«Два Космоса лежали передо мной, два Космоса: белый и синий. И если белый — это молчаливый бегун от инфаркта трусцой… (радостно быть мне обманутым первым снегом) — то синий? — …это когда между ней и Августом ничего нет, она плывет по августовской воде… Но я понял их предназначение: мое прошлое и будущее — выдавил из тюбиков белила цинковые и ультрамарин, разбросал географические карты с разновеликой глыбью морей и новобрачной белизной простынок неопознанных континентов, перечитал заново белые стихи в синей обложке ночи, стряхнул с сигарет великих снежных равнин, тоской замкнувших горло, белоснежный пепел чаек в лазоревую майолику океана… — да и перевил это всетаинственной лентой Мебиуса, ей же и подвязал волосы китайской косицей, чтобы по технике безопасности не выбивались из-под термической каски».
1.0 — Librusec Kit;
1.1 — сверка по DjVu-скану издания, скрипты, дескрипшн, жанр — Isais
Я не был членом Правительства. Я хорошо помню. Я дружил с капитаном Арсаланом Ринчиновым. Он был в отставке из другой эпохи и работал у нас электронщиком, за спиной клубилось тишайшее безмолвие тридцати прыжков в Абсолютное Не… Но на защитной куртке еще был виден полустертый номер «девять». В мочке левого уха он носил серебряную радиоклипсу — знак особой надежности. Обычно он слушал по ней виолончельную музыку.
Я хорошо помню, я помню несколько раз, что смерть пролетала мимо она попала в «девятку». Кто мог знать, зачем у капитана на защитной куртке, на спине, выбит этот полустертый порядковый номер? Как может защитить защитная куртка, если она пронумерована, будто специально для кого обрывком мишени, да еще черно-желтого резкого обозначения? Она пролетела мимо — поколебала пламя наших свечей и улыбок: у кого-то перегорели лампочки и приборы, у кого-то засвечены лучшие кадры с тещей, сломались «молнии» на дорожных саквояжах, перекипел кофе, случились преждевременные роды, а может быть, кто-то просто прикрыл форточку, распахнутую случайным сквозняком… Она была среди нас — говорили ли мы полушепотом или судорожно смеялись в кафе, прикуривая бесконечные сигареты, неразборчиво признавались в любви осенним шапочкам случайных попутчиц в полночи грохочущих поездов или по сто раз обламывали спички, зажигая все свечи в Храме Падающих Свеч (вблизи вечной лихорадки Ракетопарка-1). Магнитофоны, работающие на «запись», уловили в то время неясную тонкогорлую песнь бессмертника, один синти-саксафонист говорил мне, что как раз тогда сгорело у него четыре синти-сакса, прежде чем он изобразил нечто, отдаленно напоминающее «Стразтиз» Ч. Маркера. Все, все было у нас наперекосяк! Один биг-прыгатель «Синий протест» — как прыгнул! задрейфовал, свернул с курса, скукожился в пространстве…
Два Космоса лежали передо мной, два Космоса: белый и синий. И если белый — это молчаливый бегун от инфаркта трусцой… (радостно быть мне обманутым первым снегом) — то синий? — …это когда между ней и Августом ничего нет, она плывет по августовской воде… Но я понял их предназначение: мое прошлое и будущее — выдавил из тюбиков белила цинковые и ультрамарин, разбросал географические карты с разновеликой глыбью морей и новобрачной белизной простынок неопознанных континентов, перечитал заново белые стихи в синей обложке ночи, стряхнул с сигарет великих снежных равнин, тоской замкнувших горло, белоснежный пепел чаек в лазоревую майолику океана… — да и перевил это всетаинственной лентой Мебиуса, ей же и подвязал волосы китайской косицей, чтобы по технике безопасности не выбивались из-под термической каски.
…ты говоришь, что я пытал пространство, ушел за горизонт вслед
за серым портфелем агента Госстраха — Крысолова, извлекающего
тонкогорлую песнь бессмертника? что я брел наизусть тридцать
километров от трактора, от всех этих сигнализейшен — спешил, что
только через сутки меня в бреду и рвоте обнаружила поисковая группа
вертолетов? — да, в черную вену пустыни, в рубчатый желудок песков…
а знаешь ли ты, что у меня образовалась ужасная рвота, я блевал
целыми кусками Времени? из меня извергались проклятые пространства,
события, эпохи… ну, потом, все эти крючки, квадратики, колесики,
пружинки, минутки, секундочки, травинки, муравьишки… это — Время
блевать, да? ты протягиваешь мне руки через мраморное отчуждение
утреннего столика кафе, но тебе не надо… знать, что там была только
грязная мыльная пена и отовсюду падали, зачарованно кружась, бритые
чайки и подержанные корейские велосипеды, только чайки и
велосипеды… — нет, дорогая, не все так просто! это орбитальный сон,
что?! орбитальный сон, я говорю: С! — О! — Н!.. а? да, да, я слышу,
говорите громче, алле-о?!.. дайте мне комнату с серым потолком с
запада на север, алле-о! — ну что ж, пожалуй, я пойду, дорогая,
оставляя тебя в этом каменном кафе… привет! на этом заканчиваю свое
письмо, передавай приветы всем нашим близким и знакомым, всего тебе
наилучшего… целую, конечно!
