Шерлок Холмс довольно долго просидел, склонившись над сильным микроскопом. В конце концов он выпрямился и с торжествующим видом повернулся ко мне.

— Клей, Уотсон, — воскликнул он. — Столярный клей, вне всякого сомнения! Взгляните-ка на эти частички, разбросанные по стеклышку.

Я склонился к окуляру и навел резкость.

— Волоски эти — ворсинки с твидового пальто. Бесформенные серые комочки — пыль. В левом углу видны чешуйки эпителия кожи. А маленькие бурые шарики в середине — клей.

— Допускаю, — с усмешкой проговорил я. — Готов поверить вам на слово. Но что из этого следует?

— Это же прекрасная улика, — отвечал Холмс. — Вероятно, вы помните, что в том деле на улице Святого Панкратия рядом с трупом полицейского нашли кепку. Обвиняемый не признает, что она принадлежит ему. Но ведь он делал рамы для картин и постоянно соприкасался с клеем.

— Вы и в этом деле приняли участие?

— Да нет, просто мой знакомый из Скотленд-Ярда, Меривейл, попросил помощи. С тех пор, как я изобличил фальшивомонетчика, обнаружив медную и цинковую крошку в швах за его манжетами, полиция начала понимать все значение микроскопа.

Холмс нетерпеливо взглянул на часы и добавил:

— Я жду клиента, но он что-то запаздывает. Кстати, Уотсон, вы знаете толк в скачках?

— А как же! Я просадил там чуть ли не половину своей пенсии![1]

— Стало быть, вы послужите мне кратким справочником… Вам что-нибудь говорит такое имя: сэр Роберт Норбертон?

— Еще бы. Он живет в древнем поместье Шоскомб. Однажды я отдыхал там целое лето и хорошо знаком с теми местами.

— По крайней мере один раз Норбертон вполне мог привлечь ваше внимание.

— Как?

— Он отдубасил хлыстом Сэма Брюэра, известного ростовщика с Керзон-стрит. Едва не убил.

— Да? Это любопытно. И часто он проделывает такие номера?

— Ну… вообще-то он слывет опасным типом. Один из храбрейших наездников Англии. Несколько лет назад на скачках за Большой приз нации пришел вторым. Он из тех людей, что опоздали родиться на свет. Во времена Регентства это был бы истинный светский лев: спортсмен, боксер, лихой наездник, ценитель женской красоты. По всей видимости, он влез в такие долги, что уже никогда не вылезет из них.

— Отлично, Уотсон! Это целый портрет. Я словно увидел этого человека воочию. Вам известно что-нибудь о самом поместье Шоскомб?

— Только одно: поместье стоит посреди Шоскомбского парка и знаменито своей скаковой конюшней.

— А главным тренером там — Джон Мейсон, — сказал вдруг Холмс. — Не удивляйтесь моим познаниям, Уотсон: у меня в руках письмо от этого человека. Однако продолжим разговор о поместье. Похоже, это неисчерпаемая тема.

— Очень примечательны шоскомбские спаниели, — продолжал я. — О них говорят на всех собачьих выставках. Едва ли не самые чистокровные в Англии. Гордость владелицы поместья.

— Супруги сэра Роберта?

— Сэр Роберт — закоренелый холостяк. Если учесть, какое будущее его ждет, это и к лучшему. Он живет у своей овдовевшей сестры, госпожи Беатрис Фолдер.

— Вы хотели сказать, что это она живет у него?

— Нет, поместьем владел ее покойный муж, сэр Джеймс. У Норбертона нет на него никаких прав. До смерти Беатрис поместье будет принадлежать ей, а потом отойдет к брату ее мужа. Оно дает небольшой годовой доход.

— И доход этот, как я полагаю, тратит ее брат Роберт?

— Грубо говоря, да. Человек он крутой, и ей нелегко делить с ним кров. Но, как я слышал, госпожа Беатрис любит брата. Однако что стряслось в Шоскомбе?

— Это я сам хочу узнать. А вот, похоже, и тот человек, который сможет нам все объяснить.

Дверь распахнулась, и мальчишка-слуга ввел в комнату высокого, чисто выбритого мужчину с жесткими и строгими чертами лица, свойственными лишь людям, которым приходится держать в повиновении лошадей или ребятишек. Под началом мистера Мейсона было немало и тех и других, и наружность его вполне соответствовала занимаемому посту. Он сдержанно поздоровался и опустился в кресло, которое предложил ему Холмс.

— Вы получили мое письмо, мистер Холмс?

— Да, но из него мало что можно понять.

— Дело слишком щекотливое, чтобы доверять подробности бумаге. И слишком сложное. Я предпочел изложить его в личной беседе.

— Хорошо. Мы к вашим услугам.

— Начну, с того, мистер Холмс, что мой хозяин, сэр Роберт, похоже, лишился рассудка.

Холмс удивленно вскинул брови.

— Я сыщик, а не психиатр, — сказал он. — Кстати, почему вы думаете, что он…

— Понимаете ли, сэр, если человек раз-другой поступит странным образом, это, наверное, как-то можно еще объяснить. Но если странно все, что он делает, у людей возникают определенные подозрения. Мне кажется, Принц Шоскомба и предстоящие скачки свели его с ума.

— Принц Шоскомба — это скакун, которого вы тренируете?

— Лучший конь в Англии, мистер Холмс. Уж кто-кто, а я-то знаю. Расскажу вам все начистоту, ибо чувствую, что вы — люди слова, и все, сказанное здесь, не выйдет из стен вашей комнаты. Сэр Роберт должен выиграть скачки. Он в долгах как в шелках, и победа — его единственное спасение. В этого коня вложено все, что ему удалось наскрести и занять. Ставки отличные: сейчас Принц идет один к сорока, а в самом начале он шел чуть ли не один к ста.

— С чего бы вдруг, если конь так хорош?

— Пока никто об этом не знает, сэр Роберт всех обвел вокруг пальца. Всех, кто тайком собирает сведения о лошадях. Он в открытую выводит на пробежки единокровного брата Принца. На вид они совершенно одинаковы, но на скачках Принц обойдет его на два корпуса уже через двести метров… Сэр Роберт только и думает, что об этих скачках да о Принце Шоскомба. Сейчас это для него — дело жизни и смерти. Кредиторов уговорили потерпеть до дня скачек, но если Принц подкачает, сэру Роберту конец.

— Рискованная игра. Но при чем тут сумасшествие?

— Ну, прежде всего, достаточно одного взгляда на баронета. По-моему, он вовсе не спит ночами. Почти безвылазно торчит на конюшне. Похоже, волнение оказалось ему не по силам: взгляд у него и вовсе дикий. А как он ведет себя с госпожой Беатрис!

— И как же?

— Они были очень близкими друзьями, сходились во всем. Госпожа не меньше брата любила лошадей, каждый день приезжала взглянуть на них, всегда в одно и то же время. Больше всего она любила Принца, и тот сразу настораживал уши, заслышав скрип колес по щебню. Выбегал навстречу коляске, чтобы получить кусочек сахару. Но теперь все иначе.

— Отчего же?

— Я думаю, она совершенно охладела к лошадям. Вот уже неделя, как она проезжает мимо конюшни и не здоровается ни с кем из конюхов.

— Вы полагаете, что брат и сестра разругались?

— И притом не на шутку. Иначе с чего бы ему понадобилось избавляться от ее любимого спаниеля, который был для нее дороже родного дитяти? Несколько дней назад баронет отдал пса старику Барнесу, хозяину гостиницы «Зеленый дракон», в Крендалле, в трех милях от поместья.

— Вот это действительно странно.

— У нее водянка и больное сердце. Сестра не могла гулять с братом, потому что двигалась с трудом. Но сэр Роберт каждый вечер по два часа сидел у нее в комнате. Наверное, он всеми силами старался заботиться о ней, поскольку она на редкость хорошо к нему относилась. Но это дело прошлое. Теперь же он и близко к ней не подходит. А она тяжело переживает размолвку. Стала угрюмой и мрачной, даже запила, мистер Холмс, запила как сапожник.

— А до размолвки?

— Могла иногда пропустить рюмочку. Ну а теперь пьет каждый вечер по бутылке. Мне Стефенс говорил, дворецкий наш. Так что изменилось многое, мистер Холмс, и не к добру все это. Кроме того, чем занимается хозяин в склепе под старой часовней и с кем он там встречается по ночам?

Холмс с довольным видом потирал руки.

— Так-так, мистер Мейсон. Это становится все более любопытным.

— Дворецкий видел, как баронет направлялся туда. В полночь, под проливным дождем. Поэтому на следующую ночь я затаился возле дома. Хозяин пошел в склеп опять. Мы со Стефенсом двинулись следом, но с большой опаской: стоило ему нас заметить, и нам бы не поздоровилось. Он страшен в гневе и, не задумываясь, бросится с кулаками на кого угодно. Приблизиться мы не отважились, но видели его довольно отчетливо. Сэр Роберт шел прямо к склепу, и там его поджидал какой-то человек.

— А что представляет собой этот склеп?

— В парке стоит часовня. Она такая древняя, что никто не знает, когда ее построили. Сейчас она наполовину развалилась. Под часовней есть склеп, между нами говоря, слывет дурным местом. Там пустынно, сыро и темно даже днем, ну а ночью и вовсе не многие решаются туда войти. Хозяин никогда ничего не боялся, но что ему там делать ночью?

— Погодите-ка, — перебил Холмс. — Вы говорите, там был еще кто-то. Вероятно, слуга или конюх? Вам следовало узнать, кто это, и расспросить его.

— Этот человек не из местных.

— Почему вы так решили?

— Потому что я своими глазами видел его, мистер Холмс, на вторую ночь. Сэр Роберт проходил мимо нас обратно, а мы со Стефенсом тряслись в кустах, будто пара кроликов, потому что ночь была лунная. А потом послышался топот ног того, второго. Его-то мы не боялись. Не успел сэр Роберт удалиться, как мы поднялись и, притворившись гуляками, любующимися луной, вроде бы по чистой случайности приблизились к чужаку. «Здорово, приятель, — сказал я ему. — Ты кто будешь?» Думаю, он не заметил, как мы подошли, и здорово струхнул. На обращенном к нам лице застыло выражение испуга, можно было подумать, что парень узрел самого черта. Он вскрикнул и бросился наутек так быстро, как только позволяла темнота. И, надо отдать ему справедливость, бегать он был мастак! Скрылся из виду в мгновение ока, так мы и не узнали, кто это был.

— Вам хотя бы удалось разглядеть его при свете луны?

— Да. Готов поклясться, что смог бы опознать эту противную физиономию. Настоящий бродяга. Чего у них общего с сэром Робертом?

Холмс в задумчивости помолчал.

— А кто прислуживает госпоже Беатрис Фолдер? — спросил он наконец.

— Горничная Керри Ивэнс. Уже пять лет.

— Она, конечно же, очень предана хозяйке?

Мейсон в замешательстве заерзал на стуле.

— Предана-то она, конечно, предана, только не поймешь, кому предана, — ответил он наконец.

— Ого! — только и смог произнести Холмс.

— Мне не хотелось бы перетряхивать грязное белье на людях…

— Понимаю, мистер Мейсон. Все достаточно ясно. Судя по портрету сэра Роберта, который набросал доктор Уотсон, перед баронетом не устоит ни одна женщина. Может быть, тут и кроется причина размолвки между братом и сестрой, как вы думаете?

— Но это безобразие уже давно совершалось у всех на виду…

— Может быть, прежде сестра не замечала этого? Допустим, что она все узнала и решила отделаться от горничной, а брат помешал ей сделать это. Больная женщина со слабым сердцем, не способная к тому же самостоятельно передвигаться, не смогла противостоять ему — ненавистная служанка остается при ней. Госпожа Беатрис замыкается в себе, грустит, даже запивает. Сэр Роберт в гневе отнимает у нее любимую собаку. Ну что, складная история?

— Это похоже на правду, но как тогда быть со всем остальным?

— То-то и оно! До сих пор все вроде бы понятно. Но как связать это с ночными посещениями старого склепа? Они в нашу картину не вписываются.

— Правильно, сэр. И кое-что еще тоже не вписывается. Зачем сэру Роберту понадобилось доставать из гроба труп?

Холмс резко выпрямился.

— Мы нашли его не далее как вчера, уже после того, как и отослал вам письмо. Сэр Роберт уехал в Лондон, а мы со Стефенсом пошли в склеп. Все там было как всегда, мистер Холмс, только в углу лежали человеческие останки.

— Как я полагаю, вы известили полицию?

Посетитель выдавил угрюмую усмешку.

— Думается, она вряд ли заинтересуется всем этим. Труп представлял собой уже иссохшую мумию. Череп и пара костей. Им уже тысяча лет, наверное. По раньше они в углу не валялись. Мы со Стефенсом оба можем присягнуть в этом. Останки были прикрыты доской… А прежде тот угол был пуст.

— И что же вы предприняли?

— Оставили все, как было.

— Очень мудро. Вы говорите, сэр Роберт вчера был в отъезде. Он уже вернулся?

— Мы ждем его домой сегодня.

— А как давно сэр Роберт избавился от собаки своей сестры?

— Неделю назад. Бедное существо выло ночью возле старого колодца, чем привело его в бешенство. Утром сэр Роберт выловил его, и я подумал, что прикончит, но он отдал спаниеля Сэнди Бейни, нашему жокею, и наказал отвести к старому Барнесу в «Зеленый дракон», потому что не хотел больше видеть пса.

Некоторое время Холмс молча раздумывал, раскурив свою самую старую и прожженную трубку.

— Мистер Мейсон, — сказал наконец он, — я не могу уяснить, что же от меня требуется. Может быть, вы уточните?

— Возможно, вот эта штука кое-что уточнит, мистер Холмс.

С этими словами наш гость извлек из кармана небольшой сверток и, осторожно развернув его, достал обуглившуюся кость. Холмс с интересом принялся ее изучать.

— Как она к вам попала?

— В подвале, прямо под комнатой госпожи Беатрис, есть печь центрального отопления. Одно время она стояла без дела, но потом сэр Роберт посетовал на холод и велел затопить ее. Обязанности истопника возложены сейчас на Харви — одного из моих подчиненных. Он-то и принес мне эту кость нынче утром. Нашел в золе, которую выгребал из печи. По его мнению, дело это скверное.

— По-моему, тоже, — сказал Холмс. — Каково ваше заключение, доктор Уотсон?

Кость стала почти черной от огня, но форма ее однозначно указывала на анатомическую принадлежность.

— Это верхняя часть берцовой кости человека, — сказал я.

— Совершенно верно! — Холмс вдруг посерьезнел. — В какое время суток ваш подчиненный обычно топит печь?

— Харви растапливает ее по вечерам, а потом уходит спать.

— Значит, по ночам в подвал может войти любой?

— Да, сэр.

— Можно попасть туда со двора?

— Можно. Одна дверь ведет прямо на улицу, вторая — на лестницу и в коридор перед комнатой госпожи Беатрис.

— Дело зашло довольно далеко, мистер Мейсон, и принимает скверный оборот. Вы говорили, нынче ночью сэра Роберта не было в поместье?

— Не было, сэр.

— Стало быть, не он жег в печи кости?

— Именно так, сэр.

— Как называется гостиница, о которой вы упоминали?

— «Зеленый дракон».

— В той части Беркшира хорошая рыбалка?

По лицу нашего посетителя, который не умел прятать свои чувства, стало ясно, что он подумал о том, что превратности судьбы столкнули его еще с одним сумасшедшим.

— Говорят, в ручье выше мельницы есть форель, а в озере Холл водится щука.

— Этого более чем достаточно. Мы с Уотсоном — заядлые рыболовы, не так ли, доктор? Если мы вам понадобимся, ищите нас в «Зеленом драконе». Мы прибудем туда сегодня же вечером. Едва ли надо говорить вам, мистер Мейсон, что приходить к нам самому не следует, лучше прислать записку. Ну, а я-то вас разыщу в случае надобности, не сомневайтесь. Как только мы что-нибудь нащупаем, я сообщу вам о своих выводах.

Если вспомнить, что мистер Шерлок Холмс 23 года занимался активной практикой и что 17 из этих 23 лет я был допущен к сотрудничеству с ним и к ведению летописи его деяний, то станет ясно, что в моем распоряжении масса материала. Трудность всегда состояла не в поисках, а в отборе. Длинный ряд книжек с записями по годам заполняет целую полку, ящики картотеки набиты документами. Изучающий не только уголовную хронику, но и историю светских и политических скандалов конца викторианской эпохи найдет здесь неисчерпаемый источник сведений. Относительно этого последнего разряда скандалов я могу сказать, что авторам отчаянных писем, умоляющим не затрагивать чести их семей или доброго имени знаменитых предков, опасаться нечего. Соблюдение тайны и обостренная профессиональная честность, всегда отличавшие моего друга, по-прежнему влияют на отбор материалов для этих воспоминаний, и ничье доверие не будет обмануто. Однако я самым решительным образом осуждаю недавние попытки завладеть этими бумагами и уничтожить их. Мне известно, где берут начало эти злостные выходки, и в случае их повторения Холмс разрешил мне заявить, что все сведения, касающиеся политического деятеля, маяка и дрессированного баклана, будут преданы гласности. По крайней мере, один из моих читателей понимает, что я имею в виду.

Было бы неразумно полагать, что всякое расследование давало Холмсу возможность проявить то редкостное чутье и наблюдательность, о которых я по мере сил пытаюсь рассказать в настоящих воспоминаниях. Порой ему приходилось прилагать огромные усилия, чтобы сорвать плод, а иногда тот сам падал ему в руки. Но если речь шла о самых страшных человеческих трагедиях, Холмс неизменно выказывал редчайшие свойства души.

Сейчас я хочу рассказать как раз об одном из таких дел. В моем отчете слегка изменены имена и место действия, но в остальном все так, как было в действительности.

Однажды утром — это было в конце 1898 года — я получил от Холмса торопливую записку с просьбой о помощи. Я пришел и застал его сидящим в клубах дыма. Холмс беседовал с пожилой матроной, типичной толстушкой-домовладелицей, восседавшей в кресле напротив.

— Это миссис Мерилоу из Южного Брикстона, — проговорил мой друг, сделав жест рукой. — Миссис Мерилоу терпима к табаку, Уотсон, так что, если угодно, можете предаваться своим дурным привычкам. Миссис Мерилоу рассказывает довольно занимательную историю, которая, вполне вероятно, приведет к новым событиям, и ваше присутствие может нам пригодиться.

— Все, что в моих силах…

— Разумеется, вы понимаете, миссис Мерилоу, что если я явлюсь к миссис Рондер, мне лучше иметь свидетеля. Объясните ей это, прежде чем мы придем.

— Да благословит вас господь, мистер Холмс, — сказала наша гостья. — Уж так ей хочется вас повидать, что можете привести с собой хоть всю округу!

— В таком случае мы будем у вас вскоре после полудня. Прежде чем приступить к делу, давайте убедимся, что все факты верны. Бегло повторив их еще раз, мы поможем Уотсону оценить положение. Вы говорите, что миссис Рондер уже семь лет снимает у вас комнату и что вы лишь однажды видели ее лицо.

— И лучше б мне его не видеть, богом клянусь! — отвечала миссис Мерилоу.

— Как я понял, лицо страшно изуродовано?

— Да и вряд ли его вообще можно назвать лицом, мистер Холмс, такой у него был вид. Молочник наш однажды мельком заметил, как она выглядывает из окна верхнего этажа — так он аж флягу свою выронил и залил весь палисадник молоком! Вот что это за лицо! А когда я увидела ее, случайно застав врасплох, она быстренько заслонилась, а потом и говорит: «Ну вот, миссис Мерилоу, наконец-то вы знаете, почему я никогда не поднимаю вуаль».

— Вам известно что-нибудь о ее прошлой жизни?

— Ничегошеньки.

— Она представила рекомендации, когда приехала?

— Нет, сэр, но она заплатила наличными, и неплохо. Оставила на столе деньги за три месяца вперед и не спорила насчет условий. Для бедной женщины вроде меня упустить такой случай — слишком большая роскошь по нынешним временам.

— Она как-нибудь объяснила, почему выбрала именно ваш дом?

— Он стоит несколько в стороне от дороги, и уединеннее, чем большинство других. Да и потом я, опять-таки, пускаю только одного жильца, а своей семьи у меня нету. Я так думаю, что она и в других домах побывала и решила, что мой подходит ей больше всего. Главное для нее — уединение, и она готова за него платить.

— Вы говорили, что с первого до последнего дня она ни разу не открыла свое лицо, разве что однажды, да и то случайно. Очень необычная история, чрезвычайно необычная, и я не удивляюсь вашему желанию разобраться в ней.

— Не желаю я разбираться, мистер Холмс. Арендную плату я получаю, а больше мне ничего и не надо. Такого тихого и неприхотливого жильца ни у кого нет.

— Что же вас тогда тревожит?

— Ее здоровье, мистер Холмс. Похоже, что она чахнет. И на уме у неё жуть какая-то. «Убийство! — кричит. — Убийство!» А один раз я слышала, как она вопила: «Безжалостный зверь! Чудовище!» Дело было ночью, И весь дом аж зазвенел от этих криков, честное слово. А меня прямо так и затрясло. Вот я и пошла к ней наутро. «Миссис Рондер, — говорю, — ежели у вас что на душе, так на этот случай церковники есть. И полиция тоже. Уж они-то вам помогут — не те, так другие». «Ради бога, только не полиция! — отвечает она. — Да и церковники не в силах изменить прошлое. И все же разум мой обретет покой, если перед смертью я открою кому-нибудь правду». «Ну, — говорю, — коль не хотите с чиновниками связываться; обратитесь к тому сыщику, про которого мы читали». Уж вы меня извините, мистер Холмс. Ну, а она — она прямо подпрыгнула, честное слово. «Он-то мне и нужен, — говорит. — Удивляюсь, как это мне прежде в голову не пришло? Приведите его, миссис Мерилоу, а если он не пойдет, то скажите, что я — жена Рондера, владельца звериного цирка. Скажите так и назовите ему местность — Аббас Парва». Вот тут она его написала: Аббас Парва. «Уж тогда-то он наверняка придет, — говорит. — Если он — тот человек, каким я его считаю».

— Еще как приду, — бросил Холмс. — Очень хорошо, миссис Мерилоу. Я хотел бы перемолвиться словечком с доктором Уотсоном. На это у нас уйдет все оставшееся до ленча время. Часа в три ждите нас в вашем доме в Брикстоне.

Не успела наша гостья выкатиться из комнаты — никакой другой глагол не в силах описать способ передвижения, которым пользовалась миссис Мерилоу, — как Шерлок Холмс набросился с яростной энергией на кипу сложенных в углу записных книжек. Несколько минут слышался непрерывный шелест страниц, затем Холмс удовлетворенно хмыкнул, найдя то, что искал. Он был так взбудоражен, что даже не поднялся, и продолжал сидеть на полу, словно Будда, — скрестив ноги и окружив себя толстыми книгами, одна из которых лежала открытой у него на коленях.

— Одно время это дело беспокоило меня, Уотсон. Вот вам в доказательство мои заметки. Признаюсь, я так и не смог ничего прояснить. Неужели вы совсем не помните трагедию в Аббас Парва?

— Совсем не помню, Холмс.

— А между тем вы тогда жили вместе со мной. Впрочем, у меня тоже сложилось лишь очень поверхностное впечатление, поскольку оттолкнуться было не от чего и ни одна из сторон не стала прибегать к моим услугам. Вероятно, вы хотите прочесть эти бумаги?

— Может быть, вы изложите мне главное?

— Ну, это проще простого. Может статься, что пока я буду рассказывать, вы и сами все вспомните. Фамилия Рондер, конечно же, происходит от названия поместья. Этот человек был конкурентом Уомбвела и Сэнджера, одним из величайших цирковых артистов своего времени. Однако, по некоторым данным, он пристрастился к выпивке, и в те дни, когда разразилась трагедия, катился под уклон, равно как и его предприятие. Это страшное событие произошло, когда караван остановился на ночлег в Аббас Парва, маленькой беркширской деревеньке. Цирк направлялся в Уимблдон, ехали они по шоссе и в Аббас Парва просто стояли лагерем, не давая представлений, поскольку деревушка так мала, что сбор не окупил бы затрат на открытие цирка.

Одним из номеров программы был прекрасный североафриканский лев по кличке Король Сахары. Рондер с женой обычно показывали трюки прямо в львиной клетке. Здесь, как видите, есть фотоснимок этого представления, на котором довольно четко запечатлен Рондер — грузный свиноподобный субъект — и его жена, поистине обворожительная женщина. Свидетели, показали на дознании, что, по некоторым признакам, лев был раздражен, однако, как это обычно бывает, близость с животными породила пренебрежение опасностью, и это обстоятельство осталось без внимания…

Как правило, по вечерам льва кормил либо Рондер, либо его жена. Иногда шел кто-то один, иногда оба, но никому другому этого делать не разрешалось, ибо Рондеры полагали, что пока они дают корм, лев будет считать их своими благодетелями и никогда не причинит им зла. В тот вечер, семь лет назад, кормить зверя отправились оба супруга, и это кончилось поистине ужасным несчастьем, подробности которого так и остались невыясненными.

Судя по всему, около полуночи лагерь был разбужен рыком животного и женскими криками. Всевозможные грумы и работники высыпали из своих шатров, и в свете фонарей им открылась жуткая картина. Рондер лежал ярдах в десяти от клетки с пробитым затылком. Череп его был исполосован глубокими царапинами от когтей. Рядом с дверью клетки лежала на спине миссис Рондер, а над ней, припав к земле и злобно рыча, стояла эта тварь. Лев так разодрал женщине лицо, что, по всеобщему мнению, она уже была не жилицей на этом свете. Несколько артистов под предводительством силового акробата Леонардо и клоуна Григгса отогнали зверя кольями, после чего он запрыгнул обратно в клетку и был тут же заперт на замок. Каким образом он выбрался на свободу — осталось тайной. Предполагалось, что супруги хотели войти в клетку и животное бросилось на них, как только они сняли засов. Больше в показаниях не было ничего примечательного, если не считать того обстоятельства, что, когда женщину несли в фургон, где они с мужем жили, она без умолку кричала в бреду: «Трус! Трус!» Лишь полгода спустя она оправилась настолько, что смогла дать показания. Однако дознание было проведено должным образом, и присяжные вынесли очевидное решение: смерть от несчастного случая.

— А разве они могли решить иначе? — спросил я.

— Уместное замечание. И все же в деле были один или два пункта, которые не давали покоя молодому Эдмундсу из беркширского полицейского управления. Умный парень! Его потом послали в Аллахабад. От него я и узнал об этом деле. Перед отъездом он зашел и рассказал мне о нем за парой трубок.

— Это тот самый худощавый мужчина с золотистыми волосами?

— Точно! Я был уверен, что уж теперь-то вы возьмете след.

— Но что же его беспокоило?

— Вообще-то мы оба задавались вопросами. Восстановить картину происшествия было чертовски трудно. Взгляните на это хотя бы с точки зрения льва. Он на свободе. И что же? Сделав полдюжины скачков вперед, лев оказывается рядом с Рондером. Тот разворачивается, намереваясь спастись бегством (ведь следы когтей были у него на затылке), но лев сбивает его с ног. А затем, вместо того, чтобы убежать, он возвращается к женщине, которая стояла совсем рядом с клеткой, валит ее и начинает рвать ей лицо. Далее: из ее криков можно сделать вывод, что муж каким-то образом бросил жену на произвол судьбы. Но чем этот бедняга мог ей помочь? Вы видите несоответствия?

— Прекрасно вижу.

— Кроме того, был и еще один неясный момент. Теперь, по зрелом размышлении, я вспомнил о нем. В показаниях говорилось, будто бы рык льва и крики женщины перемежались исполненными ужаса мужскими воплями.

— Вне всякого сомнения, это вопил Рондер.

— Если его череп был раскроен, вряд ли есть смысл думать, что он мог издать какой-либо звук. А ведь по меньшей мере два свидетеля упомянули о том, что к женским крикам присоединились мужские.

— По-моему, к тому времени горланил уже весь походный городок; что касается остальных пунктов, то тут я, думается, мог бы предложить разгадку.

— С радостью приму ее к сведению.

— Когда лев вырвался на волю, оба супруга стояли рядом, ярдах в десяти от клетки. Муж повернулся и был сбит с ног, а женщина решила забраться в клетку и закрыть дверь. Другого укрытия у нее не было. Она бросилась к клетке и уже добежала до нее, когда лев погнался за женщиной и повалил. А на мужа она разозлилась за то, что он повернулся спиной, подогрев тем самым ярость зверя. Стоя лицом кр льву, они могли бы загнать его в клетку. Отсюда и крики: «Трус!»

— Блестяще, Уотсон! На вашем бриллианте только одно пятнышко.

— Что же это за пятнышко, Холмс?

— Если оба супруга стояли в десятке шагов от клетки, как же лев мог вырваться на свободу?

— Возможно, у них был какой-то враг, который и выпустил льва.

— А почему он так свирепо бросился на них? Ведь лев уже привык играть с супругами и выделывать вместе с ними разные номера в клетке.

— Вероятно, тот же самый враг каким-то образом разозлил зверя.

Несколько мгновений Холмс задумчиво молчал.

— Что ж, Уотсон, в пользу вашей версии говорит то обстоятельство, что у Рондера было немало врагов. Как рассказал мне Эдмундс, во время запоев Рондер бывал страшен. Грузный бугай с руганью колотил всех, кто попадался ему под руку. Подозреваю, что крик «чудовище!», о котором упоминала наша гостья, был следствием ночных кошмаров, в которых фигурировал умерший супруг. Однако наши домыслы ни к чему не приведут, пока у нас не будет всех фактов. Там, на буфете, холодная куропатка и бутылка «монтраше», Уотсон. Давайте подкрепимся, прежде чем отправиться к женщинам с визитом помощи.

Выйдя из такси возле дома миссис Мерилоу, мы увидели, что толстушка стоит в дверях своего скромного, но уединенного обиталища. Было ясно, что более всего она озабочена тем, как бы не потерять выгодного жильца: прежде чем провести нас наверх, она умоляющим тоном попросила не говорить и не делать ничего такого, что могло бы привести к столь нежелательному итогу. Успокоив миссис Мерилоу, мы поднялись следом за ней по прямой лестнице, покрытой плохонькой дорожкой, и были введены в комнату таинственной квартирантки. Это была тесная, плохо проветренная каморка с затхлым воздухом. Иной она и не могла быть, поскольку обитательница комнаты нечасто покидала ее. Создавалось впечатление, что судьба отплатила этой женщине, всю жизнь державшей зверей в клетке, той же монетой, превратив ее саму в животное за решеткой. Она сидела в сломанном кресле в затененном углу комнаты. Из-за долгих лет безделья формы ее фигуры огрузли, но когда-то она очевидно, была прекрасна и соблазнительна. Плотная черная вуаль скрывала ее лицо, но только до верхней губы. Нам был виден рот идеальной формы и мягкая округлость подбородка. Несомненно, когда-то она была действительно эффектной женщиной. Голос ее звучал чисто и приятно.

— Вам знакомо мое имя, мистер Холмс, — проговорила она. — Я полагала, что вы придете, услышав его.

— Так и случилось, мадам, хотя мне непонятно, откуда вы узнали, что ваше дело интересовало меня.

— Это стало известно после моего выздоровления и допроса, которому подверг меня мистер Эдмундс, сельский следователь. Боюсь, я солгала ему. Вероятно, было бы более благоразумно сказать правду.

— Как правило, говорить правду всегда благоразумнее. Но почему вы солгали ему?

— Потому, что от этого зависела судьба другого человека. Я знаю, что он был ничтожеством, и все-таки не хотела принимать на совесть грех, уничтожив его. Мы были так близки — так близки!

— А теперь это препятствие устранено?

— Да, сэр. Человек, о котором я говорила, мертв.

— Тогда почему вы не можете рассказать полиции все, что знаете?

— Потому что нельзя забывать еще об одном человеке. Этот второй человек — я. Я не выдержу скандала и огласки, которыми чревато полицейское следствие. Жить мне осталось недолго, но умереть я хочу спокойно. Но тем не менее мне необходимо было найти разумного человека, которому я могла бы рассказать мою ужасную историю, чтобы мой уход из жизни был понятен.

— Вы мне льстите, мадам. Однако я — человек, облеченный ответственностью, и не могу обещать вам, что после вашего рассказа я не сочту своим долгом передать дело полиции.

— Думаю, что не сочтете, мистер Холмс. Я слишком хорошо знаю ваш характер и методы, потому что несколько лет следила за вашей работой. Чтение — единственное развлечение, которое еще оставила мне судьба, и мало что из происходящего в мире минует меня. Так или иначе, мне придется рискнуть, даже если вы и намерены извлечь из моего несчастья какую-то практическую пользу. Мне станет легче, если я поведаю вам о нем.

— Мой друг и я с радостью выслушаем вас.

Женщина поднялась и достала из выдвижного ящика фотографию мужчины. Это был, вне всякого сомнения, профессиональный акробат — человек прекрасного телосложения. Его большие руки были сложены на мощной груди, из-под густых усов пробивалась улыбка — самодовольная улыбка мужчины, покорившего немало сердец.

— Это Леонардо, — сказала дама.

— Тот самый силач Леонардо, который давал показания?

— Да, тот самый. А вот… вот мой муж.

Это была страшная личность. Человекоподобная свинья или, скорее, человекоподобный вепрь, поскольку физиономия его говорила о ничем не сдерживаемом скотстве. Нетрудно было представить себе, как чавкал этот омерзительный рот, как он источал пену в минуты ярости, как эти крошечные подленькие глазки метали злобные искры, глядя на мир. Негодяй, дебошир, скотина — было начертано на этой толстощекой физиономии с двойным подбородком.

— Два эти снимка помогут вам правильно понять мой рассказ, господа. Я была бедной девчонкой-циркачкой, росла на опилках арены и умела прыгать сквозь обруч, когда мне не исполнилось еще и десяти лет. Я превратилась в женщину, этот человек полюбил меня, если его плотскую страсть можно величать любовью, и в черную минуту я стала его женой. С тех пор я жила в аду, и дьяволом, истязавшим меня, был мой муж. Не было в нашем цирке человека, который не знал бы, как он обращается со мной. Он изменял мне. Он связывал меня и порол хлыстом, если я высказывала обиду. Все жалели меня и ненавидели его, но что они могли поделать? Его боялись — все и каждый в отдельности, ибо он был страшен во все времена, а в пьяном виде мог и убить. Его то и дело привлекали к ответу за оскорбления и жестокое обращение с животными, но у мужа водились деньги, и штрафы были ему нипочем. Все лучшие артисты покинули нас, и дело покатилось под уклон. Держалось оно только на мне и Леонардо, да еще на коротышке Джимми Григгсе, нашем клоуне. Бедняга не очень-то умел веселить людей, но делал все, что было в его силах, чтобы спасти дело от краха.

А потом Леонардо стал все больше и больше входить в мою жизнь. Вы видите, что это был за человек. Теперь-то я знаю, какой слабый дух нашел прибежище в этом прекрасном теле, однако рядом с моим мужем Леонардо казался архангелом Гавриилом. Он сочувствовал и помогал мне — и вот наша близость переросла в любовь, глубокую, страстную любовь, в любовь, о которой я мечтала всю жизнь и которую не чаяла уже испытать. Муж заподозрил нас, но, по-моему, скотство в нем сочеталось с трусостью, и единственным человеком, которого он боялся, был Леонардо. Муж мстил нам, как мог: истязал меня пуще прежнего. Однажды ночью Леонардо услышал мои крики и прибежал к двери нашего вагончика. В ту ночь мы были на волосок от беды, а вскоре и я, и мой друг поняли, что нам ее не миновать. Мой муж был недостоин жизни. И мы решили, что он должен умереть.

Леонардо обладал сметливым и изощренным умом. Он-то все и придумал. Я говорю так не затем, чтобы свалить на него всю вину: я была готова пройти с ним вместе каждый дюйм этого пути. Но у меня никогда не хватило бы изобретательности, чтобы составить такой план. Мы сделали палицу, точнее, ее сделал Леонардо. Он укрепил в свинцовом набалдашнике пять длинных железных гвоздей остриями наружу, расставив их так, чтобы они напоминали львиную лапу. Эта палица должна была нанести моему мужу смертельный удар, и одновременно создать впечатление, будто всему виной лев, которого мы выпустили бы на свободу.

Стояла кромешная черная ночь, когда мы с мужем по обыкновению отправились кормить зверя. Мы несли ему сырое мясо в цинковой бадье. Леонардо поджидал нас за углом большого фургона, который нам предстояло миновать, чтобы добраться до клетки. Он замешкался, и мы прошли мимо, прежде чем Леонардо успел нанести удар. Но он на цыпочках подкрался следом за нами, и я слышала хруст, с которым дубина размозжила череп моему мужу. Сердце мое заколотилось от радости при этом звуке. Я бросилась вперед и сняла задвижку, на которую была заперта дверь в клетку огромного льва.

А потом произошло нечто ужасное. Должно быть, вы слышали, каким острым нюхом на человеческую кровь обладают эти создания и как их будоражит ее запах. Какое-то неведомое чутье мгновенно подсказало животному, что убит человек. Не успела я отодвинуть засовы, как лев выпрыгнул и в тот же миг накинулся на меня. Леонардо мог бы меня спасти. Стоило ему броситься вперед, ударить зверя палицей, и он возможно, сумел бы загнать того в клетку. Но Леонардо потерял присутствие духа. Я слышала его исполненный ужаса крик, а потом увидела, как он повернулся и бросился наутек. В тот же миг клыки льва коснулись моего лица. Я уже была одурманена его жарким зловонным дыханием и едва ли чувствовала боль. Я пыталась оттолкнуть ладонями эту огромную, окровавленную пасть, источавшую пар, и криками призывала на помощь. До моего сознания доходило, что лагерь пробуждается. Смутно помню горстку людей — Леонардо, Григгса и остальных, — вытаскивавших меня из-под львиных лап. Это было мое последнее воспоминание перед долгими мучительными месяцами, мистер Холмс. Когда я очнулась и увидела себя в зеркале, я прокляла этого льва — о, как же я проклинала его! — но не за то, что он вырвал у меня красоту, а потому, что не отнял мою жизнь. У меня было лишь одно желание, мистер Холмс, и достаточно денег, чтобы осуществить его. Я хотела укрыть свой жалкий лик так, чтобы его никто не видел, и поселиться там, где меня не сможет отыскать ни один мой знакомый. Больше мне ничего не оставалось. Так я и сделала. Несчастный раненый зверь, который заполз в свою нору, чтобы умереть там, — таков конец Евгении Рондер.

Бедная женщина кончила свой рассказ. Мы довольно долго просидели молча, потом Холмс протянул длинную руку и потрепал миссис Рондер по плечу. Нечасто доводилось мне видеть, чтобы мой друг выказывал такое сострадание.

— Бедная девочка! — воскликнул он. — Бедная девочка! Воистину, пути судьбы неисповедимы. И если грядущее ничем не вознаградит вас, значит, мир — чья-то злая шутка. Но что же сталось с Леонардо?

— Я больше не встречалась с ним и не получала от него вестей. Вероятно, зря я так ожесточилась против него. То, во что превратил меня лев, заслуживает не больше любви, чем любой из уродцев, которых Леонардо возит напоказ по всей стране. А вот из женского сердца любовь так просто не вытравишь. Он бросил меня в когтях зверя, покинул в беде, и все же я не смогла заставить себя отправить его на виселицу. Собственная участь меня не заботила: что может быть страшнее моей нынешней жизни? Но я стояла между Леонардо и его судьбой.

— А теперь он мертв?..

— Месяц назад он купался неподалеку от Маргейта и утонул. Я видела в газете сообщение о его смерти.

— А куда он дел палицу с пятью гвоздями? Эта палица — самое поразительное и необычайное во всей вашей истории.

— Не могу сказать, мистер Холмс. Возле лагеря был меловой карьер, а на дне его — глубокий заросший пруд. Возможно, там, в бездне этого пруда…

— Хорошо, хорошо, теперь это не имеет большого значения. Дело закрыто.

— Да, — ответила женщина, — дело закрыто.

Мы встали, чтобы уйти, но что-то в голосе дамы под вуалью насторожило Холмса. Он резко повернулся к ней лицом.

— Ваша жизнь принадлежит не только вам, — сказал Холмс. — Не троньте ее!

— А кому она нужна?

— Откуда вам знать? Наглядный пример смиренного страдания уже сам по себе может преподать ценный урок нашему суетному миру.

Ответ женщины был страшен: она подняла вуаль и шагнула вперед, к свету.

— Не знаю, сможете ли вы это выдержать, — проговорила она.

Зрелище было жуткое. Слова бессильны описать черты лица, которого нет. Полные жизни прекрасные карие глаза смотрели на нас из каких-то страшных руин, лишь усиливая ощущение ужаса.

Холмс вскинул руку жестом, полным горечи и протеста, и мы вышли из комнаты.

На моей памяти нет, пожалуй, другого дела Холмса, которое началось столь же неожиданно и, я бы сказал, драматично, как происшествие в доме с тремя фронтонами. Я не виделся с Холмсом несколько дней и не имел ни малейшего представления о том, чем он занят. В то утро Шерлок Холмс был в хорошем расположении духа. Усадив меня в старое низкое кресло у камина, он с трубкой во рту устроился напротив и собирался что-то рассказать, как дверь распахнулась и громадный негр ввалился в комнату. Если бы не его свирепый вид, мы вряд ли удержались бы от хохота — настолько смешно он выглядел: к ярком клетчатом костюме и широком оранжево-розовом галстуке. Он зловеще переводил взгляд с меня на Холмса, не зная, кому обратиться.

— Ну, кто из вас будет мистер Холмс, джентльмены? — рявкнул он наконец.

Холмс вынул изо рта трубку и насмешливо улыбнулся.

— Ах, так это вы? — наш нежданный гость шагнул к Холмсу. — Вот что, мистер Холмс, перестаньте вмешиваться в чужие дела. Вам ясно?

— Продолжайте, — ответил Холмс. — Это занятно.

— Ах занятно! — взревел дикарь. — Ну-ну, посмотрим, как вы потом запоете! Взгляните-ка сюда, мистер Холмс!

С этими словами он сунул моему другу под нос свой огромный кулачище. Холмс внимательно и хладнокровно осмотрел кулак.

То ли ледяное спокойствие моего друга, то ли звук поднимаемой мною кочерги подействовали на нашего посетителя, однако пыл его заметно угас.

— Ну, я вас предупредил, — сказал он. — Один мой приятель интересуется кое-чем в Харроу — вы понимаете, о чем я говорю, — и ему не понравится, если вы вдруг задумаете совать нос в его дела. Ясно? Вы действуете вне закона, я тоже. Будете вмешиваться — придется иметь дело со мной. Запомните это хорошенько.

— А я давно хотел с тобой познакомиться, — произнес Холмс. — Если не ошибаюсь, ты — Стив Дикси, боксер-профессионал?

— Да, это я, мистер Холмс, и готов доказать это, если вы будете упрямиться.

— Мне доказательств не нужно, — ответил Холмс, пристально разглядывая нашего отвратительного посетителя. — А вот убийство некоего молодого человека по фамилии Перкинс возле бара «Холборн»… Как! Разве ты уже уходишь?

Негр отпрыгнул назад, лицо его посерело.

— Как вы смеете! Я не имею никакого отношения к какому-то там Перкинсу. Да я вообще был в Бирмингеме, когда с ним произошло несчастье.

— Конечно, Стив, конечно. Ты расскажешь все это в полиции, — сказал Холмс. — Я вот наблюдаю за вами, за тобой и Барни Стокдейлом…

— Боже сохрани! Мистер Холмс…

— Ладно, хватит. Иди, я найду тебя, когда ты мне понадобишься.

— Всего хорошего, мистер Холмс. Надеюсь, я вас не очень огорчил?

— Не очень, Стив. Я бы огорчался еще меньше, если бы ты назвал имя человека, который тебя послал.

— Назвать?! Вы сами только что произнесли его.

— А чьи приказания выполняет он?

— Боже мой, откуда же мне знать! Он просто сказал: «Стив, поезжай к мистеру Холмсу и скажи ему, что, если он станет соваться в Харроу, ему не поздоровится». Это чистая правда.

Не дожидаясь дальнейших расспросов, наш посетитель покинул комнату так же стремительно, как и появился.

Усмехнувшись, Холмс выбил трубку.

— Я рад, Уотсон, что вам не пришлось раскроить голову этому парню. Я обратил внимание на ваши маневры с кочергой. Но должен вам сказать, он довольно безобидный малый, хотя и очень силен. Взбалмошный как дитя, его легко провести, как вы только что сами убедились. Он в банде Спенсера Джона. За ними немало грязных делишек, которыми я, возможно, займусь на досуге. Стив полностью зависит от Барни, а это весьма гнусная личность. А сейчас мне важно, кто стоит за ними в данном случае.

— Но почему хотят запугать вас?

— Это связано с делом в Харроу Уилде. Кажется, мне придется им заняться всерьез.

— Что же там произошло?

— Это я как раз и собирался вам рассказать до прихода Дикси. Вот записка от миссис Мейберли. Если вы захотите поехать со мной, мы пошлем ей телеграмму и отправимся немедля.

Был указан и обратный адрес: «Харроу Уилд, особняк «Три фронтона».

— Вот так, — сказал Холмс. — А теперь, Уотсон, если вы хотите сопровождать меня, — в путь.

После непродолжительного путешествия по железной дороге и еще менее продолжительной поездки на извозчике, мы оказались на месте. Позади небольшого дома с тремя фронтонами по верхнему этажу виднелся молодой сосновый лес, равнодушный свидетель всего, что происходит вокруг. Общий вид был уныл и жалок. Однако внутри дом оказался уютным, а хозяйка, встретившая нас обаятельная пожилая дама, — совершенством благовоспитанности и культуры.

— Я хорошо помню вашего мужа, мадам, — сказал Холмс. — Хотя с тех пор, как он обращался ко мне, прошло немало лет.

— Быть может, вы знаете и моего сына Дугласа?

Холмс взглянул на нее с интересом.

— Так вы — мать Дугласа Мейберли? Я знал его, правда, не очень близко. Да и кто в Лондоне не знал его! Замечательный молодой человек! Где он теперь?

— Увы, мистер Холмс, он умер. Он был атташе в Риме и скончался там от пневмонии месяц назад.

— Сочувствую, миссис Мейберли. Помню, он всегда был полон жизненной силы, энергии.

— Сверх всякой меры, мистер Холмс. Это его и погубило. Вы помните его таким, каким знали, — жизнерадостным и обаятельным. И не можете себе представить то угрюмое, замкнутое, молчаливое существо, каким он стал. Его сердце было разбито. Мой славный мальчик превратился в изнуренного жизнью, циничного человека.

— Увлечение, женщина?..

— Или дьявол. Однако я попросила вас приехать не из-за Дугласа. В последнее время со мной происходит что-то непонятное. Я живу в этом доме уже больше года. С соседями общаюсь мало. Три дня назад ко мне пришел человек, назвавшийся комиссионером по продаже домов. Он сказал, что один из его клиентов очень интересуется моим домом и не постоит за ценой в случае, если я захочу его продать. Признаюсь, я удивилась, ведь в окрестностях есть несколько незанятых домов на продажу, но тем не менее заинтересовалась неожиданным предложением и назвала сумму на 500 фунтов больше той, которую заплатила сама. Комиссионер тут же согласился, добавив при этом, что его клиент хотел бы купить также и мебель. Здесь есть вещи из моего старого дома, и все они в хорошем состоянии, поэтому в общей сложности вышла довольно кругленькая сумма. Комиссионер вновь согласился. Я всегда мечтала попутешествовать, и нечаянная сделка показалась мне очень удачной, потому что предоставляла возможность наконец осуществить мою мечту.

Вчера этот человек снова явился ко мне и привез договор. К счастью, я показала бумаги мистеру Сатроу, моему адвокату. Он обратил внимание на одну странность в договоре: подписав его, я юридически лишалась права взять из дома даже свои личные вещи. Когда комиссионер пришел вечером за ответом, я подчеркнула, что хочу продать только мебель. Но он заявил, что его клиент — человек не без причуд и хочет либо все, либо ничего. И тогда я им отказала. На этом все вроде бы кончилось, однако происшествие это показалось мне настолько необычным, что я решила…

Холмс внезапно поднял руку, призывая к молчанию. Затем он бросился к двери, резко распахнул ее и втащил в комнату высокую худощавую женщину.

— Пустите! Что вы делаете! — визжала та.

— Сьюзен, что все это значит?

— Мадам, я только собиралась спросить, остаются ли джентльмены на завтрак!..

— Она минут пять стояла под дверью, мне просто не хотелось прерывать ваш занятный рассказ. Страдаете одышкой, Сьюзен? Она-то вас и выдала.

Сьюзен угрюмо посмотрела на Холмса.

— Да кто вы такой, и кто дал вам право так со мной обращаться?

— Просто я хотел задать один вопрос в вашем присутствии. Миссис Мейберли, вы говорили кому-нибудь о том, что собираетесь обратиться ко мне?

— Нет, мистер Холмс.

— Кто отправлял ваше письмо?

— Сьюзен.

— Так я и думал. Сьюзен, кому вы сообщили, что ваша хозяйка написала мне?

— Никому я ничего не сообщала!

— Не лгите, Сьюзен! — воскликнула ее хозяйка. — Я сама видела, как вы разговаривали с кем-то у ограды.

— Это мое личное дело, — сквозь зубы ответила женщина.

— А если я скажу, что вы разговаривали с Барни Стокдейлом? — произнес Холмс.

— Зачем же спрашивать, если и так знаете?

— Мне хотелось убедиться, что я прав. Ну вот что, Сьюзен, я заплачу вам десять фунтов, если вы скажете мне, на кого работает Барни.

— Тот человек побогаче вас, да и платит щедрей.

— Итак, состоятельный джентльмен? Ага, вы улыбнулись — значит, богатая женщина. Ну, вот мы и выяснили. А теперь назовите ее имя, и десятка ваша.

— Да подите вы к черту!

— Сьюзен! Что вы себе позволяете!

— Я ухожу от вас. С меня хватит.

С этими словами она выбежала из комнаты.

— Итак, — энергично продолжал Холмс, — эти люди явно не шутят. Обратите внимание, как четко они действуют. На штемпеле письма — десять часов вечера. И все же Сьюзен успевает сообщить Барни о ваших намерениях, а он, в свою очередь, — информировать хозяина и получить указания. Хозяин, а скорее всего хозяйка, намечает план действий. На следующее утро негр Стив появляется у меня еще до одиннадцати. Ничего не скажешь, быстро сработано.

— Но что им нужно?

— Пока неясно… А кому принадлежал этот дом до вас?

— Капитану в отставке Фергюсону…

— Вы о нем что-нибудь знаете?

— Ничего особенного.

— Я думаю, не спрятал ли он здесь чего. Деньги в наши дни хранят в основном в банках. Однако чудаков хватало во все времена. Я подумал сначала о спрятанных сокровищах… Но зачем им тогда ваша мебель? А может быть, вы, сами того не зная, владеете полотном Рафаэля или томиком Шекспира прижизненного издания?

— Не думаю, что в доме есть что-либо более ценное, чем чайный сервиз «краун-дерби».[2]

— Нет, это, конечно, не причина. Почему они прямо не скажут, чего хотят? А если уж их так прельщает ваш чайный сервиз, зачем покупать весь дом, да еще и имущество в придачу? Нет, мне кажется, их интересует что-то такое, о чем вы даже не догадываетесь, а если бы знали, ни за что не расстались бы с этой вещью.

— Мне тоже так кажется, — подтвердил я.

— Вот и доктор Уотсон со мной согласен.

— Хорошо, мистер Холмс. Но что же это за вещь?

— Давайте проанализируем ситуацию и постараемся понять, за чем они охотятся. Итак, вы уже год живете в этом доме.

— Почти два.

— Прекрасно, вас никто не беспокоит, и вдруг четыре дня назад начинают одолевать предложениями о его продаже. О чем это говорит?

— Вероятно, о том, — вставил я, — что интересующая их вещь попала в дом совсем недавно.

— Верно, — кивнул Холмс. — Миссис Мейберли, не могли бы вы припомнить, что появилось в вашем доме за последнее время?

— В этом году я ничего нового не приобрела…

— Вот как! Очень интересно. Ну ладно, оставим это, пока нам больше ничего не известно. А что, ваш адвокат — надежный человек?

— Вполне.

— Попросите мистера Сатроу провести в вашем доме ночь-другую. Вполне возможно, что вам понадобится защита.

— Но от кого?!

— Кто знает… Дело это действительно очень загадочное. Если не удастся выяснить, что им нужно, мне придется искать другие пути, чтобы докопаться до истины. А комиссионер, случайно, не оставил своего адреса?

— Нет, на его визитной карточке только имя и профессии: Хейнес-Джонсон, аукционист и оценщик.

— Не думаю, что нам удастся найти его по справочнику. Честный человек не станет скрывать адрес своей конторы. В общем, держите меня в курсе событий.

Проходя через холл, Холмс заметил несколько сложенных в углу чемоданов. На них еще оставались дорожные ярлыки.

— «Милан», «Люцерн». Багаж из Италии.

— Да, это вещи моего бедного Дугласа.

— Вы их еще не распаковали? Когда они прибыли?

— На прошлой неделе.

— Но вы сказали… Послушайте, ведь это и может быть недостающим звеном! Вы уверены, что в чемоданах нет ничего ценного?

— Абсолютно, мистер Холмс. Мой Дуглас жил только на свой скромный заработок да еще на небольшую ренту. Какие ценности могли быть у него!

Холмс глубоко задумался.

— Миссис Мейберли, — произнес он наконец. — Пусть вещи поднимут в вашу спальню. Осмотрите их тщательно и как можно скорее. Я приду завтра, и вы мне расскажете, что в них нашли.

Оказалось, что особняк находится под пристальным наблюдением. Едва мы вышли за ограду, как увидели негра-боксера, притаившегося в тени. Слежка была для нас довольно неожиданной. В этом безлюдье Стив казался особенно грозным и мрачным. Холмс похлопал рукой по карману.

— Пистолет ищете, мистер Холмс?

— Нет, Стив, одеколон.

— Все шутите, мистер Холмс.

— Но тебе сейчас, думаю, не до шуток.

— Мистер Холмс, не могли бы вы забыть о бедняге Перкинсе? Я готов вам служить…

— Ну скажи тогда, на кого ты сейчас работаешь?

— Боже праведный! Я сказал вам правду. Я не знаю. Все указания я получаю от Барни.

— Допустим. Но имей в виду, Стив, этот дом и его хозяйка в особенности находятся под моей защитой. Не забывай об этом.

— Я понял, мистер Холмс.

— Он теперь боится за собственную шкуру, Уотсон, — заметил Холмс, когда мы пошли дальше. — Он бы наверняка сказал, кто ими руководит, если бы знал. Мне кажется, Уотсон, это дело как раз для Лангдейла Пайка. К нему-то я сейчас и отправлюсь. Думаю, он поможет кое-что прояснить.

