да и идти по обочине легче один за другим: впереди я, за мной Тимур, а позади всех – лисёнок Саня со своей игрушкой.

Он по дороге так и норовит её потрепать. А время от времени как-то очень профессионально закидывает на спину и вприпрыжку бежит нам вдогонку. Вырастет – будет так же зайцев таскать, думаю я. А о чём думает Тим, я не знаю. Ведь на самом деле нет у меня никакого прибора для чтения мыслей.

Через пару километров мы нагоняем застрявшую машину. Это недорогой белый «солярис», и вот он случайно съехал с шоссе и теперь буксует в грязи. За рулём какая-то тётка сидит, на педаль жмёт, а плотный такой чел машину сзади толкает. Только у него в одиночку ничего не выходит.

Мы молча встаём от него по бокам и тоже впрягаемся. Мотор ревёт, покрышки визжат, грязища из-под колёс во все стороны разлетается, но этот их «солярис» всё же начинает ползти вперёд. Ползёт-ползёт и выбирается на асфальт.

– Вот спасибо вам, чудо-ребята! – говорит этот мужик. – А то просидели б мы тут до заката!

Мы переглядываемся.

– Не узнали? – тут он смеётся. – Это ж мы, мишки Тедди! Чумовые медведи!

А потом мы сидим у этих артистов в машине на заднем сиденье и едем в город. А по пути уплетаем вкуснющую пиццу – не иначе как с праздничного стола. Запиваем сладким чаем из термоса.

Костюмы медведей мы переложили в багажник. Как вы думаете, попросили мы их померить? Попросили. Пофоткались в них? Пофоткались.

Лисёнка Сашку с его добычей мы отправили обратно в лес. Точнее, прогнали. Он не слишком сопротивлялся. Только тявкнул на прощанье, взмахнул хвостом, взвалил свой груз на спину и, как говорится в сказках, был таков. Наверно, будет теперь хвастать перед друзьями, какой он крутой охотник. А может – это я предположил – своей подружке подарит, она-то вряд ли станет морду воротить!

Тим, когда такое услышал, пожал плечами. А потом улыбнулся. А потом рассмеялся.

И погнали мы в город.

– Нормально поработали, несмотря на некоторые нюансы, – это медведь за рулём рассуждает. – Всё хорошо, что хорошо кончается.

– И не говори, – поддакивает медведица.

– Верно! Зачем говорить, когда можно спеть? Знаете, парни, какую классную песню мы в детстве пели? Из фильма про Алису! Про «прекрасное далёко» – знаете? Это же просто космос! Щас споём, а вы подтягивайте!

«Ох уж мне эти артисты», – думаю я. Но не спорю. Надо же отвлечь Тимку от его переживаний.

И вот дальше мы летим по шоссе с бодрыми песнями. Только песни у этих клоунов тоже оказались особенные. Уж не знаю, слышали вы или нет:

Алиса Селезнёва, жирная корова,Сбежала из дурдома,                         похитив миелофон.За нею два пирата из мясокомбината…

Ну и так далее, в таком духе.

– Вырасту – стану космическим пиратом, – обещает Тим. – Ты со мной, напарник?

– А как же, – говорю. – Ты просто мысли мои читаешь. Кстати, где у нас каршеринг для летающих тарелок?

– Кто его знает. Приедем – спросим у Алисы!

Тут мы немножко смеёмся. Правильно медведи говорят: всё хорошо, что хорошо кончается. Даже если о чём-то приходится забыть навсегда. Или о ком-то.

Ведь иначе и история не кончится.

Мама Светы Ермолаевой очень много работала.

Тому было две причины. Во-первых, медсёстры – очень занятые люди на очень важном и ответственном посту. Во-вторых, жизнь и особенно сборы в школу стоят очень много денег, и взять их, кроме как заработать на работе, неоткуда.

Мама работала так много, что за два минувших года учёбы у Светы скопилась толстая пачка записок от неё в школу. Во всех говорилось примерно одно и то же: Света может сама приходить, уходить и делать всё, что хочет. Как Пеппи Длинныйчулок, которая в девять лет жила одна на вилле, потому что её папа работал капитаном дальнего плавания. Вот только у Светы, в отличие от Пеппи, не было чемодана, набитого золотыми монетами.

В последнюю неделю августа мама забрала Свету с дачи – от любимого дедушки и от единственной подруги Алины. На даче они с Алиной жили рядом, а в городе – очень далеко друг от друга, учились в разных школах и лишь иногда переписывались в мессенджерах.

Свете предстоял третий «А» класс. По опыту первых двух «А» классов она уже знала, что подготовка к школе – это непросто и расстраивает маму.

– Я столько не зарабатываю, – жаловалась мама всю неделю.

И негодовала:

– С каждым годом всё хуже и хуже!

И вздыхала, выкручивая руль старой дедушкиной «Нивы» на парковке очередного магазина.

Мама всегда волновалась из-за денег. Это волнение передалось и Свете – она тоже волновалась из-за денег, даже тогда, когда ещё не умела считать. Часто говорила, что та или иная вещь слишком дорогая, чувствуя себя при этом гораздо взрослей.

Вот и в этом году перед школой Света глубоко и по-взрослому прочувствовала свою ответственность за разорение семьи. Она росла слишком быстро и во все стороны сразу, недаром в школе её прозвали Бегемотиной.

– Мы же только что это купили! – сетовала мама, когда выяснялось, что всё купленное в прошлом году, мало` или пришло в полную негодность.

Чтобы маме поменьше работать, Света хотела бы вложить в подготовку к школе собственные деньги. Но подаренная ей свинья-копилка оказалась очень красивой – совсем как настоящая свинья. Копилки положено разбивать. Но мысль о том, чтобы разбить её, внушала отвращение. Поэтому свинья стояла на полке в кухне, а Света не накопила ни рубля.

Сэкономить им с мамой удалось только на двух вещах.

Первая – это жилетка в шотландскую клетку на пуговицах. Такую жилетку ежегодно шила для Светы дедушкина старшая сестра баба Лера, но за год жилетка становилась мала. Тогда баба Лера шила новую, а жилетка прошлого года переходила по наследству к Пикассо – бабушкиному английскому бульдогу, который старел, толстел и тоже вырастал из жилеток.

Вторая экономия – это букет для классной руководительницы. Дедушка вырастил для неё астры на грядке. Чтоб они не завяли раньше времени, маминому старшему брату дяде Стасу предстояло тридцать первого августа отправиться за ними на дачу.

– Я куплю букет в ларьке, – попытался съехать с темы дядя.

Он работал на заводе начальником по электрическим приводам для большегрузных карьерных самосвалов, что бы это ни значило, и зарабатывал гораздо больше мамы. Правда, на нём была помощь дедушке и бабе Лере, а Свете мама всё старалась покупать сама.

– Очень дорого, – возразила мама. – Нам ещё за канцелярщиной и колготками идти. И потом, тебе надо отвезти папе бензин для генератора, банки под огурцы и батарейки. И коробку с новыми детективами. И забрать коробку со старыми.

Все прочитанные дедушкой детективы в потрёпанных бумажных обложках уже не помещались в шкафы у Светы дома и складывались на полу в неустойчивые, пыльные стопки-небоскрёбы. Света во многих из них прочитала первую главу. В первой главе детектива всегда происходит убийство – это интересно. Дальше идёт расследование – это неинтересно. Света никогда не читала детективы дальше первой главы.

В общем, дядя поехал на дачу, а мама со Светой отправились за колготками и канцелярщиной. Такая у них была традиция – всё закупать вместе, потому что из-за своей работы мама использовала каждый шанс, чтобы провести время со Светой.

С колготками разговор получился короткий. Света с мамой завернули в специальный магазин, к ним подошла девушка-консультант и сказала:

– У нас сейчас проходит акция «Чёртова дюжина». Покупаете тринадцать пар колготок за девять тысяч девятьсот девяносто девять рублей и получаете ещё две пары в подарок. Очень выгодно.

Мама молча развернулась и покинула магазин, крепко держа Свету за руку.

– А колготки? – спросила Света, с трудом поспевая.

– Походим в штанах, – ответила мама.

Тринадцать пар колготок стоили дороже сотни киндеров, так-то.

Разноцветных, расписных, усыпанных блёстками пирожных «макарон» из холодильника посреди сверкающего торгового зала Свете тоже выпросить не удалось.

– Макарон я тебе дома сварю, – обещала мама, но Света подозревала, что речь совсем не о пирожных.

Оставалась канцелярщина – по списку, который в родительский чат предусмотрительно скинула Светина классная руководительница.

Канцелярские товары продавались на первом этаже торгового центра под светящейся вывеской «Школьный Сад», но буква «С» погасла и не читалась.

В «Школьном *аду» толклась куча народа, многие – с детьми. Где-то надрывался в микрофон аниматор. Плыли над толпой голова и передние копыта артиста в костюме коня Юлия из мультика про трёх богатырей.

– Будем экономить, – напомнила мама, прежде чем они ступили в «Школьный *ад».

Как будто Света могла забыть!

Покупка канцелярских товаров – это встреча новой жизни. Правильной, насыщенной событиями и личностным ростом. Света ясно видела свой предстоящий учебный год: интереснейшие хобби, блистательная учёба, помощь маме и забота о здоровье.

А ещё – огромная экономия и зарабатывание денег в семейный бюджет, благодаря чему мама сможет поменьше работать и побольше гулять со Светой, а в их квартире появится много дорогостоящих, но необходимых вещей. Например, игровая приставка.

Начиналась новая жизнь со школьного дневника. Этот дневник, в отличие от прошлого, Света будет вести тщательно, красивым почерком. В нём не будет замечаний по поведению каждую неделю. Все домашние задания будут аккуратно записаны и выполнены. Выбрать дневник сложно, потому что, чем он красивее – тем дороже. Промучившись у стенда минут десять, Света взяла один и принялась задумчиво листать, чтобы понять, нравится ли он ей на ощупь.

В этот момент её толкнул мальчик лет семи, наверное будущий первоклассник. Окинув все дневники быстрым взглядом, он безошибочно определил самые красивые и без тени сомнений схватил сразу три штуки.

Следом он начал громко чихать – на дневники, на стенд и на Свету.

– Надо прикрывать рот, – строго сказала ему Света.

Мальчик свирепо сдвинул брови, демонстративно вытер нос рукавом и громко втянул сопли. Тут же рядом возникла женщина с идеально круглым торсом и тонкими ногами в джинсах – его мама.

– Какой тебе нравится? – участливо спросила она.

– Все, – ответил мальчик и засунул все три дневника в корзину: – Потом выберу.

Света грустно усмехнулась, предугадывая, что сейчас скажет ему на это мама, но та лишь бросила:

– Ладно, пошли дальше.

И всё. Больше ничего. Про экономию они оба, кажется, вообще не слышали. Света мрачно взглянула на дневники, на которые чихал мальчик, и про себя прозвала его Соплёй.

С этого момента Сопля будто бы прилип к Свете. Стоило ей подойти к какой-нибудь полке, задуматься о своей жизни и об экономии – он оказывался тут как тут и, словно в насмешку, беззастенчиво хватал всё подряд прямо у неё из-под носа.

Решила, например, Света научиться вязать, чтобы помогать бабе Лере делать носки на зиму для нежных лап Пикассо. И шить, конечно. Изготовить для себя модный гардероб за бесценок, прежде всего – клетчатые штаны, которые не будут малы и прекрасно подойдут к жилеткам бабы Леры. Кучу клетчатых штанов. Столько же, сколько на этой полке толстых тетрадей с обложками в шотландскую клетку.

Стоило Свете подумать об этом, как подоспевший Сопля запустил руку в лоток и вытащил сразу пять тетрадей, хотя первокласснику такие толстые вообще без надобности.

«Третьекласснице, вообще-то, тоже», – намекнул Свете противный внутренний голос. По крайней мере в списке, который прислала классная, про них не говорилось. Света нахмурилась и двинулась дальше вдоль стеллажей, взяв всего одну толстую тетрадь – для фантастического романа-бестселлера, который она напишет в этом году. И ещё десять тонких, казённого зелёного цвета, как стены школьного туалета. Сопля же сцапал тетрадки с переливающимися обложками и яркими клетками – глаз у него явно был намётан на всё самое крутое.

Пёстрая россыпь ручек и карандашей навела Свету на мысль, что нужно уговорить маму вложить небольшую сумму в покупку бисера. Света научится плести украшения – фенечки и ожерелья – и будет продавать их через интернет, по меньшей мере по тысяче рублей за штуку. Так она сможет накопить на приставку к новогодним каникулам и помочь маме поправить семейный бюджет.

Сопля схватил по ручке и карандашу из каждого стакана. Чтобы удержать их, ему пришлось прижать это богатство к животу. Всё немедленно оказалось в корзине для покупок, и его мама нисколько не возражала.

Вспомнив про небоскрёбы старых дедушкиных детективов, Света взяла клей-карандаш и скотч. Многие детективы порвались и нуждались в ремонте, так что Света обязательно ими займётся. А иначе из них могут вывалиться важные страницы – например страницы с убийством. И никаких новых книг, пока эти не прочитает! Хотя бы первые главы. В обществе книг она часто воображала себя библиотекарем. Точнее, директором самой передовой библиотеки, у которого журналисты с телевидения берут для передачи «Книжный доктор» интервью и спрашивают: «Как вам удалось так прекрасно организовать библиотеку?» Ещё починенные детективы можно продавать тем, кто их не читал!

Рядом с клеем и скотчем зачем-то находились полки с конфетами. Сопля схватил шоколадный батончик, развернул, громко шурша обёрткой, и впился зубами. Он так свирепо смотрел Свете в глаза, будто этим поступком хотел уничтожить её.

– Сначала надо заплатить, – сказала она, но Сопля в ответ лишь энергично шевелил челюстями.

Света отошла подальше, чтобы её не заподозрили в причастности к краже. Как назло, ей, разумеется, тут же ужасно захотелось шоколада.

Так, шаг за шагом, экономя изо всех сил и сетуя на прилипчивого Соплю, Света добралась до самого важного.

А самое важное – это вести отныне личный дневник. Не один или два дня в году, как прежде, а ежедневно, записывая всё, что случилось за день, и все дела на завтра, чтобы ничего не забыть, а также все доходы и расходы.

Для этого Света взяла с полки с надписью «Организуй своё время» толстый бордовый ежедневник. Очень тяжёлый, с пухлой рельефной обложкой. Чем-то вкусным пахли плотные, желтоватые страницы со странными дырочками на углах и блестящими краями. Имелись аж два вида закладок на выбор – широкий шёлковый шнурок с кисточкой и резинка. Необычный, слегка небрежный шрифт. Кроме страниц для записи ежедневных дел создатели предусмотрели специальные разделы: например «Мои цели», разбитый на блоки «Карьера и деньги», «Саморазвитие», «Здоровье» и «Отношения». Каждую цель предлагалось расписать по пунктам: «Этапы», «Почему я этого хочу?» и «Что я от этого получу?». В разделе с описанием достижений по каждому из них требовалось указать, чему ты научился, пока достигал достижение, кому за это благодарен и над чем ещё нужно поработать, чтобы достижение улучшить. Также имелся специальный раздел для списка книг, обязательных к прочтению, и фильмов, обязательных к просмотру. И разворот для ежемесячной записи показаний домашних счётчиков воды и электричества. И конечно, красочная первая страница, на которой Света во всех подробностях укажет сведения о владельце – о себе. Можно даже вклеить фотку. Ежедневник был идеален, его создатели продумали буквально всё.

Но самое главное – этот ежедневник точно поможет Свете разбогатеть. А мама, если у Светы будет такой ежедневник, сможет вообще больше на работу не ходить.

Тут же, как по волшебству, рядом снова очутился Сопля.

– Я хочу этот, – объявил он Свете, указав на ежедневник в её руках.

– Сними с полки, – ответила Света. – Там такой же.

– Я хочу этот! – крикнул Сопля.

– На полке остался такой же, – упрямо повторила Света. – Возьми сам.

– Хочу этот!

Подошла мама Сопли.

– Отдай ему ежедневник, – потребовала она.

Света прижала пухлый ежедневник к груди, стиснув его:

– Не отдам.

– Стыдно быть такой жадной! – воскликнула женщина. – Он же младше тебя!

– Пусть возьмёт с полки!

– Возьми сама с полки! А этот отдай ему!

Женщина угрожающе подбоченилась. Света вскипела. Мало ей, что ли, было сегодня этого Сопли?!

– Нет! – Она топнула ногой.

И добавила изречение, которое слышала от дедушки:

– Кто первый встал – того и тапки!

Она развернулась и, толкаясь локтями, стала прорываться сквозь толпу покупателей к своей маме.

– Какая наглая! – донеслось ей вслед. – Хамка! Кто вас воспитывает, таких бессовестных!

Добравшись до мамы, Света сунула ежедневник в корзину.

– Это зачем? – спросила мама.

– Мне это нужно, – ответила Света. – Чтобы организовать моё время.

Мама взяла ежедневник в руки, перевернула, и глаза её вылезли на лоб.

– Ты издеваешься?! – воскликнула она. – Две тысячи триста рублей! Обложка из натуральной кожи! Золотой обрез! Ты что, депутат Государственной думы?!

– Но мне нужно! – взмолилась Света. – Моё время! Его нужно организовать! Как иначе я успею это всё?! Экономить… и зарабатывать!

– Да никак! – всплеснула руками мама. – Что «всё» ты собралась успевать? Ни фига себе «экономия»! Две тысячи триста!

Мама быстро нашла полку «Организуй своё время» и вернула ежедневник на место. Когда к полке подбежал Сопля и жадно вцепился в ежедневник ручонками, Света чуть не заплакала. Мама стала пробивать дорогу к кассе, а Света поплелась следом, задыхаясь от несправедливости и чувствуя, что по её планам на новый учебный год нанесён сокрушительный удар. Не пошьёт она клетчатых штанов, не свяжет Пикассо носки, не напишет фантастический роман, не продаст ни одной фенечки. И директором передовой библиотеки ей не стать. Артист в костюме коня Юлия попытался втянуть её в какой-то хоровод, но Света дёрнула плечами, сбрасывая его копыта.

– Жесть, – фыркнула мама, когда они покидали «Школьный *ад». – Я просто в шоке от цен.

В машине Света вынула телефон и написала длинное сообщение своей подруге Алине, в котором жаловалась на маму. Больше ей было некому пожаловаться на маму так, чтобы мама об этом не узнала. Но от жалобы нисколько не полегчало.

Вечером заехал дядя Стас, привёз букет от дедушки. Мама весь вечер суетилась: красиво заворачивала и перевязывала астры, гладила Светину форму, стирала и сушила рюкзак. Света, надувшись, на продавленном диване глазела в книжку, будто её все эти приготовления не касаются. Она очень старалась показать, что обижена на маму до глубины души, но та за делами упорно этого не замечала.

Мама так волновалась, как будто сама шла в третий класс. Даже поменялась с коллегой сменами, чтобы торжественно проводить Свету в школу. Света, наконец, немного оттаяла и подумала, что надо как-то маме помочь, но к моменту, когда ей пришла эта мысль, мама уже всё сделала сама.