Да, так было, эпоха всех Свершений, мы ломились в самую глубь плато Хурамчир. Мы делали дорогу, мы были первыми, мы глотали пространство, просто упивались им… За нами, параболически сходя на нет у горизонта, млечно дымилась стальная и бетонная магистраль. Где-то там по сто в ряд гудели и рвались, мчались и лопались автомобили. Рыдали от счастья красивые женщины, захлебывались в слезах и умирали. Росли беспричинные дети. Правительство башляло деньги лопатой. Я очень любил наш трактор. Жизнь меня не печалила. Впереди только ненасытный зной и суриковые горы. Плато Хурамчир. Я работал на раздаче-загрузке в автоматической столовой. В другое время бродил по темным переходам, гоняя вверх и вниз на лифте, купался в бассейнчике с прохладной водой или слушал маленькие человечьи истории, если кому поболтать захотелось. Вообще-то я придумывал разные там секреты, чтобы люди подолгу вдали от дома не сатанели от автоматической еды. Капитану Арсалану я всегда заряжал на две-три бутылочки побольше его любимого соусированного пивка. Я хотел бы прожить его походку и взгляды, его руки, особенно — как он держит голову. Может, в том и отгадка, что там — в Абсолютном Не..? Ведь не говорят и не пишут в учебниках. Вообще, никто не знает. Прыжки в Абсолютное Не… закрыли. Я бы хотел написать с него портрет. Задание в школе на лето — «типаж в интерьере». Это капитан Арсалан сидит во всегдашнем своем шезлонге в интерьере плато Хурамчир в своей заслуженной куртке, с оптическим дальнобоем на коленях, смотрит вдаль на суриковые горы. «Постигший Тишину» — так бы я его назвал.
Однажды я попросил у него примерить себе радиоклипсу: там жила тишина, маленький Дацан тишины… Богомольные травы клонились под тайным причастием ветра, серебристо держала Луну ковыльная стража, тонкогорлую песнь выводил бессмертник. Там жили и лошади: волооко стекали туманы с их грив, переговаривалась хрустом осыпь камешков под стертыми копытами, медно плескались кольца сбруи. И птицы: ночная омутная глыбь скрипела и терлась о шероховатость их крыл. Там… кривая Стена рубанула коростой полосующего удара самое сердце глубиной Азии, под ней ничком жил человек-трава с болью и гудением во всем позвоночнике — из него росла прямая и твердая стрела с шелестением желтых буддистских ленточек на вечном сквозняке проклюнутого азиатского сердца… Вот что я узнал. И с сожалением отдал радиоклипсу.
Обычно я писал пейзажи, маленькие картонки пейзажиков, расположившись подле монументальной гусеницы нашего трактора: тент, мольберт, стульчик, коробки с красками, столик с журналами и альбомами — люблю я рисовать, а во время размышлений полистать литературу, посмотреть работы мастеров или старые фотографии. Люблю к тому же попивать брусничный морс с планеты Капель — эдакие причуды… На выходные все улетели по домам, было спокойно, капитан Арсалан дежурил, и я остался вместе с ним. По привычке он дремал, весь распространившись в биосенсорном шезлонге, вместо предполагаемого дальнобоя баюкал в ладонях бутылочку любимого пивка «Маркет» и на суриковые горы не смотрел. Я смотрел и рисовал закаты, а они были дремучие, обморочные какие-то закаты: вакханалия убийственно-багрового и багрового цвета. Больше ничего. Тревожно. Горы тогда становились горчишными.
