Ночью Жыгмонт Благочестивый спал в дворцовых покоях, предназначенных для высоких гостей. Назавтра должна была состояться помолвка.

Вдруг что-то кольнуло герцога в бородавку на толстой щеке. Это рыцарь фон Грюнвальд нанес человеку-горе удар своим мечом.

Жаба открыл глаз, почесал щеку и собирался спать дальше, но вдруг услышал тоненький голосок, звучавший словно бы прямо в ухе:

— Не спи, не спи, сгинешь!

— Кто здесь?

Герцог приподнялся на подушке, похлопал сонными глазами, но никого не увидел. Хальберфингер висел, ухватившись за кисточку на ночном колпаке.

— Приснится же такая чушь, — проворчал Жаба и лег на другой бок.

Тут в ухе снова раздалось:

— Не спи, не спи, сгинешь!

Озадаченный, герцог зажег свечу, посмотрел там и сям, заглянул под кровать. Никого!

Не иначе происки нечистой силы, подумал он, перекрестился и трижды прочитал «Отче наш».

Тут и в третий раз послышалось:

— Не спи, не спи, сгинешь!

— Кто ты? Где ты? — дрожащим голосом спросил Жыгмонт Благочестивый.

— Я твой ангел-хранитель, которого к тебе приставил Господь за твои молитвы. В дурной переплет ты попал, бедняга. Принцесса, на которой ты хочешь жениться, — колдунья. Разве тебе не рассказывали, что она с утра до вечера сидит в своей башне и смотрит в трубу на звезды? Она и сейчас не спит, колдует. Стоит твоей душе забыться сном, и все, ей конец. Сгинет безвозвратно. Спасай свою душу, пока цел!

Рыцарь едва успел выскочить из волосатого герцогского уха — так быстро выпрыгнул Жаба из кровати. Прямо в ночной рубахе и колпаке он выбежал из опочивальни, кликнул слуг, скатился по лестнице, протопал по двору до конюшни и умчался прочь на неоседланной лошади. Больше его в королевстве не видели.

Целую неделю принцесса радовалась своему избавлению и горячо благодарила чудесного спасителя. А на восьмой день Хальберфингер прилетает — Ангелика опять печальней плакучей ивы.

— Ах, рыцарь, ты прогнал одну тучу, а взамен надвинулось сразу пять. Грозы все равно не миновать. Королевство разорено, и у батюшки нет иного средства, кроме как выдать меня замуж за того, кто больше заплатит. Придворный художник сделал пять копий с моего самого красивого портрета, и гонцы развезли их пяти богатейшим государям. Все они холостые, потому что ни одна невеста за них не идет. Один до уродства безобразен, другой чудовищно жесток, третий полоумен, четвертый болен проказой, пятый схоронил восемь жен, и, говорят, сам их заморил. Пусть уж лучше меня выдадут за пятого…

И зарыдала.

Тогда рыцарь Грюнвальд сказал:

— Раз уж ты все равно плачешь, то, чтоб зря не пропадать хрустальной влаге, урони одну слезу на меня, благослови в дальний путь!

Принцесса уронила две.

Хальберфингер, весь мокрый, встряхнулся, словно гончий пес, и оседлал жука.

— Не уходи! Ничто на земле уже не спасет меня! — воскликнула Ангелика. — У меня осталось мало времени, и я хочу провести его с тобой!

— На земле не спасет, а под землей — вполне возможно, — прошептал в ответ Мальчик-Полупальчик, но она, конечно, не расслышала. Разобрать тихий шепот вальдменхена может только такой же вальдменхен.

Путь, в который отправился Хальберфингер, для всадника на майском жуке был действительно не близким — за три реки и два озера, до высоких Альпийских гор. Там, в старой заброшенной штольне, жила бабушка Мальчика-Полупальчика, старая гномиха. Как уже говорилось, подземные и лесные гномы состоят в родстве, они нередко женятся между собой.

Бабушка очень обрадовалась внуку, которого давно не видела. Обнимала его, целовала.

— Какой ты вырос большой!

Стала угощать копчеными мышиными хвостами, вареньем из пыльцы эдельвейса и прочими гномьими деликатесами, но Хальберфингер ничего есть не стал.

— Помнишь ли ты, что скоро мне исполняется восемнадцать лет? — спросил он.

— Как не помнить. Мой единственный внук станет совершеннолетним. Я уже выбрала для тебя дорогой подарок.

— Не надо мне ничего дорогого, — попросил Мальчик-Полупальчик. — Подари мне какой-нибудь рудник с золотом.

— Зачем тебе эта дрянь? — удивилась бабушка. — Золото тяжелое и мало на что годное. Что ты будешь с ним делать?

Гномы досконально знают, где под землей хранятся металлы, которые у людей считаются драгоценными. Золотых и серебряных копей у гномов как семечек в тыкве.

— Что за глупости! — продолжила старушка. — Я тебе присмотрела подарок получше. На горе Химмельберг вот-вот дозреет Корень Мудрости. Такое случается раз в тридцать лет. Ты его отведаешь и станешь самым мудрым юношей на свете.

— Это прекрасный подарок, но давай ты мне подаришь волшебный корень, когда он созреет в следующий раз. На что мне в мои годы мудрость? Нет, подари мне золото!

Расстроилась бабушка, но делать нечего. Показала внуку, где под землей проходит золотоносная жила длиной в целую милю.

Так Хальберфингер спас даму своего сердца во второй раз, и теперь уже окончательно.

Принцесса пошла к отцу и объявила: «Батюшка, я помогу вам расплатиться со всеми долгами, но взамен поклянитесь, что никогда больше не станете принуждать меня к замужеству и благословите меня на брак с тем, кого я полюблю — кто бы мой избранник ни был». Король поклялся в том на Священном Писании.

А своему маленькому защитнику принцесса сказала:

— Я никогда не выйду замуж, потому что люблю только тебя.

Услышав это, отважный рыцарь побледнел. Ему самому храбрости на такое признание никогда не хватило бы. Хальберфингеру часто снилось, как он надевает Ангелике на палец обручальное кольцо, но такое было возможно только во сне. Наяву его кольцо наделось бы разве что на ее волос.

— …Значит, если мы были бы одного роста… — начал он и не закончил.

— Я была бы счастливейшей принцессой на свете. Ну да что о том говорить? Давай я лучше почитаю тебе роман о Тристане и Изольде.

Но рыцари не останавливаются ни перед какими препятствиями. В особенности влюбленные рыцари.

Хальберфингер больше не заговаривал с принцессой о любви, но денно и нощно думал только об одном — как бы сделать так, чтобы его обручальное кольцо пришлось Ангелике впору. Он побывал у сотни волшебников, колдунов, чернокнижников, фей и ведьм, расспрашивая их всех только об одном: возьмется ли кто-нибудь превратить малютку вальдменхена в человека. Однако добрые кудесники за такое не брались, потому что операция эта чересчур опасна, а злые требовали в уплату душу, которую Грюнвальд отдать никак не мог — она принадлежала его любимой.

Но он не отступался и в конце концов отыскал того, кто не боялся опасных опытов и не гнался за чужими душами, потому что был не магом, а ученым.

Однажды Хальберфингер явился к принцессе в чрезвычайном волнении и рассказал вот что.

«В Богемской земле живет знаменитый алхимик доктор Панацельсиус. Много лет по приказу императора он пытается создать Философский Камень, способный превращать простые металлы в золото. Пока не создал, но попутно сделал много великих изобретений. Одно из них — Философская Реторта. Она не умеет превращать одно качество в другое, но может менять количество. Это называется «квантомутация». На одном конце реторты трубка с отверстием в один дюйм, на другом — раструб во сто крат шире. Субстанция, запущенная с узкой стороны, проходит через наполненный секретным эликсиром куб и выходит с широкой стороны в сто раз увеличившейся. Один подмастерье кладет в трубку унцию золота, а другой через минуту вынимает с другой стороны сто унций. Если нужно, то же самое мастер умеет проделывать и с живыми существами, — продолжил Хальберфингер, размахивая ручками. — Когда императору вздумалось воевать с нечестивыми турками, Панацельсиус велел наловить в болоте маленьких тритончиков, пропустил их через Философскую Реторту, и оттуда вылезли боевые ящеры в человеческий рост. Увидев их, турки от ужаса побросали оружие и разбежались. А когда император отправлял посольство к индусам, которые поклоняются коровам, алхимик запустил в реторту с широкой стороны обычную корову, а из трубки вышла крошечная. Индийский царь от такого подарка был в восхищении. Я списался с мастером и договорился, что выкуплю минуту квантомутации за сто унций золота, чтобы императорская казна не понесла убытков. Если можно увеличить тритона, то чем я хуже?»

Ангелика завизжала от восторга, бережно взяла рыцаря двумя пальцами и закружилась с ним в танце. Но любящее сердце по-особенному чутко, и его вдруг стиснула тревога.

— Ты чего-то недоговариваешь, — прошептала принцесса. — Умоляю, скажи мне всю правду.

У вальдменхенов есть один недостаток. Они совсем не умеют лгать. Хальберфингер очень хотел соврать, но не смог.

— Увеличивать живых существ труднее, чем неодушевленную материю, — неохотно сказал он. — Это не всегда проходит гладко. Из десяти тритонов живым наружу выходил только один. То же было и с коровами… Но ты за меня не волнуйся! — тут же воскликнул он. — Я нисколечко не боюсь, и со мной ничего плохого не случится. Вальдменхены славятся удачливостью, а я из них самый везучий — ведь меня полюбила ты.

Но Ангелика закричала от ужаса.

— Лучше пусть остается все как есть, — говорила она. — Будем жить, как жили, и даже лучше. Я закажу для тебя уютный кукольный домик, чтобы ты мог жить в моей комнате, и мы сможем никогда не расставаться.

— Как ты можешь мне такое предлагать? — обиделся Грюнвальд. — Да лучше я буду лежать в кукольном гробике!

Зная его упрямство, принцесса поняла, что он не отступится. И смирилась.

Попросила лишь об одном: что отправится к алхимику вместе со своим рыцарем и перед квантомутацией оросит его слезами, которые всегда приносили Хальберфингеру удачу.

На том и порешили.

Лаборатория доктора Панацельсиуса располагалась в подвале императорского дворца, и охраняли ее еще лучше, чем самого императора. Дюжие гвардейцы стояли у железных дверей снаружи и изнутри, стерегли Философскую Реторту.

Принцесса с содроганием посмотрела на стеклянное сооружение, похожее на гигантскую рыбу-меч с узеньким носом, овальной тушей и широченным хвостом. В середине бурлила и пенилась зловещая жидкость багрового цвета. Это чтобы не было видно крови, если превращение не удастся, подумала Ангелика и стиснула зубы, чтоб не закричать. А рыцарь фон Грюнвальд пребывал в радостном нетерпении. Он любезно поблагодарил великого ученого за разрешение воспользоваться ретортой.

— А? — спросил Панацельсиус, который был глуховат от старости. — А где юноша, который мне писал?

Доктор был еще и слеповат.

— Позвольте вам представить благородного господина фон Грюнвальда, — церемонно сказала принцесса, ставя Хальберфингера на стол прямо перед алхимиком. — Вам лучше воспользоваться лупой.

Панацельсиус посмотрел в увеличительное стекло и сказал:

— Это будет очень интересный эксперимент. В случае успеха он прославит меня еще больше. Вы готовы, сударь?

Со стола донесся писк:

— Готов! Поднесите меня к трубке. Но брошусь я в нее сам. Что ты плачешь, милая? Через минуту мы встретимся вновь. Я не прощаюсь.

— Я плачу, чтобы благословить тебя на подвиг слезами. Но мне очень страшно, и мои слезы посолонели до горечи. Зажмурься, не то у тебя защиплет глаза.

Хальберфингер зажмурился, но ни одной слезы на него не упало. Вместо этого раздался шелест, стук каблучков, и когда рыцарь удивленно открыл глаза, он увидел, что Ангелика с разбега, головой вперед прыгает в широкий раструб реторты.

Принцессу подхватило вихрем, закрутило, затянуло в стеклянный куб, и она исчезла в красном водовороте. Рыцарь Грюнвальд закричал так пронзительно, что услышал даже глухой алхимик.

— Мы так не договаривались, — сказал доктор, — но это тоже очень интересный эксперимент. Посмотрим, удастся он или нет. С одной из коров получилось.

Но Хальберфингер смотреть не стал. Он закрыл глаза ладонями и приготовился к тому, что сейчас разорвется сердце.

Эликсир в кубе еще немного попенился, побурлил и успокоился. Жидкость снова стала прозрачной, но принцессы внутри не было.

— Какая досада, — вздохнул доктор Панацельсиус. — Вы привели с собой только одну принцессу, господин рыцарь, или у вас есть еще?

— Помогите мне, я не могу отсюда вылезти! — раздался тут тихий, но очень сердитый писк. — Проклятое стекло такое скользкое!

Это кричала из узкой трубки крошечная, в три четверти дюйма ростом, принцесса. Она была совершенно мокрой, но выглядела вполне прилично, потому что платье тоже уменьшилось и по-прежнему было ей впору.

Тут и сказке конец. Хальберфингер и Ангелика жили в Зеленом Лесу, среди вальдменхенов, очень долго и очень счастливо. Очень долго, потому что век лесных гномов намного длиннее человечьего, а очень счастливо, потому что ей больше не нужно было смотреть на любимого в лупу, ему же не приходилось кричать во все горло, чтоб быть услышанным. Для счастья вдвоем этого вполне достаточно.

А бывает ли на свете что-нибудь лучше счастья вдвоем?

Не спешите с ответом. Послушайте еще одну сказку.

Разом позабыв про пережитые ужасы, Ванька вскочил, помчался вперед, за Ключами Счастья.

Считать кукушкин крик, однако ж, не забывал. Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… Помнил, что до счета «666» надо назад поспеть, не то Изба-на-Курьих-Ногах сызнова повернется, и пиши пропало. Как мимо страшной хозяйки проскочить, о том Ванька пока не думал. Не было у Дурня такой привычки — вперед думать. Авось как-нибудь устроится.

«Ну-ка, какие они, ключи? — приговаривал Ванька, бегая между берез. — Верно, золотые или яхонтовые?»

И услышал тихое журчание.

И увидел три валуна. Под каждым бьет ключ, а поверху высечена надпись.

На одном камне писано: «Кто отсюда изопьет, умен станет». На втором: «Кто отсюда изопьет, удачлив станет». На третьем: «Кто отсюда изопьет, пригож станет». Вот какие это ключи были. Не золотые, не яхонтовые, а водяные, которые из-под земли бьют.

Обрадовался Ванька. Ух ты, думает, сейчас напьюсь отовсюду, сделаюсь умней, удатнее и красивей всех на свете. Вот оно, счастье! С умом-то, а пуще того с удачей как-нито и мимо чертовой бабушки проскочу.

Надо было поспешать, кукованье уж на третью сотню пошло. Однако попалась Ваньке на глаза еще одна надпись, четвертая, висела поверху. Прочитал он ее — зачесал в затылке.

Надпись была такая: «Кому одного ключа мало покажется, захочет еще и из другого испить, тот мертв падет». Тут же рядышком и скелет лежал. То ли кто-то шибко жадный, то ли до конца не прочел. Костяка Ванька после всех бабкиных упокойников не испугался, но пить из трех родников передумал. Как уже говорилось, был он дурень, но не дурак.

Стал выбирать: что лучше? И тут уж, хочешь не хочешь, думать пришлось.

Умным становиться Ванька сразу не соблазнился. Сказал себе: у нас в семье Иван умный, хватит. Но насчет удачи и пригожести долго мучился. И того хотелось, и этого. А потом говорит себе: шибко удачливым быть скучно. За что ни возьмись, лихая вывезет. Скоро надоест радоваться, иззеваешься. Хлебну-ка я лучше пригожести.

По правде же сказать, главное соображение у него было вот какое. Удачливость, она когда еще себя покажет, а на свою новую красу можно полюбоваться прямо сейчас.

Зачерпнул ледяную воду горстью — да и выпил. Сладко!

Зеркальца у него с собой не было, потому нагнулся над бочажком, куда сливались все три источника, стал смотреть.

Ох, до чего ж он стал хорош! Даже в воде было видно. Брови изогнулись дугами, очи засияли, нос заорлился, зубы засахарели, волосы вскудрявились. Еще и выросли, завились усы, молодцу для красы.

Долго не мог Ванька на себя налюбоваться. Спохватился, а кукушка давно уж умолкла.

«Матушки мои! — ахнул красивый Ванька. — Это ж я в Наш Мир теперь до следующей пятницы тринадцатого не ворочусь!»

Взял прутик, стал на земле числа и дни недели писать. Выходило, что ему в Том Мире, который для него теперь стал Этим, придется как-то семь месяцев обитать. И это по самому меньшему счету — если на следующую годную пятницу полнолуние выйдет.

Надо было как-то обживаться.

Пошел Ванька гулять по Тому Свету и скоро увидал, что бояться здесь вроде нечего. Те же леса, поля, реки. Светит солнце, поют птицы. Вдали видно деревни, и они почище наших. На холме пестрит разноцветными крышами городок — ничего себе, нарядный.

