Солнце, прокатившись над последними девятиэтажками окраины, садилось в поле. Кузнечики пронзительным стрекотанием заглушили шум видневшейся за деревьями магистрали. Первый порыв прохладного вечернего ветра волной пробежал по высоким травам.

Я возвращался домой полевой дорогой мимо рощиц, постепенно приближаясь к первым дозорным башням жилмассива. Отсюда уже были видны снующие автомобили, толкающиеся на стоянке автобусы, медленно ползущий трамвай и мошкариные тучки людей на остановках. Казалось, все это было не только далеким, но и каким-то несерьезным, игрушечным, настоящее же было здесь, среди деревьев и в траве.

Справа из березовой рощи послышались детские голоса. Там о чем-то горячо спорили, иногда раздавались крики: «Кто его первый убил? Ты его первый убил?»

В войну играют, подумал я. И вдруг над деревьями высоко взметнулся огненный факел и над полем пронеслись раскаты реактивного грохота. Детишки с визгом выскочили из-за деревьев, но отбежали совсем недалеко, остановились и стали с интересом смотреть куда-то вглубь рощи.

Я бросился к ним, расшвыривая на ходу мясистые стебли каких-то кормовых культур. Вот ведь химики, прости, господи! Вечно им нужно что-нибудь поджигать да взрывать! Недавно только в больнице видел одного — уши обварил! Ну как нормальный человек может уши себе обварить?

До детишек было еще далеко, а я уже начал терять дыхание. Между тем, они снова стали приближаться к деревьям.

— Стойте! — закричал я. — Ну-ка, сейчас же идите сюда!

Но никто из них даже не оглянулся на мой авторитетный крик. Один за другим они нырнули в чащу. Когда я подбежал достаточно близко, на опушке осталась одна маленькая девчушка в синем брючном костюмчике.

— Вы чего это там взрываете? — с трудом переводя дыхание, спросил я.

Девчушка медленно обернулась и окинула меня оценивающим взглядом с ног до головы, как бы решая, стоит ли со мной вообще разговаривать, потом спокойно сказала:

— Это не мы, это Змей Горыныч.

— Ах, Змей Горыныч! А вот я сейчас вашего Змея Горыныча отберу, а вас всех сдам родителям. Вы что же себе надумали? Весь район хотите спалить?

Я решительно зашагал к деревьям. Девчонка смотрела на меня некоторое время, потом окликнула:

— Дяденька!

Я оглянулся.

— Ну?

— Дяденька, вы туда не ходите, вас там волк съест.

Я покачал головой.

— Неубедительно. Волка я не боюсь. И вообще, в твоем возрасте можно было бы придумать что-нибудь получше. Все, иди домой!

— Ничего я не придумываю! Вас же Венька не знает! А вдруг он решит, что вы — Кощей? Не ходите, дяденька. Вас может молнией убить.

Вот ведь бред какой, ни искры фантазии! Венька какой-то… старший, наверное, у них. Тоже, хорош гусь, морочит малышам голову. Ну, погоди, доберусь я до тебя!

— Не бойся, — сказал я девочке. — Волка тут никакого нет, выдумки одни. Знаю я вашего Веньку, врет он все!

Она посмотрела на меня с сомнением.

— Венька врет?

— Конечно. Здесь же город рядом, машины ездят, люди ходят, какие тут волки?

Девчонка, поглядев задумчиво в чащу, сказала со вздохом:

— Вот и я думаю, какие тут волки?

Она повернулась и медленно побрела вдоль рощи, на ходу вынимая что-то из кармана. Это был красный вязаный берет с кисточкой. Выхлопав его хорошенько о колено, она произнесла:

— Ну, нет, так нет, — надела берет и вдруг припустила бегом. Не успел я и глазом моргнуть, как она скрылась за деревьями.

Не задумываясь больше, я направился к центру рощи, рассчитывая накрыть там всю публику сразу вместе со Змеем Горынычем. Интересно, из чего они его сделали?

Рощица оказалась довольно густой. Я думал, что, сделав сотню шагов, смогу пересечь ее из конца в конец, но пока никаких просветов впереди не было видно. Кругом стояли довольно толстые деревья: березы, тополя, попадались даже сосны. Вероятно, это самый центр рощи. Однако, оглядевшись, я не заметил никаких признаков присутствия людей. Где же ребятишки? Откуда они устраивали свой фейерверк? Двигаясь все дальше, я рассчитывал вот-вот наткнуться на них. Бесполезно. Я только все больше и больше углублялся в какую-то непостижимую чащу. Во влажном сумраке меня окружали мощные стволы, покрытые мхом. Откуда-то слева доносилось пронзительное кваканье и тяжелые всплески, в воздухе пахло грибами. Я начинал не очень уютно чувствовать себя в этом лесу. Да, это, без сомнения, лес, ведь я тащусь уже минут пятнадцать, а все еще… Стоп! Это что такое?

Прямо передо мной, раскинув огромную крону, стоял узловатый, столетний, многообхватный дуб. Вот это да! Здесь, в Сибири, такой дубище! Да я такого и на картинке никогда не видел! Не может быть! Закинув голову, я стал обходить дуб кругом, перескакивая через толстые корни и ощупывая суровую кору.

Неожиданно за спиной у меня послышались торопливые шаги. Я оглянулся и увидел невдалеке тропинку, извивающуюся среди деревьев. По тропинке шла та самая девочка в красном берете, с которой я разговаривал на опушке. В руках у нее неведомо откуда появилась небольшая корзинка, перевязанная цветастым платком. Видимо, она очень спешила, время от времени тревожно оглядываясь, и совершенно не замечала меня.

— Эй, девочка! — крикнул я.

Она громко охнула, прижала к себе корзинку и припустила бегом.

— Да постой ты! — завопил я, выскакивая на дорожку. — Мне тоже к Веньке! Мне нужно ему срочно передать, что… это… как оно…

Но придумать я ничего не успел, девчонка в красном берете уже скрылась за поворотом. Вот бешеное дите. Ну ладно, по крайней мере, есть дорожка, пойду по ней. Я еще раз взглянул на дуб. Могучий красавец плавно покачивал ветвями, при этом где-то в глубине кроны что-то тихо позвякивало. Интересно, что там может быть, подумал я, вглядываясь в густую листву, но в это время послышался дробный приближающийся топот.

Это были не человеческие шаги, там, за деревьями, по дорожке бежал какой-то зверь. Уже слышалось его частое, хриплое дыхание, затем, громко стрекоча, пролетела потревоженная сорока. Я невольно посторонился и стал ждать, ощущая спиной какой-то неприятный холодок. И вот на дорожке взметнулась пыль, и из-за поворота прямо на меня выскочил огромный волк.

Это походило на сцену из «Собаки Баскервилей». Неестественно большой, не менее полутора метров высотой, зверь явно преследовал свою добычу, глаза его налились кровью, алый язык казался языком пламени, бьющим из страшной пасти, где ровным рядом сияли внушительные зубы.

Однако, увидев меня, волк мгновенно преобразился. Он затормозил сразу четырьмя лапами и остановился. На его морде промелькнули испуг и удивление, вообще он обладал богатейшей мимикой, недоступной обычным животным. Некоторое время он разглядывал меня, подбирая под себя задние лапы.

«Сейчас кинется! — подумал я. — А у меня даже палки никакой нет».

Но волк не кинулся. Вместо этого он длинно прокашлялся и неуверенно произнес:

— Я говорю… жара какая, туды ее… Дождичка бы, наверна… хорошо бы.

Голос у него был хриплый и немного дрожал.

Не скрою, я совершенно остолбенел. Господи ты, боже мой! Так ведь и чуяла душа чертовщину какую-то! Лес дремучий, дуб этот дурацкий, а теперь еще лучше — говорящий волк! Этого мне еще не хватало! Волк между тем опасливо поглядывал куда-то в лес, то на меня.

— Да-а… — снова заговорил он. — Места у нас тут замечательные… а недалече здесь болотце, уток — завались! Могу показать… Вы же, извиняйте за любопытство, охотник будете?

Он преданно хихикнул. Я вытер пот со лба и пролепетал срывающимся голосом:

— Собственно, нет.

Волк компанейски подмигнул мне:

— То-то я смотрю, ружья при ем нет! Стало быть, дровосек?

— Да, нет я… как бы это сказать…

— Угу, — он понимающе кивнул, — турист, значить.

Удовлетворенно покивав в сторону, он заявил:

— Слушай, турист, а ты знаешь, что ты мне, зараза, работать мешаешь? — Улыбка пропала с его морды. — Ты знаешь, что я из-за тебя, дурака, добычу верную упустил, эту, как ее… Красную Шапочку? А знаешь ты, дубина костлявая, че я из тебя за это сделаю?

Он стал медленно приближаться ко мне, неприятно показывая зубы. Я не знал, бежать, защищаться или просто закрыть глаза и потрясти головой. Так и подмывало осенить его крестным знамением.

Волк уже напружинился, готовясь к прыжку, как вдруг что-то звонко прожужжало высоко над моей головой, и по всему лесу разнесся грохот выстрела. Вдалеке у поворота дорожки появилось облачко порохового дыма, и солнечный зайчик весело запрыгал на конце отполированного ствола.

Волк очень профессионально, как опытный десантник, боком сиганул с тропинки в траву, перекатился через спину и, оказавшись снова на ногах, в два прыжка скрылся в лесу. Я уже собирался, поблагодарив своего спасителя от всей души, выяснить наконец, куда я попал, но слова застряли у меня в горле. По тропинке, держа наперевес крупнокалиберный карабин «Медведь», ко мне приближался мальчонка лет восьми!

Одет он был совершенно обыкновенно: красные сандалеты, коротковатые штаны и клетчатая рубашка без двух пуговиц. Словом, если бы не курящийся карабин в руках, мальчишка выглядел бы просто заурядно. Подойдя поближе, он остановился и, сощурив один глаз, стал пристально меня разглядывать. Затем, уперев карабин прикладом в землю, картинно вытянул руку и отвесил мне низкий поклон. Подумав еще минуту, он наконец заговорил:

— В общем так… м-м… Ой ты, гой еси, что ли, добрый молодец! Куда путь держишь и это… Дело пытаешь аль от дела… м-м… аль от дела… Чего от дела-то?.. Короче, поздорову ли?

Да, с былинным лексиконом у него было слабовато. Закончив свою речь, он облегченно вздохнул и стал ждать, что я на это отвечу. Хорошо, подумал я, раз уж вы втянули меня в эту дурацкую игру, попробуем сыграть по вашим правилам.

— Путник я, иду из стран дальних, заморских. А ты, витязь храбрый, кто будешь?

Храбрым витязем я его купил. Самодовольно ухмыльнувшись, он охотно ответил:

— Я Меткий Стрелок, Ясный Сокол. Иду по волчьему следу спасать Красную Шапочку. Да вот незадача, пришлось спугнуть зверя, а то бы он тебя съел. Правда, уговору про тебя никакого не было, так что я сначала и не знал, стрелять или не надо.

Вот тебе раз. Уговору про меня не было! А про девчонку в красном берете? Что ее волк съест — был такой уговор? Интересно у них тут получается.

— Слушай, — спросил я острожно, — а волк в самом деле может съесть Красную Шапочку? По-настоящему?

— Не знаю, — он пожал плечами, — это уж как Венька решит.

Ага, опять Венька! Да что ж это за пуп земли такой? Раньше говорили: «На все воля божья», а у них теперь — «Как Венька решит». Напрямую спросить про Веньку я не решился. Неудобно стало. Эта личность представлялась мне такой величественной, что я боялся упоминать священное имя всуе. Все же, напустив на себя смиренный вид, я произнес со вздохом:

— Эх, увидеть бы мне Веньку, хотя бы одним глазком. Специально ведь иду из-за тридевяти земель…

Я хорошо понимал, как сильно рискую, пытаясь затронуть область, в которой совершенно не ориентируюсь. Но мальчишка нисколько не удивился.

— Чего проще, — сказал он, — пойдем со мной. Волка подстрелим — все равно к Веньке идти, узнавать, чего дальше будет.

Мы вошли в лес и побрели на некотором расстоянии друг от друга, чтобы охватить возможно большее пространство. Время от времени мы перекликались громким шепотом, от которого из кустов выскакивали зайцы и бросались наутек. Следов было множество, все они были неправдоподобно четкие, как на картинке в учебнике природоведения, но волчьи среди них пока не попадались.

В одном месте я забрел в небольшое болотце и, прыгая с кочки на кочку, вдруг увидел среди камышей огромную лягушку, держащую во рту длинную стрелу с ярким оперением. Она сидела на большой коряге, неестественно закинув ногу на ногу, и явно поджидала кого-то. Увидев меня, она выпучила глаза, открыла рот, и стрела с плеском шлепнулась в воду. «Мать моя!» — явственно произнесла лягушка и прыгнула в камыши.

Примерно через полчаса ходьбы деревья впереди расступились и показались поля и холмы. Я уже подумал было, что мы, наконец, выберемся из этого жуткого леса обратно к цивилизации, но сейчас же заметил городок, обнесенный частоколом, с резными воротами, с деревянными коньками на крышах, и понял, что это, пожалуй, продолжение.

У ворот городка я увидел пеструю толпу народа: девушки в ярких сарафанах с длинными косами, белобрысые парни в красных подпоясанных рубахах, ветхие седые старики с посохами. Увидев меня, вся эта толпа вдруг бросилась с радостными криками навстречу.

— Слушай, Меткий Стрелок, чего это они? — спросил я, оглядываясь, но мальчишки не было. Неужели удрал? Или этих испугался, в кустах сидит?

— Эй, ты где?

Между тем ликующий народ был уже совсем близко, слышался дружный шлеп лаптей. Старики, у которых непонятно, в чем душа держится, работали посохами, как при гребле на каноэ, и нисколько не отставали от остальных.

— Батюшка ты наш! — заголосил лидирующий дед, превосходящий меня по возрасту раз в пять. — Спаситель, надежа! Дождалися! — Он подбежал ко мне и рухнул на колени. Сейчас же подоспели остальные и окружили меня плотным кольцом. Они плясали, хлопались в ноги, кричали витиеватые здравицы и, наконец, подхватив меня под белы рученьки, повели в город.

Все эти люди произвели на меня странное впечатление. Они были как-то чересчур одинаковые, словно создавались сразу всем скопом. Больше всего это сборище походило на массовку в кино, а город — на декорацию. Маленькие домики с резными украшениями казались только что выпиленными лобзиком и покрытыми олифой, нигде не было ни кучки мусора, улицы, несмотря на оживленное движение пешеходов, заросли густой муравой.

Триумфальное шествие, посвященное моему прибытию, завершилось на главной площади, у высокого помоста, на котором чинно восседали князь с княгиней. Здесь сопровождающие лица расступились, и я предстал пред светлые очи. Странное дело, никого из них совершенно не удивлял мой костюм спортивного покроя, испачканные тиной туфли и стриженая шевелюра с проблесками паутины.

Князь, видный седобородый мужчина, обратился ко мне с длинной речью, из которой я понял, что они здорово рассчитывают на меня, как на единственного чудо-богатыря в округе, ибо движется на них несметное (я поежился) войско кочевников хана Чимбая и сегодня же будет здесь. Кочевников-то они не боятся. «Бивали и раньше», — усмехнулся князь и подмигнул блестевшей на солнце дружине. А вот сам хан, силищи необоримой, в панцире из драконьей шкуры, что ни мечом, ни копьем, ни стрелой каленою не пробьешь, представляет серьезную опасность. Победить этакое чудовище может только богатырь, щедро одаренный природой, сильный, ловкий и мужественный. Вроде меня. И если я в данный момент не очень занят, то как насчет того, чтобы встретиться с ханом в чистом поле во главе надежныя и верныя дружины?

Все взоры были устремлены на меня. Нужно было произнести что-нибудь, соответствующее моменту, инстинктивно я чувствовал, что всякие объяснения неуместны, мой отказ просто не прозвучит. Еще и побьют, чего доброго. Но едва я открыл рот, чтобы поблагодарить за доверие, как на сторожевой башне бешено заорал дозорный: «Вороги идут!» Сейчас же с другого конца городка отозвался колокол. Народ забегал, засуетился, дружинники вскочили на коней. Я поразился: среди них были совсем маленькие пацанята. «Эти-то куда, — подумал я, — с кем они могут сражаться?»

Между тем конная дружина выстраивалась позади меня, и мальчишки были самыми шустрыми. Они размахивали огромными мечами и весело перемигивались. Неожиданно я заметил, что один из них в кедах… В этот момент ко мне подвели коня. Это был могучий мохноногий буланый жеребец, к его седлу оказались пристегнуты щит, меч и копье.

«Господи, да что же это делается!» — очумело думал я, когда ликующий народ сажал меня в седло. До сих пор мне как-то ни разу не приходилось ездить верхом, но когда открыли ворота и вся дружина рванулась вперед, мой буланый жеребец тоже поскакал, и я уже не мог сосредоточиться ни на чем, кроме желания удержаться в седле и не упасть под копыта.

Навстречу нам, по склону соседнего холма, неслось несметное — человек двести — войско во главе с самим Чимбай-ханом. Он высоко подпрыгивал в седле, неистово колотил пятками коня и время от времени оглядывался на своих кочевников.

Выехав на равнину, оба войска остановились. Я хотел было последовать общему примеру, но не имел ни малейшего понятия, как это сделать. Чимбай-хан тоже не остановился и скакал теперь мне навстречу, потрясая копьем. По сценарию, видимо, так и полагалось, потому что сзади я слышал ободряющие крики: «Дай ему, дай! В шайбу ему, слышь? В шай-бу! В шай-бу!» Я пытался на ходу отстегнуть щит.

Посреди поля мы встретились. Когда столкновение казалось неминуемым, я судорожно вцепился в то, что обычно называю вожжами. Конь, к моему изумлению, остановился и затанцевал на месте. Тогда я заметил, что Чимбай-хан скачет не так уж стремительно и все время оглядывается на свое войско. Подъехав ближе, он остановился, опустил копье и заговорил:

— Слушай, дорогой, погоди драться. Я тебе сейчас все… Ай! Сережа! Товарищ Шестерихин! Ай, шайтан!

— Рустам Махмудович! — закричал я, узнав своего соседа, начальника АХО нашего института. Никогда в жизни, даже в самом кошмарном сне, не мог бы я представить в таком виде этого солидного хозяйственника. Строгий костюм его был небрежно прикрыт чешуйчатыми латами, отливающими золотом, галстук выбился из-под кольчуги. Обут он был в яркие курносые шлепанцы на босу ногу.

— Ай, молодец! — радовался он. — Я думал, совсем пропадать придется, думал, с ума сошел, ишак старый! А ты как здесь очутился?

— Я с работы шел и… — договорить мне не удалось, здоровенный ком земли саданул меня в плечо и разлетелся на тысячу кусков. Это было предупреждение за пассивное ведение боя.

— Бежать надо, — сказал Рустам Махмудович, поворачивая коня в сторону леса.

— Не могу, — пролепетал я, — не умею я верхом…

Через минуту оба войска разразились истошными криками: Чимбай-хан в страхе бежал с поля боя, преследуемый чудо-богатырем. На самом деле я, вцепившись в гриву своего коня, бежавшего на привязи за лошадью Рустама Махмудовича, думал только о том, как добраться до леса и не вылететь из седла раньше времени. Вдруг войско кочевников пришло в движение и несколько конных отрядов поскакали нам наперерез. Я был в отчаянии: Рустам Махмудович не мог прибавить ходу, опасаясь вытряхнуть меня, а лес был все еще безнадежно далеко. Скоро мы уже слышали приближающийся топот копыт и гортанные крики, звучащие весьма многообещающе. Вот уже краем глаза я увидел силуэт несущегося ко мне во весь опор кочевника, где-то рядом грустно пропела стрела, и вдруг…

На вершине ближайшего холма появился всадник в папахе и бурке, за ним, блистая шашками, скакали лихие эскадроны Красной Армии со знаменами, тачанками и пулеметами.

Кочевники, видимо, тоже были поражены, они немедленно прекратили нас преследовать и повернули обратно. Всадник в бурке и его конница поскакали за ними вдогонку, а мы с Чимбай-ханом, потерявшим от последних впечатлений дар речи, на всем скаку влетели в заросли кустарника на опушке леса. Мой конь остановился так внезапно, что я не удержался в седле и, покинув, наконец, это мое временное пристанище, шлепнулся на землю.

Здесь, в кустах, мы смогли, наконец, перевести дух, осмотреться и рассказать друг другу о своих приключениях.

Как я и думал, Рустам Махмудович подался в ханы не по доброй воле. Всего час назад, возвращаясь домой из поликлиники, он и не помышлял о военной карьере, и решил заглянуть по пути в рощу, ввиду наступления грибной поры. Однако собирать грибы ему не пришлось, так как, едва оказавшись в роще, будущий Чимбай-хан встретил ватагу ребятишек, которые сейчас же заявили ему, что он окружен и сопротивление бесполезно. Сообразив, что грибов ему сегодня не видать, Рустам Махмудович решил тихонько ретироваться, но неожиданно был схвачен чьими-то крепкими руками.

— Ты понимаешь, — говорил он, — выскакивают здоровенных четыре бандита… Головорезы, честное слово! Руки вяжут, ноги вяжут, глаза, понимаешь, тоже завязывают. Я давай милицию кричать, а они мне затычку в рот и понесли. Куда несут, не вижу, но долго несут. Потом слышу — народ разговаривает. Я стал брыкаться, но тут они меня на землю поставили и глаза развязали. Смотрю — кругом лес. Ох, какой лес, дремучий совсем! Под деревьями кругом, вроде, люди стоят, но там темно, не рассмотреть, а посередине на пеньке мальчишка сидит, совсем обыкновенный мальчишка, посмотрел на меня и спрашивает:

— Это еще кто такой?

Ребятишки, которые меня ловили, беспокоиться стали, переглядываются, говорят:

— Как это — кто? Шпион.

Но тот их и слушать не стал, махнул рукой.

— Ерунда, — говорит, — не было никакого шпиона, я шпионов уже давно отменил. Где вы его взяли?

— Возле Кощеева царства, — отвечают.

Тут мальчишка совсем злой стал.

— Да вы что? — кричит. — Да ведь это же, наверное, Булат-Балагур! Ему же давно каменеть пора… то есть, окаменевать! Там же Серега из-за вас, небось, второй час с Кощеем бьется и Лелька в замке замерзла совсем! Немедленно несите его туда, откуда взяли, пусть идет за смертью Кощеевой!

Потом поворачивается ко мне:

— А ты, — говорит, — что же? Тебя только за смертью посылать! Ты что, не мог им сразу все объяснить?