Лангдейл Пайк был для Холмса ходячим справочником в вопросах, касающихся светской жизни. Этот странный, апатичный человек дни напролет просиживал в клубе на Сент-Джеймс-стрит и знал все столичные сплетни. По его собственному признанию, регулярное сотрудничество в некоторых газетах приносило ему тысячный доход. От его внимания не ускользало ни одно, пусть даже едва заметное, событие в лондонской жизни.

Придя к Холмсу на следующее утро, я по его виду определил, что он доволен ходом дела. Однако наше спокойствие нарушила весьма неприятная телеграмма:

Холмс в изумлении присвистнул.

— Кризис наступил раньше, чем я ожидал. За всем этим кроются могучие силы, Уотсон. Сатроу — это, конечно, ее адвокат. Очень жаль, что я не оставил вас в доме для охраны. Но кто же знал, что на него нельзя положиться.

Удивительно, как изменился особняк всего за сутки. У ворот мы увидели небольшую группу зевак, наблюдавших, как полицейские осматривают окна и клумбы с геранью. В доме мы встретили седого джентльмена, который отрекомендовался адвокатом миссис Мейберли, и суетливого розовощекого инспектора, приветствовавшего Холмса как старого знакомого.

— Думаю, что вы напрасно побеспокоились, мистер Холмс. Самое обыкновенное ограбление. Наша доблестная полиция справится с этим делом в два счета. Специалисту здесь просто нечего делать.

— Я уверен, что дело в надежных руках, — сказал Холмс. — Значит, вы считаете, самое обыкновенное ограбление?

— Именно, мистер Холмс. Мы отлично знаем и кто грабители, и как их найти. Это банда Барни Стокдейла, среди них детина-негр. Здесь их многие видели.

— Превосходно. Что они взяли?

— Да немного, знаете. Миссис Мейберли усыпили хлороформом, и дом был… А вот и сама миссис Мейберли.

Опираясь на маленькую девушку-служанку, в комнату вошла наша вчерашняя знакомая с лицом бледным и изможденным.

— Вы дали мне хороший совет, мистер Холмс, — виновато улыбаясь, проговорила она. — Но я им пренебрегла. Мне не хотелось беспокоить мистера Сатроу, и в результате — меня некому было защитить.

— Вы неважно выглядите, — сказал Холмс. — Не хотелось бы докучать вам расспросами…

— А у меня все записано, — сказал инспектор, показывая объемистую записную книжку.

— И все же, если бы мадам смогла…

— Рассказывать, собственно, нечего. Не сомневаюсь, что грабители проникли в дом с помощью этой негодницы Сьюзен. Я только успела почувствовать запах хлороформа перед тем, как потеряла сознание. Сколько времени была без памяти, не знаю. Очнувшись, увидела, что один из грабителей стоит рядом со мной, а другой как раз достает какой-то сверток из вещей сына. Часть чемоданов была открыта, и их содержимое валялось на полу. Бандит уже собирался идти, когда я вскочила и бросилась на него.

— Очень неосторожно с вашей стороны, — заметил инспектор.

— Я вцепилась в него изо всех сил, однако ему удалось освободиться, а его напарник, видимо, ударил меня, потому что тут я снова потеряла сознание. Услышав шум, прибежала Мери, но мошенники уже скрылись.

— Что они взяли?

— Мне кажется, вообще ничего не пропало. Мы с Мери обнаружили на полу скомканный лист бумаги. Возможно, я случайно вырвала его у бандита, когда бросилась на него. Там что-то написано рукой моего сына…

Инспектор достал из записной книжки сложенный листок.

— Я ко всему отношусь со вниманием, даже к таким пустякам, — сказал он, и в его голосе прозвучали нотки гордости. — И вам советую, мистер Холмс.

Холмс тщательно осмотрел листок бумаги.

— Что вы об этом думаете, инспектор?

— Похоже на финал какого-то литературного опуса.

— Можно предположить, что он станет и финалом одной весьма странной истории, — пробормотал Холмс. — Вы обратили внимание на нумерацию? Это страница двести сорок пятая. Где же остальные двести сорок четыре?

— Очевидно, у грабителей. Вот обрадуются, когда увидят, что утащили!

Отойдя в сторону, Холмс рассматривал листок. Текст начинался с середины предложения.

— Довольно необычная грамматика, — произнес Холмс с улыбкой, возвращая листок инспектору. — Вы заметили этот неожиданный переход от третьего лица к первому? Автор так увлекся повествованием, что в момент кульминации вообразил самого себя героем романа.

— Небогатое у него воображение, — заметил инспектор, пряча листок назад в записную книжку. — Как! Вы уходите, мистер Холмс?

— Если дело в таких надежных руках, что мне еще остается! Кстати, миссис Мейберли, вы, кажется, говорили о желании попутешествовать?

— Это моя заветная мечта, мистер Холмс.

— В каких краях вам хотелось бы побывать — Каир, Мадейра, Ривьера?

— Ах, если бы у меня были деньги, я хотела бы совершить кругосветное путешествие.

— Все ясно. Кругосветное путешествие… Ну что ж, до свидания. Возможно, к вечеру у меня будет для вас кое-что интересное.

Проходя мимо окна, я увидел, как инспектор улыбнулся и покачал головой. По лицу его можно было понять, что он думает о нас: «Эти умники слегка тронулись!»

— Итак, Уотсон, мы, можно сказать, выходим на финишную прямую, — сказал Холмс, когда мы возвратились в Лондон. — И думаю, не стоит откладывать. Я хочу, чтобы вы поехали со мной, потому что, когда имеешь дело с такой женщиной, как Исидора Клейн, лучше запастись свидетелем.

Мы взяли кэб и направились в район Гросвенор-сквер. Холмс неожиданно отвлекся от своих размышлений.

— Кстати, Уотсон, я надеюсь, вы уже все поняли?

— Признаться, не совсем. Верно ли, что мы сейчас встретимся с виновницей всех этих злоключений?

— Совершенно верно. Но разве имя Исидоры Клейн ни о чем вам не говорит? Знаменитая красавица, чистокровная испанка с властолюбивым характером истых конкистадоров! Она вышла замуж за немецкого «сахарного короля», а вскоре стала самой богатой и самой красивой вдовой. Тут она целиком отдалась радостям жизни. У нее было несколько любовников, среди них — и Дуглас Мейберли, один из самых удивительных людей, каких только знал Лондон. Он не был обыкновенным светским повесой, а, наоборот, — человеком сильным и гордым, который во всем отдавал себя без остатка, но взамен и от других требовал того же. А она — всего лишь классический пример безжалостной красавицы. Как только каприз ее был удовлетворен, она потеряла к Мейберли всякий интерес.

— Так то была история его собственной жизни…

— Вы, кажется, начинаете понимать. Сейчас она собирается замуж за молодого герцога Ломондского, который ей в сыновья годится. Матушка его светлости еще может простить разницу в возрасте, но шумный скандал — ни за что. Поэтому было так важно… Ага! Вот мы и приехали.

Наш кэб остановился у роскошного дома. С проворством автомата швейцар принял наши визитные карточки, но тут же вернул их, сказав, что мадам нет дома.

— Что ж, мы подождем ее, — беззаботно ответил Холмс.

Пружина в автомате лопнула.

— Мадам нет дома именно для вас, — отчеканил швейцар.

— Отлично, — сказал Холмс. — Это значит, что нам не придется ждать. Передайте мадам записку.

Он вырвал из записной книжки листок, написал на нем несколько слов, сложил его и вручил швейцару.

— Что вы ей написали, Холмс? — поинтересовался я.

— Я написал: «А может, мне обратиться в полицию?» Думаю, что эта записка позволит нам все-таки повидаться с хозяйкой.

Его предположение подтвердилось с поразительной быстротой. Всего минуту спустя мы уже были в великолепной просторной гостиной. Мне показалось, что мы вдруг перенеслись в сказочный мир «Тысячи и одной ночи». В комнате, освещенной лишь розовой электрической лампой, царил полумрак. Увидев, однако, Исидору Клейн, я понял назначение такого освещения. Увы, время беспощадно даже к самому прекрасному. Когда мы вошли, она поднялась с канапе. Это была высокая, удивительно красивая женщина с царственной осанкой и безукоризненной фигурой. Во взгляде ее восхитительных глаз, обращенных к нам, пылала ненависть.

— Что означает эта бесцеремонность и… ваша оскорбительная записка? — спросила она, показывая на листок из блокнота Холмса.

— Надо ли объяснять, мадам? Я слишком высоко ценю вашу проницательность. И все же считаю необходимым заметить, что вы крупно просчитались.

— Что вы имеете в виду, сэр?

— Вы надеялись с помощью нанятых бандитов запугать меня. Но не учли, что человека моей профессии опасность не пугает, а скорее наоборот, привлекает. Таким образом, вы сами заставили меня заняться делом Дугласа Мейберли.

— Я не понимаю, о чем вы говорите. И что у меня может быть общего с наемными бандитами?

Холмс разочарованно отвернулся.

— Да, я, видимо, в вас ошибся. В таком случае, мадам, честь имею кланяться.

— Постойте! Куда же вы?

— В Скотленд-Ярд.

Не успели мы сделать и двух шагов, как она преградила нам путь и схватила Холмса за руку. От ее надменности не осталось и следа.

— Подождите, господа, присаживайтесь. Давайте все спокойно обсудим. Я чувствую, что могу быть с вами откровенна, мистер Холмс. Я знаю, что вы настоящий джентльмен. Я смотрю на вас, как на друга.

— Не могу обещать вам того же, мадам. Я, конечно, не представитель закона, но борюсь за торжество правосудия, насколько мне позволяют мои возможности. Я готов вас выслушать, а затем скажу, как намереваюсь поступить.

— Разумеется, попытка запугать такого смелого человека, как вы, была большой глупостью.

— Большой глупостью было доверяться негодяям, которые теперь могут шантажировать вас, а то и раскрыть вашу тайну.

— Нет-нет! Я не так наивна. Ни один из них, за исключением Барни Стокдейла и его жены Сьюзен, так и не знает, кто поручил им это дело. А что касается Барни и его жены, то они не в первый раз… — она улыбнулась и кокетливо покачала своей очаровательной головкой.

— От полиции им не уйти.

— Я им плачу, и мое имя не будет упомянуто.

— В случае, если буду молчать я.

— Конечно, будете. Не станет же джентльмен разглашать женские секреты!

— Прежде всего, вы должны вернуть мне рукопись.

Она беззаботно рассмеялась. Подойдя к камину, она ткнула кочергой в тлеющую золу.

— Вы хотите это забрать? — спросила она.

Вызов сопровождался такой лукавой и обаятельной улыбкой, что я на мгновение усомнился в стойкости моего друга. Холмс, однако, остался невозмутим.

— Вы слишком поторопились, — холодно произнес он.

Кочерга с грохотом полетела в камин.

— Какой вы упрямец! — воскликнула она. — Но позвольте мне хотя бы рассказать, как все случилось.

— Думаю, ничего нового я не услышу.

— Но взгляните на эту историю моими глазами, мистер Холмс! Постарайтесь понять состояние женщины, когда все ее жизненно важные расчеты на грани катастрофы. Разве можно винить женщину в том, что она пытается защищаться? Дуглас был милый мальчик, но любовь не входила в мои планы. Он хотел, чтобы я вышла за него замуж. Замуж, мистер Холмс, за безродного нищего! Он настаивал, и это было невыносимо. Что мне было делать!

— И вы не нашли ничего лучшего, как нанять нескольких негодяев, чтобы они избили его прямо под вашими окнами…

— Вам действительно все известно. Да, Барни и его ребята проучили Дугласа. Хотя, возможно, и сделали это грубо. А он?! Разве могла я предположить, что он поступит со мной не по-джентльменски? Он написал книгу, в которой подробно изложил нею нашу историю. Я в ней, конечно, представлена злым волком, а он, соответственно, простодушным агнцем. Имена изменены, но любой догадался бы, кто есть кто.

— Что ж, он был вправе писать.

— Из Италии прислал мне рукопись, чтобы я настрадалась еще до выхода книги. По его словам, существовало всего два экземпляра — один для меня и один для издателя.

— Как вы догадались, что издатель не получил свой экземпляр?

— Я знала, кто издатель. Мне удалось установить, что никаких материалов из Италии он не получал. Потом Дуглас неожиданно умер. Однако сам факт существования второго экземпляра книги не давал мне покоя. Я не сомневалась, что рукопись находится среди личных вещей Дугласа, которые должны быть возвращены его матери. Тогда я отдала соответствующие распоряжения. У меня был свой человек в ее доме. Я хотела, чтобы все было честно. Я была готова за любые деньги купить этот дом и все вещи, которые в нем находились. Мне пришлось прибегнуть к другому способу только после неудачи с покупкой дома. Допустим, мистер Холмс, я действительно обошлась с Дугласом слишком жестоко — и, бог тому свидетель, я глубоко раскаиваюсь! — но что еще я могла предпринять, если на карту поставлено мое будущее?!

Шерлок Холмс пожал плечами.

— Так-так, — сказал он. — А как вы думаете, во сколько обойдется кругосветное путешествие в каюте первого класса?

Наша собеседница изумленно посмотрела на Холмса.

— Пять тысяч фунтов, скажем, было бы достаточно?

— Гм, я думаю, да.

— Прекрасно. Надеюсь, вы не откажетесь подписать чек на эту сумму, а я уж позабочусь о том, чтобы он попал к миссис Мейберли. Вы перед ней в долгу, а ей будет полезно сейчас ненадолго переменить обстановку. Что касается вас, мадам, — Холмс предостерегающе погрозил пальцем, — будьте осторожны! С огнем шутить опасно рано или поздно вы обожжете ваши изящные пальчики.

— Ну что ж, Уотсон, за давностью лет давайте попробуем, — задумчиво произнес Шерлок Холмс, когда уже в который раз я обратился к нему за разрешением опубликовать этот рассказ.

Итак, я наконец могу ознакомить читателей с материалами дела, которое по многим причинам считаю одним из наиболее удачных в карьере моего друга.

Должен признаться, оба мы с Холмсом были большими любителями турецких бань. Именно там, в мгновения сладкой истомы, за трубкой хорошего табака, он казался мне более общительным и, я бы сказал, более человечным. В одном из таких заведений, расположенном на Нортумберленд-авеню, мы и уединились 3 сентября 1902 года, в тот самый день, с которого начинается мое повествование. Чувствуя в поведении моего друга некоторую нервозность, я спросил, что произошло. Вместо ответа Холмс высвободил из-под простыни руку и достал из висевшего рядом пиджака конверт.

— Пока это все, что я знаю, — сказал он, протягивая письмо.

«Сэр Джеймс Деймери, — прочитал я, — имеет честь засвидетельствовать свое почтение мистеру Шерлоку Холмсу и уведомляет о том, что хотел бы посетить его завтра в 4.30 пополудни. Дело, с которым он намерен обратиться к мистеру Холмсу, чрезвычайно важное и требует внимательного рассмотрения. В связи с этим сэр Джеймс Деймери выражает надежду, что мистер Холмс не откажет ему во встрече и подтвердит свое согласие, позвонив по телефону в «Карлтон-Клуб».[3]

— Как вы догадываетесь, Уотсон, я уже позвонил, — добавил Холмс, когда я вернул ему послание. — Кстати, что вы знаете об этом Деймери?

— Пожалуй, не более того, что он очень популярен в обществе.

— И не без основания. Говорят, он берется за самые щекотливые дела, если их необходимо уладить втайне от газетчиков. Помните его переговоры с сэром Джорджем Льюисом относительно хаммерфордского наследства? Джеймс Деймери с присущим ему тактом, конечно, не станет попусту беспокоить. Ему, видимо, действительно понадобилась наша помощь.

— Вы сказали, наша?

— Если вы будете так любезны, Уотсон.

— Сочту за честь.

— В таком случае, жду вас в 4.30.

Жил я тогда уже отдельно, на Куин-Энн-стрит, поэтому пришел к Холмсу заранее. Ровно в половине пятого нам доложили: «Полковник сэр Джеймс Деймери». В гостиную вошел несколько тучный, но весьма приятный на вид человек: открытое, чисто выбритое лицо, искренний взгляд серых глаз, на губах — добродушная улыбка. Блестящий цилиндр, темный сюртук, как, впрочем, и любая другая деталь его туалета, начиная с жемчужной булавки в черном атласном галстуке и кончая синими носками, видневшимися над лакированными ботинками, — все в точности подтверждало укрепившуюся за ним репутацию педанта. Привыкший повелевать, властный аристократ и здесь чувствовал себя хозяином.

— Как я и ожидал, — доктор Уотсон, — сэр Деймери почтительно поклонился мне, а затем обратился к Холмсу. — Его услуги могут оказаться необходимыми, поскольку нам предстоит иметь дело с человеком весьма и весьма жестоким, который в буквальном смысле ни перед чем не остановится. Думаю, во всей Европе нет сейчас более опасного преступника.

— У меня есть несколько кандидатов на этот «почетный» титул, — улыбнулся Холмс. — Вы не курите? Простите, я зажгу трубку. Если человек, о котором вы говорите, опаснее покойного профессора Мориарти или пока еще здравствующего полковника Себастьяна Морана, он действительно заслуживает внимания. Так кого же вы имеете в виду?

— Вы слышали о бароне Грюнере?

— Австрийском убийце?

— Поразительно, мистер Холмс, — полковник со смехом вскинул руки. — Вы и правда всеведущи! Итак, вы сами назвали его убийцей.

— Я слежу за хроникой преступлений на континенте. А у того, кто читал о происшествии в Праге, и сомнений быть не может относительно виновности этого субъекта. Он избежал наказания лишь благодаря стараниям адвоката и смерти свидетеля, кстати, весьма подозрительной. Я представляю, как он убил жену на перевале Шплюген так же ясно, словно был тогда рядом. Несчастный случай — версия слишком неправдоподобная. Я слышал о приезде Грюнера в Англию и предчувствовал, что рано или поздно мне придется с ним встретиться. Что же он на сей раз затевает? Или это продолжение все той же истории?

— Дело гораздо серьезнее. Преступник, бесспорно, должен понести наказание за совершенное злодеяние, но разве не важнее предупредить его действия? Как это ужасно — видеть, что на глазах у тебя разыгрывается самая настоящая трагедия, осознавать, к каким последствиям она приведет, и в то же время быть абсолютно бессильным предотвратить беду! Можно ли вообразить более затруднительное положение, мистер Холмс?

— Пожалуй, нет.

— Стало быть, вы должны с сочувствием отнестись к человеку, чьи интересы я здесь представляю.

— Насколько я понимаю, вы действуете лишь в качестве посредника. Кто же, в таком случае, доверитель?

— Всеми уважаемый человек, мистер Холмс, но, прошу вас, не спрашивайте его имени. Я дал слово, что оно ни в коем случае не будет упомянуто в связи с этим делом. Поверьте, его намерения в высшей степени честны и благородны, однако он желает остаться неизвестным. Само собой разумеется, вам обещают щедрое вознаграждение и полную свободу действий. Не все ли равно, в конце концов, кто он такой?

— Весьма сожалею, — ответил Холмс, — но я привык браться за дело, если к нему хоть с одной стороны можно подступиться. Вы же предлагаете только загадки. Боюсь, мне придется вам отказать, сэр Джеймс.

— Если вы откажетесь, случится непоправимое, — лицо нашего гостя омрачилось тенью разочарования и досады. — Вы ставите меня перед сложной дилеммой: уверен, вы сочли бы за честь заниматься расследованием этого дела, посвяти я вас в его подробности, но, с другой стороны, я связан обещанием хранить их в тайне. Позвольте мне хотя бы изложить общеизвестные факты?

— Конечно-конечно, но помните, пока я ничего не обещаю.

— Итак, вы, наверное, слышали о генерале де Мервиле?

— Как же, герой хайберских боев!

— У него есть дочь — Виолетта де Мервиль — молодая, красивая, образованная, короче говоря, во всех отношениях замечательная женщина. Теперь представьте, что это очаровательное невинное существо оказалось во власти самого дьявола. Мы во что бы то ни стало должны ее спасти!

— Дьявол — это барон Грюнер, не так ли? И как же ему удалось заманить ее в свои сети?

— Увы, мистер Холмс, это сети любви. А что может быть опаснее для женщины? Вероятно, вы слышали, что этот человек необычайно хорош собой. Манера держаться, вкрадчивый голос, к тому же романтическая, таинственная атмосфера, которой он себя окружил, — все это оказывает на слабый пол гипнотическое воздействие. Женщины от него без ума, а он, говорят, без стеснения пользуется их расположением. С мисс де Мервиль этот негодяй познакомился во время средиземноморского круиза. Общество, конечно, было избранное, но, в принципе, оплатив путешествие, участвовать в нем мог кто угодно. Очевидно, поначалу устроители круиза и не подозревали, что за негодяй этот барон. А потом было уже слишком поздно — он окончательно и бесповоротно завоевал сердце мисс де Мервиль. Она полюбила его, более того — она ослеплена этим чувством, она им одержима, дороже Грюнера для нее нет никого и ничего на свете. Дурного слова о нем и слышать не хочет, чего уж только ни делали, чтобы спасти ее от такого безрассудства. Через месяц она намерена стать женой барона. Возраст тому не помеха — мисс Виолетта достигла совершеннолетия, так что ее железную волю сломить будет непросто.

— Она знает, что произошло в Австрии?

— Он чертовски хитер, этот барон: посвятил ее в самые неприглядные подробности своего прошлого, но таким образом, что всякий раз выглядел невинным страдальцем. А кроме него, она никому, не верит.

— Да, ловко. Но разве своим рассказом вы не раскрыли имя доверителя? Несомненно, это генерал де Мервиль?

— Мне было бы легко ввести вас сейчас в заблуждение, мистер Холмс, — смущенно ответил наш гость, — однако, дело обстоит по-иному. Де Мервиль стал совсем сдавать. Хоть он и старый солдат, а вынести всего этого не смог. Его стальные нервы, никогда не подводившие на поле брани, на сей раз не выдержали. Он превратился в слабого, дряхлого старика, совершенно не способного бороться с таким мошенником, как этот австриец, — ведь тот и молод, и силен. «Доверителя», как вы изволите его называть, связывает с генералом давняя близкая дружба, да и мисс де Мервиль для него все равно что родная дочь. Может ли он оставаться безучастным, когда у него на глазах разыгрывается трагедия? Скотленд-Ярд тут не поможет. И тогда он предложил обратиться к вам, но с условием, что его имя останется в тайне. Уверен, мистер Холмс, вы безо всякого труда могли бы установить его имя, но прошу вас воздержаться от этого и сохранить его инкогнито.

— Хорошо, я согласен, — иронически улыбнулся Холмс. — Признаться, ваш рассказ меня немало заинтересовал, и я готов взяться за это дело. Где мне вас искать?

— В «Карлтон-Клубе» всегда знают, как меня найти. Будет что-то срочное, звоните по номеру «ХХ-31».

Холмс записал телефон, но блокнот не закрыл и, продолжая улыбаться, вновь обратился к нашему гостю:

— Где живет барон в настоящее время?

— У него большой дом в Вернон-Лодже, это возле Кингстона. Какими-то темными махинациями он нажил весьма крупное состояние и тем более опасен как противник.

— Он теперь не в отъезде?

— Нет.

— Скажите, а что еще известно об этом человеке?

— У него дорогие увлечения. Любит лошадей. Какое-то время играл в поло за «Херлингем»,[4] но после пражского происшествия ему пришлось уйти. Коллекционирует книги, картины. Довольно серьезно увлекается искусством. Если не ошибаюсь, является признанным авторитетом в области китайского фарфора и даже написал книгу по этому вопросу.

— Разносторонние способности, — заметил Холмс. — Как, впрочем, и у всех великих преступников. Мой старый приятель Чарли Пис виртуозно играл на скрипке, а Уэйнрайт был неплохим художником. Могу назвать еще многих. Хорошо, сэр Джеймс, передайте, что я берусь разоблачить барона Грюнера. Ничего больше сказать не могу. Постараюсь через свои источники выяснить еще что-нибудь.

Когда наш гость ушел, Холмс надолго углубился в свои размышления и, казалось, совершенно забыл о моем существовании.

— Ну что, Уотсон, какие будут предложения? — наконец очнулся он.

— Думаю, вам стоит повидаться с самой мисс де Мервиль.

— Дорогой мой Уотсон, что могу сделать я, человек абсолютно посторонний, если ее не убедил даже старик-отец. Впрочем, не стоит совсем отказываться от этой мысли. Посмотрим… Однако начать, думаю, следует несколько по-иному. Не обратиться ли нам к Шинуэллу Джонсону? Это как раз по его части.

Ранее мне не представлялось случая упомянуть в своих мемуарах Шинуэлла Джонсона, ибо только теперь я приступаю к подробному изложению самых последних дел Холмса. А именно в этот период Джонсон стал его незаменимым помощником. Отбыв два срока в Паркхерсте,[5] Шинуэлл Джонсон, известный в прошлом как опаснейший преступник, не только раскаялся в совершенных злодеяниях, но и поступил на службу к Холмсу. Действуя в качестве его осведомителя в не видимом глазу, но громадном по своим размерам преступном мире Лондона, Джонсон не раз выручал нас сведениями жизненно важной необходимости. Будь он полицейским шпиком, его раскрыли бы в два счета. Мы же занимались такими делами, которые непосредственно от нас в зал суда никогда не попадали. Ближайшие компаньоны Джонсона и понятия не имели о его истинных намерениях. Репутация рецидивиста раскрывала ему двери любого из многочисленных злачных заведений Лондона, будь то ресторан, ночлежка или игорный дом. Кроме того, сочетание его недюжинных способностей к наблюдению и пытливого ума создавало идеальные условия для получения нужной нам информации. Услугами этого человека Шерлок Холмс и предлагал теперь воспользоваться.

Не знаю, что предпринял Холмс сразу после нашего разговора, — я был вынужден торопиться по делам своей практики. Мы встретились вновь лишь вечером того же дня в ресторане «Симпсонз». Сидя за маленьким столиком у окна и наблюдая за проносившимся мимо бурным потоком Странда, я слушал рассказ Холмса о событиях минувшего дня, мне пока не известных.

— Джонсон уже трудится, — говорил Холмс. — Пусть порыщет там, «на дне». Кто знает, может, и для нас найдется что-нибудь полезное. Во всяком случае, истоки таинственности барона, по-моему, кроются где-то в глубинах преступного мира.

— Да, но стоит ли тратить время на поиски новых фактов, если и сейчас известно достаточно много, а мисс де Мервиль по-прежнему неумолима?

— Как знать, Уотсон, Женщина остается для нас, мужчин, неразрешимой загадкой. Она может предать забвению или хотя бы принять на веру прошлое, пусть даже тяжкое преступление, и в то же время терзать себя из-за сущего пустяка. В разговоре со мной барон заметил…

— В разговоре с вами?..

— Ах да, вы же не знали моих планов. Знаете, Уотсон, всем видам борьбы с противником я предпочитаю рукопашную схватку. Встретившись с врагом лицом к лицу, сразу почувствуешь, из какого он теста. Я объяснил Джонсону, что от него требуется, а потом нанял кэб и отправился в Кингстон. Барон оказался в самом что ни на есть любезнейшем расположении духа.

— Он вас узнал?

— Без труда — я представился по всем правилам. Уотсон, это превосходный противник — сам холоден как лед, голос словно бархат, как у некоторых ваших коллег-пижонов, но как ядовит, как язвителен! В манерах ему не откажешь — элита преступного мира! Казалось бы, вежливо предложит чашку чаю, а у гостя при этом от страха мороз по коже. Да, великолепный экземпляр! Благодарю судьбу, что она свела меня с бароном Адельбертом Грюнером.

— Вы говорите, он был с вами любезен?

— Мурлыкал, как кот в предчувствии близкой добычи. Но любезность, Уотсон, иногда бывает гораздо страшнее грубости. Встретил он меня так: «Мистер Холмс, я знал, что наша встреча рано или поздно состоится. Надеюсь, вы не будете отрицать, что генерал де Мервиль поручил вам расстроить мой брак с его дочерью?» Я не мог не согласиться с его предположением. «Дорогой мой, — сказал он мне тогда, — оставьте вы это дело, оно вам не под силу. Вы только подорвете свою по праву заслуженную репутацию. Уверяю вас, это напрасный труд, не говоря уже об опасности, которой вы себя подвергаете. Настоятельно рекомендую вам отказаться от этой затеи». «Как ни странно, — ответил я, — но я пришел, чтобы дать вам тот же совет. Я и прежде был о вас высокого мнения, барон, а теперь вижу, что не ошибался. Но давайте говорить, как мужчина с мужчиной. Кому нужно ворошить прошлое и выставлять вас в неприглядном виде? Все позади, и вам нечего бояться. Однако если вы будете упорствовать в притязаниях на руку мисс де Мервиль, у вас может появиться великое множество могущественных врагов, которые ни за что не успокоятся, пока не выживут вас из этой страны. Стоит ли игра свеч? Куда благоразумнее оставить эту даму в покое. Неужели вы хотите, чтобы она узнала всю правду о вашем прошлом?»

Торчащие, как у жука, маленькие навощенные усики барона дрогнули в насмешливой улыбке: «Простите, мистер Холмс, но вы сейчас просто смешны. Держитесь вы, конечно, прекрасно, и все же мне жалко на вас смотреть. Ведь это самый настоящий блеф. У вас на руках ни одной сколь-нибудь значительной карты, мистер Холмс». — «Это вы так думаете». — «Не думаю — знаю. Позвольте мне вам кое-что объяснить. Мои карты настолько сильны, что я могу безбоязненно их раскрыть. Мне удалось добиться полного расположения мисс де Мервиль, причем даже после того, как она узнала от меня обо всех моих неприятностях в прошлом. Я также предупредил ее, что, несомненно, найдутся и такие злостные интриганы — надеюсь, вы понимаете, кого я имею в виду, — которые попытаются заронить в ее душу зерно сомнения. Так что она готова к разговору с подобного рода «доброжелателями». Вы, наверное, слышали о последствиях внушения с помощью гипноза, мистер Холмс? Теперь вы сможете убедиться, как это бывает. Гипнотизм, поверьте, имеет гораздо более широкое применение, нежели развлечение публики глупыми фокусами. Поезжайте к мисс де Мервиль — она непременно вас примет. Ведь за исключением наших с ней отношений она во всем послушна своему отцу».

Поскольку говорить было больше не о чем, я, как мог, холодно простился с бароном и собирался идти, когда он неожиданно спросил, не знал ли я французского сыщика по фамилии Ле Брен и не слышал ли о постигшем его несчастье. Насколько мне известно, этот француз подвергся нападению бандитов где-то в районе Монмартра, был жестоко избит, после чего остался калекой на всю жизнь. Я так и сказал барону.

«Совершенно верно, — подтвердил он мои слова. — Кстати, по случайному совпадению, всего за неделю до этого он интересовался моими делами. Вам я этого делать не советую. Многие потом жалеют, что вовремя меня не послушали. В последний раз предупреждаю вас, мистер Холмс, оставьте меня в покое. Прощайте!»

— Вот так, Уотсон. Теперь вы в курсе событий.

— М-да, опасный тип.

— Очень опасный. Он, конечно, прихвастнул немного, но у меня есть основания полагать, что к его словам стоит прислушаться.

— А нужно ли вам вообще вмешиваться? Пусть бы женился себе на этой девице.

— Прежде всего, он уже преступник и должен быть наказан за убийство своей последней жены. Кроме того, вы забываете о нашем клиенте, Уотсон. Нет-нет, об этом не может быть и речи. Допивайте-ка свой кофе и поедем ко мне. Думаю, Шинуэлл осчастливит нас своим появлением.

Нас и правда ждал Джонсон, огромный, неуклюжий, краснолицый человек с явными признаками цинги. Во всей его непривлекательной внешности только живые черные глаза свидетельствовали о чрезвычайно хитром и коварном уме. Погружение в родную стихию прошло, очевидно, небезрезультатно, потому что рядом с ним сидела стройная молодая особа с огненно-рыжей шевелюрой. Лицо женщины, бледное и задумчивое, совсем еще юное, словно проказой, было отмечено печатью греха и страданий, которые, по всей видимости, неотступно преследовали ее в этой нелегкой жизни.

— К вашим услугам — мисс Китти Уинтер, — представил незнакомку Шинуэлл Джонсон, махнув при этом в ее сторону своей толстенной, как оглобля, ручищей. — Она знает… Да она и сама вам все расскажет. И часа не прошло после нашего разговора, мистер Холмс, как я ее отыскал.

— Меня нетрудно найти, — добавила женщина, — а Толстому Шинуэллу, черт возьми, тем более. Он и подумать не успеет, а я уже тут как тут: ведь проживаю я по тому же адресу. Мы с тобой старые приятели, правда, Толстяк? Ну ладно, о деле. Говорят, мистер Холмс, вас интересует человек, который заслужил преисподню побольше нашего. Неужели в этом мире есть еще справедливость!

— Я вижу, вы хотите нам помочь, мисс Уинтер, — улыбнулся Холмс.

— Если уж вы и впрямь собрались наградить его по заслугам, я с вами до гробовой доски, — с готовностью ответила наша гостья. При этом ее бледное лицо и горящие глаза озарились такой лютой ненавистью, на какую способна только женщина, да и то не всякая. — О моем прошлом говорить нечего, мистер Холмс. Скажу только: в том, что со мною стало, виноват Адельберт Грюнер. О, если бы я смогла ему отомстить! — в ярости сжались ее кулаки. — Если бы мне удалось спихнуть его самого в ту грязную яму, где по его милости оказалось столько людей!

— Вам известно, в чем дело?

— Толстый Шинуэлл рассказал мне в двух словах. Итак, у него на примете еще одна дурочка, и на этот раз он собрался жениться. А вы хотите этому помешать. Ну ладно, но разве и без моей помощи вы не можете ей втолковать, что такой негодяй — не пара порядочной девушке?

— Да она просто рассудок потеряла. Любовь совершенно вскружила ей голову. Чего ей только о нем не рассказывали — все напрасно!

— И про убийство?

— И про убийство.

— Вот это арактер!

— Она считает, его хотят оклеветать.

— Неужели у вас нет доказательств, чтобы убедить наконец эту глупую девчонку?

— Вы поможете нам их отыскать?

— А сама я разве не доказательство? Да если бы я встретилась с ней и рассказала, как он…

— И вы бы пошли на это?

— Я-то? Еще бы!

— Хорошо, попробовать, может, и стоит. Но учтите, он ведь выложил ей почти все про все свои грехи и, что самое интересное, был прощен, так что она едва ли пожелает возвращаться к этой теме.

— Он не мог рассказать ей все до конца, — возразила мисс Уинтер. — Кроме того убийства были и другие. Бывало, говорит-говорит он о ком-нибудь этаким сладким голосом, а потом вдруг взглянет пристально и скажет: «А через месяц он умер». И не подумайте, что он хвастался. Правда, тогда я не обращала на его слова никакого внимания, потому что сама была по уши в него влюблена. Как теперь этой вашей глупышке, мне и дела не было до того, что он там творил. Только однажды я была действительно потрясена. Клянусь богом, не умей он все так гладко объяснять и успокаивать, я ушла бы от него в ту самую ночь. Как сейчас помню его руки, унизанные золотом, а в них — записная книжка в коричневом кожаном переплете с застежкой. Думаю, он тогда был изрядно навеселе, иначе вряд ли решился бы ее показать.

— Так что же произошло?

— Не поверите, мистер Холмс! Как другие собирают бабочек или там мотыльков, Грюнер коллекционирует женщин. Эта коллекция — его гордость. В той мерзкой книжице содержится все: имена, фотографии и всяческие подробности. На подобную гадость, кроме него, не способен ни один человек. Если бы он решил ее озаглавить, лучшего названия, чем «Загубленные мною души», ему не придумать. Ну да что о ней говорить — делу она не поможет, а если бы и помогла, откуда ее возьмешь, эту книжицу?

— А правда, где он ее держит?

— Как знать, где она теперь! Ведь уже больше года, как я от него ушла. Я видела, где он ее хранил тогда. Хотя он настолько аккуратен и постоянен в своих привычках, что, вполне возможно, эта книжка по-прежнему хранится в ящике для бумаг старого бюро, которое стоит в смежной с кабинетом комнате. Вы знаете расположение комнат в его доме?

— Я был у него в кабинете, — ответил Холмс.

— Ого, я вижу, вы не теряли времени даром. Ну, слава богу, может, теперь нашлась управа и на моего милого Адельберта. Его кабинет состоит из двух комнат. Первая — это та, где между окон стоит большой стеклянный шкаф с китайской посудой. Там за столом есть дверь, которая ведет, так сказать, во внутренний кабинет. Это маленькая комнатушка, где он держит свои бумаги и личные вещи.

— Сигнализация есть?

— Адельберт и сам не трус, это вам подтвердит и его злейший враг. Правда, сигнализация все-таки есть, ее включают на ночь. Хотя у него и взять-то нечего. Разве что-нибудь из китайской посуды?

— Да нет, — с видом знатока заметил Шинуэлл Джонсон. — Кто станет мараться? Ведь эти черепки не продашь, не переплавишь.

— Это верно, — согласился Холмс. — Хорошо, мисс Уинтер, если вы зайдете ко мне завтра в пять, я смогу ответить, можно ли будет организовать встречу с мисс де Мервиль. Я чрезвычайно признателен вам за помощь, не говоря о моих клиентах, которые сочтут…

— Нет-нет, — воскликнула женщина. — Денег мне не надо. Я хочу сама с ним расплатиться. Это и есть моя цена за услуги. Раз мы с вами заодно, я в вашем распоряжении и завтра, и вообще в любой момент, когда понадоблюсь. Толстяк всегда поможет меня разыскать.

Мы расстались с Холмсом до следующего вечера, а когда вновь встретились за обедом в нашем излюбленном ресторане на Странде, я осведомился, как прошел визит к мисс де Мервиль. Холмс пожал плечами и рассказал мне то, что я теперь беру на себя смелость передать своими словами, так как его собственное повествование, несколько тяжеловесное и сухое по стилю, было бы лишено живости и увлекательности.

— Договориться о встрече было нетрудно, — начал Холмс, — потому что в стремлении хоть как-то загладить свою ужасную вину перед отцом — а именно так расценивается ее обручение с бароном — девушка в мелочах выказывает беспрекословное повиновение его воле. Генерал по телефону известил меня, что она готова нас принять. В назначенный час явилась наша решительная соратница, так что в половине шестого мы были уже у дома № 104 на Баркли-сквер, где в настоящее время и проживает герой былых сражений. Это оказался один из мрачных лондонских замков. По сравнению с ними даже церкви кажутся фривольностью. Нас провели в гостиную, где в позе ожидания стояла сама мисс де Мервиль, бледная, серьезная и сдержанная, недоступная и непреодолимая, словно снежная вершина.

Честно говоря, мне трудно описать ее, Уотсон. Думаю, после встречи с ней, если, конечно, таковая состоится, вы, как прирожденный рассказчик, это сделаете гораздо лучше меня. Она, безусловно, очень хороша собой, но красота ее какая-то необычная, неземная, в ней что-то отрешенное. Такие лица писали средневековые мастера. И как только удалось этому подлецу заманить в свои грязные сети столь прелестное создание, вот что остается для меня загадкой! Впрочем, как говорят, крайности сходятся. Низменное и возвышенное, последний негодяй и непорочный ангел. Однако подобного сочетания я все же не встречал.

Она, конечно же, знала, зачем мы пришли, — злодей успел напустить яду и на этот раз. Правда, появление мисс Уинтер, мне показалось, ее несколько удивило, хотя это никак не отразилось на ее поведении. С видом преподобной аббатисы, снизошедшей до приема прокаженных нищих, она жестом приказала нам сесть. А от того, что мисс де Мервиль наговорила, у вас сейчас голова кругом пойдет, дорогой мой Уотсон.

«Итак, сэр, — произнесла она тоном, от которого можно было задрожать, как от арктического ветра, — мне известно, кто вы такой и зачем вы ко мне пожаловали. Предупреждаю вас сразу, можете считать вашу попытку очернить в моих глазах моего жениха, барона Грюнера неудачной. Я согласилась на встречу с вами лишь потому, что об этом меня просил отец, и результат ее не способен повлиять на мое решение стать женой барона».

Как мне стало жаль ее, Уотсон! На какое-то мгновение я даже представил себя на месте ее отца. Красноречие находит на меня довольно редко — по большей части мною руководит разум, нежели сердце, — но тут уж я постарался вложить в свои слова всю теплоту, на которую только способен. Потом, не жалея красок, я обрисовал ей и то ужасное положение, в которое попадает женщина после замужества, если до того не узнала истинного характера своего избранника, и то повиновение, с каким она вынуждена будет переносить фальшивые ласки этих отвратительных рук и похотливых губ. Я был беспощаден к ее стыду, страху, страданиям, к безвыходности ее положения. Но все напрасно.

Мои страстные речи не вызвали ни румянца на ее бледно-матовых щеках, ни даже какого-то проблеска чувств в отсутствующем взгляде. Я сразу вспомнил, что говорил мне мошенник о гипнозе. Можно подумать, будто она, однажды впав в транс, так и продолжает пребывать в этом состоянии. И в то же время в ее ответах не было ничего неопределенного.

«Я терпеливо выслушала вас, мистер Холмс, — заявила она. — Однако ничего нового вам сказать не могу. Я прекрасно знаю, что Адельберт, то есть мой жених, в прошлом вел весьма бурную жизнь, в течение которой ему пришлось испытать и горечь ненависти, и ужасную несправедливость клеветы. Вы не первый из тех, кто приходит ко мне с подобной ложью, но зато, я думаю, последний. Возможно, вы и желаете мне добра, хотя, как я слышала, вы работаете за деньги, так что вам должно быть все равно, действовать ли в интересах барона, или против него. Во всяком случае, я хочу, чтобы вы поняли раз и навсегда: мы с ним любим друг друга, а мнение других по поводу наших отношений интересует меня не более, чем щебет птиц за окнами. Если ему и случалось оступиться, то, может быть, именно мне и суждено наставить на путь истины его благородную душу. Однако я не понимаю, — она повернулась к моей спутнице, — при чем здесь эта молодая особа?»

Ответить я не успел — девушка взвилась как вихрь. Словно лед и пламя, сошлись лицом к лицу эти две женщины!

«Я скажу тебе, кто я такая! — гневно воскликнула мисс Уинтер, вскакивая со стула. — Я — его последняя любовница. Я — одна из тех многих, кого он совратил, обесчестил, а насытившись, бросил. Тебя ждет та же участь. Только смотри, как бы тебе не пришлось заплатить за свою ошибку собственной жизнью. Послушай, глупенькая, ведь это же верная гибель! Разобьет ли сердце или свернет тебе шею — уж он-то найдет способ с тобою разделаться. Поверь, я здесь не из-за любви к тебе. Мне и дела нет до того, что с тобой станется. Я здесь — назло ему и из ненависти к нему, потому что хочу отомстить за все, что он со мной сделал. Но что бы там ни было, нечего пялиться на меня так, моя дорогая. Посмотрим еще, чем закончится для тебя вся эта история».

«Я бы не хотела затрагивать эту тему, — холодно ответила мисс де Мервиль. — Замечу только, что мне известно о трех любовных интригах моего жениха, каждый раз становившегося жертвой женского коварства. Но я абсолютно уверена, что он сполна искупил то зло, которое, возможно, сам причинил».

«Три интриги! — буквально взвизгнула моя спутница. — Дурочка! Какая же ты дурочка!»

«Мистер Холмс, я думаю, на этом мы можем расстаться, — послышался в ответ ледяной голос. — Я выполнила волю отца, согласившись вас принять, но не намерена подвергать себя злостным нападкам со стороны этой особы».

С криком проклятий бросилась мисс Уинтер к этой женщине, своим холодным спокойствием способной привести в исступление кого угодно. Еще мгновение, и она бы вцепилась мисс Виолетте в волосы, но я успел поймать ее руку. Мне удалось вытащить ее из дома. Хорошо, что нас поджидал кэб и дело обошлось без сцен, ведь она была прямо-таки вне себя от ярости. Признаться, я и сам не на шутку рассердился. Равнодушие и высокомерие этой женщины действуют крайне раздражительно, а мы еще с ног сбиваемся, чтобы ее спасти.

Итак, Уотсон, вы вновь наверстали упущенное. Теперь нужно обдумать дальнейший ход партии, поскольку мой гамбит оказался не совсем удачным. Я буду держать вас в курсе, так как, вероятнее всего, вам еще предстоит сыграть свою роль. Кстати, не исключена возможность, что противник постарается опередить наши действия.

Так и произошло. Их удар обрушился… Точнее сказать, его удар, потому как я ни за что не могу поверить в участие мисс де Мервиль в этом заговоре. Мне никогда не забыть той жуткой минуты, когда мой взгляд случайно упал на афишу, выставленную, как обычно, одноногим газетчиком на полдороге от «Гранд Отеля» к вокзалу Чаринг-Кросс. Меня охватил какой-то животный ужас. С момента нашей последней встречи с Холмсом не прошло и двух дней, а тут с желтого листа объявлений на меня смотрели страшные черные буквы:

Новость настолько ошеломила меня, что некоторое время я не мог и пошевельнуться. Я смутно помню все происшедшее потом: как схватил газету и умчался, не удосужившись даже за нее заплатить, за что вдогонку получил слова крайнего неодобрения; как оказался у входа в какую-то аптеку. И только отыскав в газете нужную статью, я окончательно пришел в себя и принялся ее читать:

Едва пробежав глазами статью, я вскочил в первый попавшийся кэб и помчался на Бейкер-стрит. У дома стоял экипаж известного в те времена хирурга сэра Лесли Оукшотта, а в холле я увидел его самого.

— В настоящее время серьезной опасности нет, — коротко заключил он. — Две рваные раны на голове и несколько сильных ушибов. Пришлось наложить швы. Я ввел больному морфий, теперь ему необходим покой, однако непродолжительное свидание, думаю, не повредит.

Я потихоньку вошел в затемненную комнату. Оказалось, пострадавший пребывает в полном сознании, потому что тут же я услышал свае имя, произнесенное хриплым шепотом. Штора была опущена, но слабый свет все же проникал в комнату, освещая забинтованную голову моего друга. Сквозь белую повязку алым пятном проступила кровь. Я присел рядом и склонился к нему.

— Не пугайтесь так, Уотсон, — прошептал он совсем тихо. — Все не так уж плохо.

— Слава богу!

— Как вы знаете, у меня есть опыт подобных сражений. Меня не так-то легко застать врасплох. Правда, двоих для меня оказалось слишком много.

— Нужно что-то делать, Холмс! Скажите только, и я из этого негодяя всю душу вытрясу.

— Дорогой мой Уотсон! Пока мы ничего сделать не можем. От полиции злодеи улизнули, а прямых доказательств у нас нет. Подождите немного, у меня свои планы. Сейчас главное — как можно сильнее преувеличить опасность моих ран. Вас обязательно будут спрашивать о моем здоровье. Не бойтесь хватить через край. «Хорошо, если еще неделю протянет… Сотрясение… Бессознательное состояние…» В общем, что-нибудь в этом роде. Чем мрачнее будут вести обо мне, тем лучше.

— А как же сэр Лесли Оукшотт?

— С ним все в порядке. Радужных надежд на мое выздоровление у него не будет. Об этом я позабочусь.

— Вы еще что-то хотите сказать?

— Да. Передайте Джонсону, пусть позаботится о своей приятельнице. Эти подлецы теперь, конечно, займутся ею. Они ведь знают, что ома нам помогает. Это срочно. Зайдите к Джонсону сегодня же.

— Хорошо, я пойду прямо сейчас. Что-нибудь еще?

— Положите на стол мою трубку и табак. Прекрасно. Приходите сюда каждое утро — будем обсуждать наши планы.

Тем же вечером мы договорились с Джонсоном, что он спрячет мисс Уинтер в укромном месте на окраине Лондона, где она будет оставаться до тех пор, пока не минует опасность.

В течение шести дней Холмс старательно играл роль умирающего. Регулярные сводки о его состоянии были одна мрачнее другой, им вторили газеты, пестревшие заметками зловещего содержания. Однако наши ежедневные встречи убеждали меня в обратном. Выносливый организм и твердый характер моего друга творили настоящие чудеса. Холмс выздоравливал быстро, причем настолько, что временами, казалось, чувствовал себя еще лучше, чем выглядел. Склонность к замкнутости этого человека не позволяла ему посвящать в свои планы даже меня, ближайшего из друзей. На личном примере Холмс как нельзя лучше доказал, что самым удачливым заговорщиком был он сам, и именно потому, что строил свои замыслы в одиночку. Я неотступно был рядом и все же постоянно ощущал, что нас разделяет пропасть.

На седьмой день швы сняли, хотя в вечерних газетах появилось сообщение о том, что у пострадавшего началось рожистое воспаление. Там же я почерпнул и еще одну новость, которую не без неприязни сразу передал Холмсу. Среди прочих объявлений уведомлялось, что пароходом «Руритания», который принадлежит компании «Кьюнард» и отплывает в пятницу из Ливерпуля в Соединенные Штаты, отправится барон Адельберт Грюнер. Цель визита — заключение крупной финансовой сделки. По возвращении барона из этой поездки состоится его бракосочетание с мисс Виолеттой де Мервиль, единственной дочерью и т. д. и т. п. По тому, каким сосредоточенным стало бледное лицо Холмса, я понял, что новость серьезно огорчила его.

— В пятницу! — воскликнул он. — У нас только три дня. Негодяй почувствовал неладное и пытается спастись бегством. Не выйдет! Ни черта не выйдет! Вот что, Уотсон, у меня к вам будет поручение.

— Слушаю вас, Холмс.

— Ближайшие двадцать четыре часа вы посвятите тщательнейшему изучению гончарного искусства Китая.

Отсутствие объяснений с его стороны я воспринял как должное. Многолетний опыт общения с этим человеком научил меня премудрости беспрекословного повиновения. Оставив Холмса одного, я медленно побрел по Бейкер-стрит, на ходу пытаясь сообразить, как же мне удастся выполнить это необычное задание. Наконец я добрался до Сент-Джеймс-сквер, где находится Лондонская библиотека, и изложил свои затруднения моему приятелю Лоумаксу, служившему там помощником библиотекаря. И вскоре, зажав под мышкой увесистый том, я уже направлялся к себе на квартиру.

Говорят, что адвокат, в понедельник основательно подготовленный к допросу даже самого осведомленного в данной области свидетеля, легко расстается с невольно приобретенными знаниями еще до конца недели. Нет, я, конечно, не стал специалистом по гончарному производству. Но весь тот вечер и всю ночь с небольшим перерывом для сна, а также следующее утро я усердно трудился, как губка, впитывая полезную информацию и заучивая на память каждое имя. Я научился различать стиль великих китайских керамистов, постиг тайну циклического календаря, узнал о марках[6] Хуньу[7] и сочинениях Тан Иня,[8] проникся любовью к шедеврам Юнлэ и чудесным примитивам периодов Сун и Юань.[9]

На следующий вечер я предстал перед Холмсом. В нарушение постельного режима и на удивление всякого, кто следил за сводками о состоянии его здоровья, Холмс удобно расположился в своем любимом кресле, подперев рукой голову, по-прежнему покрытую толстым слоем бинтов.

— Ба, Холмс! — удивился я. — Если верить газетам, вы одной ногой уже в могиле.

— Пусть верят, кому надо, — ответил Холмс. — Итак, Уотсон, урок выучили?

— Во всяком случае, я учил.

— Хорошо. А поддержать разговор на эту тему сможете?

— Думаю, да.

— Дайте-ка мне с камина вон ту коробочку.

Холмс достал из коробочки какой-то небольшой предмет, аккуратно обернутый в тонкий восточный шелк. Под шелком оказалось маленькое изящное блюдце изумительного темно-синего цвета.

— Будьте осторожны, Уотсон, это подлинник. Настоящая «яичная скорлупа». Изготовлено во времена династии Мин. Такое и на аукционе «Кристиз» не всегда встретишь. А весь сервиз стоил бы баснословную сумму, впрочем, сомневаюсь, есть ли он вообще где-нибудь, кроме императорского дворца в Пекине. Увидав такую вещицу, истинный знаток навсегда потеряет покой.

— И что же мне с ней делать?

Холмс вручил мне карточку, на которой было напечатано: «Д-р Хилл Бартон, Хаф-Мун-стрит, 369».

— Это ваше имя на сегодняшний вечер, Уотсон. Вам предстоит нанести визит барону Грюнеру. Я знаю его привычки. В половине девятого он, вероятнее всего, будет свободен. О своем визите заранее известите его запиской, в которой, между прочим, сообщите, что хотите показать ему уникальный экземпляр из фарфорового сервиза периода Мин. Назовитесь врачом, по этой части трудностей у вас не будет. Итак, вы — коллекционер, сервиз случайно попал к вам в руки, и, зная об увлечении барона вещами подобного рода, вы не прочь уступить ему сервиз по сходной цене.

— Как высока она может быть?

— Резонный вопрос, Уотсон. Незнание стоимости собственного товара подрывает репутацию продавца. Блюдце я получил от сэра Джеймса, но в действительности оно принадлежит, насколько я понимаю, все тому же «доверителю». Без преувеличения можно сказать, что равного ему нет в мире.

— А если предложить, чтобы его оценили специалисты?

— Превосходно! Вы сегодня в ударе, Уотсон. Предложите какой-нибудь аукцион, «Кристиз» или «Садебиз». Положим, сами назвать цену вы не решаетесь из деликатности.

— Что если он меня не примет?

— Примет, в этом можете не сомневаться. Он совершенно помешан на коллекционировании, тем более, что речь идет о той области, в которой он признан крупным специалистом. Присядьте, Уотсон, я вам сейчас все продиктую. Так, ответа требовать не станем. Напишем просто, что вы собираетесь прийти и с какой целью.

Послание получилось замечательное — краткое, учтивое и возбуждающее любопытство коллекционера. Депешу отправили барону с курьером. В тот же вечер с драгоценным блюдцем в руках и визитной карточкой на имя доктора Хилла Бартона в кармане я вышел из квартиры Холмса. Так началось это рискованное предприятие.

Роскошный дом с прекрасным парком вокруг свидетельствовал о немалом состоянии барона. Длинная извилистая аллея, по краям обсаженная редким кустарником, вывела меня на огромную гравийную площадь с античными статуями. Поместье строилось в лучшие времена по заказу какого-то южноафриканского «золотого короля», так что здание, вытянутое и приземистое, с башенками по углам, вид имело очень внушительный, хотя, конечно, в архитектурном отношении трудно представить что-нибудь более ужасное. В дом меня впустил дворецкий, благообразной внешности которого позавидовал бы иной епископ. Затем я был передан в распоряжение ливрейного лакея, и уж только тот отвел меня к барону.

Грюнер стоял у раскрытого шкафа между окон, того самого, в котором хранилась часть его коллекции. Когда я вошел, он обернулся. В руках у него была небольшая коричневая чаша.

— Садитесь, пожалуйста, доктор, — сказал он мне. — Вот, знаете, осматриваю свои сокровища и размышляю над вашим предложением. Кстати, полюбопытствуйте, изготовлено во времена династии Тан — седьмой век. Уверен, более тонкой работы вы не встречали. Какое богатство цвета! А блюдце, о котором шла речь, у вас с собой?