Работалось мне покойно и споро, искоса я выхватывал куски сна капитана, помечал их карандашиком для своей вселетней картины. Особенно мне было отрадно попивать морс, ведь он с планеты Капель, а там, говорят, брусничники по грудь и спелые охапки ягод собирают поющие девушки в разноцветных индейских повязках на волосах. Как раз туда и преобразовалась одна моя хорошая знакомая, с которой я только и собирался задружить как художник с художником… Может, в этом греющем душу напитке — тепло и ласка и ее верных рук? Я, кажется, вполне прилично передал всю эту массу давящего пространства и то, что мы черт знает когда доберемся до всего этого беспредела. Но это показалось чересчур напыщенным, до того просторным и одичалым: распахнутая пустынность, крутолобые лики гор, тяжелые приливы заката… Я подрисовал на одном из горбатящихся холмов маленькую, злую и напряженную фигурку всадника на взъерошенной лошаденке. Железной скобкой впившись в ветряные дали, он смотрел миры: разведчик, впередсмотрящий, гонец… Стало просто и сурово, как в шахматах — он предназначенно заполнил клетку пространства давно решенной комбинации. Откинувшись самым вальяжным мэтром, я небрежно перелистывал любимые журналы. Морс терпко и влажно туманил мои воспоминания обещанием еще несбывшихся рук… Это все дурацкая картина сводила с ума, одного древне-заслуженного художника: «Сбор брусничного урожая на планете Капель», что издавна своей незабвенной помпезностью украшала якобы вестибюль нашей школы, то-то и мнится мне все, то-то и помнится…
Что-то сломалось в вечере, щелкнуло, какой-то выключатель… рассыпалось. Тонко въелся в воздух и оборвался сверлящий перелив, встрепенувшийся ропот… трепет — …стон? Я оглянулся — шезлонг капитана смяло, бросило назад — сам он выкрутился, вывернулся на песок, но привскинулся на колени, злым и темным лицом как прицелом оптического дальнобоя с тусклой игрой закатных бликов что-то искал, выслеживал в графленых линиях шахматного горизонта… Что?! — я оторопело переживал этот, вмиг перемешанный сердитой рукой, фотографический коллаж. Он прямо поднялся с колен, мне показалось: ритуально поцеловав край закатного знамени, но стер с лица дальнобойную озлобленность, с губ песчинки — или? мне послышалось… какой-то чревовещательный морок, молитву, проклятие..? — А?! — вновь не уразумел я, но капитан шел к входному люку с пугающей неровностью начинающего канатоходца или так, словно путь его был тщательно заминирован и каждую секунду следовало ожидать взрыва. И я ничего не понял в его судьбе, но вечер мне был испуган. Собирая вещи, я думал об этой тарабарской фразе, чертовщине ли какой-то? — «Тень стрелы Отца»… — вот что он сказал. Сдвинул и оставленный им шезлонг, в песке блеснула серебристая рыбка радиоклипсы, наверное, выпала при падении. Не удержался, поднес ухо к замочной скважине Вселенной. Мне показались разноголосые инструменты, как настраивается перед игрой оркестр, невпопад переговаривались музыканты — их голоса шуршали твердой смятой бумагой или это ветер перебирал нотные листы? Чьи-то пальцы тайным причастием пробежались по богомольным струнам… тонкогорло пропела неясная дудочка… медно расплескались ударные тарелки и колокольчики… пианола шелестела ленточками на ветру… Было слышно, осязаемо, реально — кто-то подошел, пощелкал в микрофон, сказал: «в сторожке, в парке, в черном сейфе…», а ревербераторное эхо подхватило, разнесло, озвучило — «…в сторожке, в парке… в сторожке…» Откуда это? Что так захолостнуло по сердцу? Не белый ли это и синий Космос настиг и отозвал меня? — ведь было же такое, было… Но что там, как дальше? Отчего же не вспомнить… — или? — нет, заново перевью и расправлю таинственной лентой сине-белую повязку для китайской косицы…
Нагруженный всем скарбом, нагнал капитана в холле, протянул на ладони дивный светлый зрачок. Он мучительно вспомнил меня, потрепал по плечу, уехал на лифте. Ужинать не стал, закрылся в каюте, передал по связи, что плохо себя чувствует. Но ладно.
И вот что-то сломалось в нашей жизни, щелкнуло, какой-то выключатель… капитан Арсалан похудел и осунулся, перегорали лампочки и приборы, сверлящим переливом въедалось сигнализейшн-спешиал-сирена, кому-то вечно не хватало то завтрака, то обеда… Перекипал кофе, все были с усердно-рассерженными лицами, в бассейне я замечал только что брошенное мокрое полотенце или волглый, неведомо чей, халат. Даже справился у начальника смены: сколько человек экипажа на борту? — Семь, как всегда… — ответил он мне, решив, очевидно, что очередные мои секреты дизайнера нечаянной радости — это задавать идиотские вопросы. Но не такой уж я негодяй и двоечник, чтобы исправлять каждый раз какую-то нелепую ошибку, и хорошо все обдумав, я отправлял восемь порций и девять порций… — а робот-доставщик разносил все.
Он пришел ко мне.
Я сразу узнал его. Это был человек-трава: маленький пожухлый монгол в лоснящемся кожаном халате, в лохматой шапке с тесемками, носки его мягких сапог смотрели в наше линолеумное небо.
Я в это время был один, в нашем малютке-баре наводил лоск на старенький, но верный мой шейкер, развешивал разноцветные фонарики.
— Ты кто? — спросил я завороженно.
— Я Гэсэр-хан.
— Чего ты хочешь?
— Дай мне водки.
Я плеснул ему в подвернувшуюся рюмаху, но он отстранил локтем, принял лишь полный бокал и безмятежно-коротко выпил его. Стоял покачиваясь, занюхивая травяным и мятным рукавом.
— Ты любишь овсяные оладушки? — еще спросил я.