Я, понимаешь, мычу, головой мотаю. Ну, спохватились они, вытащили из меня эту затычку, я и говорю:

— Не надо мне каменеть, сынок, мне домой надо. Или лучше обратно в поликлинику, потому что я, кажется, совсем больной.

Он удивился очень, долго смотрел на меня, а потоки спрашивает:

— Так вы, дяденька, снаружи, что ли?

— Я не снаружи, — говорю, — я из поликлиники. А вообще-то я всего год, как из Чимбая приехал.

— У-уу! Так он настоящий! — все кинулись меня развязывать.

— А мы вот играем тут… — говорит мальчишка, — хотите с нами? У нас как раз некому кочевниками командовать, будете Чимбай-ханом.

Я огляделся — лес кругом, позади четыре шайтана стоят, морды одинаковые. Вверх посмотрел — неба не видно. Играют они!

— А что я должен делать? — спрашиваю.

— Да это же очень просто, — обрадовался мальчишка, — а ну-ка…

Почесал он в затылке, прищурился, и вдруг — хлоп! Повисли на мне все эти доспехи. Я прямо подпрыгнул от неожиданности. Подпрыгнул, а назад не опускаюсь, полетел, честное слово! Все исчезло, и лес, и ребятишки, и я с огромной высоты упал прямо в седло. Оглядываюсь — ай, нехорошо! Скачут за мной какие-то с саблями, с луками, вопят, понимаешь, на всю округу, и я скачу, не то с ними, не то от них, а в руке у меня копье. Ну, думаю, плохо дело. Не дотянул до пенсии, совсем немного не дотянул — с ума сошел! Ах, как нехорошо! Больше ничего не мог придумать. Так и скакал, пока тебя не встретил, А уж как обрадовался! Дорогой ты мой! Вдвоем, может, продержимся как-нибудь…

Рустам Махмудович закончил рассказ и стал выбираться из зарослей, чтобы осмотреться. Я пополз за ним.

По дороге от города двигалась колонна. Это возвращалась, безусловно, с победой, Красная Армия. Над полем летела знакомая песня. Через полчаса голова колонны поравнялась с кустами, где залегли мы с Чимбай-ханом. Всадник в бурке ехал на белом коне среди красноармейцев и говорил:

— Я тебе иде командир? Я тебе в бою командир. А тут я — тебе товарищ. Ты приходи ко мне в полночь-заполночь! Я чай пью — садись со мной чай пить. Я обедаю — пожалуйста, кушай. Вот я какой командир. Я правильно говорю — правильно я говорю?..

Колонна уже давно прошла, а мы все еще лежали не шевелясь, не зная, что подумать и как отнестись ко всему происходящему.

Игра, думал я. Неужели все это — лишь придуманная таинственным Венькой игра? Ведь это наверняка с ним встретился Рустам Махмудович, и наверняка не без его участия чапаевцы спасли древнерусский городок от кочевников, и Волк преследовал Красную Шапочку явно по Венькиному приказу. Кто же он такой, этот Венька? Где его искать? А найти его непременно нужно, хотя бы для того, чтобы выбраться отсюда. К сожалению, Рустам Махмудович представления не имел, в какой стороне находится то место, где он разговаривал с Венькой, знал только, что где-то в лесу. Ну, что ж, лес перед нами, придется идти наудачу.

Оставив лошадей в зарослях кустарника, мы отправились в путь. Под деревьями царил душный полумрак, с ветвей свешивались поросшие мхом плети, вверху перекликались птицы. Скоро нам посчастливилось наткнуться на узенькую тропинку, ведущую куда-то вглубь леса.

Два часа пути не принесли никаких результатов, и мы уже собирались расположиться на отдых, когда местность начала вдруг быстро меняться. Кроны деревьев над нашими головами поредели, и стало светлей. Впереди показалась черная прогалина, на которой ничего не росло, только несколько обломанных стволов торчали из земли. Тропинка проходила через самый центр прогалины, а за ней снова начинался лес, но более редкий. Мы увидели низкое серое небо и быстро несущиеся по нему клочья облаков.

— Нехорошее место, — сказал Рустам Махмудович. — Наверное, не надо туда ходить.

— Мм-да… Но больше идти нам некуда. Без тропинки через лес не продраться.

Стараясь ступать как можно тише, мы вышли на открытое пространство. Ветер шумел в вершинах деревьев, птичьих голосов уже не было слышно, и нам почему-то хотелось покинуть эту мрачную поляну. Миновав центр прогалины, мы приободрились, все было спокойно, и вдоль тропинки стала попадаться молодая изумрудная травка.

Но вдруг огненная черта пересекла небо, и раздался тот реактивный грохот, который я уже слышал сегодня. Мы замерли на месте, Рустам Махмудович повернул ко мне зеленовато-белое лицо.

— Что это? — прошевелил он губами.

Ответить я не успел. Впереди над деревьями поднялась гигантская голова на длинной чешуйчатой шее. Вид и размеры ее были ужасны: саблевидные зубы, острый блестящий рог на носу, длинный раздвоенный язык, то появляющийся, то исчезающий в кипящей пасти, и маленькие равнодушные глазки.

Голова повела глазами и уставилась прямо на нас. Широкая пасть раскрылась, и низкий хриплый рык пронесся над лесом. Тотчас рядом с первой появились еще две головы, и Змей Горыныч (а это был, несомненно, он) двинулся нам навстречу. Лес впереди затрещал, грузные шаги сотрясали землю. И вот уже гигантская лапа, смахнув по дороге пару деревьев, ступила на прогалину. Рустам Махмудович вскрикнул, схватил меня за руку и рванулся назад. Сейчас же сверкнула молния, и я упал в высокую траву.

Это меня так поразило, что я даже забыл о Змее. Какая трава? Здесь же кругом только что была голая земля! Я приподнял голову и осторожно огляделся. Змея не было. Впереди, там, где колыхались высокие стебли, слышалось невнятное бормотание Рустама Махмудовича.

Мы находились на небольшой поляне, окруженной стройными невысокими березками. В тихой светлой роще гулял легкий ветерок. В центре поляны на большом замшелом пне сидел человек в милицейской форме, а рядом с ним, засунув руки в карманы, стоял мальчик лет десяти и с независимым видом глядел куда-то в сторону. Еще несколько мальчишек, кто в хоккейной каске, кто с деревянным мечом в руке, стояли чуть поодаль. Милиционер повернулся к нам, и я узнал лейтенанта Буканова, нашего участкового.

— Так, — строго сказал он, — попрошу вас, граждане, подойти сюда.

Из травы, удивленно крутя головой, поднялся Рустам Махмудович, он был уже без лат и кольчуги. Немного придя в себя, мы подошли и поздоровались с участковым.

— Вот, разрешите вам представить, — он кивнул в сторону шмыгавшего носом мальчишки, — Вениамин Узелков, известный в нашем районе радиохулиган, пожароопасный экспериментатор и любитель погонять на незарегистрированных транспортных средствах…

Лейтенант вздохнул.

— Значит, опять за свое? — обратился он к Веньке. — Ну а это что такое?

Только сейчас я заметил в руках у Буканова небольшой посылочный ящик с тумблером на крышке.

— Гипноусилитель, — буркнул Венька, покосившись на нас.

— Что-что? Гипноусилитель? Вот, значит, как. Ну и где же ты его стащил?

Венька возмутился:

— Ничего я не тащил! Там и тащить-то нечего, схема элементарная, на полчаса работы. Можете посмотреть.

— Ладно, разберемся, — Буканов смягчился, — ты мне лучше вот что скажи, как ты все эти чудеса устраивай?

— А никаких чудес не было. Просто включаешь тумблер, и что придумаешь, то всем и кажется.

— А как же Змей Горыныч, как же город? Как же волк, наконец? — не выдержал я.

Венька махнул рукой.

— Да какой там волк! Это вам Шарик встретился, ну и пришлось, чтоб интереснее было… — Он огляделся по сторонам и крикнул:

— Шарик, ко мне!

На краю поляны из зарослей выскочил пес, действительно чем-то напоминавший моего волка, если бы не хвост крючком и не гораздо более скромные размеры.

Равнодушно оглядев нашу компанию, он уселся поодаль и принялся чесаться.

— Ну что ж, все ясно, — сказал Буканов, — предлагаю всем разойтись по домам. А вы, товарищи, — обратился он к нам с Рустамом Махмудовичем, — посмотрите, пожалуйста, тут вокруг, не осталось ли кого в роще.

Через несколько минут мы были уже на опушке. Далеко впереди маячила рослая фигура лейтенанта, детвора окружила его гурьбой. Рядом с нами неторопливо бежал Шарик. Он был по-прежнему ко всему равнодушен и теперь уже совсем не походил на волка.

— Что, лохматый, — усмехнулся я, — ты, небось, и не знаешь, что хозяин у тебя изобретатель. Вундеркинд!

Пес неприязненно покосился на меня.

— Этот вундеркинд у меня уже во где! — процедил он сквозь зубы и понуро затрусил дальше…

Мне не раз приходилось переезжать в новую квартиру, и на этом поприще я приобрел немалый опыт. Что поделаешь, такое уж непоседливое время, родовые гнезда пошли по рукам, люди стремятся улучшить свои жилищно-бытовые условия, не жалея сил и самой жизни.

Разные забавные случаи происходят во время переездов: бывает, теряются ключи от новой квартиры, а то и трюмо роняют в пролет, но одна деталь всегда остается неизменной: если в вашем новом доме имеется лифт, можете быть уверены — в день переезда он работать не будет.

Впрочем, на этот раз лифт все же оказывал нам некоторую помощь — на его дверях были написаны номера этажей, что избавляло от необходимости возвращаться с диваном в руках на пару лестничных маршей вниз. Управились мы достаточно быстро. Шура Кордонский сказал, что если бы не было холодильника, весь переезд вышел бы сереньким и заурядным. Я согласился, чтобы сделать приятное своему холодильнику, только что купленному и являвшемуся самой крупной мебелью в квартире. Андрей Иваненко заявил, что любой переезд выйдет сереньким и заурядным, если в нем не фигурирует пианино. Или, еще лучше, рояль. Гена Фадеев возразил, что барахла, однако, у меня накопилось достаточно и без рояля и что он не представляет, как все это можно расставить и распихать в пределах однокомнатной квартиры.

— Если кто-нибудь потрудится освободить стол и придвинуть его к дивану, — сказал я, чтобы прекратить дискуссию, — мы будем иметь шанс подкрепить свои силы легким ужином, плавно переходящим в разнузданную оргию.

Предложение имело успех. Шура и Андрей принялись расчищать путь к дивану, а я занялся поисками коробки с посудой. Найти ее оказалось не так-то просто. Наконец, она обнаружилась в дальнем углу комнаты под мешком с обувью и моими гантелями.

Через полчаса все было готово: стол накрыт, блюда разогреты, напитки охлаждены.

— Ну что ж, — сказала Шура Кордонский, поднимаясь, — с новосельем, значит…

— Пардон, — перебил я, — а где помидоры? Гена, ты там крайний, принеси, пожалуйста, банку из холодильника.

Фадеев, ворча, вылез из-за стола и отправился на кухню. Там он зачем-то долго гремел посудой и, в конце концов, вернулся с пустыми руками.

— Н-ну? — спросил я.

— В холодильнике ничего нет, — ответил Гена, — даже полок. Как принесли, так пустой и стоит.

Я не стал спорить, сходил на кухню, открыл холодильник, взял банку с помидорами и, вернувшись в комнату, поставил ее перед Генкиным носом.

— Есть такое французское слово, — сказал Иваненко. — «Не по шарам».

Фадеев молча накладывал помидоры в тарелку.

— Да, на чем мы остановились?

Я поднялся.

— Позвольте мне, как ответственному квартиросъемщику, от всей души поблагодарить…

— Там что-то шуршит, — сказал Фадеев, прислушиваясь.

— …поблагодарить, — повторил я, — всех участников…

На кухне вдруг раздался страшный грохот.

— Да что такое! — я с сожалением поставил стакан и снова вылез из-за стола.

Оказалось однако, что ничего страшного не произошло, просто упала кастрюля, в которой лежали ложки и вилки. Ну вот. Только крыс мне еще не хватает…

Возвращаясь с кухни, я решил помыть руки, но, толкнув дверь в ванную, убедился, что она заперта изнутри.

— Эй, Генка, ты, что ли?

В этот момент Фадеев появился из комнаты.

— Чего надо?

— Кто это ванную абонировал? Андрюха?

Иваненко показался из комнаты вслед за Фадеевым.

— Э, мужики! Вы как хотите, а я приступаю к приему пищи! — раздался голос оставшегося за столом Шуры.

Признаюсь, мне стало не по себе. Я забарабанил в дверь ванной.

— Кто там есть, выходи!

Внутри завозились, щелкнула задвижка, и дверь открылась. На пороге стоял парень в спецовке, возле него на полу лежала сумка с инструментами.

— Ну, чего орете?

— Ты как сюда попал? — спросил я.

— А что? Наряд в домоуправлении выдали, и попал. Трубу вот сменил, прокладки. Расписывайся!

Он сунул мне под нос тетрадь и ручку.

— Так ты что же, давно уже здесь сидишь?

— А чего мне? Ваше дело переезжать, а мое дело — прокладки менять. На шею, что ли, вам кидаться?

— А зачем заперся-то? — спросил Иваненко.

— Да это… — Парень махнул рукой. — Бачок проверял, ну и опробовал, значит, по форме. Гы-гы.

— Ну ладно, — сказал я, расписываясь, — спасибо. Давай проходи в комнату, закусим…

— Нет, нет! — Парень засуетился. — Я и так просидел тут у вас… — Он подхватил сумку и направился к выходу. — Счастливо оставаться! Вызывайте, если что…

— Странный тип, — мрачно бросил Фадеев, когда мы вернулись к столу.

— Да брось ты, Генка, — сказал я, — что тут красть?

Мы снова расселись по местам, но приступить к трапезе нам так и не удалось. Раздался звонок в дверь.

— Отмычки забыл, — сказал Кордонский.

Но это был не сантехник. Старичок с потрепанным саквояжем отрекомендовался электриком и выразил желание немедленно проверить электропечь. Я провел его на кухню и снял с плиты все кастрюли.

— Да вы закусывайте, молодые люди, — говорил старичок, — я тут один управлюсь. Повожусь, чтобы вам больше к этому вопросу не возвращаться.

Я не стал возражать и вернулся в комнату. Мы в молчании принялись за еду, невольно прислушиваясь к тому, что делалось на кухне. Старичок некоторое время позвякивал инструментами, а затем вдруг для чего-то открыл холодильник. «Интересно, что ему там понадобилось?» — подумал я.

Фадеев вдруг вскочил, перевернув тарелку с салатом, и бросился вон из комнаты. Я побежал за ним. Оказавшись в коридоре, мы услышали, как захлопнулась дверца, и я вдруг понял, что на кухне уже никого нет. Подбежав к холодильнику, Гена рывком открыл его, а затем медленно отступил в сторону. Холодильник был пуст. Абсолютно пуст. В нем не было даже полок, решеток и поддонов, не говоря уже о сыре, колбасе и двух банках квашеной капусты.

Подошедший сзади Иваненко отстранил меня и, заглянув внутрь, задумчиво выругался.

— Вот именно так и было в прошлый раз, — сказал Фадеев, — только тогда он прибыл СЮДА…

— Кто прибыл?

— Сантехник тот. Ты что ж думаешь, он правда в ванной сидел? Дудки! Он появился вот отсюда, — Гена хлопнул рукой по холодильнику, — и спрятался где-нибудь, хотя бы вон, под столом. Все полки и продукты, наверное, появляются спустя некоторое время после очередной переброски.

— Переброски чего?

— Агента, — сказал Шура Кордонский, устраиваясь на табурете, — агента ближайшей империалистической державы.

— Между прочим, ничего смешного, — сказал Гена.

— Тут не агентами, тут пришельцами пахнет, — возразил я.

И в этот момент снова раздался звонок в дверь.

Вероятно, мы походили на полицейскую засаду. Фадеев проскользнул в комнату. Кордонский и Иваненко встали за дверью, а я, бесшумно закрыв холодильник, пошел встречать гостя.

— Извините за поздний визит, — говорил, входя, гражданин интеллигентного вида и средних лет.

— Ничего, ничего, — ответил я, — прошу вас.

Он немного помялся.

— Видите ли, дело в том, что я — агент… Что с вами?

— Нет, нет, ничего, — выдавил я, — продолжайте.

— Я агент… Э-э… Госстраха.

— A-а! Очень приятно, проходите!

— Спасибо, — он заглянул в комнату, — у вас, вероятно, были гости? Может быть, лучше на кухне?

— Да-да, конечно! — сказал я, провожая его на кухню и усаживая на табурет. — Одну минуту!

Я убрал посуду со стола на подоконник и, выглянув в окно, встретился взглядом с Фадеевым. Он стоял на балконе и зорко наблюдал за всем, что здесь происходило.

— Вы извините, — обратился я к агенту, — мне нужно кое-что… понимаете, только въехал…

— Ради бога! — с готовностью согласился он. — Время у меня есть.

Я вернулся в комнату. Шура стоял у балконной двери и шепотом переговаривался с Фадеевым.

— Агент-то сразу полез за холодильник, — сообщил он мне, — не то что-то прикручивает, не то припаивает.

Фадеев вдруг сделал предупреждающий жест рукой.

— Что? — спросил я.

— Открыл дверцу, — объяснил мне Кордонский.

Я подошел к двери.

— Ну?

— Лезет! — заорал Фадеев, выскакивая с балкона.

Я бросился на кухню. «Агент», поставив одну ногу в холодильник, с удивлением смотрел в окно. Обернувшись, он увидел меня и сейчас же кинулся внутрь. Я в падении ухватился за шнур от холодильника и выдернул вилку из розетки. Раздался глухой удар, и «агент» со стоном вывалился наружу. Сверху на него упал подоспевший Иваненко. Впрочем, никакого сопротивления не было. Бедняга, видимо, здорово саданулся головой. Он лежал на полу и, потирая макушку, ругался совсем не интеллигентно. «Для вас же, дураков, стараешься…» — это его фраза была, пожалуй, самой безобидной из всех, прозвучавших в наш адрес.

— А вот мы сейчас узнаем, что он за агент, — сурово сказал Фадеев, подходя к поверженному гражданину.

— Да вы что? — возмутился тот, садясь. — Вы за кого меня принимаете?

— За пришельца, — сказал Шура Кордонский.

— А ну вас к черту! — «Агент» вынул из кармана коричневую книжечку и сунул мне под нос: «Порфирьев Евгений Михайлович. Инженер завода «Бытагрегат».

Он поднялся с пола, сел на табурет и покачал головой.

— Конечно, нехорошо получилось. Специально не хотели рекламировать новые холодильники. Операция «Сюрприз». Вот тебе и сюрприз. Центральный пульт включили, а три агрегата не работают. Ну два-то еще не продали, с теми быстро управились, а с вашим пришлось повозиться. Не работает режим меню, хоть ты лопни! А без режима меню вы всю жизнь могли прожить, так и не узнав, что у вас за агрегат. Это ведь совсем новая система — порционно-телепортационная. Продукты со склада доставляются прямо в холодильник. По безналичному расчету. Да вот надо же было случиться такой ерунде!

Сначала послали Гришу — нашего молодого специалиста, но он ничего сделать не успел, засыпался. Потом Василий Федотыч, старший техник, к вам отправился. Он, конечно, разобрался, что к чему, но надо было преобразователь менять, а тут вы опять всполошились. Пришлось мне идти.

— Ну что же вы сразу не объяснили? — удивился я. — Не надо было бы в холодильник нырять.

— Да ведь хотелось все-таки сделать сюрприз! — сказал Порфирьев. — Азарт какой-то даже появился. Вы-то сами стали бы объяснять?

Я пожал плечами.

Остаток вечера мы провели в обществе Порфирьева. Евгений Михайлович оказался очень интересным собеседником. Он даже пел под гитару песни собственного сочинения.

— Скоро будем новую печь выпускать, — говорил он, прощаясь, — тоже порционно-телепортационную. Хочешь — пирог с грибами, хочешь — гусь с яблоками. Приобретайте — удобная вещь!

— А что, нормально посидели, верно? — говорил Серега, надевая шлем.

— Угу, — ответил я. — Долго только. Полпервого уже, а утром на работу.

— Спокойно, гражданин! Машина у подъезда, — он завел свою «Яву» и открыл передо мной воображаемую дверцу. — Через полчаса ты будешь дрыхнуть у себя дома без задних ног… То есть пардон! В целости и сохранности.

— Ладно, — сказал я, устраиваясь позади него, — погоняй давай.

Мотоцикл взревел и полетел прочь из города. Несколько минут спустя нас вынесло на сонное пригородное шоссе и захлестнуло свежим потоком воздуха, полным ночных запахов. Серега еще наддал. В свете фары теперь видно было лишь неразборчивое мельтешение, крутые спуски казались затяжными прыжками.

Неожиданно сквозь шум ветра послышались новые звуки — грохот и лязганье где-то позади. Я оглянулся и увидел быстро нагоняющий нас автомобиль. Фары его не горели, только ярко светились окна. Трудно было понять, что это за машина: не то автобус, не то пассажирский фургон, однако мчался он на огромной скорости и, как мне показалось, по встречной полосе движения.

Вскоре странный рыдван приблизился настолько, что стали слышны голоса пассажиров, покрывающие непрерывный грохот и дребезжание его бренных частей. Пассажиры пели хором. Из окон экипажа несся надсадный рев, промодулированный знакомыми словами:

«Да они там пьяные все!» — подумал я.

Пение вдруг оборвалось, и в окне появилась жуткая темно-синяя морда.

— А вы что, трезвые, что ли? — гаркнула она на всю степь. Фургон взорвался дружным хохотом и грянул с новой силой:

Эта дьявольская телега уже поравнялась с нами, она была кое-как склепана из кусков железа разных размеров, цветов и форм. В окнах не было ни одного целого стекла, вся конструкция ежесекундно рисковала рассыпаться в прах, однако продолжала нестись вперед.

Серега, скосив один глаз, оторопело уставился на фургон. И тут началось самое ужасное: все пассажиры высунулись в окна и проорали полкуплета, обращаясь непосредственно к нему:

Я увидел белые черепа, черные провалы беззубых ртов, обдавших нас волной перегара, пустые глазницы и обломки конечностей.

Серега вскрикнул и нажал на тормоз. Веселый фургон проскочил вперед и принялся выписывать зигзаги на дороге. На мгновение он замер, стоя на двух колесах, а затем со звоном и хохотом рухнул в кювет.

Мы медленно подкатили и остановились у бесформенной кучи ржавого металла. Казалось, все эти обломки лежат здесь давно, кое-где среди них поднимались стебли конопли.