Бережно развернув редкостный экземпляр минского фарфора, я вручил его барону. Грюнер сел за стол, придвинул лампу — уже начинало смеркаться — и принялся за изучение блюдца. Мне тем временем представилась возможность рассмотреть поближе его самого.

Нужно отдать должное его необычайной красоте: в этом отношении репутация барона была вполне заслуженной. Он отнюдь не отличался богатырским телосложением, но вместе с тем фигура его была изящной и спортивной. На лице, по-восточному смуглом, — большие и темные глаза. Их томный взгляд не мог не вызвать у женщины откровенное восхищение. Черные как смоль волосы великолепно сочетались с небольшими ухоженными усиками. Черты его лица были, в общем, правильными и даже приятными. Исключение составляли только прямые тонкие губы. Пожалуй, нельзя по-другому представить себе губы убийцы — жестокие, безжалостные, плотно сжатые, наводящие ужас, словно безобразная рана на лице. Грюнер не случайно носил усы — с их помощью он пытался скрыть этот сигнал роковой опасности, которым природа предупреждала его жертвы. Голос его располагал к беседе, а манеры были безупречны. По виду я не дал бы ему больше тридцати, хотя, как выяснилось впоследствии, барону было сорок два года.

— Превосходный, поистине превосходный экземпляр! — сказал он наконец. — И вы утверждаете, у вас есть все шесть? Весьма странно, что я ничего не слышал об этом великолепном сервизе. Насколько мне известно, в Англии существует только один ему подобный, однако едва ли он появится на рынке. Не сочтите за нескромность, доктор Хилл Бартон, откуда он у вас?

— Разве это имеет значение? — я очень старался, чтобы мой ответ прозвучал беззаботно. — Вы же сами видите, что это не подделка. А цену, я думаю, нам помогут определить специалисты.

— М-да, странно, — в его глазах сверкнул огонь недоверия. — Простите, но когда имеешь дело с такими ценностями, вполне естественно, хотелось бы знать все до конца. В том, что это подлинник, я абсолютно уверен. Но если потом окажется — я ко всему должен быть готов, — что вы не вправе были продавать сервиз?

— На этот счет у меня есть гарантии.

— Интересно знать, чего они стоят, эти ваши гарантии?

— Это вы можете узнать в моем банке.

— Конечно-конечно. И все же ваше предложение кажется мне не совсем обычным.

— Ваше право отказаться, — безразлично заметил я. — Вы первый, к кому я обратился, поскольку слышал о вас как о знатоке. Однако, думаю, у меня не будет трудностей с продажей сервиза.

— Откуда вам известно, что я знаток?

— Если не ошибаюсь, у вас даже есть труд о фарфоре.

— Вы его читали?

— Нет.

— Ах вот как! Чем дольше мы с вами беседуем, тем меньше я вас понимаю. Вы, знаток и коллекционер, в чьих руках такая редкость, даже не удосужились заглянуть в ту единственную книгу, которая, несомненно, раскрыла бы вам истинное значение и ценность этой вещи. Как вы это объясните?

— Я очень занят, ведь у меня обширная практика.

— Это не может служить оправданием. Если человек по-настоящему чем-то увлечен, он находит на это время, невзирая на всю свою занятость. Ведь в записке вы называете себя знатоком искусства.

— И это действительно так.

— Тогда позвольте задать вам несколько вопросов, я хочу убедиться в правдивости ваших слов. Должен признаться вам, доктор — если, конечно, вы на самом деле врач, — что обстоятельства, при которых нам с вами пришлось встретиться, кажутся мне все более подозрительными. Итак, что вы знаете об императоре Сёму, и как его имя связано с сокровищницей Сесоин храма Тодайдзи, который находится поблизости от города Нара? Боже мой, неужели это для вас трудный вопрос? А не расскажете ли вы мне что-нибудь о династии Северная Вэй и развитии гончарного производства в этот период?

В порыве притворного негодования я вскочил со стула.

— Ваши вопросы, сэр, в высшей степени оскорбительны! — воскликнул я. — Вместо благодарности за оказанную вам услугу вы экзаменуете меня как мальчишку. Не спорю, мои знания в данной области, возможно, не так глубоки, как ваши, но это не дает вам права разговаривать со мной в подобном тоне!

Барон не отрываясь смотрел на меня. Взгляд его более не был томным. Он стал безжалостным, а улыбка сменилась хищным оскалом.

— Да перестаньте вы нести чепуху! Я ведь знаю, что вы — шпион, подосланный Холмсом. Вам не удастся меня провести. Наш приятель, насколько мне известно, уже при смерти. Сам не может, так своих подручных решил использовать для слежки за мной. И вы посмели явиться сюда без моего согласия! Смотрите только, чтобы обратная дорога не показалась вам слишком трудной.

Он вскочил из-за стола. Я отступил назад и приготовился к защите, так как видел, что барон вне себя от ярости. Должно быть, он заподозрил неладное с самого начала, а учиненный допрос лишь подтвердил его опасения. Но разве мог я надеяться, что мне удастся ввести его в заблуждение! Барон судорожно рылся в ящике стола. Неожиданно его слуха коснулся какой-то звук из смежной комнаты.

— А-а! — закричал он и опрометью бросился к двери, которая находилась за его спиной.

В два прыжка я тоже оказался рядом. Сейчас мне сложно восстановить картину, представившуюся моему взору. Окно, выходящее в сад, было распахнуто настежь. Подле него, словно кошмарный призрак, стоял Шерлок Холмс — голова в кровавых бинтах, лицо перекошенное и бледное. Но уже в следующее мгновение я услышал треск кустов лавра — это мой друг выпрыгнул в окно. С гневным криком хозяин дома ринулся за ним.

И вдруг! Все произошло всего-навсего в какую-то долю секунды, но я видел это совершенно отчетливо. В гуще листвы мелькнула женская рука. Тут же раздался жуткий вопль барона — этого крика мне не забыть до конца жизни. Он отпрянул от окна, закрыл лицо руками, волчком завертелся по комнате, потом упал на пол и, корчась, стал кататься по ковру. Его крики разносились по всему дому.

— Воды! Ради всего святого, воды! — взмолился он.

Я схватил со столика графин и поспешил ему на помощь. В эту минуту в комнату вбежали дворецкий и несколько лакеев.

Одному из них стало дурно, когда я нагнулся к пострадавшему и повернул к свету его изуродованное лицо. Оно было сплошь залито серной кислотой, которая безжалостно разъедала кожу, капала с ушей и подбородка. Один глаз стал совсем белым и неподвижным, другой — покраснел и воспалился. Лицо, которым еще несколько минут назад я любовался, теперь превратилось в какую-то ужасную бесцветную и бесформенную массу, словно по готовой картине художник провел грязной мокрой губкой.

Не вдаваясь в подробности, я объяснил слугам, как вышло, что барона облили кислотой. Кто-то сразу полез в окно, другие отправились на поиски в парк, однако было уже совсем темно, к тому же начался дождь. Сквозь стоны барон, ставший жертвой мести, всячески поносил свою обидчицу.

— Это же была она, эта ведьма Китти Уинтер! — восклицал он. — Ах чертовка! Она за это поплатится! Жестоко поплатится! О боже, какая невыносимая боль!

Я смочил его лицо маслом, приложил к ранам вату, ввел морфий. Он был настолько потрясен, что абсолютно забыл о своем недоверии ко мне и льнул к моим рукам, словно я мог заставить прозреть эти остекленелые глаза. Возможно, я даже пустил бы слезу из сострадания к нему, не помни я всей низости и подлости этого человека. Мне было отвратительно прикосновение его горячих ладоней, поэтому я почувствовал огромное облегчение, когда наконец прибыли его лечащий врач, а за ним и специалист-дерматолог. Потом явился полицейский инспектор, и ему-то мне пришлось показать свою настоящую визитную карточку. Было бы бесполезно и даже глупо пытаться скрыть свое имя, поскольку в Скотленд-Ярде меня знали ничуть не хуже самого Холмса. На этом я покинул сей овеянный печалью и страхом дом и через час был уже на Бейкер-стрит.

Холмс, очень бледный и осунувшийся, расположился в своем любимом кресле. Его привычного хладнокровия оказалось недостаточно, чтобы спокойно отнестись к последним событиям, кроме того, давали себя знать его раны. С ужасом слушал он мой рассказ о превращениях барона.

— Вот оно, возмездие за грех, Уотсон! — сказал он. — Рано или поздно оно неминуемо наступает. И, видит бог, грех был тяжкий, — добавил он, поднимая со стола коричневую книгу. — Вот то, о чем говорила мисс Уинтер. Если эта книжица не поможет нам расстроить свадьбу, тогда надеяться больше не на что. Но она нам поможет. Ни одна уважающая себя женщина такого не стерпит.

— Что это? Любовный дневник барона?

— Я бы сказал, хронология похоти. Впрочем, называйте, как угодно. Едва услышав о существовании этого «дневника», я сразу понял, каким могучим оружием в наших руках он может стать. Я не хотел заострять на нем внимание, поскольку опасался, что мисс Уинтер где-нибудь проговорится. Но эта мысль не давала мне покоя. Когда на меня напали бандиты, я решил распустить слух о своей тяжелой болезни, чтобы усыпить бдительность барона. Получилось, что он сам мне помог. Конечно, было бы лучше выждать еще немного, однако меня поторопила новость о его отъезде в Америку. Он наверняка не рискнул бы оставить здесь такую компрометирующую улику. Вот почему я решил действовать. Ночное ограбление не представлялось мне возможным — барон слишком осторожен. А вот проникнуть в его дом вечером, заведомо зная, что внимание Грюнера будет чем-то отвлечено, я мог попробовать. Тут-то мне и понадобились вы вместе с этим синим блюдцем. Я хотел точно знать, где хранится книжка. Времени у меня было бы всего несколько минут, ведь оно ограничивалось вашими познаниями в области китайской керамики. Поэтому в последний момент я и взял девушку с собой. Я даже не подозревал, что за пакет она прячет под плащом. Кто бы мог подумать, что, кроме моего дела, у нее к барону есть еще и свое собственное?

— Кстати, он догадался, что меня послали вы.

— Этого-то я и боялся. И все же вы преуспели в исполнении своей роли, что дало мне возможность завладеть книжкой, хотя уйти незамеченным я так и не смог. А, сэр Джеймс, рад вас видеть!

С величайшим вниманием наш посетитель выслушал подробный отчет Холмса о происшедших событиях.

— Вы совершили настоящее чудо! — воскликнул он, когда повествование было окончено. — Однако, по словам доктора Уотсона, раны настолько ужасны, что мы можем считать нашу цель достигнутой и без этой отвратительной книжки.

Холмс отрицательно покачал головой.

— Вы не представляете, на что способны такие женщины, как Виолетта де Мервиль! Из сострадания она полюбит Грюнера еще сильнее. Нет-нет. Мы должны уничтожить его морально, а не физически. Книжка должна вернуть ее на грешную землю, ведь записки сделаны бароном собственноручно. Уж этим она не сможет пренебречь.

Сэр Джеймс забрал с собой и книжку, и драгоценное блюдце. Я тоже торопился домой и вышел на улицу вместе с ним. Возле дома стояла карета. Сэр Джеймс вскочил в нее, торопливо отдал распоряжение кучеру в форменном головном уборе, и они тронулись. Как бы невзначай перекинув пальто через дверцу кареты, он прикрыл геральдический герб ее владельца. Тем не менее, в ярком свете из окна я успел различить этот герб. От неожиданности я замер, затем повернулся и снова поднялся к Холмсу, чтобы сообщить ему эту великую новость.

— Я знаю, кто был наш клиент, — воскликнул я, врываясь к нему в комнату. — Холмс! Это же…

— Преданный друг и истинный джентльмен, — произнес Холмс, жестом предлагая успокоиться. — Пусть это навсегда останется между нами.

Мне не известно, каким образом изобличили барона при помощи этой книжки. Сделал ли это сам сэр Джеймс, или столь деликатную миссию было решено поручить отцу девушки. Во всяком случае, желаемый результат был достигнут. Спустя три дня в газете «Морнинг Пост» появилось уведомление о расторжении помолвки между бароном Адельбертом Грюнером и мисс Виолеттой де Мервиль. В той же газете сообщалось, что городской полицейский суд приступил к слушанию дела мисс Китти Уинтер, обвиняемой в злонамеренном применении серной кислоты. В ходе следствия выяснились смягчающие вину обстоятельства, поэтому вынесенный приговор оказался не слишком строгим. Холмсу пригрозили обвинением в краже со взломом, но, когда цель благородна и к тому же есть влиятельный заступник, гуманным и гибким становится даже суровый британский закон. Моему другу еще не приходилось сидеть на скамье подсудимых.

Вечером у камина собрались врач, священник, молодая дама и отставной комиссар из Скотленд-Ярда. Каждый из них рассказывает о каком-нибудь действительно случившемся таинственном происшествии, а остальные пытаются разгадать его ход и найти виновника. Душой этого общества является мисс Марпл.

— Это любопытная история, — сказала Джойс Ламприер. — Но не очень-то хочется ее рассказывать. Произошла она давно, точнее, пять лет назад. И до сих пор меня преследует. Улыбаюсь безмятежно, а в глубине души все еще таится ужас. И, странное дело, в этюде, который я тогда написала, отразилось это состояние. Когда вы видите его в первый раз, перед вами просто набросок крутой корнуэльской улочки. Но если смотреть на него достаточно долго, то появляется в нем что-то зловещее. Никогда не выставляла его на продажу и сама никогда не смотрю на него. Он хранится у меня в мастерской лицом к стене.

Местечко называлось Рэтхоул. Это такая маленькая странная корнуэльская рыбачья деревушка, очень живописная, даже, может быть, слишком живописная. Уж очень сильна в ней атмосфера патриархального корнуэльского Чайного дома. Там сохранились мастерские, где коротко стриженные девушки в блузах пишут красками на пергаменте девизы. Мило, отдает стариной, но так неказисто.

— Знаю, знаю, — сказал Раймонд Уэст, тяжело вздыхая. — По-моему, сущее бедствие для автомобилей. Плохие и узкие не только дороги, ведущие туда, в самой-то живописной деревушке небезопасно.

Джойс кивнула.

— Действительно, узкая дорога в Рэтхоул — крутая, прямо как стенка дома. Но продолжаю. Я приехала в Корнуэлл на две недели порисовать. В Рзтхоуле есть старая гостиница «Полхарвит армс». Считается, что это единственный дом, уцелевший после обстрела испанцами в тысяча пятьсот каком-то году.

— Не было обстрела, — сказал Раймонд Уэст, хмуря брови. — Будьте поаккуратнее с историческими событиями, Джойс.

— Неужели? Во всяком случае, они установили пушки где-то на побережье и стреляли, и дома рухнули. Впрочем, дело не в этом. Гостиница — это было замечательное старинное здание с портиком на четырех колоннах. Я выбрала подходящее место и уже было принялась за работу, как показалась машина. Медленно петляя по холму, она спускалась вниз. И, конечно, она обязательно должна была остановиться у гостиницы, где мне ее больше всего недоставало. Вышли двое — мужчина и женщина. Я их как следует не рассмотрела. На ней было непонятное льняное розовато-лиловое платье и такая же шляпа. Мужчина вскоре возвратился и, к моему великому удовольствию, отогнал машину на набережную и оставил там. Он прошел мимо меня обратно к гостинице. В это время еще одна противная машина, петляя, спустилась с холма. В ней — женщина в ярчайшем ситцевом платье, я такого никогда не видела, все такими алыми цветами, а на голове огромная соломенная шляпа — кубинская, что ли? — и тоже яркая, ярко-алого цвета. Женщина не остановилась перед гостиницей, а поехала по улице дальше, ко второй. Когда она вышла из машины, мужчина, при виде ее, удивленно воскликнул: «Кэрол, скажите на милость! Надо же, встретиться в такой дали! Столько лет не виделись! Да, я здесь с Марджори. Это моя жена. Ты должна с ней познакомиться».

Они пошли бок о бок по улице к гостинице, и я увидела, как другая женщина вышла из дверей и пошла им навстречу. Я успела мельком взглянуть на женщину по имени Кэрол, когда она проходила мимо. Напудренный добела подбородок и ярко накрашенные губы. Я подумала, просто подумала, так ли уж Марджори будет рада этому знакомству? Я не видела Марджори вблизи, но издали она производила впечатление чопорной и не слишком модно одетой женщины.

Разумеется, это не мое дело, но знаете, иногда встречаешься со странными вещами и потом невозможно удержаться, чтобы не порассуждать об этом. Они остановились недалеко от меня, и я невольно слышала кое-что из их разговора. Мужчина, оказалось, его зовут Денис, предлагал взять лодку и прогуляться вдоль побережья. По его словам, в миле отсюда находилась известная пещера, которую стоило посмотреть. Кэрол тоже хотела осмотреть пещеру, но она предлагала отправиться туда пешком через скалы. Она сказала, что терпеть не может лодок. В конце концов они остановились на том, что Кэрол пойдет берегом по тропинке через скалы, а Денис и Марджори возьмут лодку и прогуляются вкруговую.

Разговор о купании вызвал у меня желание освежиться. Утро выпало на редкость жаркое, работа у меня шла неважно. Потом я решила, что полуденное солнце будет более эффектно. Так что и собрала свои принадлежности и отправилась на небольшой пляж, который облюбовала в противоположном от пещеры направлении. Превосходно выкупалась, позавтракала консервированным языком и двумя помидорами и к полудню возвратилась полная сил продолжать работу.

Казалось, весь Рэтхоул спит. Я не ошиблась, полуденное солнце сделало предметы более выразительными. «Полхарвит армс» был центром моего этюда. Косые солнечные лучи освещали площадку перед гостиницей, создавая весьма любопытный эффект. Я поняла, что купальщики благополучно возвратились, потому что два купальных костюма, один алого, а другой синего цвета, сушились на балконе.

У меня не удавался эскиз, на момент я наклонилась кое-что подправить. Когда я снова подняла голову, я увидела как из-под земли появившегося человека, который стоял, прислонясь к одной из колонн гостиницы. Он был одет по-морскому, и я решила — рыбак. Но у него была большая темная борода, и если бы мне потребовался натурщик для свирепого испанского шкипера, то лучшего было и не представить. Я принялась работать в лихорадочной спешке, пока он не двинулся прочь, хотя, судя по его виду, он готов был подпирать колонну хоть до скончания века.

Когда он все же сошел со своего места, я, к счастью, уже запечатлела то, что хотела. Он подошел ко мне и заговорил. О, что он мне наговорил! «Рэтхоул, — сказал он, — был весьма замечательным местом». Мне сие было уже известно, но скажи я ему об этом, меня бы это не спасло. Он поведал историю обстрела — я хочу сказать разрушения — деревни, сообщил и о том, что хозяин «Полхарвит армс» был убит, заколот шпагой офицера-испанца на пороге собственного дома, и о том, как кровь его брызнула на плиты панели и никто в течение столетий не смог смыть пятен этой крови.

Рассказ очень соответствовал тяжелой, навевающей дремоту атмосфере дня. Голос у него был вкрадчивый, и тем не менее был в рассказе какой-то пугающий подтекст. Манеры — заискивающие, и в то же время угадывалось, что он жесток. Он заставил меня отчетливо представить все ужасы инквизиции, жестокостей, которые совершали испанцы.

Он рассказывал, а я продолжала писать и вдруг поняла, что, увлеченная его рассказом, я изобразила то, чего не было. На белой плите тротуара перед входом в гостиницу в ярких лучах солнца у меня отчетливо выделялись пятна крови. Казалось невероятным, что голова могла сыграть такую шутку с руками, но когда я взглянула еще раз на площадку перед гостиницей, поразилась еще раз: моя рука просто написала то, что увидели глаза — капли крови на белой плите тротуара.

С минуту мой взгляд был прикован к этому месту. Потом я закрыла глаза и сказала себе: «Не будь же такой глупой, не может там быть никакой крови». Но когда я снова открыла глаза, пятна крови были на месте.

Мне стало не по себе, и я прервала поток красноречия рыбака: «Послушайте, — сказала я, — у меня не очень хорошее зрение. Это что там на панели, пятна крови?»

Он посмотрел на меня снисходительно-добродушно: «В наши дни, леди, нет уже никаких пятен. То, о чем я вам рассказал, было почти пятьсот лет назад».

«Конечно, конечно, — сказала я, — но сейчас на панели…» — и замолчала. Я поняла, я осознала, что он не увидит того, что вижу я. Я поднялась и трясущимися руками стала собирать свои вещи;

Пока я справлялась с этим, в дверях гостиницы появился молодой мужчина, приехавший утром на машине. Он растерянно смотрел по сторонам. На балкон над ним вышла его жена и сняла купальные костюмы. Он направился было к машине, но вдруг повернул назад и, перейдя улицу, обратился к рыбаку: «Скажи, дружище, не видел ли ты, вернулась леди, что приехала на второй машине?»

«Дама в платье с цветами? Нет, сэр, не видел. А вот утром она пошла через скалы к пещере».

«Знаю, знаю. Мы вместе там купались. А потом она пошла пешком назад, и с тех пор я ее не видел. Не может же она так долго возвращаться. Скалы здесь не опасны?»

«Это, сэр, зависит от того, где идти. Лучше всего взять человека, знающего эти места». Он явно имел в виду себя и принялся было развивать эту тему, но молодой человек бесцеремонно оборвал его и помчался к гостинице.

«Марджори! — крикнул он жене, в сторону балкона. — Кэрол еще не вернулась. Странно, правда?»

Я не слышала ответа Марджори, а ее муж продолжал: «Но мы не можем больше ждать. Нам надо поскорее попасть в Пенритар. Ты готова? Я сейчас подгоню машину».

Он подогнал машину… и они оба уехали. А мне не давала покоя мысль, действительно ли я видела кровь или это была игра моего воображения. И как только они уехали, я подошла к гостинице и тщательно осмотрела тротуар. Конечно, никаких пятен крови не было. Никаких, все это было плодом моей возбужденной фантазии. Хотя почему-то мне показалось все это еще более странным. И тут я услышала голос рыбака:

«Вы действительно, леди, видели здесь кровь?» — спросил он, с любопытством глядя на меня.

Я кивнула.

«Очень странно, очень странно. У нас здесь существует поверье, леди, если кто-нибудь увидит здесь кровь…» — он остановился.

«И что тогда?» — сказала я.

«Говорят, — продолжал он своим вкрадчивым голосом с корнуэльскими интонациями, но свободно и хорошо владея речью без местного акцента и оборотов, — говорят, что если кто-нибудь увидит здесь кровь, то в течение суток произойдет убийство. Кто-то умрет».

Какой ужас! Я так и почувствовала, как по спине у меня побежали мурашки.

Он продолжил объяснения: «В церкви, леди, есть интересная доска о смерти…»

«Спасибо. Довольно», — решительно сказала я, резко повернулась и пошла по улице к коттеджу, где снимала комнату. Не успела я войти, как увидела, что вдали, по тропинке через скалы, идет женщина, которую называли Кэрол. Она торопилась. На фоне серых камней она казалась каким-то ядовито-красным цветком. Ее шляпа была цвета крови…

Я одернула себя: что это такое, всюду мне мерещится кровь!

Затем я услышала шум ее машины. «Интересно, — подумала я, — она тоже направляется в Пенритар?» Но она поехала налево, в противоположном направлении. Я видела, как машина взбиралась по холму и исчезла, а я почему-то с облегчением вздохнула. И Рэтхоул, казалось, снова погрузился в крепкий сон.

— Если это все, — сказал Раймонд Уэст, когда Джойс остановилась, — то я сразу скажу свое мнение: это объясняется несварением желудка — пятна перед глазами после приема пищи.

— Нет, не все, — сказала Джойс. — Послушайте продолжение. Через два дня я прочитала в газете заметку под заголовком «Трагедия на берегу моря». В ней говорилось, что миссис Дакре, жена капитана Дениса Дакре, утонула во время купания неподалеку от бухты Лэндер. Они с мужем проживали там в гостинице и собрались идти купаться. Но тут поднялся холодный ветер. Капитан Дакре заявил, что для купания слишком свежо, и отправился с несколькими постояльцами играть в гольф неподалеку. Однако миссис Дакре сказала, что ей не холодно, и отправилась в бухточку одна. Так как она долго не возвращалась, муж забеспокоился и отправился с приятелями на пляж. Они нашли ее одежду у камня, но не обнаружили никаких следов несчастной леди…

Спустя почти неделю было обнаружено ее тело, его выбросило на берег на некотором расстоянии от места происшествия. На голове была глубокая рана, полученная ею еще при жизни.

По официальной версии, она нырнула и стукнулась головой о камень. Насколько я могу судить, смерть ее наступила как раз через сутки после того, как я увидела кровь на панели.

— Я протестую, — сказал сэр Генри. — Это не загадочный случай, а сплошная мистика. Миссис Ламприер, очевидно, медиум.

Мистер Петерик, как всегда, сначала кашлянул.

— Одна вещь меня как-то настораживает, — сказал он, — это рана на голове. Я полагаю, не следует исключать возможности неблаговидного поступка. Но я вижу, у нас нет данных, на которые можно бы опереться. Галлюцинация или видение миссис Ламприер, несомненно, явление интересное, но мне не совсем ясно, на чем же она хочет, чтобы мы строили рассуждения.

— Несварение желудка и совпадения, — сказал Раймонд. — Так или иначе, а даже неизвестно, с теми ли это связано людьми. К тому же это проклятие или как его там, наверное, относится только к местным жителям.

— У меня ощущение, что морской волк имеет отношение к этой истории, — сказал сэр Генри. — Но я согласен с мистером Петериком, что миссис Ламприер дала нам очень мало деталей.

Джойс повернулась к доктору Пиндеру, который, кивнув ей с улыбкой, сказал:

— Рассказ очень интересный, но я присоединяюсь к сэру Генри и мистеру Петерику: данных, чтобы сделать какие-то выводы, слишком мало.

Тогда Джойс с надеждой посмотрела на мисс Марпл, и та в ответ улыбнулась ей.

— Я тоже, дорогая Джойс, считаю, что вы не совсем правы, — сказала она. — Конечно, я — это другое дело. Я имею в виду то, что мы, женщины, больше внимания обращаем на одежду. И поэтому я считаю, что не совсем честно предлагать решение этой задачи мужчинам. А все дело, я думаю, в быстром переодевании. Ах, какая мерзкая женщина! И еще более мерзок мужчина.

Джойс с удивлением посмотрела на мисс Марпл.

— Тетушка Джейн, простите, мисс Марпл, — поправилась она, — мне кажется, я даже уверена, что вы все знаете.

— Конечно, милая, — сказала мисс Марпл. — Мне, сидя здесь в спокойной обстановке, гораздо легче, чем было тогда тебе, разобраться во всем. Будучи художником, ты еще и очень впечатлительна, ведь верно? А сидя здесь с вязанием в руках, имеешь дело только с фактами. Кровь на тротуар попала с купального костюма, висевшего на балконе. А поскольку он был красного цвета, то преступники и не заметили, что он в крови. Бедняжка, ведь она была так молода!

— Простите, мисс Марпл, — прервал ее сэр Генри. — Знаете ли, я в недоумении. Миссис Ламприер, по всей видимости, понятен предмет разговора, но мы, мужчины, пока что в абсолютном неведении.

— Я расскажу вам теперь конец истории, — сказала Джойс, — это было год спустя. Я была в небольшом курортном городке на восточном побережье и писала этюды. И вдруг чувствую, что такое уже на моих глазах происходило раньше. Двое, мужчина и женщина, на тротуаре передо мной встречают третьего — женщину в ситцевом ярко-красном или даже пунцовом платье: «Кэрол, скажите на милость! Надо же, встретиться через столько лет! Ты не знакома с моей женой? Джоан, это моя старинная приятельница мисс Хардинг».

Мужчину я сразу же узнала. Это был тот самый Денис, которого я видела в Рэтхоуле. Жена была другая, то есть вместо Марджори — Джоан, но такого же типа: молодая, так же скромно одетая, ничем не примечательная. Мне показалось, что я схожу с ума. Они заговорили о купании. Я вам скажу, что я сделала. Я отправилась прямехонько в полицейский участок. Я опасалась, что меня примут за сумасшедшую, но мне было не до того. К счастью, все обошлось благополучно. Там уже был человек из Скотленд-Ярда, он приехал как раз по этому делу. Ох, до чего же неприятно рассказывать об этом! Оказывается, Денис Дакре уже был на подозрении у полиции. Денис Дакре было одним из его вымышленных имен — он пользовался разными именами в зависимости от обстоятельств. Знакомился с тихими скромными девушками, у которых почти не было родственников или друзей, женился на них, страховал их жизнь на большие суммы, а потом — ах, какой ужас! Женщина по имени Кэрол была его настоящей женой. Они всегда действовали по одному и тому же плану. Так вот полиция и вышла на него — страховые компании заподозрили неладное. Он обычно приезжал в какое-нибудь тихое местечко со своей новой женой, потом появлялась вторая женщина, и они вместе отправлялись купаться. Потом жену убивали, Кэрол надевала ее платье и возвращалась в нем в лодке. Потом они уезжали куда-нибудь из этого места, не забыв поспрашивать, не возвращалась ли Кэрол. Как только они выезжали из деревни, Кэрол снова быстро переодевалась в свое приметное огненно-красное цветастое платье, наносила свой яркий грим, возвращалась пешком обратно и уезжала на автомобиле. Они знали направление течения и соответственно выбирали место мнимой гибели намеченной жертвы. Кэрол, изображая его жену, отправлялась на пустынный пляж, оставляла одежду убитой у какого-нибудь камня, уходила же в своем цветастом ситцевом платье и ждала, пока муж не присоединится к ней.

Я думаю, когда они убивали Марджори, кровь попала на купальный костюм Кэрол, а поскольку он был красный, они ее, как говорит мисс Марпл, не заметили. Ну, а когда развесили его на балконе, кровь и накапала. Ух! — она содрогнулась. — До сих пор у меня это перед глазами.

— Совершенно верно, — сказал сэр Генри. — Теперь я припоминаю. Настоящее имя преступника было — Денис. Я просто забыл, что одним из его вымышленных имен было Дакре. Это была очень ловкая пара. Мне всегда казалось невероятным, что никто не замечает подмены человека. Но, думаю, что мисс Марпл права: одежда запоминается легче, чем лица. И преступники пользовались этим настолько тонко, что, хотя мы подозревали Дениса, уличить его было нелегко.

— Тетушка Джейн, как это так вам удается? — спросил Раймонд, глядя на мисс Марпл.

— Я все больше и больше убеждаюсь, что на свете всюду одно и то же, — сказала мисс Марпл. — Была, знаете ли, такая миссис Грин, так она похоронила пятерых детей, и все они были застрахованы. Так что, естественно, возникают подозрения. — Она покачала головой. — В деревенской жизни так много зла. Надеюсь, вам, мои дорогие молодые люди, не придется узнать, как много зла в этом мире.

— Ну-с, миссис Бентри, — проговорил сэр Генри Клиттеринг, и миссис Бентри бросила на столик каталог цветочных луковиц, который держала в руках.

— Диву даюсь, как это у вас получается. Он сказал, она сказала, они подумали, вы удивились, все решили… А вот я не умею, и все тут! Кроме того, я даже не знаю, о чем бы таком рассказать.

— Ну, в это мы никогда не поверим, — подал голос доктор Ллойд и с улыбкой покачал седой головой.

— Да, милочка, уж это точно, — нежно проворковала старая мисс Марпл.

— Вы и представить себе не можете, сколь скучна моя жизнь, — ответила миссис Бентри. — Слуги, поездки в город за платьями, зубные врачи, скачки в Эскоте, которые Артур терпеть не может, да еще сад…

— Сад! — воскликнул доктор Ллойд. — Вот где ваша самая большая любовь, это всем известно.

— Как, должно быть, приятно иметь сад, — заметила юная актриса Джейн Хелиер. — Если, конечно, при этом не надо копаться в земле и уродовать руки. Обожаю цветы!

— Сад… — повторил сэр Генри. — Может быть, возьмем его за отправную точку? Ну же, миссис Би! Отравленные луковицы, смертоносные желтые нарциссы, мертвая трава… Бр-р!

— Странно, что вы об этом заговорили. — сказала миссис Бентри. — Я как раз вспомнила случай один. Артур, ты еще не забыл трагедию в Клоддерхэм-корт и сэра Амброза Берси?

— Э… нет, конечно, нет, — ответил ее муж. — Странная истории. Расскажи ее, Долли.

— Да рассказывать, собственно, почти нечего, — начала хозяйка. — Мертвая трава — вот что заставило меня вспомнить этот случай, хотя по-моему, историю лучше было бы назвать «Шалфей и лук».

— «Шалфей и лук»? — переспросил доктор Ллойд.

— Да. Вот как все произошло, — сказала миссис Бентри. — Как-то раз мы с Артуром гостили у сэра Амброза Берси в Клоддерхэм-корт, и вот в один прекрасный день по какой-то глупой ошибке вместе с шалфеем кто-то нарвал много наперстянки. Зелень смешали с луком и нафаршировали всем этим уток, которых подали к ужину. Все гости заболели, некоторые серьезно. А одна бедная девушка, подопечная сэра Амброза, даже умерла.

— Какой ужас! — прошептала мисс Марпл.

— И что же дальше? — спросил сэр Генри Клиттеринг.

— Дальше — ничего, это все, — отвечала хозяйка.

— Милая моя! — запротестовал сэр Генри. — Такого быть не может. Вы рассказали нам о каком-то несчастном случае, который никак не назовешь головоломкой!

— Ну, возможно, я и упустила кое-что, — призналась миссис Бентри, — но лишь в силу того, что я плохая рассказчица.

— И все же вы сумели мастерски разбудить нашу любознательность! — воскликнул сэр Генри. — Уверен, что это неспроста. Похоже, теперь мы должны задавать вопросы, правильно? Мисс Марпл, может быть, вы начнете?

— Гм… меня интересует кухарка, — проговорила мисс Марпл. — Либо она была ужасно тупа, либо совсем неопытна…

— Скорее, просто тупа, — ответила миссис Бентри. — Она потом долго ревела, но зелень ей принесли и сказали, что это шалфей. Так что ее вины здесь нет.

— Ваша очередь, миссис Хелиер, — сказал сэр Генри.

— Что? А, вы хотите, чтобы я задала вопрос? Но я ума не приложу, о чем спрашивать.

— Почему бы вам не поинтересоваться персонажами этой драмы? — подсказал сэр Генри.

— А ведь верно! — воскликнула актриса.

Хозяйка дома принялась загибать пальцы.

— Так, значит, во-первых, сэр Амброз, потом Сильвия Кин, умершая девушка. Дальше — ее подружка, Мод Уай, одна из тех уродливых брюнеток, которые непонятно как привлекают к себе внимание мужчин. Не знаю уж, чем они их берут. Еще там был некто мистер Кэрл, приехавший к сэру Амброзу, чтобы поговорить о библиографических редкостях. Ну, вы знаете эти старинные книжки, написанные по-латыни на заплесневелом пергаменте… Был и Джерри Лоример, ближайший сосед сэра Амброза. Ну и, наконец, миссис Карпентер, пожилая тихоня из тех, что могут сесть и уснуть в любом месте, лишь бы их не тревожили. Подозреваю, что ее наняли в платные компаньонки к Сильвии. Вот и все участники событий.

— Кажется, сейчас моя очередь задавать вопрос, — сказал сэр Генри. — Мне хотелось бы получить словесные портреты персонажей. Миссис Бентри, начните, пожалуй, с сэра Амброза.

— О, это был в высшей степени интеллигентный старик. Хотя его вряд ли можно так назвать: ему было немногим более шестидесяти, насколько я в состоянии судить о возрасте. Правда, он отличался крайне слабым здоровьем: шалило сердце. Даже по лестнице не мог подниматься, и в доме поставили лифт. Выглядел сэр Амброз гораздо старше своих лет, имел изысканные, истинно светские манеры, никогда не выказывал раздражения, скрывал печали. У него были редкой красоты седые, почти белые, волосы, а голос буквально завораживал.

— Хорошо, — произнес сэр Генри, — я вижу его. Теперь Сильвия.

— Сильвия Кин была очень хороша собой. Блондинка с чудной кожей. Возможно, не очень умная, даже, скорее, туповатая…

— Право же, Долли! — запротестовал ее муж.

— Артур, конечно, иного мнения, — сухо сказала миссис Бентри, — но она действительно была тупа, ни разу не изрекла ничего достойного слуха.

— Она была одним из самых грациозных созданий, когда-либо встречавшихся мне, — тепло сказал полковник Бентри. — Как прелестно она играла в теннис! Как смеялась… А манеры! Готов спорить, что молодые люди с ума по ней сходили.

— А вот тут-то ты и ошибаешься! — воскликнула миссис Бентри. — Только старые волокиты, вроде тебя, вечно сидят и мечтают о молоденьких девчонках!

— Так, — прервал перепалку сэр Генри, — хорошо. Платную компаньонку вы уже описывали. Старая тихоня, если мне память не изменяет.

— Да, эдакое крупное белокожее создание лет сорока с небольшим. Приторно вежливое к тому же. Аделаида Карпентер жила в доме с тех пор, как Сильвии исполнилось одиннадцать. Знаете, одна из тех вдовушек, которым мужья оставляют груду родственников-аристократов вместо наличных денег. Мне она не нравилась. Я вообще недолюбливаю людей с длинными белыми руками.

— Так, а мистер Кэрл?

— Сутулый старик, каких пруд пруди. Все время клевал носом и оживал, только когда речь заходила о его обожаемых заплесневелых книгах. По-моему, они с сэром Амброзом были едва знакомы.

— Ну а сосед Джерри?

— О, это был по-настоящему очаровательный мальчик! Самое печальное заключалось в том, что он был помолвлен с Сильвией.

— Интересно, — начала было мисс Марпл, но тут же умолкла.

— Что? — спросила миссис Бентри.

— Так, ничего, милочка.

Сэр Генри метнул на пожилую даму любопытный взгляд и задумчиво сказал:

— Значит, молодые люди были помолвлены… Как долго?

— Около года. Сэр Амброз возражал против помолвки на том основании, что Сильвия слишком юна, но все же церемония состоялась. А год спустя старик сдался, и вскоре должны были сыграть свадьбу…

— Ага! Была ли у юной леди какая-нибудь собственность?

— Почти ничего. Сотня или две годового дохода.

— Не там ищете, Клиттеринг, — рассмеялся полковник Бентри.

— Сейчас пришла очередь доктора задавать вопрос, — сказал сэр Генри. — А я потом.

— Мое любопытство в основном профессионального толка, — произнес доктор Ллойд. — Хотелось бы знать, какое медицинское заключение фигурировало в ходе следствия? Если, конечно, наша хозяйка знает и помнит это.

— В общих чертах, — ответила миссис Бентри. — Отравление дигиталином, так, кажется, называется это снадобье?

— Да, дигиталис, или дигиталин, — активный компонент сока наперстянки. Он воздействует непосредственно на сердечную мышцу. При определенных кардиологических расстройствах дигиталис используется как сильное сердечное средство. Крайне любопытный случай. Не могу поверить, что, обработанные термически, листья наперстянки способны вызвать летальный исход при попадании в желудок. Наши представления о действии ядовитых трав и ягод неимоверно преувеличены, лишь очень немногие люди понимают, что активная субстанция, или алкалоид, должна быть тщательно выделена в чистом виде.

— Позавчера моя подруга миссис Мак-Артур прислала мистеру Туми какие-то редкие луковицы, — сказала мисс Марпл. — А кухарка спутала их с луком и подала к столу. Всем домочадцам мистера Туми было очень плохо.

— Но никто из них не умер, — вставил доктор Ллойд.

— Нет, никто, — признала мисс Марпл.

— Одна моя знакомая девушка погибла, отравившись трупным ядом, — сказала Джейн Хелиер.

— Давайте не отвлекаться, — предложил сэр Генри. — Мы должны раскрыть преступление.

— Преступление? — изумленно переспросила Джейн. — Я думала, речь идет о несчастном случае…

— Будь это несчастный случай, миссис Бентри вряд ли стала бы рассказывать о нем, — возразил Клиттеринг. — По правилам игры разрешено говорить только о преступных деяниях. Как я понимаю, смерть девушки лишь на первый взгляд кажется несчастным случаем, на самом же деле за ней кроется нечто гораздо более зловещее. Мне вспоминается одно дело из моей практики. Группа гостей болтала после обеда. Вдруг один из приглашенных схватил с украшенной старинным оружием стены седельный пистолет и шутя наставил его на другого гостя. Древний пистолет оказался заряженным и выстрелил, насмерть поразив жертву. Пришлось выяснять, кто тайком вычистил и зарядил оружие, а также кто повел разговор таким образом, что началась пальба. Ведь стрелявший ни о чем не подозревал! Сейчас, мне думается, мы столкнулись с очень похожей картиной. Листья наперстянки были намеренно подброшены в шалфей, и тот, кто это сделал, знал, какой будет результат. Если исключить кухарку — а ее можно исключить, — то вполне естественно возникает вопрос: кто собирал зелень в огороде и принес ее на кухню?

— Ну, это вопрос несложный, — сказала миссис Бентри. — Во всяком случае, его вторая часть. Сильвия сама принесла зелень на кухню. Сбор салата и разных трав входил в ее ежедневные обязанности по дому. Они с миссис Карпентер всегда занимались этим сами, не доверяя садовнику, который вечно норовил всучить им перезревшие овощи. Наперстянка росла прямо среди шалфея в одном из уголков сада, и ошибка была сочтена вполне объяснимой.

— А кто собирал зелень в тот день? Опять сама Сильвия?

— Этого никто не знал, но подразумевалось, что да.

— Предположения — штука опасная, — заметил сэр Генри.

— Одно мне известно доподлинно: миссис Карпентер в тот день ничего не собирала, — ответила хозяйка. — Все утро она провела на террасе вместе со мной. Стояла необычайно теплая для ранней весны погода. Сильвия спустилась в сад одна, но потом я увидела, что она возвращается рука об руку с Мод Уай.

— Они были близкими подругами? — спросила мисс Марпл.

— Да… — миссис Бентри хотела сказать что-то еще, но вовремя спохватилась и умолкла.

— Как долго Мод гостила в доме?

— Недели две, наверное.

— Вы ее не любили, да? — поинтересовался сэр Генри.

— Нет, отчего же? Она мне очень нравилась, — настороженно проговорила хозяйка.

— Вы что-то скрываете, миссис Бентри, — укоризненно произнес сэр Генри.

— Вот вы сказали, что молодые люди были помолвлены, и оттого трагедия кажется вам еще страшнее, — подала голос мисс Марпл. — А между тем в вашем тоне не было убедительности, когда вы произнесли эти слова.

— Все-то вы замечаете, мисс Марпл! — воскликнула миссис Бентри. — Да, вы правы. Не знаю, стоит ли говорить об этом, но…

— Вы обязаны! — твердо сказал сэр Генри. — Таковы правила игры.

— Ну хорошо. Так вот, вечером накануне трагедии я вышла на террасу. Окно гостиной было открыто, и я случайно увидела Джерри Лоримера и Мод Уай. Они… целовались. Разумеется, я не знаю, насколько все это было серьезно… Флирт от романа со стороны не отличишь… Но сэр Амброз недолюбливал Джерри и, возможно, знал, что он за человек. В одном я уверена: Мод Уай обожала его. Как она на него смотрела, когда забывалась и выдавала себя! Думаю, Мод и Джерри были бы куда лучшей парой, чем Джерри и Сильвия.

— Ну и что же? — спросил сэр Генри. — Женился Лоример на этой Мод Уай или нет?

— Да, знаете ли, женился. Спустя полгода после трагедии.

— Подумать только! И вы еще утверждаете, будто вам нечего рассказать. А как искусно повели дело: сперва бросили нам голую кость, а теперь оказывается, что кости уже не видно под мощным слоем плоти!

— Не надо таких жутких слов, — попросила миссис Бентри. — Это вегетарианцы всегда говорят о плоти, да еще таким тоном, что призадумаешься, прежде чем съесть свой маленький бифштекс. К слову сказать, мистер Кэрл был самым настоящим вегетарианцем. Эти сутулые седобородые старики — ужасно чудаковатый народец.

— Вот теперь я вижу персонажей этой драмы как бы воочию, — сказал сэр Генри. — И все они представляются мне довольно интересными личностями. А вам, мисс Марпл?

— Человеческая натура всегда любопытна, сэр Генри. Примечательно, что люди определенных типов ведут себя практически одинаково, попав в сходные обстоятельства.

— Мужчина и две женщины, — пробормотал сэр Генри. — Извечный человеческий треугольник. Не на нем ли основана наша сегодняшняя головоломка? Мне кажется, что да.

Доктор Ллойд откашлялся.

— Миссис Бентри, — спросил он, — вы тоже чувствовали себя плохо, не правда ли?

— Еще бы! И я, и Артур, и все остальные.

— То-то и оно, что все, — сказал доктор. — Понимаете, что я имею в виду? Человек, который замыслил и осуществил этот план, действовал крайне странно: либо он слепо верил в случай, либо ни в грош не ставил жизнь своих ближних. Трудно поверить в существование злодея, способного преднамеренно отравить восемь человек, имея целью уничтожение лишь одного из них.

— Я вас понял, — задумчиво сказал сэр Генри. — Должен признаться, что эта мысль не приходила мне в голову.

— А ведь он мог и сам отравиться, — заметила Джейн.

— Кто-либо отсутствовал во время обеда? — спросила мисс Марпл.

— Все были на месте.

— Кроме мистера Лоримера, наверное. Он ведь не жил в доме, правда, милая?

— Нет, не жил, но в тот день обедал вместе со всеми.

— Так это же совсем другое дело! — воскликнула мисс Марпл и нахмурилась, задумавшись о чем-то.

— Ну и тупица же я! — пробормотала она наконец. — Форменная тупица.

— А вы меня насторожили, Ллойд, — сказал сэр Генри. — Как можно наверняка рассчитать все таким образом, что смертельную дозу получила только девушка?

— Никак нельзя, — ответил доктор. — Вот почему мне кажется, что жертвой была избрана вовсе не Сильвия.

— Что?

— Результат пищевого отравления невозможно предопределить заранее. Трапезу разделяют несколько человек. Один или двое чувствуют легкое недомогание, еще двое заболевают всерьез, один гибнет. Но нельзя быть уверенным, что все произойдет именно так: бывают случаи, когда действуют иные факторы. Дигиталис — это яд, поражающий непосредственно сердце. Как я уже говорил, иногда его прописывают в качестве лекарства. В доме был лишь один человек, страдающий недугом сердца. Допустим, что его и избрал своей жертвой преступник. Доза, которую способны выдержать все остальные, для него окажется смертельной. Во всяком случае, убийца имел все основания думать именно так. Однако итог оказался совершенно иным, что еще раз подтверждает справедливость, моего мнения о непредсказуемости действия яда на человеческий организм и его ненадежности в качестве орудия убийства.

— Вы полагаете, что преступник целился в сэра Амброза? А девушка, следовательно, погибла в результате промаха? — спросил сэр Генри.

— Кому должны были отойти деньги старика после его смерти? — осведомилась Джейн Хелиер.

— Прекрасный вопрос! — воскликнул сэр Генри. — Когда я работал в полиции, мы только его и задавали.

— У сэра Амброза был сын, — ответила миссис Бентри, — юноша дикого, необузданного нрава. Много лет назад он разругался с отцом, но сэр Амброз не мог лишить его наследства: Клоддерхэм-корт не подлежал отчуждению по закону. Мартин Берси должен был получить поместье и титул, однако у сэра Амброза была и другая крупная собственность, которой он мог распоряжаться по своему усмотрению. Эту часть наследства старик завещал Сильвии. После ее смерти он так и не удосужился переписать документ, а спустя год умер и сам. Вероятно, деньги отошли в королевскую казну или сыну как ближайшему родственнику. Точно не скажу.

— Значит, смерть хозяина была выгодна только его сыну и самой погибшей, — задумчиво проговорил сэр Генри. — Довольно безотрадная картина для сыщика.

— А разве вторая женщина ничего не получила? — спросила Джейн.

— Миссис Карпентер не была упомянута в завещании.

— Мисс Марпл, вы совсем не слушаете нас, — сказал сэр Генри. — О чем вы задумались, если не секрет?

— О старом мистере Бэджере, аптекаре, — отвечала мисс Марпл. — У него была молоденькая экономка, которая годилась ему даже не в дочери, а во внучки. А между тем после его смерти выяснилось, что она в течение двух лет состояла с мистером Бэджером в тщательно скрываемом, но вполне законном браке. Конечно, покойный был всего-навсего фармацевтом и грубым простолюдином, а сэр Амброз — утонченным светским джентльменом, но ведь человеческая натура во многом стереотипна…

— А что, эта миссис Карпентер, — нарушила молчание Джейн Хелиер, — она была хороша собой?

— Да, но ее красота совершенно не бросалась в глаза.

— У нее был очень нежный голос, — вставил Артур Бентри.

— Мурлыкающий, — поправила его супруга. — Ну, как вам понравилась моя головоломка? Может быть, перейдем к версиям? Начинайте, сэр Генри.

— Боюсь, что буду многословен, — сказал Клиттеринг. — Дело в том, что определенного мнения у меня нет. Ну, например, сэр Амброз. Вряд ли он избрал столь необычный способ самоубийства. С другой стороны, смерть подопечной ничего хорошего ему не сулила. Думаю, сэра Амброза можно оставить в покое. Мистер Кэрл. Мотива для убийства девушки у него не было. Если намеченная жертва — сэр Амброз, то мистер Кэрл, скорее всего, стащил у него какие-то древние рукописи, которых никто, кроме старика, никогда не хватился бы. Жидковато и неправдоподобно. По всей видимости, мистер Кэрл тоже отпадает. Мисс Уай. Никаких причин желать смерти сэра Амброза, но очень серьезные мотивы для убийства Сильвин. Мод хотела заполучить ее кавалера, и, судя по словам миссис Бентри, желание это было очень сильно. Кроме того, Мод ходила вместе с Сильвией в сад и, таким образом, имела возможность нарвать нужной травы. Нет, мисс Уай надо взять на заметку! Так, теперь молодой Лоример… Вот кто должен был мечтать о смерти старика и Сильвии. Избавившись от невесты, он мог жениться на ее подруге, хотя убивать Сильвию было излишне: что такое по нынешним временам расстроенная помолвка? Так, пустячок. А в случае гибели сэра Амброза Джерри получал возможность жениться на богатой девушке вместо бедной. Насколько это для него важно, зависит от финансовых дел юноши. Если выяснится, что его поместье было заложено и перезаложено, а миссис Бентри утаила от нас этот факт, я обвиню ее в нарушении правил… Так, остается миссис Карпентер. Я её подозреваю. Эти белые руки… И чудесное алиби. Я не очень-то верю в алиби. Но если уж показывать на кого-то пальцем, то, скорее всего, на Мод Уай: против нее улик больше, чем против всех остальных.

— Кто следующий? — спросила миссис Бентри. — Вы, доктор Ллойд?

— Я думаю, Клиттеринг заблуждается, полагая, будто кто-то хотел убить девушку, — сказал врач. — Я уверен: злоумышленник пытался расправиться с сэром Амброзом. Сомневаюсь, что юный Лоример обладал необходимыми для такого дела познаниями. Склоняюсь к мысли, что виновница — миссис Карпентер: она долго жила в семье, была осведомлена о состоянии здоровья хозяина дома и вполне могла подстроить все таким образом, чтобы девушка нарвала нужной ей травы. Вы сами сказали, что Сильвия была туповата. Вынужден признать, что мотива для такого преступления я не вижу, но рискну предположить, что когда-то, задолго до этих событий, сэр Амброз составил завещание, в котором упоминалась и миссис Карпентер. Вот и все, пожалуй, ничего лучшего я придумать не в силах.

Миссис Бентри обратила взор на Джейн Хелиер.

— Не знаю, что и сказать, — начала та. — Почему бы не допустить, что преступница — сама Сильвия? В конце концов, это она относила зелень на кухню. Вы сами сказали, что сэр Амброз был против ее замужества. Убив его, она получала деньги и возможность выйти за Лоримера, а о состоянии здоровья опекуна ей было известно не меньше, чем миссис Карпентер. Вот так.

— Ну а что думаете вы, мисс Марпл? — спросила хозяйка.

— Я думаю, что сэр Генри прекрасно разложил все по полочкам, — ответила старая леди. — И доктор Ллойд тоже говорил совершенно правильно. Правда, доктор не совсем верно оценил один аспект сказанного им. Не будучи лечащим врачом сэра Амброза, он, естественно, не мог знать, какой именно болезнью сердца тот страдал.

— Не совсем понимаю, о чем вы, — заметил доктор Ллойд.

— Вы предположили, что при недуге, которым мучился сэр Амброз, дигиталин мог оказать на него смертоносное действие. Но у нас нет никаких свидетельств того, что характер болезни был именно таков, все могло быть и наоборот. Вы же сами сказали, что в ряде случаев дигиталин прописывают как лекарство.

— Даже если и так, все равно не понимаю, к чему вы клоните.

— К тому, что у сэра Амброза вполне мог быть чистый дигиталин. Представьте себе, что хотите отравить кого-нибудь этим ядом. Проще всего подложить немного снадобья каждому, а жертве — чуть побольше. Никому и в голову не придет, что совершено убийство. Вполне вероятно, что, помимо листьев наперстянки, Сильвия приняла дигиталин и в чистом виде. Сэру Амброзу ничего не стоило подсыпать яд в ее коктейль или даже уговорить девушку выпить немного в качестве тоника.

— Вы утверждаете, будто сэр Амброз отравил свою подопечную? Очаровательную и горячо любимую им девушку?

— Именно так, — ответила мисс Марпл. — Вспомните мистера Вэджера с его юной экономкой. Не думайте, что шестидесятилетний мужчина не способен влюбиться в девушку двадцати годов от роду, такое случается сплошь и рядом. А в случае с аристократом вроде сэра Амброза страсть приобрела уродливые формы, превратившись в одержимость. Сама мысль о замужестве Сильвии нагоняла на него оторопь. Он противился всеми силами и потерпел неудачу, безумная ревность разрослась до такой степени, что сэр Амброз предпочел убить девушку, лишь бы не дать ей уйти к молодому Лоримеру. План убийства вынашивался долго. Сэр Амброз посадил на грядки шалфея семена наперстянки, а ведь чтобы трава выросла, нужно время. В тот день он сам собрал зелень и передал корзинку Сильвии, чтобы та отнесла ее на кухню. Думается, мы должны взглянуть на его страшный поступок с позиций милосердия: старики ведут себя самым непостижимым образом, когда дело касается юных девушек.

— Миссис Бентри, все действительно происходило так, как сказала мисс Марпл? — спросил сэр Генри.

— Да, — хозяйка дома кивнула. — Я совершенно искренне считала эту смерть несчастным случаем, но после кончины сэра Амброза мне переслали его письмо, в котором он открыл правду. Мы были хорошими друзьями, и поэтому он выбрал именно меня. Не думайте, что я обманула его доверие: я изменила все имена и выдумала место действия. Даже Артур поначалу ничего не понял и только потом втянулся в игру. Так что, как пишут в полицейских романах, все персонажи этой драмы вымышлены, и вы никогда не узнаете их подлинных имен: игра есть игра.