Осмелел Дурень, вышел на дорогу. Там люди, собой обыкновенные. У всех нос, уши, глаза, говорят промеж собой по-нашему, одеты только чудновато, но это привыкнуть можно. И все на него, на Ваньку пялятся. Он сначала подумал, из-за лаптей и косоворотки (тут-то ходили в башмаках, а носили камзолы), ан нет — встречные глядели на Ванькино лицо, и мужики с парнями сердито супились, а бабы с девками розовели. Эге, сообразил тогда Дурень. На пригожесть мою изумляются.

Подвело у него брюхо — с вечера маковой росинки во рту не было, одни переживания. А мимо баба идет с лукошком пирогов, на базар или еще куда. Он попросил один, Христа ради. «Кого ради?» — удивилась баба (видно, на Том Свете про Исуса Христа не слыхивали), да так Ванькиной красой залюбовалась, что давай его потчевать: «Кушай, касатик, угощайся». Так он все лукошко и умял, больно хороши пироги оказались. А баба ему: «Пойдем ко мне, красный молодец. У меня в печи еще есть».

«Нет, баба, я пирогов боле во всю жизнь в рот не возьму», — сказал Ванька. И пошел, а пирожница горько заплакала.

И пришла Дурню в голову мысль, что нечасто случалось.

Коли ему тут долгие месяцы, а то, глядишь, и годы куковать, не жениться ли? Чай за такого пригожего всякая пойдет. Будешь сыт, домашен и обихожен, плохо ли.

Тут и город показался, большущий. Не иначе стольный.

Отправился Ванька на базар, в ряд, где свахи сидят. Нашел самую важнющую. Сидит, чай из самовара пьет, пряником прикусывает.

Так, мол, и так, говорит ей Ванька, имею желание пожениться. Какая у вас тут самолучшая невеста?

Сваха на него поглядела, языком поцокала. Такому кавалеру, говорит, только первейшая на весь город боярышня подойдет, Василиса Патрикеевна. За великую мудрость зовут ее Премудрою, и нет на всем свете жениха, кто был бы ей ровня. Она уж мне сетовала: «Видно, так вековухой и проживу». Но на тебя и у ней сердце дрогнет. Пойдем, говорит, селезень, отведу тебя к Василисушке.

«Э нет, — отвечал ей Ванька. — Сначала пойду на нее посмотрю, а то, может, она страшней смертного греха, твоя Премудрая».

Там же на базаре спросил: где, мол, жительствует боярышня Василиса. Ему и сказали.

Пришел Ванька в указанное место. Видит двор, во дворе терем. Подходит — у окна сидит девица, да такой несказанной красоты, что Дурень встал будто каменный. Не шелохнется, не мигнет. И дева тоже на него смотрит — глаз не отрывает, не дышит.

Не сразу, а время спустя, сдернул Ванька шапку, поклонился.

— Здравствуй, Василиса Патрикеевна, очень мне желательно на тебе жениться и жить с тобой не расставаясь, сколь подарит судьба.

Она ему в ответ:

— Патрикеевна — то Василиса Премудрая, а я Василиса Елисеевна. Меня еще зовут, не знаю почему, Василисой Прекрасной.

Понял Ванька, что его на базаре не к той Василисе послали. Видно, спрошенный рассудил, что этакому красавцу к красавице и нужно. Но ошибке Дурень нисколько не огорчился, только обрадовался.

— Бог с нею, с Премудрой, мне только ты нужна. Звать меня Ванькой-Дурнем, ни гроша у меня нету, но любить я тебя буду крепче всякого царевича-королевича.

— И я тебя полюбила, — молвила ему красавица. — Как такого не полюбить? Давай жить, не расставаясь, сколь подарит судьба. Я согласная. Лучше с тобой в лесном шалаше, чем тут взаперти, со двора не выходя.

— А почему ты со двора не выходишь?

— Нельзя мне. Кощей Бессмертный, которого весь свет трепещет, рассылает повсюду лазутчиков — высматривать самых красивых девушек. Каких заметят — к нему, бедных, забирают. Ихней красотой он, изверг, свое бессмертие питает. Так всю жизнь у окошка и сижу. Забери меня отсюда, милый! Я бы за тобой хоть сейчас пошла все равно куда, но у меня батюшка с матушкой. Как без ихнего благословения? Ты вот что. Приоденься понарядней да приходи свататься чин по чину. Батюшку с матушкой я уговорю, мне от них ни в чем отказу нет. Только Ванькой-Дурнем больше не зовись. Отныне для меня и для всех будешь ты Иванушка Ясны-Очи.

На том и условились. До ворот идучи, Иванушка Ясны-Очи раз десять к своей суженой оборотился, а она ему все платком махала.

На улице же приключилось вот что. Выехала из-за угла хрустальная карета, запряженная шестеркой вороных коней. Серебряные подковы по мостовой цок-цок.

В карете дева. Так на лицо ничего себе, только немножко косая. Одним глазом книгу читает, другим вокруг поглядывает. Увидала Иванушку, оба глаза на него уставила, высокий лоб наморщила, велит кучеру остановиться.

— Ты-то мне, молодец, и нужен, — говорит. — Сваха прибежала, сказала, ко мне небывалый красавец свататься пошел. Что ж ты припозднился? Видишь, поехала сама тебя искать. Я Василиса Патрикеевна. Садись в карету, буду с тобой беседу беседовать.

— Не о чем нам беседовать, — молвил Иванушка. — Есть у меня уже невеста, Василиса Прекрасная.

Посмотрела на него боярышня, подумала.

— Ладно, — говорит. — Невеста у тебя есть. А чего у тебя нету? Вижу на челе твоем думушку. Может, я чем помогу? Люб ты мне, красный молодец.

— Свататься надо, а денег взять негде, — пожаловался Иванушка. — Мне бы какой-никакой кафтанишко, башмаки сафьяновые иль хоть сапоги, а то, вишь, я в лаптях.

— Такому лыцарю в каком-никаком кафтанишке свататься зазорно, — отвечает она. — Тебе к лицу бархат с золотым шитьем. И слава великая, чтоб народ тобой любовался. Тогда бы ладно и свадьбу сыграть — пир на весь мир. Хочешь, я тебе все это устрою?

— Конечно, хочу! — закричал Иванушка. — А как?

— Садись. Едем.

Повезла Василиса Премудрая его к себе в терем. Там богато, затейно, всюду книги толстенные, на потолке золотом нарисованы созвездия, на полу — разные страны и моря. Глобус Того Света на треноге, подзорная труба в небо смотреть и много других чудес.

— Ты человек пришлый, — сказала гостю боярышня, — и, верно, о Змее Горыныче не слыхивал.

— Отчего же, слыхивал, да ведь Илья Муромец ему все три башки срубил, на тот свет отправил.

— Так это аккурат к нам, чтоб вашему Муромцу повылазило, — говорит Премудрая. — Живехонек-здоровехонек Горыныч, и все башки на месте. Поселился за рекой, близ переправы. Всю торговлю порушил. Людей пугает, купцов грабит, пшеничные поля огнем жжет. Кто Змея Горыныча победит, тому город тыщу золотых червонцев даст, а народ его любить станет. Смекаешь, к чему я?

— Смекаю, не дурак, — отвечает бывший Дурень, а ныне Иванушка Ясны-Очи. — И оттого что не дурак, биться со Змеем не пойду. Я чай не богатырь, не Илья Муромец. Сожрет меня Горыныч да выплюнет.

— А тебе сильно биться и не придется. Я уж все приготовила.

Кладет Василиса Патрикеевна перед ним щит и меч.

— Щит этот не простой, а волшебный, огнеотталкивающий. Как Горыныч в тебя горючим огнем плюнет, пламя назад отлетит и голову, его изрыгнувшую, спалит. Меч самоходный — сам твоей рукой двигать будет, только выхвати его из ножен, да крепче держи. Оттяпает чудищу и вторую башку, и третью. Вот и вся баталья. Только близко потом не подходи, чтоб Змей, издыхая, тебя хвостом своим не зашиб.

Обрадовался Иванушка. Схватил щит и меч, готов хоть сейчас в бой.

Но сразу-то она его не пустила. Сказала, утро вечера мудренее.

Усадила потчевать сладкими яствами, поить заморскими винами, а разговоры вела такие, что Иванушка заслушался. Кабы не любил Василису Елисеевну, пожалуй, влюбился бы в Патрикеевну. Глазами она больше не косила, потому что глядела только на писаного красавца, и то ему было лестно.

А утром Премудрая проводила змееборца до самой переправы, еще раз разобъяснила, как держать щит и меч, по-сестрински обняла на прощанье и сказала, что не сойдет с места, пока Иванушка не вернется с победой.

На той стороне по торговому шляху быстро мчали повозки с товаром, поспешали люди. Никто не шумел, у лошадей морды были обмотаны тряпьем, тележные колеса смазаны, сбруя не бренчала. Над дорогой, над полями, над ближними холмами несся мерный, перерывчатый храп: хррррр….хрррр….хрррр….

Иванушка знал от Василисы Патрикеевны, что Горыныч поселился в пещере. Вреда от гадины было бы много больше, кабы он половину дня не дрых. Когда с холмов доносился храп, дорога оживала. Когда делалось тихо — пустела. Оно бы и ничего, хоть и докучно, но жить можно, однако же подлая тварь, бывало, прикидывалась. Начнет храпеть, а сама не спит. Как вылетит, как выскочит — и давай огнем палить, зубищами рвать, когтями раскрамсывать. Что народу погубил, ирод, не счесть.

Увидели люди, что Иванушка один к холмам идет, смело, — закричали ему: «Куда? Опомнись! Ты кто такой полоумный?».

— Я Иванушка Ясны-Очи, иду вас всех от чудища спасать.

— Стой! Разбудишь его! Сам сгинешь и нас погубишь!

А Иванушка знай идет, не оборачивается. Побежали тогда все прятаться кто куда. Повозки с товаром побросали. Но кто похрабрей, конечно, из укрытий высунулись посмотреть: что будет?

Вскарабкался Иванушка на холм, где пещера. Увидел в склоне дыру, из нее дым.

Закричал сам себе: «Эгегей, не робей!». И не стал думать, что из всего этого может выйти. Просто пошел, и все.

Тут Горыныч возьми и проснись. Может, русский дух почуял. Может, крик услыхал. Или просто надрыхся уже.

Высунулась из пещеры голова — бугристая, шипастая. Как у черепахи, только в тыщу раз больше.

Оскалилась пасть, из нее высунулся красный раздвоенный язык локтей в пять. Буркалы похлопали перепонками. Удивился Змей, кто это такой смелый.

— Выходи биться, собака! — закричал Иванушка, да закрылся щитом, чтоб не видать этакой страсти.

И хорошо, что закрылся. Голова без предварения, без рыка и зубовного оскала, а сразу, в мгновение, метнула бешеную струю огня.

Тут бы дурню и сгореть лучинкой, но пламя ударилось о волшебный щит, завертелось, да и отлетело обратно, шибануло прямо в разверстую пасть. Башка поперхнулась огненным смерчем, окуталась дымным облаком, рассыпалась искряным дождем.

— Ууууууууу!!!! — гулко взвыла в пещере другая голова.

А третья завизжала:

— Иииииии!!!!

Затрясся холм, покатились камни.

До того это было жутко, что захотелось Иванушке убежать, пока две остатние башки из дыры не высунулись.

Но меч сам собой запрыгал в ножнах — нельзя было его не достать. Когда же Иванушка булат вынул, клинок словно ожил и потащил витязя за собой.

— Аааааа!!! — завопил теперь уж и Иванушка, но, памятуя Василисино наставление, рукоять держал крепко.

Влетели они оба — сначала меч, а за ним лыцарь — в темную пещеру, и что там потом было, Иванушка не видел, потому что закрыл свои Ясны-Очи.

Слышал треск и хруст, шмяк и бряк, стон и звон. Ор в три глотки — одна его собственная. И бухнуло что-то тяжелое: раз, потом еще раз. После этого кричал один только Иванушка. Горыныч молчал.

Осатаневший меч все рубил и рубил чешуйчатую тушу, во все стороны летела холодная зеленая кровь. По стенам бил кольчатый хвост длиной с хорошее бревно.

Наконец победитель догадался выпустить меч и только тогда на четвереньках выполз из жуткой пещеры, а булат все месил и месил издыхающую гадину.

Вниз Иванушка скатился, не помня себя. Весь ободранный, заляпанный слизью, в зеленой кровище, с пустыми ножнами. А все равно красивый.

К нему со всех сторон бежали, славили храбреца, что сразил Змея Горыныча.

У реки ждала Василиса Патрикеевна. Смотрела издали с тихой улыбкой, как чествуют героя. Про свою помощь помалкивала — одно слово Премудрая.

После тихо подошла, шепнула: «Как я тобою горда! Я так за тебя боялась!».

— Мне бы к Василисе Елисеевне надо, — молвил Иванушка, едва держась на ногах.

— Как ты к невесте такой явишься — грязный да пахучий? — сказала боярышня. — Поедем домой, отдохнешь. В парном молоке выкупаешься, выпьешь зелена вина, поспишь. А утром нарядишься в бархат-золото, да и отправляйся. Весь город тебя проводит.

Так оно все, по ее мудрому слову, и вышло. Утром Иванушка разрядился в шелка и бархаты, стал такой красивый, что жалко от зеркала отходить. Поклонился народу на все стороны. Сел на белого коня. Подбоченясь поехал. «Яс-ны О-чи! Яс-ны О-чи!» — кричала улица. Девушки млели от Иванушкиной красы, некоторые даже, не снеся восторга, падали в обморок.

Въехал жених к невесте во двор, а там не как в остальном городе. Никто не празднует, не ликует. Все плачут, стонут, горюют. А в окошке, где давеча сидела Василиса Прекрасная, пусто.

— Где она? — закричал Иванушка. — Где моя Василиса? Не случилось ли с ней худа?

Случилось, как не случиться.

Рассказали ему Василисины домашние, что вчера с утра боярышня сама не своя была. Все повторяла: «У милого беда! Он в опасности, я чую!». И не удержали ее. Побежала в город жениха искать. И увидал ее, раскрасавицу, какой-то лазутчик бессмертного Кощея. А как такую не увидишь, если от нее на улице светлее делается?

Пал с неба черный орел, Кощеев подручник. Схватил Василису Елисеевну когтями за подол и уволок прочь, в Треклятое Царство к своему костлявому владыке. Пропала Василисушка, обратно не вернется…

— Далече ли Треклятое Царство? — закричал тогда Иванушка страшным голосом. — В какую сторону скакать?

«Если б далече, — сказали ему плачущие слуги. — До него, поганого, рукой подать. За горами оно, за лесами. Поедешь на закат, мимо не проедешь. Да только Кощей — не Змей Горыныч. Даже тебе, геройский витязь, его не одолеть. Кащей неодолимый. Бессмертный».

Никого Иванушка не послушал. Пришпорил коня, помчал.

Ехал день, проехал горы. Ехал ночь, проехал леса. А там уж начиналось Треклятое Царство. Ни людей, ни скотов, одни камни, да в небе вороны. Что за царство такое, без подданных, непонятно.

Конь под Иванушкой был богатырский, стольным городом дареный. Во всю дорогу не споткнулся, не затомился, а тут встал столбом — фрррр, ноги дрожат, грива дыбом.

И ни в какую. Почуял гибель.

Отпустил коня Ясны-Очи, зачем животине пропадать? Пошел дальше пеш.

Видит — впереди мерцает нечто. Приблизился — дворец. Сам бела мрамора, крыша узорчата, башни порфир да малахит, а крыльцо чистого золота. Богаче богатого, а не сказать, чтоб красиво, — глаз режет.

Как Кощея одолеть и Василису Елисеевну спасти, Иванушка пока что не придумал, очень уж за милую тревожился. Ему казалось: только б ее найти-отыскать, а там оно как-нибудь устроится.

Взбежал он по златым ступенькам бестрепетно, зашагал дивными залами, просторными покоями один другого чудесней. Ни души нигде не было, только пел вдали тихий, невыразимо сладкий голос, девичий.

— Василиса! Василисушка! — закричал Ясны-Очи. Кинулся со всех ног, распахнул резные двери и замер.

Открылся перед ним еще один чертог, не такой, как прочие. На потолке писаны красками охотничьи картины, на стенных коврах висят драгоценные кинжалы с самострелами, длинной вереницей звериные головы на щитах — так Иванушке показалось. На стены-то он толком и не посмотрел, потому что посреди охотничьей залы стоял стол, на столе золотая клеть, в ней дева не дева, птица не птица, а ни то, ни другое, иль и то, и другое: прекрасный собой девичий лик на птичьем теле. Выходит, это она, птицедева, столь сладко распевала.

Увидела Иванушку, петь перестала.

— Кто ты? — спрашивает. — Ты наяву иль мне привиделся, такой пригожий?

— Я-то Иванушка Ясны-Очи, — говорит он, — а ты что за диво? Ты девица или птица?

— Ныне я птица, — отвечает. — А раньше была девица. Кощей меня похитил, но не извел, как других. Больно сладко я пела. Заколдовал, посадил в клетку, чтоб я его тешила. Ах, лучше б он меня, как прочих, до смерти зализал!

И горько заплакала.

— Как это «зализал»? — вопросил Иванушка. — И где они, другие?

— Да вот же, на стене. Ослеп ты, что ли?

Огляделся Ясны-Очи — и покрылся ледяным потом. Уж на что двор Бабы-Яги был страшен, а тут еще хуже.