Незадолго до сна мама сказала:

– Я макароны сварила, ты просила. Иди поешь.

И тут Свете стало совсем стыдно, что она нажаловалось на маму Алине. Горечь от потери ежедневника и чёрная зависть к Сопле – а это была именно она, разрушительная чёрная зависть, – уже отступили. Свете стало казаться, что происшествие в магазине случилось когда-то давно и, может быть, даже не с ней.

Открыв чат, она увидела, что Алина ещё не прочитала сообщение, и нажала на значок «ведро». «Вы удалили данное сообщение», – уведомил мессенджер.

Чтобы не оставлять чат с подругой в таком виде, Света написала:

«Я иду завтра в школу, а ты?» – хотя вопрос глупый, ведь завтра – первое сентября.

* * *

В новом учебном году Светин класс перевели в соседний кабинет, посветлей и побольше, а в их старый кабинет заселили первоклассников.

Уже на третий день учёбы разразилась драма. Выглянув в коридор на крики, Света обнаружила толпу возмущённых малышей, плотным кольцом обступивших кого-то, кто при ближайшем рассмотрении оказался… Соплёй. Мальчиком из магазина «Школьный *ад», которому покупали любые канцелярские товары в любых количествах. Неспроста они повстречались накануне первого сентября в единственном торговом центре рядом с домом! И со школой. Похоже, этот монстр жил где-то поблизости. Одноклассники собирались бить его всей толпой.

Вообще-то, Света и сама была не прочь помахать кулаками. Дядя Стас всегда говорил, что, когда тебя или другого обижают, – надо драться, а не сопли размазывать.

– Протри глаза, – строго отвечала ему мама. – У меня девочка, а не Джейсон Стетхем. Тех, кто дерётся, могут и в ответ побить.

– Это ты протри глаза, – отмахивался дядя. – Твоя девочка свалит Стетхема одним ударом. Да, Светка?

– Да-а-а! – ликовала Света.

Дядя верил в неё больше всех.

Так что, будь Света первоклассницей, – она бы и сама с радостью вздула Соплю. Но Света училась в третьем, а бить маленьких – подло. Даже самых вредных.

– Нельзя всем на одного, – объявила первоклассникам Света. – Нечестно. За что вы его?

– Он ужасный! – крикнула девочка с двумя хвостиками. – Обзывает меня китаёзой!

Девочка действительно походила на китаянку. Света сначала не поняла, что в этом такого страшного и почему в глазах девочки стоят неподдельные слёзы.

– Говорит, я ем собак! – воскликнула девочка, и слёзы хлынули по её щекам. – А я люблю собак! Очень!

– Есть? – дерзко уточнил Сопля, и девочка заревела пуще прежнего.

Из толпы первоклассников вылетел чей-то маленький кулачок и влетел Сопле в ухо.

– Он обзывает меня четырёхглазым! – крикнул очкарик.

– А меня хорьком! – добавила одна девочка. – А я… я Надя Хорькова!

– Меня Наташей… – печально пробубнил самый крупный мальчик. – А я Святополк.

Что ж, теперь Свете стало понятнее, но не легче. Проще простого сделать доброе дело, когда того просит душа. Например, защитить невиновного от расправы. Особенно когда ты большая, сильная Бегемотина, а твои противники – первоклашки.

Гораздо сложнее поступить правильно, когда совсем не хочется. Например, если «невиновный» виновен по полной программе, и бить его собираются за дело.

– Всё равно нельзя всем вместе, – твёрдо повторила Света. – Бейте по одному.

– Но мы все хотим! – крикнул кто-то.

Толпа первоклашек пришла в движение, они навалились на Соплю и прижали его к стене. Свете пришлось вклиниться и энергично поработать локтями, чтобы их всех растолкать.

– Я же сказала: нечестно! – крикнула Света. Она раскраснелась и даже рассердилась, что малявки, которые всего третий день в школе, не слушаются её. – Хотите бить – встаньте в очередь! И бейте по одному!

Идея зашла:

– Давайте посчитаемся!

Первоклассники мигом забыли о Свете, собрались в кружок и начали считаться, чтобы установить очередь возмездий. Прижатый к стене Сопля тёр ушибленное ухо и непримиримо ждал, выставив нижнюю челюсть. По крайней мере он не трусил и готов был до последнего биться за своё гадство со всем классом.

Оказалось, эту сцену видела Светина классная руководительница. Имя её – Анастасия Николаевна, но это неважно. За глаза все её называли Морковкой из-за бессменных ярко-рыжих волос и такого же цвета ногтей.

Морковка старалась творчески подходить к работе учительницы младших классов, но вечно либо недооценивала, либо переоценивала своих учеников.

Например, в этой истории Морковка решила, что Свете нравится воспитывать и опекать других детей.

Так у Морковки родилась идея – неудачная, как и почти все идеи Морковки.

– Света, я хотела тебя кое о чём попросить, – сказала она Свете, подозвав её на следующей перемене. – Не могла бы ты помочь нашему Диме Рябову? Взять над ним шефство, так сказать.

– Что взять? – не поняла Света.

– Шефство. От слова «шеф». Это когда присматриваешь за кем-то. Помогаешь ему стать лучше. Объясняешь, в чём он неправ.

Дима Рябов – Светин одноклассник – был, по мнению Светы, довольно глупым парнем. При этом он вырос самым здоровенным в классе. По габаритам почти таким же, как Света. Но всё-таки мельче, поэтому, наверное, Морковка попросила именно Свету взять над ним шефство.

– Это потому, что я Бегемотина? – уточнила Света.

– Что? Что ты, нет! – воскликнула Морковка. – Кто такое говорит?!

Так-то Морковка отлично знала, кто такое говорит – все. Просто ничего не могла с этим поделать.

– Нет, это потому, что ты очень серьёзная девочка, – добавила она. – Ты можешь хорошо на него повлиять. Он не готовится к урокам, не делает домашнее задание. Пачкает всё едой. Но мне кажется, он не со зла. Ему просто нужен хороший пример.

Света подумала: «Да просто он дурак!» – а вслух сказала:

– Я не хочу.

– Пожалуйста, попробуй, – произнесла Морковка.

И Света согласилась.

Начала она шефство прямо на следующий день.

Первая проблема Рябова, с которой Свете пришлось разбираться, – его неспособность подготовиться к уроку. А именно: убрать учебник и тетрадь по тому предмету, который закончился, и достать другие. Ругали его за это чуть ли не каждый урок, ну каждый день уж точно. Бесполезно!

Разговаривать с Рябовым и что-то объяснять Свете не хотелось. Морковка ему сто раз уже объясняла – всё без толку. Поэтому, когда Рябов в очередной раз ушёл на перемену не подготовившись, а класс опустел, Света залезла в его рюкзак, порылась там, сама убрала и достала что нужно.

На переменах Рябов больше всего любил один носиться по коридору из конца в конец, но не бегом, а огромными, нелепыми скачками на прямых, как ходули, ногах. Что при этом творилось у него в голове? Этого не знал даже сам Рябов. Вдоволь набегавшись, он возвращался в класс – лохматый, с рубашкой, только наполовину заправленной в штаны, и развязанными шнурками. Сидел он на предпоследней парте, а Света – наискосок от него на последней.

Поэтому ей хорошо было видно со своего места, как Рябов замер, уставившись на чудо в виде аккуратно уложенного учебника и тетради. Его порозовевшие от беготни щёки побледнели, в глазах появился испуг. Рябов беспомощно осмотрелся, а потом осторожно сел за парту, словно ждал какого-то подвоха.

Тут, прислушавшись к своим чувствам, Света с удивлением поняла, что шефство – это довольно весело. Особенно если заниматься им втайне от подшефного! Идея так увлекла Свету, что ни о Рябове, ни о Морковке, ни о том, хорошо это вообще или плохо, она даже не подумала.

В следующий раз шефство случилось перед уроком математики. Рябов никогда не делал домашку по математике. У Светы же по ней – твёрдая пятёрка. Когда все вышли на перемену, Света вынула тетрадь Рябова и быстро вписала решения заданных на дом примеров – ручкой Рябова. Поскольку она торопилась, почерк получился ужасный и кривой, почти как у самого` Рябова. Затем Света снова аккуратно разложила на парте всё, что нужно.

Во второй раз Рябов уже не так удивился, что готов к уроку. Но когда по команде Морковки он открыл тетрадь, то коротко вскрикнул и отшатнулся бы, если б не тяжёлый стул.

– Что, Рябов? – спросила Морковка.

Рябов от страха забыл главное правило тех, кто не делает домашку: не привлекать внимания учителя. Он сидел белый как мел и таращился в свою тетрадь.

– Ты домашнее задание сделал?

Морковка подошла и нависла над Рябовым, а затем уставилась туда же, куда, не моргая, смотрел он. Брови Морковки поползли вверх.

– Надо же, ты сделал, – произнесла она.

– Нет, – выдохнул Рябов и поднял на неё испуганные глаза: – Нет!

Морковка пропустила его протест мимо ушей.

– Молодец, что сказать, – заявила она и пошла обратно к доске. – Так держать.

– Не делал я! – в отчаянии крикнул Рябов.

Вместо ответа по классу прокатился смешок.

Теперь между уроками Рябов скакал по коридору с очень озадаченным, расстроенным видом. Это доказывало, что во время скачков что-то у него в голове всё же происходило. Свете даже стало немного жаль его, но идея тайного шефства по-прежнему казалась слишком крутой. Света и не думала останавливаться.

Третий раз ей удалось совершить тайное шефство над Рябовым на перемене, когда в столовой появляются пончики в разноцветной глазури. Света видела, как Рябов купил себе… нет, не пончик, а обычный бутерброд с сыром. Но из-за пончиков обстановка в буфете накалилась до предела. Рябова толкнули, он выронил бутерброд, который немедленно затоптали. Рябов ринулся в толпу, кому-то наподдал, но бутерброд это не вернуло, и Рябов остался голодным.

Света переждала урок и вернулась в буфет на следующей перемене. Пончики кончились, народ схлынул. Света спокойно купила Рябову новый бутерброд и положила на его парту.

Светка с нетерпением ждала окончания перемены. Словно для пущей эффектности, Рябов немного опоздал – все уже сидели на своих местах, когда он вошёл в класс. Как всегда, лохматый, с выпущенной рубашкой и открытым ртом.

Подходит Рябов, значит, к своему месту – и видит аккуратный, свежий бутерброд. Такой же, какого он лишился на прошлой перемене.

Рябов выдержал подготовку к уроку и даже домашку, но возвращение бутерброда его окончательно сломило. Он вскрикнул и отпрыгнул от своей парты, усевшись задом на парту хулиганов братьев Градовых. Ближайший к нему Градов не растерялся, немедленно ткнул Рябова в попу карандашом – и тот вскрикнул снова.

Затем Рябов затрясся и заплакал. Тут Свете стало его по-настоящему жалко. Рябов плакал искренне, и плакал он потому, что дурак. Точнее, он плакал от страха, а страшно ему было, потому что он не мог задать себе простейших вопросов и понять очевидное.

Света вздохнула: тяжко быть Рябовым.

– Дима, что такое?! – переполошилась Морковка.

Подбежав, она обняла Рябова за плечи. Тот плакал и указывал пальцем на бутерброд.

– Что? Что-то с бутербродом? – спрашивала Морковка.

– Я… его… з… затоптали, – всхлипывал Рябов. – И д… домашку я н… не делал! И к… к уроку н… не…

Морковка слушала его очень внимательно, нахмурив брови, пытаясь понять. На то, чтобы разобраться в рыданиях Рябова и сложить два и два, у неё ушло около минуты.

Затем она гневно уставилась на Свету:

– Ермолаева!

– Что?

– Это ты сделала?

Света пару секунд молчала.

– Я, – честно ответила она затем. В голове это звучало лучше. – Вы сказали взять над ним шефство.

– Да, но он должен был об этом знать!

– Этого вы не сказали, – надулась Света.

Она не подозревала, что дело дойдёт до рыданий. Рябов, в общем-то, не сделал ей ничего плохого, даже не обзывал Бегемотиной. Не стоило над ним прикалываться. Но кто ж знал, что он такой впечатлительный? Это же просто шутка. Если ты чего-то не делал, а оно оказалось сделано – значит, кто-то сделал это вместо тебя. Разве так сложно догадаться? Разве мамы не делают такое постоянно?

Но Рябову, кажется, проще было поверить в чудо.

– Извинись! – строго сказала Морковка.

Если бы она не потребовала извиняться перед всем классом, Света, может, и сама извинилась бы. Потом. С глазу на глаз.

– Не буду, – буркнула Света из чистого упрямства, скрестив руки на груди.

И добавила:

– Я купила ему бутерброд. За свои деньги.

И добавила ещё фразу, которую слышала от дяди, продающего электрические приводы для большегрузных карьерных самосвалов:

– А у меня их, между прочим, не самосвал.

«Не то чтобы очень много», значит.

В Светиных глазах бутерброд её частично оправдывал – но не в глазах Морковки. Та ужасно разозлилась. Гладя трясущегося Рябова по голове, она сказала, что позвонит Светиной маме и расскажет, как та издевалась над одноклассником.

Домой Света шла в отвратительном настроении. Ей было жаль Рябова, жаль себя, жаль бутерброд и денег, жаль, что не извинилась, и жаль маму, которая всё время работала, а потом ни за что получала от Светиных учителей по телефону, в чате и в дневнике. Всё это шефство, вся эта школа с учителями от начала и до конца – одна огромная ошибка.

За спиной раздавалось назойливое шарканье. Обернувшись, Света увидела, что за ней по пятам следует Сопля. На вид цел и невредим – то ли одноклассники передумали его бить, то ли он всех победил.

Так они прошли четверть пути до Светиного дома. Потом Света возмутилась:

– Ты идёшь за мной?!

– Я домой иду! – в тон ей ответил Сопля.

Лицо у него блестело, словно перемазанное чем-то жирным.

– И где ты живёшь?

Сопля назвал адрес. Как Света и думала – это совсем рядом от неё, через один дом.

– Мама трубку не берёт, – поведал Сопля. – Урок отменили. Отведи меня домой.

– Иди в школу к охраннику, – отмахнулась Света. – Пусть дозвонятся до твоей мамы. Как тебя вообще выпустили?

– Я сбежал, – признался Сопля. – Пацаны выходили, и там дядька такой, не лысый, но с усами, и другой дядька, толстый, их спрашивает: «Вы куда, пацаны?» – а они ему пока отвечали, я и сбежал.

Света не поняла, что за дядька: школьный охранник дядя Женя лысый, без усов и худой, – но одобрительно хмыкнула. Раз Сопля сумел сбежать из школы, значит, голова на плечах есть, соображает. И чего пристал?..

– Иди сам.

– Я не умею!

– Да что тут уметь?

– Не знаю, – нахмурился Сопля. – Я только четвёртый день в школу хожу. Отведи меня!

Света отвернулась от него и пошла дальше.

– Отведи!

Он топнул ногой у неё за спиной.

А потом закричал как резаный, уже издалека:

– Отведи-и-и!!!

Когда и это не сработало, он побежал за Светой, и вскоре за её спиной снова зазвучали его шаркающие шаги. Через сто метров Свете надоело.

– Чего ты пристал? – Она резко обернулась: – И почему ко мне? Я шефство больше не беру. Хватит с меня.

Сопля остановился в паре шагов от неё.

– Ты большая, – заявил он.

И добавил:

– Как папа.

Такого Свете слышать ещё не доводилось.

– И где твой папа? – спросила она.

– В колонии, – ответил Сопля.

И добавил:

– На Марсе.

Света отлично знала из своих любимых энциклопедий, что никаких колоний на Марсе пока что нет и близко. А дядя говорил, что марсианами зовут лохов – наивных людей, которые верят в обещания отправить их колонизировать Марс в самое ближайшее время. Значит, мама Сопли его обманула. Потому что – это Света знала уже из опыта собственной жизни – если папы почему-то нет, на вопросы о нём отвечает мама.

– Хочешь беляш? – предложил вдруг Сопля.

Хочет ли Света беляш? Хочет ли Света беляш?!

– Конечно хочу!

Беляш у Сопли лежал в рюкзаке в полиэтиленовом пакете.

– Мама испекла, – заметил он, протягивая беляш Свете.

Беляш оказался холодный и жирный, но вкусный. Пока Света жевала, Сопля не сводил глаз с её лица. Доев, Света вытерла руки и рот носовым платком, который мама регулярно клала ей в карман куртки.

Кажется, Сопля просто подкупил её беляшом. Это была взятка.

– Ладно, – вздохнула Света. – Пошли.

Сопля охотно засунул ладошку – жирную (наверное, от беляшей) – Свете в руку, и они пошли.

Почти сразу же с порывом ветра налетела маленькая туча и излилась им на головы очень коротким, но проливным дождём. Затем Сопля споткнулся и упал в лужу на колени. Если бы Света не удержала его за руку, то и весь бы упал.

– Что с твоими шнурками? – спросила Света.

Шнурки были завязаны только на один узел и волочились по земле. Видимо, о них-то он и запнулся.

– Мама завязала, а они развязались, – ответил Сопля.

– И что? Не умеешь шнурки завязывать?

Вместо ответа Сопля просто затолкал намокшие шнурки в расхлябанные ботинки. А ещё он своё странное, как у взрослого, пальто на пуговицах застегнул криво – одна пуговица оказалась лишней.

– Дай сюда, – фыркнула Света и присела перед ним на корточки: – Смотри. Делаешь узел. Потом две петельки. И вот так их. Понял?

– Не знаю…

Света вздохнула, выпрямляясь. Может, в другой раз она бы и поучила Соплю завязывать шнурки, но сегодня на улице слишком мокро и холодно, чтобы рассусоливать. Ей очень хотелось домой.

В Светином дворе им повстречался дедушка Гриша – худой бледный старик пугающего вида. Он жил на первом этаже со своей дочкой и её семьёй. Делать ему было совершенно нечего, поэтому он часто сидел на лавке и ругал прохожих на чём свет стоит. Со временем все привыкли и перестали обращать внимание.

– Чё ты тут шаришься, кр-рыса?! – крикнул он им с Соплёй. – Пшла!

Сопля прижался к Свете.

– Здравствуйте, дедушка Гриша, – поздоровалась Света, проходя мимо.

– Кр-рыса! – каркнул дедушка вслед. – Кр-рыса-Лариса! Шарится тут! Пшла!

Домофон на двери подъезда Сопли не работал. Ключей у Сопли не было, но им повезло – выходила какая-то бабушка. Сопля жил на третьем этаже. Они вошли в подъезд – просторный, но тёмный, с широкой лестницей, деревянными перилами и пожелтевшей от времени, истёртой и потрескавшейся узорной плиткой. Большие мутные окна выходили в глухой двор-колодец, погружённый в вечные сумерки.

Вместе они поднялись на один лестничный пролёт. Дальше Света не пошла. Она взяла телефон Сопли и вбила туда свой номер, подписавшись: «Света Е из 3А».