— Да… — он мутно покачнулся, выпростал что-то из недр своей кожаной обители, положил на полированную стойку. Это была темная и древняя широкая ложечка с длинной ручкой.
— Что это?
— Это лопаточка для переворачивания оладушек, — ответил он, широко и привольно швыркнув носом. — Моей бабушки… — добавил еще тише и пошел, охватывая аркой всадниковых ног далекое и близкое, дико пахнущее медом вскопытенных трав и пряной пыли, время сигнальных костров и кочевий.
Как раз прилетел к нам Батхитхван Чумпура, исполнитель на народных индийских инструментах (из-за чего и генеральный порядок), все стали заходить и рассаживаться в баре. Он долго настраивал ситар, он пел и играл свою музыку, запалил морок благовонных палочек, весь потел, посерел и осунулся лицом, раскачиваясь маятником литого просолнечного тела…чайки над морем, вы — белые чайки над синем морем, — говорил он, или кричал? — нам откуда-то издалека снизу, — вам нечего бояться, расслабьтесь, спокойно, все спокойно… — и мы все еще больше становились чайками над морем и летели, летели… — музыка ли летела, слова его, чревовещательный морок какой-то? — пел ли это человек-трава? богомольные пальцы на струнах тайного причастия ночи, тонкогорлая весть бессмертника, шероховатый трепет стекающих с грив туманов, шелестение азиатских тесемочек, плеск медных колечек… — или это звон колокольцев — браслетов на смуглой излучине запястья равномерно выгибаемого из августовской воды, когда она плыла из моего орбитального сна к области берега, невозвращаемого всего лишь из-за невозможности вспомнить фразу, ясно конец ее: «…в сторожке, в парке, в черном сейфе». Так настиг меня белый и синий Космос, вбирал в себя:…между ней и Августом — ничего нет, она плывет по августовской воде, не слыша как тихо звенит браслет — плачет космонавт в орбитальном сне… в орбитальном полете, космонавт — это я, а она — это то время, та песня, что не могу, или не смею? — вернуть я, ведь я помню, хочу вспомнить — и боюсь, и не смею, смею и боюсь из того, уплывающего от меня по августовской воде, мира, убегающего молчаливым бегуном от инфаркта трусцой… (- ну зачем он сегодня бежал? — толстой строчкой следов, как сапожной дратвой, первый снег до весны пришивал). Или, это все — ПОРА СЕНОКОСА?
Нет, как же мне додумать до конца, виноват ли я, что забыл? А музыка летела, вбирала в себя, вибрировала — и шла тяжелыми приливами заката, посвистом стрелы, тарабанящим чревовещательным мороком… и кончилась быстро, оборвалась, вздрогнула и погасла, задрейфовала, свернула с курса, скукожилась в пространстве… Глубинный удар потряс наши тракторные недра, какие-то родовые схватки двигателя, вой расходящегося кругами сиренного эха… Погас свет. Мы определенно встали, упершись в давление невидимого предела. Все расхватались в тревожную мглу по своим местам вдоль путеводных нитей аварийного световода.
Мне бежать было некуда, с великим заклинателем чаек над морем мы пили чай в тусклом мерцании авариек.
— Плохое место, безотчетное… — булькал он уже от многих чашек. Какой-то впитыватель энергии, вся мелодия Космоса уходила в него, как вода в песок. — Я очень устал, очень… Никогда так плохо не играл! — Он помолчал, впитывая в себя чай и добавил: — Словно бы здесь есть еще кто-то… И ходит там, и бродит…
— Вот так вдарило! Авария, что-то случилось, — говорил я, отходя от заговора сигарных благовоний
— Да я не о том… — махнул рукой маг и чародей индийских народных инструментов.
— Вертолет скоро прибудет, заберет вас.
— Я хотел сказать…
Да так запоясал меня белый и синий Космос двумя змеями: белил и ультрамаринил из сжимающихся тюбиков Вселенной, замотал новобрачными простынками неопознанных географических континентов и голубыми шарфами разновеликой глыбы морей, заморочил птицами белых стихов из синей обложки ночи, стряхнул белоснежный пепел чаек с сигарет великих снежных равнин на мою майоликовую голову… Так предвещал меня орбитальный сон, предназначенно двигая белыми и синими фигурками событий в шахматных клетках багровых горизонтов давно решенной комбинации.
И на другое утро мы стояли. Усердная рассерженность лиц замкнулась на каких-то предродовых схватках. Прогресс недоуменно топтался у нас за спиной. Налетели специальные команды. Черт принес и компетентные органы. Один спец вызвал меня в библиотеку, где они расположились со своей канцелярией. Борода его победно кучерявилась черными и жесткими параграфами.
— Известно ли было вам, — начал он после сопутствующих недомолвок и околичностей, — что на тракторе находился и восьмой человек, не член экипажа?