Разговор зашел о нераскрытых преступлениях, за которые никто не понес никакого наказания. Высказались все по очереди: полковник Бентри, его прелестная пухленькая жена, Джейн Хелиер, доктор Ллойд и даже старая мисс Марпл. Промолчал лишь один человек, тот, кто, по общему признанию, имел больше прав выразить свое мнение, нежели кто-либо другой. Сэр Генри Клитгеринг, отставной комиссар Скотленд-Ярда, молча покручивал, или, скорее, поглаживал, усы и слегка улыбался, словно забавляясь какими-то своими мыслями.

— Сэр Генри, — не выдержала наконец миссис Бентри, — если вы ничего не скажете, я закричу. Много ли преступлений остаются безнаказанными?

— Вам мерещатся газетные заголовки, миссис Бентри. «Новый провал Скотленд-Ярда», а дальше следует целый список неразгаданных тайн.

— Которые, как я полагаю, составляют лишь незначительный процент от общего числа? — вставил доктор Ллойд.

— Вот именно. О сотнях раскрытых преступлений, виновники которых несут заслуженную кару, редко трезвонят в печати. Но ведь речь-то идет совсем не об этом, разве не так? Говоря о необнаруженных и нераскрытых преступлениях, вы имеете в виду разные вещи. Под первую категорию подпадают все преступления, о которых Скотленд-Ярд даже понятия не имеет, о которых никому ничего не известно, как будто их и не было.

— Но таких, я полагаю, не столь уж и много, — сказала миссис Бентри.

— Ой ли?

— Сэр Генри! Уж не хотите ли вы сказать, что их действительно много?

— А по-моему, — задумчиво проговорила мисс Марпл, — их должно быть несметное множество.

Милая старушка, старомодная и совершенно невозмутимая, сделала свое заявление тоном глубочайшего безразличия.

— Мисс Марпл, дорогая моя! — воскликнул полковник Бентри.

— Разумеется, — продолжала мисс Марпл, — многие люди глупы. А глупых, что бы они ни сделали, рано или поздно находят. Но и неглупых людей тоже много, и прямо дрожь пробирает, как подумаешь, чего они могли бы натворить, не будь у них глубоко укоренившихся принципов.

— Да, — согласился сэр Генри, — есть много неглупых людей. Как часто какое-нибудь преступление выплывает на свет божий из-за явной промашки преступника, и каждый раз вы задаетесь вопросом: а было бы оно раскрыто, не случись этой промашки?

— Но это же очень серьезно, Клиттеринг, — сказал полковник Бентри. — Весьма серьезно, право.

— В самом деле?

— Что вы хотите сказать этим своим «в самом деле»? Разумеется, это серьезно.

— Вы говорите, преступление остается безнаказанным, но так ли это? Не наказанным законом — возможно. Но ведь причина и следствие действуют вне рамок закона. Заявлять, что каждое преступление несет в себе и наказание за него, — это повторять избитые истины, но, по-моему, нет ничего справедливее этого утверждения.

— Возможно, возможно, — согласился полковник Бентри. — Но это не умаляет серьезности… э-э… серьезности… — Он замялся в некотором замешательстве. Сэр Генри Клиттеринг улыбнулся:

— Девяносто девять человек из ста, несомненно, придерживаются вашей точки зрения. Но, знаете ли, на самом деле важна не вина, невиновность — вот чего никто не хочет понять.

— Я, во всяком случае, вас не понимаю, — призналась Джейн Хелиер.

— А я понимаю, — заявила мисс Марпл. — Когда миссис Трент обнаружила, что у нее в сумке недостает полкроны, больше всех от этого пострадала приходящая прислуга, миссис Артур. Разумеется, Тренты грешили на нее, но, будучи людьми добрыми и зная, что у нее большая семья и пьющий муж, ну… они, естественно, не хотели доводить дело до крайности. Однако относиться к ней стали иначе и уже не оставляли на нее дом, когда уезжали, и она эту перемену в отношении сразу же почувствовала. Другие люди тоже начали думать о ней плохо. И вдруг обнаружилось, что виновата гувернантка. Миссис Трент увидела через дверь ее отражение в зеркале. Чистейшая случайность, хотя лично я предпочитаю называть это провидением. Мне кажется, сэр Генри именно это имеет в виду. Большинство людей интересовал бы лишь один вопрос: кто взял деньги. Оказалось, что это был человек, на которого и не подумаешь, — ну прямо как в детективных историях. Но единственным человеком, для которого исход дела действительно был вопросом жизни и смерти, была бедная миссис Артур, совершенно ни в чем не повинная. Вы ведь это хотели сказать, не так ли, сэр Генри?

— Да, мисс Марпл, вы попали в точку. Этой вашей приходящей прислуге повезло, ее невиновность была доказана. А вот некоторым людям приходится всю жизнь нести бремя несправедливых подозрений.

— Вы вспомнили какое-то дело, сэр Генри? — проницательно спросила миссис Бентри.

— Да, миссис Бентри, именно так. Один весьма любопытный случай. Мы полагаем, что это дело об убийстве, но у нас нет никакой возможности доказать это.

— Наверное, яд, — выдохнула Джейн. — Что-нибудь такое, от чего не остается никаких следов.

Доктор Ллойд беспокойно заерзал, а сэр Генри покачал головой.

— Нет, милая леди. Не неизвестный яд с наконечника стрелы южноамериканского индейца! Я бы хотел, чтобы это было нечто подобное. Но дело куда прозаичнее — оно настолько прозаично, что нет никакой надежды изобличить виновного. Один старый джентльмен упал с лестницы и свернул себе шею. Достойный сожаления несчастный случай, из тех, что происходят каждый день.

— Но что же все-таки случилось?

— Кто знает? — Сэр Генри пожал плечами. — Толчок в спину? Нитка или бечевка, натянутая поверх ступенек, а потом старательно убранная? Этого мы никогда не узнаем.

— Но вы полагаете, что это была не случайность? — спросил доктор. — А почему?

— Это довольно длинная история, но… Ну, в общем, мы почти уверены. Как я сказал, нет никакой возможности, изобличить виновника, доказательства слишком уж неубедительные… Но у дела есть и оборотная сторона — та, о которой я говорил. Видите ли, это могли совершить четыре человека. Один виновен, но другие-то трое невиновны. И если не установить истину, эти трое так и останутся под ужасной тенью подозрения.

— Мне кажется, — сказала миссис Бентри, — вам лучше поведать нам свою длинную историю.

— Пожалуй, я могу ее и сократить, — ответил сэр Генри. — Во всяком случае, начало я дам в сжатом виде. История эта — о немецком тайном обществе «Черная рука», действовавшем на манер каморры[10] или того, что большинство людей понимает под этим словом. Система шантажа и террора. Эта организация внезапно возникла после войны и разрослась до поразительных размеров. Жертвами ее стали бесчисленное множество людей. Властям не удавалось добраться до ее корней, так как ее тайны ревниво охранялись, а найти человека, которого можно было бы вынудить выдать организацию, было почти невозможно. В Англии о ней почти ничего не знали, но в Германии она парализовала жизнь страны. Наконец, благодаря усилиям одного человека, некоего доктора Розена, который одно время блистал в тайной полиции, она была разбита и разогнана. Он стал членом этой организации, внедрился в ее штаб и, как я уже сказал, послужил орудием, которое способствовало ее падению. Но и он, в свою очередь, стал меченым. В Германии посчитали, что благоразумнее всего для него будет покинуть страну, хотя бы на время. Мы получили письма о нем от берлинской полиции, и он прибыл в Англию. По приезде у нас состоялась личная встреча. То, что он говорил, свидетельствовало о смирении и спокойствии. У него не было никаких сомнений касательно будущего.

«Они найдут меня, сэр Генри, — заявил он. — Несомненно, найдут». Это был крупный мужчина с красивой головой и очень сочным голосом. И лишь легкая гортанность звуков выдавала его национальность. «Это неизбежно. Взявшись за дело, я шел на риск. Я своего добился: воссоздать организацию уже невозможно. Но многие ее члены еще на свободе, и они отомстят мне единственным доступным им способом: отняв мою жизнь. Это лишь вопрос времени, но мне бы хотелось, чтобы время это протянулось как можно дольше. Дело в том, что я собираю и издаю кое-какой весьма любопытный материал — итог работы всей моей жизни. Я бы хотел, если удастся, завершить этот труд».

Изъяснялся он простыми словами, но с некоей возвышенностью. Я невольно восхищался им. Я сказал ему, что мы примем все меры предосторожности, но он попросту отмахнулся от моих слов.

«Рано или поздно придет день, когда они доберутся до меня, — повторил он. — И когда он настанет, не казните себя. Разумеется, вы сделаете все, что в ваших силах».

Потом он изложил свои нехитрые замыслы. Он пожелал снять небольшой коттедж в сельской местности, где он мог бы тихо жить и продолжать работу. Он остановил свой выбор на одной деревушке в Сомерсетшире — Кингс Нэтон, в семи милях от железнодорожной станции. Деревня была почти не тронута цивилизацией. Он приобрел довольно милый коттедж, перестроил его, насколько было нужно, и, весьма довольный, поселился там. Домочадцев было мало: племянница Грета, старая служанка-немка, которая верно служила ему почти сорок лет, секретарь и один рабочий, он же садовник. Уроженец Кингс Нэтон.

— Четверо подозреваемых, — тихо вставил доктор Ллойд.

— Вот именно. Четверо подозреваемых. Больше рассказывать почти нечего. Жизнь мирно текла в Кингс Нэтон пять месяцев, а потом обрушился удар. Однажды утром доктор Розен упал с лестницы и полчаса спустя его нашли мертвым. В то время, когда, как предполагалось, произошло несчастье, Гертруда была у себя в кухне, за закрытой дверью. Она, по ее словам, ничего не слышала. Фрейлейн Грета была в саду и — опять же по ее словам — высаживала какие-то луковицы. Садовник Доббс сидел в небольшом сарайчике, где хранятся горшки с высаженными цветами. Он, по его словам, подкреплялся между первым и вторым завтраками. А секретарь вышел прогуляться — и тут мы вынуждены верить ему на слово. Алиби ни у кого не было — ведь ни один не мог подтвердить показания другого. Но одно известно определенно: сделать этого не мог пришлый, так как чужого в такой маленькой деревеньке, как Кингс Нэтон, наверняка заметили бы. И парадная, и задняя двери были на замке — у каждого обитателя дома был свой ключ. Так что круг подозреваемых ограничивается этой четверкой, как видите. И в то же время любой из них — вне подозрений. Грета — дочь его родного брата; Гертруда — сорок лет верной службы; Доббс никогда не выезжал за пределы Кингс Нэтон. И Чарлз Темплтон, секретарь…

— Да-да, — сказал полковник Бентри, — и что же он? Мне он кажется подозрительной личностью. Что вы о нем знаете?

— Именно то, что я о нем знал, освободило его от суда — во всяком случае, в то время, — мрачно сказал сэр Генри. — Видите ли, Чарлз Темплтон был одним из моих людей.

— Ах, вон как! — в некоторой растерянности воскликнул полковник Бентри.

— Да, мне хотелось иметь кого-нибудь на месте и в то же время избежать деревенских пересудов. Розену действительно был нужен секретарь, и я поставил на эту работу Темплтона. Он джентльмен, бегло говорит по-немецки, человек весьма способный.

— Но кого же вы в таком случае подозреваете? — озадаченно спросила миссис Бентри. — Все они кажутся такими… благонадежными…

— Да, внешне все так. Но можно посмотреть на дело и с другой точки зрения. Фрейлейн Грета приходилась ему племянницей, но война не раз нам доказывала, что брат может пойти против сестры или отец против сына и так далее. А самые милые и нежные из молодых девушек совершали порой поразительные поступки. То же самое применимо к Гертруде, и, кто знает, какие другие силы могли бы руководить ею? Скажем, ссора с хозяином, растущее недовольство, еще более обостренное на фоне сорока лет верной службы. Пожилые женщины порой на удивление обидчивы. А Доббс? Можно ли считать его непричастным потому лишь, что он не был связан, с членами семейства? К Доббсу могли как-то найти подход и подкупить его. Ибо одно кажется определенным: из внешнего мира, должно быть, поступил какой-то приказ. Как иначе объяснить, почему жертву не трогали пять месяцев? Нет, агенты общества, должно быть, занимались делом. Еще не уверенные в предательстве Розена, они ждали несомненных доказательств его вины. Потом же, когда всякие сомнения были отметены, они, вероятно, отправили послание своему шпиону внутри дома, послание, в котором говорилось: «Убей».

— Какая мерзость! — Джейн Хелиер даже задрожала.

— Но как пришло это послание? Этот вопрос я пытался прояснить, ибо он давал мне единственную надежду на решение головоломки. К одному из этих людей, наверное, каким-то образом нашли подход, либо как-то связались со своим. Отсрочки быть не могло, я это знал: как только команда поступала, она тут же выполнялась — такой был почерк у «Черной руки». Я задался этим вопросом и занялся им так, что мои действия, наверное, покажутся вам до смешного дотошными. Кто приходил в коттедж тем утром? Я не исключил никого. Вот список. — Он вытащил из кармана конверт и извлек из него какую-то бумажку. — Мясник — принес баранью шею. Проверено и подтверждается. Рассыльный от бакалейщика — принес мешочек кукурузной муки, два фунта сахару, фунт масла и фунт кофе. Тоже проверено и подтверждается. Почтальон — принес два проспекта для фрейлейн Розен, одно местное письмо для Гертруды, три — для доктора Розена и два — для мистера Темплтона, причем одно из них с заграничной маркой. — Сэр Генри помолчал и извлек из кармана пачку документов. — Возможно, вам будет интересно взглянуть на них своими глазами. Они были переданы мне разными людьми, связанными с делом, или же извлечены из корзины для использованной бумаги. Пожалуй, излишне говорить, что они были проверены всевозможными экспертами на невидимые чернила и все такое прочее. В этом отношении бессмысленно ждать волнующих открытий.

Все, сгрудились вокруг, чтобы посмотреть. Проспекты были от цветоводческого питомника и от одного известного лондонского магазина мехов. Два счета, адресованные доктору Розену. Один местный, за семена для сада, а другой — из одной лондонской фирмы канцелярских принадлежностей. Письмо, адресованное ему, было следующего содержания: «Мой дорогой Розен! Только что вернулась от доктора Ульриха Шпата. На днях видела Брайана Джексона. Они с Енохом Перри только вернулись из Египта в Йорк. Не сказала бы, что завидую их поездке. Как я уже говорила, берегись одного человека, ты знаешь кого, хоть и не согласен со мной. Твоя Георгина».

— Почта мистера Темплтона состояла вот из этого счета от его портного и письма от подруги из Германии, — продолжал сэр Генри. — Последнее он, к несчастью, разорвал, когда прогуливался. А вот, наконец, письмо, полученное Гертрудой: «Дорогая миссис Шварц. Мы надеемся, што вы сможите притти на нашу вечеринку в пятницу викарий гаварит он надеицца што вы придети — приглашаются все как один. Рицепт для ветчины был очень хороший и я благодарю вам за него. Надеюсь вы прибываити в добром здравие и што мы увидим вас пятницу я остаюсь преданная вам Эмма Грин».

Прочитав это, доктор Ллойд улыбнулся, миссис Бентри тоже.

— Мне кажется, тут все неподсудно, — сказал доктор Ллойд.

— И я так подумал, — ответил, сэр Генри, — но принял меры к тому, чтобы удостовериться, что некая мисс Грин действительно существует и что церковная вечеринка действительно состоялась. Береженого, знаете ли, бог бережет.

— Именно это всегда говорит наш друг мисс Марпл, — с улыбкой сказал доктор Ллойд. — Вы замечтались, мисс Марпл. О чем, позвольте спросить?

Мисс Марпл вздрогнула.

— Ох, глупо, конечно, но я просто задумалась, почему в письме доктору Розену так много разных имен.

— В этом письме наверняка какое-то предупреждение, — ответил сэр Генри. — Это первое, что привлекло мое внимание. Я замечаю больше, чем вы думаете. Да, предупреждение… Но о ком?.. Есть тут одна странность. По словам Темплтона, доктор Розен вскрыл письмо за завтраком и перебросил через стол секретарю, сказав при этом, что он понятия не имеет, от кого оно.

— Но ведь письмо подписано «Георгина», — сказала Джейн.

— Трудно сказать, — произнес доктор Ллойд. — Тут неразборчиво. Может быть, и «Георгий», хотя больше похоже на «Георгину». Только почерк, по-моему, мужской.

— Вы знаете, это интересно — что он бросил письмо через стол и сделал вид, будто ничего не понимает, — сказал полковник Бентри. — Хотел посмотреть, какое будет выражение лица. Но у кого? У девушки или у мужчины?

— Или, может, у кухарки? — предположила миссис Бентри. — Она могла быть в комнате — подавала завтрак. Но чего я не понимаю, так это… это очень странно…

Она нахмурилась над письмом. Мисс Марпл пододвинулась к ней поближе и коснулась листка бумаги пальцем. Они что-то забормотали, перешептываясь.

— Но почему секретарь разорвал другое письмо? — спросила вдруг Джейн Хелиер. — Похоже… Ах, я даже не знаю… Это кажется странным. С чего бы ему получать письма из Германии? Хотя, разумеется, если вы говорите, что он вне подозрений…

— Но сэр Генри ничего такого не говорил, — быстро сказала мисс Марпл, отвернувшись от миссис Бентри и подняв глаза. — Он сказал: четверо подозреваемых. Стало быть, он включает в это число и мистера Темплтона. Разве не так, сэр Генри?

— Да, мисс Марпл. Горький опыт научил меня: никогда не считай никого выше подозрений. Я только что объяснил, почему трое из этих людей могли в конце концов оказаться виновными, как бы невероятно это ни выглядело. Чарлза Темплтона я тогда исключал, но потом, следуя этому правилу, добрался и до него. И был вынужден признать, что в любой армии, на любом флоте и в любой полиции есть некое число изменников, как ни неприятно что сознавать. И я беспристрастно рассмотрел доводы против Чарлза Темплтона. Я задал себе почти тот же вопрос, какой только что задала Джейн: почему это он, единственный из всех, не смог предъявить полученное письмо, да еще из Германии? Почему вообще он должен получать письма оттуда?

Последний вопрос выглядел невинно, и я задал его Чарлзу. Ответ был прост: его тетка была замужем за немцем, и письмо прислала кузина Чарлза. Так я узнал то, чего не знал, раньше: Темплтон поддерживает связь с Германией. А это, конечно же, включало его в список подозреваемых. Этот человек мне всегда нравился, но, честно говоря, я должен признать, что он возглавляет этот список. Однако правду я, видимо, никогда не узнаю. И дело не в наказании за убийство. Тут возникает вопрос во сто крат важнее: быть или не быть карьере весьма уважаемого человека. Это подозрение, от которого я не могу отмахнуться…

Мисс Марпл кашлянула и тихо сказала:

— Если я вас правильно понимаю, сэр Генри, вы озабочены судьбой молодого мистера Темплтона?

— Да, в некотором смысле. Вообще-то это применимо ко всем четверым, но, с другой стороны, подозрение в адрес Доббса, например, никак не отразится на его карьере: вся деревня убеждена, что смерть доктора Розена — несчастный случай. На Гертруде это отразится в несколько большей степени: возможно охлаждение отношений с фрейлейн Розен. Впрочем, может статься, ей все равно. Что до Греты Розен, то… Тут мы подходим к самому концу — деликатному моменту. Грета — красивая девушка, Чарлз Темплтон — привлекательный молодой человек, и на пять месяцев судьба свела их вместе, лишив светских развлечений. Случилось неизбежное. Они полюбили друг друга — даже если и не дошли до объяснения.

И тут разражается катастрофа. Тому уже три месяца, а через пару дней после моего выхода в отставку Грета Розен посетила меня. Она знала, что я в отставке, но хотела повидать по личному делу. Она походила вокруг да около и наконец спросила, что я думаю о том письме с немецкой маркой, которое Чарлз разорвал и из-за которого она так переживает. Все ли тут в порядке? Разумеется, она верит его объяснениям, но… если б только она могла знать наверняка!..

Вы понимаете? Она хочет верить, но ей мешает это ужасное подозрение, решительно отодвинутое на задний план сознания, но не изжитое вовсе. Я был с ней совершенно откровенен и просил ее о том же. Я спросил, была ли она на пороге любви к Чарлзу, а он — к ней.

«Вероятно, — ответила она. — Да, я знаю, так оно и было. Мы чувствовали себя такими счастливыми… Радовались каждому дню… Мы оба знали… А спешить было некуда — в нашем распоряжении было все время в мире. Когда-нибудь он скажет, что любит меня, и я отвечу, что и я тоже… Ну, вы понимаете, о чем я. А теперь все изменилось. Между нами будто черная кошка пробежала. Мы сдержанны, не знаем, что сказать при встречах. Возможно, он испытывает те же чувства, что и я. Мы оба говорим себе: ах, если б только знать наверняка! Поэтому я прошу вас, сэр Генри: скажите, что моего дядю убил не Чарлз Темплтон! Скажите, умоляю вас!»

Но я не мог. Подозрение, ставшее между ними, будто призрак, который не загонишь обратно в могилу, будет все больше отдалять друг от друга этих двух людей.

Сэр Генри откинулся в кресле, его лицо казалось усталым и бледным. Раз или два он с безнадежным видом качнул головой.

— И тут уж ничего не поделаешь, — он снова выпрямился, и на лице его заиграла странная улыбка. — Если только нам не поможет мисс Марпл. У меня такое чувство, что это письмо — по вашей части. То, в котором говорится о церковной вечеринке. Может, вы сумеете как-то помочь этим двум беспомощным молодым людям, жаждущим счастья?

За этим странным призывом таилось нечто серьезное. Он давно узнал цену умственным способностям этой тщедушной старой девы. Он смотрел на нее через стол, и в глазах его было нечто очень похожее на надежду.

Мисс Марпл кашлянула и разгладила свои кружева.

— Оно действительно напоминает мне об Энни Поултни, — проговорила она. — Письмо совершенно ясное — и для меня, и для миссис Бентри. Только я имею в виду не письмо от церковной общины, а то, другое. Вы ведь живете в Лондоне и не работаете садовником, сэр Генри, так что вполне могли не заметить…

— Не заметить чего?

Миссис Бентри протянула руку и взяла проспект. Открыв его, она не без удовольствия прочла вслух:

— «Ульрих Шпат. Чистая линия. Удивительно красивый цветок на очень длинном и прочном стебле. Замечательно украшает сад и хорошо срезается. Брайан Джексон. Красивый, похожий на хризантему цветок кирпично-красного цвета. Енох Перри. Блестящий, красный, очень декоративный. Йорк — знаменитый долгоцветущий оранжево-красный тюльпан».

— Из начальных букв этих цветов складывается слово «убей», — пояснила мисс Марпл.

— Но ведь письмо-то пришло на имя самого доктора Розена, — возразил сэр Генри.

— В том-то весь и фокус. Да еще в предупреждении. Что сделает человек, получив письмо от неизвестного корреспондента? Разумеется, швырнет его секретарю.

— Стало быть, в конечном счете…

— Нет, — поспешно сказала мисс Марпл. — Не секретарь. Тут-то и становится совершенно ясно, что это не он. Будь так, он ни за что не допустил бы, чтобы потом это письмо нашли. И никогда не уничтожил бы то, другое, с немецкой маркой. Его невиновность, да позволено мне будет употребить это слово, прямо светится.

— Тогда кто?..

— Ну, это же очевидно. За столом был еще один человек. И он, что вполне естественно при данных обстоятельствах, протянул руку за письмом и прочел его. Наверняка так она и было. Вы помните, что с той же самой почтой этот человек получил садовый проспект…

— Грета Розен… — пробормотал сэр Генри. — Стало быть, ее приход ко мне…

— Мужчинам такого не понять. А вот мы, женщины, к несчастью, много знаем о представительницах слабого пола. Я не сомневаюсь, что между ними возник барьер. Молодой человек вдруг почувствовал необъяснимое отвращение: он чисто интуитивно подозревал ее и не мог этого скрывать. Я действительно полагаю, что девушка нанесла вам визит из чистой злобы. Она была в полной безопасности, но всеми силами желала навлечь еще большее подозрение на мистера Темплтона. Ведь только после разговора с ней вы стали подозревать его по-настоящему.

— Но она не сказала ничего такого, что бы…

— Просто мужчинам этого не понять, — спокойно сказала мисс Марпл. — Подозрение-то родилось.

— Значит, эта девушка останется безнаказанной. Она совершила зверское преступление…

— О нет, сэр Генри. Безнаказанной Грета Розен не останется. Вспомните, что вы сами говорили совсем недавно. Во-первых, она связалась с шантажистами и террористами, людьми, от которых не увидит ничего хорошего и которые, вероятно, доведут ее до прискорбного конца. Мистер Темплтон — поскольку мы озабочены невинными, а не преступниками — наверняка женится на своей немецкой кузине. То, что он разорвал письмо, довольно подозрительно, но не в том смысле, а совсем в другом. И показательно. Он просто боялся, что письмо увидит Грета и попросит разрешения прочесть его. Как я полагаю, у них действительно был легкий флирт. Что касается Доббса, то для него эта история значении не имеет: он, по вашим словам, озабочен лишь тем, как бы перекусить в одиннадцать часов. А вот бедняга Гертруда… Та, что напомнила мне об Энни Поултни. Эх, бедная Энни Поултни! Полвека верной службы, и в награду — подозрение в уничтожении завещания мисс Лэм. Доказать, правда, ничего не смогли, но преданное сердце бедняжки чуть не разорвалось. И только после ее смерти завещание отыскалось в потайном ящике комода, куда его для сохранности положила сама старая миссис Лэм. Но для бедной Энни уже было слишком поздно. Вот почему мне жаль эту старую немку. Пожилой человек очень раним. Вы ведь напишете ей, а, сэр Генри? И сообщите, что ее невиновность установлена? Представляете, какие мучительные думы одолевают ее после смерти хозяина?

— Непременно напишу, мисс Марпл, — пообещал сэр Генри и пытливо посмотрел на нее. — Наверное, мне вас никогда не понять: вы вечно высказываете точку зрения, совершенно не похожую на ту, какую я от вас жду.

— Боюсь, мои взгляды довольно ограничены, — смиренно сказала мисс Марпл. — Я ведь почти не выезжаю из Сент-Мери-Мид.

— И однако вы разрешили загадку, которую можно назвать международной тайной. А вы разрешили ее, я в этом убежден.

Мисс Марпл покраснела, потом едва заметно заважничала.

— Вероятно, по сравнению со средним уровнем моего поколения, я получила неплохое образование. У нас с сестрой была немецкая гувернантка, весьма сентиментальное создание. Она научила нас языку цветов — совершенно позабытая теперь наука, но очень красивая. Желтый тюльпан, к примеру, означает «безнадежная любовь», тогда как китайская астра — «я умираю от ревности у ваших ног». То письмо было подписано «Георгина», а по-немецки георгин — далия. Разумеется, подпись проясняла все. Жаль, не могу припомнить, что означает далия: память уже не та.

— Во всяком случае, она не означала «смерть», — вставила миссис Бентри.

— Право же, сколько в мире грустного и печального…

— Воистину так, — согласилась миссис Бентри. — Как хорошо, что у человека есть цветы и друзья.

— Нас она ставит на второе место, вы заметили? — подал голос доктор Ллойд.

— Когда-то один человек каждый вечер присылал мне в театр пурпурные орхидеи, — мечтательно произнесла Джейн.

— «Жду вашей благосклонности» — вот что это означает, — живо отозвалась мисс Марпл.

Сэр Генри как-то по-особому кашлянул и отвернулся.

— Вспомнила! — воскликнула вдруг мисс Марпл. — Далии означают «предательство и обман».

— Удивительно, — произнес сэр Генри. — Просто удивительно.

И вздохнул.

— А это, — сказала Джейн Хелиер, завершая церемонию знакомства, — мисс Марпл!

Будучи актрисой, она умела добиваться желаемого результата. Несомненно, это была высшая точка, торжественный финал. Голос ее выражал сложное сочетание благоговейного трепета и торжества. Самым странным было то, что особа, представленная столь пышным образом, была всего лишь кроткой старой девой. В глазах двух молодых людей, которые только что, благодаря любезности Джейн, познакомились с нею, отразилось недоверие и легкий испуг. Это была симпатичная с виду юная пара. Девушка — Чармиан Страунд — стройная и темноволосая. Парень — Эдвард Росситер — дружелюбный белокурый гигант.

Чуть затаив дыхание, Чармиан сказала:

— О, мы ужасно рады с вами познакомиться.

Но в глазах ее сквозило сомнение. Она метнула на Джейн Хелиер быстрый вопрошающий взгляд.

— Дорогая, — отвечая на него, проговорила Джейн, — мисс Марпл — просто волшебница. Предоставьте это дело ей. Я обещала, что она будет здесь, и исполнила обещание. — Обернувшись к мисс Марпл, она добавила: — Вы им поможете, я знаю. Вам это будет нетрудно.

Мисс Марпл повернулась, и ее спокойные глаза цвета голубого фарфора воззрились на мистера Росситера.

— Не согласились бы вы рассказать, в чем дело? — спросила она.

— Джейн — наша подруга, — нетерпеливо заговорила Чармиан. — Мы с Эдвардом, похоже, попали в передрягу. Джейн сказала, что если мы придем к ней на вечеринку, она познакомит нас с кем-то, кто мог бы… кто помог бы…

— Джейн говорит, — пришел на выручку Эдвард, — что вы — лучший специалист по разным мошенничествам, мисс Марпл!

Глаза старой леди сверкнули, но она скромно запротестовала:

— Нет, нет, ничего подобного. Просто если живешь в деревне, как я, многое узнаешь о человеческой природе. Но вы и впрямь разбудили мое любопытство. Расскажите же, в чем ваша беда.

— Боюсь, что это до ужаса пошло, — сказал Эдвард. — Обыкновенный зарытый в землю клад.

— В самом деле? Но это звучит очень волнующе!

— Да, я знаю. Вроде «Острова сокровищ». Но нашему делу недостает подобающих романтических штрихов. Никаких точек на карте, отмеченных черепом и скрещенными костями, никаких указаний типа «четыре шага влево к северо-западу». Дело ужасно будничное: нам надо лишь узнать, где рыть.

— А вы вообще-то пробовали?

— Да правду сказать, мы уже перекопали пару кубических акров! Все поместье можно отводить под огород. Мы как раз спорим, что растить, кабачки или картошку.

Чармиан довольно резко спросила:

— Мы и в самом деле можем все, вам рассказать?

— Ну конечно, дорогая моя.

— Тогда давайте отыщем местечко потише. Идем, Эдвард, — она вывела их из полной людей и дыма комнаты и потащила наверх, в маленькую гостиную на третьем этаже.

Когда все расселись, Чармиан отрывисто начала:

— Значит, так! Все началось с нашего дядюшки Метью. Точнее, мы оба — его внучатые племянники. Он был немыслимо древний старик. Мы с Эдвардом — его единственные родственники. Он обожал нас и всегда заявлял, что после его смерти нам останутся все его деньги, каждому по половине. Так вот, в прошлом марте он умер, и все, что осталось, должно было быть разделено пополам между мною и Эдвардом. То, что я сказала, звучит грубо, но я вовсе не рада его смерти, мы действительно очень любили дядю, однако он некоторое время болел… Словом, то, что он «оставил», оказалось практически равным нулю. Честно говоря, это стало ударом для нас обоих, правда, Эдвард?

Дружелюбный Эдвард согласно кивнул:

— Понимаете ли, — сказал он, — мы связывали с наследством кое-какие надежды. Если твердо знаешь, что тебе достанутся неплохие деньжата, то не берешься всерьез за дело, чтобы заработать их самостоятельно, вот что я хочу сказать. Я служу в армии, и у меня, кроме жалованья, нет ничего заслуживающего упоминания. А у Чармиан так и вовсе ни гроша. Она работает импрессарио в театре с постоянной труппой, занятие интересное и ей по душе, но на нем не наживешься. Мы рассчитывали пожениться, а о денежной стороне не тревожились — знали, что в один прекрасный день разбогатеем.

— А вот и не разбогатели, как видите! — сказала Чармиан. — Более того, Энсти — это наше родовое поместье, и мы с Эдвардом любим его — возможно, придется продать. А мы этого не переживем, ни я, ни Эдвард! Но никуда не денешься, надо будет продавать, если не отыщутся деньги дядюшки Метью.

— Чармиан, — проговорил Эдвард, — мы так и не добрались до сути дела.

— Тогда сам рассказывай!

Эдвард повернулся к мисс Марпл.

— Видите ли, вот в чем дело. По мере того, как дядя Метью старел, он становился все более подозрительным. Он никому не доверял.

— Очень мудро с его стороны, — сказала мисс Марпл. — Просто не верится, до чего испорчены люди.

— Возможно, вы правы. Во всяком случае, дядя Метью считал так же. У него был друг, разорившийся потому, что доверил деньги банкирам, да и сам дядя потерял кое-что из-за одной нечистой на руку фирмы. Наконец он принялся во всеуслышанье разглагольствовать о том, что самый разумный и безопасный выход — превратить деньги в золотые слитки и закопать.

— Ага, — сказала мисс Марпл, — начинаю понимать.

— Друзья с ним спорили, упирали на то, что такой способ хранения не дает дохода, но он твердил, что это-де неважно. Большую часть денег, говорил он, надо держать в ящике под кроватью или закопать в саду. Прямо так и говорил.

— А когда он умер, — подхватила Чармиан, — то почти не оставил ценных бумаг, хотя был очень богат. Вот мы и решили, что он так и сделал.

— Мы обнаружили, что он продал ценные бумаги, — пояснил Эдвард, — и время от времени снимал со счета крупные суммы. Что он с ними делал — никому не ведомо, однако вполне вероятно, что он остался верен своим принципам, то есть покупал золото и закапывал его.

— Он ничего не говорил перед смертью? Не оставил бумаг? Письма?

— Вот это и сводит нас с ума. Нет. Несколько дней он был без сознания, но перед самой смертью пришел в себя. Он посмотрел на нас и хихикнул — тихо так, еле-еле, — а потом и говорит: «У вас, милые голубки, все будет в порядке». И похлопал себя по глазу, по правому глазу. Ну а потом умер… Бедный старый дядя Метью…

— Похлопал себя по глазу, — задумчиво проговорила мисс Марпл.

— Это наводит вас на какую-то мысль? — с жаром спросил Эдвард. — Мне вспомнился рассказ про Арсена Люпена,[11] как что-то спрятали в стеклянный глаз. Но у дяди Метью не было стеклянного глаза.

Мисс Марпл покачала головой.

— Нет, пока я ни до чего не додумалась.

— А Джейн говорила, вы сразу укажете нам, где копать, — разочарованно произнесла Чармиан.

Мисс Марпл улыбнулась.

— Я, знаете ли, не ясновидящая. Я не была знакома с вашим дядей, не знаю, что он за человек, не видела ваш дом и поместье.

— А если бы видели? — спросила Чармиан.

— Ну, тогда все, наверное, было бы просто, не правда ли? — ответила мисс Марпл.

— Просто! — повторила Чармиан. — А вот приезжайте в Энсти и увидите, просто это или нет!

Вероятно, она не рассчитывала, что ее приглашение действительно будет принято. Однако мисс Марпл поспешно сказала:

— Право, милая, как это любезно с вашей стороны. Мне всегда хотелось попробовать поискать зарытые сокровища. Да еще если это в интересах любящих людей! — добавила она и посмотрела на них с сияющей «поздневикторианской» улыбкой.

Из-за кустов вышли двое.

— Ну вот, — сказал Реймонд Уэст. — Смотрите.

Орас Байндлер глубоко, оценивающе вздохнул.

— Бог ты мой! — воскликнул он. — Это же замечательно! — Его голос с пронзительного экстатического крика снизился вдруг до благоговейного полушепота. — Невероятно! Лучшего образца не найти…

— Я так и думал, что вам понравится, — удовлетворенно сказал Реймонд Уэст.

— Понравится?! Боже мой… — Орас не находил слов. Он открыл футляр своей камеры. — Да это будет одна из жемчужин моей коллекции! — радостно сказал он. — По-моему, обладать собранием уродливых вещей довольно занимательно, а? Эта мысль пришла мне, кажется, лет семь назад и, как ни странно, в ванной. Моей последней находкой я обязан Кампо Санто в Генуе, но эта ее побьет, как пить дать побьет. Как это называется? Какое-то название должно же быть?

— Разумеется. Здесь в округе его называют «Причуда Гриншо».

— Гриншо — это человек, который его построил?

— Да. Году в тысяча восемьсот шестидесятом или семидесятом. Местный вариант истории быстрого успеха в те времена. Босоногий мальчишка, поднявшийся на самый верх светской лестницы. Среди местных жителей нет единого мнения, почему он построил этот дом: одни говорят — деньги было некуда девать, другие — чтобы произвести впечатление на кредиторов. Ну, их-то дом не поразил. Его владелец то ли действительно обанкротился, то ли был недалек от этого. Отсюда и название: «Причуда Гриншо».

Орас щелкнул камерой.

— Ну вот! — В его голосе прозвучало удовлетворение. И, глядя на дом, добавил: — Уму непостижимо, как мистеру Гриншо все это удалось?

— Ну как же, — возразил Реймонд. — Он посмотрел замки на Луаре, вам не кажется? Эти башенки… Потом — не знаю, зачем только — он, похоже, путешествовал по Востоку. Влияние Тадж-Махала, несомненно. А это мавританское крыло, — добавил он, — и наметки венецианского дворца мне нравятся.

— Приходится только удивляться, как он сыскал архитектора, чтобы исполнить свои замыслы.

Реймонд пожал плечами.

— В этом, наверное, особой трудности не было, — сказал он.

— Вполне возможно, что архитектору от этого дельца хватило доходов до конца его дней, а старый Гриншо, бедняга, вконец разорился.

— А мы не могли бы взглянуть на дом с другой стороны? — спросил Орас. — Или мы нарушаем границы?

— Вообще-то да, — сказал Реймонд, — но я не думаю, что это так уж важно.

Он повернул за угол дома, и Орас скользнул за ним.

— Но кто живет здесь? Сироты или туристы? И на школу не похоже. Никаких площадок для игр, да и движения, вроде, никакого не заметно.

— О, здесь все еще обитает один из представителей рода, — бросил через плечо Реймонд. — Сам-то дом во время краха уцелел. Его унаследовал сын старого Гриншо. Ну и скряга же был! Занимал всего один угол дома. И ведь ни единого пенни, бывало, не потратит. А может, у него и не было ни единого пенни. Сейчас здесь живет его дочь. Уже старушка. Весьма эксцентричная.

Говоря все это, Реймонд поздравил себя с тем, что выбрал «Причуду Гриншо» в качестве средства для развлечения гостя. Эти литературные критики постоянно делают вид, будто им хочется провести уик-энд в деревне, а когда туда попадают, все, как правило, находят деревню страшно скучной. Завтра будут воскресные газеты, а на сегодня Реймонду хватило того, что он привел гостя сюда. Теперь в известной коллекции Ораса Байндлера станет одной безобразной вещью больше. Они повернули за угол дома и вышли на запущенную лужайку. В одном ее конце виднелся искусственный альпинарий со склонившейся фигурой, при виде которой Орас восторженно схватил Реймонда за руку.

— Бог мой, — воскликнул он, — вы видите, что на ней надето? Ситцевое платье с узором веточками. Точь-в-точь, как на служанке, — когда были служанки. Одно из моих дорогих воспоминаний. Будучи совсем еще мальчиком, я провел некоторое время в деревне. В том доме, где я жил, по утрам нас созывала служанка, ее ситцевое платье и чепчик так и хрустели. Да, мой друг, самый настоящий чепчик. Муслин с ленточками. Нет, скорее всего, ленточки были у горничной. Но служанка, во всяком случае, была настоящая, и она всегда приносила огромный медный бак с горячей водой. Какой сегодня восхитительный день!

Фигура в ситцевом платье выпрямилась и повернулась к ним. В руках женщина держала садовый совок. Ну и страшилище! Запущенные грязно-седые волосы, тонкими прядями спадающие на плечи, соломенная шляпа, весьма похожая на те, что в Италии надевают лошадям, нахлобучена по самые уши. Цветастое ситцевое платье доходило ей почти до лодыжек. С обветренного, не слишком чистого лица на них выжидающе смотрели колючие глаза.

— Я должен извиниться, что нарушил границы ваших владений, мисс Гриншо, — сказал Реймонд Уэст, подходя к ней, — но остановившийся у меня Орас Байндлер… — Орас поклонился и снял шляпу. — Очень интересуется… э-э… древней историей и… э-э… красивыми зданиями.

Реймонд Уэст говорил с легкостью известного автора, который знает, что он знаменитость и может рискнуть там, где не могут другие.

Мисс Гриншо посмотрела на расположившиеся за нею архитектурные излишества.

— Это красивый дом, — неторопливо сказала она. — Его построил мой дед — еще до меня, разумеется. Говорят, он сказал, что хотел удивить местных жителей.

— Уверяю вас, мэм, он этого добился, — подтвердил Орас Пайндлер.

— Мистер Байндлер — хорошо известный литературный критик, — отрекомендовал его Реймонд Уэст.

К литературным критикам у мисс Гриншо явно не было особого почтения. Слова Реймонда никакого впечатления на нее не произвели.

— Я считаю его, — сказала мисс Гриншо, имея в виду дом, — памятником гению моего деда. Ходят тут всякие глупцы, допытываются, почему бы мне не продать его. А что бы я делала в квартире? Это мой дом, и я живу в нем. С детства живу. — Она помолчала, размышляя. — Нас было трое. Лаура вышла за помощника приходского священника. Папа не дал ей ни гроша: церковникам, говорил он, женитьба ни к чему. Она умерла при родах. Ребенок тоже. Нетти убежала с берейтором. Папа, конечно, вычеркнул ее имя из завещания. Красивый парень Гарри Флетчер, но ни на что не годный. Не думаю, что Нетти была с ним счастлива. Во всяком случае, протянула она недолго. Их сын иногда мне пишет, но, разумеется, он никакой не Гриншо. Я последняя из этого рода.

Она с какой-то гордостью распрямила опущенные плечи и поправила лихо заломленный край соломенной шляпы. Потом, обернувшись, резко бросила:

— Да, миссис Крессуэлл, я вас слушаю.

Из-за дома к ним приближалась фигура, сравнение которой с мисс Гриншо не могло не показаться смешным — настолько вторая отличалась от первой. На голове у миссис Крессуэлл высилась восхитительная прическа — хорошо подкрашенные волосы были старательно уложены колечками и завитками, словно у французской маркизы, собирающейся на костюмированный бал. Что же касается прочего, то вместо полагавшегося в данном случае шуршащего черного шелка, эту персону средних лет прикрывала черная вискоза. Она была невысокая, с пышной грудью. Ее голос, когда она заговорила, оказался неожиданно низким.

— Рыба, мадам, — сказала миссис Крессуэлл. — Треска. Так и не привезли. Я попросила Альфреда съездить в город, но он отказывается.

Мисс Гриншо неожиданно хохотнула.

— Значит, отказывается?

— Альфред, мадам, исключительно нелюбезен.

Мисс Гриншо приложила к губам два грязных пальца и, оглушительно свистнув, пронзительно выкрикнула:

— Альфред! Альфред, поди сюда!

В ответ на этот призыв из-за угла дома явился молодой человек с лопатой в руке. У него было смелое красивое лицо. Подойдя поближе, он бросил на миссис Крессуэлл злой взгляд.

— Я вам нужен, мисс? — спросил он.

— Да, Альфред. Я слышала, ты отказываешься съездить в город за треской.

— Я съезжу, если вы хотите, мисс, — сердито заговорил Альфред. — Вам стоит только сказать.

— Конечно, хочу. Что за ужин без трески?!

— Хорошо, мисс. Сию же минуту отправляюсь.

Он опять смерил миссис Крессуэлл оскорбительным взглядом; и та покраснела, что-то пробормотав себе под нос.

— Да, кстати, — сказала мисс Гриншо. — Два незнакомца, это ведь как раз то, что нам нужно, не так ли, миссис Крессуэлл?

Миссис Крессуэлл озадаченно на нее посмотрела.

— Простите, мадам…

— Да вы знаете для чего, — сказала мисс Гриншо. — Лицо, упомянутое в завещании, не может засвидетельствовать его. Так ведь? — На сей раз она обращалась к Реймонду Уэсту.

— Совершенно верно, — подтвердил Реймонд.

— Уж с законом-то я знакома, — кивнула мисс Гриншо, — а вы оба люди с положением.

Она швырнула совок в корзину с сорной травой.

— Вы не будете возражать, если я попрошу вас пройти со мной в библиотеку?

— Почту за честь, — нетерпеливо отозвался Орас.

Она провела их через стеклянную дверь в огромную желто-золотую гостиную с выцветшей парчой на стенах и зачехленной мебелью и дальше, по большому мрачному коридору, вверх по лестнице, пока они не очутились наконец в какой-то комнате на втором этаже.

— Библиотека моего дедушки, — объявила она.

Орас с любопытством огляделся. Комната была прямо-таки набита чудовищными вещами. Мебель имела невероятнейшие размеры и формы, и каждый предмет почему-то украшала голова сфинкса. Была тут и аляповатая, внушительных размеров бронзовая статуэтка, представляющая, как ему показалось, Паоло и Вирджинию, и громадные бронзовые часы с классическими мотивами — их ему тут же очень захотелось сфотографировать.

— А как подобраны книги! — заметила мисс Гриншо.

Реймонд уже бегло разглядывал их. Очевидно, ни одна книга не представляла сколько-нибудь значительного интереса, да и не похоже было, чтобы хоть одну из них кто-нибудь брал в руки. Это были превосходно переплетенные собрания сочинений классиков, какие поставляли лет девяносто назад для комплектования библиотек джентльменов. Было включено сюда и несколько старинных романов, тоже, видно, никем не читанных.

Мисс Гриншо тем временем копалась в ящиках просторного письменного стола.

— Мое завещание, — объяснила она, вытащив наконец на свет какую-то пергаментную бумагу. — Нужно же кому-то оставить деньги, — так, по крайней мере, говорят. Умри я без завещания, их наверняка получит сын этого конского барышника. Красивый парень Гарри Флетчер, но негодяй высшей марки. Не понимаю, почему его сын должен унаследовать этот дом. Нет, — продолжала она, словно отвечая на чье-то возражение, — я уже приняла решение. Я оставлю его Крессуэлл.

— Вашей экономке?

— Да. Я объяснила ей. Я составила завещание, по которому ей останется все, что у меня есть, и тогда мне не нужно платить ей жалованье. Мне — экономия в текущих расходах, а ее это держит на уровне. Не подаст заявление об уходе и не уйдет когда захочет. Очень уж она изнеженная, правда? А отец был водопроводчиком. Всего-навсего. Ей-то чего задаваться?

Мисс Гриншо уже развернула пергамент. Взяв ручку, она окунула перо в чернильницу и поставила подпись — Кэтрин Дороти Гриншо.

— Ну вот, — сказала она, — вы видели, что я подписала его, а теперь вы оба подпишите, и оно станет законным.

Она протянула ручку Реймонду Уэсту. Он помедлил немного, почувствовав неожиданное отвращение к тому, что его просили сделать. Потом быстро нацарапал свой хорошо известный автограф, на который его утренняя почта приносила не меньше шести заявок.

Орас взял у него ручку и поставил свою крошечную подпись.

— Дело сделано, — сказала мисс Гриншо.

Она подошла к книжным шкафам и остановилась, неуверенно на них глядя, потом открыла стеклянную дверцу, вытащила какую-то книгу и сунула в нее сложенный пергамент.

— У меня свои тайники, — пояснила она.

— «Секрет леди Одли» — произнес Реймонд Уэст название, когда она ставила книгу на место.

— В свое время это был бестселлер, — заметила она. — Но не такой, как ваши книги, а?

Она неожиданно дружески ткнула Реймонда пальцами в бок. Реймонд удивился — она даже знает, что он пишет книги. Хотя Реймонд Уэст и имел «большое имя» в литературе, автором бестселлеров он никогда не был. Правда, он стал мягче с возрастом, но книги его всегда имели дело с мрачной стороной жизни, а она не для бестселлеров.

— Простите, — задыхаясь от волнения, начал Орас. — Нельзя ли мне сфотографировать эти часы?

— Ради бога, — сказала мисс Гриншо. — Их, кажется, привезли с Парижской выставки.

— Весьма возможно, — согласился Орас и сделал снимок.

— После смерти дедушки этой комнатой мало пользовались, — продолжала мисс Гриншо. — Письменный стол набит его дневниками. Интересно, наверное, да жаль, глаза уже слабы. Самой не прочесть. Хорошо бы их опубликовать, но над ними, наверное, надо основательно поработать.

— Вы могли бы нанять кого-нибудь, — сказал Реймонд Уэст:

— В самом деле? А ведь это мысль. Надо подумать.

Реймонд Уэст бросил взгляд на свои часы.

— Не будем злоупотреблять вашей добротой, — сказал он.

— Рада была познакомиться, — кокетливо сказала мисс Гриншо. — Услышав ваши шаги за углом, я подумала, полицейский.

— Почему полицейский? — спросил Орас, любивший задавать вопросы.

Ответ мисс Гриншо прозвучал неожиданно.

— Хотите узнать, который час, спросите полицейского, — нараспев сказала она, продемонстрировав образец викторианского остроумия, и, ткнув Ораса пальцем в бок, залилась смехом.

— И самое главное — избегайте волнений и нервного напряжения, — сказал доктор Мейнел в присущей всем врачам ободряюще-успокаивающей манере. Миссис Гартер, как и большинство людей, привыкших часто слышать эти, в общем-то, ничего не значащие слова, почувствовала не облегчение, а скорее ироничное сомнение.

— У вас некоторая сердечная слабость, — скороговоркой продолжал врач, — но волноваться не из-за чего, уверяю вас. Однако будет лучше, если в доме все-таки установят лифт. Как вы считаете?

Миссис Гартер посмотрела на Мейнела с нескрываемым беспокойством. На лице доктора, напротив, отразилась крайняя степень довольства собой. Мейнел посещал состоятельных пациентов куда охотнее, чем бедных, потому что эти посещения помогали ему развивать свое и без того богатое воображение, такое необходимое, чтобы выписывать лекарства от всех болезней!

— Да, лифт… — произнес доктор, хотя было видно, что мысли его заняты чем-то совсем другим. — Если его поставят, вы сможете избежать физического переутомления. Гуляйте каждый день, но понемногу, не ходите в гору и, самое главное, развейтесь и не думайте о недугах.

С племянником старой леди Чарльзом Риджвеем врач был куда откровенней.

— Поймите меня правильно, — сказал он юноше, — ваша тетушка может прожить еще долгие годы. В то же время шок или перенапряжение убьют ее на месте. Миссис Гартер должна вести очень спокойную жизнь. Никаких волнений, никаких переутомлений, не давайте ей уходить в себя, поддерживайте в ней бодрость духа и веру в будущее.

— Веру в будущее… — задумчиво повторил Чарльз. — Вы говорите, нельзя давать ей думать о болезни?

Чарльз был сообразительным юношей, и ему в голову сразу же пришла идея, которой он в тот же вечер поделился с теткой. Мысль была гениально проста: купить радиоприемник. Миссис Гартер, уже опечаленная мыслью о лифте, не одобрила намерения племянника, но Чарльз был терпеливым молодым человеком и поэтому стал уговаривать тетушку.

— Я не очень-то доверяю всем этим новомодным штукам, — возражала ему старая леди. — Ведь там же, наверное, электрические волны, правда? Я боюсь, что они вредно на меня подействуют…

Чарльз, стараясь быть снисходительным, не рассмеялся и не указал тетке на поверхностность ее знаний, а вместо этого стал терпеливо разубеждать ее, хоть это было и непросто.

— Что бы ты там ни говорил, Чарльз, я все-таки боюсь, — упрямо бормотала старушка. — Ведь на некоторых электричество действует, и довольно сильно. Не зря же у меня болит голова перед грозой!

Но Чарльз был настойчив.

— Дорогая тетя Мери, — продолжал он наступление, — позвольте мне, наконец, объяснить вам, что к чему, — Он считал себя специалистом по радиотехнике и поэтому не преминул тут же прочесть тетке настоящую лекцию об усилителях, волнах, излучателях, антеннах, передатчиках, высокой и низкой частоте, модуляции и конденсаторах. В конце концов старая леди, боясь утонуть в потоке непонятных терминов, которыми сыпал племянник, уступила.

— Дорогая тетя Мери, — с энтузиазмом воскликнул Чарльз, — ведь это как раз то, что вам нужно! Если мы купим приемник, вы перестанете унывать и размышлять обо всяких там болезнях, аде, рае и прочей чепухе, верно ведь?

Рекомендованный доктором Мейнелом лифт в скором времени установили, и в доме появился лифтер, что очень огорчило миссис Гартер, ибо посторонний человек в доме казался воспитанной в духе старых английских традиций женщине потенциальным претендентом на древнее столовое серебро.

Почти сразу же после установки лифта принесли и радиоприемник. Миссис Гартер стала брезгливо рассматривать этот, по ее мнению, отвратительный предмет — огромный, нескладный, усеянный клавишами ящик.

Чарльзу пришлось пустить в ход весь свой энтузиазм и обаяние, чтобы изменить тетушкино отношение к покупке. Нажимая кнопки и красноречиво расхваливая чудо-приемник, он наконец добился того, что неприязнь миссис Гартер сменилась любопытством, а затем и живейшим интересом.

Старая леди обожала Чарльза. Когда-то с ней жила ее племянница, Мириам Гартер, и тетушка намеревалась сделать ее своей наследницей, но Мириам разочаровала старушку. Девушка была нетерпелива, вспыльчива и явно тяготилась обществом престарелой родственницы. Мириам никогда не бывала дома, она, по словам миссис Гартер, вечно шлялась где-нибудь без стыда и совести. В конце концов она впуталась в историю с молодым человеком, которого тетушка почему-то терпеть не могла. Она отослала Мириам обратно к родителям, и вскоре та вышла замуж за упомянутого молодого человека. С тех пор миссис Гартер ограничила свои отношения с племянницей тем, что время от времени посылала ей носовой платок или вышитую салфетку на рождество.

Чарльз на первый взгляд казался полной противоположностью Мириам. Он неизменно выказывал тетке свое почтительное уважение и с неподдельным интересом слушал ее рассказы о днях далекой юности. Чарльз никогда не раздражался, не вспыхивал, всегда был бодр и весел. По нескольку раз на день он неустанно повторял своей тетке, что она — «просто замечательная, чудная старушка», и, возможно, поэтому крайне довольная миссис Гартер написала своему адвокату письмо с просьбой составить и прислать ей новое завещание, в котором говорилось бы, что почти все свое состояние старая леди оставляет любимому племяннику Чарльзу Риджвею. Когда эта просьба была выполнена, миссис Гартер, просмотрев и одобрив текст завещания, с удовольствием его подписала.