В это время послышался шум мотора, и на дороге показался мотоциклист. Заметив нас, он стал притормаживать. Это был милиционер.

— Любуетесь? — спросил он, заглушив мотор. — Какой-то вид у вас испуганный, случилось что-нибудь?

Мы рассказали ему про фургон. Сержант нисколько не удивился.

— Ну что ж, не вы первые, — сказал он. — С месяц назад пионеры тут металлолом собирали вдоль шоссе, да видно с машиной не договорились — сюда сложили. С тех пор и началось: что ни день, то жалобы. Появляется эта колымага на дороге, водителей до полусмерти пугает, а как до этого места доедет — бац в кювет! И, как говорится, тишина.

— Так ведь надо ее специалистам показать, — сказал я, — ученым каким-нибудь…

— Насчет специалистов не волнуйтесь, кому надо — сообщено. Разберутся, — он замолчал, глядя в сторону.

Серега вдруг засуетился.

— Ну если так, все в порядке! — бодро сказал он. — Интереснейшее природное явление! Большое спасибо! Мы, пожалуй, поедем…

— Минуточку, — остановил его сержант. — Тут вот еще что… Видение это бывает только тем, кто превышает скорость или, значит, слегка в нетрезвом состоянии. Так что, извините, — он козырнул. — Попрошу документы…

Последний вопль Алика, я прошелся по барабанам и грохнул тарелками. В глаза ударил яркий свет, и ликующая толпа дружно зааплодировала, посвистывая от удовольствия.

Все, на сегодня хватит. Но праздник не окончен, мы лишь уступаем место многостаночникам — диск-жокеям.

— Дорогие друзья! Наш марафон продолжается! После Алика Черняева и его компании вас приветствует и поздравляет с праздником сеньор Челентано!

Обесточив аппаратуру, мы расположились у стойки бара.

— Вина труженикам микрофона! — закричал Вовка-бармен и принялся разливать по бокалам коктейль. Покончив с коктейлем, он наклонился ко мне и тихо спросил:

— Ты случайно не знаком вон с теми девочками?

Я взял бокал и немного отпил.

— Можно обернуться?

— Давай.

Я развернулся на табурете и сейчас же понял, о каких девочках он говорит. У окна стояли четыре ослепительные особы и, светски улыбаясь, говорили, казалось, о погоде и туберозах. Правда, было в них что-то неестественно-телевизионное: безукоризненные черты лица, гладкая кожа, великолепные волосы и идеальные фигуры, подчеркнутые туалетами, наверняка вызывающими черную зависть женской половины зала и возбуждение мужской.

— Голливуд, — пробормотал сзади Вовка, — и Кристалл Палас. Между прочим, они только что сидели здесь, и я случайно слышал, о чем они говорили. Прямо шпионки какие-то. Одна, значит, говорит: «Слушайте, что-то тут не так, все на нас глаза так и пялят… Вырядились!» А другая ей: «Ничего страшного, это их только привлекает». А вон та, что сейчас слева, видишь? Тут и заявляет: «У меня что-то с глазами. Мне уже третий раз говорят: «Ах, у вас необыкновенные глаза!» А первая тогда: «Ну, не знаю. Как на фотографии было, так и сделали». Представляешь?

Я как раз в холодильник полез, им меня не видно, слушаю и ничего понять не могу. О чем это они? Выглянул осторожно из-за дверцы. Вон та, в голубом, в это время говорит: «Ладно, как насчет результатов?» — «Нормально, — отвечают. — Завтра они уже почувствуют, а послезавтра… послезавтра почти с каждым что-нибудь произойдет». А эта, глазастая, опять: «Мне, — говорит, — один попался, то ли хамло, то ли дурак совсем. Я даже не представляю, что с ним будет.» А они ей: «Ничего, от этого не умирают». Чувствуешь?

Я снова повернулся к Вовке.

— Да-а. Самобытные девочки. По-моему, раньше я их не видел, ни здесь, ни в институте.

— Эх, был бы я сейчас посвободнее, я бы ими серьезно занялся, — вздохнул Вовка.

— Хм! Пожалуй это мысль.

Я огляделся. Алик с Полиной уже растворились в танцующей толпе, а Витька-басист по-прежнему потягивал свой коктейль.

Я поднялся со своего места и свободным шагом направился к окну. Меня заинтересовал Вовкин рассказ. Не то чтобы я безоговорочно поверил ему, но какой-то таинственностью определенно веяло от этих девиц, словно сошедших с телеэкрана. Остановившись перед стройной черноокой красавицей, я очень непринужденно пригласил ее танцевать. Ах, черт побери! Она так улыбнулась, словно ей было чрезвычайно приятно. Дебют я избрал стандартный и узнал, что зовут Леной («Редкое имя», — сострил я), учится, но не у нас, а живет совсем рядом — на Цветочном бульваре. Я сказал, что тоже живу на Цветочном, и выразил сожаление, что мы никогда там не встречались.

— Знаете, Лена, вы меня извините, но у вас такой вид, будто вы готовите всем присутствующим жуткий сюрприз.

Она внимательно поглядела на меня и улыбнулась.

— А вы против?

— Нет, почему же? Наоборот. Жизнь наша так однообразна… что-нибудь чудесное, даже сверхъестественное, совершенно необходимо. Давайте. Если по улицам будут гулять бронтозавры и снежные люди, я первым готов кричать «ура!» с балкона.

— А вот этого не будет! — Лена усмехнулась. — Между прочим, нехорошо подслушивать чужие разговоры. Но раз уж вы так любите таинственные приключения — пожалуйста, сколько угодно. Но только имейте в виду, каждый получит то, чего заслуживает!

Последняя фраза прозвучала совершенно серьезно.

— Как это — получит? — удивился я. — Когда получит?

— Ну, хватит! — сказала Лена. — Мы заболтались!

Музыка вдруг оборвалась, и вспыхнул яркий свет.

Передо мной стоял Алик Черняев, он кричал, что давно пора за стол и все уже наверху. Я огляделся. Зал был почти пуст. На сцене, потрескивая, остывала аппаратура, а в дальнем углу меняли прожекторную лампу. Лены не было.

Черняеву, наконец, надоело смотреть на мою тупую физиономию, он схватил меня за рукав и потащил в банкетный зал. В этот вечер я больше не видел Лену и ее подруг, но смутное предчувствие чего-то необычного тревожило душу.

Это ощущение не покидало меня до следующего утра. Едва проснувшись, я вспомнил о Лене, но дать толковое объяснение вчерашним событиям мне так и не удалось. После длительных размышлений я решил позвонить Вовке. Может быть, первооткрыватель «голливудского феномена» знает что-нибудь новое? Ведь он — виртуоз в своем деле, быть барменом на праздниках ему нравится не меньше, чем заведовать своими машинами в будни. Он считает своим долгом быть лично знакомым с каждым.

Я подошел к телефону и снял трубку. Гудка не было, слышалось только слабое шуршание и легкий электрический треск. Черт, опять не работает, подумал я, но в этот момент из хаоса шумов донесся далекий, искаженный, синтетический голос.

— Н-ну? — спросил он.

— Алло! — закричал я. — Алло!

— Ты не алокай, ты говори, чего нужно, — грубо ответил голос.

— Нужно?.. Я извиняюсь, я, наверное, не туда попал.

— А ты еще никуда и не звонил, — заявил голос.

— Да? То есть, я хотел сказать… — мне на мгновение показалось, что голос похож на Вовкин. — А кто это?

— Все ему интересно, — проворчал голос и, немного погодя, ответил: — Это джинн.

— Джим? Алло!

— Сам ты Джим. Сказано — джинн я. Телефонный.

— Ах, джинн!.. Ну тогда все понятно, — я решил ответить шуткой на шутку. — Только джинны должны говорить «Слушаю и повинуюсь».

— Я тебя уж сколько слушаю и все не пойму, чему тут повиноваться, — раздраженно огрызнулся голос. — Ну что, будут желания или фиксировать вызов как хулиганские шалости с телефоном?

— Погодите, а какие желания?

— Так. Ясно. Фиксируем — сам не знает, чего хочет.

— Постойте! — закричал я. — Слушайте, джинн, а вы можете сделать так, чтобы… мм… Вот! Чтобы мой сломанный телевизор работал?

— Желание зафиксировано, — быстро ответил голос. — Повесьте трубку.

Повиноваться приходилось мне. Я пожал плечами и повесил трубку. «Здравствуйте! — раздалось у меня за спиной. — Сегодня мы расскажем вам о выращивании лука и чеснока на вашем приусадебном участке…» Я медленно обернулся. Наш телевизор, простоявший полгода холодным интерьером, весело демонстрировал посадку лука на чьем-то приусадебном участке. На экране мелькали руки и нарядные новенькие лопаты с разноцветными черенками, что было несколько неуместно для черно-белого телевизора марки «Крым-206». Осторожно приблизившись к разгулявшемуся ящику, я заглянул в его распахнутое, разоренное бесчисленными пытками нутро и тихо свистнул. Ни одна лампа не светилась, многих из них вообще не было на месте, шнур с вилкой был аккуратно свернут и подвешен к телевизору, но оживший агрегат совсем не обращал внимания на такие мелочи и продолжал что-то весело болтать о витаминах и салатах. Некоторое время я стоял перед телевизором, уставившись на экран, затем мной овладело лихорадочное возбуждение. Так. Начинается. А дальше, возможно, будет что-нибудь и похлеще. Выходит, не напрасно терзали меня предчувствия. Телефонный джинн… Однако я все-таки идиот. О чем я с ним говорил?!.. А о чем с ним следовало говорить? Уж конечно, не о телевизоре. Зачем я вообще приплел этот телевизор? Ах да, я хотел его проверить, подловить на каком-нибудь очевидном примере. Надо попытаться поговорить с ним еще раз, только что ему сказать? Я подошел к телефону. «Не хочу быть вольною царицей, хочу быть владычицей морскою», — всплыло в голове. Я снял трубку и испугался. Трубка гудела обычно, ровно, без шорохов и тресков, так, что стало сразу ясно — никто мне не ответит далеким синтетическим голосом и не станет, огрызаясь, фиксировать мои желания. Я был удивлен больше, чем в первый раз, и ужасно разочарован. «Что ж это ты… эх! — сказал я себе. — Из-за своей тупости, кажется, упустил такую возможность!.. Попытка-то была единственная! А ты… Телевизор ему подавай… Холодильник ему… Диван тебе с зеркальцем и с полочками для слонов! Абажур тебе розовый! Ума бы хоть попросил!»

Но уж чего нет, того нет. Не дал бог ума, так не займешь. Я вспомнил, что хотел позвонить, и стал набирать номер. Телевизор сзади гремел маршами. Покажу его Вовке и расскажу все. В конце концов, это не такой уж пустяк.

Вовка взял трубку сразу, как будто ждал звонка.

— Привет, — сказал я, — слушай, ты не мог бы сейчас ко мне зайти?

— Привет, — ответил Вовка, помолчал и затем неуверенно добавил: — А это кто?

— Ты что, не выспался? Ты во сколько вчера вернулся?

— А, это ты! — Он вздохнул почему-то с облегчением. — Я как раз собирался тебе звонить, тут со мной такая история…

Так, подумал я, история. Значит, он тоже познакомился с нашими милыми девочками. Интересно.

— А с кем из них ты разговаривал? — спросил я.

— Что?

— Я говорю, с кем из вчерашних девиц ты разговаривал. Из тех, которые Голливуд и Кристалл Палас.

В трубке послышалось сопение.

— А ты откуда знаешь?

— Придешь — расскажу. Так что за история там с тобой?

— Черт его знает… Я уж боюсь об этом говорить, чистый бред получается.

— А ты попробуй.

— Ладно, приду — попробую… Только ты имей в виду, я спиртного не употребляю. И родственники у меня все нормальные… В бога я не верю, в черта — тоже, а это… не знаю. Все помню четко, но доказательств нет никаких.

Мы помолчали. У меня за спиной телевизор снова заиграл что-то очень бодрое.

— Давай, приходи, — сказал я, — кажется, есть доказательства.

В этот раз в автобусе народу было немного. Вплоть до того, что передняя дверь открывалась почти на всех остановках. Заднюю держали крепче, заложив ее крест-накрест двумя безответными мужчинами. Обстановка была деловая, привычная. С передней площадки слышалось соло какой-то старушенции, обращавшейся огульно ко всему автобусу:

— Учут вас, учут, а драть-то вас и некому, и глаза ваши — бесстыжие.

Впрочем, народ вокруг нее собрался бывалый, отвечали с охотой и по существу:

— Вам, бабушка, не надо бы в автобусах толкаться, вы спокойно можете на метле летать!..

На задней площадке группа учащихся в одинаковых пиджаках с блестящими пуговицами воодушевленно обсуждала предстоящее культмассовое мероприятие. Выступления ораторов прерывались взрывами молодецкого хохота с повизгиванием. Из этой среды доносились отдельные клики:

— Флаконы не побейте!

— Самсон, гони трюльник!

— Щас за Веркой сбегаешь и за Копыловой. А если Фелтистыч там, скажи — дискотека будет, или еще чего соври…

Середину салона развлекал толстенький двухгодовалый мальчонка, желающий немедленно видеть своего папу. Это было невозможно, так как папу давно оттеснили на заднюю площадку, где он стоял, тяжело прижатый чьим-то стальным бюстом к запасному колесу. Но сынишка не слушал объяснения, он набирал побольше воздуха и добросовестно орал, краснея от натуги.

В такой непринужденной обстановке незаметно прошло полчаса пути. Город остался позади, по обеим сторонам дороги поднялись могучие сосны. Километра за два до поселка шофер вдруг стал притормаживать, и автобус остановился. Сейчас же окошечко из салона отодвинулось, и небритая физиономия, принадлежащая крупному мужчине в темно-зеленом костюме и сапогах, спросила:

— Чего стоим?

— Да вот, — неуверенно сказал шофер, указывая на дорогу, — дым какой-то, что ли? Черт его знает…

Впереди над дорогой поднимался странный ярко-синего цвета туман. Полупрозрачная стена, колыхаясь, пересекала шоссе, ее начало и конец скрывались в лесу. Впрочем, завеса была не очень густой, сквозь нее виднелись деревья и даже первые дома поселка.

— Ну, дым, — сказал темно-зеленый мужчина, — а чего стоять-то? Дыма не видал? Давай, поехали!

— Странный он какой-то, — задумчиво произнес шофер. — А вдруг газ? Надо бы сходить, посмотреть…

Публика в салоне стала проявлять нетерпение:

— Ну, что он там, сломался, что ли? Почему не едем?

Бабка на передней площадке переключилась с окружающих на водителя:

— От так от они и работают, то везет, как дрова, то посреди дороги в магазин наладится! Думают, управы на их нет…

— Туман, говорят, впереди…

— А в тумане что, колеса проскальзывают? Или бензин не горит?

Гражданин в шляпе, услышав про туман, возмущенно закричал:

— Так мы из-за этого стоим? Да он что там, издевается? Я ведь на работу опаздываю!

Бабка с передней площадки была начеку:

— Это на какую ж такую работу? Времени-то полдвенадцатого!

— Так я с девяти и опаздываю, — буркнул гражданин в шляпе.

Одинаковые учащиеся на задней площадке по очереди вопили одно и то же:

— Водила! Кончай ночевать!! Поехали!!!

Каждое выступление по-прежнему сопровождалось молодецким хохотом. Они никуда не торопились, и им было весело.

Крупный темно-зеленый мужчина снова влез в водительскую форточку:

— Слушай, ты чего себе позволяешь, а? Ехай, тебе говорят!

— Щас вот как возьму монтировку… — вежливо начал шофер, но все же стал понемногу отпускать педаль сцепления. Когда автобус тронулся, все удовлетворенно замолчали, переводя дух. Затих даже пацан в середине салона.

Ярко-синяя стена приближалась все быстрее. И вот уже автобус ворвался в пелену тумана и, всколыхнув ее, выскочил с другой стороны. Молчание длилось еще минуту.

— Только и всего, — наконец сказал крупный мужчина. — Как видите, никаких последствий.

— Да, вы были правы, — ответил водитель, — хотя природа явления мне до сих пор не ясна.

На передней площадке тоже заговорили. Старушка поднялась со своего места и обратилась к стоящей рядом женщине:

— Присаживайтесь, пожалуйста, я сейчас выхожу. «Поселок» — моя остановка.

Она вздохнула, улыбнулась и прибавила:

— Вот уже двадцать семь лет…

Маленький мальчик в середине салона с любопытством глядел в окно. На задней площадке среди учащихся в форме строительного ПТУ шел интересный разговор:

— Любое произведение тем значительнее для современников, чем оно ближе к реализму. Возьмите в пример любого из классиков!

— Все это верно, но ведь и классики часто используют некий элемент фантастичности, создающий условия для недостижимых иным способом поворотов сюжета. Кроме того, элемент фантастичности будит воображение, порождает ситуации, невозможные в нашем обыденном мире, лишенном прекрасных неожиданностей!

Я пришел на обменный пункт, видимо, одним из последних. Народ там, как накануне, уже не толпился. Тихо было.

Голову я принес в коробке из-под шляпы, обложив ее предварительно ватой. Поверх ваты была еще пергаментная бумага, и все это я перетянул бечевкой.

— Господи! — сказала девушка-приемщица, сердито дергая неподдающийся шпагат. — Закутали-то, закутали!

— А поосторожнее нельзя? — не выдержал я. — Голова все-таки…

— Не понимаю — чего люди трясутся? — сказала девушка своей напарнице. — Ведь сейчас получит новую. Такую еще голову выдадут вместо этой рухляди.

— У вас так не рухлядь! — обиделся я.

— Нам давно поменяли, — сказала девушка.

— Оно и видно.

— Что вам видно? — спросила девушка. — Напрасно иронизируете, гражданин. Головы очень хорошие. Предусмотрено даже знание трех иностранных языков.

Она порылась в картотеке.

— Вы поэт, значит? Что-то не слыхала такого поэта.

— На иностранных языках не пишу, — отпарировал я.

— Хм, — сказала девушка. — Поэт, поэт… Муся! Что там у нас осталось из поэтов?

— Два песенника, баснописец и переводчик, — сообщила Муся.

— Какие еще песенники?! — заволновался я. — У меня же совершенно другое направление. Песенники, понимаешь, какие-то!

— Вы бы еще попозже заявились! — сказала девушка.

— Хорошо хоть эти остались… Что же мне с вами делать? Ума не приложу…

— А может, девятьсот седьмую? — посоветовала напарница.

— Еще чего! — оборвала ее первая девушка. — Забыла распоряжение Георгия Суреновича?

Муся испуганно прикусила язык.

— А чем вам, собственно, не нравятся песенники? — спросила девушка. — Будете как этот… «а я все гляжу, глаз не отвожу».

— Нет уж, благодарю, — сказал я, забирая обратно коробку. — Где тут у вас главный?

— Пожалуйста! — дернула плечиком девушка. — Муся, проводи. Кажется, я вам ничего такого не сказала. Сами же… То не нравится, другое не нравится.

— Что вы! Очень мило поговорили! — горячо заверил я ее. — Просто не каждый день приходится менять голову — нервничаешь.

В кабинете начальника обменного пункта меня ждал сюрприз. Из-за стола поднялся Жора Сосискян, старый друг — мы с ним еще в университете учились.

— Здорово, Сосиска! — обрадовался я. — Принимаешь гостей?

— Это кто же к нам пожаловал? — растерянно улыбаясь, сказал Жора (он не узнавал меня без головы). — Кто же это пришел… в сереньком костюмчике?

— Это я пришел, — сказал я и назвал свою фамилию.

— Фу-ты! — облегченно вздохнул Жора. — А я смотрю, смотрю — знакомая… походка. А это вот, значит, кто.

— Жора, — начал я, — тут мне, понимаешь, песенника какого-то сватают. Я, конечно, не Пушкин…

— Да не волнуйся! — сказал Жора. — Не переживай, пожалуйста. Отложена для тебя голова. Номер девятьсот семь… Вот, дорогой! — оживился вдруг он. — Дожили, понимаешь! Могли мы разве мечтать об этом?!

— Куда там! — осторожно сказал я, не совсем понимая, к чему он клонит.

— Раньше как было? — наклонился ко мне Жора. — Полная зависимость от болезней, разных там потрясений, я уже не говорю о возрастных изменениях. Допустим, продырявилась у тебя память. Склероз, так сказать. Куда от него денешься, а?

— Да, склероз, — грустно подтвердил я. — Уж от него никуда…

— А теперь? — сказал Жора, и глаза его засверкали.

— Теперь? — откликнулся я.

— Сдаешь это барахло, — сказал Жора, — и получаешь новую голову, не подверженную заболеваниям, инфекциям, депрессиям.

— Высокостойкую, значит, — заметил я.

— Именно, — кивнул Жора. — А кроме того, с нестареющей памятью и гарантией от временных заблуждений.

— Как? И это предусмотрено? — спросил я.

— Ну, разумеется. — Тут Жора перешел на интимный полушепот: — Послушай, дорогой, я тебя уважаю, но знаешь, какой резонанс получило твое последнее стихотворение?

— Кхм, — кашлянул я. — Интересно.

Жора достал уже знакомую мне карточку.

— Так, — прищурился он. — Ну, тут повышение производительности труда на ноль целых восемьдесят три десятитысячных процента в сфере коммунального обслуживания, две парфюмерные фабрики перевыполнили квартальные планы, обязательства сотрудников одного института и кое-что еще — из области положительного воздействия… Но вместе с тем! — Жора поднял палец. — Шофер такси Букина Эсфирь совершила преднамеренный наезд на диктора телевидения товарища Бабарышника; учащиеся ГПТУ Мудрик и Полоухин вырезали гладиолусы на городской клумбе; двенадцать ночных сторожей подали заявления об увольнении по собственному желанию, и, наконец, некто Левандовский из оркестра народных инструментов…

— Венька? — перебил я.

— Возможно, — сухо сказал Жора. — Некто Левандовский ударил собеседника по голове домброй… А теперь скажи: можем мы такое допускать?

— Ну-у, — сказал я. — Видишь ли… Что касается Веньки, то вряд ли тут мои стихи… Он их не читает сроду…

— Не можем мы такое допускать! — твердо ответил на свой вопрос Жора.

— Так, так, — вздохнул я. — Значит, теперь этот Бабарышник будет спокойно гулять, и никто на него, сукина сына, уже не сможет наехать?

— Ну да! — радостно подтвердил Жора. — Если случайно не попадет.

— Случайно он не попадет, — сказал я. — Чего захотел.

— Скажешь тоже, дорогой! — рассмеялся Жора. — Разве я хочу? Пусть живет… Ладно, — закруглил он. — Сейчас распоряжусь, чтобы тебе выдали девятьсот седьмую.