– Иди и позвони в свою квартиру, – распорядилась Света. – И напиши мне в ватсап, если мама дома и пустила тебя. Если она не дома… или она тебя не пустила – тоже напиши. Я тут подожду.

Сопля уверенно кивнул.

– Ты же умеешь писать? – уточнила Света.

Сопля снова уверенно кивнул.

– Или позвони! – крикнула Света ему вслед.

Подниматься вместе с Соплёй и встречаться с его мамой – скандальной круглой женщиной на тонких ногах – Свете совсем не хотелось.

Сначала мальчик долго шаркал наверх – лифта не было, – затем чуть слышно брякнул звонок в квартире, и с гулким эхом повернулся ключ в замке. Раздался встревоженный женский голос. Дверь закрылась.

Света уставилась на экран телефона, ожидая от Сопли сигнала, что всё хорошо.

мамаыдомапузтиламине,

– написал Сопля через минуту и зачем-то прикрепил красный от злости смайлик.

Света уже собиралась уходить, как вдруг от него пришло ещё одно сообщение:

стой ниухади.

Заинтригованная, Света остановилась. Спустя ещё минуту снова ожил дверной замок на третьем этаже и зазвучали торопливые шаркающие шаги.

– Серёжа! – раздался тот же встревоженный женский голос, и шаги Сопли участились. Затем к ним добавились прыжки и следом – уверенные шаги взрослого. – Серёженька!

Света встревожилась. Сопля почему-то спускался по лестнице бегом, а мама преследовала его.

– Серёженька, ты куда?! – звала она с истерикой в голосе.

Сопля прыгал вниз по ступенькам, развивая максимальную скорость. Добежав до площадки, где ждала Света, он налетел на неё всем весом и сунул ей в руки что-то тяжёлое. Затем он тут же отскочил и бросился назад, наперерез своей маме.

– Серёжа!

Краем глаза Света заметила, как мама поймала Соплю за плечи на площадке второго этажа. Он закричал во всю глотку:

– БЕГИ-И-И!

И Света побежала. Едва не навернувшись на тёмной лестнице, она выскочила на улицу и неслась не оглядываясь до своего двора.

– Чё ты тут шаришься, кр-рыса?! – привычно каркнул дедушка Гриша.

Света сильно запыхалась – бегала она не очень хорошо. Только теперь, оказавшись далеко от мрачного подъезда, она рассмотрела то, что дал ей Сопля. Ежедневник депутата Государственной думы – тот самый, который он увёл у неё в «Школьном *аду» прямо из-под носа, – с золотым обрезом и пухлой бордовой обложкой, разделом «Мои цели», «Мои достижения», списком книг и фильмов, двумя закладками и местом для фотки.

Он был совсем чистый, нетронутый, если не считать нескольких страшных рож, нарисованных в уголках нетвёрдой рукой Сопли.

В школу мне не особо хотелось. Из-за Петровой. Позавчера мы с ней не сошлись характерами, и знаете, что самое невыносимое? Эти споры, когда каждый уверен на сто. Я знаю, что говорю. И Петрова тоже знает своё. И как разрешить такой конфликт?!

Если залезть в её, петровский разум, то будет ясно, что она не обманывает, а совершенно уверена в своих словах. Но и я за свои отвечаю! Тогда вопрос: кто прав?!

По-хорошему, я бы хотел обдумать это дома, не отвлекаясь на уроки. Но… школа есть школа. Каждый должен пройти через это.

И я пошёл проходить. Сначала на английский. Начался он как-то не ободряюще. Нина Васильевна сказала:

– Сейчас мы переведём и обсудим очень интересный и полезный текст.

– Про девочку? – спросил я.

– Почему? – удивилась Нина Васильевна, а Петрова не удивилась.

– А про что ещё может быть полезный текст? – поддержал меня Петька. – Их нарочно пишут про девочек. Нам в назидание.

Петрова фыркнула, а Нина Васильевна не нашлась что ответить. Текст и в самом деле был про девочку. Мы с Петькой положили учебник на середину парты и начали читать.

– Угу… кхм… гм… ууу… – бубнил Петька. – Легко заводит друзей… Она что, идеал?!

– Ну, завести друга – не значит сохранить дружбу, – глубокомысленно заметил я и посмотрел на Петрову. А она на меня – нет.

– Просто эта Бетти и так уже сверх меры красивая, – возмутился Петька. – А сейчас, я уверен, выяснится, что ещё и надёжный товарищ…

Нина Васильевна прислушалась. Ей не нравилось, что мы шумим.

– Бойз, – сказала она, – что вы там не поделили?

Петька сделал неумное лицо и стал пихать меня локтем. Я тоже хотел изобразить непонимание, но Нина Васильевна крепко настаивала:

– Ответьте мне, бойз, о чём такое бурное обсуждение?

Петька закатил глаза, и я понял, что отвечать он не будет. Нина Васильевна решит, что мы не уважаем предмет. А, значит, и её. Об этом, конечно, расскажут в учительской, а потом на родительском собрании. А после собрания мама спросит, чем мне так не угодила Нина Васильевна. А она-то вовсе ни при чём. Она совсем другая, не как остальные. И я заволновался. Поэтому сказал прямо:

– Нина Васильевна, вы здесь совершенно ни при чём!

У неё глаза округлились похлеще Петькиных.

– Дело в девочке, – поскорее объяснил я. – Впрочем, бедняжка Бетти тоже ни при чём. Это всё они!

Я потряс учебником. Нина Васильевна наклонила голову, и лицо у неё стало как у мамы, когда она трогает мне лоб.

– Это они! – Я решил идти до конца. – Составители! Могли бы они хоть раз составить текст про некрасивого тупого мальчика? Который был бы жадный и эгоистичный? Никогда не мыл посуду и всегда предавал друзей? Просто мы уже читаем-читаем, а ещё и половины всех её достоинств не прошли…

Нина Васильевна задумалась. И я тоже. В целом она мне нравилась. Я заметил, что некоторые взрослые в неприглядных ситуациях часто сомневаются в наших умственных способностях. И спрашивают, на каком языке они сейчас сказали то, что сказали.

Вот, например, физрук всегда удостоверяется, на каком языке он говорит. Сначала он уточняет про язык, а потом переходит на другие методы воздействия. По-простому, начинает орать. А Нина Васильевна никогда про язык не спрашивает, хотя она-то как раз имеет полное право. Но ей такое не интересно, она сразу ставит «два».

Так что я уже приготовился достойно принять поражение, но Нина Васильевна не рассердилась. Вместо этого она спросила:

– А о какой девочке ты бы хотел поговорить, Витя?

Я сглотнул. Я хотел бы поговорить о Петровой, но к такому повороту я не был готов. Поэтому я сказал, что поговорил бы о Маше из «Трёх медведей». Ну, хотя бы.

В английской версии Машу звали Голдилокс, и про неё мы даже ставили спектакль. Петрова играла Голдилокс, а мне дали роль большого медведя. В основном, моя роль была стоячая. В первом эпизоде я говорил: «Oh dear, dear». Ничего себе, то есть. Мне выдали уши и красные шорты, а Петровой – завитой парик. Я вышел на сцену и сказал своё веское слово, а Петрова покивала мне париком.

– Хорошо, – сказала Нина Васильевна. – И чему тебя научила эта история?

А меня она научила тому, что Петрова зверски запоминает слова. Она свою роль за один день выучила. Но тут я очнулся и понял, что Нина Васильевна совсем не о спектакле спрашивает, а про Машеньку-Голдилокс.

Её несомненно гениальная история должна была меня чему-нибудь научить. Очень-очень полезному, очевидно. Я вдохнул поглубже и выдал мораль сей басни:

– Слушай родителей и не забредай в лес. Никогда не заходи в чужие дома! И, само собой, ничего там не трогай! Ни в коем случае не спи у чужих. И не ешь у них ничего. Ну, стульев не ломай, это и так понятно. И не вздумай скакать возле реки, если не умеешь плавать.

– Что?! – Нина Васильевна не сдержалась и всё-таки потрогала мне лоб. – Откуда здесь река?

– Из книги! В начале где-то картинка была, как Машенька у реки прыгает. Это всё они!

– Кто, Витя? – Мне показалось, Нина Васильевна начала паниковать.

– Составители, – сказал я. – Зачем они рисуют такие картинки?! Я ведь должен учитывать не только текст. Да, вот ещё. Когда ешь, надо сидеть за столом, а не лопать стоя. Это дурной тон, и пища плохо переваривается. Я не виноват, это они нарисовали!

– Составители? – уточнила Нина Васильевна.

Кажется, до неё начало доходить. И я решил поразить её окончательно:

– А вообще, главный вывод такой: никогда в жизни не расстраивай маленьких медвежат! Очень плохо объедать медведей, это приводит к голоду и разрушению медвежьей нации. Если каждая девчонка будет ломать мебель и обижать зверей, то все они из леса уйдут. И ещё она их там в гости пригласила, когда уже ущерб нанесла. Приходите, говорит, кейков поедим. Тут я не вполне согласен. Медведей в дом всё-таки лучше не таскать.

У Нины Васильевны глаза уже немного остекленели, а у меня болела нога, потому что Петька щипал меня под партой. Но мы пришли в себя. Я сказал:

– Уфф.

А Нина Васильевна сказала:

– Подумать только.

А Петька сказал:

– Плиз!

А Петрова ничего не сказала. Ей было всё равно, пощадят меня или нет. Нина Васильевна погладила Петьку по голове и засмеялась:

– Какая маленькая сказка, а сколько выводов можно при желании извлечь…

Тут, к счастью, зазвенел звонок, и мы побежали. Мы заранее договорились побежать, чтобы успеть. У старшеклассников проходила неделя финансовой грамотности, поэтому мы с Петькой пробрались в актовый зал – послушать.

Выступал начальник какого-то финансового отдела. Он учил экономить на велосипед, но все хотели знать, как он сэкономил на айфон последней модели. Девушка, руководитель отделения банка, тоже интересно рассказывала. И у неё тоже был новый смартфон. А другая девушка сидела тихо. Смартфон у неё был так себе, и мы с Петькой поняли, что она сама ещё не научилась экономить.

Из-за этой финансовой грамотности мы опоздали на ОБЖ. А Петрова сидела, как так и надо.

Учителя у нас, в основном, сердобольные, но который по ОБЖ – натурально тиран. Нас с Петькой он не порвал только потому, что уже решил затиранить Куропаткина. И спросил у него, что такое нитриты.

Куропаткин почесал бровь и сказал, что нитриты – это в телевизоре. В телевизоре были ионы, но Куропаткин в них не верил. Тогда его спросили про мебель, а точнее, каким должен быть правильный стул.

– Стул… – растерялся Куропаткин, – должен быть… метр!

– Метр в длину? В ширину? Откуда метр?

– Ну… от пола!

– Так. А если человек низкого роста, как он сядет на этот стул? У него ножки будут болтаться…

Я заулыбался и посмотрел на Петрову. А она на меня – нет. Куропаткин ответил, что ножки, наверное, болтаться не должны.

– Понятно… – задумчиво сказал учитель. – Ножки должны доставать. А чьи, кстати, ножки?

Такого подвоха Куропаткин не ожидал. Он не знал, чьи. Но его спасла эвакуация. Нас так часто тренируют по пожарной безопасности, что даже удивительно, как мы до сих пор не разбежались.

Мы ломанулись в раздевалку, посрывали куртки и высыпали во двор. Должен признать, что во время эвакуации я вёл себя плохо. Я бы, может, и не ввязался, если бы случай не подвернулся. Пока мы толкались на крыльце, Ванёк из параллельного класса дал мне под зад, и отсюда я почерпнул отличную возможность поиграть в снежки и подраться с продлёночными личностями, которых я совершенно не вижу на улице, – и я не мог упустить великолепный случай.

Как итог все хулиганы получили замечание в дневник, а я ещё и грязную куртку: ей пришлось с трудом пролезать под забором туда и обратно. Я повесил свою куртку возле пуховика Петровой, но потом раздумал и занял самый дальний крючок.

Петрову я не видел целую перемену. Мы с Петькой уже учебники достали, а она всё не шла и не шла в класс. Лучше бы меня, как Петьку, за всё лишали телефона. Тогда бы я не мог проверять, когда Петрова онлайн. Наконец я взял себя в руки и вместо Петровой проверил электронный дневник.

– Это ты пищишь? – спросил Петька.

– Нет, – сказал я, – это вурдалак, не нашедший покоя.

– О! А мне показалось, это такой странный потусторонний звук…

– Да, и мне тоже. Только… я сам его издал. Ты оценки по рисованию видел?

– У меня пятёрка, – похвастался Петька.

– А что ты рисовал? – спросил я.

Мне стало интересно. Потому что Петька нормально умеет рисовать только утку. И на свободную тему всегда выбирает её. Меняет фон, да и всё: утка на траве, утка на воде, утка на песке, утка на пеньке…

Я прекрасно представлял Петькину утку, но вообще не представлял, как можно обойтись ей на свободную тему «Зима».

– Я подписал, – объяснил Петька.

– В смысле? – не поверил я. – Ты подписал «Я так вижу»?!

Петька загоготал, полез в портфель и потерялся там. Наконец он вытащил из-под горы хлама скомканный листок, расправил его и показал мне утку. Под уткой, сидящей на чём-то сером на фоне чего-то жёлто-голубого, было написано: «Серая Шейка замерзает зимой». Под «зимой» стояла жирная пятёрка.

– Видал?! – Петька скомкал утку и запульнул ею в Куропаткина. – Училка, как глянула, аж растрогалась. Сразу хлоп мне «пять!» Сказала, за литературно-творческий подход.

Я вздохнул и в очередной раз обновил дневник. Ничего не изменилось. Петька заглянул ко мне в экран и присвистнул:

– Тройбан? По рисованию?! Ты что, краски забыл?

Свободная тема, будь она неладна. Я как раз дочитал книгу, где собака озверела. Она не шла у меня из головы, поэтому я нарисовал страшнючую собаку, её жертву и кровь на снегу.

– Слушай! – догадался я. – Может, мне «три» поставили, потому что я дорисовать не успел?

– Тсс! – сказал Петька.

Я и не заметил, что литература началась. Чудовищная путаница у меня в голове. Всё из-за Петровой, конечно. Я решил, что тоже не стану больше на неё смотреть. Вот захочет обсудить котов-воителей, а я – раз! – и не смотрю. И пусть ищет себе собеседника, пусть-пусть. Все пять циклов я один в классе читал, и Петровой некуда было податься.

Но она сидела как статуя, не поворачиваясь. И я никак не мог доказать ей, что больше не смотрю.

Елена Анатольевна хотела, чтобы мы поделились с классом прочитанным на каникулах. Я стал вспоминать что-нибудь подходящее для школы, но первым спросили Куропаткина – ему сегодня тоже особенно везло. Куропаткин читал приключения Гекльберри Финна. Видимо, в кратком изложении. Потому что он чуть-чуть порассказывал, но большую часть забыл.

– А его папаша… – мямлил Куропаткин, – папаша его… вроде помер.

– Да не помер, – сказал я. – Он просто утёк куда-то с подозрительными субъектами и пропал на тридцать глав.

Елена Анатольевна посмотрела на меня так, как Петрова смотрит, когда мы не сходимся характерами, и вызвала тихоню Верочку с первой парты. Верочка неинтересно затянула про «Гарри Поттера». Я вздохнул.

– Витя? Ты хочешь добавить? – спросила Елена Анатольевна.

Я сказал, что добавить особо нечего. И что семь томов я прочёл бы куда быстрее, если бы мне так сильно не мешала учёба. Елена Анатольевна сказала, что она заметила насчёт учёбы, и спросила Петьку. А Петька все каникулы читал ужастики Стайна, поэтому сообщил, что ездил с родителями в театр на «Вишнёвый сад».

– Это прекрасно, Петя! – растрогалась Елена Анатольевна. – Что тебе больше всего запомнилось?

Петька поднапрягся и вспомнил про шишку.

– Что-что? – Елена Анатольевна удивилась, хотя её сложно удивить, у неё уже не один выпуск за спиной.

– Там Варя, – сказал Петька, – ушибла одного. И спрашивает такая: «Я вас не ушибла?» А он в ответ: «Нет, ничего. Шишка, однако, вскочит громадная».

– Я не вполне тебя понимаю, Петя, – сказала Елена Анатольевна.

Петька развёл руками:

– Зачем было отнекиваться, если потом про шишку?

Тут откашлялся Марик – наш отличник. И Петрова на него оглянулась.

– Как же можно, – заумничал Марик, – вот так прямо сказать девушке?

– Как-как?! – Меня взорвало. – Обыкновенно! Взять и сказать: «Да. Жёстко ты мне втащила!»

И я посмотрел на Петрову. А Петрова вдруг – на меня. Елена Анатольевна сказала, что это уже перебор и надо фильтровать повествование. То есть выбирать слова. Но у меня уже никаких слов не хватало. Я отпросился в туалет и просидел там до конца урока. А потом наблюдал из окна, как Петька потоптался на лестнице и решил, что я ушёл без него. Я ещё немного пострадал, почитал надписи на плитке и потащился в свою грустную одинокую жизнь. А когда я выволок себя с рюкзаком из школы, то увидел.

На крыльце стояла Петрова. Я не выдержал и сказал:

– Знаешь, Петрова?

А она сказала:

– Знаю, Смирнов. Ты сегодня выступил бомбезно. Хочешь, я тебя домой провожу?

Это неправильно, когда так. Даже если мы живём в одном доме.

Но я сказал:

– Да. Хочу. Проводи меня, Петрова, пожалуйста.

А она сказала:

– Ладно, Смирнов. Пойдём уже.

И достала мармеладки. Тугие, разноцветные. Мне стало хорошо, но не вполне.

– А позавчера? – спросил я Петрову.

– Глупости, – сказала она. – Глупый день, и всё глупое. По-глупому получилось. А ты уже прочитал, как Львинолап едва не убил Грача? Это ужасно, правда?

– Правда, – соврал я.

Потому что, по-моему, всё было прекрасно.

– Давай, решайся. Завтра или никогда: последний день перед каникулами. – Вагон метро качнулся, Дима схватился за поручень, Лёва – за Диму.

– Думаешь, сработает? – Лёва посмотрел на друга с надеждой.

– Конечно. Девчонки – они же такие, странные. Мне сестра объясняла: хочешь встречаться с девчонкой – подари ей эмоции. Незабываемые.

Американские горки – вот незабываемые эмоции. У Лёвы до сих пор чешется застрявший в горле крик, когда он об этом вспоминает. Вот только зимой парк аттракционов закрыт.

Другую порцию незабываемых эмоций Лёва получил, когда с соседом по даче, Васей Хитровым, за яблоками ночью к злюке Кларе Михайловне ползали. Яблоки оказались похожими на хозяйку: мелкие и кислые. А чтобы было не так стыдно, пришлось следующей ночью ещё раз ползти – столько же сладкой медунички на крыльце оставить, сколько недозрелой антоновки утащили.