А теперь ее уверенность в любви племянника укрепилась еще больше, ибо в истории с приемником Чарльз дал тетке новое доказательство своей нежной привязанности и искренней заботы. Именно любовь к молодому человеку заставила миссис Гартер преодолеть в конце концов свою неприязнь к «новомодной штучке», и скоро она стала с удовольствием слушать все передачи подряд.

Примерно через три месяца после того, как в дом принесли приемник, произошло первое странное, совершенно необъяснимое и зловещее событие. Чарльз, как всегда или почти всегда, проводил вечер в гостях, а миссис Гартер, тоже по обыкновению, — в своем удобном кресле с высокой спинкой, которое специально поставили напротив радиоприемника. В тот вечер передавали концерт. Знаменитое на весь мир сопрано вдохновенно исполняло одну из очень популярных английских баллад. Миссис Гартер слушала внимательно, полуприкрыв глаза и подперев рукой подбородок. Но удовольствие было неожиданно испорчено: как раз в том месте, где должен был начаться припев, музыка вдруг оборвалась с пугающей внезапностью, и динамик стал извергать какую-то какофонию из треска, писка и морзянки. Но скоро и этот шум сменился напряженной, гнетущей тишиной. Еле слышный гул доносился из громкоговорителя. Казалось, где-то далеко работает слабая станция, безуспешно пытающаяся пробиться сквозь толщу эфира, при помощи своих маломощных передатчиков.

Потом замер и гул, а вместо него из динамика раздался глухой голос мужчины, говорившего с явным ирландским акцентом:

«Мери, — произнес голос, — ты слышишь меня, Мери? Это я, Патрик. Скоро я приду за тобой… Приготовься, Мери…»

И почти сразу же вновь зазвучала музыка. Заключительные аккорды все той же известной баллады.

Миссис Гартер застыла, вцепившись руками в подлокотники кресла. Боже праведный! Голос Патрика! Патрик говорил с ней… Возможно ли? Конечно же, это галлюцинация. Она, должно быть, задремала на минутку, и все это ей пригрезилось. Старая леди, возможно, впервые в жизни почувствовала приступ страха. Что же говорил голос? Что значит это «приготовься, Мери, скоро я приду за тобой»? Было ли это, могло ли это быть предупреждением или предзнаменованием? А если эта галлюцинация — предвестник приближающейся смерти? В конце концов, ей уже много лет, и сердце у нее очень слабое…

— Да, это предупреждение, — пробормотала миссис Гартер, с трудом поднимаясь на ноги. — Зря, выходит, я тратилась на лифт…

О случившемся она не сказала ни одной живой душе, но следующие два дня была грустна и задумчива.

А на третий день все повторилось. Снова старая леди была одна в своей комнате, и опять во время концерта приемник зловеще умолк. На этот раз голос Патрика звучал издалека, будто из-под земли, но каждое слово буквально врезалось в ее смятенное сознание. «Это опять я, Патрик, — тихо, но очень отчетливо произнес голос. — Я снова говорю с тобой, Мери… Я приду и возьму тебя с собой… Теперь уже очень, очень скоро, Мери…» И снова щелчок, треск, помехи и сразу же после них — оглушительный грохот джазового оркестра.

Миссис Гартер взглянула на часы. Нет, на сей раз она не спала. Она действительно слышала голос Патрика, говорившего с ней. Теперь старая леди точно знала, что это не слуховая галлюцинация. В смятении она стала лихорадочно вспоминать все, что рассказывал ей Чарльз о волнах и электричестве. Племянник в своей лекции упоминал какие-то пробелы на шкале. Может быть, это сверхъестественное явление и объясняется как раз теми самыми пробелами? Ясно лишь одно: Патрик, без сомнения, говорил с нею и старался подготовить ее к тому, что должно было очень скоро произойти.

Миссис Гартер звонком вызвала свою служанку Элизабет. Это была высокая, худая и мрачная женщина шестидесяти лет, наружность которой совершенно не гармонировала с доброй, заботливой и отзывчивой душой. Элизабет очень любила свою госпожу и была беспредельно ей предана.

— Элизабет, — сказала миссис Гартер, когда та появилась в комнате, — ты помнишь, что я тебе говорила? Левый верхний ящик бюро. Он заперт, и открыть его можно только длинным ключом с белым брелочком. Там уже все приготовлено.

— Приготовлено, мэм? Что приготовлено?

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду! — резко ответила миссис Гартер. — Там все для моих похорон. Кстати, ты сама помогала мне укладывать вещи, так что не прикидывайся!

— Не думайте об этом, мэм! — меняясь в лице, вскричала перепуганная служанка. — Ради бога не думайте об этом!

— Рано ли, поздно ли, но это происходит с каждым, — философски заметила миссис Гартер. — Мне ведь за семьдесят, Элизабет… Ну, ну, не дурачься! Если собираешься реветь, то это твое личное дело, но только не здесь, слышишь? Не здесь!

Прижав к глазам платок, Элизабет повернулась и побрела к двери.

— Старая, глупая, но такая добрая… — пробормотала миссис Гартер. — Интересно, сколько я ей оставила, пятьдесят или сто? Надо бы оставить сто…

Старая леди не стала мучиться, вспоминая, какая сумма стоит в ее завещании против имени Элизабет. Вместо этого она на следующий же день написала своему адвокату и попросила прислать ей документ с тем, чтобы она могла еще разок просмотреть его.

В тот же день Чарльз ошарашил тетку еще одним странным известием.

— Тетя Мери, — спросил племянник, — скажите, чей это портрет висит у нас в угловой комнате? Я имею в виду того малого с каштановой бородой и бакенбардами.

— Это твой дядя Патрик в молодости, — сухо ответила миссис Гартер.

— О, простите, тетя, я не хотел… Вы понимаете, я как раз думал…

— Что ты думал? — раздраженно осведомилась старая леди.

— Нет-нет, тетушка, ничего, я так просто…

Миссис Гартер не стала настаивать, но когда через несколько часов они вновь остались с племянником наедине, она возобновила разговор, спросив:

— И все-таки, Чарльз, что заставило тебя задавать все эти вопросы о портрете твоего дяди?

Чарльз удивленно вскинул брови.

— Но я же говорил, тетя! Ничего особенного. Просто какая-то абсурдная фантазия…

— Чарльз! — резко оборвала его старая леди. — Я настаиваю на полной искренности.

— Ну хорошо, тетя, и скажу… Мне кажется, я его уже видел. Вы понимаете, кого… Этого человека с картины. Вчера я подъезжал на машине к дому, и мне почудилось, будто он выглядывает из окна угловой комнаты. Должно быть, просто свет как-то странно преломился. Элизабет сказала, что комната пустует, и когда я туда вошел, то увидел только эту картину на стене. Наверное, я видел ее и раньше и подсознательно запомнил, а потом она всплыла перед глазами в виде человека в окне…

— Ты сказал, в окне угловой комнаты?

— Да, а что? Это имеет какое-нибудь значение?

— Да нет, не имеет… — пробормотала миссис Гартер и почувствовала неприятный холодок под ложечкой: угловая комната когда-то была гардеробной ее покойного супруга…

В тот же вечер, когда Чарльз снова ушел к друзьям, миссис Гартер села слушать приемник, дрожа от нетерпения. Если и в третий раз она услышит таинственный голос, значит, между нею и каким-то другим, незнакомым миром несомненно существует загадочная связь. Несмотря на сильное волнение, старая леди почти не удивилась, когда передача оборвалась и после нескольких секунд напряженной тишины из динамиков раздался знакомый голос, сказавший четко, старательно выговаривая каждый звук:

«Мери, теперь ты готова… Я приду за тобой в пятницу… В пятницу вечером, ровно в половине десятого… Не бойся, будет совсем не больно. Приготовься, Мери…»

И едва успел голос произнести последнее слово, как в комнату вновь хлынула крикливая, режущая слух музыка.

Несколько минут миссис Гартер сидела словно парализованная. Лицо ее побелело, губы сжались, в глазах потемнело от ужаса. Потом она поднялась, с трудом дошла до своего письменного стола и трясущейся рукой вывела на листе бумаги: «Сегодня в 9.25 вечера я ясно слышала голос своего покойного супруга. Этот голос сообщил мне, что вечером следующей пятницы, в 9 часов 30 минут, мой муж придет, чтобы взять меня с собой в загробный мир. Если в указанный день и час я умру, пусть это таинственное обстоятельство станет достоянием гласности, ибо тогда возможность связи с иным миром можно будет считать неопровержимо доказанной. Мери Гартер».

Миссис Гартер внимательно перечитала написанное, запечатала листок в конверт и надписала адрес. Затем она встала из-за стола и передала письмо вошедшей служанке.

— Элизабет, — сказала старая леди, — если я умру в пятницу вечером, передай этот конверт доктору Мейнелу, — и, видя, что служанка снова собирается протестовать, быстро добавила: — И не спорь, не спорь. Не ты ли всегда говорила, что веришь предчувствиям? Так вот, у меня такое предчувствие. Теперь вот еще что… В завещании я написала, что оставляю тебе 50 фунтов. Если перед смертью я не смогу заглянуть в банк, то Чарльзу надо будет позаботиться о тебе. И не реви, пожалуйста, — добавила она, заметив заблестевшие в глазах Элизабет слезы.

В тот же день миссис Гартер решила поговорить с племянником.

— Чарльз, — попросила она его, — если со мной что-нибудь случится, позаботься о том, чтобы Элизабет получила 50 фунтов наличными, хорошо?

— Почему вы такая грустная, тетя Мери? — бодро откликнулся юноша. — И что может случиться? Если верить доктору Мейнелу, через 20 лет мы отметим ваш сотый день рождения!

Миссис Гартер благодарно улыбнулась ему и, помолчав несколько секунд, спросила:

— Ты занят в пятницу вечером, Чарльз?

— Меня пригласили на партию в бридж, тетя. Но если вы хотите, я останусь дома.

— Нет-нет, пожалуйста, не надо, мой мальчик! В этот вечер… в этот вечер я хотела бы побыть дома одна.

Чарльз с любопытством посмотрел на тетку, но миссис Гартер больше ничего не сказала. Она была смелой женщиной и считала, что ожидающее ее испытание должна выдержать в одиночку…

Вечер пятницы. В доме тишина. Миссис Гартер, как обычно, сидит в своем кресле с высокой спинкой, придвинутом вплотную к пылающему камину. Она уже закончила все приготовления. Утром старая леди побывала в банке, взяла 50 фунтов и вручила их Элизабет, несмотря на слезы и протесты служанки. Миссис Гартер рассортировала все свои вещи и снабдила некоторые драгоценности ярлычками с именами тех, кому они должны были перейти после ее смерти. Теперь она в задумчивости посмотрела на длинный голубой конверт, который держала в руке, и вытащила из него сложенный лист бумаги. Это было завещание старой леди, присланное ей адвокатом Хопкинсоном в точном соответствии с ее инструкциями. Миссис Гартер уже прочла его, но теперь решила просмотреть еще раз. Документ являл собой образец лаконичности. 50 фунтов — Элизабет Маршалл в знак благодарности за верную службу; 500 фунтов — сестре, столько же — кузену, а все остальное — любимому племяннику Чарльзу Риджвею.

Миссис Гартер удовлетворенно кивнула головой. Чарльз будет очень богатым человеком. Он заслужил это. Всегда был добр, внимателен, весел, никогда не давал своей тетке унывать…

Старая леди взглянула на часы: три минуты. Еще три минуты…

— Я готова, — пробормотала она. — Готова и совершенно спокойна.

Но самовнушение не помогало: сердце билось неровными частыми толчками.

Половина десятого. Приемник включен. Что же она услышит сейчас? Раздастся ли из динамика далекий голос человека, умершего четверть века назад?

Но приемник молчал. Звук, который уловил слух старой леди, донесся от двери. Тихое царапание, словно кто-то неуверенной рукой пытается нащупать дверную ручку. Едва слышный, такой обыденный звук. Но сегодня, услыхав его, миссис Гартер почувствовала, что сердце ее стискивает ледяная рука.

Внезапно в комнату хлынул порыв холодного ветра, и старая леди ощутила панический ужас. В воспаленном и смятенном мозгу ее вдруг пронеслась леденящая кровь мысль: «Двадцать пять лет. Да ведь мы с Патриком совсем чужие…»

Ужас! Ужас неумолимо наполнял ее душу.

Замок щелкнул, и дверь бесшумно распахнулась. Миссис Гартер вскочила и вцепилась ногтями в подлокотники кресла. Что-то выскользнуло из ее пальцев и упало на каминную решетку.

Старая леди закричала, но крик, сдавленный, полный настоящего животного страха, замер в ее горле. В черном проеме двери стояла знакомая фигура: человек с каштановой бородой и бакенбардами, одетый в сюртук времен королевы Виктории…

Патрик пришел за ней!

Сердце миссис Гартер прыгнуло, бешено дернулось и остановилось. Обмякнув, женщина бесформенной массой сползла на пол.

Через час Элизабет нашла тело. Немедленно вызвали доктора Мейнела и Чарльза, который играл в бридж у друзей. Но все было кончено. Никто уже не был в силах помочь миссис Гартер.

Только два дня спустя Элизабет вспомнила о записке, переданной ей госпожой для доктора Мейнела. Прочтя письмо, изумленный врач сразу же показал его племяннику покойной.

— Странное совпадение, — сказал Мейнел. — Очевидно, ваша тетушка страдала галлюцинациями. Видимо, время и дата смерти стали ее навязчивой идеей, а когда час пробил, возбуждение достигло пика и повлекло шок, от которого и скончалась несчастная.

— Самовнушение? — рассеянно спросил Чарльз.

— Что-то в этом роде. Как только я произведу вскрытие, сразу же сообщу вам, хотя у меня лично нет ни тени сомнения. Однако надо все-таки соблюсти формальности, вы согласны?

Чарльз понимающе кивнул.

Прошлой ночью, когда слуги спали, он убрал тонкий проводок, тянувшийся от радиоприемника в его спальню этажом выше. Поскольку вечер выдался холодный, он попросил Элизабет развести огонь и сжег в камине каштановую бороду и бакенбарды. Пропахшие камфарой принадлежности туалета своего покойного дяди Патрика племянник положил обратно в сундук в дальнем конце мансарды. Пока он чувствовал себя в безопасности. План, пришедший ему в голову, когда доктор Мейнел сказал, что при должном к ней отношении тетка может прожить еще долгие годы, удался на сто процентов. Шок, решил доктор. Хорошо, пусть будет шок… Чарльз — очаровательный юноша, любимчик старой леди — удовлетворенно усмехнулся.

После ухода Мейнела Чарльз приступил к исполнению своих печальных обязанностей. Необходимо было отдать распоряжения относительно похорон, пристроить на ночь приезжающих родственников и сделать еще массу всякой всячины… Чарльз действовал методично, спокойно, довольный собой, занятый приятными мыслями. Никто, даже покойная тетка, не знал о том, что Чарльз давно уже был на грани долговой тюрьмы. Бридж и другие азартные увлечения вкупе с тщательно маскируемым, дорогостоящим развратом, требовали немалых денег, которых у Чарльза, не было и быть не могло. Но теперь все в порядке. Теперь сумма, которую ему необходимо было собрать в течение нескольких месяцев, почти в кармане благодаря блестящему плану, осуществленному буквально шутя. Теперь он спасен от позора, теперь он богат, очень богат…

Стук в дверь прервал приятные грезы молодого человека. Элизабет объявила, что мистер Хопкинсон, адвокат покойной, хотел бы срочно переговорить с сэром Чарльзом Риджвеем.

«Как раз самое время, — подумал молодой человек, спускаясь по лестнице и приветствуя приехавшего юриста. — Как раз самое время!»

Адвокат извинился, выразил Чарльзу приличествующие случаю соболезнования и, кашлянув, приступил к делу.

— Я не совсем понимаю вас, мистер Риджвей, — сказал Хопкинсон. — В своем вчерашнем письме ко мне вы выразили желание ознакомиться с завещанием миссис Гартер, полагая, что, оно находится у меня. Что заставило вас сделать такой вывод?

— То есть как это что? — Чарльз пристально уставился в лицо юриста. — Я слышал это от тетушки!

— Да, да, конечно… завещание действительно было у меня…

— Было?

— Да, мистер Риджвей, но миссис Гартер написала мне в прошлый вторник и попросила прислать завещание ей.

По спине Чарльза пробежал холодок. Его охватило странное, неприятное предчувствие.

— Наверняка завещание находится среди бумаг вашей тетушки, — добавил адвокат. Не доверяя своему языку, Чарльз молчал. Он уже просмотрел бумаги покойной. Завещания среди них не было…

Узнав об этом, адвокат пожал плечами и, снова кашлянув, спросил:

— Не знаете ли вы, мистер Риджвей, кто, кроме вас, имел доступ к вещам миссис Гартер?

Чарльз пролепетал, что вещи тетки могла перебирать Элизабет, и за старой служанкой сразу же послали оставшегося не у дел лифтера. Элизабет подтвердила, что действительно перекладывала вещи госпожи. Да, она знала, как выглядит завещание, потому что видела его в руках у хозяйки утром в день смерти.

— Вы в этом уверены? — резко спросил адвокат.

— Да, сэр. Хозяйка показывала его мне. Она еще заставила меня взять 50 фунтов наличными. Завещание было в длинном голубом конверте.

— Совершенно верно, — подтвердил Хопкинсов.

— А на следующее утро, — сбивчиво продолжала служанка, — я видела этот самый конверт на столе в спальне, но он был пуст, и я положила его на письменный стол госпожи…

— Я видел его там, — добавил Чарльз, вставая и подходя к столу. — Взгляните, мистер Хопкинсон, это он? — повернувшись, молодой человек протянул юристу конверт, и Хопкинсон, осмотрев его, кивнул головой.

— Да, мистер Риджвей, это тот самый. Но где же само завещание?

Оба мужчины вперили немигающий взор в лицо служанки.

— Вам угодно еще что-нибудь? — почтительно осведомилась та.

— Пока нет, спасибо, — ответил Чарльз, и Элизабет направилась к двери.

— Минутку! — остановил ее Хопкинсон. — Скажите, горел ли и тот вечер огонь в камине?

— Да, сэр, он всегда горел…

— Благодарю, вы свободны.

— Куда вы гнете, Хопкинсон? — прохрипел Чарльз, когда служанка вышла. Юрист покачал головой.

— Я думаю, вы не должны терять надежды, мистер Риджвей. Может быть, завещание еще найдется…

— А если нет?

— Если нет, то боюсь, что нам придется сделать единственно возможный вывод: ваша тетушка попросила меня прислать ей завещание с тем, чтобы уничтожить его. Не желая, чтобы в результате Элизабет потеряла полагавшиеся ей 50 фунтов, миссис Гартер взяла из банка эту сумму наличными и передала деньги служанке!

— Но почему? — закричал Чарльз. — Почему?

Мистер Хопкинсон снова кашлянул, и кашель получился сухой, официальный и как бы осуждающий.

— Скажите, мистер Риджвей, — осведомился он, — не было ли у вас в недавнем времени разногласий или ссор с вашей теткой?

— Ну что вы! — вскричал молодой человек. — Мы были самыми лучшими друзьями. До последнего дня! Мы все друг другу доверяли, все рассказывали…

— М-да, ну ладно, — проговорил адвокат, и Чарльз вдруг понял, что тот не верит ему. Бог знает, какие сведения о нём, Чарльзе, могла собрать эта старая сухая палка Хопкинсон! Он, верно, решил, что тетка тоже знает о двойной жизни племянника и что на этой почве у них с Чарльзом часто возникали ссоры. Но все-таки она не могла уничтожить завещание. Нет, это слишком невероятно…

Вдруг Чарльз почувствовал, что обливается холодным потом. Перед его глазами внезапно во всех мельчайших подробностях встала картина гибели старой леди: миссис Гартер, схватившаяся одной рукой за сердце и… — о, боже! — какая-то бумажка, выскальзывающая из другой ее руки и летящая на раскаленные угли камина!

Лицо Чарльза покрыла смертельная бледность, и он услышал неестественно хриплый, сдавленный голос, свои собственный голос:

— А что, если… завещание так никогда и не найдется?

— Что ж, — спокойно ответил юрист, — если это завещание пропало бесследно, то у нас есть еще одно. Старое завещание миссис Гартер, которым она передает все свое состояние племяннице, Мириам Робинсон, в девичестве — Гартер.

Что?! Что городит этот старый дурак? Мириам? Мириам с ее тупицей-мужем и четырьмя плаксивыми выродками? Все его старания, вся хитрость — насмарку? Теперь их плодами будет наслаждаться Мириам…

Резко зазвонил телефон, и Чарльз с трудов поднял трубку. Звонил доктор Мейнел.

— Это вы, Риджвей? — спросил врач полным сочувствия голосом. — Я хочу, чтобы вы знали, чем кончилось вскрытие. Я имею в виду причину смерти. Это шок, как я и говорил. Но теперь я вижу, что сердце у вашей тетушки было гораздо слабее, чем мне казалось. Она прожила бы еще два месяца от силы. Вы должны это знать, Риджвей. Возможно, это хоть немного вас утешит…

— Извините, — пробормотал Чарльз, — не могли бы вы повторить это еще раз?

— Она не протянула бы и двух месяцев! — повторил доктор, но до Чарльза уже дошел смысл сказанного. Он швырнул трубку на рычаг и откуда-то издалека услышал голос Хопкинсона, испуганно спрашивающего:

— Что с вами, мистер Риджвей? Уж не заболели ли вы?

Будьте вы все прокляты! Этот юрист с лошадиной физиономией, этот старый осел Мейнел! Все! Все! Теперь у него нет никакой надежды. Только маячащая впереди тень тюремной стены…

Чарльз почувствовал, что кто-то играет с ним, будто с пойманной за хвост мышью. Наверное, этот кто-то теперь смеется…

Джек Хартингтон проверил, хорошо ли пошел мяч после плоского удара, и вконец расстроился. Остановившись около мячика, он оглянулся на метку и прикинул расстояние. При этом на лице его отразились презрение и злость, которые Джек испытывал к самому себе. Он со вздохом вытащил стальную клюшку, дважды неистово взмахнул ею, сметя сперва одуванчик, а потом пучок травы, и твердым шагом направился к мячу.

Когда тебе двадцать четыре года и единственная цель твоей жизни — сократить фору, которую получаешь на неопытность от партнеров по гольфу, тратить время на заботы о куске хлеба — все равно, что отбывать какую-нибудь тяжкую повинность. Пять с половиной дней из семи Джек сидел взаперти в отделанном красным деревом склепе в центре города, а в субботу после обеда и все воскресенье фанатично предавался истинному делу своей жизни. От избытка рвения он даже снял себе комнату в маленьком пансионе возле гольф-клуба Стауртон-Хит и поднимался каждое утро ровно в шесть, чтобы успеть поупражняться часок до электрички, отправлявшейся в город в 8.46.

Джек вздохнул, крепко сжал клюшку, повторил про себя волшебные слова: «Левую руку — прямо, вверх не смотреть», — замахнулся, но так и застыл, ошеломленный пронзительным женским криком, вспоровшим тишину летнего утра:

— Спасите! Убивают! На помощь!!!

Голос сорвался и замер в отдалении, сменившись каким-то булькающим вздохом.

Джек швырнул клюшку на траву и опрометью помчался на зов. Кричали где-то совсем рядом. Здесь глушь, домов немного, а поблизости и вовсе один-единственный маленький живописный коттедж, давно привлекавший внимание Джека изысканностью очертаний, свойственной лишь архитектуре Старого Света. Туда-то и бросился юноша.

Заросший вереском склон заслонял собою дом. Джек проворно обежал вокруг холма и менее чем через минуту остановился козле невысокой, запертой на щеколду калитки, схватившись за нее рукой. В садике стояла девушка, и на какое-то мгновение Джеку пришла в голову вполне резонная мысль, что кричала и звала на помощь именно она. Однако вскоре он убедился, что это не так.

В руке у нее была маленькая корзинка, наполовину заполненная сорняками, и девушка, судя по всему, только что выпрямилась, прервав прополку широкой, засаженной фиалками грядки. Джек заметил, что ее глаза и сами похожи на фиалки — они были такими же бархатистыми, мягкими, темными, не голубыми, а скорее фиолетовыми. Да и вся она чем-то напоминала фиалку в своем лиловом халатике прямого покроя.

Девушка взглянула на Джека. Лицо ее выразило нечто среднее между удивлением и досадой.

— Прошу прощения, — начал молодой человек, — но не вы ли, часом, кричали только что?

— Я кричала? Нет, праве же!

Ее неподдельное изумление смутило юношу. Голос девушки звучал мягко и очень мило из-за легкого иностранного акцента.

— Тогда вы, должно быть, тоже слышали! — воскликнул Джек. — Где-то тут, поблизости…

— Нет, я ничего не слышала.

Молодые люди обменялись растерянными взглядами. То, что девушка не расслышала этого отчаянного зова на помощь, казалось совершенно невероятным. Но ее спокойствие было так очевидно, что Джеку и в голову не пришла мысль о лжи.

— И все же крик раздался где-то совсем рядом, — упрямо повторил он. Теперь девушка смотрела на него с подозрением.

— Какой крик? — спросила она.

— «На помощь, убивают!»

— «На помощь, убивают»? — повторила девушка. — Вас просто разыграли, мсье. Кого тут могут убивать?

Джек в смятении оглядел садовую дорожку, словно искал на ней чей-нибудь труп. Он был убежден, что услышанный вопль — вовсе не плод его воображения, а нечто вполне реальное. Юноша поднял глаза на окна коттеджа. Кругом царили мир и покой.

— Уж не хотите ли вы обыскать наш дом? — сухо спросила девушка. В голосе ее сквозила такая издевка, что Джек смутился пуще прежнего.

— Извините, — промямлил он, поворачиваясь, чтобы уйти. — Наверное, кричали дальше, в лесу…

Он приподнял кепи и удалился. Оглянувшись через плечо, Джек заметил, что девушка вновь невозмутимо занялась прополкой.

Какое-то время он рыскал по лесу, но так и не сумел найти следов какого-либо необычайного происшествия. И все же уверенность не покидала его: он действительно слышал этот крик.

Наконец Джек бросил поиски и поспешил домой, чтобы проглотить завтрак и успеть, как всегда, вскочить в электричку за две-три секунды до отправления. В поезде его немного мучила совесть: следовало немедля поставить в известность полицию, и лишь недоверие, с которым его выслушала девушка, удержало Джека от этого шага. Она приняла его за фантазера, это ясно. Полиция наверняка будет того же мнения. Да и неизвестно еще, насколько оправдана его уверенность: вдруг этот вопль ему и впрямь послышался? Может, он просто падок на сенсации? Ну, крикнула вдалеке какая-нибудь птица, а он принял ее голос за женский и вообразил невесть что…

Джек сердито отбросил это предположение. Нет, кричала, несомненно, женщина. Он точно помнил, что взглянул на часы, а мгновение спустя раздался вопль. Ровно в двадцать пять минут восьмого. Факт этот мог иметь большую ценность для полиции. Если… если, конечно, она и взаправду что-то обнаружит.

По дороге домой Джек с волнением просмотрел вечерние газеты в надежде найти заметку о преступлении, но ничего подобного в прессе не было, и юноша никак не мог решить, радоваться ему или горевать.

Следующее утро выдалось настолько промозглым, что способно было потушить своей сыростью даже энтузиазм самого заядлого любителя гольфа на свете. Джек поднялся так поздно, как только мог, проглотил завтрак, стремглав примчался на станцию и снова нетерпеливо просмотрел газеты. По-прежнему ни строчки. Никаких кровавых находок. В вечерней прессе — та же песня.

— Удивительно, но факт, — пробормотал Джек себе под нос. — Скорее всего, это какая-нибудь ватага мальчишек бесилась в лесу…

Наутро он вышел из дому ни свет ни заря. Шагая мимо коттеджа, юноша краем глаза заметил, что девушка опять полет сорняки в саду. Похоже, это ее любимое занятие. Не доходя до площадки, Джек провел отличный подающий удар, в надежде, что это не ускользнет от ее внимания, потом приблизился к следующей отметке и взглянул на часы.

— Двадцать пять восьмого, — пробормотал он, — интересно…

Слова замерли на его губах. Где-то за спиной раздался тот же жуткий, исполненный страдания женский крик, который так потряс его два дня назад:

— Спасите! Убивают! На помощь!!!

Джек сломя голову ринулся назад. Любительница фиалок с испуганным видом стояла у калитки, и юноша бросился прямиком к ней.

— Ну, — торжествующе воскликнул он, — теперь-то вы слышали?

Глаза девушки расширились. Джек не мог определить, какие чувства владеют ею, но заметил, что при его приближении она отпрянула и оглянулась на дом, словно раздумывая, не спастись ли ей бегством под защиту его стен.

Не сводя с Джека удивленного взгляда, девушка покачала головой.

— Не слышала я ничего, — произнесла она, но теперь в ее голосе сквозило любопытство.

Джек замер, будто получил удар в переносицу. Не верить он не мог: слишком очевидна была искренность девушки. Но ведь не грезит же он, в конце концов!

— Может быть, вас контузило на фронте? — мягко и почти сочувственно спросила она.

Он мгновенно понял, почему она в страхе оглянулась на дом: эта цветочница; видать, решила, что он больной, маньяк!

«А если так оно и есть?» — мелькнула леденящая, как холодный душ, мысль. Неужели и впрямь галлюцинация?! Охваченный ужасом, Джек молча повернулся и побрел прочь. Девушка проводила его долгим взглядом, вздохнула и вновь склонилась над сорняками.

«Если я опять услышу этот чертов вопль в двадцать пять минут восьмого, — сказал себе Джек после того, как набрался храбрости хорошенько обдумать положение, — значит, у меня, несомненно, какие-то галлюцинации. Но я его больше не услышу, это уж точно!»

Весь день он нервничал и рано лег в постель, но долго не мог уснуть и — проспал. Когда он выскочил из пансиона и побежал на площадку для игры в гольф, часы показывали двадцать минут восьмого. Джек понимал, что не успеет вовремя добраться до места. Однако если этот крик действительно галлюцинация, стало быть, он так или иначе услышит его, а где он при этом будет находиться, роли не играет. И все же Джек ускорил бег, не отрывая взгляда от стрелок своих часов.

В двадцать пять минут восьмого до него донеслось далекое эхо женского голоса. Слов было не разобрать, но Джек не сомневался, что слышал тот же самый крик и что источник его находится где-то совсем рядом с коттеджем.

Факт этот, как ни странно, укрепил его уверенность. В конце концов, его действительно могли разыгрывать. Возможно даже, что и сама девушка, хотя это казалось маловероятным. Джек расправил плечи и достал из мешка клюшку. Линия, по которой располагались лунки, тянулась до самого коттеджа, и юноша твердо решил играть до тех пор, пока не пройдет все поле до конца.

Девушка по своему обыкновению возилась в саду. Нынешним утром она сама заметила Джека и робко пожелала ему доброго утра, когда он приподнял кепочку. Сегодня она показалась ему прелестней, чем когда-либо.

— Чудный денек, правда? — бодренько воскликнул молодой человек, кляня себя за то, что начинает разговор с этого банального, но неизбежного замечания.

— Да, довольно милый.

— Особенно для садовода, верно?

Девушка чуть улыбнулась, и на ее подбородке обозначилась очаровательная ямочка.

— Увы! Моим цветам дождь пришелся бы более кстати. Смотрите, они совсем зачахли.

Она сделала приглашающий жест, и Джек приблизился к низкому заборчику, отделявшему поле от цветника.

— По-моему, все в порядке, — неуверенно пробормотал он, взглянув на фиалки, и почувствовал, как девушка окинула его полным тихого сострадания взором.

— Приятное солнце, — произнесла она. — Что до цветов, то их ведь и полить можно, а вот для человеческого здоровья солнечные лучи — великое дело. С ними в нас вливаются силы. Сегодня мсье выглядит гораздо лучше.

Ее ободряющий тон не на шутку разозлил Джека. «Проклятие! — подумал молодой человек. — Уж не хочет ли она лечить меня внушением?!»

— У меня и так прекрасное здоровье! — раздраженно ответил он.

— Ну вот и замечательно, — быстро согласилась девушка, спеша успокоить его, но Джек так и не смог побороть досаду. Он чувствовал, что любительница фиалок не верит его последнему утверждению.

Джек прошел еще несколько лунок и поспешил на завтрак. За едой он вновь, в который уже раз, почувствовал на себе пристальный взгляд соседа по столу — мужчины средних лет, с властным волевым лицом, короткой черной бородкой и проницательными серыми глазами. Судя по непринужденным и уверенным манерам, человек этот принадлежал к элите своей профессии. Джек знал, что его фамилия Левингтон, и не раз слыхал стороной, будто бы он — известнейший специалист в области медицины. Однако юноша не был завсегдатаем Хартли-стрит,[12] и поэтому имя врача мало что ему говорило.

Нынче утром Джек особенно остро чувствовал, что за ним наблюдают, и это немного пугало его. Неужели его лицо выдает на всеобщее обозрение тщательно скрываемую тайну? Возможно ли, чтобы этот человек лишь в силу своей профессии понимал, что творится в глубине скрытого от людских глаз серого вещества? Мог ли он заметить, что его, Джека, мозг серьезно болен? При мысли об этом юноша содрогнулся. Неужели так оно и есть? Он сходит с ума? Что же все это значит? Галлюцинация? Или грандиозный розыгрыш?

И тут ему в голову пришло самое простое решение. До сих пор он бывал на площадке один. А что, если пригласить с собой кого-нибудь еще? Тогда сработает один из трех возможных вариантов: либо крика не будет вовсе, либо его услышат оба. Либо, наконец, один Джек.

Вечером юноша принялся за осуществление своего плана. Ему был нужен именно Левингтон. Разговор завязался легко, ибо старший из мужчин, судя по всему, давно ждал его. Джек почему-то интересовал врача, в этом не могло быть никаких сомнений… Наконец юноша предложил Левингтону вместе пройти несколько лунок до завтрака, и они договорились встретиться на площадке для гольфа следующим утром.

Партия началась без нескольких минут семь. День выдался чудный, безоблачный и тихий, не слишком жаркий. Доктор играл отлично, Джек — из рук вон плохо, поскольку думал лишь о том, что ждет его через полчаса. Он то и дело украдкой косился на часы. В двадцать минут восьмого партнеры добрались до седьмой отметки. Точно на полпути между ними и лункой стоял коттедж.

Девушка и теперь возилась в саду, но не подняла головы при их появлении. На газоне лежали два мяча. Тот, которым играл Джек, — возле самой лунки, а мяч Левингтона — чуть поодаль.

— Похоже, пора бить, — проговорил доктор, наклоняясь, чтобы наметить траекторию удара. Джек, недвижимый, как изваяние, молча стоял рядом. Взгляд его был прикован к часам, которые показывали ровно двадцать пять минут восьмого.

Мяч пронесся по траве, задрожал на краю лунки и наконец свалился внутрь.

— Отличный удар, — хрипло проговорил Джек и не узнал собственного голоса. С громадным облегчением он передвинул ремешок часов выше, к локтю. Ничего не случилось. Гора свалилась с плеч. Заклятье было снято.

— Вы не согласились бы подождать, пока я набью трубку, — спросил он.

Партнеры остановились у восьмой отметки. Пальцы Джека слегка тряслись, пока он набивал и раскуривал трубку, и юноша был бессилен унять их дрожь.

— Господи, до чего же чудесный день сегодня, — заметил он, окидывая площадку довольным взглядом. — Ваш удар, Левингтон.

И тут как раз в тот миг, когда доктор бил по мячу, раздался истошный и отчаянный женский вопль:

— Убивают! На помощь!!!

Трубка вывалилась из онемевшей руки юноши. Он резко повернулся в ту сторону, откуда донесся крик, потом спохватился и, затаив дыхание, посмотрел на своего партнера. Левингтон вглядывался в разметку поля, прикрывая ладонью глаза от солнца.

— Кажется, недолет, — проговорил он. — Мяч едва не завяз в песке.

Он ничего не слышал!

Джеку показалось, что его подхватывает какой-то непонятный вселенский хоровод. Едва волоча ноги, юноша сделал пару шагов вперед и зашатался…

Теперь, когда война и связанные с ней проблемы стали достоянием прошлого, думается, что я могу смело открыть миру ту роль, которую в миг национального кризиса сыграл мой друг Пуаро. Тайна строго охранялась, ни один шепоток о ней не дошел до газет. Но теперь, когда нужда в секретности отпала, я пола гаю, будет справедливо, если Англия узнает, чем она обязана моему маленькому чудаку-другу, чей дивный разум столь искусно предотвратил огромное несчастье.

Как-то вечером после обеда — дату я уточнять не стану, достаточно сказать, что это было во времена, когда враги Англии кричали, словно попугаи, о «мире путем переговоров», — мой друг и я сидели в его квартире. Комиссовавшись из армии, я получил работу на призывном пункте, и у меня вошло в привычку заглядывать к Пуаро по вечерам после обеда, чтобы поболтать об интересных делах, которые он, бывало, расследовал.

Я все норовил втянуть его в обсуждение сенсации дня — известия о покушении на убийство мистера Дэвида Макадама, премьер-министра Англии, ни больше ни меньше. Газетные отчеты, как видно, подверглись строгой цензуре, подробностей не сообщалось, за исключением того обстоятельства, что премьер-министр спасся лишь чудом — пуля слегка оцарапала ему щеку. Я полагал, что наша полиция проявила постыдную беспечность, допустив столь страшное происшествие, и прекрасно понимал, что ради такой добычи немецкие агенты в Англии готовы рискнуть многим: Драчун Мак, как прозвали его в рядах собственной партии, усердно и неуклонно противостоял пацифистскому влиянию, набиравшему вес. Он был чем-то большим, нежели английским премьер-министром, он воплощал в себе всю Англию, и устранить сэра Дэвида было равнозначно сокрушительному и парализующему удару по Британии.

Пуаро деловито чистил маленькой губкой серый костюм. Такого щеголя, как Эркюль Пуаро, свет еще не видел. Опрятность и порядок были его страстью, и сейчас, пока воздух был пропитан бензиновым духом, он никак не мог уделить мне все свое внимание.

— Одну минутку, друг мой, и я в вашем распоряжении. Я почти кончил. Это масляное пятно — такая пакость. Я его убираю — оп-ля! — Он взмахнул своей губкой.

Я улыбнулся, прикуривая очередную сигарету.

— Есть интересные дела? — спросил я спустя пару минут.

— Я содействую одной… (как это у вас называется?) «покинутой леди» в поисках ее супруга. Трудное дело, требуется такт, ибо я полагаю, что он не будет рад, когда его найдут. Что же делать? Лично я ему сочувствую, потерялся он умело.

Я рассмеялся.

— Ну наконец-то оно исчезло, это масляное пятно! Я к вашим услугам.

— Я вас спросил, что вы думаете о покушении на убийство Макадама.

— Ребячество! — быстро ответил Пуаро. — Вряд ли к этому можно относиться серьезно. Стрельба из ружья никогда не приведет к успеху, такие средства отошли в прошлое.

— Но на сей раз это средство едва не достигло цели, — напомнил я ему. Пуаро нетерпеливо потряс головой. Он собирался ответить, но тут квартирная хозяйка просунула в дверь голову и сообщила, что внизу ждут два господина, желающие видеть Пуаро.

— Они не хотят называть свои имена, сэр, но говорят, что дело очень важное.

— Пусть поднимутся, — сказал Пуаро, тщательно складывая свои серые брюки.

Через несколько минут двух посетителей ввели в комнату, и у меня екнуло сердце, когда в первом из них я узнал самого лорда Эстэра, главу палаты общин. Его спутник, мистер Бернард Додж, был к тому же членом военного кабинета и, как я знал, близким личным другом премьер-министра.

— Мсье Пуаро? — вопрошающим тоном проговорил лорд Эстзр. Мой друг поклонился. Великий человек взглянул на меня и замялся. — Дело мое — личного свойства…

— При капитане Гастингсе вы можете не стесняться, — сказал мой друг, кивком велев мне остаться. — Он не кладезь всех добродетелей, но за его умение молчать я ручаюсь.

Лорд Эстэр все еще колебался, но тут мистер Додж отрывисто заявил:

— О, довольно ходить вокруг да около! По-моему, скоро вся Англия узнает, в какой луже мы сидим. Время слишком дорого.

— Присаживайтесь, мсье, прошу вас, — вежливо пригласил Пуаро. — Вам подойдет это большое кресло, милорд?

Лорд Эстэр слегка вздрогнул.

— Вы меня знаете?

Пуаро улыбнулся.

— Разумеется. Я читаю газетки с картинками. Как же мне вас не знать?

— Мсье Пуаро, я пришел посоветоваться с вами по делу животрепещуще срочному. Вынужден просить сохранить его в полной тайне.

— Слово Эркюля Пуаро — больше мне сказать нечего, — напыщенно произнес мой друг.

— Речь идет о премьер-министре. Мы в серьезном затруднении.

— Нас загнали в угол! — вставил мистер Додж.

— Значит, рана опасная? — спросил я.

— Какая рана?

— Пулевая…

— Ах, это! — с презрением воскликнул мистер Додж. — Это уже быльем поросло.

— Как говорит мой коллега, — продолжал лорд Эстэр, — с тем делом покончено. К счастью, покушение провалилось. Хотелось бы мне иметь возможность сказать то же самое и о второй попытке!

— Разве было еще одно покушение?

— Да, хотя и несколько иного рода. Мсье Пуаро, премьер-министр исчез.

— Как?!

— Он похищен!

— Быть не может! — вскричал я в полной растерянности.

Пуаро метнул на меня испепеляющий взгляд, который, как я знал, призывал меня держать рот на замке.

— Увы, хоть это и представляется невозможным, но так оно и есть, — продолжал его светлость.

Пуаро взглянул на мистера Доджа.

— Вы только что сказали, мсье, что время слишком дорого. Что вы имели в виду?

Мужчины переглянулись, и лорд Эстэр ответил:

— Вы слышали о предстоящей конференции союзников, мсье Пуаро?

Мой друг кивнул.

— По понятным причинам подробностей о времени и месте ее проведения не сообщалось. Но хотя дату держат в тайне от газет, она, конечно же, широко известна в дипломатических кругах. Конференция должна состояться завтра, в четверг вечером, в Версале. Теперь вам понятен весь ужас и серьезность положения. Не стану скрывать от вас, что присутствие премьер-министра на конференции жизненно необходимо. Пацифистская пропаганда, которую развязали и подогревают внедрившиеся в нашу среду немецкие агенты, ведется очень оживленно. По общему мнению, ход конференции всецело зависит от такой сильной личности, как премьер-министр. Его отсутствие может привести к самым серьезным последствиям, возможно, к преждевременному и гибельному миру. А вместо него нам послать некого, только он может представлять Англию.

Лицо Пуаро посерьезнело.

— Значит, вы считаете похищение премьер-министра прямой попыткой воспрепятствовать его присутствию на конференции?

— Безусловно. Когда это случилось, он был на пути во Францию.

— А конференция откроется…

— Завтра в девять вечера.

Пуаро вытащил из кармана громадные часы.

— Теперь у нас без четверти девять.

— Двадцать четыре часа, — задумчиво произнес мистер Додж.

— С четвертью, — уточнил Пуаро. — Не забывайте о четверти, она может пригодиться. Теперь о подробностях: где произошло похищение, в Англии или во Франции?

— Во Франции. Мистер Макадам пересек Канал[14] сегодня утром. Нынче вечером он должен был гостить у главнокомандующего, а завтра утром проследовать в Париж. Через Канал его доставили на эсминце, в Булони премьера встречал автомобиль генерального штаба и один из адъютантов главнокомандующего.

— Так?

— Из Булони они выехали, но на место так и не прибыли.

— Что?!

— Мсье Пуаро, и машина, и адъютант были фальшивые. Настоящий штабной автомобиль нашли на каком-то проселке, шофер и адъютант были связаны, а во рту у них торчало по кляпу.

— А где подставная машина?

— Все еще не найдена.

Пуаро с жаром взмахнул рукой.

— Невероятно! Разумеется, она не может скрываться долго.

— Мы тоже так думали. Казалось бы, стоит поискать хорошенько, и вопрос будет решен. Та часть Франции на военном положении, и мы были уверены, что автомобиль не сможет уйти далеко, оставаясь незамеченным. Французская полиция, военные, наш Скотленд-Ярд — все с ног сбились. Это, как вы выразились, невероятно, но ничего так и не обнаружили!

Тут раздался стук в дверь, и вошел молодой офицер с пакетом, опечатанным многочисленными печатями. Он вручил пакет лорду Эстэру.

— Только что из Франции, сэр. По вашему распоряжению доставил прямо сюда.

Министр нетерпеливо вскрыл пакет и вскрикнул. Офицер удалился.

— Наконец-то есть новости! Телеграмму только что расшифровали. На заброшенной ферме возле точки «С» обнаружена вторая машина и секретарь Даниельс, связанный, усыпленный хлороформом и с кляпом во рту. Он помнит только, как сзади его нос и рот чем-то зажали и как он вырывался, больше ничего. Полиция убеждена в правдивости его заявления.

— А больше они ничего не нашли?

— Нет.

— Может быть, труп премьер-министра? Нет? Тогда у нас есть надежда. Но вот что странно: почему они с таким трудом и риском сохраняют ему жизнь после того, как сегодня утром пытались застрелить?

Додж покачал головой.

— Совершенно ясно одно: они полны решимости любой ценой помешать его присутствию на конференции.

— Если это в человеческих силах, премьер-министр будет там. Дай бог, чтобы не слишком поздно. А теперь, мсье, расскажите мне все с самого начала. И об этой истории с выстрелом тоже.

— Вчера вечером премьер-министр вместе с одним из своих секретарей, капитаном Даниельсом…

— Тем самым, который сопровождал его во Францию?

— Да. Как я уже говорил, они ездили на автомобиле в Виндзор, где премьер-министру дали аудиенцию. Сегодня рано поутру он возвращался в город, и по дороге было предпринято покушение.

— Минутку, если позволите. Кто такой этот капитан Даниельс? У вас есть его досье?

— Я предполагал, что вы спросите меня об этом, — лорд Эстэр улыбнулся. — Нам известно о нем не так уж много. Он не знатного рода. Служил в английской армии. Очень умелый секретарь и исключительно способный языковед. По-моему, он говорит на семи языках. Оттого-то премьер-министр и избрал его себе в провожатые, отправляясь во Францию.

— У него есть родные в Англии?

— Две тетки. Некая миссис Эверард, которая живет в Хэмпстэде, и мисс Даниельс, проживающая близ Эскота.

— Эскот? Это ведь неподалеку от Виндзора, не так ли?

— Мы не оставили это обстоятельство без внимания. Но ничего не добились.

— Значит, вы полагаете, что капитан Даниельс вне подозрений?

В голос лорда Эстэра закралась нотка горечи.

— Нет, мсье Пуаро, — ответил он. — По нынешним временам я бы подумал, прежде чем объявить кого-то вне подозрений.

— Так. Насколько я понимаю, милорд, премьер-министр, разумеется, пребывает под неусыпным наблюдением полиции, которое исключает возможность любого акта насилия над ним?

Лорд Эстэр склонил голову.

— Это так. В непосредственной близости от машины премьер-министра за ней следовала еще одна, с агентами в штатском платье. Мистер Макадам не подозревал об этих предосторожностях. Будучи человеком огромного личного бесстрашия, он, конечно же, не преминул бы распорядиться удалить охрану. Однако полиция, разумеется, принимает свои меры. Скажу больше: шофер премьер-министра, О’Мэрфи, — сотрудник отдела уголовных расследований.

— О'Мэрфи? Имя ирландское, не так ли?

— Да, он ирландец.

— Из какой части Ирландии?

— Кажется, графство Клэр.

— Ага! Продолжайте, милорд.

— Премьер выехал в Лондон в закрытом автомобиле. Он и капитан Даниельс сели в салон, вторая машина, как обычно, шла следом. Но, к несчастью, по какой-то неизвестной причине автомобиль премьер-министра сбился с шоссе.

— В том месте, где оно делает поворот?

— Да… Но как вы узнали?

— О, это же очевидно! Продолжайте!

— По какой-то неизвестной причине, — продолжал лорд Эстэр, — машина премьера съехала с шоссе. Автомобиль с полицейскими, не подозревавшими об этом отклонении от маршрута, проследовал по шоссе дальше. Проехав немного по глухой проселочной дороге, машина премьер-министра внезапно была остановлена шайкой людей в масках. Шофер…

— Этот бравый О'Мэрфи! — задумчиво пробормотал Пуаро.

— На мгновение растерявшись, шофер надавил на тормоз. Премьер-министр высунулся из окна, и в тот же миг прогремели два выстрела — один за другим. Первым ему оцарапало щеку, второй, по счастью, не достиг цели. Успев осознать опасность, шофер тут же бросил машину вперед и рассеял банду.

— Их жизнь висела на волоске! — с содроганием воскликнул я.

— Мистер Макадам не стал поднимать шум из-за полученного легкого ранения, объявив его пустячной царапиной. Он заехал в местную деревенскую больницу, где рану обработали и перевязали. Разумеется, министр не назвал себя. Затем, как и намечалось, он отправился прямиком на вокзал Чаринг-Кросс, где его ждал специальный поезд на Дувр, и после того, как капитан Даниельс, вкратце рассказал встревоженным полицейским, что произошло, премьер-министр в назначенный срок отбыл во Францию. В Дувре он взошел на борт ждавшего его эсминца, а в Булони, как вы уже знаете, премьера поджидал подосланный автомобиль с британским флагом, до мелочей походивший на настоящий.

— Это все, что вы хотели мне сказать?

— Да.

— Не упустили ли вы какого-либо обстоятельства, милорд?

— Вообще-то есть кое-что любопытное.

— Так?

— Машина премьер-министра не вернулась с вокзала Чаринг-Кросс на стоянку. Полиции не терпелось порасспросить О'Мэрфи, поэтому немедленно начались поиски. Оказалось, что машина стоит возле одного мерзкого ресторанчика в Сохо, хорошо известного как явочная квартира немецких агентов.

— А шофер?

— Шофера не нашли, он тоже исчез.

— Так-с… — задумчиво проговорил Пуаро. — У нас уже двое исчезнувших: премьер министр — во Франции и О'Мэрфи — в Лондоне.

Он устремил проницательный взор на лорда Эстэра. Тот в отчаянии взмахнул рукой.

— Скажу вам одно, мсье Пуаро: если бы вчера кто-либо предположил, что О'Мэрфи — предатель, я бы рассмеялся в лицо этому человеку.

— А сегодня?

— Сегодня не знаю что и думать.

Пуаро с серьезным видом кивнул головой. Он вновь посмотрел на свои часы-луковицу.

— Как я понимаю, мсье, мне предоставляете и свобода действий. Я имею в виду полную свободу. Я должен иметь возможность ездить туда, куда сочту нужным, и тем транспортом, который выберу.

— Совершенно верно. Через час в Дувр отбывает специальный поезд с лучшими сотрудниками Скотленд-Ярда. Вас будет сопровождать армейский офицер и работник отдела уголовных расследований, они в полном вашем распоряжении. Этого достаточно?

— Вполне. Еще один вопрос, прежде чем вы уйдете, мсье: что заставило вас обратиться ко мне? В этом вашем громадном Лондоне я никому не известен и ничем не прославился.

— Мы разыскали вас по совету и пожеланию одного вашего великого соотечественника.

— Что?.. Мой старинный друг префект…

Лорд Эстэр покачал головой.

— Некто куда более высокопоставленный, нежели префект. Человек, чье слово когда-то было — и вновь станет — законом в Бельгии! Англия поклялась в этом!

Рука Пуаро взметнулась в салюте.

— Аминь! Однако мой король не забывает… Мсье, я, Эркюль Пуаро, верно послужу вам. Только бы успеть… Но дело темное… Я ничего не вижу…

— Ну-с, Пуаро, — нетерпеливо вскричал я, как только за министрами закрылась дверь, — что вы об этом думаете?

Мой друг сосредоточенно собирал крошечный чемодан, движения его были ловки и стремительны. Он в задумчивости покачал головой.

— Я не знаю, что думать. Мой разум изменяет мне.

— Зачем, как вы говорите, похищать министра, когда можно было обойтись ударом по голове? — вслух размышлял я.

— Простите, друг мой, но я выразился не совсем так. Похищение, вне всякого сомнения, очень удачная затея.

— Но почему?

— Потому что неопределенность порождает панику. Это — первая причина. Смерть премьер-министра — ужасное бедствие, но зато все было бы ясно. Теперь же мы вынуждены бездействовать. Объявится премьер или нет? Жив он или мертв? Никто не знает. И до тех пор, покуда это не станет известно, нельзя предпринять никаких определенных шагов. А поскольку, как я сказал, неопределенность порождает панику, немцы играют на этом. Далее. Если похитители держат его в каком-нибудь потайном месте, у них есть преимущество: они могут ставить условия обеим сторонам. Германское правительство, как правило, не любит раскошеливаться, но в таком случае, как этот, его, без сомнения, можно заставить выложить значительную сумму. В-третьих, им не грозит веревка палача. Нет, определенно, похищение — как раз то, что нужно.

— Коли так, почему они сначала попытались застрелить премьера?

Пуаро сердито взмахнул рукой.

— А! Этого-то я и не понимаю! Необъяснимая тупость! Подготовлено (и прекрасно подготовлено!) похищение, и вдруг они ставят все дело под угрозу срыва, устроив это мелодраматическое нападение, достойное кинофильма и столь же нереальное. В него почти невозможно поверить: шайка бандитов в масках, менее чем в двадцати милях от Лондона!

— Может, это были два никак не связанных между собой покушения? — предположил я.

— А, нет! Для совпадения это уж слишком! Далее: кто предатель? Без предателя тут никак не обошлось, во всяком случае, в истории с покушением. Но кто он? Даниельс или О’Мэрфи? Должно быть, один из этих двоих, иначе с чего бы вдруг машина свернула с главной дороги? Ведь не станем же мы предполагать, что премьер-министр сам помогал своим убийцам! По собственной воле свернул О’Мэрфи или же Даниельс велел ему это сделать?

— Наверняка это проделка О’Мэрфи.

— Да, поскольку если бы приказ исходил от Даниельса, премьер-министр услышал бы его и спросил о причине. Однако в деле слишком много противоречивых «почему». Если О’Мэрфи — честный человек, почему он съехал с главной дороги? Если он негодяй, то почему тронул машину вперед после того, как было сделано только два выстрела, чем, по всей видимости, и спас жизнь премьер-министра? Далее, если он честен, то почему прямо с Чаринг-Кросского вокзала поехал на известную явку немецких шпионов?

— Похоже, дело скверное, — заметил я.

— Давайте рассмотрим его по порядку. Что мы имеем за и против этих двоих? Возьмем для начала О’Мэрфи. Против: подозрительное отклонение от шоссе, наводящее на раздумья исчезновение и то, что он — ирландец из графства Клэр. За: проворство, с которым он вновь тронул машину, спасло премьер-министру жизнь; он — сотрудник Скотленд-Ярда и, очевидно, кадровый, проверенный агент.