— Погоди, — удержал я его. — Не торопись. Слушай, Сосискян, ты меня давно знаешь… скажи, я просил когда-нибудь для себя исключительных благ?

— Ну! — сказал Жора. — Знаем твою скромность.

— Может, с черного хода чего-нибудь тащил или по блату доставал?

— Зачем такое говоришь? — расстроился Жора.

— Ну вот, — сказал я. — Не просил до сегодняшнего дня. Это в первый и последний раз.

— Понимаю! — вспыхнул Жора. — Понимаю, — повторил он и заерзал.

Потом перегнулся ко мне через стол:

— Имеется одна невостребованная. Готовили для академика… Только как старому другу…

— Тю! — замахал руками я. — Катись ты со своим академиком! Я о другом. Ты мне только выпиши справку: дескать, гражданин такой-то голову поменял. И все. А я уж заберу эту свою. Тем более ее еще и распаковать не успели.

— Справок не даем, — официально сказал Жора. — Отрезали эту бюрократию. Навсегда… Здесь! — он похлопал рукой по какому-то лысому прибору. — Здесь все фиксируется. Обменял — зафиксирует, не обменял — зафиксирует.

— Да-а, — задумался я. — А может, подобрать что-нибудь из брака? Что-нибудь похожее на прежнюю?

— Тебе как лучше стараешься, — обиженно сказал Жора, — а ты… понимаешь. — Он нажал кнопку и спросил в микрофон: — Товарищ Маточкина, как там у нас сегодня? Одна? А что за дефекты?

Жора усилил звук, и мне стало слышно, как женский голос перечисляет: «Склероз, депрессивные приступы, головокружение, мигрень».

— Господи, Жора! — вскочил я. — Это же почти моя голова!

— Положим, мигрени-то у тебя не было, — буркнул он.

— Эх, Сосиска! — сказал я. — Уж к мигрени я как-нибудь привыкну!

Через час я вышел из обменного пункта. На плечах у меня была моя новая старая голова. В кулаке я сжимал две таблетки. Это Сосискян дал мне их на прощанье.

— Возьми, — сказал, — они сладкие. Кисловатые такие. После этого дела три часа нельзя думать, а без таблеток все равно думается.

Мимо бежала собака. Я хотел бросить ей таблетки, но пожалел. За что ей такая обида — три часа не думать.

Бросил таблетки в урну.

Недавно с одним человеком по фамилии Мокрецов Федор Степанович (или просто Федя, поскольку Мокрецов еще довольно молодой мужчина) произошел случай, который к числу рядовых явлений, пожалуй, не отнесешь. Он вдруг обнаружил у себя способность слышать внутренние голоса других людей. Причем способность эта прорезалась у Мокрецова сразу, в результате скрытой химической реакции, может быть, или другого какого сдвига. Факт, согласитесь, уникальный. Правда, подобные сообщения в печати иногда проскальзывают: о возможности телепатии, например, о чтении книг при помощи пальцев. Но вот про то, что можно чужой внутренний голос услышать, наука пока молчит.

А с Мокрецовым дело было так. Ехал он как-то в трамвае. Такой, знаете, новый трамвай с прицепом. И на оба салона — только четыре пассажира. В заднем сам Мокрецов сидел, а рядом с ним, у окна, — пожилой интеллигентный мужчина в шляпе. А головы двух других пассажиров торчали из-за спинок сидений далеко впереди.

И вот в такой, можно сказать, разряженной обстановке Мокрецов вдруг явственно услышал, что кто-то поет. Не вслух поет и не шепотом, а как бы про себя. Ну, вот как если бы репродуктор до конца выкрутить, а потом плотно-плотно ухо к нему прижать — вот такое примерно ощущение: когда голоса вроде нет, а слова отлично разбираешь.

Но только это было не радио, потому что неизвестно чей голос пел неприличную частушку, каких по радио, хоть застрелись, не услышишь. Неприличную, чтобы не сказать — похабную.

Мокрецов оглянулся украдкой туда-сюда и еще раз убедился, что поблизости, кроме этого в шляпе, никого нет. Вот тогда его и стукнуло: это же сосед поет! Ну, не он сам, конечно, а в мозгу у него что-то такое. Внутренний голос, короче. А Мокрецов этот голос, выходит, запросто сечет.

Голос между тем отбарабанил частушку три раза, помолчал маленько и начал снова.

«Дает папаша!» — хмыкнул Мокрецов. Он слегка развернулся и уставился на соседа с повышенным интересом. Смотрел, смотрел и вроде опознал его. Ну, точно: этот самый мужик в субботу по телевизору выступал — объяснял, как должен себя культурный человек вести в обществе и дома. А сам он то ли профессор, то ли доцент. Мокрецов хотел тогда еще на другую программу переключить, да жена не позволила. «Мотай на ус, паразит! — сказала. — А то ведь от тебя, кроме матерков, сроду ничего не услышишь».

И вот теперь этот культурный профессор сидел рядом с Мокрецовым, смотрел через очки в книгу и пел в уме разную похабель. Жаль, Мокрецов раньше с ним не встретился. А то бы он тот раз показал жене, как не давать переключаться.

«Вот привязалась, сволота! — выругался вдруг голос. — Хоть бы путное что. Хоть бы эта… как она? — «тебе половина и мне половина…».

Профессор откашлялся, глянул искоса на Мокрецова, опять уткнулся в свою книгу и запел внутренним голосом:

«Век бы тебя не слышать! — обозлился Мокрецов и встал. — Интеллигенция, падла-мадла!.. Пудрят, понимаешь, мозги народу, а сами…»

Обиженный Мокрецов прошагал в передний салон и, горя негодованием, не сразу заметил, что остановился как раз рядом с молодой женщиной. Только когда женщина шевельнулась неуверенно, словно бы собираясь подвинуться, Мокрецов увидел внизу ее рыжий начес. И тут же, еще ниже, он увидел круглые белые коленки, выглядывающие из-под кожаной мини-юбки, и не только, будем откровенны, выглядывающие.

Теперь Мокрецову полагалось бы сесть рядом с дамочкой, но под каким соусом это сделать, учитывая совсем пустой трамвай, он не знал. Мокрецов вообще при разговоре с прекрасным полом обходился двумя словами. Жене своей он говорил обычно: «Пошли!» — а чужим женщинам, с которыми его иногда сталкивала судьба: «Пошли, что ли?» Сейчас пускать в ход такие слова было вроде рановато, других Мокрецов не знал, и поэтому он продолжал остолбенело торчать на месте, не сводя глаз с этих самых не только коленок дамочки.

«Ну, че пялишься, рожа? — сказал кто-то словно бы внутри мокрецовского уха. — Че ты вообще здесь приклеился? Мало тебе, козлу, места в вагоне?»

И в тот же момент женщина сердито потянула юбку на колени, но не добилась успеха и прикрыла их сумочкой.

«Она! — сообразил Мокрецов, невольно пятясь. — Во кроет!.. Будь здоров!»

Он оглянулся и сел рядом с пареньком в болоньевой куртке и дерматиновой фуражке.

Паренек, похоже, дремал, сдвинув на глаза свой картузик. По крайней мере, он совсем ни о чем не думал — иначе Мокрецов услышал бы, раз у него открылась такая способность.

Но продолжалось это недолго. Внутренний голос паренька сокрушенно вздохнул и заговорил, словно продолжая прерванную мысль.

«Все люди как люди, — сказал он. — Как люди, понял?.. А ты?.. Ты же нелюдь. Тебе только бы пожрать да накеросиниться — вот и все интересы. Ну-ка скажи: сколько лет книжек не читал? То-то! Как из школы выперли, так ни разу и не притрагивался. Скоро уж, наверное, роспись свою ставить разучишься…»

Внутренний голос паренька, хоть и резал напрямик, был, однако, не злой, а какой-то увещевательный, сочувствующий, что ли, и странно действовал на Мокрецова: расслаблял его и словно бы опечаливал.

«Вон парк культуры проезжаем, — продолжал зудеть голос. — Ты зачем в него ходишь — вспомни? На карусели покататься? Фигу! Пивная там рядом с каруселью. Рыгаловка твоя любимая. И у тебя это, у жеребца, называется: «на карусели прокатиться». Остряк, понял, самоучка!.. Про театры уж я не говорю. Какие там театры, когда ты шахматными фигурами в уголки играешь. В уголки! — не в шашки даже. Насчет шашек у тебя извилины не волокут… Нет, озвереешь с тобой. Честно, озвереешь».

«Верно! — крутнул головой Мокрецов. — Верно, в елкин корень!»

Паренька, видать, внутренний голос тоже пробирал — он все ниже клонил голову и сутулился. Мокрецов же, видя его переживания, размяк совершенно и в конце концов дошел до такого сложного состояния, в котором смешались и жалость к этому пассажиру, и уважение, и собственные какие-то надежды, и черт его знает что еще. Впрочем, сам Мокрецов так подробно объяснить не сумел бы, он только чувствовал непривычную расслабленность и телячью нежность.

Они вышли на одной остановке, и ноги сами понесли Мокрецова вслед за пассажиром в картузике, хотя ему было вроде не по пути. Где-то под ложечкой у Мокрецова шевелилась тревога, что вот если сейчас парень скроется из виду, то он так и не узнает чего-то важного, we докумекает, упустит.

Раза два пассажир оглядывался — и тогда Мокрецов сбавлял шаг, делал безразличный вид просто так гуляющего.

Они прошли мимо зоопарка, миновали базар, обогнули стадион и оказались на длинной и пустой полудеревенской улице. Тут пассажир остановился и кивком поманил Мокрецова к себе. Губы у Мокрецова невольно раздвинулись в извинительной улыбке, он как-то по-собачьи вильнул шеей и стал приближаться. Парень тоже как будто слегка улыбнулся, хотя издали трудно было разобрать. Мокрецов подошел совсем близко. Парень, резко оскалившись, ударил его тупоносым ботинком в коленную чашечку. Боль выстрелила в затылок — Мокрецов замычал и согнулся.

— Ходишь, шакал! Нюхаешь! — сквозь зубы сказал парень. — Я тебя, гада, определил! С Пашки полторы косых вытянул — с меня захотел! На тебе полторы косых!.. На! — и он еще дважды пнул задохнувшегося Мокрецова в правый бок.

Наверное, Мокрецов на минуту отключился. Потому что, когда он поднялся, вялыми руками стряхивая пыль, парня уже не было рядом. Вообще на всей улице не маячило ни одной фигуры. Мокрецов стоял один, не решаясь сделать хотя бы шаг, — сильно ломило в боку и коленке.

«Ну, что, Федя, скушал? — спросил знакомый уже голос. — Вот до чего ты докатился — урки тебя за своего принимать стали».

Мокрецов суеверно оглянулся.

Ни рядом, ни вдалеке никого не было. Хоть бы курица или собака.

«Мой! — обожгло Мокрецова. — Мой голос!.. И там, в трамвае, тоже был мой…»

Какой-то острый комок стал толчками подниматься у него из желудка и никак не мог выйти наружу.

Содрогаясь от икоты, Мокрецов сел на глинистый край кювета. Прямо в пыль.

Комок постепенно разбухал, теплел, плавной волной подступал к горлу.

Потом у Мокрецова защекотало в носу, и он молча заплакал.

Теперь-то Нюрка Толкунова осмелела и даже распевает на гулянках частушку собственного сочинения:

А был момент, когда один из этих самых «экстрасентов» нагнал на нее страху. Да и не только на нее одну…

История, о которой пойдет речь ниже, произошла у нас под городом, на тридцать восьмом километре, в поселке. Поселок так и называется «Тридцать восьмой километр». Он ничем не примечателен, безлик, как и его название. Ни колхоза здесь нет, ни совхоза, ни другого какого производства. Есть только ЛТП для алкоголиков (по-местному — дурдом). Ну, еще остановочная железнодорожная платформа и магазин продовольственно-промышленных товаров.

Население в поселке, однако, держится стабильно. Даже помаленьку прибывает. Тут есть за что держаться. Огороды на Тридцать восьмом километре немереные, в отношении личного скота государство теперь поощряет, город с двумя колхозными рынками рядом, и сообщение прекрасное.

Народ здесь поэтому оседает цепкий, оборотистый и отважный. В бога не верят, черта не боятся, про экстрасенсов не знают, хотя и смотрят передачи по трем телепрограммам. Вернее, не знали, пока старик Шестернин не просветил всех.

Но это позже случилось. А сначала приехал на Тридцать восьмой некто Мозгалюк Степан Петрович. Откуда-то из-под Кишинева. Приехал, как говорится, на дожитие. Ему там, на родине, к старости климат будто бы начал вредить. Ну, приехал он, значит. Купил себе здесь домишко. Скотиной кой-какой обзавелся. Живет.

Человеком Мозгалюк оказался общительным, свойским. За короткое время он со многими в поселке перезнакомился, а с некоторыми успел даже и покумиться. Одно в нем было неприятно, чисто внешне: он почему-то кривился, морду косоротил. То ничего-ничего, а то скажет слово и скосоротится, подбородок небритый в сторону потянет. Ну, этому в поселке значения не придавали. Тут на всяких чудаков насмотрелись, привыкли. Тот же старик Шестернин, к примеру, постоянно подмигивал. И головой дергал. Мигнет, головой дернет — вроде как приглашает тебя: «Выйдем — поговорим!»

А Мозгалюк, значит, кривился. Ну и ладно. Его собачье дело. Никого это, повторяем, не трогало. До поры. А потом стали замечать, что у него вроде бы еще и глаз дурной. Тоже не сразу установили. Нынче ведь в подобные глупости редко кто верит, даже в таких не шибко цивилизованных местах, как Тридцать восьмой километр. Но факты, давно сказано, упрямая вещь. А факты мало-помалу копились. Такие, например. Зайдет он к кому-нибудь во двор, посмотрит из-под бровей, как бирюк, перекосоротится и скажет:

— У тебя, молодуха, вон тот петушок куриц топтать не будет.

Глядит хозяйка — и точно: до этого вроде намечался петушок, а тут ходит как вареный, жидким марается, перья у него начинают из хвоста выпадать, гребешок усыхает. Через некоторое время не петух уже, а мокрая курица. Хоть самого топчи.

Сперва думали, что у него исключительно на петухов глаз тяжелый — как глянет на которого, так тот и готов. Ну, а когда он таким же способом нескольких свиней изурочил, да еще на Москаленкова Ивана, местного фельдшера, рожу напустил, тогда поняли, что за фрукт к ним приехал. Особенно поразил всех случай с Иваном. До этого еще мнения разделялись. Одни говорили «дурной глаз», а другие не соглашались: просто, мол, совпадения. А тут завезли в магазин «Агдам». Ну, конечно, народ сбежался. А Иван без очереди полез. Ему по-хорошему говорят: «Встань в хвост, чем ты лучше других!» А он, как единственный в поселке медицинский работник, закуражился: «Ничего, перебьетесь. Пропустите одно лицо. Успеете алкоголиками стать».

Вот тогда стоявший тут же Мозгалюк и врезал ему:

— Да разве у тебя лицо? У тебя — рожа!

И привет: через два часа у Ивана — рожистое воспаление рожи. То есть лица.

И Мозгалюка стали опасаться.

А как опасешься? Ему, как пенсионеру, делать особенно-то нечего, шарашится каждый день по дворам — и не выгонишь. Во-первых, неудобно, а во-вторых, боязно.

И вот однажды заходит он так к одному из своих кумовей, к Федьке Толкунову. Федьки дома не оказалось. Он завхозом работал в дурдоме и как раз уехал на лошади в районный центр за шифером. А дома была Нюрка. Крышу на стайке ремонтировала. Толкуновы только-только купили корову, и пока она у них прямо в ограде стояла, под открытым небом.

Мозгалюк обошел корову кругом, за вымя пощупал и говорит:

— Слышь, Нюра! Эта корова теленка тебе не принесет. Нетелью останется.

— Типун тебе на язык! — отвечает с крыши Нюрка.

— Ну, гляди, — скривился Мозгалюк. — А я предупреждаю.

— Еще и косоротится! — обиделась Нюрка. — Че косоротишься-то?

— Изжога у меня, — неохотно пояснил Мозгалюк. — Печет. Спасу нет.

— Совсем бы она тебя запекла, черта языкастого!

Нюрка, мало сказать, расстроилась, она прямо в отчаянье впала. Толкуновы и брали-то корову не столько ради молока, сколько ради будущего теленка. Они прикидывали, что если забьют на мясо двух боровков, которые у них откармливались, да вырастят бычка от этой коровки, то и расходы на нее покроют, и еще им минимум на пол-«жигуленка» останется.

Вечером вернулся Федор — Нюрка его и обрадовала: Мозгалюк корову сглазил. Федор даже в дом заходить не стал: сейчас, кричит, морду ему пойду расхлещу. Хорошо рядом оказался сосед, старик Шестернин, остановил его.

— Сбесился ты, парень! Разве можно до него касаться! Ну, дашь ты ему разок в морду… А он тебя биополем ударит.

— Каким еще биополем-хренодролем? — изумился Федор.

— Эх вы, люди! — дернул головой Шестернин. — Телевизор цветной купили, такие деньжищи вбухали, а ни шиша не поумнели!.. «Каким, каким»!.. Рак напустит — вот каким! Или туберкулез. И сгниешь. А он сопли утрет — и все.

Старик Шестернин, в отличие от прочих обитателей Тридцать восьмого километра, зациклившихся на своих узких огородно-базарных интересах, обладал широкими и разнообразными познаниями. Ежемесячно он получал журналы «Человек и закон», «Здоровье», «Наука и жизнь», выписывал, кроме того, «Известия» и «Литературную газету».

Тут же, возле калитки, где Шестернин успел перехватить разгоряченного Федора, он прочел короткую, но обстоятельную лекцию. Колдунов теперь нет, сказал старик Шестернин, точно так же, как шаманов и знахарей. Все, шабаш! Вывели их ученые. Под корень. Но расплодились взамен экстрасенсы. Эти посерьезнее будут.

— Ну, вроде комаров, — объяснил Шестернин для наглядности. — Помнишь: травили их, травили, а они только злее выросли. И размером больше. Вот так и экстрасенсы. Колдун — он что? Ну, дунет, плюнет, чирьяк куда-нибудь посадит, грыжу наворожит… А экстрасенсы на расстоянии действуют. Могут по телефону, в письменном виде или вообще по воздуху — биополем. Причем такие болячки присобачивают, против которых наука пока бессильна… И Мозгалюк, по всему видать, из этих самых орлов… Так что не ершись, Федя, — заключил Шестернин. — Прижми хвост. Ивана-то вспомни, Москаленкова.

— Ну-ну, — сказал Федор. — И что дальше? Выходит, он так и будет здесь орудовать? И ничем его ограничить нельзя?

— Вот этого я не знаю, — признался Шестернин. — Не могу сказать. Против колдунов, помню, было средство. А против экстрасенсов — не знаю. Врать не стану.

— А какое было против колдунов?

Старик Шестернин замялся:

— Да глупость, конечно. Смех… Через потный хомут их прогоняли.

— Как это через потный? — не понял Толкунов. — В бане, что ли, хомут парили?

— Опять двадцать пять! — развел руками Шестернин. — На коне работаешь, а такого не знаешь. С потного коня должен быть хомут. С горячего.

— М-гу, — переломил бровь Федор. — Ну, это можно устроить. Это в наших силах.

— Федя, — старик Шестернин оробел. Понял, что лишнее сболтнул. — Так ведь то колдуны были, не экстрасенсы. Времена-то какие, подумай.

— Я его, курву, — зло сказал Толкунов, — не то что через потный хомут… я его за свою корову через игольное ушко прогоню!..

О дальнейших событиях даже рассказывать неудобно. Стыдно. Федору запала в голову эта адская мысль. И он на другой день приглашает Мозгалюка к себе, будто бы в гости. Ставит на стол бражку, режет свиное сало, лук кладет.

— Давай, Степан Петрович, угощайся. Нюшка, подливай куму. А я только на работу доскачу — директор чего-то вызывал.

Выбежал он во двор, прыгнул в телегу (лошадь у него уже запряженная стояла) и погнал галопом — до дурдома и обратно. Прилетел назад, хомут с коня долой и заносит его в избу.

— Ну-ка, — говорит, — специалист рваный, лезь через хомут!

Мозгалюк дико глаза вытаращил:

— Ты что, Федор, пьяный?.. Вроде бражку-то я пил.

— Лезь, поганая твоя морда! — кричит Федька. — А то башку отсеку! — и хватает лопату штыковую — возле печки стояла.

Мозгалюк видит — дело плохо. У Федьки, пожалуй, не заржавеет. Сунулся он было в дверь, а там Нюрка стоит. Со скалкой. Тоже баба оторви да брось.

Заплакал Мозгалюк и полез. Хотел фуфайку сбросить для удобства, но Федор не дал.

— Лезь так, осколок! Нечего тут шебуршами трясти!

Мозгалюк просунулся до середины и застрял: вперед не может, назад не пускают.

— Федька! — взмолился он. — Вытащи меня ради христа. Что же ты делаешь со мной, сукин сын!

— Ну-ну! — говорит Федор. — Ты мне горбатого не лепи. Тебя вытащишь, а потом руки отсохнут. Давай скребись сам. В другой раз будешь знать, как чужих коров портить.

В общем, пролез Мозгалюк через хомут. Встал у порога весь склизкий.

— Эх, — говорит, — Федор, Федор! До чего же темный ты человек!

— Зато ты теперь очень светлый стел, — оскалился Федор. — Вполне прозрачный. Обезвреженный. Академик хренов… Петушиная смерть.

Мозгалюк после этого скандального случая упал духом, людей начал сторониться. По дворам, конечно, уже не ходит и предреканиями не занимается. Больше того: недавно у него собственный петух перестал кур топтать. И у коровы молоко пропало. Так что Мозгалюк сейчас ищет покупателя на свой домишко — хочет податься обратно под Кишинев.

Федор Толкунов держит себя героем и спасителем населения. А горластая Нюрка его распевает на гулянках вышеприведенную частушку.

Старик Шестернин, чувствующий, видать, во всем этом свою косвенную вину, иногда поправляет ее:

— Экстрасенсы надо говорить… дура!

— А мне до фени! — отмахивается Нюрка. — Зато по-моему складнее.

Дело было в Англии.

А может, и не в Англии. Это сути не меняет. В общем, где-то там, у них — в шибко свободном мире.

Один узник, приговоренный к пожизненному заключению, прорыл подземный ход. В соседнюю камеру. Четырнадцать лет он упорно трудился — скреб землю бутылочным стеклышком, дробил камень зубочисткой — и наконец объявился у соседа: ку-ку, дескать, а вот и я!

Сосед удивился этому несказанно. Он тоже пожизненно сидел и уже не надеялся живой души увидеть — а тут на тебе: вылезает из-под каменной плиты личность, щурится на свет, очки поправляет.