Не звериные головы висели на стенах, а старушечьи. Все в морщинах, с седыми волосами.

Птицедева рассказала:

— Как Кощею новую девушку доставят, начинает он у бедной с лица воду пить — так он это называет. Она, сердешная, слезами заливается, а он своим поганым языком их слизывает. От этого краса и молодость от нее к нему переходят. Как все до донышка вылижет, новой жизнью нальется, дева обращается в дряхлую старуху. Тогда он голову ей отрубает — и на стену…

— Что ж я с тобой лясы точу! — закричал тут Иванушка. — Мне суженую спасать надо, пока Кощей ее до смерти не зализал! Где мне Василису найти?

— Коли тебе жизнь не дорога, скажу, — молвила пленница. — Но не за просто так. Сначала ты мне службу сослужи. Сломай мне шею, прекрати мои страданья.

— Как же ты мне скажешь, если я тебе шею сломаю? Я чай не дурак. Давай наоборот. Подсказка вперед, шея потом.

— Ладно. Только гляди, ты слово дал. Пойдешь вперед. Повернешь тридцать раз налево и потом тридцать раз направо. Попадешь в Кощееву спальню. Там свою суженую и сыщешь. А теперь ломай мне шею.

Поглядел Иванушка на ее шею, всю в перьях, почесал затылок.

— А может, — говорит, — я тебя лучше из клетки выпущу? Летай себе где захочешь. Поется — пой, не поется — так на ветке сиди. Чем плохо? Может, встретишь Финиста Ясна Сокола, полюбитесь, птенцы вылупятся.

Отворил клетку, сам дальше побежал. Потому что не всякое слово держать надо.

Распахнул тридцать дверей налево, тридцать направо и ворвался в черную-черную комнату. Стены, пол, потолок, утварь, даже окна — все там было черное, но сверху лился яркий луч, и в том луче сияло красой лицо Василисы Елисеевны, несчастное, от слез мокрое. Сидела боярышня, привязанная к креслу, плакала. Горючими слезами.

Увидала Иванушку, запричитала:

— Пошто ты сюда явился, на погибель? Меня не спасешь и сам пропадешь! Беги, пока Кощей не вернулся!

— Вместе убежим.

Бросился он к ней, стал развязывать, увещеваний не слушал.

Тут-то Кощей и вернулся.

Никого Ясны-Очи не увидел. Только качнулся воздух, сжался пружиною, отшвырнул Иванушку в сторону, подкинул. Повис он под самым потолком — ни шевельнуться, ни глазом моргнуть, будто в параличе.

И послышался голос — скрипучий, с пришепетом:

— Этта фто исё за сюсело? Откеда взялося?

Дунуло Иванушке по лицу холодом, повеяло мертвечиной — это Бессмертный его разглядывал. А самого Кощея видно не было.

— Молодес… Ифь, красивый какой. Фто в это я раньфе молодсев не пробовал? Эвон они какие бывают…

И коснулось щеки что-то липкое, мокрое, донельзя противное. Иванушка и заорал бы, да паралич не дал.

— Тьфу! — прошамкал воздух. — Сухая лофка рот дерет. Эй, молодец, а ну-ка поплась. Я тя сяс малость разморозу.

Полегче немножко стало. Руки-ноги не задвигались, но хоть глаза заморгали, и губы размягчились. А еще, откуда ни возьмись, прямо перед Иванушкой соткалась рожа — ух, скверная!

Обтянутый морщинистой кожей череп, поверху седой пух. Впалые глазницы будто черные ямы. Желтоклыкастый рот. Костлявый подбородок.

— Столько ты девичьей красы слизал, а такой урод! — сказал Иванушка ожившими губами. — Не в коня корм. Не буду я плакать. Так лижи, не подавись. И ты, Василисушка, не плачь. Не тешь его, облезлого.

Молвил дерзкое слово и приготовился лишиться жизни. А на кой она такая нужна? Не жалко.

Оскорбился Кощей, расшумелся. Никто ему такого прежде говорить не насмеливался.

— Не урод я, — кричит, — не урод! Мне три тысси лет, а я вшё молодцом! Сяс тебя невежу в свинясий помет преврасю!

— Ладно ль оно будет, гадить в собственной спальне-то? — спросил Иванушка в пустоту, потому что Кощей сызнова исчез. — В хлев меня сначала доставь или куда.

Выгадать бы сколько-нисколько времени. Вдруг какое чудо явится, спасет?

Оно и явилось, чудо. На то она — сказка.

Отворилась тут дверь, послышался звонкий голос.

— Мое почтенье Кощею Кощеевичу!

Василиса Премудрая!

— Тебе-то зачем пропадать? — крикнул ей Иванушка. — Отпусти ее, старче! На что она тебе? Она, вишь, косая, некрасивая!

Другая дева насмерть бы обиделась, а Василиса Патрикеевна ничего. Очень уж мудрая была.

— Не обо мне, — говорит, — речь, а о драгоценном здоровье Кощея Кощеевича. На что твоему степенству утруждаться, черт-те кого лизать? А заразная попадется? Не всякая хворь сразу видна. Ты бы лучше, батюшка, моего декохту молодости попробовал. Я его по волшебным книгам варила. Мазнешься два раза утром да два раза вечером — и молодость тебе будет, и краса. Испытай-ка. — Протянула хрустальную склянку. — Да не опасайся, мажь. Чего тебе станется, бессмертному?

Склянка сама собой у нее из руки исчезла. Открутилась крышечка. Вылезла щепоть мази, растерлась по воздуху — и нарисовалась Кощеева рожа, такая же тощая, как прежде, но, пожалуй, малость поглаже.

— Хорофо-то как… Свежохонько… Дуфисто, — прошамкал старичина. — Кожа дыфит!

— Отпусти ты их, а я тебе за это бумажку дам, где прописано, как декохт варить. И других дев больше не кради. На что они тебе теперь?

— Про других не жнаю, привык я, — проворчал Кощей. — Люблю, когда девки пласют. Но энтих ладно. Жабирай. Хотя невежу этого надо бы, надо в свинясий помет превратить.

Свалился расколдованный Иванушка на пол, сами собой пали с Василисы Прекрасной путы, схватила Премудрая обоих за руки — и скорей, пока изверг не передумал, побежали они по мраморным полам, а потом по каменистой пустыне прочь из Кощеева дворца, из Треклятого царства.

Только за лесами, за горами остановились перевести дух.

И сказала Василиса Премудрая Василисе Прекрасной:

— Давай решать, с кем ему быть, Иванушке, — с тобой или со мной.

— Со мной, — отвечала Прекрасная. — Он меня любит, счастлив без меня не будет!

— А без меня он пропадет, сама видела. Ты его любишь? Коли любишь — делай, как для него лучше.

— Э, э, девы! — зашумел Ясны-Очи. — Может, я сам решу, с кем быть?

Но Василисы на него только махнули: помолчи.

— Без тебя он пропадет, без меня несчастен будет, — пригорюнилась Василиса Прекрасная. — Что же делать?

Правду сказать, Прекрасной она уже больше не была. Просто красивой. Часть лепоты Кощей-то все же слизнул. Но такой Василиса Елисеевна Иванушке еще больше нравилась.

У Кощея, перед смертью неминучей, он не заплакал, а тут слезы из ясных очей сами полились.

— Что же это, — говорит, — с одной из вас мне расставаться? А вот, батюшка из книжки чёл, будто есть такая арапская земля, где у человека может быть не одна жена, а больше.

— Это и у нас, на Том Свете, заведено, — отвечает Василиса Красивая. — Бывает муж с несколькими женами, бывает и наоборот — кто как срядится. Да только не уживемся мы с Василисой Патрикеевной под одной крышею. Я буду ее уму завидовать, она моей красе. А промеж нас, двух злыдней, ты окажешься. На тебя и шишки посыпятся.

Замолчали все. Иванушка с Василисой Елисеевной просто стояли, кручинились, а Василиса Премудрая свой умный лоб морщила.

Думала она, думала — и придумала.

— Мы вот что сделаем. Есть у нас в стольном городе еще и третья Василиса. Василиса Предобрая. Покажем ей Иванушку, она в него влюбится (как в такого не влюбиться?), да позовем ее третьей женой. Василиса Предобрая нас научит жить в любви, мире и согласии.

А на Иванушку, когда он хотел слово молвить, прикрикнула:

— Не встревай! Тебе же лучше будет!

Но про то, как люди с тремя женами живут, — это уже совсем другая сказка. Арабская.

И повел такую речь.

«Зовут меня Омар Ибн-Хатиб, я отпрыск почтенного рода — отец мой факих, ученый правовед. К тому же занятию с отрочества готовили и меня. Я читал своды законов, переписывал их для памяти на длинные свитки, выучил наизусть тысячу хадисов. Дух мой был покоен и праведен. И вот родитель приобрел мне хорошее место в суде, подыскал добродетельную невесту, и я зажил собственным домом, вознося хвалы Всевышнему.

Но однажды, проходя ночной порой мимо кладбища Аш-Шариф, я повстречал прекрасную девушку, заливающуюся слезами, и с той минуты моя жизнь уже не была прежней…»

Тут Бахтияр, вначале слушавший рассказ с враждебностью и недоверием, затрепетал.

Омар же продолжил:

«Проникшись участием к горю незнакомки, я привел ее к себе домой, дал кров и приют, а дальше случилось то, что не могло не случиться. Она овладела моим сердцем и приручила мой рассудок, как дрессировщик приручает льва. Я стал воском в ее руках. И когда она сказала, что желает быть моей единственной женой…»

— Ты развелся с прежней? — пробормотал Бахтияр, бледнея. — Говори скорей, что было потом!

«Слушай же. Сначала я был очень счастлив. Я несказанно любил ее, и, готов поклясться, она тоже меня любила. Так я, во всяком случае, думал… У моей любимой жены была только одна странность. Она завесила все зеркала и взяла с меня клятву, что я никогда не буду в них заглядывать — ей-де привиделся сон, что это принесет нам обоим беду. Я послушался, я с радостью исполнял любые ее прихоти.

Но в прошлом году произошло землетрясение — то самое, когда развалилась мечеть Абу-Бакра, помнишь? Мой дом, благодарение Аллаху, устоял, но во время тряски прямо к моим ногам со стены упало одно из завешенных зеркал, и я — не намеренно, случайно — увидел в осколке свое отражение. Моя борода была седа, как у шестидесятилетнего старика! И я очнулся! Глаза мои открылись! Я понял, что моя жена — моя погибель».

— Из-за поседевшей бороды? — удивился Бахтияр. — Моя борода тоже наполовину побелела. Если такова плата за великое счастье, то пускай. Должно быть, за сорок дней я получил его столько, сколько другие за сорок лет. А дальнейшее я знаю, можешь не рассказывать. Ты сошел с ума и захотел убить Вахиду. Ты и сейчас безумен. Мне тебя жаль.

«Это ты безумец! — закричал Омар. — Безумец и невежда! Ты выкрасил бороду хной, но судьбу ты этим не обманешь! Не седины я испугался, нет. Я вспомнил, как в годы учения прочел одну историю в старинной книге. Она называется “Сказания о происках джиннов”.

В книге говорится: “Всем известно, что джинны, незримо населяющие землю и небо, столь же разнообразны, как люди. Средь сих волшебных духов, возникающих из чистого, бездымного пламени, тоже встречаются злые и добрые, умные и глупые, благородные и низкие. Иные ученые суфии даже утверждают, что у джинна есть душа, но движения ее причудливы и нашему разуму невнятны.

Самыми страшными считаются свирепые джинны-ифриты, способные вырвать у человека сердце своей огненной десницей, но для мужчины еще опасней встреча с гуль, джинном женского пола. Гуль не вырывает своей жертве сердце, а проникает в него, и неизвестно, что хуже: мгновенная смерть от руки ифрита или медленная мука отравленного сердца”.

В книге также содержится правдивый рассказ про гуль, которая в давние времена сгубила своей любовью доблестного витязя Шарафа бен-Салаха. Богатырь, поднимавший палицу весом в двести муддов, истаял за семью семь дней. Его черная, как смоль, борода побелела, румяные, как яблоки, щеки сделались цвета пепла, могучие руки высохли ветками, и Шараф бен-Салах умер. Гуль похоронила его и потом бродила около кладбища, пока не нашла новую жертву.

Устрашенный, стал я рыться в других книгах, чтобы узнать, можно ли спастись человеку, попавшему в сети к женщине-джинну, и нашел ответ. Надо закалить булатный кинжал на огне смоковницы, читая заветную сунну, и потом поразить дьяволицу в самое сердце недрожащей рукой. Джинны ведь смертны, подобно нам, людям.

Все я исполнил как следовало, но в момент удара рука моя дрогнула, потому что я заглянул жене в глаза и потерял половину силы. Гуль убежала от меня… Я знал, что должен отыскать ее и довершить начатое, иначе она будет и дальше изводить людей. Я выследил ее, но опять сплоховал. И теперь все, что я мог, — повсюду следовать за ненасытной тварью, чтобы предостеречь следующего, кого она зачарует. Но отныне я свободен. Я свой долг исполнил. Этот кинжал — твой. Поступай с ним и со своей судьбой, как захочешь».

Потрясенный Бахтияр воскликнул:

— А почему ты больше не хочешь ее убивать?

— Убить гуль может только тот, чьей супругой она является перед Аллахом. Я муж разведенный. Теперь жизнь джинна в твоих руках.

С этими словами он положил перед купцом оружие и удалился.

Бахтияр же посмотрел на кинжал и горестно зарыдал.

Колдовская любовь вышла из его сердца, и оно опустело.

Домой он вернулся нескоро, мрачный, и встал перед женой суровый, словно морской утес.

— Я знаю, кто ты. Ты — гуль. Ты меня обманывала. Омар Ибн-Хатиб мне все рассказал.

Вахида не побледнела, не задрожала.

— В чем я тебя обманывала? — сказала она. — Сколько раз ты сам повторял, что я не похожа на обычных смертных женщин. Разве я с этим спорила? Да, я гуль. Я живу любовью. Она так сильна, что испепеляет всякого, кто мне люб. Огонь — он такой. Что ты прячешь за пазухой? Заговоренный кинжал? Вот тебе моя грудь, бей. Только не исподтишка, как Омар, а глядя мне в глаза.

И посмотрел Бахтияр в ее огромные черные глаза, и пустое его сердце наполнилось вновь. Словно в пересохший, растрескавшийся от зноя арык хлынула свежая вода.

Купец вынул кинжал, швырнул его на пол.

— Будем жить, как жили, — сказал он. — Столько, на сколько хватит моей жизни. А седеющую бороду я буду красить хной, чтобы ты не расстраивалась, видя, как я сгораю.

И они пали друг другу в объятья и были счастливы пуще прежнего, и длилось это блаженство весь остаток дня и всю ночь. Перед рассветом Бахтияр уснул, и ему снился чистый пламень, из которого рождаются джинны.

Когда же Бахтияр проснулся, Вахиды рядом не было. Он обошел комнаты и сад, но нигде ее не нашел.

А потом вдруг заметил, что все зеркала снова целы. И на одном — том, перед которым Вахида по утрам делала свое прекрасное лицо еще более ослепительным — черной сурьмой выведено: «Прощай навсегда. Я слишком люблю тебя».

И больше Бахтияр никогда свою гуль не видел, хотя искал ее повсюду от Хинда до Аль-Андалуса и от Адины до Самарканда — во всех землях, где только водятся джинны. Чем белее становилась борода странника, тем больше тосковал он о недогоревшей любви. Тысячу раз подвергался смертельной опасности, но неизменно выходил сухим из воды и неопаленным из огня, будто его оберегала некая волшебная сила.

Бахтияр дожил до преклонных лет, но все дни его были неутешительны и не утоляли жажды, как опресненная вода, которую пьют мореходы в дальнем плавании. Вкусив запретного хмельного напитка, старик говорил, что не задумываясь отдал бы все эти годы за семью семь дней счастья.

Великий Саади задается вопросом, на который не знает ответа:

Как отыскать такое счастье,Чтоб длилось долго и пылалоНевыгорающим огнем,Неосушаемою чашей?

Впрочем, любовь на свете бывает разная. Иной раз такая, что все вокруг диву даются.

Любовь сама себе хозяйка — хоть в Аравии, хоть в Испании.

Назавтра маркизу сообщили, что уже миновал полдень, а сын все не выходит из своей спальни. Слугам без разрешения входить туда строжайше воспрещалось.

Нариз заглянул в дверь, ласково позвал: «Сыночек, ты еще спишь?».

Ответа не было. Тогда Нос подошел к кровати, приподнял одеяло — и заорал от ужаса и отвращения.

На простыне сидела крыса. В одной лапке она держала ночной чепец мальчика, другой протягивала лист бумаги.

Сам не свой от потрясения, Маркиз схватил записку.

Руки доблестного военачальника так тряслись, что он не сразу смог прочесть написанное, а когда прочитал, затрясся еще больше.

Письмо было такое.

Нариз никогда не отступал перед врагами, не проиграл ни одной битвы, а тут и не подумал противиться.

«Да, да, да! — закричал он крысе, да еще и поклонился. — Передайте вашей госпоже, кабальеро, что я ничего не пожалею ради сына! Клянусь, я сей же миг уеду и никогда сюда не вернусь, только отдайте моего мальчика!»