Теперь Даниельс. Против него мы мало что имеем. Нам ничего не известно о его прошлом — раз. Для англичанина он слишком уж большой полиглот — два. Простите, друг мой, но языковеды вы скверные. За — тот факт, что его нашли связанным, усыпленным хлороформом и с кляпом во рту, что, судя по всему, свидетельствует о его непричастности к делу.

— Он сам мог связать себя и заткнуть в рот кляп, чтобы отвести подозрения.

Пуаро покачал головой.

— Французская полиция не могла так ошибиться. Кроме того, если он достиг своей цели, и премьер-министр похищен, зачем ему мозолить глаза? Сообщники могли заткнуть ему рот кляпом и усыпить его, но я не в силах понять, чего они надеялись этим добиться. Теперь-то какой им от него прок? Ведь пока все связанные с премьер-министром обстоятельства не будут выяснены, Даниельс наверняка останется под пристальным наблюдением.

— Может быть, он надеялся навести полицию на ложный след?

— Тогда почему он этого не сделал? Он сказал лишь, что ему чем-то зажали рот, и больше он ничего не помнит. Где тут ложный след? Все это очень похоже на правду.

— Что ж, — сказал я, взглянув на часы, — нам, пожалуй, пора на вокзал. Возможно, во Франции вы отыщете другие нити.

— Возможно, друг мой, но я в этом сомневаюсь. Никак не могу поверить, что премьер-министра до сих пор не обнаружили в ограниченном районе, где сокрытие его сопряжено с огромными трудностями. Если его не отыскали военные и полицейские двух стран, то каким образом это удастся мне?

На вокзале Чаринг-Кросс нас встретил мистер Додж.

— Вот следователь Скотленд-Ярда Барнс и майор Норман. Они всецело в вашем распоряжении. Желаю успеха. Дело скверное, но надежда не оставляет меня. Ну, мне пора, — и министр быстро зашагал прочь.

Мы рассеянно болтали с майором Норманом. В группке мужчин на платформе я узнал низкорослого человечка с физиономией, похожей на мордочку хорька. Он разговаривал с каким-то долговязым блондином. Это был старый знакомец Пуаро — инспектор Джэпп, который слыл одним из умнейших офицеров Скотленд-Ярда. Подойдя, Джэпп радостно приветствовал моего друга.

— Я слышал, вы тоже включились в дело. Толково сработано. Пока что им удалось скрыться с похищенным добром, но я не верю, что они смогут долго прятать его. Наши ребята метут Францию зубной щеткой, да и французы тоже. Думаю, победа — дело нескольких часов.

— Если он еще жив, — угрюмо заметил долговязый сыщик. У Джэппа вытянулась физиономия.

— Да… Но мне почему-то кажется, что он жив.

Пуаро кивнул.

— Да, да, жив. Вот только удастся ли вовремя отыскать его? Как и вы, я не верю, что премьера можно запрятать на столь длительный срок.

Раздался свисток, и мы гуртом полезли в пульмановский вагон. Вздрогнув, поезд медленно и неохотно отъехал от вокзала.

Странное это было путешествие. Сотрудники Скотленд-Ярда сбились в кучку. Развернули карты северной Франции, и по линиям, обозначавшим дороги между деревушками, оживленно засновали указательные пальцы. У каждого офицера была своя версия. Пуаро не проявлял своей обычной разговорчивости, а сидел, глядя прямо перед собой. Его лицо напоминало физиономию растерянного ребенка. Я разговаривал с Норманом, в котором обнаружил довольно занятного парня. Когда мы прибыли в Дувр, поведение Пуаро немало позабавило меня. Взойдя на борт катера, этот коротышка отчаянно вцепился мне в руку. Дул крепкий ветер.

— Боже мой! — пробормотал он. — Вот ужас-то!

— Мужайтесь, Пуаро! — воскликнул я. — Вас ждет удача. Убежден, что вы его найдете.

— Ах, друг мой, вы неверно истолковали мое волнение. Меня тревожит бурное море. Какая это ужасная мука — морская болезнь!

— О! — обескураженно проговорил я.

Почувствовав, как вздрогнули двигатели, Пуаро застонал и зажмурил глаза.

— У майора Нормана есть карта северной Франции. Может быть, вы хотите изучить ее?

Пуаро сердито потряс головой.

— Нет, нет! Оставьте меня, друг мой. Понимаете, чтобы мыслить, необходима гармония между мозгами и желудком. У Лавергера есть чудный способ избавляться от морской болезни: надо медленно вдыхать и выдыхать, поворачивая голову то влево, то вправо, и считать до шести между каждым вдохом — вот так.

Я оставил его заниматься гимнастическими упражнениями и отправился на палубу.

Мы медленно входили в гавань Булони, когда появился опрятный улыбающийся Пуаро. Он шепотом сообщил мне, что система Лавергера оправдала себя «самым чудодейственным образом!».

Джэпп все еще водил указательным пальцем по карте, прослеживая воображаемые маршруты.

— Вздор! Машина выехала из Булони, вот здесь они свернули. Я полагаю, что премьер-министра пересадили в другой автомобиль, ясно?

— Что до меня, — отвечал долговязый сыщик, — то я займусь морскими портами. Ставлю десять пробив одного, что его тайком протащили на какой-нибудь корабль.

Джэпп покачал головой.

— Это слишком прямолинейно. Распоряжение о закрытии всех портов было отдано сразу же.

Когда мы высадились на сушу, только-только занимался рассвет, Майор Норман тронул Пуаро за руку.

— Вас ждет армейский автомобиль, сэр.

— Спасибо, мсье, но пока я не намерен уезжать из Булони.

— Как?

— Мы заглянем вот в эту гостиницу у набережной.

Подкрепляя слово делом, Пуаро потребовал и получил отдельный номер. Наша троица в недоумении и растерянности последовала за ним. Пуаро метнул на нас быстрый взгляд.

— По-вашему, хороший сыщик должен действовать иначе, да? Знаю, что вы думаете. Он должен быть полон энергии. Он должен метаться туда-сюда. Он должен валяться ничком в дорожной пыли и искать через крошечную лупу следы шин. Он должен собирать окурки и брошенные спички, да? Так вы себе это мыслите или не так? — Его глаза вызывающе уставились на нас, — А вот я, Эркюль Пуаро, заявляю вам, что это неверно! Настоящие ниточки здесь, внутри! — он похлопал себя по лбу. — Я мог бы и вовсе не уезжать из Лондона, понятно? Вполне достаточно было бы спокойно посидеть в моей тамошней квартире. Единственное, что имеет цену — это маленькие серые клеточки там, внутри. Тихо и незаметно они делают дело до тех пор, пока вдруг я не требую карту, не прикладываю палец к какой-нибудь точке — вот так! — и не говорю: премьер-министр здесь! И это оказывается правдой! Порядок и логика могут все! Этот безумный бросок во Францию был ошибкой, детской игрой в прятки. Но теперь я начну работать как надо, изнутри. Хотя, может статься, уже поздно. Тишина, друзья мои, умоляю вас.

Пять долгих часов этот маленький человечек просидел неподвижно, моргая, будто кошка. Его зеленые глаза сверкали, становясь все зеленее и зеленее. Парень из Скотленд-Ярда не скрывал презрения, майор Норман мучился скукой и нетерпением, а мне казалось, что время тянется изнуряюще медленно.

В конце концов я поднялся и, стараясь не шуметь, подошел к окну, бее это становилось похожим на фарс. Я втайне переживал за своего друга. Если уж ему суждено потерпеть поражение, то я бы предпочел, чтобы оно не было таким нелепым. Я праздно смотрел в окно на судно, которое каждый день возило в увольнительную солдат из Франции в Англию. Оно стояло у причала, извергая столбы дыма.

— Я распоряжусь насчет машины.

— Не нужно, я ею не воспользуюсь. Слава богу, ветер утих.

— Вы хотите оказать, что намерены идти пешком, сэр?

— Нет, мой юный друг! Я не святой Петр. Предпочитаю пересекать море на корабле.

— Пересекать море?

— Да. Если уж работать по системе, то начинать надо с начала. А начало этого дела в Англии. Поэтому мы возвращаемся в Англию.

В три часа мы снова стояли на платформе вокзала Чаринг-Кросс. Пуаро оставался глух ко всем нашим увещеваниям, вновь и вновь повторяя, что начать с начала — единственно верный путь, а вовсе не пустая трата времени. Пока мы плыли через Канал, он вполголоса совещался с Норманом, и последний отправил из Дувра целую кипу депеш. Благодаря имевшимся у Нормана специальным пропускам мы в рекордные сроки добрались до Лондона. Здесь нас ожидала большая полицейская машина, в которой сидели несколько человек в штатском. Один из них вручил моему другу листок с машинописным текстом. Поймав мой вопрошающий взгляд, Пуаро сказал:

— Список сельских больниц, расположенных к западу от Лондона в определенном радиусе. Я запросил его из Дувра телеграммой.

Мы вихрем пронеслись по лондонским улицам, по Батскому шоссе и дальше, через Хаммерсмит, Чизвик и Брентфорд. Я начал понимать, куда мы едем: через Виндзор в Эскот. У меня екнуло сердце. В Эскоте жила тетка Даниельса. Значит, мы охотимся за ним, а не за О’Мэрфи.

В должное время мы остановились у ворот ухоженной виллы. Пуаро выскочил из машины и позвонил в звонок. Я видел, как померкло его сияющее лицо, Пуаро растерянно хмурился. Он был явно чем-то недоволен. На звонок открыли, Пуаро провели в дом. Через несколько секунд он вновь вышел и забрался в машину, коротко и резко мотнув головой. Мои надежды начинали увядать, время перевалило за четыре часа. Даже если он найдет какие-то изобличающие Даниельса доказательства, толку от этого не будет, разве что ему удастся выжать из кого-то сведения о том, где именно во Франции содержат премьер-министра.

На обратном пути в Лондон мы неоднократно съезжали с шоссе и время от времени останавливались, у маленьких строений, в которых я без труда узнавал деревенские больницы. Пуаро проводил в них всего по нескольку секунд, но после каждой остановки былая уверенность и великолепие возвращались к нему.

Он что-то шепнул Норману, и тот ответил:

— Да, если мы свернем влево, то увидим их, они ждут у моста.

Мы свернули на другую дорогу, и в тускнеющем свете я разглядел еще один автомобиль. В нем сидели два человека в штатском. Склонившись к ним, Пуаро что-то сказал, потом мы поехали на север. Вторая машина шла следом за нами. Некоторое время мы ехали, направляясь, видимо, в один из северных пригородов Лондона. Наконец машина подкатила к парадной двери высокого дома, особняком стоявшего чуть в стороне от дороги.

Нас с Норманом оставили у машины. Пуаро вместе с одним из сыщиков подошёл к двери и позвонил. Им открыла чистенькая горничная.

— Я офицер полиции, — сказал сыщик, — и у меня есть ордер на обыск этого дома.

Девушка негромко вскрикнула, и за ее спиной в прихожей появилась высокая миловидная женщина средних лет.

— Закрой дверь, Эдит. Наверное, они грабители.

Но Пуаро проворно сунул в дверь ногу и одновременно дунул в свисток. Мигом подбежавшие сыщики хлынули в дом, закрыли за собой дверь.

Минут пять мы с Норманом скоротали, проклиная свое вынужденное бездействие. Наконец дверь открылась опять, и сыщики вышли, ведя трех задержанных — женщину и двух мужчин. Женщину и одного из мужчин отвели во вторую машину, другого мужчину Пуаро лично усадил к нам.

— Я должен ехать с ними, друг мой. А вы позаботьтесь хорошенько об этом господине. Вы не знакомы с ним? Тогда позвольте представить вам мистера О’Мэрфи.

О’Мэрфи! Я разинул рот и уставился на него. Машина тронулась, О’Мэрфи был без наручников, но я и мысли не допускал, что он попытается бежать. Он сидел и с ошеломленным видом смотрел прямо перед собой. В любом случае мы с Норманом превосходили его силой.

К моему удивлению, мы по-прежнему держали путь на север. Значит, мы не возвращаемся в Лондон! Я был здорово сбит с толку. Внезапно, когда машина затормозила, я увидел, что мы недалеко от аэродрома Хэндон. Я тут же понял, что задумал Пуаро: он решил добраться до Франции аэропланом!

Замысел был эффектный, но, по сути дела, никуда не годный. Телеграмма дошла бы гораздо быстрее, а время было дороже всего на свете, Пуаро должен пожертвовать личной славой и предоставить право выручать премьер-министра другим.

Как только мы затормозили, Норман выскочил из машины, а его место занял человек в штатском. Посовещавшись несколько минут с Пуаро, Норман быстро удалился.

Я тоже выскочил из машины и ухватил Пуаро за руку.

— Поздравляю, старина! Они сказали вам, где их тайник? Однако послушайтесь меня, вы должны немедленно телеграфировать во Францию. Вы опоздаете, если поедете сами.

Минуту-другую Пуаро испытующе смотрел на меня.

— Увы, друг мой, существуют вещи, которые не перешлешь телеграфом.

В этот миг майор Норман вернулся в сопровождении офицера в форме летного корпуса.

— Это капитан Лайелл, он перевезет вас во Францию. Капитан готов отправиться немедленно.

— Укутайтесь потеплее, сэр, — произнес молодой летчик. — Если угодно, я могу одолжить вам куртку.

Пуаро смотрел на свои громадные часы и бормотал себе под нос: «Время еще есть. В обрез, но есть…»

Потом он поднял глаза и учтиво поклонился молодому офицеру.

— Благодарю вас, мсье, но ваш пассажир не я, а вот этот господин.

С этими словами он чуть отодвинулся в сторону, и из темноты вперед шагнула какая-то фигура. Это был второй из задержанных мужчин, тот, кто ехал в другой машине. Когда на его лицо упал свет, я задохнулся от изумления. Это был премьер-министр.

Макферлейн не раз замечал у своего приятеля Дика Карпентера непонятную неприязнь к цыганам. Причины ее он никогда не знал. Но после того, как расстроилась помолвка Дика с Эстер Лоэс, отношения мужчин сразу же приобрели более откровенный характер.

Макферлейн сам уже около года был помолвлен с младшей сестрой Эстер — Рэчел. Он знал обеих девушек с детства. Медлительный и осмотрительный по натуре, он долго сам себе не мог признаться в том, что детское личико Рэчел и ее честные карие глаза все больше притягивают его. Не такая красавица, как Эстер, нет! Но зато куда более искренняя и нежная! Сближение между мужчинами началось, пожалуй, после помолвки Дика со старшей сестрой.

И вот теперь, через каких-то несколько недель, помолвка снова расстроилась, и Дик, простодушный Дик, тяжело переживал что. До сих пор его жизнь текла гладко. Он удачно выбрал профессию, уйдя во флот. Любовь к морю была у него в крови. Обладая натурой, не склонной к глубоким размышлениям, очень простой и непосредственный, Дик чем-то напоминал викинга. Он принадлежал к тому типу молчаливых юных англичан, которым не по нраву проявление каких-либо эмоций и крайне трудно облекать свои мысли в слова.

Макферлейн — суровый шотландец, в сердце которого таилась мечтательность его кельтских предков, молча курил, в то время как его друг беспомощно барахтался в потоке слов. Макферлейн понимал, что тому надо выговориться. Но он ожидал; что речь пойдет совсем о другом. Однако имя Эстер Лоэс поначалу даже не упоминалось. Скорее, это был рассказ о детских страхах.

— Все началось с того сна, который я увидел в детстве. Вовсе не ночной кошмар. Понимаешь, она — эта цыганка — могла появиться в любом моем сне, даже хорошем, ну в тех, что дети называют хорошими — с весельем, сластями, игрушками. Я мог веселиться до упаду, а потом вдруг почувствовать, знать, что стоит мне поднять голову, и я увижу ее — как она стоит в обычной позе и глядит на меня… И знаешь, такими печальными глазами, будто знала обо мне что-то такое, мне самому еще неизвестное… Не могу объяснить, почему это меня так пугало, но пугало, да еще как! Каждый раз! Я просыпался с криком, и моя старая нянька обычно говаривала: «Ну вот! Нашему хозяину Дику опять приснилась цыганка!»

— А тебя никогда не пугали настоящие цыганки?

— Никогда и не видел их до одного случая. Вот тоже странно. Я разыскивал своего щенка. Он убежал. Я вышел через садовую калитку и направился по лесной тропинке. Знаешь, мы тогда жили в Новом лесу. Я оказался у опушки, где деревянный мостик над рекой. Около моста стояла цыганка! На голове — красный платок — точь-в-точь как во сне. Тут я испугался! И знаешь, она смотрела на меня… Так же, как будто знала обо мне что-то, чего не знал я, и отчего жалела меня… Кивнув мне, она чуть слышно сказала: «Лучше бы тебе не ходить здесь». Не знаю почему, но я здорово струхнул. Я помчался мимо нее прямо на мостик. Наверное, он был непрочный. В общем, он обрушился, и я оказался в воде. Течение было таким сильным, что я чуть не утонул. Черт возьми, почти тонул! В жизни не забуду. И я чувствовал, что все это из-за цыганки…

— Возможно, хотя она ведь предупреждала тебя?

— Считай, что так. — Дик помолчал, затем продолжил: — Я рассказал тебе об этом сне не потому, что он связан с тем, что случилось, — я даже думаю, никак не связан, — а потому, что с него-то все и пошло. Теперь ты поймешь, что я подразумеваю под этим «цыганским наваждением». Начну с моего первого вечера у Лоэсов. Я тогда только вернулся с западного побережья. Такое удивительное ощущение — я был снова в Англии! Лоэсы — старые приятели моей семьи. Их девочек я не видел с тех пор, как мне было семь лет, хотя их младший брат Артур стал моим закадычным другом, и после его смерти Эстер начала писать мне и высылать газеты. А какие веселые письма она писала! Они здорово ободряли меня. Мне всегда хотелось уметь отвечать ей так же. Я ужасно радовался, что увижу ее. Даже странным казалось, что можно так хорошо узнать девушку только по письмам. Итак, я первым делом направился к Лоэсам. Когда я приехал, Эстер не было, ее ждали к вечеру. За ужином я сидел рядом с Рэчел, но всякий раз, когда я поднимал голову и глядел вдоль длинного стола, меня охватывало странное ощущение. Как будто кто-то наблюдал за мной, и это беспокоило меня. И тогда я увидел ее…

— Увидел кого?

— Миссис Хаворт — вот о ней-то я и рассказываю.

У Макферлейна чуть было не сорвалось: «Я-то думал, об Эстер Лоэс», но он сдержался, и Дик продолжал:

— Было в ней что-то непохожее на других. Она сидела рядом со старым Лоэсом, очень грустная, с опущенной головой. Вокруг ее шеи был повязан вроде как тюлевый шарф. И по-моему, надорванный сзади, потому что время от времени он взвивался у нее над головой как язычки пламени… Я спросил у Рэчел: «Кто чта женщина?.. Та, темноволосая, с красным шарфом». — «Вы имеете в виду Элистер Хаворт? — сказала Рэчел. — У нее красный шарф. Но ведь она блондинка. Натуральная блондинка».

Знаешь, она действительно была блондинкой. С чудесными светлыми золотистыми волосами. Но в тот момент я готов был поклясться, что они темные… Странные штуки вытворяет иногда наше воображение. После ужина Рэчел представила нас, и мы бродили по саду. Мы говорили о переселениях душ…

— Но это вовсе не в твоем духе, Дикки!

— Да, пожалуй. Помню, мы говорили о том, что, бывает, встречаешь человека впервые, а кажется, знаешь его давным-давно. Она еще сказала: «Вы имеете в виду влюбленных?..» Что-то странное было в том, как нежно и горячо произнесла она эти слова. Они напомнили мне о чем-то, но о чем именно, я не мог вспомнить. Разговор продолжался, но вскоре старый Лоэс окликнул нас с террасы и сказал, что приехала Эстер и хочет меня видеть. Миссис Хаворт положила ладонь на мою руку и спросила: «Вы идете туда?» — «Конечно, — ответил я. — Давайте пойдем». И тогда… тогда…

— Что?

— Это может показаться диким, но миссис Хаворт произнесла: «Лучше бы вам не ходить туда…» — Дик помолчал. — Она здорово напугала меня. Даже очень. Я ведь потому и рассказал тебе о своем сне… Потому что, понимаешь, произнесла она это так же тихо, как та, другая, будто знала что-то обо мне, чего не знал я. То не были слова хорошенькой женщины, которой хотелось бы остаться со мной в саду. Она сказала это просто, очень печальным и добрым голосом. Как будто знала о каких-то последствиях… Наверное, я поступил невежливо, но я повернулся и почти бегом бросился к дому. Как будто там ждало спасение. Тогда я понял, что с самого начала боялся ее. И как же я был рад увидеть старину Лоэса! И Эстер рядом с ним!.. — Дик с минуту помолчал, а потам торопливо пробормотал:-Как только я увидел ее, все стало ясно. Я влюбился.

Макферлейн мгновенно представил Эстер Лоэс. Однажды он слышал, как о ней сказали: «Шесть футов и дюйм библейских совершенств». «Точно сказано», — подумал он, вспоминая ее необычный рост в сочетании со стройностью, мраморную белизну лица, изящный с горбинкой нос, черный блеск волос и глаз. Неудивительно, что Дикки, с его мальчишеским простодушием, был сражен. Сердце самого Макферлейна ни разу не зачастило при виде Эстер, хотя он и признавал все великолепие ее красоты.

— А затем, — продолжал Дик, — мы обручились.

— Как, сразу?

— Ну примерно через неделю. И еще две недели понадобилось, чтобы она поняла, насколько ей все это не нужно… — Он горько усмехнулся. — Итак, наступил последний вечер перед моим возвращением на корабль. Я шел из деревни через лес и тут увидел ее, миссис Хаворт то есть. В красном шотландском берете — знаешь, я прямо-таки подпрыгнул! Я ведь рассказывал тебе о своем сне, так что ты поймешь… Некоторое время мы шли рядом… Мы не сказали ни слова, которого нельзя было бы повторить при Эстер, понимаешь?

— Да? — Макферлейн с интересом взглянул на друга. Странно, к чему люди рассказывают о вещах, в которых сами до конца не разобрались!

— И когда я направился обратно к дому Эстер, миссис Хаворт остановила меня. Она сказала: «Совсем скоро вы будете там. Лучше бы вам не спешить так…» Вот теперь я уже знал, что меня ждет нечто ужасное, и… как только я вошел, Эстер встретила меня и сказала, что она передумала, ей действительно все это ни к чему…

Макферлейн сочувственно хмыкнул.

— Ну и что же миссис Хаворт? — спросил он.

— Больше я ее не видел… До сегодняшнего вечера…

— Сегодняшнего?

— Да, на приеме в мужской клинике. Они осматривали мою ногу, поврежденную во время несчастного случая с торпедой. Она немного беспокоила меня в последнее время. Старина-доктор посоветовал сделать операцию — совсем пустяковую. А когда я выходил, то столкнулся с девушкой в красной кофточке поверх халата, которая сказала: «Лучше бы вам не соглашаться на операцию…» И тогда я увидел, что это миссис Хаворт. Она прошла так быстро, что я не успел остановить ее. Я расспрашивал о миссис Хаворт у другой сестры. Но она ответила, что с такой фамилией у них никто не работает… Странно…

— А ты уверен, что это была она?

— О да, понимаешь, она так красива… — Он помолчал и добавил: — Конечно, я пойду на операцию, но… но если я вдруг вытяну не ту карту…

— Что за ерунда!

— Конечно, чушь. Но все же я рад, что рассказал тебе обо всей этой цыганщине… Знаешь, есть в ней еще что-то, если бы я только мог вспомнить…

Устало вздохнув, Мегрэ отодвинулся от своего рабочего стола, за которым сидел облокотись. Завершился семнадцатый час непрерывного допроса Карла Андерсена.

Из окон без занавесок в полдень можно было увидеть толпу продавщиц, модисток и служащих, штурмовавших закусочные на площади Сен-Мишель. После недолгого затишья, к шести часам людские потоки устремились к станциям метро и вокзалам. Вскоре на улицы высыпали праздные гуляки, любители вечернего аперитива…

Сену затянуло легкой дымкой. С тремя баржами на прицепе прошел последний буксир с зелеными и красными сигнальными огнями. Последний автобус. Последний поезд метро. В кинотеатре сняли рекламные щиты, загородили вход решетчатыми створками.

Мегрэ показалось, будто пламя в печке, обогревающей его кабинет, загудело сильнее. Он рассеянно глянул на стол, уставленный пустыми пивными кружками, тарелками с остатками бутербродов.

По мостовой прогрохотала вереница пожарных машин — видимо, что-то загорелось поблизости. Затем была проведена облава: из ворот Префектуры[16] выехал полицейский фургон, который позже прикатил во двор здания предварительного заключения и здесь выгрузил свою добычу…

А допрос все продолжался, не прерываясь. Через каждые час или два, в зависимости от усталости, Мегрэ нажатием кнопки вызывал бригадира Люка, дремавшего в соседнем кабинете. Бригадир тут же появлялся, быстро прочитывал листок с последними записями комиссара и принимал от него эстафету допроса. А Мегрэ, в свою очередь, устраивался на походной кровати, чтобы, набравшись свежих сил, продолжить потом работу.

В Префектуре царило спокойствие. Изредка кого-то приводили в отдел полиции нравов. В частности, около четырех утра один из инспекторов доставил туда торговца наркотиками, приготовлявшего свои снадобья прямо на месте их продажи.

Мглистый белесый туман, повисший над Сеной, с рассветом стал редеть, постепенно рассеялся, и наступивший день озарил пустынные набережные. Коридоры наполнились гулом шагов. В кабинетах, как обычно, начался трезвон телефонов. Захлопали двери. Зашуршали вениками уборщицы.

Мегрэ положил свою перегревшуюся трубку на стол, поднялся и с раздражением, хотя и не без некоторого восхищения, снова оглядел арестованного с головы до ног.

Семнадцать часов такого напряжения! Перед началом допроса у этого человека изъяли шнурки от обуви, пристежной воротничок, галстук, полностью опустошили карманы. Первые четыре часа его заставили стоять посередине кабинета. Вопросы сыпались градом, словно пулеметные очереди.

— Пить хочешь? — Мегрэ допивал четвертую кружку.

На лице арестованного обозначилось бледное подобие улыбки. Он пил жадно, захлебываясь.

— Ты голоден?

Вначале его усадили, потом предложили встать. Семь часов он оставался без еды, а потом, когда он, давясь, уплетал бутерброд, над ним же еще и подтрунивали.

Сменяя друг друга, они допрашивали его вдвоем. У каждого из них наступал перерыв, можно было прикорнуть, расслабиться, хоть на время забыть про этот нескончаемый монотонный допрос. И все-таки они пасовали перед ним, в чем-то ему уступали. Мегрэ пожал плечами, достал из ящика холодную трубку, вытер испарину со лба.

Больше всего его изумляла, пожалуй, не столько физическая и моральная стойкость допрашиваемого, сколько его на редкость изящная манера держаться, своеобразная изысканность, не изменявшая ему ни на минуту.

Вполне светский человек выходит без галстука из комнаты личного обыска, затем, раздетый догола, в окружении доброй сотни профессиональных преступников, проводит битый час в помещениях следственного опознания, его фотографируют анфас и в профиль, сажают на табурет антропометрических измерений, его толкают, какие-то уголовники оскорбительно подшучивают над ним, и, несмотря на все это, он полностью сохраняет самообладание. И если после многочасового допроса он все еще чем-то отличается от первого попавшегося, заурядного бродяги, то это просто чудо.

Карл Андерсен нисколько не изменился. Несмотря на сильно помятый костюм, он все же не утратил той элегантности, какую не часто могут наблюдать сотрудники следственной полиции, элегантности аристократа с едва уловимыми признаками выдержки и непреклонности, с легким оттенком надменности, присущей, главным образом, дипломатической среде.

Он был повыше Мегрэ и широк в плечах, но худощав и гибок, с узкими бедрами. На продолговатом лице выделялись четко очерченные, чуть обескровленные губы.

В левом глазу поблескивал черный монокль.

— Уберите монокль, — скомандовали ему.

Он подчинился с едва заметной улыбкой. За моноклем скрывался стеклянный глаз, неприятно поражавший своей неподвижностью.

— Несчастный случай?

— Да… В самолете…

— Значит, вы участник войны?

— Я датчанин, и мне не пришлось участвовать в войне. Но у меня был собственный туристский самолет, там…

Зрелище искусственного глаза на этом молодом лице с правильными чертами было настолько тягостно, что Мегрэ недовольно пробормотал:

— Можете снова вставить монокль.

Андерсен ни разу не пожаловался, хотя его очень долго держали на ногах, не дали ни поесть, ни попить. Вчера, в сумерках, с места, где он находился, было хорошо видно уличное движение, трамваи и автобусы, переезжавшие мост, багровый закат. Теперь же он наблюдал оживленную картину яркого апрельского утра.

Он по-прежнему держался прямо и непринужденно, и только тонкий и глубокий круг под правым глазом выдавал усталость.

— Вы подтверждаете все свои заявления?

— Я подтверждаю их.

— Понимаете ли вы, что они неправдоподобны?

— Понимаю, но лгать я не могу.

— Вы надеетесь выйти на свободу ввиду отсутствия формальных доказательств?

— Я ни на что не надеюсь…

Он говорил с легким иностранным акцентом, усугубленным утомлением.

— Вы желаете заслушать протокол допроса, прежде чем подписать его?

Он ответил небрежным жестом светского человека, отказывающегося от чашки чаю.

— Тогда резюмирую главное. Три года назад вы прибыли во Францию в сопровождении вашей сестры Эльзы. Месяц вы прожили в Париже. Затем взяли в аренду сельский дом у национальной автострады Париж — Этамп, в трёх километрах от Арпажона. Это место называют перекрестком Трех Вдов.

Легким кивком головы Карл Андерсен подтвердил правильность сказанного.

— Вы прожили там три года, ведя настолько замкнутый образ жизни, что местные жители видели вашу сестру лишь три или четыре раза. Вы купили «ситроен» старого выпуска и сами ездили на арпажонский рынок за провизией. Раз в месяц вы на этой машине отправлялись в Париж.

— Так точно. Чтобы сдавать заказы фирме «Дюма и сыновья», что на улице 4 Сентября.

— Это были эскизы рисунков для обивочных тканей. За каждый эскиз вам платили пятьсот франков. В течение месяца вы изготовляли в среднем четыре эскиза, то есть зарабатывали по две тысячи франков…

Снова кивок в знак подтверждения.

— У вас нет друзей. У вашей сестры нет подруг. В субботу вечером вы легли спать, как обычно, предварительно заперев сестру в ее комнате, соседней с вашей. Объясняете вы это тем, что она будто бы очень боязлива… Допустим… В воскресенье, в шесть часов утра, г-н Эмиль Мишонэ, страховой агент, чей домик находится в сотне метров от вас, входит в гараж и обнаруживает исчезновение своей машины, новенькой шестицилиндровой модели известной марки. На ее месте стоит ваш драндулет…

Андресен не пошевелился, только рука машинально потянулась к пустому карману, где обычно лежала пачка сигарет.

— Г-н Мишонэ, который уже несколько дней кряду только и делает, что по всей округе хвастает своей машиной, думает, что тут чья-то злая шутка. Он идет к вам, видит закрытую решетку ворот, долго и тщетно звонит. Через полчаса он сообщает о своем злоключении в жандармерию, откуда направляют людей в ваш дом. Там они не застают ни вас, ни вашей сестры… Зато в гараже видят автомобиль г-на Мишонэ и в нем, на переднем сиденье, склонившегося на руль мертвого мужчину, убитого выстрелом в упор, в самую грудь… Его документы при нем. Это некто Исаак Гольдберг — брильянтщик из Антверпена…

Продолжая говорить, Мегрэ подбросил в печку дров.

— Жандармерия старается вовсю, связывается с арпажонским вокзалом, где видели, как вы с сестрой сели в первый поезд на Париж… По прибытии этого поезда на вокзал д’Орсэ вас обоих задерживают… Вы все отрицаете…

— Да, отрицаю, будто я убил кого-то…

— Вы также отрицаете знакомство с Исааком Гольдбергом…

— Впервые я увидел его мертвым за рулем не принадлежавшей мне машины, у себя в гараже.

— И вместо того, чтобы оповестить полицию, вы вдвоем с сестрой пускаетесь наутек.

— Я испугался…

— Вам нечего добавить?

— Нечего.

— И вы готовы повторить, что в ночь с субботы на воскресенье ничего не слышали?

— Я очень крепко сплю.

Уже, пожалуй, в пятидесятый раз он слово в слово повторял одни и те же фразы, и Мегрэ, окончательно обессилев, нажал на кнопку сигнального звонка. Через минуту явился бригадир Люка.

— Я скоро вернусь, — сказал Мегрэ.

Разговор Мегрэ со следователем Комелио, которому поручили было дело Андерсена, длился минут пятнадцать. Этот чиновник явно не хотел втягиваться в расследование.

— Вы сами увидите — это окажется одним из тех дел, с какими мы, к счастью, сталкиваемся не чаще, чем раз в десять лет. В них никак не докопаешься до сути… И надо же, чтобы его поручили именно мне… Подробности не вяжутся одна с другой! Взять хотя бы подмену автомобилей. Зачем она? И почему Андерсен не использует для бегства ту машину, что стоит у него в гараже, а вместо этого идет пешком в Арпажон, где садится на поезд? Чего ради на перекрестке Трех Вдов появляется брильянтщик из Антверпена? Уж поверьте мне, Мегрэ, и вас и меня ждет куча неприятностей. Собственно говоря, они уже начались… Освободите его, если хотите. Возможно, вы и правы, полагая, что, коль скоро он выдержал семнадцать часов допроса, то выудить из него еще что-нибудь так просто не удастся…

У комиссара слегка покраснели веки — он слишком мало спал.

— Вы видели его сестру?

— Нет. Когда ко мне привели Андерсена, жандармерия уже увезла девушку домой, чтобы допросить ее на месте происшествия. Там она и осталась. Под стражей, разумеется.

Обменявшись рукопожатием, они расстались. Мегрэ вернулся к себе в кабинет, где Люка без особого интереса наблюдал за арестованным. Тот прижался лбом к оконному стеклу и ждал, не выказывая никакого нетерпения.

— Вы свободны! — отчетливо проговорил Мегрэ, стоя в дверях.

Андерсен даже не вздрогнул. Слабым движением руки он указал на свою оголенную шею, на болтающиеся на ногах туфли без шнурков.

— Ваши вещи вы получите в канцелярии. Вы, естественно, остаетесь в распоряжении правосудия. При малейшей попытке бежать и скрыться я распоряжусь поместить вас в тюрьму Сантэ.

— Что с моей сестрой?

— Вы найдете ее у себя дома.

Датчанин, по-видимому, все же испытывал какое-то волнение, ибо, подойдя к порогу, снял монокль и провел ладонью по глазнице с протезом.

— Благодарю вас, комиссар.

— Благодарить меня не за что.

— Даю вам честное слово — я не виновен…

— А я вас ни о чем не спрашиваю.

Андерсен кивнул. Он ожидал, что Люка сейчас отведет его в канцелярию. Но тут из приемной в кабинет ворвался мужчина, видимо, наблюдавший эту сцену. Изумленный и возмущенный, он напустился на Мегрэ.

— Ах, вот, значит, как!.. Вы отпускаете его на волю?.. Но это же невозможно, комиссар!..

То был г-н Мишонэ, страховой агент, владелец похищенного шестицилиндрового автомобиля. Самовольно вторгшись в кабинет, он снял шляпу и положил ее на стол.

— Я пришел сюда, прежде всего, по поводу моей машины.

Мегрэ, прищурившись, разглядывал этого маленького седеющего человека, одетого с претенциозной элегантностью и поминутно подкручивающего кончики нафабренных усов.

Говоря, он растягивал губы, с нарочитой решительностью жестикулировал и тщательно подбирал слова.

Он был истцом, и правосудию надлежало защищать именно его. Было в нем даже, пожалуй, что-то от героя. Ничто не могло сбить его с толку. Все полицейское управление существовало лишь для того, чтобы слушать его.

— Прошлой ночью у меня был долгий разговор с г-жой Мишонэ, моей супругой, с которой, надеюсь, вы вскоре познакомитесь… Она всецело разделяет мое мнение… Ее отец был, заметьте, учителем гимназии в Монпелье, а мать давала уроки игры на фортепиано… И если я вам говорю это, то… Короче…

Это было его любимым словцом. Он произносил его резко и вместе с тем как бы снисходительно.

— Короче, необходимо возможно скорее принять какое-то решение… Как всякий порядочный человек, как все даже самые богатые люди, включая графа д’Авренвиля, я приобрел новый автомобиль в рассрочку… Я подписал договор на восемнадцать взносов. Заметьте, что я мог заплатить сразу всю сумму наличными, но обездвиживать капитал считаю неразумный. Кстати, граф д’Авренвиль, которого я только что упомянул, поступил так же, приобретая свою новую «испано-сюизу»… Короче…

Мегрэ не шевелился, но шумно дышал.

— Мне никак не обойтись без автомобиля, абсолютно необходимого мне для исполнения моих профессиональных обязанностей… Учтите, что мой район с центром в Арпажоне имеет радиус в тридцать километров… Между тем г-жа Мишонэ всецело согласна со мной в следующем: мы больше не желаем владеть автомобилем, в котором убит человек. Так что теперь дело за правосудием. Оно должно принять необходимые меры для обеспечения нас новой машиной того же типа, что и предыдущая, однако с той лишь небольшой разницей, что на сей раз я предпочел бы цвет бордо. На цену это нисколько не влияет. Заметьте, что моя машина уже прошла обкатку, а посему я буду вынужден…

— Это все, что вы хотели мне сказать?

— Пардон!..

Это тоже любимое словцо Мишонэ.

— Пардон, комиссар! Само собой понятно, что я готов помочь вам всем своим опытом и знанием подробностей здешней жизни… Однако необходимо, чтобы машина срочно…

Мегрэ провел ладонью по лбу.

— Хорошо, г-н Мишонэ, вскоре я навещу вас в вашем доме.

— Ну а как же машина?

— Когда дознание закончится, ваша машина будет возвращена вам…

— Но я говорю вам, что г-жа Мишонэ и я…

— Вот и засвидетельствуйте г-же Мишонэ мое почтение… Всего вам доброго!..

Все это было сказано так быстро, что страхователь не успел выразить свой протест. Он тут же очутился в коридоре, держа в руке шляпу, которую ему незаметно всучили. Какой-то молодой рассыльный бросил ему:

— Сюда, мсье, сюда, пожалуйста! Первая лестница налево… И прямо перед вами выход…

Мегрэ закрыл дверь кабинета и дважды повернул ключ в замке, затем поставил на печку кастрюльку с водой — захотелось крепкого кофе.

Его коллеги полагали, что он работает. Однако его пришлось будить, когда часом позже из Антверпена пришла телеграмма следующего содержания:

В одиннадцать утра зазвонил телефон. Люка докладывал:

— Алло! Нахожусь на перекрестке Трех Вдов. Звоню из гаража, расположенного в двухстах метрах от дома Андерсенов. Датчанин вернулся к себе. Ворота вновь закрыты. Ничего особенного не произошло…

— А сестра?

— Должна быть на месте, но я ее не видел.

— Где труп Гольдберга?

— На вскрытии в арпажонской больнице.

Мегрэ вернулся в свой дом на бульваре Ришар-Ленуар.

— Какой же у тебя измученный вид! — сказала ему жена.

— Приготовь мне чемодан со сменным костюмом и второй парой туфель.

— Ты уезжаешь надолго?..

На плите подогревалось рагу. Окно в спальне было настежь, чтобы как следует проветрилась постель. Г-жа Мегрэ еще не успела вынуть шпильки, которые удерживали крутые завитки ее волос.

— До свидания…

Он поцеловал ее. У выхода она заметила:

— Ты открыл дверь правой рукой…

Это шло вразрез с его привычкой — он всегда отворял дверь левой рукой. Г-жа Мегрэ была суеверна и не скрывала этого.

— Что случилось? Опять какая-нибудь банда?..

— Сам не знаю.

— Ты едешь далеко?

— Еще не выяснил.

— Ты будешь осторожен? Скажи…

Но он уже спускался по лестнице и, полуобернувшись, помахал ей рукой. На бульваре он окликнул такси.

— На вокзал д’Орсэ… Или, впрочем… Сколько стоит рейс в Арпажон?.. Триста франков?.. Но это в оба конца?.. Тогда в путь!

Такие поездки на такси случались редко. Но сегодня он был предельно изнурен, с трудом отгонял сон и чувствовал какое-то странное покалывание в веках.

Ну, а кроме того, что-то, пожалуй, взволновало его. И, конечно, не эпизод с дверью, которую он открыл правой рукой. И не довольно необычный угон машины Мишонэ, найденной в гараже Андерсена с мертвецом за рулем.

Нет, скорее всего, Мегрэ был озадачен личными свойствами этого Карла Андерсена. Все-таки семнадцать часов допроса с пристрастием!.. Матерые бандиты, отчаянные головорезы, перебывавшие во всех полицейских участках Европы, не выдерживали такого испытания.

Быть может, именно поэтому Мегрэ и решился отпустить Андерсена восвояси.

Но когда городок Бур-ля-Рэн остался позади, комиссар, удобно развалясь на заднем сиденье, вопреки одолевающим его раздумьям, забылся крепким сном. Таксист разбудил его уже в самом Арпажоне, у ворот старого рынка под соломенной кровлей.

— В каком отеле хотите остановиться?

— Поезжайте дальше, до перекрестка Трех Вдов…

Начался подъем. На асфальте автострады блестели большие масляные пятна. Вдоль обочин красовались высокие рекламные панно, прославляющие достоинства курортов Виши и Довиль, роскошных отелей, различных марок бензина…

Вот и перекресток. Гараж и перед ним пять красных бензоколонок. Налево, обозначенная указателем, отходит дорога на Авренвиль. А вокруг — насколько хватает глаз — нескончаемые поля.

— Приехали! — сказал шофер.

Здесь было всего три дома. Во-первых, дом владельца бензозаправки, облицованный гипсовой плиткой и, вероятно, возведенный с лихорадочной торопливостью, сугубо по-деловому. У одной из бензоколонок большая спортивная машина с алюминиевым кузовом заправлялась горючим. Два механика ремонтировали грузовичок мясника.

Напротив стоял выстроенный из песчаника дом в стиле виллы, с узким палисадником и решетчатой оградой высотой около двух метров. На медной дощечке значилось: «Эмиль Мишонэ, страхование».

Еще один дом располагался в двухстах метрах отсюда. Из-за высокой стены, окружавшей парк, снаружи можно было увидеть только второй этаж, черепичную крышу и несколько прекрасных деревьев.

С виду эта постройка была не менее чем вековой давности. Во времена оно именно так строились добротные сельские усадьбы. Главное здание дополняли домик садовника, различные службы, птичники, конюшня. По обе стороны крыльца с пятью ступеньками высились бронзовые светильники.

В небольшом цементном бассейне перед домом воды не было. Из трубы с лепным карнизом вилась струйка дыма.

Больше ничего. За полем виднелись крыши ферм, плуг, брошенный у края борозды.

По накатанной дороге, сигналя и обгоняя друг друга, неслись автомобили.

Мегрэ с чемоданом в руке вышел из машины и расплатился с шофером, который, прежде чем пуститься в обратный путь в Париж, остановился у заправочной колонки и пополнил запас бензина.

Люка вынырнул из-за дерева у обочины и направился к Мегрэ, который, увидев своего подчиненного, опустил чемодан на землю. И когда оба уже было решили пожать друг другу руки, послышался нарастающий гул, и внезапно, вплотную к обоим полицейским, на полном газу пронеслась гоночная машина. Задетый ею чемодан отлетел на добрых три метра в сторону.

Разглядеть что-либо не удалось. Автомобиль, оснащённый турбокомпрессором, обогнал телегу с ворохом соломы и скрылся за горизонтом.

Мегрэ нахмурился.

— И много здесь таких проходит?

— Это первая… Готов побожиться — он хотел сбить нас с вами… Скажете нет?

Небо стало пасмурным. В одном из окон виллы Мишонэ дрогнула занавеска.

— Здесь можно где-нибудь переночевать?

— Да, в Арпажоне или в Авренвиле. До Арпажона три километра. Авренвиль поближе. Там есть скромная гостиница, нечто вроде сельского постоялого двора с трактиром.

— Возьми мой чемодан, иди туда и закажи нам комнаты… Еще какие-нибудь сообщения?

— Никаких. Из окон виллы за нами наблюдают. Я только что присматривался к г-же Мишонэ. Довольно объемистая шатенка. Характер у нее, думается, неважный.

— Ты не знаешь, почему это место называют перекрестком Трех Вдов?

— Знаю, навел справки. Название идет от дома, где живут Андерсены. Дом этот был построен еще в революцию. Когда-то здесь, на перекрестке, других построек вообще не было. И вот лет пятьдесят назад в доме, как мне сказали, жили три вдовы — мать и ее две дочки. Матери было уже девяносто, и она совершенно одряхлела, старшей дочери исполнилось шестьдесят семь, младшей — тоже шестьдесят с лишком. Теперь представьте себе: все три старухи одержимы маниакальной скупостью. Они решительно ничего не покупают и питаются только тем, что дают собственный огород и курятник. Ставни на окнах никогда не открываются… Неделями их никто не видит. Старшая дочь сломала себе ногу, о чем местные жители узнают только после ее смерти…

Да, странная история!.. Долго-долго о доме трех вдов нет буквально ни малейших сведений. А люди, конечно, сплетничают, болтают невесть что. Наконец мэр Авренвиля решает выяснить, что же там все-таки творится. Он находит всех троих мертвыми, причем, по всему судя, умерли они, по крайней мере, за десять дней до его прихода! Представляете?.. Мне рассказали, что в те дни пресса подняла немалый шум вокруг события. Кто-то из местных учителей, глубоко взволнованный столь таинственным происшествием, даже написал брошюру, в которой утверждал, будто дочь со сломанной ногой, возненавидев младшую сестру за то, что та сохранила полную подвижность, отравила ее, а заодно и мать… Сама же отравительница, по словам автора брошюры, якобы скончалась впоследствии в непосредственной близости от двух трупов, не будучи в состоянии сдвинуться с места и достать для себя что-нибудь съестное.

Мегрэ вновь посмотрел на этот дом, точнее на его верхний этаж и крышу, затем перевел взгляд на новый коттедж супругов Мишонэ, на еще более новый гараж с авторемонтной мастерской и, наконец, на автомобили, проезжавшие по шоссе со скоростью порядка восьмидесяти километров в час.

— Пойди закажи нам гостиничные номера и возвращайся.

— А вы что собираетесь делать?

Комиссар пожал плечами и прошелся до решетки обители трёх вдов. Дом был просторен, окружен парковым участком в три-четыре гектара, украшенным двумя-тремя десятками великолепных раскидистых деревьев. Аллея, пролегавшая по склону и окаймлявшая лужайку, упиралась одним концом в крыльцо, другим в гараж — перестроенную старую конюшню. В щипце двухскатной крыши сохранился подъемный блок.

Здесь, казалось, все замерло. Кроме тонкого шлейфа дыма, ничто не свидетельствовало о какой бы то ни было жизни за этими подсинёнными занавесками. Начало вечереть, вдали показались силуэты нескольких лошадей, бредущих через поле к ферме.

Мегрэ увидел невысокого человека, прогуливавшегося по шоссе, заложив руки в карманы фланелевых брюк, с каскеткой на голове и трубкой в зубах. Человек запросто подошел к нему, как это принято между деревенскими соседями.

— Кажется, вы руководите следствием?

Мегрэ присмотрелся повнимательней. Рубашка без пристежного воротничка. На ногах шлепанцы. Куртка сшита из добротного английского сукна серого цвета, а на пальце — перстень с огромной печаткой.

— Я владелец бензозаправки и гаража у перекрестка… Вас я заметил еще издали…

На его носу выделялся шрам — след перелома. По-видимому, в прошлом боксер. Даже наверняка. Лицо, словно вылепленное ударами кулаков… Говорил он протяжно, хриплый голос звучал вульгарно и весьма самоуверенно.

— Так что вы думаете об этой истории с машинами?

Он широко осклабился, обнажив ряд золотых зубов.

— Если бы не труп за рулем, то все это чистая умора, прямо обхохочешься! Вам этого не понять. Потому что вы не знаете, что за тип живет напротив. Мосье Мишонэ, как мы его называем. Этот господин, знаете ли, не любит разговаривать с людьми душевно, просто. Он, видите ли, носит вот такие высокие воротнички и, сами понимаете, лакированные туфли. Ну, а уж г-жа Мишонэ — так она, доложу я вам!.. Вы ее еще не видели?.. Гм!.. Эти люди вечно чего-то требуют, вечно все им не так! Придут в жандармерию и давай жаловаться — почему, дескать, машины, что останавливаются у моей заправки, так сильно тарахтят…

Мегрэ смотрел на своего собеседника нейтральным взглядом, не ободряя и не обескураживая его. Он смотрел на него просто и непринужденно, что могло бы смутить любого болтуна, но не производило ни малейшего впечатления на хозяина бензозаправки, за которым среди окрестных жителей прочно закрепилось прозвище «гаражист».

Когда проезжала машина местного булочника, «гаражист» крикнул ему:

— Салют, Клеман! Твой клаксон починили! Возьмешь его у Жожо!

Затем, повернувшись к Мегрэ, предложил ему сигарету и продолжил:

— Значит, несколько месяцев подряд он везде и всюду говорил, что собирается обзавестись новой тачкой, морочил голову всем автоторговцам и мне в том числе. Все добивался скидки. Никто ему никак не мог угодить. Ни один кузов не подходил — то слишком темный, то слишком светлый. Хотел, чтобы машина была цвета бордо, но не слишком бордо и все-таки обязательно бордо. Словом, в конце концов он купил машину у одного моего коллеги в Арпажоне… Проходит несколько дней и вдруг эта машина оказывается в гараже Трех Вдов. Просто обалдеть можно, верно? Я бы дорого дал, чтобы увидеть физиономию Мишонэ в то утро, когда вместо своей «шестерки» он нашел старую колымагу. Жаль убитого, он портит все дело, потому что в конце концов — мертвец есть мертвец, и к таким вещам нужно относиться с уважением. Ведь это надо же!.. В общем, будете проходить мимо меня, зайдите опрокинуть стаканчик, хорошо? Пока что у перекрестка нет бистро… Но со временем будет. Мне бы только найти толкового парня, чтобы взялся за это дело, а деньжат я ему подкину…

Гаражист наконец понял, что его разглагольствования не встречают никакого отклика. Протянув Мегрэ руку, он простился:

— Так, значит, до скорого…

Он удалился тем же размеренным шагом, потом остановился, чтобы переброситься парой слов с каким-то крестьянином в двуколке. За занавесками в доме Мишонэ все время пряталось чье-то лицо. В сгустившихся сумерках местность по обе стороны шоссе казалась однообразной, словно бы застывшей, издалека слабо доносились какие-то шумы, конское ржание, едва слышно звенел колокол на церковной колокольне, отстоявшей от перекрестка Трех Вдов, быть может, на добрую дюжину километров.

Проехал первый автомобиль с включенными фарами, но в предвечернем свете они были едва различимы.

Мегрэ протянул руку к шнурку, свисавшему справа от калитки. В саду раздался густой и мелодичный звон вибрирующей бронзы. Последовала долгая и полная тишина. Дверь на крыльцо не отворилась. Но за домом под чьими-то шагами заскрежетал гравий. В полумраке обозначился высокий силуэт мужчины, бледное лицо, черный монокль.

Карл Андерсен подошел к решетке без видимых признаков волнения и, поклонившись, отпер ее.

— Я предполагал, что вы придете. Вероятно, хотите осмотреть гараж? Прокуратура опечатала его, но вы, надо думать, имеете право…

На нем был тот же костюм, что и в полицейском управлении на набережной Орфевр; костюм был сшит безукоризненно, но уже начал лосниться.

— Ваша сестра здесь?

Было уже не так светло, чтобы Мегрэ мог уловить легкую судорогу, пробежавшую по лицу Андерсена, который невольно вдавил свой монокль поглубже в глазницу.

— Да…

— Я хотел бы увидеть ее.

Недолгое колебание, и снова кивок головы.

— Соблаговолите следовать за мной.

Они обошли дом. Позади него простиралась обширная лужайка. Над ней возвышалась терраса. Все комнаты первого этажа были на одном уровне с террасой и сообщались с ней через высокие остекленные окна-двери.

Ни в одной из комнат не горел свет. В глубине парка шлейфы тумана маскировали стволы деревьев.

— Позвольте показать вам дорогу.

Андерсен распахнул одну из дверей, и Мегрэ вслед за ним вошел в большую гостиную. Дверь осталась открытой, и помещение быстро наполнилось свежим и плотным вечерним воздухом, запахами трав и влажной листвы. В камине, потрескивая и разбрасывая искорки, горело одно-единственное полено.

— Я пойду и позову сестру.

Андерсен не включил свет, будто не замечая, что уже наступил вечер. Оставшись один, Мегрэ медленно зашагал по комнате, остановился перед мольбертом с эскизом, исполненным гуашью. То был набросок рисунка для современной ткани — ярко раскрашенные причудливые цветы.

Но краски и контуры эскиза казались менее странными, нежели обстановка, в которой Мегрэ обнаружил напоминания о трех вдовах, живших здесь в былые времена.

Часть мебели принадлежала раньше, по-видимому, этим женщинам. Комиссар увидел кресла в стиле ампир с облупившейся краской и потертой шелковой обивкой, репсовые занавески, которые, судя по их виду, не снимались с карнизов целых пятьдесят лет.

С креслами контрастировали библиотечные стеллажи из струганых некрашеных досок, сколоченные вдоль одной из стен. На полках стояли книги в мягких обложках — французские, немецкие, английские и, конечно же, датские.

Белые, желтые и разноцветные покрывала никак не сочетались с ветхим пуфом, выщербленными вазами и вконец истоптанным ковром — из его срединной части исчезли последние остатки ворса.

Становилось все темнее. Издалека послышалось мычание коровы. Время от времени тишину нарушало легкое гудение мотора. Постепенно оно усиливалось, по автостраде стремительно проносилась машина, и вскоре шум замирал…

А в самом доме словно все вымерло! Разве что изредка едва слышное царапанье, или потрескивание, или еще какие-то слабые, неопределенные звуки позволяли предполагать здесь что-то похожее на жизнь…

Карл Андерсен вошел первым. Его белые руки чуть подрагивали, выдавая нервное напряжение. Едва перешагнув порог и не сказав ни слова, он на миг задержался около дверей. Затем что-то зашуршало на лестнице…

— Моя сестра Эльза, — объявил он наконец.

Она приблизилась, и ее фигура неясно проступила в полумраке. Эльза двигалась легко и изящно, словно неведомо откуда взявшаяся королева экрана или, лучше сказать, словно некий идеал, о котором грезит юноша.

Казалось, что на ней платье из черного бархата. Во всяком случае, оно было темнее всего остального и на общем фоне выделялось крупным пятном. Последние остатки света, еще рассеянные в воздухе, будто сосредоточились на ее золотистых волосах и на матовом, бледном лице.