Я слегка окосел. Да, здесь не представить себя глупой чайкой над глупым морем, они могли расшифровать записи компьютера.
— Правильно! — он будто подцепил крючком своего пальца пугливый шепоток моих мыслей. — Мы просмотрели записи компьютера, даже маршруты доставки пищи роботом! Значит… — теперь он выудил и свою рыбешку догадки, — вы были в преступном сговоре с видеоштурманом Изей Файбушевичем, который нелегально провез и содержал в нарушение штатного распорядка, свою э-э-э… любовницу! некую, некую… — Он стал ловить на столе какие-то худющие, разлетающиеся от работы вентилятора, бумажки. — А впрочем, это неважно, мы еще сами до конца не разобрались… Как говорят, «женщина на корабле — к несчастью»? — Он слегка хохотнул, не нарушая при этом, понятно, штатного распорядка, а я понял, что влип! Изя Файбушевич… — и черт его дернул?!
— Но это еще не все, — продолжала крючкотворная спецборода, посмотрите на эту развертку. Он протянул мне лист графической бумаги. — Остановка двигателя произошла из-за внедрения в ротор некоего постороннего предмета. Местная ЭВМ не смогла определить ни состав, ни происхождение, ни назначение его, этого э-э-м… объекта. Он был расщеплен на атомные частицы перед тем, как сработала защитная блокировка. Вот его графическая расшифровка, — он стал тыкать и носиться вездесущим пальцем в сплетении и хаосе разноцветных линий и цифр. От всяческих формул и чертежей меня с детства тошнило, но тут я смог разобрать, точно, эдакую вытянутую, наподобие луковицы и с длинным горлом, штуковину.
— Вы видите, вы чувствуете?!. — священно шептал спецдотоха, брызгая слюной и крючками, — больше всего это напоминает космический летательный аппарат, явно чуждого нам происхождения! Возможно… инопланетное вторжение? — как вы думаете?
Я вернулся в свой отсек, закрылся и лежал. Я ничего не думал, мне было просто смешно:…инопланетяне! вторжение! Больше всего этот э-э-м… объект напоминал мне
Все новоприбывшее люди и наши собрались в середине дня лететь на завод — или куда еще? — по своим делам. Или меня попросили подежурить (может быть, приказали?), или наоборот, запамятовали в суматохе, а возможно, мест не хватило, как это бывает — одним словом, остался на этой остывающей от гула и зноя работы, громадине. Провожал, когда они садились в оранжевую вертолеху специальной команды. С ними была и женщина, но черт бы меня побрал, если это не самая, что ни на есть, элементарнейшая, родная жена Изи! Раз или два бывал у них в гостях, вот и сейчас она улыбнулась мне блекло, печально махнула рукой. Что это за штучки такие!
И что бы я ни делал, время мое не заладилось. Машинально я перелистывал журнальчики, мок под дождиком душа, бродил по бесцветным коридорам, чирикал карандашиком на картонке, придумывал какую-то еду, но все это было тоскливо и никчемно, все пустое… Вечер свалился на меня, как картонный парашютист, закупорив и окружив переливами тугой парусящей ночи мое одинокое времяпрепровождение. Я стоял на самой верхней палубе — и жизнь моя клубилась вокруг, летела тишайшим безмолвием. До ужаса сладко любил я свое время, что узнавал беспрерывным клубком событий и происшествий, примет и тайных знаков, которые многие и многие не проживали, лишь давили тяжелым трактором или мчались — куда? — неизвестно! — в лопающемся автомобиле. Но дивная замочная скважина Вселенной блеснула мне — сигнальный костер?! Кому он? Кто там может быть? — впереди только ненастный зной и суриковые горы. Ничего. Плато Хурамчир.
Вот втемяшилось в голову, застрекотало камерой для съемок экстраважных событий с заново заряженной кассетой, я вбирал в себя происходящее, будто оптическим видоискателем, пленка звуков и голосов вращалась во мне изнутри. Ответный сигнальный огонь зажегся на сторожевой башне давнего предчувствия — или ожидания? — что я не мог не откликнуться на него, я шел, с хрустом шел по песку, уминая все эти ковыли и травы, возгласы давних кочевий — путаясь в звездном шелке парашютной ночи, дивными глазами хотел высмотреть, сухим горлом — выпить этот мираж… И через тридцать лет и три года той ночи я добрался до него — живого взаправдашнего огня, там сидели люди: мой старый знакомец человек-трава и еще один, его не знаю — распятый солнцем и черным ветром на кресте всех пыльных дорог, ведущих в пресвятые места, в затерянную золотую Мекку всепрощения, так мне показалось… Они жарили на рожне рыбу… Почему я знаю, что на рожне? — почему это был огонь, а они грелись подле него, коротали ночь, готовили еду? Возможно, это дурацкая картина сводила с ума, одного древне-заслуженного художника… одного художника… — вот стоит перед глазами, вот все и мнится мне, вот все и помнится… Они пластали ее на камне, они разгадывали серебристые знаки подводной жизни, открывали розовое дыхание над огнем, над самоцветными бликами истомившихся углей — и все это на заструганных палочках-рогульках, древних, как орудия пытки, крупно посолив раззявленные ломтики — движения их были как танец, некое общение немых — понятное и родное чем-то, забытое… — забытые глубинные краски, запахи, звук…
— Ты принес нам водки? — гортанно спросил меня над степью травяной товарищ-монгол, слизывая обжиренные пальцы и переставляя палочки для их огненного удобства.