Да, его сиятельство был очень плохой человек, но превосходный отец — такое бывает. Впрочем, как и наоборот.

Маркиз кликнул слуг и велел срочно седлать коней. Поспешил прочь из замка, не взяв с собой никакого добра.

Отъехав совсем недалеко, он повстречал сына, живого и здорового.

«Батюшка, батюшка, где я был! Что я видел! Вы никогда не поверите!»

Нариз прижал его к груди.

«Я знаю, где ты был, мой бедный малютка. Ты наверно очень испугался?»

«Ничего я не испугался! Я видел, как из-под земли выползает солнце. Оно красное, представляете, батюшка? Это очень красиво!»

И поведал, что служанка по имени Бланда разбудила его ночью и сказала: идем скорей, я покажу тебе чудо. Отвела его на гору, и он увидел сначала, как с восточной стороны поднимается алый круг, а потом с западной стороны загорается море. Мы ведь уже говорили, что мальчуган во всю свою жизнь не просыпался раньше полудня и никогда не видел восхода.

Маркиз, конечно, понял, что его надули, но своей клятвы не нарушил. Во-первых, он был несказанно рад получить назад сына. А во-вторых, это был хоть и злодей, но настоящий кабальеро, человек чести.

Ратита и Бланда зажили в превосходном замке, он теперь принадлежал им. Прислуживали им тамошние крысы, которые от спокойной жизни расплодились и преумножились.

Окрестные жители прозвали поместье Кастильо де Ратас, Крысиным Замком, и сначала держались от этого странного места подальше, но потом привыкли к таким соседям и установили с ними самые добрые отношения, потому что крысы, если их не обижать, весьма обходительные и деликатные существа.

Знаменитый флотоводец, победитель неверных и еретиков, дон Альваро де Базан, например, говорил: «По мне лучше иметь дело с крысами, чем с англичанами».

Хотя, может быть, великий адмирал просто никогда не слышал английских сказок.

Принцессы-тройняшки росли совсем непохожие одна на другую, будто и не сестры.

Беата была златокудрая, прелестная, глаз не отвести, но с пустой головой и пустым сердцем. С утра до вечера смеялась хрустальным смехом, а плакать не умела, потому что не ведала ни жалости, ни печали.

София была тускловолоса, крючконоса и щекаста, словно сова. Она блистала умом, острым, как каленая стрела, и столь же больно разившим всякого, кто вызвал неудовольствие принцессы, а угодить ей было непросто.

Корделию любили за душевную щедрость, но жалели за густые рыжие конопушки, а слуги, кто без совести, охотно пользовались ее простодушием для своей корысти.

Королева-мать, женщина чувствительная, очень расстраивалась, что принцессы, каждая по-своему, в чем-то нехороши: одна пуста, другая злосердечна, третья мало что дурнушка, так еще и дурочка. Но король-отец был человек мудрый. Он радовался красоте светловолосой дочки, уму черноволосой и доброте рыжеволосой. С первой он любил танцевать на балах, со второй вести беседы, с третьей отдыхал душой. А супруге говорил: «Беате мы приищем выгодного мужа, который будет нашему королевству верным союзником. София сама себе выберет хорошего жениха и окрутит его вокруг пальца. Корделия же останется старой девой, и это прекрасно — будет тешить нашу старость».

И вот девицам сравнялось шестнадцать лет — время, когда принцессам пора выходить замуж.

Король устроил большой праздник с пирами, охотами, турнирами, пригласил холостых королей и принцев со всех британских островов и даже из-за моря. Все приехали, никто не отказался. Собрались самые завидные женихи окрестных стран — кто прибыл в надежде найти любовь, кто в погоне за богатым приданым, кто из политических видов, а иные просто развлечься.

В первый же вечер король показал гостям своих дочерей.

Сначала вышла ослепительная Беата, чуть улыбнулась, села слева, у окна — и кавалеры стали смотреть только в ту сторону, а многие перебрались поближе.

Потом появилась София, села справа, начала рассказывать сказку собственного сочинения. Гости заслушались, и некоторые переместились вправо, чтоб не пропустить ни слова.

На Корделию, пристроившуюся на скамеечке подле родителей, никто и не смотрел, но девушку это только радовало. От многолюдства она совсем стушевалась.

И дальше все получилось, как предсказывал мудрый король. Почти.

Беата выбрала самого красивого принца. Когда они были рядом, становилось больно глазам. Говорят, что красоты не бывает слишком много, но это не так. Бывает, и тогда она слепит, как яркое солнце.

Умница внимательно оглядела всех мужчин, выбрала одного молчаливого, с насупленными бровями, подошла к нему и говорит: «Сэр, я вижу по вашему взгляду, что вами владеют великие помыслы. Но королевство у вас маленькое, и без такой жены, как я, величия вам не достичь. Я хочу взять вас в мужья. Вместе мы перевернем горы». Король маленького королевства, не веря своему счастью, лишь молча поклонился. Он тоже был умный и знал, что, когда говорит умная женщина, лучше помалкивать.

И уже назавтра состоялось празднество, на котором было объявлено о двух помолвках. Однако не осталась без жениха и Корделия. Принцесса сидела в уголке, радуясь за сестер, когда к ней подошел невзрачный молодой человек, доселе державшийся позади всех, и, волнуясь, завел такую речь: «Я наследный принц Северного королевства. Еще в прошлом году отец отправил меня искать невесту, велев не возвращаться, пока я не сыщу достойную партию. Как видите, я нехорош собой, королевство наше бедное, и все принцессы, к которым я сватался, мне отказывали. Ваш двор — последний, больше ехать мне уже некуда. Пожалейте меня, отдайте мне свою руку, а на ваше сердце я уж и не надеюсь».

И стало Корделии жалко бедного принца. Она протянула ему руку, а ее сердце раскрылось само собой — так уж оно было устроено.

Вот и вышло, что все три дочери разъехались каждая в свою сторону, и тешить старость родителей стало некому.

Феи, наблюдавшие за сестрами из эфира, пришли в азарт. Ну-ка, которая сестра окажется лучшей королевой? Какая страна заживет счастливей?

Раньше Формоза обещала за проигрыш отдать радужные танцы бабочек, украшающие воздух, Сапиенция — мед, собираемый для нее умными пчелами, Беневолиса — труд послушных ей добрых бобров, но теперь ставки в споре повысились. Фея красоты поставила власть над эльфами, фея ума — тайну подземных сокровищ, фея доброты — ласку солнечного света.

Бедные люди и знать не знали, чем им это грозит. Если б победила Формоза, она потратила бы на пустяки все земное богатство, а солнцу запретила бы сиять, потому что от его лучей появляются морщины. Одержи верх Сапиенция — и покорные ей эльфы заставили бы весь свет существовать разумно и по правилам, а какая же это жизнь? Да и от Беневолисы, достанься ей столько власти и богатства, мир взвыл бы — она ведь была хоть и фея добра, но злыдня.

Однако победительница в споре долго не определялась. Все три королевства жили очень по-разному, но неплохо. На свете ведь мало стран, где правит Красота, Добро или, того паче, Ум, а в те стародавние времена в Англии оно и вовсе было в диковину. Что ни король, то злобный урод, да в придачу еще и безмозглый.

А у наших трех сестер при всей их разности было одно общее качество: своими супругами они вертели как хотели, потому что красавице ее обожающий муж ни в чем не отказывал, умницу муж привык слушать — ее советы всегда были хороши, а у ангельской Корделии в семье царили любовь и согласие.

Со временем и их королевства стали такими же. Их теперь называли Умная страна, Добрая страна и Красивая страна.

В умной все было устроено по уму, жители богатели, удобные и разумные законы соблюдались, а границы расширялись, потому что король с королевой ловко присоединяли соседние земли, зная, когда применить силу, а когда хитрость. Фея Сапиенция хвасталась перед соперницами: «Моя питомица ваших за пояс заткнет и станет королевой всей Англии, вот увидите».

Но Красивая страна тоже росла. Ее король с королевой были беспечны, войн не устраивали и золота не копили, но жили так празднично, так весело, что обитатели сопредельных государств сами просились в подданство. Столица королевства считалась жемчужиной всей Англии. Там были самые красивые дома, самые стройные башни, самые нарядные площади. И люди тоже будто похорошели. Пели, смеялись, танцевали, лишней работой себя не утруждали, однако ж не бедствовали. Ведь где красота, там и удача, они давние подруги. Красивому королевству всегда и во всем везло. Когда надо — сияло солнце, когда надо — брызгал дождик, и урожаи из года в год вырастали обильными, а стада тучнели на сочных лугах. Стоило казне опустеть от расточительства, как тут же сами собой обнаруживались золотые или серебряные залежи. Фея Формоза говорила Сапиенции: «Красота выше ума. Пока он кряхтит и потеет, ей все достанется даром. Будет моя Беата королевой Англии, а вы обе признаете мое старшинство».

Пока две другие страны увеличивались, Добрая оставалась все такой же. На чужое она не зарилась, пыль в глаза не пускала, за прибылями не гналась. Люди там существовали мирно и ладно, хотя если со стороны поглядеть — скучновато. Добро, оно такое. Интересно на кого смотреть? У кого дома шум, драка, пожар и еще тридцать три несчастья. Если же семья живет себе тихо, в окошках по вечерам уютные огоньки, а днем на подоконнике дремлет кот, какой уж тут интерес?

Видя, что ее королевство отстает от двух других и Англии вокруг себя точно не объединит, фея добра ужасно злилась, но вслух говорила: «Лучше меньше, да лучше. Индюк вон больше соловья, а попросите-ка их спеть».

Шли годы. Наконец на всем острове осталось только три королевства: два больших и одно небольшое. В любой иной части света Умная страна уже давно бы напала на Красивую и тем более на Добрую, но сестрам такое и в голову не приходило. Они ведь были сестры.

В каждой королевской семье родилось только по одному ребенку. В Красивой стране вырос принц, унаследовавший пригожесть и от матери, и от отца, так что красивее его на всем белом свете юноши не было. У умных родителей сын получился так силен рассудком, что мог с одного взгляда понять, о чем думает молчаливый человек и чего недоговаривает говорливый. А у добрых короля и королевы подрастала принцесса до того славная, что птицы сами садились к ней на плечо, и даже пугливые лесные косули подходили, чтобы она их погладила.

Казалось, исхода спору не будет, но ни о чем другом феи думать уже не могли. Они даже перестали благословлять младенцев своими дарами, и на свете народилась куча некрасивых, глупых и злобных детей, отчего, как потом доказали британские ученые, в Европе вскоре и установилась эпоха, именуемая мрачным Средневековьем.

Хуже того, сами феи стали меняться. Сапиенция сильно поумнела, потому что не тратила ум на других, Беневолиса помягчела сердцем, а Формоза посвежела лицом.

Ничем хорошим это закончиться не могло.

Как известно, причиной всех перемен на свете, что к лучшему, что к худшему, является ум. Если б не он, не было бы и приключений.

Фея ума Сапиенция долго думала, как бы ей взять верх над товарками, день ото дня все умнела, и однажды вечером ее осенило.

В ту же ночь она явилась во сне умному принцу, пошептала ему на ухо, а наутро он предстал перед родителями и говорит: «Я знаю, как стать королем всей Англии. Для этого мне всего лишь нужно жениться на двоюродной сестре. Наше королевство станет таким большим, что этим дуракам из Красивой страны придется перед нами склониться». «Умница ты мой! — вскричала мать. — Поезжай скорей, пока твоя глупая кузина не познакомилась с красавчиком сыном Беаты и не втрескалась в него!»

Но фея Формоза о том тут же узнала — феи всегда все знают — и поскорей приснилась второму принцу. Шепнула ему: «Немедленно отправляйся в Добрую страну, иначе у тебя уведут единственную на острове невесту!». Красивый принц, как все неумные люди, верил в вещие сны и не подвергал их сомнению. Наутро он сел на коня, расчесал свои золотые кудри, оделся понаряднее, хотя красивей становиться было уже некуда, и поскакал.

Собрались тогда все три феи, и Сапиенция сказала: «Спор разрешится не так, как мы думали. Победительницы меж нас не будет, но будет проигравшая. Радуйся, Беневолиса, что в твоем королевстве родилась девочка. Тебе поражение не грозит. Проиграет одна из нас: или Формоза, или я — смотря по тому, чей принц завоюет невесту. Переменим наши ставки».

Они долго торговались, кому что достанется при выигрыше, и особенно волновалась Беневолиса, обговаривая свою долю. Наконец договорились и поклялись друг дружке больше ни во что не вмешиваться. Как выйдет, так и выйдет.

Первым до места добрался умный принц, ибо он был целеустремлен и никогда не отвлекался на пустяки. Красавец, тот по дороге любовался видами и давал людям полюбоваться собой. Он никогда никуда не торопился, ведь красота не терпит спешки, а спешка не ладит с красотой.

Но вот он достиг-таки Доброго королевства, увидел на пограничной заставе флаги и цветочные гирлянды, подумал, что это его встречают так торжественно, но оказалось иное. Принцу сказали, что королевская дочь обручается с наследником Умного королевства, и весь народ ликует. «Все спорят, что лучше — Добрый Ум или Умная Доброта. А вы, сударь, как думаете?» — спросил добрый стражник (в этом королевстве даже пограничные стражники были добрые, а как же).

«Я думаю, что лучше всего Добрая Красота и Красивая Доброта!» — топнул ногой принц. Он не привык, чтобы в жизни что-то шло против его желаний. «Но это мы еще посмотрим! Верней, пусть принцесса на меня посмотрит!» — прошептал красавец и пришпорил коня.

Скоро он был уже во дворце, где его встретили дядя и тетя, обрадовавшиеся до слез. Путь от одного королевства до другого был длинный, и племянника они никогда раньше не видели. «Какой же ты хорошенький! — вскричала королева Корделия. — Даже жалко, что моя доченька уже сосватана, ты бы ей очень понравился!»

«Сосватана — не выдана, — молвил принц. — Где она? Я хочу скорей ее увидеть! И пусть она увидит меня».

«Она в саду, с твоим кузеном».

Принц отправился в сад. Но не подошел к скамье, на которой сидела парочка, а застыл в изящной позе посреди аллеи, чтобы девушка как следует его рассмотрела.

Жених с невестой обернулись, и принцесса ахнула: «Боже, что за кавалер! Прямо картинка!».

Формоза шепнула Сапиенции (феи, конечно, подсматривали за происходящим, сами оставаясь невидимыми): «Что, съела? Не видать твоему умнику невесты как своих ушей!».

Но тут раздался еще один возглас: «Кто ты, прекрасный юноша? Я хочу с тобой познакомиться!». Это вскочил на ноги умный принц. Он не мог отвести глаз от неописуемого красавца.

Узнав, что видит перед собой родственника, кинулся к нему, заключил в объятья и повел прочь, даже не оглянувшись на невесту. «Пожалуй, мне рано жениться, — говорил умный принц. — Я еще слишком молод. Да и где сказано, что королевства можно соединять только через брачный союз между мужчиной и женщиной? Давай жить и править вместе, вдвоем. Умная Красота и Красивый Ум — вот наилучшее сочетание. Будем вместе воевать и охотиться, играть в мяч и в кегли — одним словом, жить так, как нам заблагорассудится, и никакая жена нам не указ!» Он так красно и убедительно говорил, что красивый принц заслушался. Про бедную принцессу оба и думать забыли.

«Что мы натворили! — заохала фея Формоза. — Теперь никто ни на ком не женится, и королевская династия пресечется!»

«Что это будет, если мужчины станут обходиться без жен? — переполошилась и Сапиенция. — Глядя на таких монархов, вся Британия последует их примеру! А потом и вся Европа! Мы должны разлучить принцев! Я образумлю моего умника, и он женится на принцессе!»

«Нет, на ней женится мой красавчик!»

«Девочки, не ссорьтесь, — молвила Беневолиса. — Пресечется династия — не беда. Некоторые страны живут без королей, и ничего. Это называется “республика”. А кому с кем жить, пускай люди разбираются сами. Не фейское это дело».

И это был самый хороший совет, потому что доброта, конечно, глупее ума, зато мудрее.

Всякий умный англичанин вам скажет, что в иной брак лучше и не вступать. А не верите англичанам — спросите французов, которые лучше всех разбираются в вопросах любви. Подойдите к любому и попросите: «Раконте-муа ль’истуар де Шевё-Блё силь ву пле». «Расскажите, пожалуйста, историю про Синевласку».

Только упаси боже не на ночь, а то потом страшно будет спать.

Лицо ее было округло, голос мелодичен, разговор учен и увлекателен, а больше всего виконта пленило изысканное угощение. Он в жизни не вкушал столь чудесных яств и не пил такого благородного вина. Что же касается волос, то человеку менее увлеченному, возможно, показалось бы, что на голову маркизы вылили склянку чернил, наш же юноша мысленно назвал их сапфировыми — к концу беседы он влюбился в превосходную даму уже не «почти», а по-настоящему.

Но вот настал поздний вечер, следовало откланяться. С большой неохотой виконт поднялся, поблагодарил маркизу Синевласку за гостеприимство, а она вдруг повела такую речь: «Сударь, жизнь быстротечна, жалко растрачивать время попусту. Я ведь уже немолода, мне двадцать три года. Я вижу по вашим глазам, что вы ко мне неравнодушны и собираетесь за мной поухаживать. Вы мне тоже сразу полюбились. Так зачем нам тратить время на церемонии? Сделайте мне предложение прямо сейчас. Я приму его».