Яблок зимой тоже нет. Да и вряд ли Полина обрадуется предложению: «Давай ночью залезем в чужой сад. Ты этого никогда не забудешь. Обещаю».

Лёва вышел из метро и тут же замёрз. Ветер сметал снег с асфальта, пригоршнями кидал его в прохожих, в Тимати, который в чёрной футболке радостно улыбался декабрьскому холоду. Рядом с Тимати, которому неизвестный, но талантливый художник подрисовал тараканьи усы, висела другая афиша. «То, что надо», – решил Лёва.

Лёва не спал всю ночь. Конечно, Полина – девчонка компанейская, постоянно с кем-нибудь то в кино, то на каток ходит. И с мальчишками дружит так же, как с девчонками. Но чтобы он, Лёвчик Ладушкин, пригласил её, нужен запас смелости за целый год. Вот Лёва и ворочался: то замерзал под тёплым одеялом, то в жар без него бросало.

Школа перед каникулами звенела от радости, Лёва звенел от собственной решительности. Главное, до вечера решительность не расплескать.

В коридорах уже выключали свет. У мальчишек заканчивался заряд на телефонах, когда девчонки вышли после репетиции. Дима отвлёк Олесю. Полина начала спускаться по пустой лестнице.

Лёва старался казаться как можно более раскованным. Догнал Полину, двинул рюкзаком по голове, а когда та возмущённо обернулась, протянул билет:

– У меня один лишний. На завтра. Пойдёшь?

И Полина согласилась. Взяла билет. Видимо, удар получился нужной силы.

Лёва онемел. Он репетировал небрежное безразличие на случай, если Полина скажет «нет». Импровизировать мозг отказывался. Лёва равнодушно развернулся:

– Ну, и ладно. Не хочешь – как хочешь.

Чувствуя удивлённый взгляд Полины, на негнущихся ногах он шёл как можно более гордой походкой, в душе желая прямо сейчас изобрести машину времени.

В воскресенье Лёва умылся так, что нос блестел. Набрызгался папиными духами – пришлось открывать все окна в квартире. Хотел купить Полинке цветок, но решил, что это перебор. Ещё подумает, что влюбился.

В кинотеатр Лёва пришёл за час. Купил две колы и большой стакан попкорна, сел на мягкий чёрный диванчик. Руки тряслись. Попкорн запрыгивал в рот самостоятельно – ничем другим объяснить то, что к приходу Полины осталась треть стакана, Лёва не смог. Он этот попкорн в руки не брал. Точно.

Всё, что придумывал Лёва для начала разговора, не годилось решительно. В голову лезли варианты: «Ты какой тип оружия предпочитаешь в ГТА?», «Ты знаешь, что в Майнкрафте можно построить самолёт, только он не будет садиться?» и, на крайний случай «А ты умеешь печь блинчики? Давно хочу, но не знаю как».

Хорошо, что Полинка пришла поздно – на экране появилось название фильма, когда они протискивались на свои места.

Все зимние каникулы Лёва думал о том, как вновь увидит Полину, что ей скажет. Он раз восемь собирался с духом, чтобы написать ей сообщение во ВКонтакте, но дух собираться отказывался.

В первый учебный день на Лёву в фойе наткнулся довольный Дима:

– Получилось!

– Что получилось? – не понял Лёва.

– Полина девчонкам про фильм «Ужасы заброшенного склада» рассказывает. Вы же на него ходили?

– Ну да, – освещение в школе превратилось в романтичное звёздное небо. Стенд «Новости современной физики» расцвёл умопомрачительными букетами. Учителя стали похожими на добрых фей.

Лёве хотелось бежать в класс вприпрыжку, но он сдержался.

– Девочки, это класс! Всем рекомендую.

Лёва подошёл ближе и загадочным голосом произнёс:

– Привет!

Девчонки на него не обратили внимания. Все четверо. Даже Полина.

– А с кем ты ходила? – спросила Света.

Лёвины щёки стали пунцовыми. Интересно, она назовёт его по фамилии? Или сразу по имени?

Полинка глубоко задумалась. Лёвины ноги оторвались от пола на полмиллиметра и замерли.

– Слушай, а я не помню, – задумчиво протянула Полина. – После этого ещё столько всего случилось! Каникулы длинные. С кем-то из наших, точно. Может, с Мишей? Или с Колесниковым?

– Может, с Параплановым? – хихикнула Олеся.

Дима закашлялся.

– Нет, кажется. Но похоже. Близко.

– Значит, Ладушкин. – Маринка назвала Лёвину фамилию, и его сердце забилось часто-часто.

Лёва перестал доставать учебники из рюкзака, прислушиваясь к разговору. И Дима, друг, замер тоже, даже перестал пулять бумажки в рюкзак Свиридовой.

– Ладушкин? – задумалась Полина. – Может быть… Да нет, этот тихоня никогда не решится пригласить меня куда-нибудь. Да и ужастики он наверняка не смотрит. Тем более такие – Полинка широко распахнула глаза, – так, что в них стали видны тёмные коридоры заброшенного склада, слышен тягучий, режущий уши скрип дверей, за одной из которых притаился ужас.

Димка сочувственно посмотрел на друга и прошептал:

– Ну, Лёва, свою задачу ты выполнил. Эмоции подарил точно незабываемые.

Мишка понял, что влюбился в Алису, не сразу. Ему потребовалось 3 учебных года, летние каникулы, 2 недели первой четверти и новенькая Лера.

Алиса не сразу поняла, что Мишка в неё влюбился. Ей для этого понадобилось 3 учебных года, летние каникулы, 2 недели первой четверти и одна крыса.

Теперь обо всём по порядку.

Мишка всю жизнь, то есть с первого класса, сидит за второй партой, прямо у окна. Алиса – за второй партой в среднем ряду. Раньше с Мишкой сидел Серёжа, но недавно его отсадили назад, к двоечникам. Миша несколько дней радовался долгожданной свободе – можно было удобно разложить учебники и тетради на всю парту, а ещё теперь никто исподтишка не щипался и не тыкал карандашом, если он прикрывал рукой написанное в тетради (нет, не жалко дать списать товарищу, только вот строгая Вера Алексеевна за одинаковые работы выводит одинаковые злорадные двойки). И только он привык к спокойной жизни без соседа, как вдруг на перемене…

– Мне учительница сказала с тобой сесть, – пропищал кто-то. Мишка оторвался от таблички в учебнике (в сотый раз пытался запомнить, сколько сантиметров в дециметре, метров в сантиметре… ну, или что-то подобное…) и обомлел. Новенькая была такая высоченная, что ему пришлось задрать голову, чтобы ответить:

– Это сколько же в тебе метров?! – спросил он вместо «привет».

– Дурак! – обиделась она, уселась на стул, отодвинула его тетради и книжки и демонстративно отвернулась.

И с этого дня жизнь Мишки изменилась. Серёжа был маленький, щупленький (наверное, поэтому нарывался всё время на драки не только с более высокими одноклассниками, но даже с мальчиками из пятого, а ходят легенды – и из шестого классов). Через его голову Миша спокойно рассматривал класс, даже со своим другом Антоном с третьего ряда переглядывался.

Теперь обзор класса ограничивался Лериной головой, которая и так возвышалась над ним, как башня над домом, а высокая «пальма» с бантиком и вовсе отрезала Мишку от внешнего мира. Только и оставалось что смотреть вперёд – на доску и Веру Алексеевну. Тоска.

Но тосковал Мишка не только поэтому. С первого же урока, на котором за парту посадили Леру, он понял, что чего-то ему в жизни не хватает. Пол-урока крутился на стуле, вытягивал шею, но как ни старался – ничего за новенькой было не видно. А чего – ничего, он и сам не знал, только всё пытался хоть краем глаза увидеть соседний ряд.

– Крупинкин, если тебе нужно выйти, подними руку и иди, – не выдержала Вера Алексеевна.

Мишка покраснел и помотал головой. Никуда ему не надо! А тут ещё и Алису вызвали к доске, и пока Мишка смотрел, как она своим ровным круглым почерком выводит: «1,5 метра = 150 см», ему внезапно расхотелось вертеться.

На чтении Мишка ещё размышлял, а к физкультуре его окончательно осенило.

– Эй, Антон! – громко прошептал он, когда тот скакал мимо, не слишком усердно выполняя высокое поднимание бедра. – Надо поговорить.

– Ага, – успел сказать запыхавшийся Антон, и тут же ему на смену прискакала Лера, которая, как Мишке показалось, прыгала прямо до потолка.

Пока после грозного физруковского «на первый-второй рассчитайсь!» команда «первых» перебрасывала друг другу мяч, «вторые» Мишка и Антон уселись рядом на маты.

– Ну, чего у тебя? – спросил Антон.

– Тише! – Мишка подозрительно огляделся по сторонам и отодвинулся подальше от двух неразлучных сплетниц Танечек. – Видишь?

Он выразительно повёл глазами в сторону поля, где Алиса пыталась закинуть мячик в кольцо.

– Чего? – не понял Антон. – Тебе в глаз что-то попало?

– Да какой глаз! – рассердился Мишка. – Вон там, под кольцом, видишь?

– Там Круглова. А ты что, кого-то ещё видишь? – заинтересовался друг, помешанный на страшных историях. – Призрак, да? Везёт тебе!

– Сам ты призрак! Я тебе про неё говорю. Видишь?

– Алиску? Вижу, – ответил сбитый с толку Антон.

– Ну вот, – вздохнул Мишка, – а мне теперь её не видно.

– А, – наконец сообразил Антон, – глаза, что ли, болят? Мама говорит, это из-за планшета. Теперь, наверное, очки придётся носить, да? Как нашей Лизке.

Он хотел ещё посочувствовать другу, но свисток Виктора Петровича прервал их разговор.

Последним уроком было рисование, и Мишка окончательно убедился в своей теории: стоило Лере наклониться, как его голова тут же сама по себе поворачивалась к соседнему ряду, где Алиса, периодически сдувая со лба непослушную пушистую чёлку, старательно водила кисточкой в альбоме.

Дома Мишка был непривычно тихим, задумчивым и съел за ужином всего одну котлету.

– Ты не заболел? – забеспокоилась мама, убирая со стола посуду.

– Нет. – Он громко вздохнул и всё-таки спросил: – Мам, а бывает так, что один человек всё время на кого-то другого смотрит?

– Бывает, конечно, – улыбнулась мама, – вот ты когда появился, я только и делала, что смотрела на тебя, такой ты был хорошенький. А что, тебе на кого-то всё время хочется смотреть?

– Ну, не знаю… – Мишка яростно качал ногой под столом. – Я раньше не думал, что обязательно всё время смотреть, а теперь, когда нельзя всё время смотреть, хочется всё время смотреть.

– На кого? – поинтересовалась мама. – На новенькую, про которую ты мне рассказывал?

– Нет, – испугался Мишка. – Она нормальная, эта Лера, только выше меня на сто метров.

– Ничего, – утешила мама, – подожди немножко и обгонишь всех девочек в классе, даже свою Леру.

– Никакая она не моя! – возмутился Мишка. – И вообще. Что всё-таки люди делают, когда вот так – на кого-то смотрят?

Мама задумалась.

– Стараются сделать что-то хорошее, делятся самым ценным, стихи пишут…

У себя в комнате Мишка снова уставился в табличку: дециметры всё никак не шли в голову, а завтра Вера Алексеевна точно его спросит. Зато он раз за разом повторял про себя мамины слова.

Значит, нужно поделиться с Алисой чем-то самым ценным. Мишка выдвинул нижний ящик стола и тщательно его обшарил. Розовая свинья-копилка (пустая после лета), шарф любимого футбольного клуба (но девочки, кажется, футбол не очень любят), набор фокусника (он, конечно, Алисе понравится, но подарить точно не получится: набор купила бабушка Света, и теперь она каждый раз проверяет, всё ли на месте, когда приходит в гости).

И тут в клетке запищала его любимица Ириска.

«Только через мой труп», – сказала мама, когда Мишка с папой хотели завести собаку. И тогда папа привёз Ириску. Она была крошечная, нежно-карамельного цвета. «О господи!» – сказала мама. Но оставить Ириску разрешила, потому что «с ней хотя бы хлопот меньше». Длиннохвостая крыса Ириска и правда вела себя примерно. Усердно выискивала зёрнышки в миске с кормом, с удовольствием обхватывала передними лапками черешню или кусочек яблока, а когда Мишка выпускал её побегать по комнате, устраивала себе домик в одеяле на кровати.

Он грустно протянул Ириске палец через решётку, и та сразу же уцепилась за него лапками с острыми коготочками.

– Знаешь, Алиса добрая, она будет о тебе очень хорошо заботиться, – пообещал мальчик, а я постараюсь тебя навещать.

Ириска протестующе пискнула и юркнула в свой домик.

Утром Мишка так волновался, что надел штаны задом наперёд. Он дождался, пока мама с папой обуются и шмыгнул в комнату, пробормотав: «Дневник забыл».

Открыл клетку и переправил протестующую крысу в рюкзак, где поверх учебников заранее положил свою шапку, чтобы Ириске было удобно. Мишка сунул крысе несколько орешков, застегнул рюкзак, оставив небольшое отверстие, и помчался в школу, стараясь не слишком трясти ранец.

Учительницы в классе ещё не было, а потому стоял жуткий гвалт. Мишка увидел Алису, которая была сегодня дежурной и старательно протирала доску, и вдруг вспомнил: «Стихи!» Он совсем забыл, что нужно написать для Алисы какое-то стихотворение. Мишка достал из ранца ручку, маленький блокнот, погладил пальцем Ириску, убедившись, что Лера не подглядывает (она всё ещё дулась из-за вчерашнего и даже не смотрела в его сторону).

– Миха, Миха, – возбуждённо звал Антон. – Иди сюда, тут пацаны уже три минуты на спор не дышат.

Миша мельком взглянул на красных, с надутыми щеками, Серёжу и Лёшу и выскочил в коридор. Он отошёл к окну и постарался сосредоточиться. Про что обычно пишут все эти поэты, которых Вера Алексеевна заставляет учить наизусть? В прошлом году они проходили стихотворение «Учись у них – у дуба, у берёзы…», а Антон поднял руку и спросил, кто тогда Вера Алексеевна – дуб или берёза, раз они учатся у неё. Она обиделась и влепила ему двойку за поведение.

Кстати, Вера Алексеевна вот-вот придёт с совещания, а в голову ничего не лезет. Мишка ещё раз представил, как на следующей перемене подойдёт к Алисе и торжественно вручит ей крысу.

«Алиса… крыса», – прошептал он, и тут на него снизошло настоящее вдохновение. «Здраствуй Круглова Алиса вот тебе мая крыса», – написал он на листочке торопливо, чтобы не забыть первое в жизни стихотворение.

И не успел Мишка восхититься тем, какой у него, оказывается, талант, как из класса раздался такой громкий вопль, что даже галдящий по соседству 4 «Б» притих.

Мишка помчался в кабинет и застыл на пороге.

Лера, зажмурившись и сжав кулаки, продолжала визжать, стоя между рядами, вокруг неё скакали Серёжа и Лёша с воплями: «Загоняй! Загоняй её! Прикрой слева, вдруг сейчас прыгнет!» Одна из Танечек из-под стола пыталась подбодрить Леру, вторая, вскочив на стул, пищала, что нужно позвать учительницу… А над всем этим, прямо на Лериной голове, сбежавшая из рюкзака Ириска быстро-быстро перебирала лапками, пытаясь спрятаться в пышную «пальмочку».

– Тихо! – вдруг раздался непривычно звонкий голосок, и даже Серёжа перестал орать и приплясывать.

Алиса подошла к девочке, строго сказала:

– Наклонись.

Лера, так и не открыв глаза, послушно наклонила голову, и Алиса преспокойно сняла внезапно переставшую упираться Ириску.

– Что здесь происходит? – Вера Алексеевна бесшумно зашла в застывший от изумления класс.

– Я не буду с ним сидеть! Он это всё специально! – прошептала несчастная Лера и расплакалась.

Оба урока труда Мишка провёл в кабинете директора. Сначала он долго сидел в приёмной, в ожидании мамы, потом сбивчиво пытался объяснить и возмущённой маме, и директору, что никого не хотел пугать, а просто… хотел показать Ириску… одноклассникам. Потом мама с директором по очереди отчитывали его, он извинялся перед Лерой, мама извинялась перед красной от смущения Лерой… И, наконец, мама забрала Ириску, всё это время мирно дремавшую в Мишкином свитере, домой, грозно взглянув на него напоследок.

Мишка поплёлся на математику и, когда открыл дверь, первое, что увидел – Алису, сидящую за его партой, и растрёпанную Лерину «пальмочку» на бывшем Алискином месте.

– А меня к тебе пересадили, – шепнула Алиса, когда Мишка сел. И ободряюще добавила: – Я знаю, что ты не специально. Ты, наверное, просто не хотел, чтобы ей скучно было дома, да?

– Я вообще… тебе её хотел… показать, – сбивчиво прошептал в ответ Мишка, мучительно пытаясь вспомнить стихотворение и размышляя, подойдёт ли оно, если Ириска в этот момент едет домой в маминой сумочке.

– Правда? – смутилась Алиса и тут же обрадованно продолжила: – Как здорово! Я очень люблю крыс, и хомяков, и морских свинок, только мне мама не разрешает…

– Крупинкин, к доске, – безжалостно прервала объяснение Вера Алексеевна.

И пока Мишка отчаянно пытался перевести миллиметры в дециметры или метры в сантиметры, пока Вера Алексеевна выводила в его дневнике сразу две двойки – по поведению и математике, пока он шёл к своему месту под торжествующим Лериным взглядом, в голове Мишкиной крутились одни и те же строки.

Как только внимание класса переключилось на новую жертву, Мишка торопливо написал на обратной стороне листочка из блокнота исправленную версию стихотворения: «Здраствуй Круглова Алиса прихади к нам в гости сматреть маю крысу».

– Ой, это что – стихи? – удивилась Алиса, но, наткнувшись на строгий взгляд Веры Алексеевны, замолчала.

Через несколько минут она написала в ответ три самых важных слова в Мишкиной жизни: «Приду в воскресенье!» Потом она, правда, приписала: «Если мама разрешит», но это уже было не важно.

На уроке труда Анна Михайловна велела всем достать цветную бумагу, клей и ножницы, а потом спросила:

– Ребята, кто знает, какой завтра праздник?

– День святого Валентина! – загалдели девочки.

Витька оживился:

– Праздник? Значит, в школу не надо?

– Ура! Уроков не будет! – возликовали все мальчишки, а Димка Грибников от избытка чувств подбросил в воздух пенал.

– Нет, ребята, будут, – разочаровала их Анна Михайловна и продолжила: – Вы, конечно, знаете, что другое название этого праздника – День всех влюблённых. Поэтому сегодня мы с вами будем делать специальные открытки, валентинки, а завтра вы подарите их тому, кто вам нравится.

– Тоже мне праздник, – разочарованно пробурчал Димка.

– Угу, – уныло поддержали его остальные мальчики.