— Да… — обрадовался я полезности вопроса, добывая, и вправду, из сумки «Аэрофлот» ртутно ослепившую всех, вневременную бутыль.
Он угостил всех духов на четыре стороны света по капле и разлил нам в тяжелые медные ступочки для растирания минеральных красок. Мне дали место у огня, дали водки — и закопченную палочку с насаженным тяжелым куском, клубящимся жиром, — и я его ел, как бесконечное духмяное пространство этой ночи, памяти, былого…
— Это, знаешь, — говорил монгол, — это байкальский омуль, свежак! А это, — он указал на молчаливого распятого, черного, странного, — это… этот, как его? А, бродяга, человек из песни, он Байкал переплыть хочет.
— Да как же, Байкал?
— Что, Байкал не знаешь?
— Нет…
— Ну ты..! — они посмотрели враз с сердечной недостаточностью и продолжали впиваться в дымные куски пространств, эпох и событий.
Здесь раньше Байкал был. Огромное море. Священное. Светлое. Давно когда-то. Зыбкая память столетий. И не вспомнить теперь. Тысяча веков. Гены и кровь человечества. Околоплодные воды цивилизации. Жидкие извилины волн. Хмарь. Ледяная качель. Дом. Песня, слова такие помнишь? Да твердые шарики слов сумеречного Космоса, переталкиваясь, бегут в твоей крови. Планета. Байкал. Звезда. Бродяга. Звездное скопление. Нерчинский Завод. Ну?! По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах… Степь. Канун. Биг-прыгатели. Смеющиеся бомбы. Смутное время. Раскольников с ракетным топором. А?! — помню, помню… да! Вот он — бродяга. Он к Байкалу подходит, рыбачию лодку берет, унылую песню заводит, о родине милой поет… Да хрена вам? А мне-то что… Смотри, какая Тишина… Байкал расстреляли как Царя (в подвале замороченных времен, забросали гранатами, залили кислотой). Ну точно, я помню: вонючая яма, полигон для испытаний, каменистое плато, дорога… — все прошло на моих глазах, так и скитаюсь неприкаянный. Песня-то осталась, да. Какое плато, Хурамчир? какой трактор? Магистраль, автодром, ракетопарк, биг-порт, авиадорога, алюмохромсиликатофосфат, чертечтознаеткуда… Снег пошел. Что?! Светлый снег пошел, я говорю. Здесь Байкал должен быть, золото, горы, рыбачьи лодки… Но шел сильный снег и, зачарованно кружась, падали мертвые чайки и подержанные корейские велосипеды. Мыльная пена, грязная мыльная пена по колено. Она затягивала, вбирала, было трудно идти. Всюду валялись покореженные милицейские мегафоны, но они работали. Я подобрал один, крикнул: «Что вы делаете? Опомнитесь!» Он не обратил внимания, ловил некоторых чаек за крыло, брил их наголо опасным лезвием, отшвыривал в сторону. Те трепыхались, елозили — он бил их в голову тяжелой рукояткой пистолета Макарова, пистолет он держал наготове, но приходилось еще отмахиваться от падающих велосипедов, пишущих машинок, обручей для хула-хупа. Я видел его так же отчетливо, прямо, вблизи — как и тебя. Он был вспотевший, в засаленной сиреневенькой майке, но тут зазвонил телефон-сентябрь.
…да все это снится тебе, ведь это орбитальный сон, ты долго
летел, слышал неясные вскрики, шорохи, треск, голоса… и щебетание
моря, тяжелые вздохи птиц, шепот женщин, молитвы, позванивание
ложечки в стакане, медных тарелочек, колокольцев, браслетов — мы
отматывали из тебя целые километры пленки со всем этим тарахтением,
ты был будто магнитофон, работающий на «запись»… да тебя и рвало
целыми кусками Времени, ты извергал пространства, проклятые эпохи,
вневременные события… да, точно! — ты висел в воздухе посреди
высокого и светлого Храма, подходили улыбчивые и обеспокоенные люди,
смотрели, смеялись легко и плакали, переговаривались, где-то внизу и
далеко Батхитхван Чумпура играл на стройном ситаре и поджигал
благовонные палочки… поисковая группа вертолетов обнаружила тебя в
самом сердце песков — куда ты продвигался? к чему? я протягиваю тебе
руки через это каменное кафе, я преобразовалась с планеты Капель — и
это в разгар сбора брусничного урожая! — который непременно собирают
поющие девушки — все нецелованные, девственницы — и это конкретно, в
разноцветных индейских повязках на волосах… и у тебя был потертый
дорожный саквояж со сломанной «молнией», полный бутылок..! гулких
пустозвонных бутылок всех форм, размеров, времен и народов — откуда
это? что ты хочешь сказать?