У соседа волосы дыбом поднялись.

А вылезший раскланивается: позвольте, мол, представиться. Такой-то и такой-то, уроженец таких-то мест. Имею честь быть расквартированным через стенку от вас.

Сосед, видя, что перед ним все же человек, а не привидение, слегка пришел в себя. Обрел дар речи.

— Ффу! — говорит. — Доннер-веттер!.. Так и напугать можно… Ты откуда взялся-то?

— Из подземного хода, — отвечает личность. — Точнее выражаясь — из хода сообщения, отрытого мною собственноручно. Не желаете ли взглянуть?

Сосед свесил башку в дыру, видит — точно, подземный ход. Смежная камера просматривается. Парашу видно и часть кровати.

— Грандиозно! — говорит сосед. — Высокий класс!.. Прямо граф Монте-Кристо.

— Не совсем точно. Граф Монте-Кристо сам ход не копал. Копал его аббат Фариа. И копал, заметьте, чтобы выбраться на волю. Но, как известно, ошибся в расчетах. Я же в своих расчетах не ошибся…

— Погоди, погоди! — растерялся сосед. — Как это не ошибся?.. Ты что… специально ко мне докапывался? Чтобы в гости ходить?

— Ну, если не возражаете, то и в гости.

Соседа слеза прошибла.

— Амиго! — закрутил головой он. — Ценю!.. Гран мерси!.. Век не забуду!..

Короче, подружились эти сироты. Стали друг к другу в гости ходить. Точнее, ползать. Сползутся, чашки с похлебкой рядышком поставят, сидят — мирно беседуют.

Сосед по первости нет-нет да и спрашивал своего гостя: что же ты, друг, не на волю ход рыл? Гость отвечал мудрено. В том смысле, что свобода-де как таковая — прежде всего свобода выбора. Вот он сделал свой выбор свободно, а не по принуждению, и тем счастлив.

В другой раз соберутся — сосед опять подзуживает: ну, ладно, раз ты ко мне пробился, значит, мог бы и наружу? Так? Сидел бы сейчас где-нибудь в холодке, винцо попивал, устрицами закусывал… Гость ему в ответ: главное, чтобы дух был свободен. А где сидишь при этом — неважно. И устрицы человека поработить могут.

Однако сколько веревочка ни вьется, а концу быть. Застукал их как-то за этим собеседованием надзиратель — в глазок дверной усмотрел. Ну, конечно, поднял тревогу. Сбежалась вся администрация. Начальник тюрьмы притрусил — бледный, перепуганный, пот холодный платком вытирает.

— Хватай их, — кричит, — разбойников! Держи крепче! Где у нас кандалы?! Вон что удумали, архаровцы, — побег! Ну, все! Все! Прилепят вам теперь по второму пожизненному!

Только узники держатся достойно, не выказывают боязни. Ну, второй ладно: не он копал — какой с него спрос. Но и первый, на ком вина, смотрит спокойно, глазом не моргнет. Даже как будто обижается.

— О каком это побеге вы говорите? Я ведь не наружу ход копал, а намеренно в соседнюю камеру. У меня и чертеж имеется — можете лично убедиться. — И протягивает начальнику какую-то бумагу.

Тот развернул ее, видит — точно, чертеж. То ли труба, то ли канава изображена в трех проекциях, размеры указаны, стрелки стоят. А пониже — формулы, строчек десять. Синусы разные, косинусы, червяки двухголовые, буквы, скобки.

Начальник смотрит — понять ничего не может.

— Да вы специалиста пригласите, — деликатно подсказывает автор.

Вызвали специалиста — тюремного инженера. Инженер помозговал над чертежом, на линейке логарифмической что-то прикинул, а потом уважительно глянул на узника и докладывает начальнику:

— Все правильно — он к соседу ход копал. Азимут у него точно взят, можете не сомневаться. Удивляюсь только: как он направление сумел определить.

— А я по звездам, — говорит узник. — У меня там окошечко имеется — так я по звездам.

Инженер опять посмотрел на узника пристально и головой покачал. А потом отозвал начальника в сторону, шепчет:

— Уникальный случай, знаю я это окошечко. Сам проектировал. Из него полторы звезды видно, а какой — убей меня бог — не скажу.

Начальник тюрьмы, сообразив, какая птица к нему залетела, перестал на кандалах настаивать.

— Ладно, — сказал, — оставьте все как есть. Разберемся.

Доложил начальник об этом нелогичном случае своему начальству, начальство отрапортовало по инстанциям высшему руководству, высшее руководство — министрам, министры — королю. Эти уже преподнесли историю не как курьезный случай, а наполнили ее глубоким смыслом.

— Вот, Ваше Величество, — сказали министры, — вы все сетуете, что нравственность падает. А посмотрите, что в действительности происходит, какого размаха патриотические чувства достигли. Узник, даже на пожизненное заключение осужденный, не желает тюрьму покидать. И в доказательство своей лояльности, чтобы, значит, не голословным выглядеть, прокопал подземный ход. Но не на волю, а в соседнюю камеру. То есть подчеркнул тем самым, что мог бы и на волю прокопать, кабы не благословлял своей судьбы, определенной ему законами нашего демократического государства.

Король выслушал донесение министров, ноготок задумчиво покусал и спрашивает:

— Не желает, значит, на волю?

— Никак нет, Ваше Величество! Активно не желает.

— Ну, пусть пока посидит.

Словом, легализовалось положение. Начальник тюрьмы рад-радешенек. Он, конечно, вроде бы и предотвратил побег — с одной стороны, но с другой стороны — у него под носом как-никак четырнадцать лет подкоп вели, пусть даже и не злоумышленный. За такое могло и не поздоровиться. Но, слава богу, все разрешилось наилучшим образом. Более того, начальник тюрьмы к высочайшей особе доступ получил. Стал его король регулярно вызывать. По вторникам.

Вызовет, помолчит, ноготок розовый покусает и спросит:

— Ну, как там наш… патриот? Сидит?

— Сидит, Ваше Величество! — радостно отвечает начальник.

— Хм-хм… И что же он… не копает больше?

— Куда там, Ваше Величество. Накопался!

— Ага… Ну, ступай себе, любезный.

Начальник на обратном пути наберет белых булок, повидла банки четыре — и в камеру. К этим… смежникам. Побудет у них с полчасика, послушает про свободу выбора и растрогается:

— Эх, если б все такими были! Вот бы жизнь-то у нас пошла — душа в душу. А то понасажали головорезов. Вчера одного аж с наружной стены сняли. Едва успели за штаны схватить. Хорошо еще — в штанах был. А если бы он их скинуть догадался? Ищи тогда ветра в поле.

Следующий вторник наступит — король опять начальника вызывает.

— Есть, — спрашивает, — какие новости?

Начальник докладывает: все по-прежнему, ходят друг к другу в гости, разговаривают.

— О чем разговаривают? — интересуется Его Величество.

— Да вот, на прошлой неделе все больше про свободу духа спорили.

— М-гу… Про свободу, значит…

— Духа.

— Ну да, ну да, — кивает король.

Начальник после таких приемов летит в тюрьму как на крыльях.

— Ну, ребята, — говорит, — чувствую, что-то будет. Сам король заинтересовался. В детали входит. В подробности. Думаю, выйдет скоро указ: всем копать друг к другу подземные ходы. Большие дела развернем.

Однако начальник тюрьмы ошибался: не последовало указа рыть узникам вверенной ему тюрьмы друг к другу подземные ходы. Равно как и сам он не получил ни повышения, ни награды, на что втайне рассчитывал.

А вот другое случилось. Событие это, невиданное до сих пор и в анналах истории не отмеченное, произвело на некоторых осведомленных людей странное действие. Охватило их душевное смятение, тоска, нездоровые фантазии стали посещать.

Сначала затосковал первый министр. Этот первый министр за много лет своей службы так привык своему королю неправду говорить, вернее, полуправду — для спокойствия в государстве и собственного престижа (вот, дескать, как я дела веду — все у нас гладко и благополучно), — что забыл давно, какая она, правда-то, бывает. Он как раз и версию преподнес насчет того, что узник прокопал-де подземный ход специально в соседнюю камеру, чтобы подчеркнуть свою благодарность судьбе… Ну, вот. А тут проснется другой раз первый министр среди ночи (его, как человека старого, временами бессонница одолевала), лысину колпаком прикроет, халат на плечи набросит, бродит по своим апартаментам, и что-то такое начинает у него в голове шевелиться, что-то давно позабытое, тревожное. Отвернет он портьеру на одном окне, глянет наружу, а там созвездий видимо-невидимо: Кассиопеи разные, Лебеди, Стрельцы, Водолеи — чтоб им навек потухнуть… Подойдет к другому окну, к третьему: и там звезд битком набито. Тут первый министр вздохнет и подумает, несерьезно вроде подумает: «Это тебе не полторы штуки: копай — не хочу»… Хм… А куда, собственно, копать? Ну, прокопает он, допустим, ход к министру культурных развлечений… И о чем с ним разговаривать? Про свободу духа? Попробуй поговори — эта крыса облезлая на другой же день донос настрочит начальнику тайной полиции.

Приоткроет министр слегка дверь, чтобы хоть свежим воздухом дохнуть — а за дверью два мордоворота-телохранителя. Тьфу ты, господи! — поговорить-то не с кем. Не с этими же бугаями, отожравшимися на казенных харчах до полного отупения. Они и слово-то «дух» только в одном, неприличном, смысле понимают. Тоска зеленая!..

И вот ведь что обидно: сидит где-то в то же время заморенный очкарик, бородой заросший, наверное, до самого пупа, и бесстрашно кроет про эту самую свободу. А чего ему опасаться? — он так и так в тюрьме. Да еще, возможно, не про одну свободу. Он небось и такую теорию сейчас развивает: неизвестно, мол, кто больший раб и узник — они с соседом или тот же первый министр, который слова правдивого вякнуть не смеет. Или — господи помилуй! — сам государь. Он ведь, бедолага, если философски взглянуть — с того самого момента, как папашу своего к ангелам отправил, — в тюрьме кукует. Только что камера у него позолоченная.

А начальник тайной полиции, как человек, меньше подверженный душевным депрессиям, взял и открыл себе подземный ход. К любовнице — госпоже Амалии Пукк. Ну, конечно, он его не стеклышком скреб или там обломком столовой ложки. У него было кому это дело поручить и способы имелись обеспечить, чтобы в дальнейшем эти отрывающие помалкивали на всю дальнейшую жизнь…

Словом, ход получился — закачаешься. Стены розовым мрамором отделаны, на полу ковровая дорожка, светильники приятный для глаз свет источают, музыка звучит, настраивающая на интимную встречу с очаровательной Амалией.

И вот этот, прямо скажем, перебор и взорвал общественное мнение. Раньше, когда начальник каждый вечер к своей госпоже Пукк открыто в карете с гербами подъезжал, это мало кого тревожило. Ну, ездит и ездит. Возможно — на светские рауты. Приедет, ручку поцелует, ножкой пошаркает, мороженого с клубникой отведает — и назад. А уж когда он в домашних шлепанцах и, пардон, в ночном халате начал туда шастать — тут общественность и прорвало. Пресса свой голос подала: вот, мол, до чего мы докатились в нашем демократическом обществе — до полного игнорирования норм нравственности, до беззастенчивости. А один известный фельетонист — язвительная шельма! — очень остроумно, надо заметить, эти два факта обыграл: у нас, написал, только две категории людей, оказывается, имеют право на индивидуальные ходы сообщения: с одной стороны — закоренелые преступники, а с другой — те, кто с этими преступниками обязан неусыпно бороться. С чем, дескать, и поздравляем прочих почтенных граждан!

В общем, кончилось тем, что члены некоей организации под названием «Задушевные разговоры», организации не то чтобы запрещенной или преследуемой, но и не поощряемой активно, устроили шум: что же такое получается, а? В камере двое узников, к пожизненному заключению приговоренных, спокойно разговаривают на разные интересующие их темы. А у нас? Ни один задушевный разговор не обходится без того, чтобы не сидел в уголке переодетый агент тайной полиции. И устроили демонстрацию. Обложили тюрьму, размахивают лозунгами: «Каждому отдельную камеру!» А некоторые, крайне настроенные элементы, даже и такие лозунги выбросили: «И каждому — персональный ход сообщения!»

Начальника тюрьмы вытребовали.

Тот появился на крепостной стене, чуть не плачет.

— Господа хорошие! — кричит. — Не могу, поверьте!.. Тюрьма и так переполнена под завязку. А во-вторых, как же я вас без суда и следствия? Права такого не имею.

И тогда король принял меры. Вызвал он начальника тюрьмы в последний раз и строго-настрого распорядился: ход засыпать! В двадцать четыре часа. Да не землей засылать, а забить камнями. Окошко, в которое неизвестных полторы звезды видно, законопатить. Зубочистки из личного пользования изъять! Все!

Что начальник тюрьмы, намыкавшийся с этой историей, и выполнил с понятным рвением.

А узника, который про свободу выбора толковал, на время засыпки в карцер упрятал. Лично сопроводил. И лично же, пока вел, по шее ему накостылял.

— Будешь, — сказал, — другой раз знать, куда подкоп вести. Архимед!.. Понасажали вас на мою шею — умников!

Да, самое главное! Этим-то, из «Задушевных разговоров», пошли навстречу. Удовлетворили их требования — полностью. Даже копать разрешили. Только не персональные ходы сообщения, а один — коллективный. И не ход сообщения, а ров — вокруг тюрьмы.

Существовали рядом два некоторых государства. А именно: Тридевятое и Тридесятое. Жили, в общем, мирно, не считая мелких пограничных инцидентов. Торговлишку вели. Из Тридесятого в Тридевятое везли сковородки, лопаты штыковые, гармошки и зеленый перец. Из Тридевятого в Тридесятое — конопляное масло, хомуты, железный колчедан и дубовую клепку.

Так вот все и шло. Как вдруг из Тридевятого царства лично государю Тридесятого присылают четыре воза медовых пряников. И с ними — записочку. Дескать, так и так, учитывая наши с вами многолетние добрососедские отношения и желая дальнейшего сближения на равноправных началах, наш верноподданный народ кланяется вам этими пряничками, являющимися, между прочим, его повседневной национальной пищей. Отведайте, Ваше Величество, не побрезгуйте. А если эти прянички придутся вам по вкусу, то мы со своей стороны готовы впредь поставлять их для вашего двора в некотором количестве, на общих, разумеется, основаниях, то есть за валюту.

Скушал Тридесятый государь соседский пряник и расплакался. Потом созвал всех своих придворных поваров и фуражиров, неоднократно награжденных за их высокое искусство, и с большой обидой говорит:

— Сволочи вы, сволочи! Чем же вы меня кормите! Вы только посмотрите, что в Тридевятом царстве любой простолюдин на каждый день имеет… А ну, подходи по очереди!

С этими словами государь берет один пряник, ломает его на мелкие части и дает каждому по кусочку.

Распробовали господа придворные гастрономы гостинец — головы опустили. Нечем крыть. Действительно, по сравнению с этим пряником они своего государя невозможным дерьмом кормят. Но, с другой стороны, дружно высказали сомнение.

— Ваше Величество! — сказали. — Не велите казнить, велите миловать! Только не можем мы поверить, чтобы пряники, да еще такие, на каждый день в широкие массы пускали. Здесь налицо какая-то мистификация.

— Как так мистификация, — говорит царь, — когда вот же ясно сказано: «готовы поставлять впредь… за валюту», — тут он даже зубами заскрипел, — За валюту, семь-восемь!.. Вот на чем государство теряет — на вас, дармоедах! Прочь с глаз моих!

Прогнал государь поваров своих, а все-таки задумался. Подумал он, подумал, кликнул к себе лучшего шпиона и приказал ему отправляться в Тридевятое царство, чтобы досконально разузнать: правда ли, что там каждый день все едят медовые пряники?

И этой мерой пока и ограничился.

Проходит месяц, возвращается шпион. Докладывает: так точно — кушают. Каждый тащит эти пряники полными авоськами. И так их едят, и тюрю делают, только что крыши пряниками не кроют.

Государь, как услышал про тюрю, даже с лица переменился. Дело в том, что он имеющиеся пряники к этому времени приел, и теперь стоял перед альтернативой: или ему соглашаться с предложением Тридевятого государя и фуговать за пряники валюту, или…

Ну, конечно, на расходование валюты он, по трезвому рассуждению, не решился. Выбрал второй вариант: пригласил военного министра и, отворачивая лицо, сказал:

— Собирай войско.

Военному министру, как известно, подобные распоряжения дважды повторять не требуется. Он быстренько отмобилизовал всевозможные возраста, еще одному вассальному государству пригрозил, те четыре дивизии выставили — вот войско и готово.

Скоро сказка сказывается, еще скорее дело делается. Особенно такое богопротивное дело, как захват чужой территории в целях отъема медовых пряников. Не успели в Тридевятом царстве опомниться, а уж вражеские войска оттяпали у них главный пограничный город. Ну, захватили. Как положено, маленько пограбили, маленько понасильничали. Но что касается пряников, тут надо отдать справедливость, никакого мародерства допущено не было. Все пряники у местного населения конфисковали, ссыпали в короба (итого получилось двести семьдесят коробов) и привезли в главную ставку — Его Величеству.

Вышел Его Величество из шатра, в окружении свиты и высшего командного состава, запустил руку в ближайший короб, достал пряник, который покрасивее, погрозил перстом в сторону неприятеля: «Валюты тебе захотелось!» — и сделал надкус.

Что такое! Совсем другой пряник. Доска какая-то пересушенная.

— Ничего не понимаю! — говорит государь. — Видать, у меня ратные заботы вкус отшибли. Ну-ка, вы попробуйте.

Свита царская и высшее офицерство рассредоточились вдоль коробов, берут пряники, пробуют. На всех лицах тоже недоумение. Некоторые, у кого челюсти послабее, даже угрызть пряника не могут. Главнокомандующий два передних зуба выломил. Обидно! Восемь кампаний отвоевал — царапины не имел, а тут — на тебе. Зажал главнокомандующий свои драгоценные зубы в кулаке — и строевым шагом к государю.

— Ваше Величество! — говорит. — Не иначе как здесь организованный саботаж и укрывательство. Разрешите, я этот мерзкий город спалю.

— Пали! — отвечает Его Величество.

Спалили.

Двинулись дальше… Спустя некоторое время спалили второй город, третий и четвертый. И все без толку. Заветных пряников нигде нет. То есть, вообще-то говоря, везде их предостаточно, в каждом населенном пункте. Но что это за пряники! Гвозди ими забивать, а есть никак невозможно.

Словом, начала кампания затягиваться. Среди нижних чинов, которые утратили к прянику почтение и стали его в свой рацион добавлять, брожение пошло: «Вот, братцы, за какое барахло кровь проливаем!» Офицеры потихоньку ропщут: трофеев никаких. Вдобавок казначей тревогу ударил — столько денег этот поход сожрал, что жалованье платить нечем. Еще, мол, пару городов сжечь можно, а там хоть у неприятеля одолжайся.

Тут уж и сам государь засомневался. Собрал военачальников и говорит:

— Странная какая-то война… И начата вроде из принципиальных соображений, а пользы никакой. Одни убытки… Как подумаю — выгодней было валюту отдать. Вот что: велю я вам военные действия на время прекратить, а мне приведите какого-нибудь обывателя — хочу с ним лично побеседовать.

На другой день поймали обывателя, из зажиточных. Доставили перед светлые вражеские очи Тридесятого государя.

— Так, любезный, — говорит Его Величество. — Расскажи-ка нам все, что знаешь о знаменитом вашем медовом прянике. Уж ты-то его наверняка едал — по роже видать.

Трясется обыватель, глаза дикие таращит, а сказать ничего не может. Или, что скорее всего, не хочет.

— Говори, не бойся, — поощряет его царь. — Скажешь добром — велю дать тебе хромовые сапоги, сковородок — сколько унесешь — и… деньгами.

— Да об чем говорить, Ваше Величество?! — стонет обыватель.

— Ох, и упрямый же народ! — остервенился государь.

— Ну-ка, всыпьте ему!.. Хоть я и не сторонник.

Всыпали.

Никакого прояснения. Только орет неприлично.

— Да что же это такое? — говорит Его Величество, отчаявшись. — Может, он не понимает, о чем его спрашивают? Принесите, что ли, образец.

Принесли образец из тех еще запасов. «Ешь!» — сказали обывателю.

Кушает обыватель пряник — и задумывается. Доел окончательно, просветлел глазами и бух в ноги государю.

— Ваше Величество! — говорит. — Вспомнил! Верно, едал этот пряничек. Доводилось. Все расскажу! Не велите только этому мордастому больше хлестать меня, а то память замутняет… Шуряк у меня, Ваше Величество, по торговым делам в Тридесятое царство ездил. И там, сукин кат, спутался с одной придворной кондитершей. Она ему будто и принесла в подоле десяток этих пряников. А уж он нам в гостинец привез…

Тут у Его Величества промелькнула в глазах какая-то мысль. Поднялся он, не обращая больше внимания на обывателя, а также забыв, видимо, про обещанные хромовые сапоги, и приказал:

— Трубите поход!

Наутро всеми наличными силами обложили царский дворец Тридевятого государя. Обложили, стреляют под окнами, кричат:

— Выходи!

Надел Тридевятый государь чистую рубаху, с женою, с детками попрощался и вышел принять мученическую смерть.

Только смотрит: никакой мученической смерти ему как будто не приготовлено. Наоборот, идет навстречу сам Тридесятый государь, руки протягивает и ласково улыбается. А позади него приближенные топчутся с виноватыми лицами.

— Ваше Царское Величество, дорогой брат и сосед! — склоняет голову Тридесятый государь. — Тут, в результате недоразумения, мы вам некоторый ущерб нанесли. А именно — вот у нас подсчитано — пожгли восемь городов и сто двадцать деревень. Так вы, прошу вас, не огорчайтесь. Города эти мы вам отстроим. Насчет деревенек я даже и говорить не хочу. Сразу, как только ворочусь, присылаю вам на два года всех своих плотников. Кроме того, землицы вам прирежу. К вам же, Ваше Величество, будет единственная просьба: поставляйте нам свои замечательные медовые прянички, сколько можете. А насчет валюты не беспокойтесь — будем платить, как положено, на общих основаниях…

Этим историческим фактом и завершилась великая пряничная кампания. С тех пор Тридесятое и Тридевятое государства опять живут друг с другом мирно.

Из Тридевятого в Тридесятое помимо масла, хомутов, колчедана и дубовой клепки, шлют еще и медовые пряники.

Из Тридесятого в Тридевятое эти прянички иногда в гостинец привозят… некоторые оборотистые люди.