Вне себя от радости, юноша тут же пал на колено и попросил красавицу стать его супругой.

«Да — но с двумя условиями», — отвечала она.

«С какими угодно! Принимаю их, не спрашивая!»

«Нет, вы выслушайте. Первое условие тяжелое. Я единственная наследница древнего рода, и я не хочу, чтобы он угас. Готовы ли вы отказаться от прежнего имени и взять мое — стать маркизом де Синевласом?»

«Идет! — легко согласился молодой человек. — Я уступлю титул виконта моему брату, это его обрадует. Называйте скорее второе условие».

Оно оказалось пустяковым.

«В угловой башне дворца, на чердаке, есть одна маленькая комната. Дайте слово благородного человека, что никогда и ни при каких обстоятельствах туда не войдете и даже не заглянете».

Юноша рассмеялся.

«У вас ведь тут тысяча комнат! Я легко обойдусь без одной из них».

«Слово благородного человека?»

«Слово благородного человека! Пусть я сгину лютой смертью, коли его нарушу!» — воскликнул он.

«Так обнимите же меня, мой возлюбленный жених», — сказала тогда Синевласка, и он кинулся к ней в объятья.

Молодые зажили в счастье и довольстве. Каждый их день был праздником. Маркиза ничего не жалела для своего супруга — ни денег, ни забот, ни ласк.

Каждый вечер она спрашивала: «Хорошо ли вам со мной, дорогой супруг?». И он неизменно отвечал: «Так хорошо, что я страшусь лишь одного — не чудесный ли это сон, от которого я могу пробудиться. Я счастливейший из смертных!».

И это было сущей правдой. В конюшнях били копытами чистокровные скакуны, на которых можно было бы отлично покататься, в псарнях лаяли породистые псы, просились на охоту, но юноше не хотелось никаких иных развлечений — только быть рядом с Синевлаской в чудесном дворце.

Так волшебно протекал их медовый месяц. Он еще не закончился, когда маркиза сказала, что ей придется на несколько дней отлучиться — проведать захворавшую тетушку. «Я поеду с вами», — предложил супруг. Но Синевласка отказалась, объяснив, что ее тетка, старая дева, на дух не выносит мужчин, особенно пригожих, и от вида такого красавчика может расхвораться еще пуще.

«Не скучайте без меня, друг мой, — сказала маркиза. — В вашем распоряжении конюшни и псарни. Вот вам ключи от всех комнат. Золотые — от тех, где хранится золото, серебряные — от тех, где хранится серебро, стальные — от арсеналов, где хранится оружие на случай, если вы пожелаете развлечься охотой».

«А этот, некрасивый, от чего?» — спросил муж про медный ключик, позеленевший от старости.

«От той самой комнаты, куда вы дали слово никогда не заглядывать. Дождитесь моего возвращения, и мы продолжим наш медовый месяц. От разлуки он станет еще слаще».

Поцеловала его и уехала.

Без Синевласки молодому человеку стало скучно и тоскливо — будто солнце затянуло тучами и полился серый дождь.

Ничего не хотелось — ни охотиться, ни кататься, ни любоваться драгоценностями. Юноша бродил по этажам и комнатам, нигде не находя себе места, и тысячу раз за день выглядывал из окна — не едет ли Синевласка. Но она все не возвращалась.

Не раз и не два оказывался он в той самой башне, перед маленькой железной дверью. Казалось, его тянет туда некая непреодолимая сила.

Тайна комнаты, запертой медным ключом, не давала ему покоя. Заржавленная замочная скважина снилась по ночам. «Загляни в меня хотя бы одним глазком, — шептала она. — Ты увидишь такое! Такое!»

Один раз, ночью, юноша проснулся с бьющимся сердцем. Во сне закрытая дверь сказала ему: «Открой меня, и ты наконец прозреешь. Твоя жизнь уже не будет прежней».

За окном грохотало, сверкали молнии.

«Что же в той комнате? — в который раз спросил он себя. — Почему туда нельзя войти? И отчего умерли восемь предыдущих мужей? Женушка мне про них никогда не рассказывала, а я из вежливости не спрашивал. Вдруг там, за дверью, ответ?»

И он встал с постели, зажег фонарь, поднялся на чердак.

Вдруг башня задрожала, наполнилась треском. Одна из молний ударила прямо во флюгер.

Но молодой человек зловещего знака не испугался. Как мы знаем, он был не робкого десятка.

Взял медный ключ — а тот горячий и сам будто рвется к скважине.

Но тут юноша стряхнул остатки сна и сказал себе: «Человек сам выбирает, благородный он или нет. Тот, кто дал слово, а потом его нарушил, свое благородство утрачивает. Чего я хочу больше — удовлетворить свое любопытство или остаться благородным человеком?».

Ответ был ясен.

Пальцы разжались, и медный ключ жалобно звякнул об остальные, висевшие на связке, а наш герой вернулся в опочивальню, сладко уснул и больше соблазнительных снов не видел.

Пробудился он поздно. Вздохнул, что еще одну ночь провел один. Подошел к зеркалу умыться — и ахнул.

Он и раньше был очень недурен собой, а теперь и вовсе стал писаный красавец. Но еще удивительней было то, что локоны на его голове поголубели, а на подбородке проступила синяя щетина.

«Вот теперь я настоящий маркиз де Синевлас», — подумал молодой человек и засмеялся.

Тут со двора донесся стук копыт, скрип колес, звон сбруи. Он бросился к окну и засмеялся пуще прежнего. Его дорогая супруга наконец вернулась!

Он бросился к Синевласке с радостным возгласом, но она от объятий уклонилась. Лоб ее был нахмурен, руки тряслись.

«Где ключи?» — спрашивает.

Муж удивился, отдал связку.

Маркиза сразу схватила медный ключ, посмотрела на его бородку — и в слезы. Плачет — не может остановиться.

Молодой человек испугался.

«Что с вами, милый друг? Неужто ваша тетушка скончалась? Какое несчастье!»

«Я плачу не от горя, а от облегчения, — сказала Синевласка, всхлипывая. — Нет у меня никакой тетушки! Я должна была устроить вам испытание, и вы, любимый супруг, его выдержали, единственный из всех! Вы не воспользовались ключом. О, как я счастлива!»

«Мне очень хотелось, — признался он, — но я ведь дал слово. А что там, в комнате? Можете вы мне рассказать или хотя бы намекнуть? Ужасно интересно!»

«Там спрятана моя тайна, — ответила Синевласка. — У каждого человека в душе есть маленькая запертая комната, куда никому заглядывать нельзя, даже если есть ключ».

«И тому, кто любит вас больше всего на свете?» — укорил муж.

«Особенно тому, кто любит тебя больше всего на свете. И особенно когда ты попросила его этого не делать, а он дал слово. Тут все дело в слове».

«Почему в слове? — спросил он. — И еще я давно хотел узнать. Что сталось с вашими прежними мужьями? Вы говорите, все они заглянули в ту комнату. Что с ними случилось? Отчего они умерли?»

«От своего вероломства. Оно отравляет душу хуже яда. От вероломства душа моментально чернеет и высыхает. Вы хотите заглянуть в потайную комнату? Что ж, идемте».

«Нет. Я вижу, что вам это не по нраву. И, клянусь, никогда больше о ней не заговорю, чтобы вас не расстраивать».

«Нельзя нарушать слово. А если я разрешаю, то войти в комнату можно. Раз вы благородный человек, пусть у меня не будет от вас тайн».

Она повела его в башню, отперла железную дверь, но сама входить не стала и даже отвернулась, сказав, что это зрелище слишком тягостно для ее нежной души.

Нерешительно, с бьющимся сердцем, молодой человек вошел, но ничего страшного внутри не увидел. Только пыль, паутину, и на подоконнике несколько сморщенных, высохших слив. Пересчитал — их было восемь.

«Это и есть мои мужья, — сказала с порога Синевласка. — Видите, во что превращаются люди, когда их высушивает вероломство? О, как я боялась, что с вами произойдет то же самое! Пойдемте отсюда и давайте никогда больше не будем об этом говорить».

И они вышли из проклятой комнаты, и впредь о ней не упоминали. Жизнь их вновь стала счастливой и радостной, дни были светлы, а ночи волшебны.

Однажды приятель — тот самый шевалье — решил навестить своего друга. Пока длился медовый месяц, он не появлялся, потому что при всей своей шумливости гасконцы люди деликатные, но теперь шевалье решил, что пора. Ему было очень любопытно посмотреть, как северянин живет у Синевласки.

Маркизы в тот час дома не было, она поехала в город за нарядами. Наш герой вышел встречать гостя с распростертыми объятьями, но тот в ужасе попятился.

«Что с вами стряслось?» — вскричал он.

«Вы про мои синие волосы? — засмеялся новоявленный маркиз де Синевлас. — Вы находите, что они мне не к лицу?»

«Именно что к лицу! Разве вы не глядитесь в зеркало?»

Юноша удивленно повернулся к зеркалу. Там отразился статный, румяный молодец с синими локонами до плеч.

«Зеркало врет! — ахнул гасконец. — На самом деле вы весь сморщенный и фиолетовый, как черносливина! Какой кошмар! Эта ведьма наложила на вас заклятье! Она, должно быть, и зеркала в доме заколдовала, чтобы вы себя не видели! Но у меня всегда при себе зеркальце, чтобы подкручивать усы. Вот, взгляните на себя, мой несчастный друг!»

Он достал маленькое зеркальце, но наш герой смотреться в него не стал, а сдвинул брови, сверкнул глазами и грозно молвил:

«Сударь, вы посмели назвать мою дорогую женушку ведьмой! Больше вы мне не друг! Убирайтесь прочь, и чтоб ноги вашей здесь не было!»

Гасконец хотел возразить, но юноша не стал и слушать.

«Еще одно слово, и я проткну вас шпагой! Вы знаете, что я это умею!»

Видя, что приятель заколдован неизлечимо и что ничем помочь уже нельзя, шевалье махнул рукой и поехал прочь, плача от жалости. Больше они никогда не виделись.

А злополучный муж Синевласки сох и синел лицом еще много лет, не замечая этого и пребывая в полном довольстве. Он так до самой смерти и не узнал, что находится во власти злых чар и сожительствует с ведьмой. Не догадывался он и о том, что окрестный люд за глаза называет его маркизом Черносливом.

Ужасная, ужасная судьба!

МоралитэВсего ужаснее судьба —Не жизнь несчастного раба,А жизнь счастливого глупца,Того блаженного слепца,Кто и не знает, идиот,Сколь беспросветно он живет.А может, все наоборот.Кто нас, безмозглых, разберет?Пожалуй, лишь раввин Шапиро,Который знал все тайны мира…

Евреи всего местечка горько оплакивали великого человека. Люди говорили, что рава Шапиро погубила высота, на которую он взобрался, и в известном смысле были правы, но, как обычно, ведали лишь часть истины. Никто ведь не знал про лилина.

Точно в рассчитанный мудрецом срок, через девять месяцев, родился мальчик. Он в самом деле был рыжим, как апельсин, и назвали его Шимшоном — отец угадал и это. Но тайное имя ребенка исчислить было некому, и никто не мог подслушать мысли, витавшие в рыжеволосой голове.

А может быть, и к лучшему. Из пожеланий, которые не успел высказать черту несчастный отец, сбылось только одно: мальчик никогда не болел. Но ни ума, ни прилежности от родителя он не унаследовал. Был непоседлив, безмозгл и до того нескладен, что все называли его «шлимазл», нескладеха. В начальной школе-хедере он учился хуже всех. Его долго жалели из почтения к покойному, но в конце концов терпение учителей кончилось, а память о великом Шапиро слегка потускнела — все тускнеет от времени! — и тупицу выгнали. Ничего, кроме чтения, Шимшон не освоил, даже таблицы умножения, так что ученого из него получиться никак не могло, ведь для постижения книжных тайн понимание цифр еще важнее, чем понимание букв.

Так и рос никчемный сын прославленного отца чертополохом, не проявляя способностей ни в каком деле. Никто из детей с ним не дружил, никто не играл. Даже девчонки дразнили его за оранжевые конопушки, мальчишки поколачивали, а взрослые вздыхали, что яблоко упало так далеко от яблони. Новый раввин, который был далеко не так светел разумом, как усопший Шапиро, но все же очень-очень умен, говорил: «Бог в мудрости Своей устроил так, чтобы разум не передавался по наследству, а выныривал то там, то сям, будто рыбка, играющаяся в волнах. Иначе род людской разделился бы на семьи умные и семьи глупые. Вместо одного человечества получилось бы два. Нужно оно Господу, когда Он и с одним-то еле справляется? Притом еще вопрос, с которым из двух человечеств, умным или глупым, у Всевышнего будет больше мороки». С этим, конечно, не поспоришь.

Когда Шимшону исполнилось восемнадцать лет, мать сказала ему, что жить им больше не на что. Все минувшие годы она перебивалась, распродавая книги из обширной домашней библиотеки, но вот продана последняя. Из раввинова наследия ничего не осталось, только бумажка с какими-то невнятными каракулями. «Возьми ее в память об отце, мой глупый сын, и живи дальше один, как сумеешь», — сказала, плача, бедная вдова и удалилась доживать свой век в богадельню.

Шимшон-шлимазл почесал в затылке. Никаким ремеслом он не владел, на что жить, не знал. Подумал, продам-ка я дом. И продал, но, поскольку он был шлимазл, при расчете его надули, заплатили половину настоящей цены, а потом еще и обокрали, так что к вечеру остался он и без дома, и без денег, с одной только пожелтевшей бумажкой.

Поздно вечером сел раввинов сын у речки, развернул листок, с трудом прочел в лунном свете все «ш», «ч», «ц» и «щ», оплевав себе лапсердак. Тут вдруг потемнело, и предстал перед Шимшоном некто пахнущий серой, и раздался скрипучий голос.

«Что тебе нужно, Знающий Мои Имена?»

Парень испугался и на всякий случай зажмурился, что, кстати сказать, было не так глупо. Скоро опять выглянула луна, осветив ужасные черты лилина, а Шимшон их не увидел.

«Мне много чего нужно. Почитай, все, — сказал шлимазл. — У меня ведь ничего нет. Ты сам-то кто?»

«Я — потомственный лилин Шцчщцц-Ччцщчшь-Щшцчшшш… — начал перечислять все свои шипяще-свистящие имена черт. — Можно просто «Шцч». И я обязан исполнять любые желания того, кто знает мои имена. Требуй чего хочешь».

Услышав такое, Шимшон подумал, что видит прекрасный сон. Глаз он решил вовсе не открывать, чтобы не просыпаться, и это опять было правильно. На свете часто бывает, что дураки поступают умно, а умники глупо — должно быть, это Господь забавляется, чтобы с нами не заскучать.

«Хочу быть сильнее всех на свете, а то все меня колотят, проходу не дают! — выпалил Шимшон. — А еще я хочу…»

«Э, э! — остановил его лилин. — Одно желание в сутки, не больше. Я не двужильный».

Дохнуло могильным холодом — это Шцч переместил энергию из одного места Вселенной в другое. А потом раздался треск. У Шимшона на плечах лапсердака лопнули швы от вздувшихся мышц.

Когда он открыл глаза, никого рядом не было. «Эх, жалко! Такой хороший был сон!» — расстроился парень, в досаде стукнул кулаком по дереву, и оно вдруг переломилось пополам.

«Эге-ге, так это был не сон?! — ахнул бывший шлимазл, а ныне сильнейший во всем свете богатырь. — Ну держитесь все, кто меня обижал!»

До утра он развлекался тем, что сначала переломал на лесопильне все бревна, а потом поменял местами колокола на православной и католической церквях. То-то, подумал, будет смеху, когда католическая колокольня загудит «бум-бум», а православная тоненько отзовется «бем-бем», и поп с ксендзом подумают, что они рехнулись. (Мы ведь уже говорили, что ума у Шимшона было немного).

Полдня силач гонял по улицам своих обидчиков. Накостылял одному, другому, а когда на него накинулись гурьбой, расшвырял и гурьбу. Потом все парни попрятались, и бить стало некого. Сделалось Шимшону скучно. Он хотел поговорить с девушками, похвастать своей силищей, но разбежались и девушки.

Когда пришло время обедать, богатырь в одиночку разгрузил баржу с кирпичами, получил за это десять рублей, накупил на всё сладкого цимеса и обожрался им до поноса. Поэтому ночью, вызвав нечистую силу, Шимшон попросил скорей его вылечить. Глаз он уже не зажмуривал и увидел лилина во всем ужасном обличье, но не испугался, потому что очень мучился животом, и какая важность, хорош ли собою врач, лишь бы лечил.

Вылечить-то Шцч его быстро вылечил, но желание было потрачено.

Назавтра Шимшон бродил по местечку злой-презлой. После вчерашнего все от него шарахались.

К ночи он уже знал, чего попросит.

«Хочу быть красивым! — потребовал он. — Чтобы какая девушка на меня ни посмотрит, сразу же до смерти влюбилась бы!»

«Красота бывает разная, — ответил Шцч. — Ты которую хочешь? Я видел в королевском дворце в Варшаве статую Аполлона. Многим нравится. Желаешь стать таким? А то давай сделаю тебя в точности таким же, как я. Передо мной ни одна баба устоять не может».