Зато девчонки от этой новости пришли в бурный восторг, начали кидать на мужскую часть класса кокетливые взгляды и перешёптываться. Странные какие-то. Чему радуются? Мало того что всё равно в школу топать придётся, так ещё сиди тут, над открыткой пыхти.

Следуя указаниям Анны Михайловны, Витька весь урок вырезал из бумаги сердечки и склеивал их друг с другом: на одном большом – много маленьких. Получалось, правда, кривовато, но всё равно очень даже неплохо. Закончив работу, Витя полюбовался результатом своих стараний и задумался. Может, и правда валентинку завтра кому-нибудь подарить? Зря, что ли, он так долго над ней корпел? Жалко, если труд пропадёт.

Витька незаметно скосил глаза туда, где сидела Лиля Хрусталёва. Склонившись над партой, первая красавица класса увлечённо склеивала сердечки, время от времени откидывая со лба непослушную золотистую прядку. Страшновато как-то ей открытку дарить. Это же не Восьмое марта, а День влюблённых. Вдруг Лилька подумает, что он в неё втюрился? Ещё и посмеяться над ним может.

В конце концов Витька решил незаметно подкинуть ей валентинку на парту. Лилька её увидит, начнёт ахать и гадать, кто же сделал ей такой чудесный подарок, – вот тогда он и признается. А если вдруг что-то пойдёт не так, Витька будет как бы не при делах. Отличный план!

На следующий день Витька немного припозднился: когда он пришёл в школу, все уже собрались. Лиля тоже сидела на своём месте, и невзначай подбросить ей открытку не было никакой возможности. Значит, придётся ждать перемены. Хуже всего было то, что на Лилькиной парте уже лежали две валентинки. Витька аж занервничал. Ну ладно, допустим, одна из них от Димки. Всем известно, что он к Лильке неровно дышит. А вторая-то?!

Начался урок. Всю математику Витька просидел как на иголках. Впрочем, не он один: почти все девчонки всё время вертелись и перешёптывались, с завистью поглядывая на Лилю и с надеждой – на мальчиков.

Как только прозвенел звонок, к Лильке сразу подскочил двоечник Антон Черных.

– Вот! Тебе. На, – отрывисто объявил он и сунул ей в руки валентинку.

Она была склеена кое-как и к тому же успела изрядно помяться, так что вид имела непрезентабельный. Витька презрительно скривился. К его изумлению, Лилька расплылась в улыбке:

– Ой, Антоша, какая прелесть! Спасибо большое! Замечательный сюрприз.

Антон покраснел и, что-то пробормотав, убежал. Лиля тоже встала и выпорхнула из класса. Казалось бы, самое время подбросить ей валентинку… Только как-то уже расхотелось. Витя с негодованием посмотрел Лильке вслед. Значит, вот это убожество с сердечками, по её мнению, – прелесть? А Черных у неё… Антоша?! Витька сжал кулаки. Осенью он решал, в какую секцию пойти: на футбол или на бокс. В итоге всё-таки выбрал футбол, о чём сейчас сожалел.

– Зря стараются, – раздался рядом спокойный голос Димки.

Витя обернулся.

– Лильке они совершенно безразличны, – откинувшись на спинку стула, с невозмутимым видом продолжил Дима. – Вот, смотри. Подарок Лильки. – И он достал из рюкзака огромную открытку.

Витька ахнул. Это была не самодельная валентинка, которую они мастерили вчера на уроке труда, а настоящая открытка, явно купленная в магазине. На обложке красовалось изображение Купидона с луком и стрелами, а под ним сверкала золотая подпись: «С Днём святого Валентина».

– Подарок Лильке? – изумлённо переспросил Витька и раскрыл валентинку. Там, внутри, затейливым шрифтом было напечатано: «Я тебя люблю!» – Ты решил ей в любви признаться?

Димка с досадой поморщился:

– Да не я ей, а она мне! Какой ты непонятливый. Говорю же: подарок Лильки. В смысле от Лильки. Гляди.

Он тыкнул пальцем куда-то в низ открытки. Там фломастером было подписано: «Лиля». Витька глазам своим не поверил!

– Мы с ней сегодня у входа в школу встретились. Там Лилька мне открытку и отдала. – Димка положил ногу на ногу и добавил нарочито небрежным тоном: – Призналась, что любит меня. Ну а я что? Я честно сказал: мол, она мне, конечно, нравится, но о любви говорить пока рановато.

– Врёшь!

– Ещё чего! У меня вещественное доказательство! – Димка гордо потряс открыткой и, повысив голос, чтобы все слышали, добавил: – Так что остальным даже напрягаться не стоит. Сердце Лильки уже занято.

В ответ на его заявление дзюдоист Владик Озеров смерил Димку уничижительным взглядом, подошёл к Лилькиной парте и, демонстративно положив на неё валентинку, показал Диме кулак. Димка хмыкнул, но промолчал.

В этот момент послышалась трель звонка. Все ребята вернулись в класс. Увидев валентинку, Лилька ахнула и, театрально всплеснув руками, воскликнула:

– Какая красота! Кто же мне подарил такое чудо?

Владик расплылся в такой широкой улыбке, что отвечать на вопрос уже не требовалось.

Вошла Анна Михайловна, и начался урок. Учительница что-то объясняла у доски, но Витька никак не мог сосредоточиться. Ну, Лилька! Сначала вот так признаться Димке в любви… а потом спокойно принимать валентинки от всех подряд?! Как хорошо, что он не успел подарить ей открытку. Выставил бы себя на посмешище перед всем классом. Витька так переживал, что, когда его вызвали к доске, не смог сделать морфологический разбор слова и схлопотал двойку. Это было вдвойне обидно!

Урок закончился, и к Лиле тут же подошёл очередной поклонник.

– И чего они вокруг Лильки крутятся? Непонятно, что ли, что им ничего не светит?! – насупившись, пробормотал Димка.

– Они, наверно, ещё не знают, что Лилька тебя поздравила с Днём Валентина, – предположил Витька.

– Думаешь? Ну ничего, сейчас узнают! Пусть им Соломина всё расскажет. Она сплетни обожает. Дашка! – громко позвал он. – Соломина!

– Грибников, сдурел? – подходя, неласково поинтересовалась Дашка. – Чего орёшь?

– Вот! – Димка с гордостью помахал валентинкой.

– Ой! – Дашка ахнула и потянулась к ней: – Ой, Дима… Это мне?

– Ещё чего! – возмутился Димка. – Это мне Лилька подарила. Прикинь, втрескалась в меня. Говорит, люблю, жить без тебя не могу. Круто, да?

Но Дашку, судя по всему, его сногсшибательное сообщение не впечатлило. Она покраснела, как помидор, и, выкрикнув «Дурак!», вихрем вылетела из класса.

Дима покрутил пальцем у виска:

– Видал?! Ещё и обзывается. Чокнутая какая-то.

– Видал, – пробормотал Витька.

Он подумал, что зря Анна Михайловна рассказала им про День святого Валентина. На самом деле никакой это не праздник. Ведь праздник – это когда весело. Когда все вместе играют, смеются, дарят друг другу подарки. Когда уроков нет, в конце концов. А тут? Все нервничают, огорчаются, двойки получают. Да кому он нужен, такой праздник?!

Надо выкинуть эту злосчастную валентинку, в сердцах решил он. От неё ничего хорошего, один вред.

Витька встал и направился в коридор, к туалетам, рядом с которыми стояла урна. Он уже вытащил из кармана открытку… и тут дверь женского туалета распахнулась, едва не съездив Витьке по лбу. Оттуда вышла Дашка Соломина. Глаза и нос у неё подозрительно покраснели.

При виде открытки в Дашке, видимо, взыграло свойственное ей любопытство, и она слегка гнусаво поинтересовалась:

– А это кому?

Прятать валентинку было бессмысленно: всё равно Дашка заметила.

– Это… ну… э-э-э… – забормотал Витька и, махнув рукой, всучил открытку Соломиной: – Тебе надо? На, забирай.

Дашка растерянно захлопала ресницами.

– Ой, Витенька… это так неожиданно… Спасибо! – растроганно залепетала она.

Ну вот. Только что ревела, а теперь улыбается до ушей. И всё из-за какой-то бумажки…

– А это тебе!

Порывшись в портфеле, Даша протянула Витьке валентинку, которую сделала вчера. Вот это было уж совсем неожиданно. И, пожалуй, приятно.

В приподнятом настроении Витя вернулся в класс.

– Откуда? – ревниво спросил Дима, кивая на валентинку.

– От Дашки.

– Подумаешь! – хмыкнул Димка. – А у меня зато от Лильки!

Так и продолжалось: Дима, не переставая, хвалился, что Лилька в него влюблена, а другие мальчишки как ни в чём не бывало дарили ей валентинки. Лиля с видом королевы благосклонно принимала подношения, так что в итоге на её парте скопилась внушительная стопка открыток. В конце последнего урока даже Анна Михайловна обратила на неё внимание:

– Лиля, я вижу, у тебя целая толпа поклонников. Сколько же у тебя валентинок?

– Сейчас узнаю!

Лиля с готовностью бросилась пересчитывать подарки.

– …девять, десять, одиннадцать… Одиннадцать, – упавшим голосом подытожила она.

– Надо же! – поразилась Анна Михайловна. – Двенадцать мальчиков в классе – и одиннадцать валентинок! Да, Лиля, тебя можно поздравить. Ну что ж, урок окончен, домашнее задание на доске…

– Подождите! – закричала Лиля. Она пошарила по парте, потом заглянула под неё и начала лихорадочно рыться в портфеле: – Их должно быть двенадцать! Наверное, одна где-то затерялась. Сейчас-сейчас, я найду…

– Ну, Лиля, одиннадцать – это уже очень много, – попыталась урезонить её Анна Михайловна. – Нельзя нравиться всем без исключения…

– Нет, можно! Можно! Я всегда всем нравлюсь! – Лилька чуть не плакала. – Наверное, кто-то просто не успел подарить валентинку. Или постеснялся. Правда же, мальчики? Ну, признайтесь! – Она обвела всех отчаянным взглядом.

По классу пронёсся шепоток. Все ребята смотрели на Лильку – кто удивлённо, кто злорадно. Дашка Соломина довольно улыбалась: она-то знала, куда делась двенадцатая валентинка. Витька даже неудобно себя почувствовал. Как будто он был обязан поздравить Лильку с Днём Валентина. Словно он перед ней кругом виноват.

На какое-то время в классе воцарилась тишина… И вдруг Димка вскочил со своего места и, подбежав к Лиле, протянул ей открытку – ту самую, с золотой надписью и Купидоном.

– Лилька, не кисни! Держи. Тут под партой валялась. Наверно, кто-то уронил! – решительно заявил он и раскрыл валентинку: – Смотри, тут даже подпись есть: Лиле!

Витька вытянул шею, прищурился и увидел: в имени Лиля буква «я» была старательно исправлена на «е».

Ребята изумлённо зашушукались. Витя растерялся. Димка же говорил, что эту открытку Лиля сама ему подарила. Что же, он теперь её обратно передарить собирается?

Лилька всеобщего замешательства не заметила.

– «Я тебя люблю», – прочитала она и просияла: – Ну я же говорила! Говорила, что одна валентинка просто где-то затерялась!

– Ну, Лиля, ты нас всех впечатлила, – призналась Анна Михайловна.

Тут Дашка Соломина не выдержала.

– Так нечестно! – завопила она. – Это подлог! На Лильке свет клином не сошёлся. Меня, между прочим, тоже сегодня поздравили! Откуда-то взялась лишняя валентинка! – И вдруг Дашка хлопнула себя по лбу: – Я поняла! Грибников сам себе открытку подарил! А всем наврал, что она от Хрусталёвой!

– Завидуй молча! – не осталась в долгу Лилька.

Класс загудел.

– Соломина, что ты лезешь куда не просят! – возмущённо заорал Димка.

Его голос потонул в общем гвалте, к которому прибавилась раздавшаяся трель звонка. Воспользовавшись ситуацией, Димка подхватил одной рукой свой ранец, другой – Лилькин портфель и с криком «Лиль, пойдём, я тебя провожу!» выбежал из класса.

– Дима, ты куда? Отдай мой портфель! – Недоумевающая Лиля поспешила следом.

– Тише, тише! – утихомиривала ребят Анна Михайловна. – Нельзя так кричать, вы всё-таки в школе, а не на стадионе. Урок окончен. Жду вас завтра. Всех с Днём святого Валентина!

Вот так и надо, подумал Витька. «Всех с Днём Валентина» – и никому не обидно. А Димка-то хорош! Это же надо: купить открытку и говорить, что её подарила Лиля. Главное, зачем? Всё равно в итоге правда выплыла наружу.

А через неделю выяснилось, что пример Димки заразителен: двадцать второго февраля, перед Днём защитника Отечества, почти все мальчики явились с открытками от Лили. Уже перед первым уроком вспыхнула ссора: ребята начали спорить, чья открытка настоящая. Дело едва не дошло до драки. Лиля с восторгом наблюдала за происходящим, хлопала в ладоши и кричала:

– Мальчики, дуэль! Давайте дуэль!

Будущих защитников Отечества спасло только своевременное появление Анны Михайловны.

Ромка познакомился с Катькой на следующий день после того, как приехал в деревню к бабушке на летние каникулы. Она жила через несколько домов от него и иногда проходила мимо его двора, когда бабушка посылала её за хлебом. Их первая встреча прошла не очень удачно – Ромка, засмотревшись на что-то, чуть не сбил её велосипедом, когда она выходила из своего дома. Ромка обозвал её «слепой курицей», Катька его «пучеглазым придурком», и они разошлись в разные стороны, довольные тем, что знакомство наконец-то состоялось. Уже через несколько дней они вместе бегали купаться на речку и жечь вечерний костёр. Ромка был на год старше Катьки, поэтому в их новоиспечённой «банде» он сразу же занял лидирующие позиции, постоянно придумывая, как разнообразить размеренную деревенскую жизнь какими-нибудь приключениями.

– Странная штука – лето, – однажды произнёс Ромка, сидя на берегу озера вместе со своей боевой подругой и доедая вишню, которую они раздобыли на очередном «деле», совершив вылазку в соседский сад.

– Почему странная? – тут же отозвалась Катька. – Очень даже хорошая штука.

– Я и не говорил, что лето плохое. Я сказал, что оно странное. Вот скажи, когда оно начинается?

– Первого июня, конечно, – рассмеялась девочка, – ты что, не знал?

Ромка покосился на свою подругу и демонстративно покрутил пальцем у виска, сопроводив свой жест снисходительным вздохом.

– Глупая ты, Катька, и это… – Мальчик поморщился, пытаясь вспомнить слово, которое часто употреблял его дедушка, когда смотрел новости по телевизору: – Как его?.. О! Недалёкая ты.

– Это почему ещё недалёкая? – нахмурилась та.

– Потому что веришь всему, что тебе говорят, – снова процитировал Ромка своего деда. – Вот тебе сказали, что лето начинается первого июня, а ты и уши развесила. А вот скажи мне – чем отличается тридцать первое мая от этого твоего первого июня?

– Как чем? – удивилась Катька. – Тридцать первое мая – это весна, а первое июня – уже лето.

– А где доказательства того, что лето уже началось?

– Какие ещё доказательства?

– Самые простые. Вот смотри, – Ромка повернулся к девочке, – когда осень начинается?

– Первого сентября, – пожала плечами Катька.

– Вот и нет. Осень начинается тогда, когда пожелтеет дуб у речки. А зима начинается, когда упадёт первый снег. А весна – когда расцветёт первый подснежник. Понимаешь? У каждого времени года есть какое-то событие, после которого можно, к примеру, сказать: «Вот наступила зима». А у лета такого события нет. Оно просто наступает, и всё.

– Такого не может быть, – задумалась Катька, – если такое событие есть у каждого времени года, то и у лета оно тоже есть. Просто мы о нём не знаем.

– Вызов принят, – серьёзным голосом произнёс Ромка и протянул открытую ладонь подружке, которая тут же хлопнула по ней своей пятернёй, – детектив Ромыч и его помощница Кэт снова в деле!

– Ура! – захлопала в ладоши Катька. – Новое дело!

– Я назову его «Дело о лете», – скрестив руки на груди и смотря вдаль, торжественно произнёс Ромка.

– И я тоже так назову! – радостно произнесла девочка, но Ромка её уже не слышал.

Он погрузился в размышления.

Целую неделю два сыщика собирали доказательства и улики этого таинственного начала лета. Первое предположение выдвинул Ромка, заявив, что, возможно, лето начинается тогда, когда кто-то первым искупается в озере или в речке, но эта версия была разбита в пух и прах соседом Катьки – дядей Мишей, который в этом году провалился под лёд на зимней рыбалке. К счастью, тогда всё обошлось и незадачливый рыбак отделался лёгким испугом, но своим провалом он ещё больше запутал следствие.

Вторую версию выдвинула Катька, предположив, что лето начинается тогда, когда начинаются каникулы, но Ромка тут же раскритиковал это предположение, сославшись на то, что взрослые не ходят в школу, а значит, не могут ориентироваться на это событие, определяя время года. Следующая гипотеза пришла в головы детективов практически одновременно, когда они сидели вечером на скамейке у Катькиного дома. Её суть состояла в том, что лето может начинаться тогда, когда ночью можно выйти на улицу в одной футболке и не замёрзнуть. Версия была замечательной, но её снова разрушил вездесущий дядя Миша, который прошлой осенью, отмечая свой день рождения, уснул во дворе своего дома вообще без футболки.

С каждым днём расследование обрастало всё новыми и новыми предположениями, но каждое из них в конце концов опровергалось тем или иным новым фактом, заводя следствие в тупик и расстраивая юных сыщиков. Непоследнюю роль в запутывании расследования сыграл дядя Миша, которого Ромка и Катька стали за глаза называть Профессором Мориарти, – ведь каждую новую версию он, сам того не зная, легко отметал очередным примером из своей жизни.

Однажды вечером, когда сыщики шли домой после очередных посиделок у костра, Ромка вдруг остановился и, хлопнув себя по лбу, посмотрел на Катьку:

– Придумал! – выкрикнул он. – Лето начинается после первого укуса комара!

– А вот и неправда, – покачала головой девочка, – меня комары ещё в апреле покусали, когда мы с родителями в парк ходили.

– Тогда не придумал, – вздохнул Ромка.

– Может быть, лето начинается после того, как кто-нибудь съест первую клубнику? – предположила Катька.

Мальчик ненадолго задумался, но потом отрицательно махнул головой:

– А почему не первое яблоко? Или первый помидор? Нет, это не считается, тем более я видел, что клубнику и зимой продают.

– Тогда я не знаю, – вздохнула Катька, – мы уже целую неделю думаем и никак не можем ничего придумать. Выходит, что лето начинается само по себе.

– Нет, так не бывает. Ничего само по себе не происходит.

Ромка остановился у забора Катькиного дома и, опёршись на него, посмотрел на небо, на котором яркими огоньками рассыпались звёзды.

– Может быть, лето начинается тогда, когда становится виден Млечный Путь?