Мы узнали о поразительном качестве Левандовского случайно. Ждали на остановке троллейбус.

— Эх, тюха-матюха! — хлопнул себя по лбу Левандовский. — Мне же носки купить надо! Вы не уезжайте, я мигом.

И он нырнул в промтоварный магазин.

Вышел оттуда Левандовский через три минуты, сладко жмурясь и покачиваясь.

Маралевич потянул носом и тихо сказал мне:

— Странно. По-моему, он клюкнул. А ну, принюхай.

Я принюхался так и есть.

До вечера мы ломали головы над этой загадкой — в промтоварах еще никому выпивать не удавалось. Потом не выдержали, поехали в магазин и произвели там разведку.

Ничего. Заведение как заведение. Ткани, галантерея, трикотаж. Никакой гастрономии, никаких соков.

— А может, директор знакомый? — сказал Маралевич. — Заскочил к нему в кабинет, опрокинул пару стаканов.

Так мы и решили.

Однако на другой день у Левандовского были гости — тесть и теща. Сидели, играли в подкидного дурака, пили чай с малиновым вареньем.

— Веня, — сказала жена. — Достань мне душегрейку.

Трезвый, как стеклышко, Левандовский полез на антресоль за душегрейкой. Там он поколдовал некоторое время, а спускаясь обратно, вдруг оступился и отдавил подстраховывающему его тестю ухо. Потом упал весь, повесился на шее у тестя и забормотал:

— Папаша! За что я вас так безумно люблю?!

У тестя получился припадок астмы.

А за Левандовским установили наблюдение. Дома — родственники, а на работе — сослуживцы.

Но все было тщетно.

Допустим, они с женой садились в автобус. Жена по праву слабого пола шла в переднюю дверь. Левандовский — ни в одном глазу — в заднюю. Когда они встречались на середине автобуса, он бывал уже хорош.

На службе Левандовский неожиданно говорил:

— Ой, что-то живот схватило!

И сворачивал под литер «М».

При этом ожидавшие его сотрудники определенно знали: выйдет оттуда Левандовский ни бе ни ме.

И был даже такой случай. На улице у Левандовского развязался шнурок.

— Подожди, я только завяжу, — сказал он товарищу.

Когда Левандовский разогнулся, его пришлось сдать в вытрезвитель.

Наконец жена пошла на крайность. Однажды она заперла Левандовского в пустой квартире. Причем по случаю ремонта вещи и обстановка из комнат были перенесены к соседям, а там оставалось только ведро с известкой, две малярные кисти и четырнадцать килограммов метлахской плитки.

Через полтора часа я позвонил Левандовскому.

— Что поделываешь, старик? — спросил я.

— Ваводя! — закричал он. — Ува-бу-бу!..

— Готов! — сообщил я Левандовской и повесил трубку.

После такого невероятного события Левандовским заинтересовалась общественность. Местное отделение Академии наук выделило специальную комиссию в составе одного профессора, двух кандидатов наук и четырех младших научных сотрудников.

Ученые, с целью развеять миф вокруг Левандовского, присмотрели на молодом Обском море удаленный островок. Островок, как полагается, сначала был проревизован на предмет необитаемости, а потом туда отвезли исследуемого. С ним отгрузили: восемь банок консервов «Лосось», мешок сухарей, байковое одеяло и две пары китайских подштанников — на всякий случай и на похолодание.

Вслед за этим на море ударил шторм девять баллов. Так что добраться к островку было невозможно. Кроме того, расставленные по берегам пикеты тщательно просматривали окрестности в бинокль.

Шторм бушевал трое суток. Лишь только он стих, катер с экспедицией направился к острову. Когда один из младших научных сотрудников, засучив штаны, собрался прыгнуть в воду, чтобы принять чалку, из кустов донеслась разудалая песня:

И навстречу изумленным членам комиссии вышел пьяный в дым Левандовский.

Видя такое дело, профессор, неоднократный лауреат различных премий, развел руками и сказал:

— Наука здесь бессильна.

Но тамошний бакенщик дядя Федя, промышлявший самогоном для личных нужд, напротив, высказал предположение, что на острове растет винный корень.

Целый месяц дядя Федя с двумя сынами допризывного возраста вел на острове раскопки. Но корня так и не обнаружил. Тогда он выругался, сказав: «Свинья везде грязи найдет», — и засеял всю территорию картошкой.

Уверен, что многие читатели примут эту историю за анекдот, и потому сразу предупреждаю: у меня есть десять тысяч свидетелей. Или даже двенадцать. Я их, конечно, не пересчитывал и называю эту цифру округленно. Просто стадион в тот день был переполнен, а вместимость его у нас всем известна: от десяти до двенадцати тысяч. Правда, эти десять или двенадцать тысяч человек, хотя все события и разворачивались на их глазах, вряд ли смогут дать им правильное объяснение. Истинную причину знают только наши отдельские, которые стояли тогда на восточной трибуне, да еще два посторонних гражданина, отказавшиеся себя назвать по деликатной причине.

А было так. Перед самым началом игры между нами затесался какой-то незнакомый товарищ. Можно, говорит, я тут воткнусь — бочком? И воткнулся. Такой необычно одетый товарищ — в кепке с ушами и офицерской плащ-накидке. Хотя сам явно штатский. Эти его приметы, надо сказать, никакой решающей роли в дальнейшем не сыграли, и я их привожу только для того, чтобы подчеркнуть: мы на него сразу как-то внимание обратили. Вдобавок, он себя повел не совсем обычно. Еще до первого вбрасывания шайбы выпил бутылку тринадцатого портвейна, чего другие болельщики не делают, а стараются растянуть ее на все три периода. А он, значит, выпил, закусил, как сейчас помню, двумя крутыми яичками и скорлупу спрятал в задний карман брюк. То ли не хотел потом отвлекаться, то ли еще с какой целью — не знаю. Но это тоже детали попутные, необязательные.

Короче, началась игра. Ну, болельщики традиционно покричали, а потом более-менее затихли, так как на поле пока ничего чрезвычайного не происходило — так себе, взаимный обмен любезностями, перекатывание шайбы от одних ворот к другим.

И тогда, в этой относительной тишине, вклинившийся товарищ крикнул вратарю противника:

— Зайчковский! Подвязывай щитки!

Зайчковский и правда попросил остановить игру и начал подвязывать щитки. Как будто мог что-то услышать на таком расстоянии.

Вокруг, конечно, хохот.

А наш Семен Разгоняев хлопнул этого товарища по плечу и говорит:

— Ну-ка, друг, отмочи еще что-нибудь. А то скучно стоять.

Товарищ кивнул — дескать, сейчас устроим, — сложил ладони рупором и крикнул:

— А судьи кто?

— Внимание, товарищи болельщики! — сказала судья-комментатор. — Просим извинения — мы забыли представить арбитров сегодняшнего матча. Встречу судят такой-то и такой-то. Оба — всесоюзная категория, город Челябинск.

Вокруг, конечно, опять хохот. А Семен Разгоняев говорит:

— Молоток!.. Ты давай, время от времени корректируй их, лопухов. Чтобы не портачили.

На поле, между тем, заварилась каша. Возле наших ворот. Два защитника лежали, задрав кверху коньки, вратарь растопырил в панике руки и ноги, а перед ним образовалась прямо куча мала.

— Кишкин! — закричал товарищ в кепочке. — Сдвигай ворота, осел! Больше делать нечего!

В ту же секунду шайба затрепыхала в сетке и одновременно раздался свисток судьи. Оказывается, наш голкипер Кишкин под шумок успел казенной частью сдвинуть ворота.

Шайбу не засчитали.

Но ихние игроки после этого ожесточились и применили силовую борьбу по всему полю, валяя наших хоккеистов, как первоклашек. Центральный нападающий сделал хитрый финт, защитники провалились, и он неожиданно выскочил один на один с Кишкиным. Защитники гнались за ним в метрах десяти.

— Все! — сказал Семен Разгоняев, хватаясь за уши. — Сейчас слопаем!

Тогда товарищ в кепке весь напрягся и страшным голосом закричал:

— Капуста, падай!!!

И тут заслуженный мастер спорта, ветеран отечественного хоккея, знаменитый Капустин, которого другой раз не могли свалить и трое защитников, вдруг упал. На ровном месте. Он упал, со скоростью торпеды пролетел мимо ворот и так саданулся головой в борт, что на световом табло мигнули и погасли названия команд.

Стадион взревел. А стоявшие впереди нас два посторонних гражданина повернулись и стали нехорошими глазами смотреть на кричавшего товарища. Видать, они болели за противоположную команду, и такой вариант их не устраивал.

— Ну, чо уставились? — спросил Семен. — Не узнали, да? Труха ваш Капустин. На пенсию ему пора.

После этого случая наши приободрились и повели наступление. И скоро ситуация повторилась в обратном порядке. Слава Хамкайкин перехватил пас и вырвался один на один с ихним вратарем. Болельщики затаили дыхание. А товарищ в кепке, точно рассчитав момент, крикнув:

— Зайчковский! Уходи из ворот!

И — дикая вещь! — мы глазам своим не поверили — Зайчковский вдруг сбросил рукавицы и поехал для чего-то в левый угол поля!

Шайба, правда, ударилась в рукавицу и переменила направление, но ее добил набежавший защитник Буглов.

Господи!.. Что тут началось! Мы чуть ли не передавили друг друга от восторга.

Но два посторонних гражданина опять повернулись, и один из них сквозь зубы произнес:

— А ну, крикни еще, сволота! Крикни попробуй — и с ходу получишь!

Однако товарищ в кепочке, увлеченный сражением, не расслышал, что ли, этих слов и крикнул.

И, конечно, получил. С ходу.

Больше он уже не кричал. Как его не уговаривали.

Только мотал головой и зажимал рот перчаткой. Особенно наседал на товарища Разгоняев.

— Ну, крикни «судью на мыло», — умолял он. — За судью тебя никто пальцем не тронет.

Но все было зря.

— Слушай, а мысленно ты не можешь? — спросили его.

Товарищ отнял ото рта перчатку, осторожно — чтобы не запачкать соседей — выплюнул два зуба и сказал:

— Мысленно у меня пока не получается.

В результате наша команда проиграла с крупным счетом 2:13.

Обозленный Семен Разгоняев хотел добавить этому несговорчивому типу, но мы его остановили.

И вот теперь я думаю: почему мы тогда сразу не заступились за товарища в кепочке? Что такое могло нас удержать? Ведь кричал-то он в нашу пользу.

Но еще больше тревожит другое: вдруг у него это дело мысленно начнет получаться. Хорошо, если он останется поклонником своей команды. А ну как его в городе чем обидят! Квартиру, например, не дадут. Или какой-нибудь горячий болельщик, вроде Семена Разгоняева, на стадионе добавит.

Что тогда будет?..

Вообразить жутко!..

Если верно, что рыба гниет с головы, то допустимо и обратное положение: та рыба, у которой голова в порядке, не подвержена тлению во всех прочих местах.

А теперь от рыбы перейдем непосредственно к будням одного государства, в котором все были счастливы, потому что были счастливы король и королева. Дело в том, что Его Величество король исключительно любил Ее Величество королеву, а Ее Величество королева безмерно обожала Его Величество короля. И всем подданным это было хорошо известно, потому что глашатаи ежедневно, с четырнадцати сорока пяти до семнадцати часов, сообщали, что между ихними Величествами царят небывалые мир да любовь.

Если во дворце случался прием или, скажем, устраивалось представление, король вел королеву под ручку, усаживал на трон и немедленно доставал из кармана дорогую конфетку. Когда Ее Величество докушивала гостинец, король забирал у нее бумажку и тут же вручал другую конфетку — еще вкуснее и дороже.

При этом он не забывал спрашивать:

— Вам хорошо видно, Ваше Величество? Не застит голова вон того советника?

А королева отвечала:

— Ах, Ваше Величество, вы так добры ко мне, не утруждайтесь, прошу вас, я потерплю.

Иногда король слушался ее, но чаще подзывал пальцем телохранителя и говорил:

— Пойди-ка, братец, отсеки башку Его Сиятельству. Она королеве правый угол сцены загораживает.

Вот какая между ними была любовь!

Окружающие княгини и баронессы проливали слезы умиления. Музыканты, преданно глядя на коронованных особ, сами, без понуканий капельмейстера, дули в трубы. А первый министр, кряхтя и сморкаясь, казнил себя за то, что опять не удержался, обругал свою старую министершу черепахой, а одной молоденькой фрейлине, наоборот, подарил кружевную комбинацию.

Однако прием заканчивался, и король с королевой возвращались в свои покои.

— Господи! — восклицала Ее Величество, сжимая пальцами виски. — Сколько раз можно говорить — не стучи так своей короной. Голова раскалывается!

— О-о, дьявол! — сдержанно рычал король. — В собственном королевстве изволь ходить на цыпочках! Надоела такая жизнь!

— Ты намекаешь на то, что взял меня без королевства?! — всхлипывала Ее Величество. — Так я уйду! Я развяжу тебе руки! Пожалуйста, женись на этой дуре — принцессе из тридесятого царства! Только учти, королевича я тебе не оставлю!

— Нет, ты не уйдешь! — яростно гремел король. — Чтобы обо мне говорили, будто я выгнал тебя с королевичем на улицу?! Дудки! Такого удовольствия я тебе не доставлю!.. Сам уйду! Свет не без добрых королей — какой-нибудь приютит.

И Его Величество начинал собираться. Он укладывал в чемодан две пары нижнего белья, запасную корону, бритвенный прибор и теплые носки. Потом ставил свою поклажу у дверей, чтобы завтра чуть свет навсегда покинуть пределы королевства.

Но завтра опять был прием, и король, повздыхав, набивал карманы дорогими конфетами.

Снова король с королевой светились взаимной нежностью, музыканты старательно надували щеки, придворные дамы утирали добродетельные слезы, а первый министр, краснея и отворачиваясь, корил себя за греховные мысли о молоденькой фрейлине.

Король с королевой прожили много-много лет и умерли в один день. Память о них, как о самых пылких супругах, до сих пор живет в той счастливой стране. И если случается, что какой-нибудь простолюдин, по молодости да по глупости, прибьет жену, родители ему обязательно скажут:

— Эх, рожа твоя бесстыжая! И когда ты человеком станешь?! Брал бы пример с покойничка короля!

На что такой буян отвечает:

— Да я один разве? Вон и Донька Сидельников свою матаню кажин день вожжами полоскает. И Перекукуевы все характерами не сходятся. И дядя Кондрат как на базар едет, так тетку Аксинью в амбар запирает… А король — что ж. У него королева была, а не тетеря, вроде моей. Окромя того, говорят, одних чемоданов осталась тыща штук. И в каждом по две пары белья. Это ж понимать надо…

Жили были старик со старухой. И было у них три сына: двое умных, а третий дурак.

Очень это обстоятельство старика со старухой огорчало. Умные что ни сделают — все ладно, все хорошо. А дурак за что ни возьмется — все не так, все по-дурацки.

— Ох, горе луковое! — вздыхает мать. — И в кого ты уродился?

— Хы! — говорит дурак и — палец в нос.

— Как дальше-то жить будешь, голова еловая? — спросит отец.

— Хы! — отвечает дурак.

Бились-бились родители, колотились-колотились, видят: никакого толку от дурака нет.

Собрались они тогда и пошли к одному знакомому старичку-волшебнику.

Так и так, говорят, есть у нас три сына, двое умных, а третий — дурак. Умные что ни сделают — все ладно, все хорошо. А дурак за что ни возьмется — все не так, все по-дурацки. Сделай милость, поправь ты нашего младшенького.

— М-да, — говорит волшебник. — А что, мамаша, сынок ваш окончательно круглый дурак или так себе — придурок?

— Ох, круглый, батюшка! — отвечает старуха. — Такой круглый, дальше некуда.

Подумал волшебник и говорит:

— Есть средство. Присылайте вашего сынка. Раз круглый — можно попробовать. Вот с придурками — с теми много труднее. Только одна баба-яга и берется их пользовать.

Ну, прислали родители дурака, волшебник ему и говорит:

— Научу я тебя одному слову — волшебному. Оно тебя с другими людьми выравняет. Постой, да ты, может, такой дурак, что и слово-то волшебное не запомнишь.

— Небось, запомню, — отвечает дурак. — Давай называй слово, не скупердяйничай.

— Ну слушай. Чтобы у тебя ни спросили: про себя, про других или в смысле оценки явлений, отвечай одно: а я, мол, дурак. Дурак и точка.

— Хы! — говорит дурак. — Чо тут помнить-то!

— А ты не скалься, — отвечает старичок. — Лучше на ус мотай. Да еще помни: в больших ли, в малых чинах будешь — спаси тебя бог закобениться, сказать, что умный. Как такое брякнешь — тут тебе и конец.

Запомнил дурак волшебное слово и пошел домой. Ну, понятно, из-за дурости своей не прямо пошел, а дал крюка версты четыре. И так получилось, что угадал он мимо царского дворца. А там как раз сидел на крылечке царский конюший. Сидел, семечки щелкал и разные проблемы обдумывал. А самую главную он проблему обдумывал — кто же теперь будет на царской конюшне работать, поскольку младшего конюха кобыла залягала?

И тут видит конюший — идет мимо парень. Из себя здоровый, морда красная.

— Эй ты, онуча! — закричал конюший. — А ну, подь сюда!

Подошел дурак.

— Ты кто такой есть? — спрашивает его конюший.

— Дурак я, дяденька, — отвечает дурак. — Дурак дураком.

Конюший даже семечкой поперхнулся.

— Ага, — говорит, — понимаю… того, значит…

А про себя думает: «Нет, он не дурак. Дурак разве про себя такое додумается сказать. Возьму-ка я его младшим конюхом». И взял.

Прошла неделя-другая — на конюшне новая беда: два лучших жеребца сдохли. Сам министр двора заявился — белый, как молоко, и щека дергается. Отозвал дурака в сторонку, давай пытать: отчего да почему такое приключилось, не ворует ли конюший овес и не говорил ли он, что собирается в Турцию сбежать?

— Не знаю, — отвечает дурак и смотрит на министра прозрачными глазами. — Вроде как говорил чего-то, и матерно говорил, и по-всякому. А что, зачем — не смыслю. Дурак ведь я, Ваше Превосходительство.

Мигнул тут министр дураку — дескать, не беспокойся, все понимаю, — а сам думает: «Ну, в точку я угадал: конюший-то и правда сукин сын. А этот ловок. Ох как ловок! Ишь, куда гнет: дурак, мол, я… Назначу-ка я его конюшим». И назначил.

Проходит какой-нибудь месяц — и вызывает дурака царь. Является он, а там уж министр двора стоит и трясется весь, аж зубы стучат. А кроме него еще с десяток разных советников и генералов топчутся.

Оказывается, Его Величество у своих приближенных личное мнение спрашивает. Собрался он в гости к соседнему государю и желает знать, как ему карету закладывать: четверней, пятерней или шестерней?

Переминаются советники с ноги на ногу, друг дружку локтями подталкивают, пот с них градом катится. Каждому хочется поумнее свое личное мнение высказать. Так, чтобы легло оно под личное мнение Его Величества, не пошло в разрез с личным мнением Ее Величества да еще потрафило личному мнению Ихнего Высочества, наследника престола. Задача!

А дураку горя мало. Подходит его очередь, он и рапортует:

— Не могу знать! Дурак я, Ваше Величество!

«Вот, — думает царь, — умный ответ. И тактичный. Согласно своему чину в присутствии других более высоких чинов. Таких людей беречь надо. Произведу-ка я его во вторые министры, тем более, что должность как раз свободная». И произвел.

А сам в гости укатил. Туда ничего доехал, а на обратном пути перевернулся в овраг. И разбился до смерти, вместе с царицей и наследником.

Ничего не поделаешь, надо нового царя ставить. Приходят к дураку первый и третий министры — посоветоваться.

Спрашивают:

— Какое мнение Вашего Превосходительства?

— Никакого мнения не будет, — отвечает тот. — Дурак я, разве не знаете.

Тут первый министр, который в одной компании о покойном царе безмерно горевал, думает: «Ой-ой-ой! Что-то он про меня знает! Еще стукнет новому царю, как я по старому убивался…»

А третий министр, который в одной компании про покойного царя говорил: «Туда ему, собаке, и дорога», думает: «Ой-ой-ой! Что-то он про меня знает. Не так просто ваньку гнет. Еще стукнет новому царю, как я о коронованной особе отзывался!..»

Перемигнулись первый и третий министры: дескать, обвел вокруг пальца, шельма: сам-то промолчал и чистый вышел. Надо его царем выбирать — от греха подальше.

И выбрали.

Надел дурак царскую корону и вроде как задумался.

«Если я дурак, — думает, — то почему я царь? Значит, я не царь вовсе, а дурак? Но как же я не царь, когда царь. А если я царь, то почему дурак? Значит, я не дурак вовсе, а умный».

И велел он издать указ: «Мы, Наше царское Величество, приказываю полагать Наше царское Величество умным и не считать дураком.

Помимо того, повелеваем считать отныне всех прочих предполагаемых дураков умными, а всех умных — дураками».

И как только издал он этот приказ, все тут же сообразили, что дурак-то действительно дурак, а никакой не умный.

Сообразили, да поздно: дурак уже на троне сидит.

Про кота Храпыча рассказывают такую историю. На четвертый день после рождения, еще слепым котенком, он вылез по нужде из гнезда, но вместо того, чтобы расположиться на ковре, прямиком проковылял к песочному ящику и там будто бы оформил все на уровне опытного годовалого кота.

Вот какие, значит, у него были задатки.

В это можно поверить, поскольку и в дальнейшем за Храпычем неблаговидных поступков не замечалось. Скажем, сметану там ополовинить, колбасой со стола поинтересоваться или в марте, по примеру всех прочих котов, закуролесить Храпыч себе не позволял.

Словом, это был кот во всех отношениях положительный. В свое время он закончил гуманитарный факультет при кошачьем университете, дважды был на курсах усовершенствования, затем сам читал лекции на кафедре вкрадчивости и даже защитил кандидатскую диссертацию: «К некоторым вопросам влияния вышепролетающего ветра на нижерасположенное обоняние».

Вот благодаря своим многочисленным заслугам кот Храпыч и оказался к началу нашего повествования на этой должности. Как эта должность называлась, сформулировать затрудняемся, а только известно, что Храпыч приставлен был охранять хозяйский дом изнутри. И в этом смысле он считался как бы начальником над псом Хрипычем, который должен был стеречь тот же дом всего-навсего снаружи. Само собой разумеется, и содержание им положено было разное: и в смысле приварка, и в смысле всего прочего.