Да, да! ведь звонил телефон-сентябрь, я поднял трубку — так и есть, они искали меня, ведь литые синие и белые фигурки событий передвигались легко в предназначенной партии, что мудрствуя лукаво, игроки участливо склонились и надо мной. Это был и сам председатель Совета ветеранов Прыгунов в Абсолютное Не… — и с ним мне была назначена встреча. И смерть уже пролетела над нами… Нас так долго готовили к этому, но все уже произошло, я чувствовал это, я видел перегоревшие ламночки и приборы, перекипевший кофе, обгорелые и скукоженные трупики синти-саксов… Передавали виолончельную музыку, сумбурные и бессвязные известия — и главное готово было сорваться с губ замороченных дикторов беспричинными серыми колесиками, квадратиками, палочками, травинками. Медленно я приходил в себя от отчаяния, медленно привыкал к кафе и смеялся на улицах, заматывал себе уши грохотом полночных поездов, поджигал сигарету или свечи в Храме… Все. Смерть попала в «девятку»!
Я с трудом отыскал его, он жил под бетонным мостом развязки авиадороги в проржавевшем и сгоревшем когда-то автобусе. Удивился ли я, когда увидел романтический парус рубахи, многосложный ситар, палочки дымящихся благовоний и просторное, как небо с чайками улыбчивых бликов, лицо Батхитхвана Чумпуры? Так вот он кто — председатель Совета мифических ветеранов..! В автобусном животе было нагрето, ржавлено, полутемно — тихо там росло дерево, под которым прозрел Будда. Нет, там была мыльная серая равнина, которая накренилась, как стол — и пена стала захлестывать, скользко, не за что держаться… Он обернулся, увидел меня, бросил конец альпийского рапшнура. Кое-как я ухватился за него, повис, елозя в пене, ошметках перьев, велосипедах… Он привязал веревку к столу, там был и стол, очень канцелярский официальный стол: несколько телефонов, письменный прибор, телефакс, бумаги. Надел вполне приличную рубашку в мелкую полоску, галстук, пригладил волосы, сунул пистолет за пояс, сел за стол, включил лампу. И было непонятно, как он сидит там? — ведь было все очень косо, сильный крен.
— Ну что, — обратился он ко мне, — удивлен, что мне приходится всем этим заниматься? А что же, тысячу лет вашего благоденствия слоняюсь без роду, без племени, а? Ты пытаешься вспомнить всего лишь одну только строчку, вернуться во времени — и не можешь, а мне каково? Да знаешь ты этот бесконечно тоскливый напев, выдох этот, рвущий душу, стон-ли? морок? — молитву, проклятие… — знаешь, мы сидели в ту ночь у костра, пели песню. Ну что за Время, что за песня? Тогда к тебе приходили друзья, много друзей, ты работал художником-оформителем по свободному найму в парке… В ветхой сторожке вы пили вино, теплое вино с приставшими травинками, листиками, муравьями. А в углу сторожки непонятно отчего торчал огромный черный сейф… ну? — «в сторожке, в парке, в черном сейфе — я буду хранить бутылки, что выпил за это лето…» ведь так? Точно?
…это было тебе видение. Светлое видение, орбитальный сон не
случается просто так, в этих местах люди издавна ставили Храмы — там
сумеречный Космос запросто входит в человека… ты уже знаешь, все
произошло, смерть пролетела над нами, капитан Арсалан не зря носил
куртку с выбитым полустертым номером «девять», он мертв… он
повернул трактор когда остался один, он повернул ваш проклятый
трактор и двинулся назад, он съел это пространство ночи, эту дорогу
замкнул плато Хурамчир, теперь там опустилось Абсолютное Не…
никто не сможет проникнуть туда, узнать, изменить что-то… так ему
было назначено, это последняя привилегия Прыгуна В Абсолютное Не…
но перед смертью он велел передать тебе свою радиоклипсу — вот она,
это знак особой
хм… дизайнер нечаянной радости… говорят, ты писал какую-то
картину, «Постигший Тишину», да? интересно… но ты можешь теперь
быть в Абсолютном Не… можешь воспользоваться каналом телепортации
«Всем! всем! всем!» если тебе это нужно, конечно, если ты знаешь
зачем? а настигнет тебя белый и синий Космос, задушат неопознанные
континенты и голубые шарфы разновеликой глыбы морей, заморочат белые
стихи, подступят тоской к горлу сигареты великих снежных равнин — ты
будешь знать, что делать, будешь знать…
Завершил я свои тревоги и дела, раздал долги, написал смертные письма. От радиоклипсы в голове носились режущие лезвия чаек, скрипел и шоркал прибой, задыхался с надрывом стеклянный ветер.