«Спасибо, но лучше сделай меня таким, как этот, Аполлон», — сказал Шимшон.

Никаких перемен он в себе не почувствовал, только волосы немного зашевелились, в носу защипало и подбородок зачесался. Зеркала у Шимшона не было, да и что проку от зеркала ночью? На рассвете он посмотрелся на себя в лужу — ничего особенного не разглядел, разве что голова закудрявилась. Засомневался. Может, зря он в греки попросился?

Но стоило Шимшону дойти до местечка, и первая же встречная девушка, шедшая от колодца, уронила ведро, сказала «ой!», уставилась на кудрявого юношу и прикрыла рот углом платка. Была она некрасивая, и Шимшон останавливаться не стал, а лишь расправил свои широкие плечи и пошел дальше селезнем.

Оглянулся — а девушка сзади идет. И другая через двор бежит, простоволосая. А из окошка глядит третья, рот разинут.

Пока Шимшон дошел до базарной площади, за ним целый девичий полк выстроился.

А на площади стало того хуже.

«Ой, кто это? Неужто наш Шимшончик? Ах, сахарный! Ах, яхонтовый!» — неслось со всех сторон. Замужние бабы были еще хуже девушек. Те хоть стеснялись, издали любовались, а женщины — которая за локоть возьмет, которая ущипнет, и особенно кудрявой голове доставалось, прямо загладили всю.

Кинулся Шимшон бежать — за ним толпа. Визжат, голосят. Хорошо ноги сильные — оторвался.

Вчера от него все прятались, сегодня он от всех. Ох, тяжко на свете жить при великой красоте!

Опять он еле дождался ночи.

Вынул бумажку, прочел имя лилина, и, когда тот явился, хотел попросить убавить красоты вполовину или даже более того, потому что если за тобой побежит полплощади, это все равно много.

Но Шцч нынче повел себя не так, как прежде.

Не успел Шимшон рта раскрыть, как черт выхватил у него из руки бумажку и сожрал.

«Надоело мне, — говорит, — твои глупые желания исполнять. Обычно как? Если кто разгадал мои имена, так это мудрец. И просит чего-нибудь мудрого. А ты дурак дураком. Поди, без бумажки и не выговоришь моих имен?»

«Выговорю! Ты Шцч!»

«А полностью? То-то!»

И лилин засмеялся.

«Вот что, дурень. Являться к тебе я больше не буду, но нынче, коли уж я вызван, желание твое исполню. Оно будет последнее, так что подумай хорошенько».

Шимшон растерялся. Не тратить последнее желание на то, чтоб поубавить красоты, у него ума хватило, а попросить прибавить мозгов — на это уже нет.

«Ой, я не знаю. А чего другие люди просят, когда у них только одно желание?» — пролепетал он.

«Которые подурнее — богатства, — отвечал лилин. — Которые побашковитей — власти. Потому что, если у человека власть, богатство само придет. У тех же богатых отобрать можно». А какой еще совет, позвольте вас спросить, может дать черт?

«Да, власти хочу! — обрадовался Шимшон. — Над всем нашим краем. Сделаешь?»

«Чего проще? Будь завтра ровно в полдень в Городе, на мосту», — велел Шцч, помахал рукой на прощанье и растворился во тьме, где ему самое место.

До Города, управлявшего всем краем, путь был неблизкий, и Шимшон сразу пустился в дорогу. В родном местечке, где мужчины бегали от него, а сам он бегал от женщин, жить бедняге теперь все равно было нельзя.

Свое чересчур красивое лицо юноша измазал сажей, чтоб встречные девушки не докучали обожанием. Крепкие, как у лошади, ноги меряли версту за верстой, и до нужного места путник добрался раньше назначенного часа.

В Городе — а это был очень большой город — Шимшон никогда раньше не был. Он дивился тому, что дома поставлены один на другой, что улицы вымощены камнем, а люди нарядны, и сколько их! Тыщи!

Встал он на мосту через широкую реку, стал ждать, сам не зная чего. Вдруг видит, все снимают шапки, кланяются. Едет лаковая коляска, сверкает, как хромовый сапог. На козлах кучер что твой генерал, а белые лошади — прямо невесты в венчальных платьях. Сзади сидит человек-золотые-плечи, сам мрачнее тучи, ни на кого не смотрит, на поклоны не отвечает.

То был наиглавнейший начальник всего огромного края, назывался он Губернатор. Мрачен он был оттого, что месяц назад у него помер ближний еврей, правивший все казенные дела, и теперь они пришли в полный беспорядок.

Известно ведь, что при всяком мало-мальски важном губернаторе обязательно состоит мудрый еврей, который подсказывает начальнику, что ему делать и чего не делать. Этот советчик настоящий правитель и есть, губернатор же только молебны стоит и парады принимает — тоже, между прочим, работа не позавидуешь.

Почему обязательно еврей, спросите вы? А как иначе? Если губернатору взять в главные советчики какого-нибудь пана, тот сразу начнет шампанское пить, кутежи устраивать, к цыганам ездить, драться из-за барышень на дуэлях, ему и делами заниматься будет некогда. А видели вы еврея, чтоб ездил кутить к цыганам да дрался на дуэлях? То-то.

Закавыка тут одна: как подыскать правильного еврея, а то возьмешь неправильного (таких ведь тоже полно) — и тогда уж лучше бы советчик пил и кутил.

Над этим Губернатор и кручинился, боялся ошибиться.

Доехал он до середины моста, и вдруг лошади, доселе смирные, как захрапят, как вздыбятся! Да кинулись к перилам, да напролом, да бух с моста! (Сами догадываетесь, чьих это козней дело).

Кучер, тот сразу с козел слетел, в реку упал и потоп, а Губернатор за сиденье уцепился. Только не миновать бы погибели и ему, если б некий молодой человек с перепачканным сажей лицом не ухватил коляску за заднее колесо. И что вы думаете? Удержал!

Лошади висят, восемью ногами дрыгают, над ними коляска болтается, в ней кое-как держится Губернатор ни жив ни мертв, а наш Шимшон (кто ж еще?) одной рукой за перила взялся, другой за колесо и даже не кряхтит.

На мосту, конечно, шум, крики, полиция набежала, а чем тут поможешь? Вот-вот выпадет его превосходительство, и конец ему.

Шимшон кричит Губернатору:

«Что ты вцепился? Давай или туда, или сюда. Можешь — наверх карабкайся, я тебя подхвачу. А нет — прыгай в воду. Иначе так и будешь висеть. Я коляску долго держать могу».

«Не могу вскарабкаться, сил не хватает! — вопит Губернатор. — И прыгнуть не могу. Плавать не умею!»

«Я за тобой прыгну, вытащу!»

Делать нечего. Губернатор прыгнул. А Шимшон коляску качнул, в сторонку отшвырнул, чтоб она тонущему на голову не свалилась, и тоже — плюх! Схватил превосходительство за золотой воротник, доставил на берег.

Губернатор воду изо рта выплюнул, встряхнулся, давай своего спасителя обнимать. «Ты, — говорит, — и богатырь, и герой, и умом остер. Как славно придумал-то, чтоб я в реку прыгнул! А то я так колбасой и болтался бы на виду у всего Города. Это мне, Губернатору, стыд и срам. Эх, кабы ты был еврей, взял бы я тебя в свои главные советчики!»

Только тут Шимшон и сообразил, зачем его лилин на мост послал. «А я, — говорит, — еврей, звать меня Шимшон Шапиро».

Обрадовался Губернатор — не сказать как. «Ну, — говорит, — Шимшон Шапиро, теперь остается только чтоб губернаторша тебя одобрила».

Как раз и жена его из дворца прибежала, сказали ей, что с мужем беда. Покричала она, поахала, в обморок упала, дали ей нашатырю — все как у благородных дам положено. Потом показал ей Губернатор Шимшона. «Как-де тебе, душенька, такой еврей, если я, предположим, его в советчики возьму?»

А у нашего героя, пока он в реке был, с лица вся сажа сошла. Губернаторша посмотрела, зарумянилась и говорит супругу: «Попробуй только кого другого взять!».

Так Шимшон-шлимазл стал правителем всего того обширного края.

В первый же день пришлось ему решать тяжбу, с которой совсем измучился главный судья, никак не мог вынести приговор.

У судей оно ведь как устроено? Когда одна из сторон сунула больше, чем другая, все просто. Решил дело в ее пользу, и хорошо. Если обе стороны пожадничали, ничего не дали, либо нет у них денег судью уважить, ему тоже нетрудно. Признаёшь виновными и ответчика, и истца, чтоб другим неповадно было.

Тут же тягались между собой богатый помещик с богатым купцом. Один дал тыщу, и другой дал тыщу, вот судья и растерялся. Решать надо было по законам, но для этого их же все прочесть нужно, а на шкаф, в котором законы хранятся, и посмотреть страшно — сколько там книг. Один только еврей-советчик их не боялся, и когда он помер, тяжба остановилась.

Приходит судья к новому губернаторскому советчику, говорит: так, мол, и так, выручайте, ваше еврейское превосходительство. Сделайте милость, посмотрите, как там в законах про эту закавыку растолковано.

Шимшон на шкаф с книгами глянул, да поскорей от него отвернулся. Страшно стало. «Чего, — говорит, — там смотреть. Я и так знаю. Ведите этих, которые судятся». «Истца с ответчиком?» «Вот-вот, их».

Приходят помещик с купцом, начинают каждый свою правду доказывать. Шимшон слушает, ничего понять не может.

Почесал макушку, спрашивает помещика: «Ты кого больше чтишь: царя-батюшку или царский герб, орла с двумя головами?».

Тот отвечает: «Больше всего чту царя, как я есть верноподданный его величества помещик».

«А ты?» — спросил Шимшон купца.

Тот подумал-подумал, в чем тут подвох, и говорит: «А я превыше всего чту герб, потому что его почитает сам царь».

«А в Бога вы оба веруете? — продолжает Шимшон. — Верите, что Он никогда не ошибается?»

Верим, отвечают. Нельзя не верить.

«Вот и хорошо».

Взял Шимшон серебряный рубль, подкинул вверх. «Коли царем упадет — значит, Бог в пользу помещика решил, а коли орлом — в пользу купца. Ему, Богу, видней».

Рубль упал царем кверху, и купец спорить с Богом не насмелился. Так трудная тяжба и разрешилась.

Главный судья обрадовался, постановил, чтобы все трудные тяжбы отныне только так и велись. Теперь в судах кидали монету, и Бог сам поворачивал ее орлом или решкой, а кто недоволен — подавай апелляцию на Всевышнего, коли тебе охота. Волокита в судах закончилась, и весь край славил нового губернаторского еврея.

На второй день Губернатор собрал всех чиновников для решения накопившихся дел. Пришли сто начальников, у каждого по сто папок, в каждой сто бумаг, и на каждой прописано, что надо запретить, а что позволить, в какой цвет можно красить заборы, а в какой нельзя, в какой день и с какого часу чем торговать, какие когда наряды надевать, какими словами позволительно и непозволительно ругаться, и еще много всякого разного.

Губернатор говорит: «Что делать будем, Шимшончик? С которой папки начнем?».

Тот давай чесать макушку — вдруг сызнова какая мысль придет. Нет, не пришла.

«А ну их всех, — говорит тогда. — Пусть уходят со своими папками и без вызова больше никогда не появляются. Ничего запрещать и позволять не надо».

«Как так? Разве можно людям ничего не запрещать и не позволять? Этак они черт знает чего наворотят!»

«Вот когда наворотят, тогда и будем думать», — сказал Шимшон.

«Гениально!» — восхитился Губернатор, которому такое в голову не приходило. Как замашет руками на чиновников, будто на гусей: кыш, кыш отсюда! Они и пошли.

И стало всем жителям края привольно. Всяк красил свой забор в цвет, который ему люб, всяк торговал когда хотел, без опаски затевал новое дело, а коли где случалось какое безобразие, его там же, на месте, исправляли, не спрашивая у Губернатора.

В общем, всем было хорошо. И народу, потому что ему всегда хорошо, когда начальство не докучает, и Губернатору, потому что дела решались сами собой и можно было жить в свое губернаторское удовольствие.

Шимшон прослыл самым мудрым евреем на свете. По праздникам он выходил к народу на площадь и завязывал узлом железные кочерги, ломал подковы, подбрасывал кверху пятипудовые мешки с мукой. За это его любили еще больше. «Какой он умный!» — говорили мужчины. «А какой красивый!» — вздыхали женщины.

Они, женщины, только и омрачали Шимшону жизнь — проходу ему не давали, но тут уж было ничего не поделать. Как говорят гои, у каждого свой крест. А в Талмуде, который писали люди поумнее нас с вами, про такое сказано: «Слишком много хорошего — это плохо, ибо всего должно быть в меру, даже хорошего». Но разве кто-нибудь на свете это понимает, ой-вей?

Может быть, только китайцы, и то навряд ли.

Красный Орел полетел на север над горами и летел так до самого рассвета, пока не начались прерии.

Трусливый Путник висел головой вниз, выл от ужаса, прощался с жизнью. Он боялся и свиста ветра, и высоты, а больше всего Бес-Бигана, слух о котором докатился и до Великой Равнины.

Бес-Биган, Железный Бизон, явился на землю мстителем за своих собратьев бизонов, на которых охотятся люди. Он сам охотился на людей. Как увидит человека, несется к нему, поддевает железным рогом и тащит так день или два, пока жертва не умрет, а потом затаптывает тело острыми копытами в кровавую кашу, так что нечего и похоронить.

Те края называли Страной Кротов, потому что люди живут там по-кротовьи: не в вигвамах, а в земляных норах. Чуть только заслышат вдали стук копыт Бес-Бигана — сразу прячутся.

И вот внизу, на травяной равнине показался бугор, на котором посверкивала искра. Орел стал снижаться, и стало видно: это не бугор — это громадный бизон, и сверкает его железный рог. На втором роге кто-то висит, дрыгает руками и ногами, издает жалобные крики.

Закричал и Трусливый Путник — ему сделалось жутко. Вопль его был так пронзителен, что от неожиданности вскрикнул и Красный Орел. Его клюв разжался, и юноша камнем рухнул вниз.

Он пролетел, рассекая воздух и вопя от ужаса, но не расшибся о твердую землю, а упал на что-то упругое. То была спина Железного Бизона. От удара она хрустнула — переломился хребет, и Бес-Биган издох.

Но Трусливый Путник этого не узнал, потому что от сотрясения и страха лишился чувств.

Очнулся он оттого, что кто-то осторожно гладил его по лицу.

Открыв глаза, Трусливый Путник увидел, что лежит на бизоньей туше, а вокруг стоят люди и глядят на него с благоговением.

Пронзенного рогом человека рядом не было. Должно быть, Красный Орел унес его в свои горы.

— Он жив! Победитель-Железного-Бизона жив! — закричали вокруг. — Слава нашему спасителю!

И Трусливый Путник догадался, что это люди-кроты. А еще он узнал, что у него теперь новое имя.

Победителя-Железного-Бизона с почетом уложили на разукрашенные носилки и понесли по полю, крича: «Слава герою! Мы больше не будем жить под землей и кормиться мышами!». Четверо воинов тащили на скрещенных копьях отрубленную бизонью голову с железными рогами.

И вокруг все радовались, ликовали, сооружали на приволье высокие вигвамы.

В честь того, кто избавил кротов от Зла, был устроен всенародный пир. Старейшины племени сказали:

— Хао, Победитель-Железного-Бизона! Женись на Утренней Росе, прекраснейшей из наших дочерей, и будь нашим вождем! С тобой мы можем никого и ничего не бояться!

И привели девушку, от красоты которой солнце засияло еще ярче, и посадили рядом с юношей. Больше всего ему понравились ее длинные-предлинные волосы, каких не бывает у женщин племени круглоголовых.

Вечером их оставили вдвоем в свадебном шатре из золотистых лисьих шкур. Утренняя Роса поклонилась нареченному и сказала:

— Как я счастлива стать твоей женой, Победитель-Железного-Бизона! Как счастлив наш народ, что у него теперь такой вождь!

Она поклонилась и хотела снять с него мокасины, но он поднялся и грустно молвил:

— Я не хочу зваться именем, которое лжет, потому что, когда я умру, Большой Отец назовет меня иначе.

— Какое же твое настоящее имя, которое не лжет? — удивилась Утренняя Роса.

— Никого я не побеждал. Я Упавший-с-Неба. И я уйду, потому что такая красавица заслуживает настоящего героя, а твой народ заслуживает настоящего вождя.

Он вышел из вигвама, а Утренняя Роса бежала за ним и говорила:

— Мне нравишься ты и нравится твое имя, Упавший-с-Неба. Мне все равно, герой ты или нет. Не хочешь быть вождем — пускай. Мне довольно, что ты будешь моим мужем.

Но он не внял ее уговорам, потому что знал, что не достоин любви такой прекрасной девушки, а значит, однажды она разлюбит и назовет именем, которое ему не понравится.

Упавший-с-Неба ушел, провожаемый слезами Утренней Росы. Путь его лежал дальше на север. Можно было повернуть обратно — новое имя не было стыдным, но оно у всех вызывало бы вопросы. Что ж, всю жизнь каждому объяснять, как он попал на небо и почему оттуда упал? Имя не должно быть вопросом, оно — ответ: кто ты и что ты.