Надо сказать, что кот Храпыч сразу же взял твердый курс на оправдание доверия. Дела его активно и последовательно шли в гору. И довольно скоро на вверенном ему участке наступил такой ажур, такая совершенная гармония, что все только ахнули.

— Вот что значит образованные-то кадры! — отметило котово начальство.

В университете, в альма-матер, так сказать, Храпычем заинтересовались. Пригласили прочесть цикл лекций о его собственном методе. Кроме того, заказали коту книжку, и профессор Львов-Загублянский взялся к ней предисловие написать.

И вот в самый, можно сказать, пик расцвета котовых дел вдруг наступило непредвиденное осложнение. Залаял однажды ночью пес Хрипыч.

— Воры! Воры! — лаял он. — Держи, держи!..

Кот Храпыч в первый момент отнесся к этому факту довольно индифферентно: собака, дескать, лает — ветер носит. Перевернулся на другой бок и захрапел.

Однако Хрипыч следующей ночью снова гвалт поднял. Причем лаял на этот раз еще ожесточеннее и опять невоздержанно кричал: «Воры».

«Чтоб ты околел! — выругался кот Храпыч. — Ох, подведет он меня, этот бобик, под монастырь турецкий! И чего ему, собаке, не хватает. Похлебку свою получает регулярно. Будка исправная — на голову не каплет. Свобода ему предоставлена… в пределах, разумеется. Да ведь иначе с ними и нельзя».

Терпенье кота Храпыча лопнуло на третью ночь, и тогда он решил провести со своим вроде бы подчиненным воспитательную беседу.

Утром кот вышел на крыльцо и поманил Хрипыча лапой.

— Что же это вы, любезный, себе позволяете? — недовольно спросил он. — Выкрики различные необдуманные и… прочее! Будоражите, понимаешь, окружающую общественность…

— Так ведь воры, воры! — часто дыша, сказал Хрипыч.

— Ах, да разве я не знаю! — поморщился кот Храпыч. — Конечно, случаются еще отдельные проявления. Мы не скрываем. Хуже того, — тут Храпыч перешел на доверительный шепот, — и мыши есть. Да-да! Но я же ведь не кричу на всех перекрестках: «Мыши, мыши!..» Для чего разжигать нездоровый ажиотаж? Вот вы, к примеру, сегодня ночью разбудили всю округу. И уже слышу, вместе с вами брешет артисткин шпиц. А ведь, между нами говоря, это собака с чуждыми настроениями: еще разобраться надо, с чьего голоса она лает… Так кому от этого польза?

Тут Хрипыч опустил кудлатую голову, вильнул репейным хвостом и спросил:

— Как же быть, если воры, воры?

— Ах, господи! — сказал кот Храпыч. — Да разве я говорю, что на воров лаять не надо? Конечно, надо — это наш святой долг. Но как лаять! Гавкнуть раза два — это и уместно, и необходимо. А утречком доложить мне. Обсудим в рабочем порядке, составим план мероприятий. Наметим, так сказать, пути. Вот как, дорогой мой. Не с бухты-барахты.

— Ну, если два раза можно, еще ничего, — подумав, согласился Хрипыч. — Я тогда погромче гавкну.

— Наоборот, потише, — сказал кот Храпыч.

— Ага! — догадался, наконец, Хрипыч. — Хоть без зубов, Да на костылях. Ну, воля ваша.

Ночью, когда появились воры, он, согласно распоряжению, аккуратно гавкнул два раза. Вроде как откашлялся. А чуть свет зазвонил цепью под окном кота Храпыча.

— Ну? — поинтересовался Храпыч. — Как настроение?

— Боязно что-то, — сказал Хрипыч, — раньше-то они по двое ходили, а сегодня, слышь, втроем пожаловали! И вроде как с палкой. А может, и с ружьем — не рассмотрел.

— Хм, — сказал Храпыч. — Не скрою, ситуация осложняется. Я думаю, в подобной обстановке лай совсем оставить надо. Есть у нас, знаете, еще такие элементы. Ты два раза гавкнешь, а он скажет: двадцать два. Ты — три раза, а он — триста тридцать три. Дальше — больше. Пойдут разговоры: дескать, в Энском дачном поселке завелись воры. Чего доброго, в Лапландию слух перекинется. А там, глядишь, — еще куда подальше. Соображаете, чем пахнет? В мировом масштабе оконфузимся.

— Совсем-то молчком нам непривычно, — заупрямился Хрипыч. — Вот когда еще два раза — это как-никак.

— Ничего, дорогой мой, потерпите, — оборвал его Храпыч. — А я тем временем план мероприятий закончу.

И Хрипыч перестал лаять.

…А воры пришли впятером. Хрипыч лежал в будке и нервничал. «Черррт! — рычал он, разумеется, про себя. — Где же он со своим планом, туды его!»

Ой, как хотелось Хрипычу залаять! Лай распирал ему бока, подступал к горлу. Но Хрипыч, сцепив зубы, молчал.

Когда же воры поволокли связанное в узлы добро, Хрипыч не выдержал: «Эх, до мероприятиев ли теперь!» И, устрашающе рявкнув, он бросился на грабителей.

Одному он порвал бок. Второму ополовинил штанину. Третьему срезал подметку, когда тот повис на заборе. Но четвертый увернулся и ахнул Хрипыча ломом поперек натянутой в струнку спины…

После этого воры возвратились и спокойно забрали остальное имущество. Кота Храпыча они унесли вместе с шифоньером, в который он забился с перепугу.

…В Лапландии про этот факт так ничего и не узнали.

Думаю, многие мои сограждане (особенно из представителей старшего поколения) хорошо помнят тот исторический, переломный момент, когда известный академик Угнетенных, глава созданной им школы, поддержанной большой группой внезапно прозревших ученых и государственных деятелей, решительно развенчал этих ползучих идеалистов-остроконечников с их насквозь гнилой буржуазной теорией.

Тогда это долгожданное историческое событие повсюду очень живо обсуждалось, а газеты — с постановлением и разъяснениями — затрепали, можно сказать, до дыр.

Ну, конечно, и мы у себя в отделе тоже обменялись мнениями. Неофициально обменялись пока что, без подсказки сверху, в узком, как говорится, кругу. Тошкин, начальник наш, так и сказал: давайте, мол, для начала в узком кругу потолкуем, выработаем единую точку зрения, чтобы потом, если что, дружно стоять и не оказаться на поводу у каких-нибудь оголтелых личностей.

В общем, собрались. И поскольку собрание, повторяю, было внеплановое, без установочного обязательного доклада, то и разговор завязался непринужденный.

Машкин, помнится, первым голос подал.

— Ну, теперь держись, — сказал он весело и даже руками потер. — Теперь кое-кто погорит. Ох, погорит!

— Кое-кто! — хмыкнул Мишкин. — Теперь, брат, многие погорят. Она, зараза-то, пустила корни.

— Знаешь примеры? — быстро спросил Гошкин.

Мишкин наморщил лоб, повспоминал и честно сознался:

— Среди своих не замечал… Да вот и товарищи, думаю, подтвердят.

Гошкин рассеянно покивал.

— Да-а, — вздохнул я. — И как это у нас еще умеют…

— Что — как умеют? — настороженно прищурился Гошкин.

Я закашлялся:

— Да вот, говорю, умеют у нас все же своевременно подметить и должным образом отреагировать.

— А ты что же хотел? — спросил Гошкин. — Там ведь тоже не тыквенные головы сидят. Не лаптем щи хлебают.

— Вот не понимаю! — горячо заговорил Машкин. — Не понимаю и никогда не понимал выкрутасов этих овомодных. Я, например, всегда разбивал яйца с тупого конца. И, сколько помню, у нас в семье все так делали: и отец, и мать, и бабушка, и прабабушка, и обе тетки по материнской линии…

— Лично я вообще яйца не ем, — печально сказал Гришкин. — Мне врачи запретили. Яйца запретили, колбасу твердокопченую, свиное сало и водку. Ну, думаю, все. С такой жизни, думаю, коньки отбросишь: того нельзя, этого нельзя. Решил по частям бросать. Начал с яиц — прям как в воду глядел. Теперь в рот их не беру. И ничего, знаете, не тянет.

— Это еще ни о чем не говорит! — осадил его Гошкин. — Сам не ешь, зато домашние нажимают. И бьют, возможно, с острого конца. А тебе наплевать. — Тут Гошкин обернулся к нам и добавил осуждающим голосом:

— У нас еще встречаются, к сожалению, такие: сам, видите ли, в рот не берет и думает, что чистенький… Как в воду он глядел… Прозорливец, едреный корень!

Гришкин прикусил язык.

Так мы поговорили и разошлись.

Четыре года назад засуха была. Все высохло, до последней былинки. Урожай сгорел. Земля трескалась. На два метра в глубину. Вот какая была засуха.

Приехали товарищи. Разобрались. Петрова сняли. Оказалось — не в засухе дело. То есть, конечно, и в ней тоже. Но частично. Главная же причина и основной корень — в Петрове. Он прошляпил. Не тем человеком оказался. В общем, потурили Петрова, назначили Сидорова.

На другой год зарядили дожди. Все залили. Живого места не оставили. В бывшей сухой балке ребятишки карасей ловили. Штанами. Вот такая была сырость. Урожай, конечно, утоп.

Приехали товарищи. Разобрались. Сидорова сняли… Сняли Сидорова, поставили Кулипанова.

Позапрошлый год лето выдалось умеренное. Урожай сняли рекордный.

Приехали товарищи — оценили по заслугам. Кулипанову грамоту дали и увезли на повышение. Увезли Кулипанова — прислали Задираку.

В прошлом году выпал град. Неимоверной крупности хлестал град — старики другого подобного с крепостного права вспомнить не могли. Плетни посек, мелкий скот поувечил. У председателя ревизионной комиссии крышу над сараем проломило. Самогонный аппарат в сарае стоял новенький — одни кореженные железки от него остались… Урожай, понятно, выбило.

Приехали товарищи. Разобрались. Задираку сняли. Оказалось, Задирака градом заслонялся. Маскировал свою бездеятельность. Сняли Задираку — утвердили на его место Ешкина.

А в нынешнем году все у нас перемешалось! Видать, сбесилась небесная канцелярия. В одном месте заливает, в другом — сушит. В одном — градом бьет, в другом — кукуруза в полтора роста.

До дикости дело доходит. Бабка Зыбунова и бабка Куклина рядом живут, общий плетень содержат. Вот по этому плетню их и режет. У бабки Зыбуновой помидоры с горшок, у бабки Куклиной даже пырей не вырос. Зыбуниха в своем огороде по дощечкам скачет, у Куклиной земля закаменела — хоть на кирпичи режь и баню клади. Бабки Зыбуновой дачники из резиновых плащей не вылазят, у куклиновских курортников по четвертому разу шкура лупится…

Но это их личные затруднения. Они не столь тревожны. Тем более, бабки стакнулись и даже получают взаимовыгоду. Куклина бабка зыбунихинских жильцов запускает в свой огород на солнышке греться. Зыбуниха компенсируется ей помидорами. Куклина бабка дает на помидоры тройную наценку (по причине неурожая) и фигует их своим дачникам. В общем, выходят из положения.

А наше положение безвыходное. Ходим все — штанами трясем. Не знаем, кого снимать будут, кого поощрять. Знаем только, что кого-то будут.

У Ешкина волосы лезут. Ему труднее всех. Во-первых, неизвестно, что самого ждет. Во-вторых, ему нас заранее раскусить надо — конкретных руководителей. Кто за что прячется. А вдруг не того раскусишь. За это, пожалуй, тоже мало не будет.

И вот мы заглядываем в глаза Ешкину: кого же он, змей, раскусит? А с другой стороны, и его жалко. Хороший человек. Давно у нас такого хозяина не было. С тех самых пор, как Петрова сняли…

Рано-рано утром на пустынной улице имени Шестого слета огнеупорщиков возник странный мальчишка. Он был очень маленький и буквально голый, если не считать за одежду игрушечный колчан с игрушечными стрелами, который висел у него через плечо. В руках мальчишка держал лук. Он неторопливо шлепал босыми ногами по тротуару и, задирая головенку, рассматривал номерные таблички. Наконец мальчишка остановился и нацелил свою игрушку в полураскрытое окно первого этажа.

И тут его заметил постовой милиционер младший сержант Мухортый. Младший сержант засвистел в свисток, мальчишка вздрогнул, пустил наугад две стрелы и бросился улепетывать.

— Стой! — крикнул Мухортый, сдержанно грохоча сапогами. — Стой, говорю, — ниче не будет!

Однако мальчишка так приударил, что Мухортый понял: не догнать. Он плюнул, поворотил назад и, внимательно прислушиваясь, обошел свой участок. Все было тихо, никто не кричал милицию. «Ну, слава богу, — вздохнул Мухортый. — Хоть в окно не засветил. А с гражданкой Гаечкиной надо будет все-таки провести беседу. Наверняка это ее меньшой».

Вот такое незначительное происшествие случилось рано утром на улице Шестого слета огнеупорщиков. И даже единственный свидетель его — отличник милиции младший сержант Мухортый не подозревал, что мальчишка этот — Амур. И что стрелы Амура, хотя бы и пущенные наугад, никогда не знают промаха.

Так оно и вышло.

Первая пронзила сердце Шуры Шурочкиной — официантки столовой номер два ОРСа «Огнеупорстрой». Шура поздно вернулась с работы, заснуть не смогла и всю ночь просидела у окна. Ей хотелось чего-то такого, а чего — непонятно. То ли ей хотелось стать поваром, то ли капитаном дальнего плавания, то ли чтобы в нее влюбился киноартист Жан Маре.

А на рассвете что-то вдруг больно укололо ее в сердце. Шура скосила глаза вниз и увидела маленькую стрелу. Она тронула ее рукой и ойкнула: сердце защемило сладко и тревожно. И еще нестерпимей Шурочке захотелось чего-то такого, и чего, совсем уже непонятно. Ей захотелось будто бы сразу стать и поваром, и капитаном дальнего плавания, и чтобы в нее влюбился Жан Маре, а еще лучше — один парень из формовочного, который, вчера, обедая за крайним столиком, съел подряд два гуляша и три гречневых каши с молоком.

Она встала и пошла, сама еще не зная куда.

— Шурка! — охнула мать. — Ты что это придумала! Убери хворостину-то!.. Срамотища!

Но Шура только улыбнулась непонятной улыбкой; и мать увидела, что она плывет по комнате и ноги ее вроде совсем не касаются пола…

Вторая стрела голого мальчишки угодила в сердце формовщика Вани Ванечкина. Ваня Ванечкин стоял на балконе и держал в каждой руке по двухпудовой гире. Он делал с ними ежедневную зарядку из сорока восьми комплексов.

И тут раздался милицейский свисток, топот, и Ваню ощутимо кольнуло в сердце.

«Перетренировался», — подумал он. Но в следующий момент увидел, что из груди его, как раз из того места, возле которого синей тушью было написано: «Нет счастья в жизни», — торчит небольшая оперенная стрела.

Ваня Ванечкин побледнел и хотел было вызвать скорую помощь. Однако, прислушавшись к своему здоровому организму, он почувствовал, что не слабеет, чего следовало бы ожидать после ранения, а скорее наоборот: двухпудовые гири, по крайней мере, стали совсем невесомыми. Только сердце вело себя подозрительно: оно то замирало, то начинало усиленно колотиться, куда-то падало и подпрыгивало обратно. При всем этом Ваня с большой нежностью вспоминал свой вчерашний обед в столовой, официантку, которая его обслуживала, и ему снова хотелось съесть два гуляша и три гречневых каши с молоком.

Ваня сел на кровать и стал медленно догадываться.

«Эге! — думал он. — Так это, наверное, вон что». И сердце его радостно подтвердило догадку.

Но сам Ваня тут же и нахмурился. Получалась довольно-таки большая несуразица. Во-первых, каким же манером надевать теперь рубашку? Во-вторых, как играть правого крайнего в заводской футбольной команде? В-третьих, что сказать Симочке Куделькиной из второго механического? Той самой Симочке Куделькиной, которую Ваня недавно заверил, что его девушки совсем не интересуют, а Симочка поняла, что раз Ваню девушки не интересуют, то, значит, интересует его она, Симочка. И, наконец, в-четвертых — как появиться сегодня в таком несерьезном положении на районной встрече рационализаторов, где надо будет подниматься на сцену для получения диплома, нагрудного значка и произнесения ответной речи?

«Эх, если бы то же самое, да без этого самого! — тоскливо думал Ваня, разглядывая стрелу. — Не могла она, зараза, навылет пройти».

В это время за дверью позвонили и голос соседки спросил:

— Иван Иванович, вы не спите?

Ванечкин страшно перепугался, закричал, что спит, что не спит, что очень торопится, что никуда не торопится, что у него кровь, что он сломал ногу, что не сломал ноги…

Соседка понимающе хихикнула и отошла.

Этот звонок все и решил. Ваня достал лобзик, отпилил проклятую стрелу заподлицо со своей мускулистой грудью, а ранку заклеил маленьким кусочком пластыря. И хотя сердце его по-прежнему замирало и падало, со стороны этого теперь невозможно было заметить.

Появление Шуры Шурочкиной на работе произвело небывалое смятение. Швейцар, увидев ее, напился. Буфетчица, рыдая, созналась общественным контролерам, что систематически недоливала пиво и томатный сок, а две официантки попросили отпуск без содержания для устройства личной жизни.

И тогда Шуру вызвал директор.

— Что это значит, Шурочкина? — строго спросил он. — В каком виде вы являетесь на работу?

— В каком? — спросила Шура.

— Вам лучше знать, в какому — сказал директор, отворачивая глаза. — Глядя на вас, посетитель будет думать не о том, что наша столовая занимает второе классное место по ОРСу, а черт знает, о чем он будет думать. Немедленно ступайте в медпункт, пусть вам извлекут эту штуку.

— Нет, — сказала Шура, испуганно заслоняя разносом стрелу. — Я не хочу в медпункт. Не хочу, чтобы извлекали!

— Тогда идите на кухню, — приказал директор. — И чтобы я вас в зале не видел. У нас здесь не цирк. Вы мне все показатели посрываете.

…И Шура ушла на кухню. Она шла и улыбалась, будто ее назначили шеф-поваром.

А Ваня Ванечкин довольно благополучно провел время. Он присутствовал на встрече рационализаторов, где ему вручили диплом и нагрудной значок, целый день гулял в новой силоновой рубашке и забил два гола в ворота команды противника.

А вечером, когда Ваня, помахивая бутсами, возвращался со стадиона, в сердце его ударил электрический разряд. Он увидел вдруг, что по прекрасной улице имени Шестого слета огнеупорщиков навстречу ему идет прекрасная Шура Шурочкина.

Ваня Ванечкин шагнул было к ней, но тут же с ужасом обнаружил, что из груди у Шурочки торчит стрела.

— Ох! — сказал Ваня Ванечкин, и его победные бутсы брякнулись на тротуар.

Бутсы выпали очень кстати. Он нагнулся за ними и остался в таком неудобном положении, пока Шура не прошла мимо.

Постукивали, удаляясь, Шурины каблучки, и в такт им больно вздрагивало глупое сердце Вани Ванечкина, пробитое стрелой Амура.

И никто на улице имени Шестого слета огнеупорщиков не обратил внимания на эту странную встречу. Даже отличник милиции младший сержант Мухортый, как раз заступивший на очередное дежурство.

Тимка лежит за диваном в картонке из-под туфель. Лежит и дремлет. Дни проходят за днями: однообразные, серые картонные дни. Из-за высоких стенок коробки ничего не видно.

Иногда почтальон приносит письма в красивых конвертах. Хозяйка прочитывает их и кладет рядом с Тимкой. И тогда перед самым его носом мелькает рука хозяйки, опускающая письмо. Только рука. Она совсем маленькая, но Тимка знает, как много умеют делать эти руки.

Раньше, когда Тимка жил на этажерке, он наблюдал, как руки хозяйки мыли пол, вышивали и чертили какие-то непонятные чертежи. Тимка слышал только, что они называются курсовыми проектами. А иногда вечером хозяйка садилась за пианино, и тогда из-под ее рук вылетали удивительные звуки, то веселые, то грустные. Тимкина хозяйка любит музыку. Тимка тоже. Только он любит всякую музыку, а хозяйка нет. Тимка заметил это. Часто в соседней квартире заводят одну и ту же пластинку, и мягкий мужской голос начинает петь:

Хозяйка плотно закрывает дверь и уходит на кухню. «Чтобы не слышать», — догадывается Тимка. И до него слабо доносятся слова:

Он слушает музыку, смотрит на пухлую пачку писем, и медленные медвежьи мысли ворочаются в его плюшевом мозгу. Но сколько ни силится Тимка, он ничего не может понять. Какие странные эти люди! Тимка устает думать и снова начинает дремать.

…Ярко освещенный шумный универмаг. Он жил там, на второй полке, вместе с такими же плюшевыми медвежатами, клоунами, котами, обезьянами. На Тимкиной полке игрушки были дешевые. Покупатели редко останавливались перед нею. Их больше интересовала соседняя полка, где жила аристократия: большие говорящие красавицы-куклы, пестрые попугаи и заводные автомобили.

Для Тимки соседняя полка была святой. Там жила Наташа — прелестное существо с льняными кудряшками. Он мог часами рассматривать ее, скосив в сторону глаза-бусинки. Только Наташа не обращала внимания на молчаливое Тимкино обожание. Она отворачивалась от него с таким видом, будто хотела сказать: «Ну какой вы кавалер? Вы всего лишь маленький трехрублевый медвежонок, и к тому же меньше меня ростом».

Наташа была влюблена в большого рыжего медведя и постоянно смотрела в его сторону. Рыжий с достоинством носил свою великолепную мохнатую шубу. Он считался очень умным, умнее попугая и Буратино. И все остальные игрушки разговаривали при нем шепотом.

А в Тимке росла обида. Соперник казался ему уродом. Может быть, потому, что по ночам Рыжий тяжело сопел и вечно сидел, ощерив алый рот. Наверное, ему было жарко под такой шубой. Когда-нибудь, думал Тимка, он переберется на соседнюю полку и выскажет гордой красавице все, что наболело у него на сердце.

Однажды он попытался это сделать, но свалился с полки под прилавок. И, наверное, убился бы насмерть, если бы не был всего лишь плюшевым медвежонком.

Утром его нашла продавщица Таня, сердито схватила за ухо и засунула в самый угол полки, за большой грузовик. Теперь Тимка не мог видеть Наташу и только обиженно поблескивал глазами из своего угла.

Там он просидел еще несколько дней, а потом Тимку купили.

Этот день ему никогда не забыть. Покупатель был какой-то очень смешной, непохожий на других людей. Совсем взрослый, но ему почему-то все говорили:

— Молодой человек, разрешите пройти.

— Молодой человек, отодвиньтесь, пожалуйста.