Катька запрокинула голову, и вдруг кое-что произошло. Ромка, стоявший у забора, неуклюже шагнул к ней и, опустив голову, быстро поцеловал её в щёку. Она даже не сразу поняла, что случилось.

– Ладно, я пойду домой… – опустив глаза, тихо произнесла она. – Давай завтра ещё подумаем?

– Да, – кивнул Ромка и густо покраснел, – нужно уже раскрыть это дело.

Катька махнула рукой и, скрипнув калиткой, исчезла во дворе, а Ромка, сунув руки в карманы, побрёл к своему дому. Оба понимали, что дело уже раскрыто и даже вездесущий дядя Миша не смог им помешать.

У каждого человека лето начинается в разное время, но для них двоих оно началось несколько секунд назад.

– Вот скажи мне, Мирон, – шёпотом спросил Витя, – что бы ты выбрал: чтобы с тобой произошло что-то, чему все бы позавидовали… Произошло по-настоящему – но никто бы об этом не узнал. Или чтобы все думали, что с тобой это произошло, и завидовали, – но на самом деле этого не произошло?

– Ну ты завернул. Тут подумать надо. – Мирон заложил руки за голову. – Оба варианта интересные. А ты?

Мирон устроился на Витиной кровати, как барин, а Витя улёгся на полу на матрасе, как преданный друг. Дорожка лунного света пролегла между их спальных мест, будто отделяя друг от друга, но на самом деле душой они сейчас близки как никогда.

– А по мне так и думать не надо. Я бы хотел, чтобы со мной случилось что-то хорошее, и, ладно, пусть никто не будет в курсе. Зато это было по-настоящему.

– Не, если так… если ты говоришь про сегодняшнюю вечеринку – то я, конечно бы, выбрал, чтобы она случилась ещё раз. И пусть никто не узнает, что это было. Давно я так не отрывался.

– Ты вообще никогда так не отрывался.

– Я бы попросил. Я вообще-то на дне рождения у Глинской был в белом девчачьем воротничке и с косичками. И у меня, в отличие от тебя, есть фото-доказательства.

Они оба заржали тихо.

– Но в соцсети ты это выложить не посмеешь, – сказал Витя. – Так что о том, какой ты яростный тусовщик, никто не узнает.

– Да и пофиг.

Ах, если бы все только знали, какая шикарная была сегодня у Вити вечеринка!

И о том, что она вообще могла не состояться, тоже ведь никто не узнает. Но она случилась. Лучшая вечеринка в Витиной жизни. Спонтанная, весёлая, отрывная, чумовая. Жалко, что секретная. Хотя… Не узнают – да и ладно. Было же.

Зато сегодняшняя вечеринка Светы Глинской прогремит на весь мир, хотя…

Несколько дней назад

– Витя, а ты готовишься к своей пижамной вечеринке? Меньше недели осталось, – спросил папа за ужином.

– А что там готовить-то?

– Ну, не знаю. День рождения всё-таки. А ты как-то без энтузиазма…

– Я просто спокоен. Не юбилей же. Все возьмут с собой пижамы – и всё.

– А развлекательная программа?

– Да всё по-простому будет. Бой подушками. Кинец посмотрим. В игры зарежемся. Я же говорю: концепция – «на расслабоне».

– А девочкам такое понравится?

– Да в основном будут пацаны. Из девочек Травинкина если только. А ей всё равно, лишь бы Мирон пришёл.

– Это всё неважно. – Мама гремела противнем, задвигая его в духовку. – Главное: на стол вы что хотите?

– Я же говорил. – И Витя стал монотонно перечислять: – Пиццу. Крылышки барбекю. Чипсы. Сыр-косичку. Фанту, колу, спрайт.

– Я надеялась, что ты передумаешь. Это же всё неполезное!

– Зато тебе готовить ничего не придётся.

– Это аргумент. А как же торт со свечками?

– Это не в стиле вечеринки. Я всё придумал: попрошу, чтобы на пицце выложили колбасой «С днём рождения».

– Хорошо, будут тебе деньги на доставку, но закажешь сам. Не поднимется у меня рука покупать своему ребёнку всякую вреднятину. Какие ещё пожелания?

– Чтобы вы ушли, как мы договаривались.

– Это так трогательно, сын! – Папа смахнул воображаемую слезу. – Знать, что самый желанный подарок для нашего ребёнка – это чтобы мы ушли.

– Ну па.

– Да шучу я, шучу. Уйдём мы. И будем, как обещали, покорно бродить по улицам до полуночи. Как раз обещают резкое похолодание.

– Ну па!

– Снова шучу. Мы к тетё Тане и дяде Мише приглашены. У них, похоже, повеселее будет, чем у тебя на вечеринке.

– Па!!!

– Ладно-ладно, всё мы поняли. Ты взрослый. Оторвись, как считаешь нужным.

– А то. Будь спок.

Витя даже чай пить не стал, чтобы не смотреть маме и папе в глаза. Пошёл к себе.

«Как-то без энтузиазма». Да точнее и не скажешь, папа! Именно что без энтузиазма. Потому что энтузиазм украли. Всё украли: день рождения, радость и возможность оторваться с друзьями.

«Не потому, папа, я прошу вас уйти, что вы помешаете безудержному веселью. А потому, что не хочу, чтобы вы видели мой позор. Не надо, чтобы вы знали, что ко мне на самом деле никто не придёт. Что я буду уныло сидеть с Мироном на диване и тыкать в кнопки. И мне действительно фиолетово, что я поставлю на стол, и какая будет развлекательная программа. Это поначалу я строил планы, искал музыку, придумывал квесты и конкурсы. Теперь уже всё равно».

Когда к тебе никто не придёт – можно ничего особо и не планировать. Всё, что у него будет – это Мирон, которого уже отпустили к Вите с ночёвкой.

«А когда Мирон проснётся утром, то увидит моё бездыханное тело. Я скончаюсь во сне от тоски. Нет, не так: я всю ночь не сомкну глаз, а наутро скончаюсь от тоски.

Но оставлю записку:

Прошу не винить в моей смерти Глинскую с её крутой вечеринкой».

* * *

Он ведь и правда сперва готовился. Пока Глинская не смяла своим модным каблучком все его наивные планы.

Когда до дня рождения оставалось ещё две недели, Витя на уроке литературы шепнул Мирону:

– Придёшь ко мне в пятницу тринадцатого на днюху? Будет пижамная вечеринка.

– Круть. Конечно приду. С Травинкиной можно?

– Ну конечно можно. Я ей просто пока не сказал. Хочу, чтобы первым, кого я приглашу, был ты.

– А кого ещё зовёшь?

– Говорю же, пока никого. Но позову всех, а уж кто сможет, тот сможет. Будет куча фастфуда, и мы такие: сражаемся на подушках, бесимся, едим пиццу и вытираем руки прямо о пижамы.

– А как мы пойдём по улице в пижамах?

– С собой можно взять и переодеться.

– А, ну да.

Тут Глинская, которая сидела перед ними, резко обернулась, взмахнув чёрными локонами, и посмотрела на них очень странно. Витя тогда ещё грешным делом подумал, что это они ей помешали слушать про былины Новгородского цикла. Но нет, оказалось, они ей совсем другое чуть не помешали сделать.

Как только прозвенел звонок, Глинская встала, подняла руку и нараспев продекламировала:

– Прошу никого не расходиться! У меня для вас кое-что есть! В следующую среду, как вы все знаете, у меня день рождения. Но отмечать я буду в пятницу, тринадцатого. Так что…

Она достала из рюкзака стопочку чёрных глянцевых бумажек и пошла по рядам, кладя их на парты. При этом она многозначительно и мило улыбалась. Перед Витей и Мироном тоже легли чёрные прямоугольнички, но только вот улыбка, которая досталась Вите, была совсем не милая, а злорадная.

Глинская опередила его, хотя это у него в пятницу день рождения.

На карточке с каймой будто бы из птичьих пёрышек затейливым белым шрифтом было написано:

Витя поднял глаза на Глинскую.

– Но ты же не сможешь прийти, да? – ласково спросила она.

Витя промолчал, и это было согласие.

– Давай я, наверное, тогда заберу у тебя приглашение. Вдруг кому-нибудь пригодится.

«Ну конечно пригодится, чёрная ты бестия в модном платьице. Ведь после выхода этого сериала каждый захочет оказаться на такой вечеринке. Где будут аниматоры, костюмы, настоящая живая группа, фотобудки и фуршет».

Похоже, Глинской нужно будет завести себе новый Контактик, побольше. Старый-то просто лопнет от фоточек, которые затопят весь мир на фиг. И, главное, как к лицу будет Глинской весь этот готичный антураж. Она чем-то похожа на актрису из сериала «Уэнздей».

Не было у тебя шанса, Витя. Ты должен признать: Глинская не перешла тебе дорогу. Она спасла тебя от унижения. Вот бы позору было, если бы ты встал первым и сказал: «Вы, это, ребята, приходите ко мне на днюху. Вечер в пижамах у меня, того, намечается. Ну, э-э-э, посидим в пижамах, то да сё». А следом Глинская прошлась бы со своими чёрными лаковыми приглашениями, и со всем этим демоническим флёром. Нет уж, увольте. Какие-то несчастные пиццы, подушки, кока-кола в стаканчиках и компьютерные игры? Против роскошной, модной, готической и «до смерти крутой» вечеринки? Теперь у него язык не повернётся позвать хоть кого-то. Так, благодаря Глинской, именующей себя Уэнздей Аддамс, вечеринка в пижамах превратилась в «вечер с Мироном», а энтузиазм Вити пропал.

– Ты знаешь, я, наверное, никого, кроме тебя, приглашать не буду, – признался Витя Мирону.

Тот собрался что-то сказать, но, поглядев на карточку, промолчал. Чем сделал Вите ещё больней. Хотя, что он должен был сделать? Вскочить на парту и закричать: «Ребзя, у Витюхи тоже день рождения тринадцатого! Айда все к нему! На фиг Глинскую и её шикарную тусовку!» Нет, это была бы услуга от доброго, но наивного и глупого мишки.

– Бро, но я всё равно приду к тебе, – уточнил Мирон. – Я всю эту готическую чепуху не очень.

Ну вот, опять. Почему бы тебе не сказать, Мирон: «Я приду, потому что ты мой друг»? Нет же, выбирает он ещё, вы смотрите.

– …но без Травинкиной, наверное.

– Да уж понятно. Она вечеринку «Уэнздей» не упустит ни за что.

Вите казалось, что Глинская смотрит на него с подозрением – ну как Мамин посмеет бросить ей, роковой Уэнздей, вызов? Вякнет о своих жалких пиццах? Но у Вити и в мыслях такого не было. Он не только поклялся себе держать рот на замке, он ещё в социальных сетях удалил дату своего дня рождения. Чем меньше людей вспомнит, тем меньше позору будет. Ну вот так, не празднует он в этом году. Бывает. Не юбилей всё-таки. Витя даже думал подойти к Глинской и сказать: «Расслабься, я вообще передумал отмечать день рождения, вся пятница тринадцатого – твоя».

Но Глинская сама подошла к нему и тихо прошипела:

– Надеюсь, я не нарушила никакие твои планы? Ты же, вроде как, тоже собирался организовать какую-то вечеринку? Что-то связанное с памперсами? Ой, прости, с пижамами.

Он хотел её успокоить, хотел сказать ей, что они не конкуренты, а она вот так? «Гринч – похититель дня рождения», вот в каком стиле ей надо провести вечеринку.

* * *

Чем ближе пятница тринадцатого, тем сильнее Глинская вживалась в образ. Стала заплетать две косы и смотреть на всех исподлобья, а на Витю свысока, будто он ей лично насолил, чуть было не осмелившись пригласить всех. Она обсуждала с девочками, какого фасона должны быть у них чёрные платья, а Витя дома вычёркивал дни в настенном календаре, чтобы показать родителям, что он ждёт не дождётся, а сам ничего не ждал.

– Так сколько народу будет? – спрашивала мама, и Витя уклончиво отвечал:

– Пока что подтвердили своё участие семеро.

В день икс стало, как и говорил папа, очень холодно. Небо заволокло тучами. Мама, застёгивая ботинки, повторяла Вите как мантру:

– Газ. Телефон. Карточка. Никто не должен голодать. Газ. Телефон. Карточка. Никто не должен голодать.

Это были основные вещи из длинного списка тех, что волновали маму. Не разогревать пиццу на газу. Звонить им с папой при любой внештатной ситуации. Даже при подозрении на внештатную ситуацию. На карточку переведены деньги на пиццу и прочее. Знала бы мама, что разоряется из-за одного лишь Мирона, она бы так не волновалась, но успокоить её Витя по понятным причинам не мог.

Незадолго до ухода родителей у мамы случился приступ «материнского раскаяния», как она сказала.

– Сына, как-то это неправильно, – заявила она. – Бросать тебя в твой день рождения! Может, ты на самом деле хочешь, чтобы мы с папой остались?

Еле-еле они с папой её успокоили, но даже когда лифт уже ехал, из него доносились мамины крики:

– Помни: мы рядом! Помни: мы рядом!

«Выставив» родителей, Витя совсем приуныл. Набрал Мирона:

– Ну идёшь ты уже?

– Я только Травинкину провожу на Уэнздей. И сразу к тебе. Ты пиццу уже заказывай!

– Тебе какую?

– Любую, какую не жалко.

– Да можно любую, какую хочется. Все – наши.

– А ты придумал, куда деньги потратишь? Которые не проешь.

Об этом Витя ещё не думал. Деньги-то и правда останутся, ему ведь на семерых отмерили. День рождения немного заиграл праздничными красками.

Витя заказал по телефону доставку в своей любимой пиццерии, и поболтал немного с администратором насчёт того, какой колбасой выложить на пицце «С днём рождения!».

И стал ждать Мирона. Подумал, и надел пижаму.

Но раньше Мирона пришёл курьер из пиццерии. Слегка запыхавшийся, нехило промокший под дождём, но дружелюбный паренёк с двумя коробками.

– Подождите. Мне нужно перевести вам чаевые. – Витя хотел сказать: «Мама велела дать вам чаевые», но так звучало бы, будто он недостаточно взрослый.

– Если можно, наличкой, пожалуйста!

– Ой, это искать надо. У меня только карта. Но я найду! Вы заходите пока! Я быстро!

Парень зашёл. У него была рыжая шевелюра, волосы прямо как медная проволока, а на мокром лице – конопушки.

– Знаете, я не буду возражать, если вы не станете торопиться. Жутко замёрз, – признался парень.

Витя подумал, как нелегко, наверное, бегать весь день в непогоду, разнося пиццы.

– Так я вам чаю могу! Как раз закипел.

– Это уже лишнее. Чуть-чуть погреюсь и пойду.

– Я всё равно долго искать буду, – схитрил Витя и налил всё-таки в кружку чаю.

– Вот спасибо. Вообще шикардос.

И парень стал прихлёбывать, шмыгая конопатым носом. Искристый он какой-то. Одно слово – рыжий. И улыбка солнечная.

Витя нашёл уже на самом деле сто рублей в кармане папиного пиджака, но решил дать курьеру допить чай.

Открыл коробку:

– Пиццу берите.

– Неудобно как-то.

– Мне всё равно одному столько не съесть.

– Ого! – сказал курьер. – «С днём рождения»? Днюха у тебя?

– Ну да.

– Не поверишь, братан. У меня тоже. Ну, поздравляю, что ли!

Вите стало слегка неудобно за все свои страдания по поводу Глинской и количества гостей. Человек вот вообще отмечает свой день рождения, таская всяким ленивцам, вроде него, еду. А к нему, Вите, уже спешит лучший друг. Где, кстати, Мирон? Уже давно должен был прийти.

Будто прочитав его мысли, парень спросил:

– А гости-то где же?

– Подойдут ещё. – Витя отвёл глаза.

– А говорил, что один всё это съесть собираешься. Неувязочка.

Если бы парень не признался, что у него тоже сегодня днюха, Витя бы как-нибудь отшутился. Но они как бы товарищи по несчастью. Да и неловко лгать человеку, который, пожертвовав своим днём рождения, доставил пиццу на твой день рождения. Устал Витя за последнюю неделю от вранья. Поэтому он сказал просто:

– Если честно, никто не придёт, – и, чтобы не выглядеть полным лохом, добавил поспешно: – Нет, так-то друзья у меня есть! Но одноклассница отмечает тоже сегодня. И у неё фотобудка и живая группа… В общем, все пошли к ней. А я решил: хоть пиццы поем.

– М-да, – сказал парень.

– Но это ничего! Ко мне придёт Мирон. Пицца вот есть. – И Витя зачем-то добавил: – И пижама. И крыша над головой.

Курьер посмотрел на часы. Сказал вдруг:

– А что ты скажешь мне, чувак, если я скажу, что могу намутить тебе группу?

– Вы что, знаете музыкальные группы?

– У меня своя группа. «Пестики» называется. – И парень стал показывать ему на телефоне фотографии: – Вот мы в школе выступали. У племянника моего на выпускном. Вот в переходе играли, но нас быстро попёрли. Хотим в клубе выступить, но пока не получается. Но мы тебе забацаем такой рок, что твои друзья на той вечеринке услышат.

Звучит фантастически здорово, но Витя не дурачок.

– Так а вам-то с этого какой интерес? – спросил он.

– Чувак. «Пестикам» поиграть в тепле – это уже удача. У меня тоже днюха, и я задолбался по улицам в грозу таскаться. Поиграем у тебя. Отметим типа.

Витя прикинул, как у них в гостиной будет смотреться рыжий и черноволосый гитаристы и ещё один бритый парень с маракасами. Выглядело шикарно.

– Братан, – говорил уже в телефон парень, – есть свободная хата. Как насчёт побренчать на полной мощности?

– Ну что, они придут? – спросил Витя.

– А то. Вот только я пока что работаю, мне в пиццерию назад надо. Чтобы я вернулся, нужно сделать ещё один заказ на этот же адрес.

– Я могу ещё пиццы заказать.

– Давай лучше я сам закажу. У меня скидка для сотрудников. Ты мне просто дашь денег, а я выкуплю заказ – и сразу к тебе.

Сказано – сделано. Витя перевёл курьеру деньги, и тот ушёл, сказав, что вернётся с парнями максимум через час.

* * *

Наконец явился Мирон. Поздравил, подарил нунчаки. Положил на диван пакет:

– Это не тебе. Это пижама.

Мирон сунулся в коробку с пиццей, на которой теперь было написано «…ем рождения!»

– Без меня начал? – недовольно сказал он.

– Ты бы ещё дольше ходил. Ну что? Что там у Глинской?

– Всё серьёзно. Родители сняли ей целый банкетный зал. Столы с фуршетами. Свечи горят, типа всё так таинственно. Аниматоры проводят конкурсы. Та, что Мортиша, реально похожа на актрису, которая играла в сериале. Мужик тоже ничего. Девочкам на входе выдают парик с косичками и белый воротничок, а мальчикам – какие-то очки на стиле. Можно всё это надеть и в фотобудке сниматься, будто ты из семейки Аддамс. Глинская нарисовала стрелки на глазах и вся на нервах.