— Мне передали, что вы желаете поговорить со мной, комиссар… Только сначала присядьте, пожалуйста…

Она говорила по-французски с иностранным акцентом, более заметным, чем у Карла. Голос ее звучал напевно и снижался на последних слогах слов.

Ее брат стоял перед ней, точно раб перед властительницей, которую он обязан защищать.

Эльза сделала еще несколько шагов и остановилась совсем близко от Мегрэ. Только теперь он заметил, что она одного роста с Карлом. Узкие бедра подчеркивали порывистость ее движений.

— Сигарету!.. — бросила она, обернувшись к брату.

Смущенный и неловкий, он заторопился выполнить ее желание. Она взяла со стола большую зажигалку и щелкнула ею. Несколько секунд красноватое пламя как бы боролось с глубокой синевой ее глаз.

Огонек погас, и темнота сгустилась настолько, что комиссару сделалось немного не по себе. Он попытался нашарить на стене выключатель и, не найдя его, пробормотал:

— Можно попросить вас зажечь свет?

Ему пришлось призвать на помощь всю свою выдержку. Вся эта сценка показалась ему чересчур театральной. Впрочем, театральной ли? Пожалуй, нет. Скорее, она была просто непонятной, таинственной, что ли, как и аромат духов, разливавшийся в воздухе гостиной после появления Эльзы. По меркам обыденной жизни ситуация была и впрямь странной, да и вообще здесь все выглядело весьма необычно.

А этот ее акцент… А эта абсолютная корректность Карла и его черный монокль… А эта смесь роскоши с безвкусным старым хламом… В общем, диковинным казалось все, вплоть до платья Эльзы… Такое платье не увидишь ни на улице, ни в театре, ни на великосветском рауте…

Но в чем же заключалась «тайна» этого платья? Разумеется, в манере Эльзы носить его. А ведь фасон-то был довольно незамысловат: просто ткань плотно облегала тело, даже шею, видны были только лицо и руки.

Андерсен наклонился над одним из столов, снял стекло со старинной керосиновой лампы времен трех старух. Она стояла на фарфоровой ножке, украшенной бронзовым литьем.

Лампа, зажженная в углу гостиной, отбрасывала световой круг диаметром в два метра. Абажур был оранжевый.

— Извините меня, — сказал Андерсен. — Я не заметил, что всё сиденья завалены.

И он разгрузил одно из кресел в стиле ампир от нагроможденных на него книг, которые беспорядочно сложил на ковре. Прямая, стройная и статная, словно изваяние, укутанное в бархат, Эльза курила.

— Ваш брат, мадемуазель, заверил меня, что в ночь с субботы на воскресенье он не слышал ничего необычного. Видимо, у него крепкий сон…

— Очень крепкий, — повторила она, выдохнув немного дыма.

— Вы тоже ничего не слышали?

— Что-нибудь необычное? Нет, не слышала.

Она говорила медленно, переводя на французский фразы, предварительно обдуманные на родном языке.

— Мы живем здесь, у самой автострады. Это вы знаете. В ночные часы движение не уменьшается. Всегда с восьми вечера начинается проезд грузовиков, везущих продукты на парижский крытый рынок. От них много шуму. А по субботам к этому прибавляются туристы, которые на собственных машинах едут к берегам Луары и в леса Солони. Вот и выходит, что поневоле просыпаешься от гула моторов, скрипа тормозов, громких выкриков. И если бы этот дом не был так дешев…

— Вы никогда не слышали о некоем Гольдберге?

— Никогда…

А за окнами все еще не наступала полная ночь. Ярко зеленел газон, и казалось, можно было сосчитать все травинки в отдельности — настолько отчетливо они выделялись.

Парк, хотя и сильно запущенный, все же полностью сохранял гармонию красок и очертаний и напоминал оперную декорацию. Каждая группа деревьев, каждое отдельное дерево, даже каждая ветвь — все здесь было на своем, точно рассчитанном месте. Далекий горизонт за просторными полями и крыша одиноко стоящей фермы довершали эту своеобразную пейзажную симфонию, столь характерную для Иль-Де-Франса[17] и так хорошо знакомую Мегрэ.

Но тут, в гостиной, с ее старинной мебелью и корешками иностранных книг, где произносились непонятные слова, он чувствовал себя непривычно. И вдобавок эти датчане — брат и сестра, в особенности сестра, вносящая во всю ситуацию какую-то диссонирующую нотку…

Нотку сладострастия, похотливости, что ли? Хотя ничего провоцирующего в ее поведении вроде бы и не было. Она оставалась совершенно естественной и в жестах, и в позах…

Но эта естественность или простота не вязалась со всей «декорацией» гостиной. В такой обстановке еще более естественными комиссару показались бы все те же три старые женщины с их столь экстраординарными особенностями и страстями.

— Вы позволите мне осмотреть дом?

Карл и Эльза без колебаний согласились. Он взял со стола лампу, а она уселась в кресло.

— Пожалуйста, пойдемте со мной.

— По-моему, вы обретаетесь главным образом в этой гостиной, правда?

— Да… Я тут работаю, а сестра проводит большую часть дня здесь.

— У вас нет служанки?

— Вы уже знаете, сколько я зарабатываю. Это слишком мало, чтобы позволить себе нанять кого-то в услужение.

— Кто занимается готовкой?

— Я…

Карл ответил просто, без оттенка стыда.

Они дошли до конца коридора, и Карл, открыв боковую дверь, осветил кухню.

— Простите за беспорядок… — нехотя проговорил он.

Но это было больше, чем беспорядок. Кухня являла собой картину полнейшего запустения.

Замызганная донельзя спиртовка, вся в пятнах от убежавшего молока, различных соусов и жиров, стояла на столе, покрытом изодранной клеенкой. Огрызки хлеба, съеденный наполовину эскалоп на сковородке, поставленной прямо на стол. В мойке — груда грязной посуды.

Когда они вернулись в коридор, Мегрэ заглянул в гостиную, уже ничем не освещенную. Светилась только горящая сигарета Эльзы.

— Мы не пользуемся ни столовой, ни малой гостиной — и та и другая расположены со стороны фасада. Желаете посмотреть?

Лампа осветила довольно приличный паркет, тесно сдвинутую мебель, рассыпанный по полу картофель. Ставни были закрыты.

— Наши комнаты наверху…

По широкой лестнице они пошли наверх. Одна ступенька жалобно скрипнула. Мегрэ ощутил аромат духов, усиливающийся по мере подъема.

— Вот моя комната, — сказал Карл.

Простой волосяной матрац, брошенный прямо на пол, заменял диван. Элементарный туалетный столик. Большой шкаф в стиле эпохи Людовика XV. Пепельница, до краев заполненная окурками.

— Вы много курите?

— Да, по утрам, когда читаю, в постели… Тут я выкуриваю десятка три сигарет…

Указав на дверь прямо напротив, Карл выпалил:

— А вот это комната моей сестры…

Но он не открыл ее, Мегрэ сам повернул круглую ручку и отворил эту дверь. На лице Карла обозначилось недовольство.

Он по-прежнему держал в руке керосиновую лампу, однако явно не желал подойти к комнате Эльзы и осветить ее. Запах духов был здесь настолько одуряющим, что перехватывало дыхание.

Во всем доме не было и намека на какой-то стиль, на порядок и уж менее всего на роскошь. Стойбище, где люди пользуются случайными остатками старины…

Но Мегрэ интуитивно догадался, что комната, куда он сейчас войдет и где заиграли светотени, подобна оазису. В ней, вероятно, тепло, мягко и вообще очень уютно.

Шкуры различных зверей полностью скрывали паркет. Особенно хорошо смотрелась пышная тигровая шкура, брошенная у кровати из эбенового дерева, обитого черным бархатом. На бархате — смятое шелковое белье.

Андерсен незаметно, не выпуская из рук лампу, прошел в глубь коридора, и Мегрэ последовал за ним.

— У нас есть еще три незанятое комнаты.

— Значит, только комната вашей сестры выходит окнами на шоссе?..

Карл не ответил и жестом показал узкую лестницу.

— Это лестница черного хода. Мы ею не пользуемся. Если хотите посмотреть гараж…

В пляшущем свете лампы они спустились друг за другом на первый этаж. Единственной светящейся точкой в гостиной все еще был красный огонек сигареты.

Теперь, благодаря лампе Андерсена, здесь стало светло. Эльза, полулежа в кресле, устремила равнодушный взгляд на обоих мужчин.

— Карл, неужели вы так и не предложили комиссару чашку чаю?

— Благодарю, мадемуазель, я никогда не пью чай…

— А я бы выпила… Может, вас устроит виски?.. Или… Карл, прошу вас…

И Карл, смущаясь и суетясь, поставил лампу на стол, включил небольшую электроплитку, стоявшую под серебряным чайником.

— Что позволите предложить вам, комиссар?

Мегрэ не знал, чему приписать свое беспокойство. Здесь царил своеобразный, интимный беспорядок. На мольберте пестрел эскиз — распустившиеся крупные цветы с фиолетовыми лепестками.

— Итак, — сказал он, — сперва кто-то похитил автомобиль г-на Мишонэ. В нем убили Гольдберга, после чего перегнали в ваш гараж. А ваш автомобиль переправили в гараж страхового агента…

— Непостижимо, не правда ли?

Эльза произнесла эти слова мягким напевным голосом и закурила новую сигарету.

— Мой брат говорил, что нам предъявят обвинение, ибо покойника нашли у нас. Он даже хотел бежать. Но я не захотела… Я уверена, все поймут, что если бы мы действительно совершили убийство, для нас не имело бы никакого смысла…

Она осеклась и посмотрела на Карла. Тот что-то искал в углу гостиной.

— Так как же, Карл, вы ничем не угостите комиссара?

— Прошу прощения… Но я выяснил, что у нас не осталось ни капли…

— Вы, конечно, остаетесь верны себе! Ни о чем не подумаете заранее… Придется вам извинить нас, господин…

— Мегрэ.

— Господин Мегрэ… Мы употребляем очень мало спиртного и…

Из парка донесся шум шагов. Выглянув за окно, Мегрэ узнал силуэт бригадира Люка, шедшего к нему.

— Что скажешь, Люка?

Мегрэ стоял на пороге стеклянной двери-окна, распахнутой на террасу. Позади осталась беспокойная атмосфера гостиной, перед ним лицо Люка смутно белело на фоне тенистой свежести парка.

— Да ничего особенного, комиссар… Просто я искал вас…

И Люка, слегка конфузясь, попытался заглянуть через плечо комиссара внутрь гостиной.

— Ты снял номер для меня?

— Снял… На ваше имя получена телеграмма. Сегодня ночью г-жа Гольдберг прибудет сюда на машине.

Мегрэ обернулся. Андерсен, чуть опустив голову, казалось, чего-то ждал. Эльза курила и нетерпеливо покачивала ногой.

— Завтра я снова приду допрашивать вас. Это Вне всяких сомнений, — объявил им Мегрэ. — Мое почтение, мадемуазель…

Эльза вежливо, но вместе с тем как-то снисходительно кивнула ему. Карл вызвался проводить обоих сотрудников полиции до ворот.

— Вы не осмотрите гараж?

— Завтра.

— Послушайте, комиссар… Быть может, мое предложение покажется вам подозрительным. Прошу вас располагать мною, как вам заблагорассудится, если, конечно, по-вашему, я смогу быть хоть чем-нибудь полезен. Я не забываю о своем иностранном происхождении, кроме того, понимаю, что самые тяжкие обвинения могут быть адресованы только мне. Что ж, для меня это лишний повод сделать все, пусть даже невозможное, для обнаружения истинного убийцы… И, пожалуйста, не сердитесь на меня за все мои оплошности…

Мегрэ пристально посмотрел ему в глаза. Его удивил печальный зрачок, медленно отклонившийся в сторону. Карл Андерсен запер решетчатые ворота и направился обратно к дому.

— Чем же ты озабочен, Люка?

— Да все никак не успокоюсь… Я уже довольно давно возвратился из Авренвиля и не пойму, почему перекресток стал производить на меня прямо-таки гнусное впечатление…

Они шли в темноте по обочине шоссе. Автомобили проезжали лишь изредка.

— Я пытаюсь мысленно реконструировать преступление, — продолжил он. — И чем больше о нем думаешь, тем более ошеломляющей представляется вся эта драма.

Они поравнялись с виллой Мишонэ. Ее можно было считать как бы одной из вершин треугольника, два других угла которого образовывались, с одной стороны, гаражом с бензозаправкой, с другой — особняком Трех Вдов.

От бензоколонок до жилища Мишонэ — сорок метров, а от него до Андерсенов — сто метров. Их связывает ровная, отполированная шинами лента шоссе, окаймленная, с обеих сторон высокими деревьями, словно река береговыми обрывами.

Со стороны Трех Вдов не было никаких огней. У страхового агента слабо светились два окна. Темные занавески пропускали лишь узкую полоску света, которая то расширялась, то сходила на нет, и, следовательно, у окна кто-то стоял и смотрел наружу, то и дело раздвигая занавески на уровне человеческого роста.

Со стороны заправки выделялись белые рекламные диски на бензоколонках, а немного поодаль, перед открытыми воротами авторемонтной мастерской, откуда слышались удары молота, на асфальте лежал резкий в своей яркости световой прямоугольник.

Оба остановились, и Люка — один из самых давних сотрудников Мегрэ — пояснил:

— Значит, прежде всего: Гольдберг так или иначе должен был добраться до этого места. Вы не видели его труп в этампском морге?.. Не видели?.. Мужчина примерно сорока пяти лет с отчетливо выраженной иудейской внешностью. Невысокий, коренастый, с тяжелой нижней челюстью и упрямым лбом, над которым, как у барашка, курчавятся волосы… Роскошный костюм. Дорогое белье с монограммами. Человек, привыкший жить на широкую ногу, приказывать, тратить, не считая… На лакированных туфлях никаких следов грязи или пыли. Так что если даже он приехал в Арнасон на поезде, то расстояние в три километра, отделяющее нас от города, он не прошел пешком. Думается, он приехал сюда из Парижа или, быть может, из Антверпена на машине… Врач утверждает, что к моменту смерти — а она была мгновенной — он уже успел переварить обед. С другой стороны, в его желудке обнаружено довольно много шампанского и жареного миндаля… В Арпажоне в ночь с субботы на воскресенье ни один из владельцев гостиниц и ресторанов не продавал шампанское, а уж что до жареного миндаля, то, уверен, хоть весь город обойдите, не найдете его…

По шоссе со скоростью не более пятидесяти километров в час с оглушительным лязгом проехал грузовик с металлоломом.

— Теперь, комиссар, взгляните на гараж Мишонэ. Этот страховой агент обзавёлся автомобилем всего только год назад. Сначала приобрел какую-то старую развалину и, не имея гаража, держал ее в дощатом сарае. Сарай стоит прямо у шоссе и запирается на висячий замок… С тех пор Мишонэ так и не удосужился построить гараж и, значит, завладеть его новой «шестеркой» можно было только в этом сарае. Затем надо было перегнать ее к дому Трех Вдов, открыть ворота, открыть гараж, выгнать оттуда старую машиненку Андерсена и поставить на ее место вполне приличный автомобиль Мишонэ… Вдобавок ко всему еще пришлось усадить Гольдберга за руль и убить его выстрелом в упор… Но никто ничего не слышал!.. Ни у кого нет алиби! Не знаю, каковы ваши впечатления, совпадают ли они с моими, но вот я только что, то есть уже поздно вечером, вернулся из Авренвиля и чувствую себя начисто вышибленным из колеи, понимаете?.. И я подумал — дело дрянь, все тут ненормально и, так сказать, пронизано коварством… Наконец, добрался до ворот дома Трех Вдов, зная, что вы здесь. Стал присматриваться. Фасад — по-прежнему темный, но в саду мне почудилось какое-то желтоватое свечение… И пусть звучит совсем по-идиотски, не спорю, однако — честно говорю — мне стало страшно… За вас мне стало страшно… Не оборачивайтесь слишком быстро! Г-жа Мишонэ, прямо как в засаде, притаилась за своими занавесками… Может, я и ошибаюсь, но готов поклясться — половина водителей проезжающих здесь машин наблюдают за нами по специальному заданию…

Мегрэ обвел взглядом треугольник. Поля исчезли из виду, их окутала мгла. Впереди бензозаправки от автострады ответвлялась дорога на Авренвиль. В отличие от главной магистрали, она не была обсажена деревьями, но вдоль одной ее обочины вереницей тянулись телеграфные столбы.

Примерно в восьмистах метрах светилось несколько огней — первые дома деревни.

— Шампанское и жареный миндаль, — пробормотал Мегрэ.

Он медленно двинулся вперед, остановился, точно праздный гуляка, перед мастерской у бензозаправки, где, освещенный слепящим светом дуговой лампы, слесарь-механик в рабочем комбинезоне менял колесо у какого-то автомобиля.

Здесь была и мастерская технического обслуживания, и гараж. В нем размещалось около десятка машин, сплошь подержанные и устаревшие. Одна из них — без колес и без двигателя, только шасси и каркас кузова — свисала на цепях, прикрепленных к талям.

— Пойдем, Люка, поужинаем. Во сколько должна приехать г-жа Гольдберг?

— Не знаю. Вроде бы вечером…

Авренвильский трактир был пуст. Оцинкованная стойка, несколько бутылок, большая печка, бильярд уменьшенного образца с бортами, твердыми, как камень, и продырявленным сукном. Около печки рядышком лежали собака и кот.

Хозяин прислуживал лично, а в кухне, видной из зала, его жена жарила эскалопы.

— Как зовут владельца гаража и ремонтной мастерской у перекрестка? — спросил Мегрэ хозяина и отправил в рот сардинку — другой закуски в трактире не было.

— Это г-н Оскар… Еще его называют «гаражист».

— И давно он обосновался в этих краях?

— Лет восемь тому… или, может, десять… У меня, видите ли, двуколка и лошадь… Машины нет… Так что…

И хозяин продолжал выполнять свои обязанности, впрочем, без особого усердия. Разговорчивостью он не отличался, и даже в его взгляде чувствовались скрытность и настороженность.

— А г-н Мишонэ?

— А, это страховой агент…

Больше он ничего не добавил и спросил:

— Вы будете пить белое или красное?

Затем долго извлекал кусочек пробки, упавший в бутылку, и, не добившись успеха, перелил скверное винцо из виноградных выжимок в другой сосуд.

— А что скажете про людей из дома Трех Вдов?

— Их я, кажется, вообще никогда не видел… Во всяком случае, даму, а там вроде бы живет какая-то дама… И, кроме того, национальная автострада — это ведь уже не Авренвиль…

— Хорошо прожарились? — крикнула его жена из кухни.

Наконец Мегрэ и Люка умолкли, и каждый предался собственным раздумьям. К девяти часам, после двух-трех рюмок синтетического кальвадоса, они вновь выбрались на автостраду. Немного походили туда и обратно и зашагали к перекрёстку.

— Что-то г-жа Гольдберг все не едет, — заметил Люка.

— Хотел бы я знать, чего это ради ее покойный супруг притащился сюда… Шампанское и жареный миндаль!.. Скажи, в его карманах нашли брильянты?

— Нет. В них ничего не было. А в бумажнике нашли две купюры по тысяче франков и несколько франков отдельно.

Гараж был все еще освещен. От внимания Мегрэ не ускользнуло, что жилой дом г-на Оскара стоял не у обочины, а позади мастерской, которая загораживала его со стороны шоссе, откуда окна дома не были видны.

Механик в комбинезоне закусывал, примостившись на подножке одной из машин. И вдруг из придорожного мрака, в считанных шагах от Мегрэ и Люка, вынырнул сам «гаражист» — г-н Оскар.

— Добрый вечер, господа!

— Вечер добрый… — нехотя процедил Мегрэ.

— Какая чудесная ночь! Если и дальше так пойдет, то на пасху у нас будет преотличная погода.

— Скажите-ка, — грубо прервал его лирику комиссар, — ваша лавочка открыта всю ночь?

— Не то чтобы открыта, но просто на ночь всегда остается сторож. Он спит на раскладушке. Ворота заперты. А постоянные клиенты, ежели им что понадобится, приходят и звонят.

— Много ли машин проходит в ночное время?

— Не сказать, что много, но все-таки… Идут грузовики с продовольствием для парижского рынка. Наш район славится ранними овощами, особенно кресс-салатом. Его выращивают в проточной воде… И иной раз кому-то нужно дозаправиться. Или требуется мелкий ремонт… Не зайдете ли выпить чего-нибудь?

— Благодарю, нет.

— Напрасно отказываетесь… Но не буду настаивать… Скажите, а вы уже разобрались в этой истории с автомобилем? А то ведь г-н Мишонэ этого так не оставит. Он заболел этим делом!.. Не успокоится! Особенно если ему сразу не дадут другую «шестерку».

Вдали возникли и, приближаясь, стали увеличиваться слепящие фары. Гудение мотора на высокой ноте… Машина пронеслась.

— Это врач из Этампа. Ездил на консилиум в Арпажон. А тамошний доктор, видать, задержал его на ужин.

— Вы что же — узнаете любую проезжающую машину?

— Во всяком случае, многие… Вот смотрите! Видите фары? Это везут кресс-салат в Париж. На рынок. Этот шофер всегда включает дальний свет и обязательно едет по середине проезжей части. В общем, занимает всю ширину дороги… Эй, Жюль! Здорово!..

Из высокой кабины провожающего грузовика послышалось ответное приветствие, и тут же перед глазами появился удаляющийся красный огонек, быстро растворившийся в ночи.

Где-то далеко прополз пассажирский поезд — светящаяся гусеница в хаосе темноты.

— Это экспресс. Значит, сейчас двадцать один час тридцать две минуты… Так вы действительно не хотите выпить?.. Эй, Жожо! Кончишь ужинать — проверь третью бензоколонку, она чего-то барахлит…

И еще одна пара фар. И вновь промчалась машина… Опять не мадам Гольдберг.

Мегрэ непрерывно курил. Оставив г-на Оскара перед его гаражом, он принялся расхаживать взад и вперед. Люка следовал за ним и вполголоса разговаривал с самим собой.

В доме Трех Вдов — ни одного освещенного окна. Раз десять Мегрэ прошел мимо решетчатых ворот и всякий раз устремлял взгляд в сторону окна комнаты Эльзы.

Затем смотрел на новехонькую, но лишенную всякого стиля виллу Мишонэ с воротами из полированного дуба и смешным, несуразным садиком.

Еще раз взглянул на гараж, на механика, занятого починкой бензоколонки, на г-на Оскара, который, засунув руки в карманы брюк, давал механику советы.

Грузовик, следовавший из Этампа в направлении Парижа, остановился для заправки. На груде овощей возлежал сопровождающий груз спящий человек. Этот рейс он совершал еженощно в одни и те же часы.

— Тридцать литров!

— Как жизнь?

— Ничего, живем!

Механик залил бензин, завернул пробку, шофер со скрежетом включил передачу… Набрав скорость, машина скрылась на спуске перед въездом в Арпажон.

— Она уже не приедет, — вздохнул Люка. — Вероятно, решила переночевать в Париже…

Еще три раза они прошагали туда и обратно по стометровому отрезку у перекрестка, после чего Мегрэ внезапно свернул на Авренвиль. Дойдя до трактира, он обнаружил, что огни, кроме одной лампочки, погашены, в зале никого нет.

— По-моему, сюда едет машина…

Оба оглянулись. В самом деле, лучи фар сверлили темноту. Машина катила к деревне. Свернув с шоссе, водитель подъехал к гаражу и затормозил. Послышался его голос:

— Спрашивает, как ехать дальше, — сказал Люка.

Автомобиль вновь тронулся и стал приближаться, высвечивая телеграфные столбы. Мегрэ и Люка попали в световой конус. Они стояли прямо перед входом в трактир.

Бесшумно сработали тормоза. Из машины вышел шофер и открыл заднюю дверцу.

— Это точно здесь? — спросил женский голос изнутри.

— Да, мадам, мы приехали в Авренвиль. И вот посмотрите — над дверью еловая ветка.

Из машины высунулась женская нога в шелковом чулке. Нога ступила на асфальт. На этой даме, надо думать, меховое манто, почему-то мелькнуло в голове у Мегрэ, и он шагнул навстречу вновь прибывшей.

В этот момент грянул выстрел, женщина вскрикнула, головой вперед рухнула на землю, сильно разбила при этом лицо и, скорчившись, неподвижно замерла. Через мгновение одна ее нога дернулась и тут же судорожно распрямилась.

Комиссар и Люка переглянулись.

— Займитесь ею! — бросил Мегрэ и побежал.

Какие-то секунды уже были упущены. Огорошенный шофер словно прирос к месту. На втором этаже гостиницы, над трактиром, открылось окно.

Стреляли с поля, справа от дороги. Продолжая бежать, Мегрэ достал из кармана револьвер. Что-то ему слышалось — мягкие шаги по глинистой почве. Но он ничего не видел из-за автомобильных фар, которые ярко высвечивали прилегающий участок, подчеркивая царившую вокруг непроглядную тьму.

Обернувшись, он крикнул:

— Фары!

Никакого впечатления. Он крикнул вновь:

— Фары!

И тут был допущен совершенно катастрофический промах. Шофер — или Люка — направил поворотную фару-искатель прямо на комиссара. Выхваченная из мрака его бегущая фигура и отбрасываемая ею огромная черная тень обозначились на фоне вспаханного поля.

Убийца находился, по-видимому, где-то дальше — или левее или правее — во всяком случае, вне этого светового круга.

— Выключите фары, разрази вас!.. — теперь уже заорал Мегрэ, в бешенстве сжимая кулаки. Он бежал зигзагами, как преследуемый заяц. При таком освещении глазомер неизбежно искажается, из-за чего ему вдруг показалось, будто до бензозаправки менее ста метров.

Затем, совсем близко, показалась чья-то фигура и раздался уже знакомый хриплый голос:

— В чем дело?..

Разъяренный, униженный своим глупым положением, Мегрэ остановился как вкопанный, оглядел Оскара с головы до пят, обратив при этом внимание на отсутствие следов грязи на его домашних туфлях.

— Вы никого не видели?

— Нет, только водитель одной машины спросил дорогу на Арпажон.

Далеко на автостраде, в направлении Арпажона, комиссар увидел красный сигнальный огонек.

— А что это за машина?

— Грузовик с овощами для Парижа.

— Он останавливался здесь?

— Ненадолго. Залили двадцать литров…

Там, около трактира, казалось, шла какая-то непонятная возня, луч фары-искателя продолжал шарить по пустынному полю. Вдруг Мегрэ увидел виллу супругов Мишонэ. Тут же он пересек дорогу, подошел к воротам и позвонил.

Отворилось небольшое смотровое оконце.

— Кто там?

— Комиссар Мегрэ… Я хотел бы поговорить с г-ном Мишонэ.

Изнутри сняли цепочку, сдвинули два засова. В замке раздались щелчки. И вот перед Мегрэ возникла г-жа Мишонэ, беспокойная, даже взволнованная. Украдкой, словно преодолевая себя, она быстро, в обе стороны, оглядела дорогу.

— Вы его не видели?

— А разве он не дома? — с проблеском надежды буркнул Мегрэ.

— Я хочу сказать… Не знаю… Я… Только что кто-то стрелял, вы не слышали?.. Однако входите!..

Это была женщина лет сорока с крупными чертами лица, непривлекательная на вид.

— Мой муж вышел ненадолго, чтобы…

Слева, сквозь открытую дверь, Мегрэ увидел столовую и неприбранный стол.

— Давно ушел?.

— Не скажу точно… Может, полчаса назад.

Что-то зашевелилось на кухне.

— У вас есть служанка?

— Нет… Может быть, это кошка…

Комиссар открыл дверь на кухню и увидел самого г-на Мишонэ, вошедшего в дом из сада, через черный ход. К его ботинкам прилипли тяжелые комья грязи. Он вытирал пот со лба.

В наступившей тишине мужчины на мгновение оцепенели и уставились друг на друга.

— Сдать оружие! — скомандовал Мегрэ.

— Что сдать?..

— Ваше оружие, быстро!

Страховой агент протянул ему небольшой револьвер, который извлек из кармана брюк. Но в барабане был полный комплект — шесть патронов, а ствол был холодным.

— Откуда вы пришли?

— Оттуда.

— Что вы называете «оттуда»?

— Не бойся, Эмиль!.. Они не посмеют причинить тебе зла, — вмешалась г-жа Мишонэ. — В конце концов, это уж слишком… Между прочим, супруг моей сестры — мировой судья в Каркасоне!..

— Минутку, мадам! Я разговариваю с вашим мужем… Вы прибыли из Авренвиля… Зачем вы туда отправились?

— Из Авренвиля?.. Я?..

Он дрожал. Он тщетно старался не терять самообладания. Но его изумление не было наигранным.

— Клянусь вам, я пришел оттуда, из дома Трех Вдов… Мне захотелось самому последить за ними, потому что…

— Так вы не ходили в поле?.. И ничего не слышали?

— Значит, это был выстрел?.. И кто-то убит?..

Его усы обвисли. Он посмотрел на свою жену, как ребенок смотрит на мать в минуту опасности.

— Клянусь вам, комиссар, клянусь…

Вдруг он топнул ногой, а из его глаз выкатились две слезы.

— Это просто неслыханно! — вскипел он. — Сперва угоняют мою машину! Потом в нее заталкивают труп и не хотят вернуть ее мне… Мне, трудившемуся целых пятнадцать лет, чтобы заработать на нее!.. И после всего меня же еще и обвиняют в…

— Замолчи, Эмиль! Лучше я с ним поговори…

Но Мегрэ не дал госпоже Мишонэ собраться с мыслями.

— Есть в вашем доме другое оружие?

— Только этот револьвер. Мы его купили во время строительства нашей виллы, и, кроме того, в нем до сих пор те же самые патроны, которыми его зарядил владелец оружейного магазина.

— Вы сейчас вернулись из дома Трех Вдов?

— Я боюсь, как бы опять не угнали мою машину. Вот почему я сам решил заняться расследованием. В общем, я проник к ним в парк, точнее, взобрался на стену…

— Вы их видели?

— Кого? Этих двоих, что ли? То есть Андерсенов — брата и сестру? Конечно, видел! Они у себя, в гостиной. Ссорятся.

— Вы вышли из дома, когда услышали выстрел?

— Да… Но я не был уверен, что это именно выстрел… Думал, может, только почудилось… Вообще, я, конечно, встревожился.

— А кого-нибудь еще вы видели?

— Больше никого.

Мегрэ направился к двери. Едва он ее открыл, как увидел «гаражиста» Оскара, подходившего к порогу.

— Комиссар, ваш коллега послал меня сюда сказать вам, что эта женщина умерла… Мой механик поехал в Арпажон — известить тамошнюю жандармерию. Он должен привезти врача… А теперь позвольте мне уйти. Я не могу оставлять свой гараж без всякого присмотра.

А вдали, в Авренвиле, по-прежнему был виден мертвенный свет фар, освещавших стену трактира. Там же вырисовывался контур автомобиля, вокруг которого сновали какие-то тени.

Опустив голову, Мегрэ медленно шел по полю, где уже проклевывались побеги озимой пшеницы, окрашивая землю в бледно-зеленый цвет.

Утреннее солнце поднялось высоко, воздух дрожал от пении невидимых птиц. В Авренвиле, у входа в местный трактир, стоял Люка. Он ожидал представителя прокуратуры и заодно как бы нес караульную службу у машины, которая доставила сюда г-жу Гольдберг и была взята ею напрокат в Париже, где-то около площади Оперы.

Жену антверпенского брильянтщика положили на железную кровать в комнате на втором этаже. После ночного врачебного осмотра ее труп оставался полуобнаженным, и его накрыли простыней.

Начинался прекрасный апрельский день. Приглядываясь к следам ночных событий, Мегрэ не спеша шел по тому самому полю, где несколькими часами раньше, ослепленный фарами, тщетно пытался обнаружить и задержать убийцу. Невдалеке два крестьянина грузили на телегу свеклу, наваленную конусом. Лошади терпеливо ждали.

Два ряда деревьев, высаженных вдоль национальной автострады, рассекали пейзаж надвое. Бензоколонки сверкали на солнце красным лаком.

Мегрэ покуривал трубку, и его лицо выражало то ли упрямство, то ли, пожалуй, угрюмость. Судя по отпечаткам обуви на поле, г-жа Гольдберг была убита пулей, выпущенной из карабина, ибо убийца не подходил к гостинице и трактиру ближе чем на тридцать метров.

То были следы мужской обуви среднего размера на подошве без гвоздей. Следы складывались в дугу и вели к перекрестку Трех Вдов. Эта дуга проходила на примерно одинаковом удалении от дома Андерсенов, виллы Мишонэ и гаража-мастерской Оскара.

Короче, все это вместе взятое не доказывало ровно ничего, не вносило в расследование ни одного нового элемента, и Мегрэ, выйдя на дорогу, в сильном раздражении сильнее обычного стиснул трубку в зубах.

У входа в мастерскую он увидел «гаражиста», как обычно засунувшего руки в карманы чрезмерно просторных брюк. На его простоватом лице застыла откровенно глупая улыбка.

— Уже на ногах, комиссар? — крикнул он через дорогу.

В тот же момент между мастерской и Мегрэ остановилась машина — это был «ситроен» Андерсена.

Датчанин сидел за рулем в перчатках, в мягкой шляпе и с сигаретой во рту. Он приподнял шляпу.

— Комиссар, позвольте сказать вам пару слов. — Затем опустил стекло дверцы и со свойственной ему корректностью добавил:

— Прошу вас при любых условиях разрешить мне съездить в Париж… Я надеялся встретить вас именно здесь и, как видите, не ошибся… Скажу вам, что вынуждает меня к этой поездке. Сегодня пятнадцатое апреля. Фирма «Дюма и сыновья» должна выплатить мне гонорар за очередную работу. И сегодня же мне необходимо внести арендную плату за следующий квартал.

Он виновато улыбнулся.

— В общем, дело, конечно, довольно банальное, но для меня оно весьма важно. Нужны деньги…

Карл ненадолго снял свой черный монокль, чтобы понадежней вправить его в глазную впадину. Мегрэ отвернулся, не желая встретить застывший «взгляд» стеклянного глаза.

— А ваша сестра?

— Вот о ней-то я как раз и хотел вам сказать… Не будет ли это слишком с моей стороны, если я попрошу вас распорядиться, чтобы за домом время от времени велось наблюдение?

Три машины темных расцветок, следуя из Арпажона, поднимались вверх по косогору. Доехав до поворота на Авренвиль, они свернули туда.

— Что это за машины? — спросил Карл.

— Прокуратура… Г-жу Гольдберг убили сегодня ночью, когда она выходила из автомобиля перед входом в трактир.

Мегрэ внимательно следил за реакцией Андерсена. По ту сторону шоссе г-н Оскар, не торопясь, прогуливался около своего гаража.

— Убита!.. — повторил Карл и с внезапной нервозностью добавил: — Послушайте, комиссар! Я обязательно должен поехать в Париж. Я не могу оставаться без гроша, особенно в день, когда поставщики предъявляют мне счета. Но мне очень хочется сразу по возвращении помочь вам разоблачить виновного… Это вы мне позволите, не так ли?.. Точно я ничего не знаю. Но у меня предчувствие… Как бы это выразиться?.. Я догадываюсь о возможных кознях…

Ему пришлось поставить свою машину поближе к тротуару — какой-то грузовик, шедший из Парижа, сигналил, требуя проезда.

— Ладно, езжайте! — сказал Мегрэ.

Карл кивнул, закурил новую сигарету, включил скорость, и его ветхий автомобильчик тронулся с места, спустился по склону и начал медленно преодолевать противоположный подъем.

Три темные машины остановились у въезда в Авренвиль, и около них замелькали силуэты людей.

— Ну как, не желаете опрокинуть рюмочку?

Нахмурив брови, Мегрэ посмотрел на улыбающегося «гаражиста», который, нисколько не робея, еще раз предложил ему выпить.

Комиссар зашагал к дому Трех Вдов, набивая на ходу трубку. В кронах высоких деревьев сновали и щебетали птицы. Ему пришлось пройти мимо виллы Мишонэ.

Окна были открыты. На втором этаже, в спальне, он заметил г-жу Мишонэ в чепчике. Подойдя к окну с ковриком в руках, она перегнулась через подоконник и принялась вытряхивать пыль.

На первом этаже страховой агент в рубашке без воротничка, небритый и нечесаный, мрачно и как-то отрешенно глядел на дорогу, куря при этом пенковую трубку с чубуком из вишневого дерева. Заметив комиссара, он не приветствовал его, притворился, будто набивает трубку и всецело озабочен этим занятием.

Немного времени спустя Мегрэ позвонил у ворот решетки дома Андерсенов. Минут десять кряду он тщетно звонил снова и снова. Все ставни оставались наглухо закрытыми. Не было слышно ничего, кроме неумолчного щебетания птиц, которые превратили каждое дерево в какой-то свой, предельно взбудораженный, мирок.

Наконец Метрэ, пожав плечами, достал из кармана набор отмычек, выбрал подходящую, и через две-три секунды язычок замка сработал. Как и накануне, комиссар обошел строение и очутился у остеклённых дверей-окон гостиной.

Он постучался. Не дождавшись ответа, заворчал и решительно вошел в гостиную, где обратил внимание на открытый патефон с пластинкой на диске.

Зачем он завел патефон? На это он и сам не смог бы ответить. Заскрипела игла, и зазвучало аргентинское танго в исполнении оркестра. Комиссар поднялся вверх по лестнице.

Комната Андерсена на втором этаже была открыта. Около платяного шкафа Мегрэ заметил пару обуви, несомненно, только что начищенную до блеска. Рядом лежали щетка и банка с гуталином, а пол в этом месте был покрыт, словно мелкой сыпью, брызгами грязи.

Комиссар достал из кармана лист бумаги, на который раньше нанес очертания следов, обнаруженных им на поле. Сравнил контуры. Сходство было полным.

Но он не вздрогнул, не возликовал, а продолжал курить, такой же угрюмый, как и утром в момент пробуждения.

— Это ты?.. — спросил женский голос.

Он не сразу ответил. Он не видел женщину, которая заговорила. Голос донесся из комнаты Эльзы. Дверь в нее была закрыта.

— Это я… — проговорил он наконец, намеренно искажая свой голос.

Наступило довольно долгое молчание. И вдруг:

— Кто там?..

Теперь уже не стоило плутовать.

— Комиссар, который уже был здесь вчера. Я желал бы сказать вам несколько слов, мадемуазель.

И снова молчание. Мегрэ очень захотелось угадать, чем она занимается по ту сторону двери, отделённой от пола узкой полоской солнечного света.

— Я вас слушаю, — вымолвила она наконец.

— Будьте любезны открыть мне дверь. Если вы не одеты, могу подождать.

И опять эта раздражающая тишина. Затем вдруг легкий, короткий хохоток.

— Мне трудно выполнить вашу просьбу, комиссар.

— Почему же?

— Потому что я заперта. Следовательно, нам придется беседовать, не видя друг друга…

— Кто вас запер?

— Мой брат Карл… Я сама прошу его об этом, когда он уходит из дому. Очень уж я боюсь бродяг, а их тут немало…

Мегрэ ничего не ответил, достал из кармана отмычку и бесшумно вставил ее в замочную скважину. При этом у него слегка перехватило горло — быть может, из-за беспокойных мыслей, роившихся в его голове.

Однако, когда замок щелкнул, он не стал открывать дверь, а предварительно объявил:

— Я намерен войти к вам, мадемуазель…

И странный контраст: из коридора, куда не проникал дневной свет, он вдруг попал в какую-то своеобразную световую декорацию.

Жалюзи были закрыты, но их горизонтальные планки пропускали широкие пучки солнечных лучей.

Интерьер комнаты был пронизан головоломным нагромождением светотеней. Стены, отдельные, предметы, даже лицо Эльзы — все казалось словно разрезанным на светящиеся слои.

К этому прибавлялись сладостно-терпкий аромат, исходивший от молодой женщины, и другие подробности, например, шелковое белье, брошенное на глубокое кресло, египетская сигарета, тлевшая в фарфоровой чашечке-пепельнице, поставленной на одноногий лакированный круглый столик… Ну и, конечно же, сама Эльза, облаченная в пеньюар цвета граната и возлежащая на черном бархате дивана.

Она во все глаза глядела на Мегрэ, а он, со своей стороны, тоже вытаращился на нее, изумленный, но явно забавляясь и, вместе с тем, пожалуй, немного страшась чего-то.

— Что вам угодно, комиссар?

— Хотел бы поговорить с вами. А ежели помешал, так уж соблаговолите извинить меня…

Эльза рассмеялась озорным девичьим смешком. При этом одно плечо оголилось, и она тут же поправила пеньюар. Съёжившись, подобрав под себя ноги, она продолжала лежать, а светотени разрисовали «под зебру» и саму Эльзу, и диван, и все остальное в комнате.

— Как видите, ничего особенного я не делаю… Я вообще никогда ничего не делаю!..

— Почему вы не поехали с вашим братом в Париж?

— Он этого не желает. Считает, что при деловых переговорах присутствие женщины только мешает.

— Вы никогда не покидаете этот дом?

— Нет, почему же, я выхожу! Люблю прогуляться по парку.

— И это все?

— Парк занимает три гектара. Этого вполне достаточно, чтобы размяться, разве нет?.. Но прошу вас, комиссар, присядьте… Вы проникли сюда обманным путем, и это меня ужасно смешит.

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что мой брат сделает большие глаза, когда вернется. Он, знаете ли, строже самой строгой мамаши!.. Строже самого ревнивого любовника!.. Словом, он неусыпно бдит и стережет меня и, представьте, считает это своей самой главной обязанностью.

— А мне было показалось, что, опасаясь бандитов, вы сами хотите сидеть взаперти.

—  Это тоже правда. Я настолько привыкла к одиночеству, что постепенно начала бояться людей.

Мегрэ уселся в кресло и положил на ковер свою шляпу-котелок. И всякий раз, когда Эльза поднимала на него глаза, он отворачивал голову, потому что никак не мог привыкнуть к ее какому-то особенному пронзительному взгляду.

Накануне она показалась ему какой-то нереальной, загадочной. Всматриваясь в нее в полумраке, он видел в ней нечто древнее, жреческое, но вместе с тем и ультрасовременное — некий собирательный образ «кинодивы» или «звезды экрана». Первая встреча с ней носила поистине театральный характер.

Теперь же ему захотелось открыть ее чисто человеческую сущность, но его смущала некоторая интимность обстановки их нынешней беседы с глазу на глаз.

Комната, где разлит запах тонких духов, где Эльза в пеньюаре, раскинувшаяся на диване и раскачивающая туфельку без задника на кончике обнаженной ступни, и Мегрэ, мужчина средних лет, с чуть раскрасневшимся лицом, и эта шляпа-котелок на полу… Чем не сюжет для пикантного эстампа, какие публикует на своих страницах фривольный еженедельник «Ля ви паризьен»?

Явно сконфузившись, он сунул свою трубку в карман, не подумав о том, что не высыпал из нее пепел и остатки табака.

— В общем, вам здесь довольно скучно?

— Нет… То есть да… Не знаю, как вам сказать… Вы курите сигареты?

Она указала ему на пачку сигарет оттоманской табачной монополии. На наклейке значилась цена 20 франков 65 сантимов, и Мегрэ вспомнил, что братец и сестричка будто бы живут на две тысячи франков в месяц, что Карлу понадобилось поехать в Париж и получить свой гонорар чуть ли не за час до истечения срока погашения арендной платы и расчетов с поставщиками.

— Вы много курите?

— От одной до двух пачек в день…

Она протянула ему изящно инкрустированную зажигалку и вздохнула, выставив при этом грудь и приоткрывая корсаж.

Но комиссар не спешил осуждать ее. Ему случалось встречать в высшем свете, среди людей приглашаемых во дворцы и замки сильных мира сего, расфуфыренных иностранок, которых какой-нибудь мелкий буржуа принял бы за проституток.

— Ваш брат выходил вчера вечером?

— А по-вашему?.. Я этого не знаю…

—  А разве вчера же вечером между вами не произошла довольно затяжная ссора?

Она улыбнулась, обнажив великолепные зубы.

— Кто вам сказал? Неужели он сам?.. Мы, бывает, иной раз и поссоримся, но по-хорошему, ласково, знаете ли… Вчера я его упрекнула за то, что он вас плохо принял. А он такой дикий!.. Еще когда он был совсем молод…

— Вы жили в Дании?

— Да, в большом замке на берегу Балтики. В очень печальном замке, который выделялся своей белизной среди неяркой зелени. Вы не знаете эту страну? Она мрачна… И все-таки прекрасна…

Ее взгляд словно стал тяжелее от внезапного прилива ностальгии, а по телу пробежала сладострастная дрожь.

— Мы были богаты. Но наши родители отличались большой строгостью, как, впрочем, большинство протестантов. Меня религия никогда не занимала, а вот Карл, так он вдобавок ко всему и верующий… Не настолько, как его отец, который потерял все свое состояние из-за слишком большой честности и совестливости… В общем, мы с Карлом покинули родину.

— Три года назад?

— Да… И вы только подумайте — ведь моего брата ожидала карьера высокопоставленного сановника при дворе. А теперь, извольте видеть, он вынужден зарабатывать на жизнь, рисуя эскизы для каких-то жутких тканей. В Париже, в отелях второго или даже третьего разряда, где нам приходилось останавливаться, он чувствовал себя ужасно несчастным. А ведь у него и у наследного принца Дании был один и тот же воспитатель… В общем, он предпочел похоронить себя заживо здесь.

— А заодно и вас.

— Да… Впрочем, я привыкла сидеть взаперти. В замке родителей я тоже жила, как пленница. Меня изолировали от всех девушек, которые могли бы стать моими подругами, потому что они, мол, слишком низкого происхождения…

Внезапно выражение ее лица изменилось.

— Считаете ли вы, что Карл стал… как бы это назвать?.. Ну, что он… в общем… стал ненормальным?.. — спросила она и подалась вперед, словно затем, чтобы лучше расслышать мнение комиссара.

— Вы опасаетесь, что… — удивился Мегрэ.

— Я так не сказала! Я ничего не сказала! Простите меня, пожалуйста… Но при вас хочется говорить. Не знаю, почему я прониклась к вам полным доверием… Так как же все-таки?..

— Иногда он ведет себя странно, верно?

Эльза устало повела плечами, закинула ногу на ногу, тут же приняла прежнее положение, встала, на мгновение обнажив между полами пеньюара молодую плоть.

— Что вы хотите услышать от меня? Теперь я уж и сама не знаю… После этой истории с автомобилем… Ну посудите сами: чего ради он стал бы убивать человека, которого даже не знал?..

— Вы уверены, что он никогда не встречал Исаака Гольдберга?

— Да… Так мне кажется.

— А в Антверпене вы бывали вдвоем?

— Три года назад, следуя из Копенгагена, мы остановились там на одну ночь… Но нет? Мой брат на такое не способен, и если даже он и в самом деле стал вести себя довольно странно, то я убеждена, что это скорее из-за аварии самолета, чем из-за нашего разорения… Знали бы вы, как он был красив!.. Он и сейчас хорош, когда вставит свой монокль… Но уже как-то по-другому, понимаете?.. Не представляю, как бы он стал обнимать женщину без этого кусочка черного стекла? Без этого неподвижного глаза, обрамленного красноватой кожей…

Она вздрогнула.

— Вот почему он прячется от людей.

— Но тем самым он прячет и вас.

— И что с того?..

— Вы принесены в жертву…

— Что ж, таково назначение женщины, особенно сестры… Впрочем, во Франции дело обстоит не совсем так. У нас в Дании, как и в Англии, главную роль в семье играет старший сын, наследник имени…

Она разнервничалась, непрерывно курила, чаще и глубже затягивалась, расхаживая по комнате. Блики света падали на пунцовый пеньюар и словно угасали на нем.

— Нет, Карл не мог убить! Тут недоразумение. Вы ведь сами не верите в это, иначе бы вы его не выпустили… Разве что…

— Разве что?..

— Хотя вы в этом, конечно, не признаетесь, но мне точно известно, что при отсутствии веских доказательств полиция иной раз выпускает подследственного на свободу для того, чтобы потом окончательно запутать его… В данном случае это было бы отвратительно!

Она раздавила окурок в фарфоровой чашечке.

— Если бы мы только не поселились у этого злополучного перекрестка! Бедный Карл, как он хотел жить уединенно! А в действительности, комиссар, мы здесь менее одиноки, чем были бы в самом густонаселенном квартале Парижа… Прямо перед нами живут эта людишки, эти невозможные и сверхлюбопытные мелкие буржуа, которые шпионят за нами. Особенно она, по утрам напялив белый чепец… Или этот гараж… В общем, скажу так: здесь три группы, три лагеря на одинаковом расстоянии один от другого.

— Вы поддерживали какие-нибудь отношения с супругами Мишонэ?

— Нет. Один раз он зашел к нам насчет страховки. Но Карл вежливо выпроводил его.

— А «гаражист»?

— Тот никогда здесь не появлялся.

— Скажите, это ваш брат захотел сбежать в воскресенье утром?

С минуту она молчала, наклонив голову. Ее щеки порозовели.

— Нет!.. — едва слышно произнесла она наконец и вздохнула.

— Значит, это вы предложили бегство?

— Да… Я не сразу смогла собраться с мыслями, обдумать наше положение. Чувствовала — схожу с ума при мысли, что Карл мог совершить преступление… Накануне он был так расстроен… Тогда я стала убеждать его…

— Он не поклялся вам в своей невиновности?

— Поклялся.

— Вы ему поверили?

— Не сразу.

— А сейчас?

Не торопясь, четко произнося каждый слог, Эльза ответила:

— Я думаю, что, несмотря на все свои несчастья, Карл не способен совершить по собственной воле плохой поступок… Но послушайте меня, комиссар… Он, несомненно, вскоре вернется. И если он застанет вас здесь, то бог знает что подумает…

Она улыбнулась, и в ее улыбке, вопреки всему, была какая-то доля кокетства или даже вызова.

— Ведь вы будете его защищать, комиссар, правда? Вызволите его из этого неприятного положения, хорошо?.. Как бы я была вам благодарна!

Она протянула ему руку, и при этом жесте ее пеньюар слегка приоткрылся.

— До свидания, комиссар!

Он поднял с ковра свой котелок и прошел наискосок к двери.

— Можете опять запереть дверь, чтобы он ничего не заметил, — сказала Зльза.

Через полминуты Мегрэ спустился по лестнице, пересек гостиную с разностильной мебелью и вышел на террасу, залитую горячими лучами солнца.

По автостраде, жужжа, проносились машины. Мегрэ бесшумно закрыл за собой ворота.

Проходя мимо авторемонтной мастерской, он услышал насмешливый голос:

— В добрый час! А вы-то сами ничего не боитесь?

Это был господин Оскар. Радостно возбужденный, он добавил с характерным парижским выговором:

— Ну вот что, комиссар! Решитесь же наконец зайти ко мне и выпить что-нибудь. Господа из прокуратуры уже уехали. Так что не пожалейте потратить минутку на это дело.

Мегрэ заколебался, но тут его лицо исказила гримаса: механик начал со скрежетом обрабатывать напильником какую-то стальную деталь, зажатую в тиски.

— Десять литров! — крикнул кто-то из автомобиля, остановившегося у одной из бензоколонок. — Есть тут кто живой?

Г-н Мишонэ, еще не успевший побриться и надеть воротничок, стоял в своем крохотном палисаднике и смотрел поверх ограды на шоссе.

— Ну вот и слава богу! — воскликнул г-н Оскар, видя, что на сей раз Мегрэ расположен следовать за ним. — Мне, знаете ли, нравятся люди, которые обходятся без церемоний! Не то что эти аристократишки из Трех Вдов!..

— Сюда, пожалуйста, комиссар! Проходите… Уж извините, у нас по-простому. Мы всего лишь рабочие…

Г-н Оскар толкнул входную дверь своего дома, расположенного позади гаража и бензозаправки, и они вошли в кухню, которая располагалась со двора и, видимо, служила заодно и столовой: на столе еще оставались неубранные после завтрака посуда и приборы.

Женщина в халате из розового кретона драила медный кран. Увидев Мегрэ, она остановилась.

— Подойди-ка, цыпочка, я представлю тебе комиссара Мегрэ… Моя жена, комиссар. Она, заметьте, вполне могла бы себе позволить держать служанку. Но тогда ей нечем будет заняться самой и она станет скучать…

Она была ни дурна, ни хороша собой, выглядела лет на тридцать. Обычный утренний, без всяких «соблазнов» халат. Растерянно глянув на Мегрэ, она вопросительно посмотрела на мужа.

— Принеси-ка нам по рюмочке аперитива!.. Есть у меня, комиссар, экспортная черносмородинная наливка. Вы не против? Хотите отведать ее в гостиной?.. Нет? Тем лучше. Я-то сам люблю, чтобы все было запросто. Верно, цыпочка?.. Нет, нет, эти рюмочки не годятся, давай бокалы!

Г-н Оскар откинулся на спинку стула. Он сидел в розовой рубашке, без жилета, заложив руки за поясной ремень и прижав пальцы к своему круглому животу.

— Между прочим, комиссар, дамочка из Трех Вдов довольно-таки пикантна. Вы согласны со мной? Конечно, не стоит говорить об этом в присутствии моей жены. Но если между нами, то что там говорить, для любого мужчины — это даже очень лакомый кусочек… Только вот ее брат… Во всяком случае, он выдает себя за ее брата. Тоже тип мне! Рыцарь печального образа… Только и знает, что шпионит за ней. Поговаривают, что когда он уезжает — пусть хоть на час, — так уж обязательно запирает ее на замок, да еще на два поворота ключа, и что то же самое он делает каждую ночь…

Как, по-вашему, может быть так между братом и сестрой? Не похоже что-то… В общем — ваше здоровье!.. Цыпочка, скажи Жожо, чтобы не забыл починить грузовик из Лярди…

Мегрэ повернулся к окну — он услышал шум мотора, напомнивший ему «ситроен» Андерсена.

— Это не то, что вы думаете, комиссар. Я могу, не сходя с места и с закрытыми глазами, в точности рассказывать обо всем, что происходит на шоссе. Эта тарахтелка принадлежит инженеру здешней электростанции… А вы, верно, ждете возвращения нашего аристократа?..

Будильник на этажерке показывал одиннадцать часов. Через приоткрытую дверь Мегрэ заглянул в коридор, где на стене висел телефон.

— Что же вы не пьете? Давайте выпьем за успешное дознание… Между прочим, вам не кажется, что вся эта история довольно смешна? И главное — что за дурацкая идея поменять машины, угнать «шестерку» у этого дурака напротив. Уж он-то и вправду дурак, точно говорю вам… В общем, таких соседей даже врагу не пожелаю!.. А вас я наблюдаю со вчерашнего дня, все ходите-бродите туда-сюда. Очень даже забавно. Особенно когда вы косо поглядываете на людей, будто подозреваете всех подряд. Между прочим, есть у меня со стороны жены свояк, так он тоже служил в полиции. Расследовал дела по разным азартным играм. Каждый день ошивался на ипподроме и, что самое смешное, посылал мне точнейшие сведения насчет тотализатора. Понимаете?.. Так что — ваше здоровье!.. Ну как, цыпочка, сделала, что я просил?