Так оказался я в Абсолютном Не…
Ничего, собственно, не произошло: реяли ненастные закаты, стоял багровый зной и наш трактор в самом начале плато, откуда мы и двинулись в апокалипсический путь — кривая короста полосующего удара рубанула самое сердце глубинной Азии, раскаленным батискафом солнце опускалось в медную машинную гору. Я бродил в зарастающих уже травой коридорных недрах — везде царила Тишина, по стенам пробились плети растений, приборы и пульты курчавились мхом, цветущий сумрак заполонил все вокруг. Бассейн растекался озером с зеленой водой, с небольшим журчащим водопадиком, нижний машинный зал болотился, рос унылыми березками, там и сям как серые валуны были раскиданы роботы… А мы-то молились этим набитым электроникой идолам, этому линолеумному небу, пластмассовым мыслям..! — а ты гляди-ко, стоило лишь отстранить свое вездесущее влияние, как они стали ровным счетом ничего! — нуль, тлен, морок.
Да не это меня занимало, я думал о другом, почти уже свыкся с этим и приготовил себя…
Да, на верхней палубе вертолетной площадки — там только небо облокотилось на стальные ограждающие леера… Его уже можно было не заметить, так он пророс пожухлой северной травкой — если бы не эта его зловещая куртка. Он сомкнулся в странной и жалкой позе ребенка, стягивающегося, сжимающегося в комочек, пружинку еще не запущенной жизни, да так и застигнутого врасплох — прямая и твердая стрела точно пробила ему скрещение шахматных линий между лопаток, раскроив дурацкую цифру, невесть для чего — или для кого? — приделанную, в точке низвергающейся Тишины.
Все зажмурилось: небо, область, трактор, закат… Я сидел и думал о нем. Едва шелестели уже выцветшие ленточки, очень по-тибетски любовно завязанные у самого истрепанного оперения, или так шелестели листочки заветного дерева, под которым прозрел Будда..! — в проржавевшем автобусе, под мостом, в смертном узле авиадорог… Едва-едва, рассветно, сверху вниз старомонгольскими письменами пошел снег, он падал лишь в столбе Тишины, распространявшемся от смуглой кровяной точки, где начиналась стрела. Я открыл потертый саквояж, что с той поры неустанно таскал за собой, я знал, что это нужно сделать в каком-то определенном месте, в этом самом шахматном квадратике, а тут-то как раз и подошло. Доставал эти разноголосые бутылочные конверты и как последний потерпевший кораблекрушение засылал их в океанскую пасть молчаливо осклабившегося Космоса с теплыми приветами прощального лета: засохшими травинками, веточками, муравьишкиными трупиками на самом донце — пусть припомнят видимые и невидимые друзья, живущие на планетах Прежнего Предела, пусть их отловят другие капитаны биг-прыгателей и межзвездных Солнцекаров, а может быть, даже хорошая девушка с брусничной планеты всплакнет, рассыпав охапку драгоценного урожая… Остановятся теленовости, радиоприказы, интерком-переговоры, спецболтовня, все приникнут к оставшимся лампочкам и приборам, включат магнитофоны на «запись» — я передам им по каналу «Всем! всем! всем!»: Эй, слышите меня?! Если у вас есть что-нибудь самое дорогое, пришлите мне запечатанным в бутылке. Пожалуйста: кроху слез или серебряный иней с планеты Мороз, брызги прибоя и цветочную росу с планеты Тропикаль, брусничные кровинки с планеты Капель, эй, хоть что-нибудь! Где вы там? Роза, Циклон, Синий, Мираж, Сто Лет Одиночества, Лес, Чарли Паркер, Байкал, Бродяга, Нерчинский Завод, На Варшаву Падает Дождь… — куда вы все подевались?!
Я все точно рассчитал: в самом столбе Тишины, в действии Абсолютного Не… мои бутылки благополучно уплывали вверх, во Вселенную. Снег засыпал вертолетную палубу. Спи спокойно, прорастай травой уважаемый капитан Арсалан, выпью на помин души брусничного морсу, поставлю и твой стаканчик полнехонький незабвенного соусированного пива. А сам пойду.
Я не был членом правительства. Я хорошо помню. Я нашел это место в тридцати километрах от трактора, ведомый лишь твердыми сумеречными шариками, несущимися в моей крови. Забил приметные колышки, натянул по памяти бечевку, да, так оно все и должно было быть. Завязал покрепче волосы на затылке, перекрестился на Север, Запад, Юг, Восток, поплевал на ладони и стал рыть Байкал.
Особенно мне нравилась моя лопата: четкая гравировка по неведомому космическому лезвию — «Постигшему Тишину от Совета ветеранов Прыгунов в Абсолютное Не…».