— Молодой человек, вы берете что-нибудь или так стоите?

Он и правда очень долго стоял у прилавка, рассматривая игрушки. А когда Таня подала ему одного из братьев Тимки, он негромко попросил:

— Нет, не этого. Пожалуйста, вот того, в самом углу.

— Они же абсолютно одинаковые, — фыркнула Таня, протягивая Тимку. Покупатель смутился, как-то забавно поправил волосы (все поправляют ото лба к затылку, а он взъерошил их от затылка ко лбу) и совсем тихо сказал:

— А вот и не одинаковые. Вы посмотрите, какие у этого смышленые глаза.

Таня уставилась на Тимку, будто видела его впервые, потом взглянула на покупателя и вдруг улыбнулась ему. И как улыбнулась! Так она не улыбалась никому.

А потом Таня завернула Тимку в бумагу. Он сделал в воздухе два сальто-мортале и почувствовал, как его связывают шпагатом. Но не испугался. Он часто видел со своей полки, как заворачивают другие игрушки.

Из магазина Тимку куда-то понесли. Шли недолго. Поднимались по лестнице. Потом скрипнула дверь, и Тимка услышал, как добрый женский голос проговорил:

— Явилась святая душа на костылях. Ужинать с нами!

А Тимкин хозяин ответил:

— Большое спасибо, Антонина Антоновна, я только из столовой… А я вам подсвечник купил. Ничего, а?

— Мать ты моя! — протянула Антонина Антоновна. — Да на что он мне?

— Ну-у… на память, — сказал Тимкин хозяин. — И, вообще, вдруг электричество погаснет…

— Да у нас, слава богу, не гасло еще, — возразила Антонина Антоновна. — Ну, да ладно — спасибо. Вот чудак человек!..

«Чудак человек», — вспомнил Тимка. Таня часто говорила так, но ему никогда не приходилось видеть этого «чудака человека». Вот, значит, он какой!

Вскоре Тимка почувствовал, что его разворачивают. Он увидел над собой лицо хозяина. На хозяине был новый галстук. Волосы гладко причесаны. Он подмигнул и спросил:

— Ну как, Тимошка?

«Откуда он знает, как меня звать?» — подумал Тимка и тут же снова сделал сальто-мортале. Его опять заворачивали. Только теперь более любовно и тщательно. Потом куда-то шли, ехали на троллейбусе и… Тимка смутно помнит шумную комнату, громкий смех, звон гитары и чей-то голос:

— Ты уедешь к северным оленям…

Кажется, Тимка спал. Разбудило его прикосновение знакомых рук. В комнате было все также шумно, но по какой-то торопливости разговоров он понял, что люди расходятся. Он перекочевал под руку к хозяину и оказался в очень неудобном положении: ногами вверх.

Потом хозяин окликнул кого-то:

— Юлька, подожди!

И этот кто-то остановился и сказал:

— Быстрее!

Спать Тимке не хотелось больше. Он попытался представить себе того, кто идет рядом с хозяином. Почему-то вспомнилась продавщица Таня. Также нетерпеливо стучали ее каблучки, когда она уходила с работы.

Тимка хорошо запомнил этот последний разговор, хотя до сих пор толком не понимает, о чем говорили тогда эти двое.

— Вот, это тебе, Юлька, — сказал хозяин, — поздравляю… с днем рождения.

Чьи-то руки вернули Тимку в нормальное положение, и он близко услышал голос обладательницы нетерпеливых каблучков:

— Ох, несчастный! Опять он все перепутал. Ведь не пятого, а пятнадцатого!

Голос ему понравился.

— Пятнадцатого! — протянул хозяин. — Значит, выстрел вхолостую. А впрочем: — он помолчал, — впрочем, так правильно. Через неделю я буду далеко отсюда.

И еще сказал совсем непонятно:

— Значит, уезжаешь, — сказал Юлькин голос. — Ты был хорошим другом, Костя.

— Только другом, Юлька?

И непонятно Тимке — спрашивает хозяин или повторяет то, что давно известно ему.

Снова только хруст снега под ногами.

— Юлька.

— Да.

— Неужели так бывает, Юлька?

— Бывает, Костя!

— Бывает! — И Тимкин хозяин вдруг заговорил быстро и горячо: — Но я не хочу этому верить! Не хочу! Это зло и обидно. Почему природа сделала меня способным любить, а потом хватает за горло и говорит: «Молчи!» Кто выдумал эту несправедливость?!

— Костя, милый! — слышит Тимка взволнованный голос. — Я понимаю, что не имею права говорить это, но, может быть, так тебе будет легче. Да, несправедливость! Но подумай, Костя, ведь это же прекрасная несправедливость.

Долго Тимка слушает тишину, а потом прямо на его нос ложится теплая рука.

— Вот, Тимка, твоя новая хозяйка, — слышит он, — полюби ее… как я. Полюби сильнее… если сможешь.

И последнее, что он запомнил в этот вечер:

— Я приду провожать тебя, Костя-а-а!

На другой день началась Тимкина жизнь на этажерке. Это было хорошее время. Хозяйка приходила домой поздно, усталая, но веселая. Еще из дверей она кричала:

— Хау ду ю ду, Тимка!

Потом ходила по комнате, жевала на ходу бутерброды, напевала или принималась рассказывать ему про сопромат и дифференциальное исчисление. А довольный Тимка косил взгляд на голубой бант, который красовался теперь на его шее, и ждал самого главного, — когда хозяйка сядет за пианино.

Теперь он каждый вечер слушал музыку. Мелькали над клавишами тонкие руки, а Тимка следил за ними и думал: «Совсем не такая, как Наташа. И говорит не только «мама», и на пианино играет, и к нему, Тимке, хорошо относится». Хозяйка с каждым днем все больше нравилась ему.

А в один из вечеров музыка была отставлена: к хозяйке пришел гость. Это случилось на пятый день после воцарения Тимки на этажерке. Гость был большой и шумный. Он ходил по комнате и весело ругался:

— Ерунда! На жизнь надо смотреть объективно. Ты знаешь, что это значит? Глазами фотообъектива, вот что. Ведь в кино такие же люди, как мы, но там все выпукло показывают, и хорошее и плохое. А мы смотрим на жизнь плоско и недовольно морщимся, пока нам все это не приподнесут на тарелочке с голубой каемочкой. Сказки живут на земле, и принцы шляются тоже по земле. Нужно только уметь это видеть.

А Тимкина хозяйка радостно металась по комнате, выбегала переодеваться, возвращалась, все не могла найти чего-то. И глаза у нее были какие-то рассеянные, ничего не замечающие.

Наконец она вошла в новом нарядном платье. Такой красивой Тимка ее еще не видел. Гость это тоже нашел и сказал ей. Именно в это время, Тимка помнит, зазвонил телефон.

Хозяйка торопливо взяла трубку. Она слушала, а сама радостно улыбалась гостю. Потом улыбка сошла с ее лица. Теперь уже тревожно она посмотрела на гостя, потом на часы и сказала в трубку:

— Ты знаешь, это ужасно обидно, но я не могу прийти тебя провожать. Да… проект… пришли девочки.

Последние слова она проговорила совсем тихо и посмотрела на Тимку виноватыми глазами…

Тимка так и не мог понять, чем он проштрафился перед хозяйкой. Но только с этого вечера все пошло прахом. Будто бы ничего и не изменилось: по-прежнему он слушал пианино каждый вечер и мог смотреть, как хозяйка чертит свои проекты. И все-таки все было не то. Не было больше непонятных слов «Хау ду ю ду», не было веселой болтовни про дифференциальное исчисление.

А еще через неделю в комнате появился Рыжий. Его принес тот самый гость.

— Во! — зашумел он еще с порога. — Видала зверюгу! Знаменитый медведь! Самый крупный в универмаге! Но я его главным образом за масть купил. Ты встречала что-нибудь подобное? Неповторимая рыжесть! Сногсшибательная.

Он посадил медведя на стол и сказал:

— Теперь у тебя целый зверинец! — и погрозил Рыжему: — Смотри у меня, Тимку не обижай, хищник!

Снова гость весело кричал на хозяйку, снова Тимке было непонятно, чему она так радуется. «Смешная, — думал он, — ее ругают, а она смеется».

А потом они пили вино, которое тоже принес гость, и Рыжий сидел рядом с высокой бутылкой и тортом.

Тимка был свергнут. На его месте воцарился Рыжий. Теперь уже ему хозяйка говорила: «Добрый вечер, Рыжик,» — и целовала прямо в раскрытую пасть. Спал он на подушке (хозяйка не расставалась с ним даже ночью), и Тимка слышал, как она сонно шептала: «Рыжик, милый!»

Тимке было обидно в его картонном плену. Ом дремал и старался не слышать ласковых имен, которыми хозяйка называла Рыжего. Приходили письма, ложились аккуратной стопкой за Тимкиной спиной.

А за стенками коробки текла своя жизнь, и в этой жизни происходило что-то непонятное. По вечерам в комнате почти не умолкало пианино. Иногда оно заливалось радостным смехом, а иногда грустило и жаловалось. Эта музыка убаюкивала Тимку, и он много времени проводил в полудреме. Просыпался он обычно, когда приходила хозяйка и здоровалась с Рыжим.

Однажды Тимка не услышал этого приветствия. Хозяйка вошла молча, опустилась на диван и тихо заплакала. Плакала она долго. А потом встала, подошла к этажерке и сказала:

— Вот так. Рыжик… Мы только друзья. Очень хорошие друзья. Самые лучшие. На всю жизнь… На всю, на всю. — И заплакала ещё сильнее.

В этот вечер был свергнут и Рыжий. Теперь он лежит рядом с Тимкиной коробкой и тяжело дышит по ночам. И странно, прошла Тимкина ненависть. Рыжий уже не кажется ему таким отвратительным. Теперь он товарищ по несчастью, и Тимка даже жалеет его.

А письма продолжают приходить. Хозяйка читает их теперь внимательнее, чем прежде, и часто плачет, а иногда негромко смеется. А вчера она, опуская письмо, посмотрела на Тимку и Рыжего, улыбнулась и спросила:

— Что же вы отвернулись друг от друга, косолапые мои?

Потом шмыгнула носом и сказала, обращаясь не к Тимке и не к Рыжему, а куда-то просто так, в спинку дивана, в солнечный столб, падающий из окна:

— Милые, глупые мишки! Ничего-то вы не знаете…

Вот и вся история. Тимка не понимает, почему так трудно этим людям. Он устал от воспоминаний, ему хочется спать.

Тимка засыпает. И тогда встают письма, разворачиваются, склоняются над спящим Тимкой и шелестят, шелестят… о тайге, перевитой белым колючим снегом, о заблудившихся собачьих упряжках, о девичьих руках, летящих над клавишами… о прекрасной несправедливости.

Такое, нарочитое внешне, определение жанра — «внезапная повесть» — автор позаимствовал у В. М. Шукшина. Лет двадцать с лишним назад (вряд ли кто из читателей и помнит) в журнале «Сибирские огни» Василий Макарович опубликовал подборку рассказов под общим названием — «внезапные». И я, когда решился на этот труд, ничего более точного придумать не мог. Дело в том, что на повесть я сначала не замахивался, а хотел написать полемическую статью. Зуделись у меня руки схватиться кое с кем из моих коллег, а более всего — с Пуськиным Иннокентием Васильевичем, человеком еще далеко не старым, но уже крепко бородатым, как в буквальном, так и в мировоззренческом смысле. Я даже подготовительную работу начал: обложился произведениями литераторов прошлого века, очевидцев, так сказать, людей, наблюдавших «нравы нашей старины» собственными глазами и с близкого расстояния; выписки кое-какие сделал, то, се… Как вдруг один случай — вот именно внезапный, даже дикий и неправдоподобный с точки зрения любого человека, стоящего на твердых материалистических позициях, переменил мои намерения.

И тогда родилась эта повесть.

Вот она.

Пуськин Иннокентий Васильевич подрался с водителем такси. То есть не подрался взаимно — это, пожалуй, сильно сказано: «подрался». Как щедринский градоначальник Микаладзе, Иннокентий Васильевич «не столько сражался, сколько был сражен». Короче, отбуцкал его таксист — односторонне. И тоже — мягко сказано. Этот питекантроп просто-напросто избил Иннокентия Васильевича — жестоко, зверски. Свалил с ног боксерским приемом и напинал под бока ботинками сорок шестого размера. Здоровый очень был, черт!.. Так что в результате у Пуськина оказалось сломанным девятое ребро.

Но не бывает худа без добра. По случаю травмы Пуськин выхлопотал себе больничный лист и засел дома за отложенный исторический роман. Он вообще-то в издательстве служил — и на личное творчество времени у него оставалось мало. А тут открылась возможность — хотя бы и в результате прискорбного события.

Значит, Иннокентий Васильевич обрядился в рубашку-косоворотку, домотканые штаны (подарок знакомого артиста из ансамбля старинной песни), онучи намотал, в лапти влез и волосики белесые расчесал на прямой пробор.

Прошу прощения, я здесь отступление должен сделать: объяснить, для чего он так замаскировался. А то иной читатель подумает еще, что автор какой-нибудь шарж сочиняет, грубо говоря — дуру гонит. Дело в том, что многие сочинители к подобным, так сказать, перевоплощениям прибегают — для пущего погружения в атмосферу изображаемого времени. Особо недоверчивых товарищей могу к свидетельским показаниям отослать, конкретно — к известной книге Яна Парандовского «Алхимия слова». В частности, он сообщает, что Анатоль Франс, к примеру, когда писал свою «Жанну д'Арк», столько натащил в комнату средневековых железяк, что по окончании работы буквально умолял знакомых: сдайте, мол, ребята, в металлолом, что ли, весь этот хлам — жизни от него нет! Метерлинк, сочиняя «Жизнь пчел», держал на столе тарелку с медом — для приманки. А Виктор Гюго, тот вообще оборудовал себе рабочий кабинет в виде застекленного фонаря над океаном. Стоял там за пюпитром, вдыхая соленый ветер, и создавал «Тружеников моря».

Ну а Пуськин работал над романом из прежней крестьянской жизни («пейзанской» — как выражался один его друг, о котором речь пойдет ниже) — и ему в таком экзотическом наряде легче было погружаться в свой воображаемый мир, где царили святая простота, патриархальный лад и богобоязненное целомудрие. У него и кабинет был отделан под курную избу (друзья-художники постарались): стены обожженными паяльной лампой плахами обиты, вдоль них — лавки крепкие, братины разные стояли, ендовы, в переднем углу — божница.

Так вот, значит, сидел он работал, когда к нему друг заявился, товарищ — со школьных еще лет.

И они, как обычно, заспорили. Вернее, не заспорили — разговаривал-то один Пуськин. Товарищ был человек на редкость молчаливый, углубленный в себя, кандидат каких-то наук — то ли физик, то ли химик — и вечный изобретатель, это в нем с детства сидело. Но к Пуськину любил ходить. Придет, устроится где-нибудь в уголке и помалкивает — с глазами вовнутрь повернутыми. Идеальный слушатель.

А Пуськин оседлал своего любимого конька: стал ругать современные нравы. Не ругать даже, как обычно, — поносить на сей раз. И понятно: сам недавно жертвой оказался нравов-то этих нынешних. Особенно молодежи от него доставалось, которая, по мнению Иннокентия Васильевича, испохабилась вконец, до крайности, до!.. до пещерности прямо-таки дошла.

— Меня тут, на литературном вечере, дамочка одна спрашивает, — говорил он, вздрагивая ноздрями: — Скажите, Иннокентий Васильевич (Пуськин изобразил эту шибко интеллектуальную дамочку: как она плечиками-то манерно поводит и бровки приподнимает). Скажите: вам не кажется, что человечество все-таки улучшилось за последние, допустим, сто лет?.. А?! Это как тебе? А ей, значит, кажется!.. Милая, говорю!.. Да не говорю, — он махнул рукой. — Таким говорить-то — что об стенку горох. Ми-ла-я, — думаю себе. — Где же это оно улучшилось-то? В чем? С каких-таких шишек? Да ты посмотри вокруг! Ведь он же, курвец, у него молоко на губах не обсохло, а ему человека, пожилого, почтенного, оскорбить, обхамить, да что там — изуродовать! — как два пальца, извиняюсь… А если уж сама ни черта не видишь, совсем уж занавесилась, то хоть других, умных людей, послушай. Почитай, наконец… Помнишь, как у Астафьева? — Это он уже непосредственно к другому обратился. — Как сыночек один, с-сукин кот, привез мать в город и на вокзале бросил. Записочку еще в карман сунул: не шибко, мол, прожорливая. Матерь! Родную, а!.. Нет, прав Виктор Петрович, прав: сечь таких надо! До поросячьего визга!

— Недавно в археологическом музее был, — сказал вдруг товарищ ни к селу, ни к городу.

Пуськин, оттого, что тот неожиданно заговорил, уставился на него вопросительно.

— Гостя одного сопровождал иностранного, венгра, — пояснил друг. — Любителем оказался этих… древностей. Ну, дошли до скифского зала. Экскурсоводша, молоденькая девочка, поясняет что к чему. Предметы разные показывает, оружие. В том числе чекан — вооружение скифского всадника. Такая, знаешь маленькая злая кайла. Одноклювая. На деревянной рукоятке. Удобная штучка — на скаку сшибать: сабель-то у них, возможно, не было еще… А вот, говорит, рядом, обратите внимание, — череп воина, сраженного, надо полагать, в бою — этим самым чеканом. — Друг помолчал. — Я гляжу — а на нем четыре дырки. Рядышком.

— Ну? — спросил Пуськин.

— Что ну? Убивал его кто-то. Зверски. Не один поди Брут поработал, а и Кассий какой-нибудь. В бою-то много ли надо? Махнул разок, сшиб и дальше поскакал. А тут… долбали — будь здоров!

Пуськин, увлеченный своими проблемами, не просек — к чему это друг про череп-то.

— Вот точно! — сказал. — Зверье!.. Эх, была бы какая-нибудь машина времени, сел бы — и! — подальше куда.

— К пейзанам своим? — усмехнулся друг.

— А хоть бы и к ним! — Иннокентий Васильевич обиделся на «пейзан». — Не хуже нас с тобой были люди. Если не лучше. Не видеть бы хоть этого крайнего посрамления разумныя твари!.. Радищева давно перечитывал? Или одно только запомнил — со школы: «О, помещик жестокосердный!» А он, между прочим, и вот такое еще говорил. — Пуськин процитировал по памяти:

— «Счастливыми назваться мы можем, ибо не будем свидетели крайнего посрамления разумные твари. Ближние наши потомки счастливее нас еще быть могут. Но пары, в грязи омерзения почившие, уже воздымаются!..» Вот и воздыми… поднялись то есть: дожили — благодарим покорно! — до крайнего посрамления.

Друг опять, казалось, не слушал — ушел в себя.

— Машину времени, говоришь? — Он тяжело, странно как-то глядел мимо приятеля.

Достал из кармана маленький, блестящий предмет, вроде японской зажигалки на пьезокристаллах, задумчиво повертел в руке и — щелкнул!

Пламя не вскочило, а ударил в нос Пуськину незнакомый запах.

Странные люди: юморист. рассказы. — Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1966. — 180 с. — Далее (Сб 1).

Шашлык на свежем воздухе: юморист. рассказы. — Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1970. — 192 с. — Далее (Сб. 2).

Три прекрасных витязя: юморист. рассказы, очерки. — Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1977. — 208 с. — Далее (Сб. 3).

Мой знаменитый двойник: юморист. рассказы. — М.: Молодая гвардия, 1972. — 144 с. — Далее (Сб. 4).

Бескорыстный Гена: рассказы. — М.: Современник, 1976. — 176 с. — Далее (Сб. 5).

Время больших снегопадов: рассказы и повести. — Новосибирск: Зап.-Сиб. кн. изд-во, 1977. — 296 с. — Далее (Сб. 6).

Прощание с весельем: рассказы, фельетоны. — М.: Сов. писатель, 1987. — 240 с. — Далее (Сб. 7).

Юмористические рассказы. — Новосибирск: Кн. изд-во, 1988. — 288 с. — Далее (Сб. 8).

Прекрасная несправедливость. — Новосибирск: Кн. из-во, 1962. — 12 с. — (Б-чка одного рассказа).

Загадка природы: юморист. рассказ //Сибирские огни — Новосибирск, 1966. — № 1 — С. 100–102.

То же //Сб. 1 — С. 20–22.

То же //Сб. 2 — С. 80–82.

То же// Сб. 8 — С. 22–24.

Стрелы Амура//Сб. 1 — С. 160–164.

Последний чудак //Сибирские огни. — Новосибирск, 1968. — № 1. — С. 188–189.

То же //Сб. 7 — С. 197–202.

В нашей лесостепной полосе: Рассказ //Крокодил. — М., 1968. — № 26. — С. 7.

То же, под назв.: В нашей суглинистой полосе//Сб. 3. — С. 21–23.

То же //Сб. 8. — С. 95–96.

Феномен: юморист. рассказ //Вечерний Новосибирск — 1969. — 11 окт. — № 239.

То же //Сибирские огни — Новосибирск, 1971. — № 10 — С. 72–74.

То же //Сб. 3 — С. 82–86.

То же //Сб. 4. — С. 24–29.

То же //Сб. 8. — С. 143–146.

Второй колобок: (поиски и находки) //Сб. 3.— С. 129–134.

То же //Сб. 8 — С. 260–265.

Его хобби (Подражание очерку) //Сб. 3. — С. 134–140.

То же, под назв.: Подражание очерку //Сб. 5. — С. 143–149.

То же, под назв.: Его хобби: (Подражание очерку) //Сб. 8. — С. 265–270.

Все и ничего: сказка для взрослых //Сибирь. — Иркутск, 1971. — № 6. — С. 81–84.

То же //Сб. 3,- С. 144–148.

То же //Сб. 7. — С. 203–208.

То же: Сказка //Сб. 8. — С. 272–276.

Кот Храпыч //Сб. 3. — С. 148–151.

То же под назв.: Храпыч: сказка //Сб. 8. — С. 279–282.

Внутренний голос //Сибирские огни. — Новосибирск, 1974. — № 5. — С. 120–123.

То же //Сб. 6. — С. 95–100.

То же //Сб. 7. — С. 103–108.

То же //Сб. 8.-С. 211–215.

Дедовское средство: (рассказ) //Сибирские огни. — Новосибирск, 1987. — № 6. — С. 80–83.

То же //Сб. 7. — С. 139–145.

Сладкий заморский пряник //Там же. — С. 209–214.

Наш весомый вклад: рассказ //Новосибирск литературный. — Новосибирск, 1989 — 5 марта. № 1. — (Прилож. к газ. «Сов. Сибирь») «Литературная Россия», «Сибирские огни».