Упавший-с-Неба шагал через прерию, останавливаясь только на ночевки, и через много дней добрался до лесной страны.

Там, в глухой чаще, его обступили нивесть откуда появившиеся люди. Они были порывисты в движениях и все время крутили головами. Речь их тоже была быстрой.

— Кто ты? Откуда? Куда? — затараторили они.

— Я Упавший-с-Неба, — успел он ответить только на первый вопрос, и его сразу перебили:

— С какого неба? Что такое небо? Наверно ты Упавший-с-Дерева?

И он понял, что они не видят неба — оно закрыто от них густыми кронами деревьев.

— А вы что за народ? — спросил он.

— Мы быстроголовые.

— Почему вас так зовут? Наверное, вы очень быстро соображаете.

— Нас так зовут, потому что мы быстро вертим головами, — был ответ.

— А зачем?

— Чтобы вовремя увидеть Лесного Хозяина и убежать. У нас еще и очень быстрые ноги, поэтому иногда нас зовут быстроногими.

И юноша узнал, что он попал в Страну Великого Гризли. Это медведь-людоед высотой в три человеческих роста. Быстроголовые его очень боятся и поэтому всегда начеку: лишь только услышат тяжелую поступь когтистых лап, сразу убегают.

— Почему же вы не убьете этого гризли? — удивился Упавший-с-Неба. — У вас есть луки, есть томагавки, вас много, а он всего лишь медведь, хоть и большой.

Люди сказали:

— Мы могли бы собраться кучей, накинуться на него и убить, но тогда наши дети разучатся быстро вертеть головами и быстро бегать, а это — наша традиция, завещанная нам предками. Мы ею гордимся. Мы не хотим быть обыкновенными, похожими на другие народы.

— А почему?

Но лесные люди вдруг разом повернули свои головы назад, как умеют делать только совы, и бросились наутек, да так быстро, словно провалились под землю: были — и не стало.

Упавший-с-Неба тоже повернул голову — и задрожал. Из зарослей, треща сучьями, вышел огромный-преогромный серый медведь, увидел человека, издал оглушительный рык и поднялся на задние лапы. Он навис над замершим от ужаса юношей, оскалил острые, как нож, клыки, занес лапу, немного помедлил и почесал когтями затылок.

— Какой-то ты не такой, — проревел Великий Гризли. — Почему ты не убежал, как остальные? Разве ты меня не боишься? Кто ты?

— Я Упавший-с-Неба, и я очень тебя боюсь. А не убежал я, потому что у меня медленно поворачивается голова и у меня небыстрые ноги, — обреченно ответил юноша. Он ведь был хоть и робкий, но честный.

— Это хорошо, что ты меня боишься, — успокоился Великий Гризли. — Я люблю, когда меня боятся. Давай, поори от ужаса, а потом я тебя растерзаю и сожру. Всегда так делаю.

Юноше очень хотелось заорать от ужаса, но он не стал, потому что еще больше, чем медведя, он испугался, что Большой Отец ему скажет: «Иди ко мне, Орущий-от-Ужаса». Лучше уж погибнуть Упавшим-с-Неба.

И он сказал:

— Я кричать не буду. Жри меня так.

— Нет, так мне невкусно! — Медведь топнул лапой. — Ты меня обманул! Ты меня не боишься! А тот, кто не боится, не выделяет пот страха! Я не могу есть сухое мясо без соуса! Трясись, ори, потей!

— Не буду.

Упавший-с-Неба стал смотреть не на ужасное чудище, а вверх, где среди листвы немножко просвечивала синева. Он приготовился к тому, что сейчас будет очень больно, зато потом Большой Отец позовет его туда, где никогда-никогда не заходит солнце.

— Ах вот ты как! Даже смотреть на меня не хочешь?! Лучше останусь голодным! Тьфу на тебя, тот, кто не убегает! — обиделся Великий Гризли, развернулся и затопал прочь.

Так юноша узнал, что его теперь зовут: Тот-Кто-не-Убегает. И очень обрадовался. С таким именем нестыдно вернуться домой.

Он запел и легким шагом пустился в обратную дорогу. А лесные жители до сих пор всё вертят головами и быстро убегают — берегут свою древнюю традицию и гордятся ею.

Тот-Кто-не-Убегает шел сначала лесом, потом прерией, потом горами, потом Великой Равниной, и вот уже вдали показались родные места. Он гадал, кого из сородичей встретит первым, кому назовет свое красивое имя.

Но среди высоких трав, близ чистого ручья, ему повстречалась девушка какого-то другого народа. Он сразу это понял, потому что девушка была не бритоголовая, а с волосами — недлинными, едва достигавшими плеч, но очень красивыми. И лицо у нее было такой красы, что юноша сразу забыл об Утренней Росе, по которой вздыхал все минувшие месяцы.

— Кто ты, несказанно красивая девушка? — спросил он.

— Я Нестригущая Волосы, — ответила девушка, и оказалось, что она все-таки из круглоголовых, просто уже целый год не стрижет волосы.

— Мне надоело смотреть в воду на свою лысую голову, — сказала она. — Это уродливо. Я очень боюсь Волосатого Страха, но еще больше я боюсь уродства. Поэтому я ушла от наших и живу одна в шалаше на берегу ручья. Каждый день мои волосы становятся немножко длиннее. Я смотрю на свое отражение и радуюсь. Когда колдун наконец меня найдет, по крайней мере я умру красивой. И Большой Отец не крикнет мне: «Эй, Лысая Уродина, ты будешь пугалом, которое отпугивает злых духов от моих кущ!».

— Позволь мне остаться с тобой, — попросил юноша. — Я тоже хочу смотреть, как твои волосы каждый день становятся длинней, и радоваться.

— А как тебя зовут? — спросила Нестригущая Волосы.

Он ответил, его имя ей понравилось, и они стали жить вместе.

Утром он говорил: «Твои волосы еще чуть-чуть отросли», и оба радовались, и были счастливы.

Но однажды ночью они пробудились в своем шалаше оттого, что громко зашелестела трава. Дул ледяной ветер, гнал над землей серый туман, и из него выплыло черное косматое видение с горящими огненными глазами. То был колдун Пахин-Икопа, Волосатый Страх.

— Беги, прячься! — крикнул юноша.

Нестригущая Волосы вскочила, но обернулась:

— А ты?

— Я не могу. Я же Тот-Кто-не-Убегает. А ты беги, спасайся!

Но бежать было поздно, да от Волосатого Страха и не убежишь. Поэтому Нестригущая Волосы прыгнула в ручей и спряталась под ветвями плакучей ивы.

Пахин-Икопа увидел перед собой стоящего человека и обрадовался.

— Хохо! Храбрец! — прошипел он леденящим шепотом, от которого трава покрылась инеем. — Давненько мне не попадались храбрецы!

— Я не храбрец. Просто я — Тот-Кто-не-Убегает, — ответил юноша.

Но Пахин-Икопа не услышал, он ведь глухой.

— А где твое копье? Где твой томагавк? Почему ты просто стоишь и на меня смотришь? — удивился Волосатый Страх.

— У меня нет оружия. Скорее убивай меня, а то мне очень страшно.

И опять колдун не услышал.

— Э, э, что это ты сложил руки на груди и шевелишь губами? Ты знаешь какое-нибудь нехорошее заклинание? — забеспокоился Пахин-Икопа. — Не напускай на меня чары!

Колдун испугался. Чем страшнее страх, тем он трусливей.

— Иди своей дорогой, ты мне не нужен, — прошипел Волосатый Страх. — Мне нужна только девушка, я чую запах ее волос, она где-то совсем близко. Уходи!

— Не могу, — пролепетал юноша. — Если я уйду, меня будут звать Тот-Кто-Уходит, а это очень плохое имя.

Он сделал шаг вперед, чтобы не поддаться искушению, не удрать.

— Ой, он шевелит губами! Он произносит заклятье! Он приближается ко мне! — еще больше перепугался Пахин-Икопа да попятился. — Не надо! Не шевели губами, не приближайся! Чего ты хочешь? Я всё сделаю! Хочешь, я исчезну из этих мест и никогда сюда не вернусь?

Юноша кивнул. Он не мог говорить — так ужасен вблизи был Волосатый Страх.

— Спасибо! Спасибо! — выдохнул облако студеного пара Пахин-Икопа. — Я исчезаю!

Подхватив свой плащ из скальпов, он понесся над пеленой тумана прочь. И навсегда сгинул.

— Зачем ты назвался мне не своим именем? — спросила Нестригущая Волосы, раздвинув ветви ивы. — Ты не Тот-Кто-не-Убегает! На самом деле тебя зовут Побеждающий Страх! Нехорошо обманывать девушку! Если б я знала, кто ты, давно вернулась бы в деревню и мы жили бы не в шалаше, а в удобном вигваме! Но я прощу тебя, если ты дашь мне руку и поможешь подняться на берег. Я промокла и мне холодно.

Он помог ей подняться на берег, она его простила, и они жили вместе много-много лет.

Побеждающий Страх совсем не страшился дня, когда Большой Отец позовет его к Себе, ибо чего бояться человеку с таким именем? А у Нестригущей Волосы ее локоны росли и росли, отчего она делалась всё прекрасней. Девушки племени баасцицинов тоже перестали брить головы и оказались такими красивыми, что к ним сватались женихи со всей Великой Равнины, предлагая за невесту десять, а то и двадцать бизоньих шкур.

Давно это было. Теперь-то всё совсем, совсем по-другому.

Чики, как обычно, рассылал в торговые центры всех маленьких городов Америки тизер-презентацию своей Бизнес-Идеи. Идея состояла в том, что в месте, где скучно живется, торговый центр должен превратиться из большого магазина в центр вообще всего — полезного, увлекательного, важного. Он станет для людей вторым домом, они захотят проводить там каждую свободную минуту, причем необязательно тратя при этом деньги, ибо любовь публики — тоже капитал, который всегда можно обратить в прибыль. Проект назывался «Американская мечта», ведь американцы мечтают не о том, чтоб получить много денег, а о том, чтобы при помощи денег получить много счастья. Торговый центр получит много денег, посетители получат много счастья, и все будут с прибытком.

Сегодня Чики отрабатывал штат Техас, все его 244 городка с населением от десяти до ста тысяч. Он знал, что 90% его писем попадут в спам, а на остальные или никто не ответит, или попросят прислать подробный план-проспект, чего делать ни в коем случае нельзя — украдут идею и ничего не заплатят.

И вдруг зазвонил мобильник, причем пропечатался техасский номер. Такого никогда еще не случалось.

— Проект «Американская мечта», — сказал Чики в трубку со всей возможной солидностью. — Чем мы можем помочь?

— Тем, что перестанете рассылать вашу презентацию по всему свету. Рыбка уже клюнула, — ответил голос, жующий слова, как это делает герой сериала «Техасский рейнджер».

Вечером Дики зашла в «Одинокий всадник» позже обычного и удивилась, что за столиком номер четыре никого нет. Чики и Мики всегда ее там ждали.

— Скажи ребятам, что я была, но не смогла остаться, — сказала она бармену. — Вот деньги, поставь им полдюжины пива. Пусть выпьют за меня. Я отправляюсь в Голливуд! Мне обещают роль! В кино! Главную!

Тут появился Мики.

— Ты не поверишь! — крикнул он. — Мою игру взяли в работу! Я только на минутку. Ночным рейсом лечу в Силиконовую Долину!

Через минуту ворвался и Чики.

— Я по дороге в аэропорт! Лечу в Техас! Осуществлять «Американскую мечту»! Я буду перезапускать шоппинг-молл в городе с населением пятьдесят тысяч человек!

Они обнялись, заплясали втроем под старую ковбойскую музыку, пожелали друг другу удачи и разлетелись всяк в свою сторону.

Каждый из друзей очень боялся, что видит чудесный сон. Проснешься, а никакого волшебства нет, Удача привиделась, Успех оказался миражом.

Дики сошла с самолета на другом краю Америки, готовая к тому, что ей скажут: «Извините, мисс, произошла ошибка. Вот вам билет эконом-класса и небольшой чек за доставленное беспокойство. Летите обратно».

Мики трясся, что в Страну Оз — так ему представлялась Силиконовая Долина — его пригласила не добрая фея, а злая ведьма, чтобы украсть у него игру и оставить ни с чем.

Чики же в самолете как следует изучил приложение к контракту, обнаружил пункт, набранный очень маленьким шрифтом, где говорилось, что договорные отношения с ним могут быть в любой момент разорваны без предупреждения, и напугался, что им попользуются, а потом дадут пинка.

Но в аэропорту бледную Дики встретил длинный-предлинный «кадиллак» и отвез на студию.

Великая Глинда Витч поцеловала Мики и познакомила его с командой первоклассных программистов, которые будут на него работать.

А настороженного Чики прямо у трапа заключил в объятья такой сердечный джентльмен в такой огромной шляпе, что все опасения сразу рассеялись.

И у всех троих началась несказанно интересная жизнь.

Дики блестяще прошла пробы и получила главную роль в картине про самую первую «Мисс Америка», завоевавшую этот титул сто лет назад. Каждый день ее снимали в новом наряде, один умопомрачительней другого, и все вокруг говорили, что рождается звезда.

Игра, которую разрабатывала команда Мики, получила финансирование сначала по второй, затем по первой и наконец по топовой категории. И тут же возникла идея создать целую линейку игр-сиквелов.

Чики не спал целыми сутками, превращая торговый центр в храм счастья, и о новом чуде писали газеты всего графства, а затем и всего штата. Когда потребовались дополнительные средства, немедленно нашелся инвестор, который предложил создать такие же центры по всему Техасу.

Нечего удивляться, что свободного времени у трех друзей совсем не было. Они даже не перезванивались, а только изредка переписывались в чате.

Так прошел почти год. А потом каждый получил красивый конверт, в нем открытка. Текст был один и тот же, отличалось только обращение.

«Дорогая Дики! (или «Дорогой Мики!», или «Дорогой Чики!»)

Через неделю исполнится ровно год с тех пор, как мы не виделись. Давай отметим это событие в том же самом месте. Мы все очень заняты, но в конце концов можем же мы устроить себе праздник! Иначе ради чего все наши достижения? Что это за успех, если нельзя выпить за него с друзьями?

Как всегда: половина девятого, столик номер 4.

Твои друзья».

Все трое ужасно обрадовались, потому что соскучились и потому что каждому захотелось послушать об успехах друзей и рассказать о своем.

«Жду не дождусь воскресенья!» — написала в чате Дики.

Так же ответили и двое остальных.

В следующее воскресенье вечером столик номер 4 в баре «Одинокий всадник» ждал гостей.

Кто-то зарезервировал всё помещение, так что зал был пуст. Лишь у стойки сидел седоволосый человек в потрепанной куртке — тот самый, кого год назад Чики принял за пьянчужку.

Как вы догадались, это был добрый миллиардер Илон Баффетт Гейтс Младший. Сегодня он опять отмечал день рождения. Он немного волновался, потому что приготовил красивую речь, а добрые миллиардеры к публичным выступлениям не привыкли — большие деньги не любят красивых слов.

Речь именинник записал в телефоне и собирался ее прочесть. Она была такая.

«Дорогие Дики, Мики и Чики! Год назад я сделал себе самый драгоценный подарок на свете — сотворил небольшое чудо. Ведь что такое чудо? Это удача, дар судьбы. Я дал каждому из вас шанс на успех, и вы этот шанс не упустили.

Знаете, кто спасет мир? Добрые волшебники, которые дарят людям шанс на успех. И сегодня я хочу сделать себе новый подарок. Я предлагаю основать Орден Добрых Волшебников. Приглашаю вас стать его первыми членами. Вы теперь тоже многое можете, каждый в своей сфере. Будем давать людям шанс на успех, потому что это и есть рецепт счастья. Давайте делать это не раз в год, а постоянно — как только встретим кого-то, кому для успеха нужно всего лишь немного удачи. Будем увеличивать количество успешных людей, будем принимать в наш орден новых членов, и мир постепенно сделается счастливей.

Спасибо вам за то, что натолкнули меня на эту идею. Очень надеюсь, что она вам понравится».

За одну минуту до половины девятого Илон Баффетт Гейтс Младший подошел к музыкальному автомату и бросил монетку, чтоб заиграла песня, давшая название заведению.

Но тут в дверь один за другим вошли трое рассыльных.

Первый доставил бутылку самого дорогого шампанского и записку от Дики: «Извините, ребята. Я уже была в аэропорту, но мне позвонили со студии, предлагают роль, о которой можно только мечтать. Выпейте за меня, чтоб всё срослось».

Второй привез бутылку самого дорогого коньяка и записку от Мики: «Сорри, гайз. У меня маленькая авария. Заглючила новая программа. Срок сдачи под угрозой. Всё поправлю, не проблема, но встреча откладывается. Гуляйте без меня».

Третий торжественно поставил на столик номер четыре бутылку пятидесятилетнего виски. «Не сердитесь, ребята, — писал Чики. — Пришлось в последний момент отменить поездку. Прилетает главный инвестор, хочет запустить мой проект на весь Южно-Центральный регион. Это шанс, который упускать нельзя».

Добрый волшебник сидел за столом один, пригорюнившись. Пил из трех бутылок попеременно шампанское, коньяк и виски.