– А почему она нервничает?

– Да фиг её знает. Хочет, чтобы всё было круто. Она же для ВКонтакта всё фотографирует. Мне очки не дала, сказала, что, раз я не остаюсь, мне не положено. А жаль. Я бы взял. Коляхина и Журкина вообще выгнали, прикинь? Они пришли не в чёрном.

Витя решил выложить свой единственный козырь:

– А группа живая что?

– Группа так себе. Зудят что-то унылое в углу.

– А что ты скажешь, чувак, если я скажу тебе, что смог намутить нам хорошую группу?

И Витя в красках расписал, как здорово будет смотреться у него в гостиной рок-группа «Пестики» с гитарами, маракасами и бритым парнем, которая будет играть только для них.

Но Мирон сказал лишь:

– Ну ты и дебил.

– В смысле? – Витя аж обалдел.

– Да он у тебя просто деньги забрал и ушёл!

– Нет, он не врёт. Он позвонил перед тем, как уходить, двум другим парням. Он видео мне показывал в телефоне, как они выступают.

– Как же легко тебя развести!

– Не разводил он меня. Он придёт.

– Можно подумать, ему интересно сыграть на дне рождения у какого-то… У тебя.

– Им помещение просто нужно! А нам – музыка.

– Ладно. Позвонить ему можешь?

– Номера у меня нет. Я деньги ему перевёл по номеру карты.

– А зовут его как?

– Блин…

– Ты вообще, конечно, молодец. Мы теперь только с двумя пиццами остались.

Витя как-то застыл внутри. То ли живот прихватило, то ли он слишком резко стал взрослей – непонятно. Сел на диван рядом с пижамой Мирона.

– Ладно, давай хоть в Star Wars зарежемся. Или технику он у тебя тоже вынес?

– Ха-ха.

Мирон играл молча, всё ещё дулся. К тому же постоянно отвлекала Травинкина, которая присылала Мирону фотки. Вите было видно: Травинкина с Глинской нацепили накладные клыки и делают вид, что они вампиры. Травинкина и Глинская будто бы душат друг друга париковскими косичками. Травинкина с Глинской то, Травинкина с Глинской сё. И, надо признать, у Глинской на вечеринке, похоже, и правда клёво.

А когда Мирон развернул пакет с пижамой, оттуда вылетела напечатанная фотография. Лента из четырёх снимков, одна под другой. На них Мирон строил рожи. На голове у него был чёрный парик с косичками, на шее – белый воротничок в стиле Уэнздей. Мирон подскочил, выхватил фотку, но Витя всё уже увидел.

– Вот ты крыса. Веселился там всё-таки.

– Да я просто в фотобудке немного пощёлкался. Интересно же. Никогда раньше так не делал.

– А почему с косичками?

– Так мне не дали ничего мальчишеского, раз я оставаться не собирался. Но в будке лежал парик. Тоже прикольно.

– Кто тут ещё лошара.

– Ты, ты, братан. Ты оставил нас без денег. Без пиццы. И музыки.

– Я музыки сначала и не обещал!

Они сели и молча, злясь, стали играть, с остервенением наминая бока друг другу хотя бы на экране.

* * *

В дверь позвонили.

– Я же говорил, что они придут! – сказал Витя.

Но за дверью была Травинкина. А с ней Журкин, Коляхин и Зайцев.

– Мы поздравить тебя хотели… – начал Журкин.

– Нет, не хотели, – хмыкнул Витя. – Знаю я, что вас Глинская выгнала, потому что вы не в чёрном.

– В смысле – не хотели? – возмутился Коляхин. – Мы хотели! Но ты же нас не пригласил. А теперь просто самый подходящий момент.

Витя задумался. С этой стороны он на проблему ещё не смотрел. Ну да, не пригласил. Но он же просто стеснялся. А у пацанов, оказывается, другой взгляд на это.

– И мы знаем, что у тебя тут горы пиццы. Так что ты это… Посторонись. – И, отодвинув Витю, одноклассники ввалились в прихожую, стали снимать куртки и пальто.

– Только такое дело… Пиццы всего две, – признался Витя. – Я думал, что придёт только Мирон.

– Так ты сегодня богатенький буратино. Закажешь ещё!

Мирон неприятно улыбнулся.

– Да нет, пацаны, – сказал он, – пиццы больше не будет. Пусть Витёк вам расскажет, почему. Он вам, может, и крутую рок-группу обещал?

– В общем, такое дело… – начал Витя, но в дверь позвонили.

И когда он открыл, понял: праздник будет. Пришёл Рыжий. Он привёл друзей. И именно тех, что были на фотке! С гитарами. И он принёс кучу пакетов и коробок.

Парни вошли в прихожую, которую сразу же наполнил дух дождя, вредной пищи и настоящих взрослых вечеринок. Стали отряхиваться. Второй гитарист оказался ещё более волосатым, чем был на фото. Тот, что с маракасами, был… так же, как на фото, лыс, точнее, брит.

В квартире сразу стало теснее и веселее.

– Так, ну что. Отпустили меня, – сказал Рыжий. – Ещё и две коробки крылышек дали сверху, картошку, и несколько бутылок морса. Так что сдачу я переведу тебе обратно.

– Пусть это будет плата за выступление, – расщедрился Витя.

– Нет уж, у меня тоже днюха.

– Стоп, – сказал Чёрный Рыжему. – У тебя днюха? Ты почему не сказал? Я думал, ты за ребёнком тут присматривать будешь, а мы заодно поиграем и пиццы поедим.

– А друзья разве не должны о таком знать? – прищурился Рыжий.

– Ну мы, э-э-э.

– Ладно, я не сказал, потому что думал, что буду работать весь день.

Витя торжествующе посмотрел на Мирона. Все стали знакомиться. Рыжего, оказалось, зовут Андрей, и ему аж восемнадцать. Черноволосый – Костя, и он на год младше. Парень с маракасами – Серый. Но об этом всем сказал Андрей, потому что лысый был очень молчаливый и застенчивый. Как он в рок-группе-то играет?

Но оказалось, что он ого-го какой! Парни как заиграли в гостиной – аж стёкла в шкафу забренчали. Андрей пел что-то под две гитары про судьбу, и любовь, и тоску – но это было весело. Тот, что с маракасами, выкладывался нехило так. Потом Андрей пел что-то по-английски. А одноклассники тащились.

Витя наслаждался моментом. Настоящие и очень взрослые музыканты у него дома вот так запросто выступают и преломляют с ним и его друзьями фастфуд.

– В честь дня рождения исполняем «Голубой вагон»! – объявил Андрей, и они спели «Медленно минуты убегают вдаль», но как тяжёлый рок.

А Травинкина всё ела и ела, куда только лезет.

– Кстати, а тебя-то за что выгнали? – спросил её Витя. – Опустошила все столы?

– «Выгнали». Я сама ушла!

– Не верю. Ты – и ушла с такой мрачнятины?

– Глинская мне есть не давала! Я только что-нибудь возьму с тарелки, а она: «Положи, я это фотографирую». «Поставь, ещё не все пришли, пусть будет красиво». «Не порти композицию». «Стой тут», «улыбайся так», «ходи туда, а не сюда». На фотках-то всё красиво, а на самом деле довольно жутенько. В плохом смысле. Ну я и вспомнила, что ты меня пригласить собирался… И пацанов позвала.

Она взяла сразу два куска пиццы и заурчала, жуя:

– Еда… Ура… Счастье…

При этом Травинкина не забывала проверять ВКонтактик Глинской. Там исправно, примерно раз в минуту, появлялись новые фоточки. Вот одноклассники пытаются приподнять Глинскую на руках, как в балете. Вот она, задумчиво склонив голову и прикрыв глаза, стоит над тортом с чёрными свечками. Вот она танцует такой популярный теперь танец из сериала. А вокруг неё на почтительном расстоянии топчутся одноклассники.

* * *

А у Вити в квартире лилась рекой кока-кола, одноклассники устраивали фейерверки из разноцветного попкорна. Даже крылышки нет-нет да летали. Руки вытирались прямо об одежду, это у всех как-то сразу нашло отклик. И главное: звучали старые добрые рок-хиты. И песни из репертуара «Пестиков», такие бодрые и настоящие. Парни играли хоть куда, странно, что их не берут в клубы. В общем, были кураж, радость, отрыв и ощущение, что ты очень взрослый и крутой. Пока не позвонила мама.

– Витя! Витя! – причитала она.

Витя даже испугался.

– Мама, что случилось? – спросил он.

– Я говорила с мамой Кисицына. Она была на готической вечеринке. Что же ты нам не сказал, что к тебе никто не пришёл? Что все пошли туда? Ну Витя… Ты как вообще?

– Да нет же, ма. У нас тут весело! Мне просто отлично! Мы знаешь, что…

– Сына, ты должен был сказать! Ни слова больше. Мы с папой уже одеваемся и идём домой! Слышишь, мы скоро будем! Не вздумай там грустить! Мирон хоть с тобой?

– Да я вообще не грущу! Я же говорю…

– Скоро будем. Ты держись, слышишь?

– Ма… – Но она уже повесила трубку.

– Мама не верит, что у нас тут вечеринка. Они с папой идут домой, – объявил Витя.

– Сейчас придут твои предки? – уточнил Андрей.

– Да. Они немного нервничают, но когда увидят вас, успокоятся. Они вам понравятся.

И тут вечеринка закончилась как по взмаху волшебной палочки. Группа собралась и зачехлила гитары за считанные секунды.

– Ну вы чего? – расстроился Витя. – Подождите! С родителями тоже можно потусоваться. Они нормальные.

Но музыканты лишь ускорились. Натянули куртки. И пустые коробки из-под пиццы собрали в пакет, и пустые стаканы, и обёртки.

– Было очень здорово, но нам пора, – сказал Андрей. – Может, ещё как-нибудь зависнем вместе. Ты это… заказывай пиццу у нас.

Как их Витя не убеждал, что у него мировые родители, они только ухмылялись. И ушли. Витя вдруг осознал, что так и не услышал голоса лысого. Тот, кажется, не произнёс за вечер ни слова.

– Это кто вообще был? – спросил Журкин. Он получает одни пятёрки, но так тупит, бывает.

– Они нам пиццу принесли.

– Ты пустил в квартиру доставщика пиццы? – уточнил Журкин.

– А что такого? Хорошо же сидели.

– Ну ты даёшь. Мне тоже пора.

Коляхин и Зайцев быстренько оделись, предатели, и ушли вместе с Журкиным.

– Вот блин, – сказал Витя. – Как я теперь докажу, что у меня была вечеринка?

– Знаешь, – рассудительно заметила Травинкина, жуя что-то (всё не наестся), – я бы не стала доказывать такое родителям. Это мой тебе совет. Можешь считать – подарок.

– Ты хоть фотографировала, что тут было?

– Ничего я не фотографировала.

– Да как так-то? Ты же у Глинской сто фоток сделала.

– Да, и мне надоело. Я хотела отдохнуть нормально. Поесть.

И Травинкина тоже отбыла, ещё и недоеденную коробку с крылышками прихватила в дорогу.

– И ты ничего не снимал? – спросил Витя Мирона.

– Если бы и снимал… Я бы этого не показал. Но я не снимал.

* * *

Когда встревоженная до слёз мама и умеренно встревоженный папа вернулись, они застали в квартире только Витю и Мирона, которые мирно резались на диване в Star Wars, одетые в пижамы. Мама бросилась Витю обнимать и говорила «всё хорошо».

– Да всё и было хорошо! – ворчал Витя.

Но так и не смог объяснить родителям, что они испортили ему вечеринку. Не было ни единого доказательства, что тут происходила настоящая весёлая тусовка. Хоть бы один чёрный или рыжий длинный волос, но нет. Мусор вынесен, друзья разбежались.

Витя пытался показать маме чек от банка – «Видишь, сколько я всего купил? Разве мы могли бы с Мироном столько съесть?». Но и это не помогло. Мирон дипломатично молчал, хлопал глазками. Так что Витя махнул рукой.

Мама и папа принесли торт, который прикупили по дороге. Было задувание свечей при выключенном свете, но это уже не так круто.

Витя с Мироном ещё немного повоевали, а потом пошли спать. И тогда между ними состоялся серьёзный разговор: что лучше – чтобы случилось что-то хорошее, но об этом никто не узнал, или лучше вовремя наделать удачных фоточек, чтобы все завидовали, хотя?..

Жизнь налаживается. Погода стоит отличная. Выматывающие зубодробительные контрольные закончились. А примерно через месяц вообще летние каникулы начнутся.

А ещё совсем скоро у Ромыча будет день рождения, уже послезавтра. Родители подарят ему новый скейт, и мы снова станем гонять по асфальтовым дорожкам и снимать классные видосы.

Да, жизнь налаживается. Потому что, если сработает моя идея, о будущем можно не беспокоиться. По крайней мере в школе у нас больше никаких проблем не будет. Никаких и никогда.

Погрузившись в мечты, я даже зажмурился на пару секунд от удовольствия.

Толстый, серый и ленивый кот Батон, которого мы вычёсывали в четыре руки, тоже жмурился и мурчал.

– Может, хватит? – поинтересовался Ромыч, бросив взгляд на комок свалявшейся шерсти, добытой с Батона и аккуратно сложенной в пакетик.

– Давай ещё! Чем гуще, тем лучше, – покачал я головой. – А то в следующий раз этого обормота опять полчаса ловить придётся.

И мы продолжили энергично вычёсывать окончательно забалдевшего кота.

Да, без лишней скромности отмечу, что идея опылить директрису аллергенами родилась именно в моей голове. А Ромыч эту идею сразу поддержал, потому что понял меня с полуслова. Всё-таки который год уже дружим.

Дело в том, что раньше во время обеда мы с Ромычем всегда переписывались. Точнее говоря, обменивались разными мемами и прочими приколами. Но потом мой друг разбил свой смартфон. Теперь он ходит со старой кнопочной звонилкой, собранной из древних запчастей и накрепко перемотанной изолентой.[7] И, разумеется, не может пользоваться ни мессенджерами, ни прочими достижениями цивилизации.

При этом Ромыч ужасно гордится своим трофейным девайсом и твёрдо намерен передать его по наследству своему старшему внуку. Осталось только дождаться, когда этот самый внук появится.

В общем, теперь во время обеда я смотрю на YouTube разные научно-популярные каналы и потихоньку заполняю свою голову любопытными, но бесполезными фактами. Например, о том, что произойдёт с бетонными зданиями, если из атмосферы хотя бы на несколько секунд исчезнет кислород.

Даю спойлер: они все мгновенно превратятся в пыль.

Или вот была история про двух грабителей, которые залезли в заброшенную больницу и утащили оттуда какую-то громоздкую штуковину, чтобы сдать её на металлолом. Утащить-то утащили, да только по пути так радиацией из этой самой штуковины облучились, что никакие деньги им уже не понадобились. Наверное, их скелеты до сих пор светятся. По крайней мере, даже современная цифровая камера, с помощью которой снимали их жилище, не выдерживала – по картинке то и дело пробегали помехи в виде хаотичных россыпей ярко-белых точек.

Но больше всего мне понравился выпуск про приобретённые рефлексы. Это когда у животного формируется специальная реакция на какой-то раздражитель. Например, у собак. Для этого всего-то нужно создать ритуал: сначала звенеть колокольчиком, а затем сыпать корм в миску. А если через какое-то время просто позвонить в колокольчик, то из пасти собаки потянутся нитки слюны.

А потом я задумался. Совсем недавно, во время цветения берёз, директриса целых две недели ходила с красным носом и распухшими глазами и постоянно забрызгивала в себя капли от аллергии. А ещё все знают, что она терпеть не может кошек и чихает при их появлении в радиусе двадцати метров. Совпадение?

Тут-то меня и осенило. Если регулярно опылять директрису кошачьей шерстью, то у неё будут возникать симптомы аллергии – в любое время года, независимо от цветения берёз. А сразу после этого мы с Ромычем будем как бы случайно попадаться ей на глаза – конечно же, лучезарно улыбаясь и почтительно здороваясь, чтобы не вызвать подозрений.

Так у директрисы сформируется условный рефлекс: аллергия – это Рейкин и Волков. И наоборот: Рейкин и Волков – это аллергия. И, значит, директриса начнёт обходить нас десятой дорогой и уж точно перестанет придираться, проверять сменку и причинять прочие унижения.

Для реализации плана нам понадобился Батон, который млел, выставив грязное брюхо и зажмурившись от удовольствия, пока мы его вычёсывали.

За этим занятием нас застал Славик-Студент – худощавый, длинноволосый, слегка небритый и вечно озабоченный. Он живёт этажом выше, прямо над квартирой Ромыча, и, насколько я знаю, последние лет семь действительно является студентом, непрерывно дрейфуя из одного института в другой. И постоянно находится в поиске денег, чтобы вложить их в очередную перспективную идею.

Славику, возможно, в этой квартирке вполне просторно. А у Ромыча в семействе целых пять человек – сам Ромыч, его родители, а также две сестрёнки. Самой мелкой – Вике – недавно исполнилось полгодика, и я её обожаю. Маленькая улыбчивая принцесса, которая умеет смешно агукать и деловито брямкать погремушками.

– Слушайте, пацаны, – обратился к нам Славик-Студент с привычным вопросом: – А вам гараж не нужен?

– Не-а, – так же привычно ответил Ромыч, не прекращая своего занятия.

– Странно. Так-то гараж хороший, – задумчиво почесал щёку Славик. И встрепенулся: – А ты спроси у своего бати – вдруг ему нужен?

– Угу, спрошу, – снова буркнул Ромыч и на этом закончил ежедневный ритуал общения со Славиком.

Гараж свой (точнее говоря – забитый хламом старый велосипедный сарай, доставшийся от деда) Славик уже который год пытается продать каждому встречному.

Последним и, пожалуй, наиболее ярким инвестиционным проектом Студента было приобретение участка на Марсе. Славик даже взял кредит и влез в долги, чтобы стать обладателем красиво распечатанного сертификата. Я помню эту бумажку, он её всем показывал: мол, данный документ подтверждает, что Вячеслав Караваев является единоличным владельцем региона под названием Кебрения, код MC-07, такая-то широта, такая-то долгота в марсианских координатах.

А через несколько дней, вдоволь налюбовавшись и нахваставшись, Славик отправил деловое сообщение Илону Маску – так и так, предлагаю вам выкупить у меня перспективный участок на Марсе за десять чемоданов денег.

Удивительно, но Маск даже отреагировал: на своей страничке он разместил скриншот поступившего предложения, посмеялся от души, а затем объявил Славика Караваева самым бесперспективным инвестором в истории человечества.

Возможно, я стану великим учёным. Потому что во сне я увидел красоту процесса опыления в мельчайших деталях.

Тонкие волосинки, надёрганные с Батона и насквозь пропитанные пыльным кошачьим аллергеном, невесомо плыли в застывшем воздухе школьного коридора. Изредка они попадали в лучи солнечного света и оттого ярко вспыхивали и сверкали, будто драгоценные золотые нити.