Из автомата лилась песня: Success is a lonely Rider

Успех — одинокий всадник,Он едет издалека.Не нужен ему соратник —Дорога слишком узка.Мечтает усталый всадникО сказочном крае том,Где дом и вокруг палисадник,Волшебный, сияющий дом.Куда же ты едешь, всадник?И так ли твой путь хорош?Найдешь ли ты свой палисадник?И что ты вообще найдешь?

По пьяному лицу Илона Баффетта Гейтса Младшего текли слезы. Он впервые засомневался в том, что рецепт счастья — успех, и это поставило под угрозу всю его картину мира.

Но всякая сказка должна завершаться мудрым наставлением, иначе зачем нужны сказки? Так вот же оно. Никогда не смешивайте шампанское, коньяк и виски, ибо заканчивается это печалью.

Хотя есть на свете зелье и пострашнее алкоголя...

Разработкой новых сортов и видов дурманного вещества в Картеле занимался так называемый Институт, которым руководил «эль Хефе», то есть Шеф. То был чародей, постигший секреты самых вредоносных зелий, какие только есть на свете: не только наркотиков, но и приворотных снадобий, а также ядов и вирусов ужасных болезней. Все боялись страшного человека и прозвали его Брухо, что означает «злой колдун».

Каждому новому сотруднику хефе Брухо устраивал экзамен, чтобы определить место работы и должность. Подвергся испытанию и Пепе. Он очень опасался экзамена — не проверки химических знаний, а взгляда колдуна. Дело в том, что помимо тайного знания ядов Брухо еще и обладал «змеиным взором». Вы наверняка слышали, что всякий опытный волшебник способен заглянуть человеку в душу и увидеть то, чего обычный глаз не распознает. У добрых волшебников «голубиный взор», обнаруживающий в душе всё хорошее; у злых — «змеиный», высматривающий всё плохое. Поэтому добрый волшебник может сделать всякого человека лучше, чем он есть, а злой — хуже.

Чувствуя на себе пронзительный взгляд из-под густых седых бровей, Пепе поежился. И не напрасно.

Брови нахмурились.

— Какой-то он странный, — пробормотал Брухо. — Не за что зацепиться. Не нравится мне этот светлый фон, ни одного темного пятнышка…

У колдуна была привычка размышлять вслух. Но самые черные мысли он оставлял при себе. «Проверим, такой ли ты вундеркинд, как рассказывают, — продолжил он думать уже молча. — Дам тебе головоломную задачку. И если не справишься, отправлю-ка я тебя от греха в Крольчатник. Зачем мне сотрудники, в которых нет никакой червоточины? Это опасные люди».

«Крольчатник» был страшное место. Вроде тюрьмы, только хуже. Там на «кроликах», то есть на заключенных проверяли действие новых наркотиков: изучали побочные эффекты, ядоносность, привыкание и прочее.

— Вот тебе лаборатория, вот сырье. Изготовь новый сорт кокаина, лучше всех прежних, — велел экзаменатор, запер молодого человека в кабинете и приставил охрану.

Не прошло и часу — изнутри постучали.

— Готово! — крикнул из-за двери Пепе.

Шеф понюхал порошок, лизнул, сделал анализ и поразился: за невероятно короткий срок экзаменуемый сумел создать наркотик небывалой чистоты и мощности!

— Меня не обманули! Ты действительно гений! — воскликнул хефе. — Это объясняет, почему ты странный. Все гении немного чокнутые.

И он назначил новому сотруднику миллионную зарплату, создал для него специальную лабораторию и выделил красивый лимузин с личным шофером-телохранителем, чтоб тот берег гения как зеницу ока.

Телохранителя звали Карлито Бешеный, это был жестокий и свирепый сикарио, то есть профессиональный убийца. У него на руке было вытатуировано больше ста крестиков — по числу людей, которых Карлито отправил на тот свет. От синьора Брухо сикарио получил тайное задание: не спускать глаз с Пепе Абурридо, ибо от человека с душой без единого темного пятнышка можно ожидать чего угодно.

Хитроумный колдун опасался не зря.

У Пепе сразу же возник план, как избавить город от всех злодеев одним ударом. Очень просто: взять и отправить их в ад, где негодяям самое место. Сделать это Абурридо собирался в новогоднюю ночь.

По традиции в последний вечер года Картель собирал всех больших, средних и малых начальников на корпоративный праздник. Сначала официальная часть: отчет о том, сколько тонн кокаина распродано по всему миру и сколько на этом заработано миллиардов. Потом — банкет.

Всем сотрудникам организации строго-настрого, под страхом смерти (в Картеле всё было под страхом смерти) запрещалось самим употреблять наркотики. Ведь наркоман — ненадежный работник. И только единственный раз в году, на новогоднем банкете, делалось исключение. Всех угощали кокаином самой высшей пробы.

Гениальный химик Пепе получил от шефа задание приготовить для праздника порошок экстра-класса.

Абурридо быстро и без труда выполнил задание, но решил, что перед самым банкетом добавит в контейнер еще один ингредиент, от которого все уснут и никогда больше не проснутся. Все колдуны, все большие и маленькие злодеи сдохнут, и Картель прекратит свое существование. Город Медекальин освободится от чар, а мир — от главного поставщика проклятой отравы.

Если бы Пепе Абурридо осуществил свой план, всё так и произошло бы. И это стало бы ошибкой, которую издавна совершают герои, сражающиеся со Злом.

Дело в том, что Зло убить невозможно. Оно защищено особым заклятьем. Все вы, конечно, слышали сказки про заколдованных Змеев, у которых вместо отрубленной головы немедленно вырастает новая. А знаете, почему это происходит? Потому что от убийства Зло становится только сильнее, оно ведь кормится убийствами. Сколько раз случалось — не в сказках, а в истории — что доблестный рыцарь убивал жестокого Дракона и потом сам становился еще худшим Драконом. Да что говорить о рыцарях! В каждом школьном учебнике можно прочитать про героев, которые свергли ужасных диктаторов, а после тоже превратились в диктаторов, да таких, что люди вспоминали прежнего тирана с ностальгией.

Что бы случилось, если бы вся верхушка Картеля издохла? Среди рядовых бандитов началась бы грызня, и самый свирепый либо самый хитрый взял бы верх, и создал бы Картель заново, только на куче трупов. Или же освободившийся наркорынок захватила бы какая-нибудь другая мафия. В любом случае у Зла отросла бы новая башка, еще более зубастая и огнедышащая. И кем бы тогда оказался наш Абурридо? Просто отравителем.

Но у Пепе была не только светлая душа, которая чуралась убийства, но и светлый ум, который подсказал, что ничего хорошего скверными средствами не добьешься.

В миг, когда Пепе это понял, он и стал настоящим кудесником.

А в следующую секунду Абурридо впервые за всю свою жизнь рассмеялся. Ему пришла в голову идея, как победить Зло при помощи магической химии.

Это же так легко! Точно так же, как лаборатории сеньора Брухо производят яды Зла, нужно выработать яд Добра — волшебный химикат, который сделает злодея хорошим человеком! Не станет злодеев — не станет и зла!

Пепе Абурридо был еще совсем молодой кудесник, и он опять ошибся. Скоро вы поймете, почему. Но сначала давайте посмотрим, что из этой идеи вышло.

Маг химии поколдовал-поколдовал в своей лаборатории и изобрел препарат, который назвал «демьердизатором». Он относился к классу детоксикаторов, выводящих из организма вредные вещества-токсины, только действовал не на тело, а на душу, очищая ее от дряни и грязи: жестокости, подлости, коварства.

И опробовать свое изобретение Пепе решил на очень плохом человеке, который все время находился рядом — на своем охраннике Карлито Бешеном. Большего злодея трудно было себе и представить. Первую татуировку на руке Карлито сделал еще в двенадцатилетнем возрасте, когда ударом мачете зарубил собственную бабушку, которая не разрешала мальчику допоздна играть на видеоприставке. Когда Бешеный шел по улице, люди на всякий случай переходили на другую сторону, а поскольку он повсюду сопровождал Пепе, тот чувствовал себя зачумленным, и это ему сильно надоело.

У страшного сикарио всегда при себе была фляжка, Карлито то и дело потягивал из нее текилу. Туда Абурридо вечером, расставаясь с телохранителем, потихоньку и засыпал свое снадобье.

Наутро Бешеный приехал за своим подопечным как обычно, ровно в восемь утра, но кроме пунктуальности ничего обычного в нем не было. Во-первых, он напевал ласковую песенку «Беса ме мучо»; во-вторых, пропускал встречные автомобили и тормозил на красный свет; самое же поразительное — с его лица не сходила мягкая улыбка, от которой каменная физиономия, непривычная к такой мимике, будто шла трещинами.

Перед входом в лабораторию им встретилась дворняжка, каким-то образом проникшая на огороженную территорию Института. Еще вчера Карлито пристрелил бы ее — просто потому что ему нравилось убивать всё живое. А сейчас подозвал к себе, почесал за ухом и налил на асфальт текилы. Собака с удовольствием вылизала угощение и тоже осклабилась, завиляла хвостом, запрыгала по-щенячьи.

Абурридо понял, что его зелье работает, и очень обрадовался. Моментально скорректировал план победы над Злом.

Нужно будет на новый год подсыпать в кокаин не яду, а демьердизатора, и все картелевские начальники станут добрыми. Мафия превратится из подпольной злодейской организации в подпольную добродейскую организацию!

Однако в оптимистическом настроении Пепе пребывал недолго. Днем к нему в лабораторию по какому-то деловому вопросу заглянул хефе Брухо и обратил внимание, что телохранитель сыплет на подоконник крошки — кормит воробьев.

— Эй, Карлито, ты не заболел? — окликнул колдун Бешеного. А когда тот обернулся, посмотрел ему в глаза своим «змеиным взором» и сдвинул косматые брови — увидел, что черная душа стала светлой.

Брухо вынул из кармана золотой пистолет, полагавшийся ему по должности, и застрелил подобревшего сикарио на месте.

— Кому нужны профессиональные убийцы со светлой душой и добрым сердцем? — сказал он остолбеневшему Пепе. — Ничего, сынок, я назначу тебе другого шофера.

И Абурридо понял, что и этот способ борьбы со Злом не годится. Если всё начальство Картеля разом подобреет, в городе, в стране, да и в мире останется полным-полно других лютых злодеев-наркоторговцев. Зло сомкнет ряды и продолжит свое черное дело.

Кудесник растерялся и пал духом — с добрыми волшебниками это тоже бывает. Неужели же Зло вообще никак победить нельзя?

Но всякий умный человек потому и умный, что, во-первых, умеет учиться, а во-вторых, не останавливается, пока не найдет решение для мучающей его проблемы.

Так же поступил и Пепе Абурридо. Сначала он отправился на учебу, а потом…

Но нет, по порядку.

Учеба была вот какая. Все руководители отделов Картеля должны были время от времени расширять свой кругозор. Их отправляли на курсы. Поскольку Пепе занимался наукой и был оторван от практической деятельности по продаже наркотиков, Институт откомандировал его прослушать курс лекций по маркетологии. Там кудесник узнал, что миром, оказывается, правит не политика, а рынок. Кто постиг его очевидные законы и сокрытые тайны, тот и будет самым могущественным.

Тут-то к Пепе Абурридо и пришло озарение.

Он пытался зайти не с того конца!

Чтобы победить наркоторговцев, нужно изменить рыночную конъюнктуру! Не разрушить предложение, а устранить спрос!

Ведь Зло было бы бессильно, если бы в душе самых обычных людей не имелись лазейки, в которые оно всегда может пролезть. На Зло есть спрос всегда и везде — вот в чем корень.

Сначала кудесник собрался с помощью своего волшебного препарата вообще истребить на планете Зло. А что? Если в весь кокаин, производимый Картелем, подмешать «демьердизатора», первыми подобреют и просветлеют наркоманы. По статистике их на Земле триста миллионов человек. Из вчерашних «торчков» получится огромная интернациональная армия Добра!

Но Пепе представил себе триста миллионов слюнявых добряков, которые поют дворняг текилой и все время сладко улыбаются — поежился. К тому же всякому доброму волшебнику известно, что человека нельзя лишать выбора, он должен сделать усилие сам — иначе это будет не человек, а кукла. Зато помочь человеку можно и даже нужно, для того и существует добрая магия.

Новая химическая задача оказалась головоломней прежней, но, как уже было сказано, умный находит решение для любой головоломки.

Однажды Пепе явился к своему хефе с сообщением, что лаборатории удалось синтезировать кокаин невероятно высокого качества и очень привлекательной себестоимости. Название марки — «иллюминатор», потому что от этого волшебного порошка в голове будто включается разноцветная иллюминация. Брухо понюхал — и замычал от наслаждения. Ему показалось, что по комнате рассыпался чудесный фейерверк.

— Браво, гений! — закричал колдун. — Срочно созываю Совет Директоров! Мы переключаем все мощности на производство «иллюминатора»! Мы уберем с рынка всех конкурентов!

И убежал, приплясывая, хоть был человек старый и суровый. Очень уж ему стало хорошо.

Чудесный белый порошок нового сорта устремился самолетами и пароходами, в секретных контейнерах, во все филиалы Картеля и ко всем его партнерам.

Популярность «иллюминатора» была так высока, что остальные наркотики немедленно перестали пользоваться спросом и производившие их банды разорились. Всё наркозависимое население планеты хотело употреблять только «иллюминатор».

Однако Пепе не сказал своему хефе про самое главное свойство волшебного порошка. Он назывался «иллюминатором» не только из-за радужной иллюминации. Порошок открывал в мозгу всякого, кто его принимал, окошко, похожее на иллюминатор, через который смотрят на звезды космонавты. Человек от этого не делался добрее, он делался умнее. Умный ведь и есть тот, кто смотрит туда, куда имеет смысл смотреть.

Человеку не обязательно быть добреньким, злиться на всё плохое полезно и даже необходимо. А вот ум никогда и никому не мешал. Правы те, кто считает, что девяносто процентов всего зла на свете случается от людской глупости.

У обычных наркотиков есть синдром зависимости. В «иллюминатор» же был запрограммирован синдром независимости. Как только человек достигал определенного уровня умности, ему становилось ясно, что «иллюминатор» больше принимать незачем — мир вокруг и без того многоцветен и праздничен.

Тому, кто и так был недурак, обычно хватало двух-трех доз, полуглупому-полуумному требовалось семь-восемь, а совсем болванам приходилось разориться доз на десять или пятнадцать. Но потом все, как один, переставали покупать волшебный порошок. Потому что умнели.

Открытие, которое сделал Пепе Абурридо было поистине великим.

Для того чтобы победить Зло, не нужно его убивать и не нужно пытаться превратить его в Добро. Первое даст обратный эффект, второе размягчит мышцы Добра, ему станет не с чем бороться, и оно превратится в вялое благодушие. Мир без Зла — все равно что свет без тьмы. Как и зачем тянуться к свету, когда он везде и всегда? В чем тогда будет задача человеческой жизни?

Правильный рецепт обращения со Злом вот каков. Если уж Зло может делать только черную работу, пусть оно станет чернорабочим на службе у Добра, даже не догадываясь, на кого трудится.

Подпольные цеха Картеля производили «иллюминатор» в круглосуточном режиме, курьеры с массой предосторожностей доставляли спасительный порошок в тысячу разных мест, а тамошние наркодилеры продавали свой товар десяткам миллионов потребителей. И те становились умнее.

Скоро обнаружилось диковинное, необъяснимое с маркетологической точки зрения явление. Повсюду, куда поступал «иллюминатор», спрос на него сначала резко возрастал, а потом начинал постепенно снижаться и через некоторое время вовсе прекращался. Картелю приходилось искать другие рынки сбыта. Наркомафия проникала всё в новые и новые страны, осваивала новые города — и там повторялось то же самое: за всплеском продаж следовало их прекращение. Мир на глазах становился умнее.

«Иллюминатор» не применяли только работники Картеля — им ведь было запрещено употреблять наркотики. Но вот подошел следующий новый год. Совет директоров устроил для персонала долгожданный праздник. Все послушали отчеты и речи, поаплодировали новым производственным планам, а потом позволили себе расслабиться: угостились собственным продуктом. И увидели чудесную иллюминацию, и закричали от удовольствия. А поскольку Картелем руководили очень плохие, но очень умные люди, волшебный порошок подействовал на них прямо с первой же дозы. У них в мозгу открылся иллюминатор, через него полился чудесный свет звезд, и умные злодеи вдруг поняли, что быть плохим очень глупо. Все тебя боятся, но никто не любит — только ждут, когда ты ослабеешь, чтобы разом за всё расквитаться. И все друзья у тебя один противней другого. И твои дети подрастают какие-то порченые, одно от них расстройство. И денег у тебя куча, а счастья нет. На кой тогда оно всё нужно?

На стороне Зла в Картеле остались одни злые волшебники, а все обыкновенные люди, даже закоренелые убийцы, зажили другой жизнью. Одним словом, пропал кокаиновый Картель. Он впрочем и так скоро разорился бы, всё шло к тому.

Но вы не пугайтесь. Зло на свете не исчезло. Медекальинские колдуны отправились колдовать в другие места. Бороться со Злом вам все равно придется, никуда не денетесь.

Но теперь, когда вы знаете рецепт Пепе Абурридо, вам будет намного легче.

Особенно, если вы обладаете тайнами не только этого, но и Иного Света.