От созерцания прекрасного меня отвлёк будильник, выставленный на целый час раньше обычного.

Дело в том, что директриса всегда приходит в школу раньше всех. Это все знают. И, следовательно, нам тоже пришлось.

Я-то хоть красивый сон видел. А Ромыч угрюмо сообщил, что полночи глаз не сомкнул, так как сильно боялся проспать. И поэтому мой друг с самого утра был мрачен, будто прокисший гудрон.

Шмыгая носом от утренней прохлады, мы прятались за углом и ждали. С заговорщицким видом перемигивались. Притопывали в попытке согреться. Осторожно поглядывали по сторонам.

А директриса взяла и не пришла.

Когда к школьному крыльцу потянулись вереницы младшеклассников и прочих любителей припереться за полчаса до начала уроков, стало ясно, что дальнейшее ожидание является бессмысленным.

– Изольды Аркадьевны сегодня не будет! – сухо ответила секретарша, когда мы решились заглянуть в её кабинет и что-то такое промямлить с вопросительной интонацией. – Она в Комитете по образованию. Всё-всё, освободите пространство!

– Как так? Где же дисциплина? – возмущался потом Ромыч, размахивая руками. – Мы её ждём-ждём, а она… У нас эксперимент назначен вообще-то!

– Да ладно, не кипятись, – устало ответил я. – Завтра повторим попытку.

– Завтра? Повторим? А ничего, что завтра у меня день рождения? – закипел Ромыч. – Вот скажи, Борька, ты хотел бы встретить свою днюху в унылом ожидании директрисы? Думаешь, это хорошая примета на весь год вперёд?

– И что ты предлагаешь? Потом ведь выходные начнутся! – насупился я. – У нас времени до конца учёбы и так почти не осталось! Хочешь бросить эксперимент? Давай бросим, без проблем!

– Да ничего я не предлагаю! Я просто не хочу, чтобы в мой ДР какая-нибудь дрянь произошла! – заорал Ромыч, окончательно выходя из себя.

Резко изменив направление движения, он ввинтился в толпу, на ходу отвесив подзатыльник какому-то зазевавшемуся пятиклашке. Надо полагать, таким образом он продемонстрировал нежелание более общаться со мной.

Впрочем, я своего друга знаю. Спустя пару уроков Ромыч полностью пришёл в себя и снова шутил и гоготал как ни в чём не бывало.

– Ну, с днюхой, что ли!

Я крепко пожал Ромычу руку. Хлопнул друга по плечу:

– Поздравляю и желаю, всё такое. А подарок вечером получишь!

Хмурый и невыспавшийся Ромыч сразу разулыбался и расцвёл. Конечно, ведь все любят подарки и поздравления. Даже если эти поздравления происходят по пути в школу в жутко раннюю рань.

Я хотел ещё что-то сказать, но вдруг за спиной раздался знакомый голос:

– Слушайте, пацаны! А я ведь гараж продал!

Мы обернулись. Из подъезда вышел Славик-Студент, гладко выбритый и беззаботно улыбающийся.

– Как это продал? – опешил Ромыч. – Кому?

– Неважно кому! – назидательно поднял палец Славик. – Важно – как!

– И как?

– Без наполнения! – расцвёл Славик. – У меня же дед в геологоразведке работал. Я и подумал – вдруг там среди коробок с хламом какие-нибудь карты полезные найдутся. Например, карты кладов. Или сундучок с янтарём, например.

– То есть за всё время ты так и не удосужился посмотреть, что внутри гаража хранится? – изумился Ромыч.

– А когда мне всё успеть? – развёл руками Славик. – Знаешь, сколько у меня проектов? Ничего, теперь посмотрю. В общем, пацаны, как насчёт немножко бицепсом поработать?

– Требуется уточнение деталей, – осторожно произнёс я.

– А что тут уточнять? – изумился Славик. – Это же не я. Это вы сами стали задавать вопросы про коробки. Вот теперь сами и думайте, как быть. Как эти коробки из гаража ко мне в квартиру затаскивать будете.

Мы с Ромычем переглянулись.

– Но только поторопитесь, – добавил Славик. – Сегодня до конца дня нужно гараж освободить.

Не выдержав, мы с Ромычем прыснули. Развернулись. И погнали в школу, гогоча и хихикая. Перепрыгивая через лужи и трещины в асфальте. И не слушая раздающиеся за спиной мотивирующие инвестиционные призывы Славика-Студента.

И успели как раз вовремя.

Высокая и худая как жердь фигура директрисы скрылась в гардеробе для учителей. А мы заняли стратегическую позицию в конце коридора, за искусственной пальмой возле поворота к столовке.

И затаились.

Сердце бухало в груди – бум-бум-бум. Под коленками подрагивало. Наверное, все великие учёные ощущают эту сложную смесь восторга, возбуждения и страха, когда приступают к важному эксперименту.

С трудом сдерживаясь, чтобы не выдать свои эмоции, я прошептал в ухо Ромычу:

– Она сейчас выйдет! Начинаем распыление!

– Да я и так знаю! – буркнул Ромыч, сосредоточенно роясь в правом кармане джинсов. – Сейчас, погоди.

Карманы у моего друга всегда забиты всяким немыслимым барахлом. Но за последние дни этого барахла скопилось особенно много.

Хлопнула дверь гардероба. По пустому коридору эхом разнеслось величественное цоканье каблуков. Директриса приближалась.

– Давай уже! Распыляй!

Запунцовевший Ромыч отчаянно пытался вытянуть пакет с шерстью Батона, уцепив его за самый кончик.

На линолеум посыпались фантики от конфет. Упал и откатился в сторону огрызок карандаша. Я не вытерпел и пихнул друга в бок:

– Быстрее! Сейчас!

Пакет, с силой выдернутый из кармана, порвался. На пол плюхнулся свалявшийся и сплюснутый клочок грязной шерсти. А вместе с ним из кармана вылетел и грохнулся об угол батареи любимый Ромычев телефон.

С тихим перестуком на пол посыпались пластиковые обломки. Уехал в сторону отколовшийся аккумулятор. Кусочек антенны печально прокатился по линолеуму и замер рядом с огрызком карандаша.

Пытаясь хоть что-то поймать, Ромыч с горестным оханьем вывалился из-за пальмы. И едва не угодил под ноги озадаченной до состояния агрессивного изумления директрисы.

– Волков! Рейкин! – загрохотала над нашими головами визгливая сирена, и звук её грозным эхом пронёсся по всей школе. – Что ещё за перформанс?

– Изольда Аркадьевна! Это не то, что вы подумали! – залепетал я, отчаянно надеясь, что мой мозг всё-таки сможет изобрести правдоподобную причину происходящего.

– Прибрать всё! Немедленно! Ко мне сейчас комиссия приедет! – продолжала орать директриса. – Вы зачем так рано пришли? Дежурные, что ли?

– Ну да, – обречённо кивнул я. – Дежурные.

А Ромыч ничего не сказал. Он молча держал в руках обломки телефона, сжимая их вместе, словно всё ещё надеясь заново собрать и оживить.

– Вот идите и дежурьте! Я потом проверю!

По дороге домой Ромыч долго молчал. Сопел. Формулировал.

Наконец произнёс:

– Знаешь, Борька. Пожалуй, более поганого дня рождения я ещё не припомню.

Я хотел было как-то приободрить своего друга. Сказать, что всё ещё впереди. Но потом подумал – а ведь он прав.

Публичные унижения от директрисы. Разбитый телефон. Внеплановое дежурство по столовке. И в качестве вишенки на торте тройка по геометрии и двойка по истории. Точнее, это уже две вишенки получается. Или пять, если сложить.

Поэтому я произнёс другое:

– Да ладно. Попроси родителей, пусть они тебе новый телефон подарят. Настоящий, современный.

– Не-а. Не прокатит, – помотал головой Ромыч. – Я точно знаю, что у них денег совсем нет.

– Ну, днюха же, всё-таки.

– Ты не понял. Я у них этот скейт целый месяц выпрашивал. Сегодня вечером обещали подарить. А на что он мне теперь? Как я на нём без телефона кататься буду?

Я пожал плечами. Что тут скажешь? Ситуация безвыходная, как ни крути.

Сам-то я задумал подарить Ромычу кружку с нарисованным пейзажем из «Майнкрафта». Если в неё налить горячую воду, то на картинке появляется ещё одна деталь – хохочущий пацан верхом на скейтборде. Раньше я был уверен, что это просто великолепный подарок. А теперь вот засомневался.

Дребезжа и бибикая, мимо нас проехал замызганный грузовичок. Остановился возле подъезда Ромыча. Из кабины выбрались двое дядек, отдалённо напоминающих зомби, и принялись неспешно вытаскивать из кузова пыльные коробки и деревянные ящики. Рядом крутился Славик-Студент, придирчиво осматривая и пересчитывая сгружаемое.

Подозрительно хлюпнув носом, Ромыч отвернулся в сторону. Не глядя на меня, глухо пробормотал:

– Ладно, покеда. Вечером приходи. Отпразднуем…

Мама приготовила мою любимую пюрешку с тефтельками и подливкой. Накидав в тарелку солидную порцию, я уже собрался включить свой любимый канал на YouTube. Но понял, что нормально пообедать у меня не получится.

Потому что в честь дня рождения Ромыч получил доступ к родительскому ноутбуку, быстренько установил туда последнюю версию мессенджера, и принялся мне написывать одно сообщение за другим.

Я даже не ощутил вкуса тефтелек, поскольку пришлось сконцентрироваться на том, чтобы успевать отвечать.

Ромыч жаловался, что Славик-Студент теперь сверху грохочет, передвигая свои дурацкие ящики с места на место. Что Вика от этого разревелась, и мама пошла её кормить и успокаивать. Что когда родители узнают про двойку, не видать ему ноутбука ещё целый месяц.

Затем переписка началась более предметная. Мы уже почти было договорились зарубиться на часок-другой в «Майнкрафт», но Ромыч вдруг в последний момент отказался:

«Всё, Борька, отбой. Опять сверху грохот. Мелкая за стенкой ревёт. Мама сердится. Как играть в таких условиях?»

Я спросил: «А что насчёт телефона? Ты поговорил с родителями?»

В ответ мой друг долго записывал видеокружочек. Наконец отправил его мне. И отключился.

Я запустил воспроизведение.

На экране возник хмурый Ромыч, жующий бутерброд. Сверху, за бетонным перекрытием потолка, действительно раздавался топот и грохот передвигаемых ящиков.

Мрачно глядя в камеру, мой друг начал говорить:

– Лень печатать, поэтому я так расскажу. Короче, я их попросил подарить телефон вместо скейта. Мама даже папе на работу позвонила. А тот говорит – мол, а зачем тебе телефон-то? Может, и вовсе не нужен? Типа, глупости писать и мемы постить – это же не причина. Ну, я с ним спорил, конечно…

Сверху опять раздался скрежет и звук передвигаемых ящиков. Мелкая Вика заплакала за стенкой. Тяжело вздохнув, Ромыч глотнул чая из старой кружки и продолжил:

– Ну, ты же моего папу знаешь. В итоге он так решил – если я назову три аргумента о необходимости телефона для школьника, то он подумает. Я мычал-мычал, и только два этих самых аргумента выдавить смог. Первый – смотреть расписание и домашку в электронном дневнике. Второй – иметь возможность сфоткать задание после контрольной, чтобы потом дома разобрать. А всё остальное папа забраковал.

Сверху что-то грохнулось так, что по стенам едва штукатурка не посыпалась. Видимо, горе-грузчики то ли разбили что-то, то ли уронили какой-то тяжеленный ящик.

Ромыч вздрогнул, отставил чашку в сторону. И закончил речь:

– Короче, я пошёл музыку слушать. Вечером увидимся. Если придумаешь что-нибудь – хорошо. Вдруг папу убедить получится.

Видеокружочек схлопнулся и исчез. А я замер на кресле, не в силах пошевелиться. Не в силах поверить своим глазам.

Несколько секунд потребовалось, чтобы выйти из ступора. Снова включив воспроизведение, я быстро перемотал на последние кадры. Когда в квартире Славика падает какой-то тяжёлый ящик. И приник к экрану, внимательно вглядываясь в изображение.

Вот Ромыч рассказывает. Вот раздаётся грохот. Вот мой друг отставляет чашку в сторону. А вот… А вот по экрану начинают бежать помехи в виде хаотичной россыпи ярко-белых точек. Абсолютно таких же точек, как в том видео про радиацию.

Я не помню, как оделся и выбежал из квартиры. Я не помню, как спускался по лестнице.

Я пришёл в себя только на улице. В груди стучало сердце, в ушах шумело.

Вот точно запомнил, что правую ногу кололо чем-то острым. Похоже, камушек в кроссовке застрял. Но мне было не до камушка.

Потом вдруг подумалось: ну нет, не может быть. Ну откуда возьмётся радиация посреди жилого дома? Тяжело дыша, я сбавил ход. Затем и вовсе остановился. Может, это были просто помехи связи? Или камера на стареньком ноутбуке плохая?

Вот только я никогда раньше таких помех не видел – в виде мелких хаотичных снежинок. Ни-ког-да!

И я помчался дальше. Подбежав к подъезду, долго звонил в домофон. Тишина.

Потом вспомнил: они же отключают звонок днём, когда укладывают маленькую Вику спать.

Заколотил в железную дверь, отбивая кулаки. А что ещё делать?

Щёлкнув, замок открылся. Сонно щурясь, из подъезда не спеша вышла бабулька, опираясь на палочку и сжимая в свободной руке авоську. Я эту бабульку сто раз видел, да только не помню, как зовут.

Не слушая назидательной отповеди, я проскочил внутрь. Взлетел по лестнице на третий этаж. Начал звонить. Колотить в дверь. Тишина. Снова заколотил. За стенкой раздался плач маленького ребёнка.

На лестнице послышались шаги и голоса. Улыбаясь каким-то своим мыслям, по ступеням медленно поднимался папа Ромыча, аккуратно подкидывая в руке небольшую картонную коробку. Рядом с ним, сжимая в кулачке связку разноцветных шариков, приплясывала вредная Ирка, которую, видимо, пораньше забрали из садика.

Увидев меня – бледного, потного, с выпученными глазами – они замерли на месте. Ромычев папа удивлённо приподнял бровь. И я выпалил:

– Сергей Алексеевич! У вас в квартире радиация!

Надо отдать должное папе Ромыча. Выслушав меня, он максимально быстро оценил ситуацию, включил камеру на своём телефоне и тоже увидел помехи.

Ох, что тут началось!.. Хорошо, что рабочий день ещё не закончился и в доме почти никого не оказалось – все были на работе или учёбе.

Буквально через десять минут после того, как мы позвонили в службу спасения, к дому подъехал микроавтобус, раскрашенный в чёрно-жёлтые цвета, словно такси. Из кабины выбрался хмурый дядька в кожаной куртке и с каким-то хитроумным прибором в руках. Едва взглянув на экранчик, он коротко бросил в рацию:

– Загрязнение подтверждаю! Переодеваемся!

Затем и полиция подтянулась. Они уже где-то успели отыскать Славика-Студента и теперь придирчиво и дотошно выясняли у него, что за ящики тот загрузил в свою квартиру.

Из чёрно-жёлтого микроавтобуса вышли два человека в белых костюмах и с жутковатого вида масками на лицах. Забрав у Славика ключи от квартиры, они скрылись в подъезде.

И вскоре появились снова, с кряхтением дотащив до своего микроавтобуса небольшой, но явно тяжёлый ящик с полустёртой надписью на боку. Солидно щёлкнув замками, спрятали его в какое-то специальное хранилище.

Меня уже тащили к машине скорой помощи, но я всё-таки успел увидеть, как один, который постарше, стянул с лица маску. И устало доложил в рацию:

– Да, источник обнаружен. Советский дефектоскоп[8] какого-то лохматого года, так сразу и не скажешь. Это же надо было умудриться разбить. Если бы не заметили вовремя, то беды… Да-да, активное гамма-излучение. Цезий-137. Забрали, упаковали. Сейчас всё чисто, загрязнения нет. Хозяином квартиры сейчас занимаются.

Потом неразговорчивые медики в синей форме брали у нас кровь. Два раза подряд, с интервалом в полчаса. Дали каких-то таблеток. Сказали прийти провериться ещё через недельку.

А ещё сказали, что все мы молодцы и что всё будет хорошо. И отпустили.

Всех, кроме ничего не понимающего Славика-Студента. Его посадили в полицейскую машину и увезли в участок.

Ошалелый Батон мрачно поглядывал за происходящим из подвала, сверкая зелёными глазами.

Вернувшаяся из магазина старушка с авоськой укоризненно смотрела на меня и только качала головой, когда участковый полицейский пытался объяснить ей причины происходящего.

Сергей Алексеевич с чувством пожал мне руку. Глядя в глаза, пытался что-то сказать про настоящих друзей, но я почти ничего не понял.

События перемешались в моём сознании, словно цветная мозаика. Слишком много всего произошло. И слишком быстро всё закончилось. Надо будет потом ещё раз всё вспомнить и обдумать.

Вечером мы поехали на дачу, потому что родители Ромыча устроили там для него сюрприз. Уютный деревянный домик был украшен разноцветными надувными шариками. Из bluetooth-колонки играла музыка. В холодильнике возвышался монументальный торт «Наполеон».

А на горячих углях подрумянивались аппетитные шашлыки. И на столике рядом солидно булькал настоящий самовар с блестящими боками.

Ромыч, когда увидел всё это, опять отвернулся и подозрительно хлюпнул носом. И отошёл в сторону, чтобы поколупать ногтём один из столбов, на которых крепится гамак.

Затем вернулся. И спросил:

– А как насчёт третьего аргумента?

– Какого же? – поинтересовался Сергей Алексеевич.

– Такого, что с помощью камеры телефона можно обнаружить гамма-излучение. Годится?

Родители Ромыча переглянулись. Рассмеялись. И вытащили подарки – завёрнутый в сверкающую фольгу мощный скейт, а также коробку с новеньким, пусть и не самым дорогим, смартфоном. Причём не простым, а пыле-влаго-защищённым.

– Конечно, годится, Ромка, – мягко улыбнулась мама, прижимая его к себе. – Но только ведь есть ещё один аргумент – самый главный.

– Какой такой? – глухо спросил Ромыч, уткнувшись ей в плечо.

– Подрастёшь – поймёшь, – тоже улыбнулся Сергей Алексеевич.

И с любовью погладил сына по вихрастой голове.

А Славика-Студента вскоре отпустили из отделения. Все коробки и ящики у него отобрали, конечно. Ещё и огромный штраф за хранение опасных инструментов выписали. Как раз на всю сумму, вырученную за продажу гаража.

Но Славик долго не грустил. Он вспомнил про характеристику, которую дал его предпринимательским талантам Илон Маск. Сходил к нотариусу, официально заверил опубликованную в Интернете информацию.

И теперь успешно продаёт в Интернете сертификаты со своим личным автографом. То есть с автографом самого бесперспективного инвестора в истории человечества.