— Сделала.

Молодая женщина, вернувшись на кухню, на мгновение задумалась, чем бы еще заняться.

— Давай, чокнись с нами. Комиссар человек не гордый, и хоть ты и намотала волосы на бигуди, он, тем не менее, не откажется выпить за твое здоровье…

— Вы позволите мне позвонить по телефону? — прервал его Мегрэ.

— Всегда пожалуйста! Только хорошенько прокрутите ручку на аппарате. Если нужен Париж, сразу же соединят.

Полистав телефонный справочник, Мегрэ нашел в нем номер текстильной фабрики «Дюма и сыновья», где Карл Андерсен, по его словам, должен был в этот день получить деньги.

Разговор длился недолго. Кассир, оказавшийся на проводе, подтвердил, что Андерсен действительно мог бы получить причитающиеся ему две тысячи франков, но добавил, что на улице 4 Сентября его пока не видели…

Когда Мегрэ вернулся на кухню, г-н Оскар многозначительно потирал руки.

— Знаете что? Уж лучше я признаюсь вам, что все это доставляет мне удовольствие. Потому что в таких делах я хорошо разбираюсь!.. Итак, здесь, у перекрестка, происходит странная история. Нас тут всего три семейства, и вполне справедливо, что подозрение падает на всех… А как же иначе!.. И, пожалуйста, не делайте вид, будто не понимаете… Я сразу усек, что вы косо смотрите на меня и все никак не решитесь зайти ко мне выпить!.. Значит, три дома… У страхового агента слишком идиотский вид, чтобы считать его способным на преступление. Потом аристократ… Этот уже одним своим видом внушает почтение. Остаюсь лично я, бедный рабочий, которому удалось выбиться в хозяева. Но я, видите ли, не умею красиво говорить. Я — бывший боксер, где уж мне!.. Поезжайте в Париж, наведите обо мне справки. Вам скажут, что, действительно, два или три раза меня забирали при облавах, потому что в свое время, особенно в бытность мою боксером, очень мне нравилось плясать жаву[18] на танцульке, что на улице Де Ляпп. И еще: однажды я расквасил рожу одному полицейскому, который слишком долго придирался ко мне… Ваше здоровье, комиссар!..

— Благодарю!

— Только не отказывайтесь! От рюмки экспортной черносмородинной еще никому не было вреда… И запомните — я люблю играть в открытую. А то вы все ходите вокруг моего гаража и смотрите на меня, как будто видите насквозь, как будто я стою перед вами в нижнем белье. Мне это надоело! Разве не так, цыпочка? Разве вчера вечером я не сказал тебе то же самое? Сказал, что прибыл комиссар! Отлично! Пусть заходит!.. Пусть ищет везде и всюду!.. Пусть устроит у меня обыск!.. А потом пусть сам скажет, что я хороший парень, честный и чистосердечный, что меня надо ценить на вес золота… В этой истории меня особенно волнует подмена машин… В сущности, только о них и речь…

Часы показывали одиннадцать с половиной, Мегрэ встал.

— Еще один телефонный звонок.

С озабоченным лицом он вызвал Управление полиции и поручил одному из инспекторов разослать описание «ситроена» Андерсена всем отделениям жандармерии и пограничным пропускным пунктам.

Г-н Оскар осушил четыре бокала черносмородинной настойки, от чего щечки его еще больше порозовели, а глазки заблестели.

— Знаю, что вы не пожелаете отведать с нами телячье рагу под белым соусом… Тем более, что мы едим на кухне… Ладно!.. Вот подошел грузовик из Гролюмо. Возвращается домой после ездки на парижский рынок… Вы позволите, комиссар?..

Он вышел. Мегрэ остался наедине с молодой женщиной, которая помешивала деревянной ложкой в кастрюле.

— У вас веселый муж.

— Да, пошутить он любит.

— А иногда он груб. Или нет?

— Не любит, когда ему противоречат… Но в общем он славный…

— Немного увлекается женщинами?

Она не ответила.

— Готов поспорить, что время от времени он закладывает за воротник. Но уж как следует!

— Как и все мужчины, — с горечью сказала она.

Со стороны гаража доносились обрывки разговора:

— Положи это сюда… Хорошо!.. Да. Задние баллоны мы тебе заменим завтра утром…

Г-н Оскар вернулся, ликуя. Чувствовалось, что ему хочется петь, дурачиться.

— Так! Значит, вы не желаете закусить с нами, комиссар? А я уж было собрался принести из погреба бутылку доброго старого вина. Жермена, а почему у тебя вдруг такая кислая физиономия? Ох, уж эти женщины! Не могут сохранить приличное настроение хотя бы два часа подряд…

— Я должен возвратиться в Авренвиль, — сказал Мегрэ.

— Не подвезти ли мне вас на машине? Тут всего-то езды одна минута, не больше.

— Благодарю вас, но предпочитаю пройтись пешком…

Выйдя из дома, Мегрэ с наслаждением вдохнул весенний, прогретый солнцем воздух. Он двинулся по дороге на Авренвиль, а впереди него, на небольшом удалении, довольно долго летела желтая бабочка.

В ста метрах от трактира он поравнялся с Люка, вышедшим навстречу.

— Ну, что?

— А то, что вы предполагали. Врач извлек пулю. Стреляли из карабина.

— И больше ничего?

— Нет, еще кое-что. Получена информация из Парижа. Исаак Гольдберг приехал туда на собственной «минерве» с роскошным спортивным кузовом. Именно на этой машине он обычно и разъезжал, причем водил ее сам. В ней же он, вероятно, должен был проехать из Парижа до перекрестка Трех Вдов…

— Это все?

— Ожидаю информацию от бельгийской сыскной полиции. Наемный автомобиль, при выходе из которого была убита г-жа Гольдберг, уехал с тем же водителем за рулем.

— Что с трупом?

— Увезли в Арпажон. Следователь встревожен. Он порекомендовал мне посоветовать вам не мешкать. Больше всего его беспокоит, как бы брюссельские и антверпенские газеты не подняли слишком большой шум вокруг этого дела.

В пять часов пополудни Люка разбудил Мегрэ и вручил ему телеграмму, полученную от бельгийской полиции. Она гласила:

Спросонья Мегрэ сунул бумажку в карман и спросил:

— Все?

— Нет, не все. Я продолжал следить за перекрестком. Вдруг там появился «гаражист» в парадном костюме. Спросил его, куда он собрался. Похоже, что раз в неделю они с женой обедают в Париже, а после идут в театр. В этих случаях они возвращаются лишь на следующий день — ночуют в отеле.

— Так он уехал?

— Сейчас его, вероятно, уже нет. Уехал.

— А ты спросил, где они обедают?

— В ресторане «Эскарго» на улице Бастилии. Потом смотрят спектакль в «Амбигю». Ночуют в отеле «Рамбюто», на улице Риволи.

— Вот это точная информация! — заметил Мегрэ, достал расческу и поправил волосы.

— Страховой агент передал мне через свою жену, что хотел бы поговорить с вами, как он выразился, «дружески поболтать».

— Теперь все?

Мегрэ прошел на кухню, где супруга содержателя гостиничного трактира готовила ужин. Увидев каравай хлеба, он отрезал себе большой ломоть, густо намазал его паштетом из миски, стоявшей рядом, и попросил:

— Кружку белого вина, пожалуйста…

— Вы не хотите дождаться ужина?

Не ответив, он принялся уплетать свой огромный бутерброд.

Бригадир смотрел на него с явным желанием продолжить разговор.

— По-моему, вы ждете важных событий сегодня ночью, не так ли?

— Гм…

«Впрочем, и так понятно! Разве эта поспешная трапеза на ногах не напоминает подготовку к сражению?» — подумал Люка.

— Только что опять все просчитал. Пытаюсь привести свои мысли в порядок. Нелегкое это дело… — добавил он.

Мегрэ, не переставая работать челюстями, спокойно смотрел на него.

— И потом эта девушка! Вот она-то больше всего сбивает меня с панталыку. То мне кажется, что все, кто ее окружают, — и «гаражист», и страхователь, и ее брат-датчанин, — что все они виновны, а она нет. То я, напротив, готов поклясться в обратном, то есть думаю, что она и только она — источник всех бед.

В глазах комиссара мелькнула озорная искорка, словно он хотел сказать: «Валяй дальше!»

— Порой Эльза и впрямь похожа на юную аристократку… Но в другие минуты, глядя на нее, я поневоле вспоминаю свою службу в полиции нравов. Вы, конечно, понимаете, что я имею в виду. Эти девицы довольно часто с бессмысленной самоуверенностью рассказывают вам какие-то совершенно неправдоподобные истории. Но отдельные подробности так сильно берут вас за душу, что просто невозможно считать их вымыслом… В общем, принимаешь все на веру… А потом вдруг находишь у них под подушкой какой-то старый роман, из которого они позаимствовали весь сюжет своего рассказа. Для женщин лгать так же естественно, как дышать. В конце концов они сами начинают принимать свое вранье за чистую монету.

— Это все?

— Вы думаете, что я ошибаюсь?

— Ничего я об этом не знаю.

— Еще раз говорю вам — то мне кажется одно, то другое, но особенно много я размышляю об Андерсене. Он меня действительно беспокоит. Образованный, умный, и так сказать, «породистый» человек, и вдруг он оказывается главарем банды! Разве можно себе представить такое?

— Вечером мы его увидим.

— Его?.. Но если он бежал за границу…

— Гм!

— Вы думаете, что…

— …что эта история в двадцать раз более запутана и сложна, чем тебе кажется. И чтобы не разбрасываться по пустякам, следует держаться лишь нескольких существенных моментов. Так что же существенное? А вот, например, то, что г-н Мишонэ первым заявил жалобу, а теперь просит меня зайти к нему вечером, то есть в тот самый вечер, когда «гаражист», г-н Оскар, уехал в Париж… Это весьма показательно. Далее — «минерва», принадлежавшая Гольдбергу, исчезла. Запомни и это! Но во Франции машин этой марки немного, и пройти мимо такого факта, конечно, нельзя…

— Вы думаете, что г-н Оскар…

— Спокойно!.. Пока что пораскинь умом над тем, что я сейчас сказал. Разумеется, если это тебя занимает.

— Да, но Эльза?..

— Дальше увидим…

Мегрэ вытер губы и направился к автостраде. Через четверть часа он позвонил у входа на виллу супругов Мишонэ. Ему открыла неприветливая и некрасивая хозяйка дома.

— Мой муж ожидает вас наверху.

— Крайне любезно с его стороны…

Она не уловила иронии и пошла впереди Мегрэ вверх по лестнице. Г-н Мишонэ сидел в своей спальне около окна с опущенной шторой. Он сидел в вольтеровском кресле, укутав ноги пледом. Увидев Мегрэ, он довольно агрессивно спросил:

— Так когда же мне, наконец, вернут машину? По-вашему, это дело — лишать человека заработка? Между тем вы только и знаете, что ухаживать за этой особой визави да распивать аперитивы с «гаражистом». Хороша полиция — нечего сказать! Говорю вам совершенно откровенно то, что думаю. Очень хороша! До убийцы ей мало дела. Ее хлебом не корми — только дай поводить за нос честных людей!.. У меня есть автомобиль, так или не так? Принадлежит он мне или не принадлежит? Я вас спрашиваю! Отвечайте!.. Мой он или не мой? Да или нет? Вот то-то же! Так по какому праву вы держите его под замком?

— Вы заболели? — мирно спросил Мегрэ, глядя на плед, обернутый вокруг ног страхового агента.

— Да уж как тут не заболеть! Одно сплошное расстройство! У меня это всегда сказывается на ногах. Начинается приступ подагры. Придется мне две или три ночи просидеть в этом кресле без сна. И если я вас пригласил, то лишь для того, чтобы вы увидели, в каком я состоянии. Вы видите — я не могу трудиться, особенно без автомашины. Вы это должны констатировать. Когда я подам в суд на возмещение убытков, вы будете моим свидетелем… Желаю вам всего доброго, уважаемый!..

Все это он выложил с запальчивостью простолюдина, знающего, что закон на его стороне. А г-жа Мишонэ добавила:

— И пока вы тут бродите и рыщете так, будто шпионите за нами, убийца убегает все дальше и дальше!.. Вот вам и правосудие — ущемлять маленьких людей и низко кланяться важным персонам!

— Это все, что вы имеете мне сказать?

Мишонэ устроился поудобнее в своем кресле и неподвижными, хмурыми глазами уставился в стенку. Его жена направилась к двери. Мегрэ пошел следом за ней.

Интерьер дома вполне гармонировал с его фасадом: стандартная, тщательно отполированная мебель словно вросла в пол и никогда не была в употреблении.

В коридоре Мегрэ остановился перед телефоном старинного образца, укрепленным на стене. В присутствии все еще возмущенной г-жи Мишонэ он прокрутил ручку аппарата и снял трубку.

— Мадемуазель! Говорят из полиции. Не могли бы вы сказать мне, были ли сегодня после полудня телефонные вызовы абонентов, проживающих у перекрестка Трех Вдов?.. Значит, вызывали гараж и номер семьи Мишонэ?.. Понятно. А точнее? В гараж позвонили в час дня и снова — около пяти… Ясно… А другой номер сколько раз вызывали?.. Только один раз… Из Парижа, в пять часов пять минут… Благодарю вас.

Он насмешливо посмотрел на г-жу Мишонэ и поклонился ей.

— Желаю вам спокойной ночи, мадам.

Подойдя к воротам дома Трех Вдов, он привычно открыл их, обошел строение и поднялся на второй этаж.

Навстречу ему вышла Эльза. Она была сильно возбуждена.

— Прошу прощения за беспокойство, комиссар! Вы, пожалуй, сочтете, что я злоупотребляю… Но меня что-то лихорадит, и я все время боюсь, сама не знаю чего. После моего недавнего разговора с вами мне кажется, что только вы можете избавить меня от несчастья… Теперь вы уже не хуже меня знаете этот зловещий перекресток, эти три дома, которые точно бросают вызов друг другу… Вы верите в предчувствия? Я, как и все женщины, верю в них, и теперь чувствую, что эта ночь чревата какой-то драмой.

— И вы снова просите меня подежурить здесь?

— Может, я и преувеличиваю, не знаю. Но если мне так страшно, то разве это моя вина?

Взгляд Мегрэ задержался на косо повешенной картине, изображавшей заснеженный пейзаж. Но уже в следующее мгновение он повернулся к девушке, ожидавшей его ответа.

— Вы не боитесь повредить вашей, репутации?

— Разве думаешь о ней, когда страшно?

— Тогда я вернусь к вам через час. Мне нужно отдать кое-какие распоряжения.

— Правда?.. Так вы действительно вернетесь? Твердо обещаете?.. Кстати, мне бы хотелось рассказать вам массу всяческих подробностей, которые постепенно вспомнились.

— Подробностей о чем?

— О моем брате Карле… Впрочем, они, быть может, не имеют никакого значения, даже наверняка не имеют… Так, после авиационной катастрофы лечащий врач заявил моему отцу, что берет на себя ответственность за физическое, но не за душевное здоровье раненого. Только что я впервые задумалась над смыслом этой фразы… Или другие подробности, например, это стремление жить подальше от города, прятаться от людей… Когда вернетесь, все расскажу.

Она улыбнулась ему, и на её лице появилось смешанное выражение  признательности и еще не преодоленного страха.

Проходя мимо виллы, построенной из песчаника, Мегрэ машинально посмотрел на светло-желтое пятно окна на втором этаже. Сквозь ярко освещенную шторку четко проступал силуэт Мишонэ, сидевшего в своем вольтеровском кресле.

Придя в гостиницу, комиссар отдал Люка некоторые распоряжения, не объяснив их цели.

— Вызовешь человек пять-шесть полицейских инспекторов и расставишь их вокруг перекрестка. Каждый час будешь звонить в ресторан «Эскарго», потом в театр, потом в отель, чтобы знать, все ли еще г-н Оскар в Париже… Установи слежку за каждым, кто выйдет из любого дома у перекрестка.

— А где будете вы?

— У Андерсенов.

— Вы думаете, что…

— Ничего я, старик, не думаю. Увидимся или совсем скоро, или завтра утром. Пока!

Настала ночь. Снова выйдя на автостраду, комиссар проверил барабан револьвера и убедился, что в кисете достаточно табака.

В окне виллы Мишонэ по-прежнему была видна тень кресла и усатый профиль страхового агента.

Эльза Андерсен сменила платье из черного бархата на утренний пеньюар. Мегрэ застал её лежащей на диване, более спокойную, чем час назад, но задумчивую, с наморщенным лбом. Она опять курила.

— Как же мне хорошо, комиссар, от того, что вы здесь! Есть люди, внушающие доверие с первого взгляда. Но они встречаются крайне редко. Я, во всяком случае, с такими людьми почти никогда не сталкиваюсь. А вот к вам почему-то сразу прониклась симпатией… Если желаете, курите, пожалуйста…

— Вы уже поели?

— Я не голодна. И вообще не могу понять, как я еще живу. Уже прошло ровно четыре дня после того, как нашли этот жуткий труп в автомобиле. А я все думаю, думаю… Все пытаюсь осмыслить случившееся, что-то понять…

— И вы пришли к выводу, что виновен ваш брат?

— Нет, Карла я обвинять не хочу. Тем более потому, что если бы он даже и был виновен в точном смысле слова, то, видимо, действовал только в припадке безумия. Вы выбрали самое плохое кресло… Захотите прилечь — в соседней комнате стоит кровать.

Она была и спокойна, и лихорадочно оживлена. Но спокойствие ее было чисто внешним, волевым, достигнутым ценой мучительного напряжения. В отдельные моменты сквозь все это прорывалось судорожное беспокойство.

— Когда-то в этом доме уже разыгралась драма, вы не слыхали? Карл мне что-то рассказывал, правда, не слишком конкретно. Побоялся моей впечатлительности… Он всегда обращается со мной, как с маленькой девочкой.

Она изогнулась всем своим гибким телом, чтобы стряхнуть пепел в фарфоровую чашечку на пуфе. Как и утром, ее пеньюар немного распахнулся, взору. Мегрэ предстала маленькая, округлая грудь, и хотя через две-три секунды она исчезла, он успел заметить шрам, вид которого заставил его нахмурить брови.

— Вы были ранены? Когда-то…

— Что вы имеете в виду?

Эльза покраснела и инстинктивно поплотнее запахнула на груди полы своего пеньюара.

— У вас на правой груди шрам.

От этого замечания она пришла в крайнее замешательство.

— Извините меня, — сказала она. — Здесь я привыкла обходиться самой элементарной одеждой… И я не подумала… Что же касается этого шрама, то… Видите, вот еще одна подробность, о которой я вдруг вспомнила. Когда мы с Карлом были детьми, то часто играли в парке замка, и я помню, как в день какого-то святого Карлу подарили карабин. Было ему тогда лет пятнадцать. И вот какая получилась нелепость, судите сами. Первое время он стрелял только по мишени. А потом нас как-то сводили в цирк, и на следующий день он решил поиграть со мной в Вильгельма Телля[20]. Я держала в каждой руке по картонному кругу. Первая же пуля попала мне в грудь.

Мегрэ встал и направился к дивану. Его совершенно непроницаемое лицо насторожило Эльзу, и она обеими руками сжала края пеньюара.

Но он смотрел вовсе не на нее, а на картину с зимним пейзажем, висевшую теперь не косо, как раньше, а строго горизонтально.

Медленным движением руки он легонько сдвинул раму и обнаружил в стене нишу — два кирпича были вынуты из кладки.

В нише лежали автоматический револьвер, заряженный шестью патронами, коробка с запасными патронами, ключ и флакон с таблетками веронала.

Эльза следила за ним и почти ничем не выдавала своего волнения. Чуть заметно порозовели скулы, чуть сильнее заблестели глаза.

— Я бы, безусловно, сама показала вам этот тайник, комиссар… И прямо сейчас…

— В самом деле?

Продолжая говорить, он сунул револьвер в карман, заметил, что флакон с вероналом наполовину пуст, подошел к двери, вставил ключ в замок и убедился, что ключ точно подходит.

Молодая женщина встала. Ее грудь снова открылась, но это ее уже не беспокоило. Она говорила, сопровождая слова резкими жестами.

— То, что вы сейчас нашли, подтверждает уже сказанное мною. Но вы должны меня понять. Могла ли я обвинить родного брата? Признайся я вам в первый же ваш приход, что я уже давно считаю его сумасшедшим, вы бы сочли мое заявление просто скандальным. А между тем это правда.

Когда она говорила в порыве горячности, ее иностранный акцент становился более заметным и придавал какую-то странность любой ее фразе.

— А револьвер?

— Как бы вам объяснить?.. Мы покинули Данию начисто разоренными. Но брат не сомневался, что при его образованности ему удастся занять в Париже блестящее положение. Этого не произошло, и его стали одолевать все более тревожные настроения. А когда он решил похоронить здесь и себя и меня, я поняла — с ним творится что-то неладное. Особенно когда он объявил мне о намерении запирать меня каждую ночь в моей комнате под предлогом, что какие-то враги могут напасть на нас… Вот и представьте себе, каково мне в этих четырех стенах при полной невозможности выйти отсюда, например, при пожаре или в случае любой другой катастрофы. От страха я перестала спать. Я была так напугана, будто меня заточили в подземелье… Однажды, когда он был в Париже, я вызвала слесаря, и тот изготовил мне ключ к моей двери. А иначе — хоть прыгай из окна… Так что ключ обеспечил мне свободу передвижения. Но этого мне было недостаточно. На Карла иногда нападало какое-то, я сказала бы, полубезумие… Он часто говорил, что скорее убьет себя и меня, чем примирится с полным финансовым фиаско. Как-то, во время очередной поездки брата в Париж, я побывала в Арпажоне и купила там револьвер. А из-за бессонницы запаслась вероналом… Так что, как видите, все просто… Но до чего же он недоверчив! Никто на свете не может быть более недоверчив, нежели человек, чей разум помутился, но все-таки сохраняет достаточно здравого смысла, чтобы понимать свое состояние… Ночью я устроила этот тайник.

— Это все?

Грубость вопроса ошарашила ее.

— Вы мне не верите?

Он не ответил, подошел к окну, отворил его, распахнул ставни и с наслаждением вдохнул свежий ночной воздух.

Шоссе казалось потоком чернил, который при прохождении машин озарялся лунными отблесками. Свет фар возникал где-то далеко, его было видно, быть может, километров за десять. Свет быстро приближался и, наконец, точно циклон, налетал стремительный шквал плотного воздуха, гул, рокот, и красный огонек уносился и исчезал вдали.

Бензоколонки были освещены. На вилле Мишонэ светилось только одно окно на втором этаже, и по-прежнему, словно в театре китайских теней, за шторкой из сурового полотна виднелся силуэт кресла и сидевшего в нем страхового агента.

— Закройте окно, комиссар!

Он обернулся. Эльза в плотно запахнутом пеньюаре дрожала.

— Вы сейчас хоть понимаете, как я волнуюсь?.. Вы заставили меня рассказать все… Но только бы не мучилось несчастье с Карлом. Этого ни за что не хочу. Он мне часто повторял, что мы с ним умрем вместе…

— Прошу вас замолчать!

Мегрэ вслушивался в ночные шорохи. Он пододвинул кресло к открытому окну, поставил ноги на опорную перекладину.

— Меня знобит, — сказала Эльза.

— Наденьте еще что-нибудь.

— Вы мне не верите?

— Тихо, черт возьми!

И он раскурил трубку. С далекой фермы доносились неясные шумы, потом замычала корова, а из расположенной рядом авторемонтной мастерской слышались звонкие удары стальных предметов, затем загудел электронасос для автомобильных шин.

— Я так доверилась вам!.. А вы вдруг…

— Да что это такое! Замолчите вы или нет?

За одним из деревьев на автостраде, недалеко от дома, он заметил едва различимую тень. Видимо, один из вызванных инспекторов, подумал Мегрэ.

— Я голодна.

Он рассерженно обернулся и посмотрел Эльзе в лицо. У нее был совсем жалкий вид.

— Если вы голодны, то пойдите и поешьте что-нибудь.

— Я не решаюсь спуститься… Боюсь…

Он пожал плечами, снова прислушался и, убедившись, что снаружи все спокойно, вдруг решил сойти на первый этаж. Он уже знал, где кухня. На столе у плиты он нашел остатки холодного мяса, хлеб и початую бутылку пива.

Все это он принес наверх и поставил на пуф, рядом с чашечкой-пепельницей.

— Вы на меня злитесь, комиссар…

Теперь она казалась совсем маленькой девочкой, которая вот-вот разревется.

— Мне, знаете, недосуг быть злым или добрым… Ешьте!..

— А вы-то сами не голодны? Наверное, ругаете меня за то, что сказала вам правду?

Но он уже стоял к ней спиной и смотрел в окно. Г-жа Мишонэ за шторкой склонилась над мужем и держала на уровне его лица ложку — вероятно, давала ему лекарство.

Эльза прихватила кончиками пальцев кусок холодной телятины и с удовольствием принялась его уписывать. Потом налила себе стакан пива.

— Невкусно! — с отвращением сказала она, отпив глоток. — Но почему же вы не закроете окно? Мне так страшно… Неужели в вас нет хоть капли жалости ко мне!

Внезапно он в сердцах захлопнул окно и с недовольным видом человека, готового не на шутку рассердиться, смерил ее недобрым взглядом.

Эльза побледнела. Ее голубые глаза закрылись, а правая рука, словно ища опоры, вытянулась назад. Он едва успел подскочить к ней и подхватить за талию.

Поддерживая Эльзу, Мегрэ приподнял ей веко, чтобы заглянуть в глаза. Свободной рукой он взял стакан с пивом и, поднеся его к носу, уловил горьковатый запах.

На пуфе лежала чайная ложечка, которой он разжал Эльзе зубы, затем без колебаний вдвинул ложечку глубоко в рот, стараясь провести черенком по небу, коснуться глотки.

Лицо Эльзы судорожно исказилось. Тяжело дыша, она опустилась на ковер. Из-под век, словно невесомые, сочились слезы. Потом ее голова склонилась набок, и у нее началась сильная икота. Наконец манипуляции с ложечкой сделали свое дело — ее желудок освободился.

Мегрэ взял с туалетного столика кувшин с водой, смочил край полотенца и протер Эльзе лицо.

То и дело он нетерпеливо оборачивался к окну.

А она все никак не приходила в себя, только издавала слабые стоны. Наконец приподняла голову, потом встала, все еще нетвердо держась на ногах, растерянно огляделась, увидела испачканный ковер, ложечку, стакан.

Сжав голову ладонями, она два-три раза судорожно всхлипнула.

— Значит, не зря я так боялась, сами видите… Они пытались отравить меня. А вы не хотели мне поверить!.. Вы…

Они одновременно вздрогнули. Напрягая слух, оба застыли в неподвижности.

У самого дома, скорее всего в саду, прогремел выстрел, за которым последовал хриплый крик.

А со стороны автострады послышался резкий, продолжительный свисток. Начали сбегаться люди. Кто-то дергал за решетку ворот. Через окно Мегрэ увидел огни электрических фонариков — инспектора шарили лучами в темноте. Примерно в ста метрах, на вилле Мишонэ, Мегрэ снова заметил хозяйку дома, поправлявшую подушку за головой мужа…

Услышав шум на первом этаже, комиссар открыл дверь. Это был Люка.

— Начальник!

— В кого стреляли?

— В Карла Андерсена. Но он не убит… Пожалуйста, спуститесь.

Оглянувшись, Мегрэ увидел Эльзу, сидящую на краю дивана. Уперев локти в колени и стиснув зубы, она зажала подбородок между ладонями. Неподвижным взглядом она уставилась в пол. Ее тело сотрясала крупная конвульсивная дрожь.

Карла Андерсена перенесли в его комнату. Следом за носилками шел инспектор, держа в руке керосиновую лампу с первого этажа. Раненый не хрипел, не шевелился. Когда его положили на кровать, Мегрэ склонился над ним и увидел полураскрытые веки.

Андерсен узнал комиссара, и это, казалось, принесло ему некоторое облегчение. Приподняв руку, он тихо спросил:

— Где Эльза?

Она стояла на пороге комнаты, на лице — страх и выжидание, под покрасневшими глазами синева.

Сценка была довольно выразительной. Карл потерял свой черный монокль, и неподвижность стеклянного протеза резко контрастировала с лихорадочно моргающим здоровым глазом.

Свет керосиновой лампы придавал всему оттенок таинственности. Инспектора полиции прочесывали парк, под их ботинками хрустел гравий.

— По-моему, его здорово задело, — вполголоса проговорил Люка.

Она это услышала, посмотрела на бригадира, все еще не решаясь приблизиться к Карлу, который пожирал ее взглядом и пытался приподняться на постели.

Вдруг Эльза громко разрыдалась, вышла из комнаты, побежала к себе и, дрожа всем телом, бросилась на диван.

Мегрэ жестом приказал Люка следить за ней, а сам занялся раненым. Привычными движениями человека, которому подобные ситуации были не внове, он осторожно и быстро снял с него пиджак и жилет.

— Только ничего не бойтесь… Мы послали за доктором. Эльза у себя в комнате…

Снедаемый глубокой тревогой, Карл молчал, беспокойно глядел по сторонам, словно пытаясь разгадать какую-то мрачную тайну.

— Сейчас я вас допрошу… Но…

Комиссар наклонился над обнаженным торсом датчанина и недовольно поморщился.

— В вас всадили две пули, однако рана в вашей спине далеко не свежая.

Выглядела эта рана ужасающе: кусок кожи размером в десять квадратных сантиметров был вырван, а мышечная ткань буквально изрублена, сожжена, вздута, испещрена полосками свернувшейся крови. Рана не кровоточила и, следовательно, была нанесена несколькими часами раньше.

И, напротив, второе ранение — в левую лопатку — было совсем свежим. Промывая рану, Мегрэ ненароком уронил на пол деформированный кусочек свинца, который сразу же поднял, разглядел и убедился, что пуля эта не от револьвера, не от пистолета, а от карабина — точно такая, как та, что убила г-жу Гольдберг.

— Где Эльза? — снова пробормотал раненый, с трудом заставляя себя не корчиться от боли и сохранять спокойное выражение лица.

— В своей комнате… Не шевелитесь… Вы видели, человека, стрелявшего в вас только что?

— Нет.

— А другого?.. Где это произошло?

Андерсен сощурил глаза, чуть приоткрыл рот, намереваясь ответить, но, окончательно обессилев, отказался от этой попытки.

Едва заметным жестом левой руки он дал понять, что не в состоянии разговаривать.

— Ваше заключение, доктор?

Продолжительное пребывание в полумраке действовало на нервы. Во всем доме имелись только две керосиновые лампы: одну поставили в комнате раненого, другую — у Эльзы.

Внизу зажгли свечу, освещавшую лишь половину гостиной.

— Если не возникнут непредвиденные осложнения, то он выпутается. Первое ранение действительно тяжелое. Рана нанесена, по-видимому, вскоре после полудня или, возможно, чуть раньше. Выстрел в спину был произведен в упор из браунинга. Подчеркиваю: совсем в упор. Я даже готов допустить, что ствол пистолета упирался в живую плоть… Возможно, что пострадавший сделал какое-то обманное движение и только благодаря этому уклонился от смертельного ранения. Задетыми оказались лишь ребра. Кровоподтеки на плече и предплечье, царапины на руках и коленях — все это, полагаю, связано с этим же обстоятельством…

— А другая пуля?

— Раздроблена лопатка. Необходимо хирургическое вмешательство не позже чем завтра. Могу дать адрес одной парижской клиники. Правда, здесь недалеко тоже есть больница, но если пациент не стеснен в деньгах, то советую перевезти его в Париж.

— Мог ли он передвигаться после первого ранения?

— Вполне вероятно, ибо не был поражен ни один жизненно важный орган. Так что тут все зависело от воли, энергии. И все-таки, его плечевой сустав может оказаться навсегда неподвижным…

Ночные поиски в парке не дали ничего. Позже, когда рассвело, агенты снова тщательно прочесали весь участок…

Вскоре Мегрэ вернулся в комнату Карла Андерсена. Тот встретил его со вздохом облегчения.

— Где Эльза?

— У себя. Я уже дважды сказал вам об этом.

— Почему?..

И опять датчанина охватило болезненное волнение, оно чувствовалось и в его взгляде, и в подергивании лица.

— Есть у вас враги?

— Нет.

— Попробуйте успокоиться… Расскажите мне только одно: как и когда вы получили первое ранение? Отвечайте медленно, щадите свои силы.

— Я поехал в дирекцию фирмы «Дюма и сыновья»…

— Но ведь вы там не были.

— Хотел быть… У Орлеанских ворот кто-то жестом предложил мне остановить машину…

Карл попросил пить, осушил целый стакан воды и, глядя в потолок, продолжал:

— Этот человек сказал, что он из полиции. Даже показал мне удостоверение, которое я не посмотрел. Он приказал мне пересечь Париж, и выехать на Компьенское шоссе. Еще он сказал, будто мне предстоит очная ставка с каким-то свидетелем.

— Как он выглядел?

— Высокий, в мягкой серой шляпе… Уже совсем близко к Компьену шоссе, пересекает лес. На одном из поворотов я почувствовал удар в спину. Чья-то рука ухватилась за руль, который я держал, а меня стали выталкивать из машины… Я потерял сознание… Пришел в себя, лежа в кювете, Машины уже не было…

— В котором часу это произошло?

— Может быть, в одиннадцать утра… Не знаю. Часы в машине испортились… Я побродил по лесу, чтобы прийти к себя и не торопясь подумать… Чувствовал сильное головокружение… Слышал, как вдали проходили поезда. В конце концов я набрел на небольшую железнодорожную станцию. В пять часов я прибыл в Париж и снял номер в гостинице. Там я привел себя в порядок, почистил одежду… Ну, и вот я здесь.

— Вы приехали сюда тайком, незаметно?

— Да.

— А почему?

— Сам не знаю.

— Вам кто-нибудь встретился?

— Нет, я вошел через парк, а не со стороны автострады. В момент, когда я подошел к крыльцу, раздался выстрел. Мне бы хотелось повидать Эльзу.

— Вам известно, что ее пытались отравить?

Мегрэ даже приблизительно не представлял себе, какое действие возымеют эти слова. Датчанин рывком приподнялся на кровати, впился взглядом в Мегрэ, пролепетал:

— Неужели правда?..

И сразу же вроде бы повеселел, точно освободившись от тяжкого кошмара.

— Я хочу ее видеть, скажите ей.

Мегрэ отправился в комнату Эльзы. Она лежала на диване, вперив пустой взгляд в потолок. Перед ней сидел Люка и не сводил с нее глаз.

— Хотите пройти к нему?

— А что он сказал?

Она все еще выглядела напуганной, нерешительной. Переступив порог комнаты брата, она сделала два неуверенных шага, рванулась к кровати раненого и, говоря что-то на родном языке, крепко обняла его.

Люка был мрачен и следил за Мегрэ.

— Ну как, начальник, вы-то сами уже разобрались, что к чему?

Комиссар как-то неопределенно повел плечами и вместо ответа приказал:

— Ты должен убедиться в том, что «гаражист» еще в Париже. Позвонишь в Главное управление полиции — пусть завтра при первой возможности пришлют хирурга, А еще бы лучше — сегодня ночью…

— А вы где будете?

— Пока ничего не знаю. Наблюдение вокруг парка следует продолжить. Впрочем, оно не даст никаких результатов…

Он спустился на первый этаж, сошел с крыльца и в полном одиночестве добрался до автострады. Гараж был закрыт, но светились и поблескивали лаком молочные диски бензоколонок.

На втором этаже виллы Мишонэ горел свет… За шторкой все на том же месте вырисовывался силуэт страхового агента.

Ночь выдалась прохладная. С полей поднимался волнообразный туман, медленно проплывающий в метре от земли. Откуда-то со стороны Арпажона донеслось нарастающее гудение и лязг железа. Через минуту к бензозаправке подъехал грузовик и посигналил. В железных воротах открылась маленькая дверка, и стало видно электролампочку, горевшую внутри помещения.

— Двадцать литров! — сказал шофер со своего сиденья в высоко расположенной кабине.

Механик спросонья включил бензопомпу. Комиссар подошел к нему, не вынимая трубки из зубов и рук из карманов.

— Г-н Оскар не вернулся?

— Ах, это вы! Все еще здесь?.. Нет, не вернулся. Когда он уезжает в Париж, то возвращается только на следующее утро.

Немного помолчав, механик обратился к водителю грузовика:

— Послушай, Артур, забрал бы ты свою запаску, она уже готова…

Затем пошел в мастерскую, выкатил оттуда колесо с отремонтированным баллоном, не без труда укрепил его сзади, под кузовом грузовика.

Машина уехала. Маленький красный огонек быстро растворился в темноте. Механик вздохнул.

— Все ищете убийцу?.. Да еще в такой час?.. Господи, дали бы мне спокойно покемарить, и я, право же, не стал бы заниматься никем и ничем.

На колокольне сельской церкви пробило два. Далеко на горизонте тащился поезд, из трубы паровоза вылетали снопы искр.

— Так вы войдете?.. Или не войдете?..

Механик потянулся, ему не терпелось снова уснуть.

Мегрэ вошел вслед за ним в мастерскую, осмотрел стены, побеленные известью. На гвоздях висели красноватые автомобильные камеры, всевозможные покрышки, и все это в плохом состоянии.

— Скажите-ка, а что он сделает с колесом, которое вы ему дали?

— То есть как это — «что сделает»?.. Поставит на свой грузовик, что же еще?

— Вы так думаете?.. Но тогда его грузовик будет очень странно катиться: ведь диаметр этого колеса иной, чем у остальных?

В глазах механика мелькнула тревога.

— Может, я ошибся… Постойте-ка… Неужели я сдуру дал ему колесо от трёхтонки папаши Матье?

Раздался выстрел — Мегрэ продырявил одну из автомобильных камер, висевших на стене. Камера все больше сплющивалась, а из образовавшейся дыры посыпались крохотные пакетики из белой вощеной бумаги.

— Не шевелись, малец! — скомандовал Мегрэ механику, который, согнувшись пополам, уже было хотел дать деру. — Внимание!.. Стреляю!..

— Чего вы от меня хотите?!

— Руки вверх! Живо!..

И он мгновенно подскочил к Жожо, ощупал его карманы и с ходу конфисковал пистолет с шестизарядной обоймой.

— Ступай, ляг на свою раскладушку!

Движением ноги Мегрэ закрыл дверь. Глядя на веснушчатое лицо механика, он понял, что тот не так-то легко смирится с поражением.

— Ложись!

Мегрэ огляделся — веревки нигде не было, но он заметил катушку электропровода.

— Давай руки!

Поскольку Мегрэ пришлось положить револьвер, механик было дернулся, но тут же получил удар кулаком в лицо. Из носа потекла кровь, губа сразу вспухла. Взбешенный, Жожо захрипел. Но он и моргнуть не успел, как комиссар ловко связал ему руки и для верности все тем же электропроводом спутал ноги.

— Тебе сколько лет?

— Двадцать один…

— И откуда же ты прибыл сюда?

Парень молчал. Мегрэ показал ему кулак.

— Из штрафной колонии в Монпелье.

— Что ж, в добрый час! А ты знаешь, что в этих белых пакетиках?

— В них наркотик… кокаин…

Голос Жожо звучал злобно. Он изо всех сил напрягался, пытаясь разорвать провод.

— А что было в запаске?

— Ничего не знаю.

— Тогда почему ты отдал ее именно этому водителю, а не какому-нибудь другому?

— Больше отвечать не буду!

— Тем хуже для тебя.

Одну за другой Мегрэ вспорол пять накачанных камер, но во всех был кокаин. В одной — она выделялась длинной узкой заплатой — комиссар обнаружил серебряные столовые приборы с вензелем в виде короны какого-то маркиза. В другой он нашел кружева и старинные драгоценности.

В гараже стояло всего десять автомобилей. Мегрэ по очереди пытался завести их моторы, но исправным оказался только один. И тогда, вооружившись разводным ключом и время от времени помогая себе молотком, он принялся демонтировать двигатели, разрезать бензобаки.

Механик глядел на него и ухмылялся.

— Ну что? Товару навалом, да?.. Или нет?.. — сказал он.

Бензобак старого «пежо» был набит ценными бумагами на предъявителя. Мегрэ быстро прикинул, что даже при заведомо заниженной оценке их не менее чем на триста тысяч франков.

— Это после ограбления Дисконтного банка? — спросил Мегрэ.

— Очень может быть.

— А эти старинные монеты откуда?

— Не знаю.

И чего здесь только не было! Куда больше всякой всячины, нежели, например, в чулане ростовщика или в кладовой антиквара: жемчуг, банковские билеты, американские банкноты, официальные печати, видимо, для изготовления фальшивых паспортов, и еще много-много другого.

Мегрэ понял — всего подряд ему не распотрошить. Но обшарив продавленные сиденья старого лимузина, он вдобавок к остальному нашел еще и серебряные флорины[21] и окончательно убедился, что мастерская «гаражиста» битком надбита ворованными ценностями.

По автостраде, не остановившись перед мастерской, проехал грузовик. Через четверть часа другой грузовик также проследовал без остановки, и тут комиссар нахмурился.

Он начинал постигать механику этих дел. Мастерская Оскара как бы притаилась у обочины национальной автострады, в пятидесяти километрах от Парижа, неподалеку от крупных провинциальных городов, таких, как Шартр, Орлеан, Ле-Ман, Шатодэн…

Никаких соседей, если не считать дома Трех Вдов и виллы Мишонэ…

Что могли видеть их обитатели? Ежедневно здесь проносятся тысячи машин. Из них, по крайней мере, сто останавливаются у заправочных колонок. Лишь единицы заезжают ради какого-то ремонта. Здесь продают или заменяют покрышки, колеса с баллонами в сборе. Из рук в руки передаются канистры с маслом, бочонки с дизельным топливом.

Особенно интересной показалась такая подробность: каждый вечер проходят большегрузные машины на Париж, куда они везут овощи для продажи на рынке. В конце ночи или утром они возвращаются порожняком…

Но действительно ли порожняком? Разве не в этих грузовиках, в пустых корзинах или ящиках из-под овощей, перевозят краденый товар?

Подобная транспортная служба вполне может быть регулярной, повседневной. А о масштабах и характере этих перевозок можно судить хотя бы по тому, что только одна-единственная автомобильная камера — та, которую прострелил Мегрэ, — была набита пакетиками с кокаином на двести с лишним тысяч франков.

И разве — в довершение ко всему — гараж г-на Оскара не используется для маскировки угнанных машин, то есть для перебивки номеров двигателя и кузова, для перекраски и прочего?

А главное — никаких свидетелей! «Гаражист» Оскар, заложив руки в карманы, стоит на пороге своей мастерской. Его механики орудуют шведскими ключами или автогенными резаками. Пять бензоколонок — красных и белых. И все это вместе взятое — отличная, вполне правдоподобная витрина. И разве, как и многие другие автомобилисты, — здесь не заправляют свои машины такие люди, как местный булочник, мясник или всевозможные туристы?..

Снова звон дальнего колокола… Мегрэ посмотрел на часы. Половина четвертого.

— Кто твой шеф?.. — спросил он своего пленника, не глядя на него.

Тот не ответил, только тихонько засмеялся.

— Ведь отлично знаешь, что в конце концов заговоришь… Так кто же? Г-н Оскар?.. Какое у него настоящее имя?

— Оскар…

Казалось, механик готов прыснуть со смеху.

— Г-н Гольдберг приезжал сюда?

— А кто это такой?

— Ты его знаешь лучше меня. Бельгиец, которого убили…

— Бросьте шутки…

— Кто взялся убрать датчанина по дороге на Компьен?..

— Разве кого-нибудь убрали? Как это понять?..

Теперь сомневаться уже было не в чем. Первое впечатление Мегрэ оказалось верным. Он имел дело с превосходно организованной бандой профессионалов.

Это подтвердилось еще одним доказательством. Шум двигателя какой-то машины, следовавшей по автостраде, становился все громче. Вскоре заскрежетали тормоза, и машина остановилась перед дверкой в железных воротах. Одновременно загудел клаксон.

Мегрэ рванулся к выходу. Но прежде чем он взялся за ручку дверки, машина сорвалась с места и исчезла с такой скоростью, что ему даже не удалось как следует разглядеть ее очертания.

Сжав кулаки, он вернулся к механику, лежавшему на походной кровати.

— Как ты его предупредил?

— Я?!

Жожо засмеялся и показал свои запястья, туго перевитые электропроводом.

— Говори!

— Надо думать, здесь сильно запахло жареным, а у парня за рулем тонкий нюх…

Этот откровенно издевательский ответ окончательно вывел Мегрэ из себя. Резким рывком он опрокинул раскладушку и свалил Жожо на пол, надеясь обнаружить контакт, включающий какой-то наружный сигнал. Он тщательно ощупал и оглядел кровать снизу и с боков, но ничего не нашел. Оставив механика на полу, он вышел из мастерской, придирчиво осмотрел все пять бензоколонок, освещенных, как обычно, но ничего не обнаружил.

Он начал злиться.

— Есть телефон в мастерской?

— Поищите.

— Пойми, дружок, ты же все-таки заговоришь!..

— Знай себе болтай, сколько влезет…

Молодчик со связанными руками принадлежал к организованному и, несомненно, смышленому типу преступников и, конечно, подобно своим собратьям по ремеслу, был начеку. Вытянуть из него что-нибудь путное было невозможно. Не менее четверти часа Мегрэ ходил взад и вперед по пятидесятиметровому участку автострады в поисках того, что могло бы служить сигналом для проезжающих машин.

Свет на втором этаже виллы Мишонэ погас. Освещенным оставался только дом Трех Вдов, и поблизости от него Мегрэ мысленным взором видел инспекторов, оцепивших парк.

Словно гонимый ураганом, по автостраде пронесся лимузин.

— Какого типа автомобиль у твоего хозяина?..

На востоке, сквозь белесый туман, простиравшийся к горизонту, обозначился рассвет.

Мегрэ с минуту изучал руки механика. Эти руки не прикоснулись ни к одному предмету, который заставил бы сработать сигнализацию. Через открытую маленькую форточку, устроенную в ставне из волнистой жести, в помещение проникал поток свежего воздуха.

И в момент, когда Мегрэ, услышав шум мотора, снова двинулся к автостраде и увидел открытую четырехместную легковушку, шедшую со скоростью не более тридцати километров в час и, видимо, готовящуюся остановиться, неожиданно началась беспорядочная пальба.

Стреляло несколько человек. Пули с сильным треском ударялись о ставень из волнистой жести.

Нельзя было различить ничего, кроме яркого света фар и неподвижных теней, скорее всего, голов, выдававшихся из машины. Затем мотор взревел на высоких оборотах…

Звонко ломались оконные стекла.

Они ломались на втором этаже дома Трех Вдов. Из открытой машины продолжали стрелять…

Мегрэ, прижавшийся было к земле во время стрельбы, встал и распрямился. В горле пересохло. Трубка погасла.

Он был уверен, что узнал г-на Оскара за рулем открытой машины, потонувшей в ночи.

Не успел комиссар дойти до середины автострады, как подкатило какое-то такси. Резко затормозив, оно остановилось перед бензоколонками. Из машины выскочил мужчина и бросился к Мегрэ.

— Гранжан! — проговорил комиссар.

— Нам бы заправиться! Поскорей!

Таксист был бледен от нервного напряжения: его заставили мчаться со скоростью сто километров в час на машине, рассчитанной на восемьдесят — не более того.

Гранжан служил в бригаде дорожной полиции. Вместе с ним приехали еще два инспектора. Оба держали в каждой руке по пистолету.

Машину заправили быстро, без задержек.

— Они далеко?

— Вырвались вперед километров на пять.

Шофер ожидал приказания ехать дальше.

— Оставайся! — скомандовал Мегрэ Гранжану. — А эти двое пусть едут без тебя.

И посоветовал:

— Никакой опрометчивости! Так или иначе, им от вас не уйти. А вы их преследуйте, подгоняйте, пришпоривайте. Пока хватит и этого.

Такси тронулось, дребезжа плохо закрепленным крылом.

— Так, Гранжан! А теперь давай рассказывай!

Слушая его, Мегрэ не выпускал из поля зрения все три дома у перекрестка, чутко улавливал ночные шумы и шорохи и не забывал присматривать за плененным механиком.

Гранжан доложил:

— Люка позвонил мне к Париж и попросил понаблюдать за г-ном Оскаром, здешним владельцем гаража и бензозаправки. Слежку за ним и его женой я начал у Орлеанских ворот. Сначала у них был обильный обед в ресторане «Эскарго», где они ни с кем не разговаривали. Потом отправились в театр «Амбигю»… Пока ничего интересного… В полночь эта парочка выходит из театра и на моих глазах направляется в пивную «Шоп-Сен-Мартэн». Вероятно, знаете. Там, в маленьком зале на втором этаже, всегда околачивается всякое жулье… Г-н Оскар входит туда, как к себе домой. Официанты приветствуют его, хозяин жмет ему руку, спрашивает, как, мол, идут дела… А его жена — так она тоже, как рыба в воде… В общем, устраиваются они за столиком, за которым уже сидят каких-то три типа и с ними бабенка. Одного из них я узнал сразу — он владелец паршивенькой гостиницы около площади Республики. Второй мне тоже знаком — старьевщик с улицы Тампль. Третьего — не знаю, а вот красотка, сидевшая с ним, наверняка внесена в картотеку полиции нравов… Они шутили, смеялись, распивали шампанское. Потом заказали раков, луковый суп и уж не помню что там еще. В целом — разгульный кутеж, типичный для людей такого пошиба. Очень они любят погорланить, похлопать себя по ляжкам, а время от времени они не прочь разразиться целым монологом… Да! Еще там была сцена ревности: г-н Оскар слишком долго прижимался к этой курочке, что очень не понравилось его жене. Но дело довольно быстро уладилось при помощи еще одной бутылки шампанского… Несколько раз к столику подходил хозяин, чокался со всеми и один раз даже угостил их за свой счет. А потом — что-то около трех часов — подошел официант и сказал, что г-на Оскара просят к телефону… Когда тот вернулся из переговорной кабины, от его веселья не осталось и следа. Он довольно подозрительно посмотрел на меня, так как я был единственным посетителем, не знакомым этой банде… Потом очень тихо сказал что-то, и надо было видеть, как вытянулись их лица. А у малышки — я хочу сказать, у жены г-на Оскара — жуткие мешки под глазами, прямо до середины щек, представляете? И каждый бокал она выпивала залпом — для храбрости, что ли… С супругами вышел только один из них — как раз тот, кого я не знаю, с виду вроде бы итальянец или, может, испанец… Пока они прощались и, не отойдя от столика, досказывали какие-то свои истории, я быстренько вышел на бульвар, нашел такси — не новое, но и не слишком старое — и успел позвать двух инспекторов, дежуривших у ворот Сен-Дени… Машину супругов Оскар вы, вероятно, знаете? Так вот, от бульвара Сен-Мишель они рванули на скорости — ну никак не меньше чем сто в час. Уж им свистели-свистели, чтоб не соврать, раз десять. А они — ноль внимания… Не так-то легко было угнаться за ними. Шофер такси — между прочим, русский — сказал, что из-за меня запорет движок…

— Скажи, Гранжан, а это они стреляли?

— Да!

Прошло несколько секунд. Едва замерло в воздухе последнее эхо, как раздался второй выстрел. Карл Андерсен дошел до аллеи, посыпанной гравием.

Один из агентов охраны парка внезапно бросился к огороду, посреди которого возвышался колодец, увенчанный воротом. Он заглянул внутрь, отпрянул и дал резкий свисток.

— Уведи его по-хорошему или силой! — крикнул Мегрэ, обращаясь к Люка и указывая на пошатывающегося датчанина.

В смутном рассвете все произошло очень быстро. Люка подал знак одному из своих людей. Оба подошли к раненому, попытались заговорить с ним, но Карл и слушать их не хотел. Тогда они осторожно опрокинули его и понесли, хоть он и дрыгал ногами и хрипло выкрикивал какие-то слова протеста.

Когда Мегрэ подошел к колодцу, стоявший здесь полицейский крикнул:

— Осторожно!

И в самом деле: со свистом пролетела пуля, а грохот подземного выстрела еще несколько раз повторился гулким эхом.

— Кто это там?

— Да вот… девушка… И еще какой-то мужчина. Сражаются прямо-таки врукопашную.

Комиссар осторожно приблизился к колодцу, заглянул внутрь, но почти ничего не увидел.

— Дай-ка фонарик!..

Он успел лишь приблизительно охватить глазом открывшуюся ему картину — новая пуля, вылетевшая снизу, едва не пробила фонарик, который он держал.

В мужчине он узнал Мишонэ. Колодец не был глубок, но имел большой диаметр. Воды в нем не было.

Двое, оказавшиеся на дне колодца, сцепились не на шутку. Насколько можно было судить, страховой агент схватил Эльзу за горло, словно намереваясь задушить ее. Она держала в руке револьвер, но, стиснув ее запястье, он направлял выстрелы, как хотел.

— Что будем делать? — спросил инспектор.

Его возбуждение достигло предела: порой из колодца слышалось хрипение. Эльза задыхалась, но продолжала отчаянно сопротивляться.

— Мишонэ, сдавайтесь! — крикнул Мегрэ, скорее для очистки совести, чем всерьез.

Тот даже не ответил, выстрелил в воздух, и тут комиссар начал действовать без колебаний. Глубина колодца составляла примерно три метра. Мегрэ мгновенно прыгнул, упал буквально на спину страхового агента, но заодно больно задел ногу Эльзы.

Теперь все смешалось. Еще один выстрел. Пуля царапнула стенку колодца и рикошетом ушла в небо, а комиссар, из предосторожности, принялся нещадно обрабатывать кулаками голову Мишонэ.

После нескольких ударов страховой агент посмотрел на него взглядом раненого зверя, качнулся и с подбитым глазом и вывихнутой челюстью упал навзничь.

Эльза, судорожно глотая воздух, держалась обеими руками за собственное горло.

И трагичной, и сумбурной была эта схватка на дне высохшего колодца, в полумраке, в атмосфере, насыщенной острыми запахами тины и селитры.

Почти комичным оказался эпилог; обмякшего, обрюзгшего и стонущего Мишонэ с помощью колодезного ворота подняли наверх. Мегрэ помог вытащить Эльзу, поддерживая ее на вытянутых руках. Лицо ее было в крови, а к платью из черного бархата прилипли крупные ошметки зеленоватого мха.

Ни она, ни ее противник не потеряли сознания, но обоим порядком досталось, оба клокотали от взаимного отвращения и ненависти, мысленно как бы продолжая драться. Так два цирковых клоуна, исполнив пародию на бой боксеров, лежат один на другом и машинально продолжают наносить удары в пустоту.

На дне колодца Мегрэ подобрал револьвер. Тот самый, что исчез из тайника в комнате Эльзы. В барабане оставался один неизрасходованный патрон.

Из дома вышел Люка. Вид у него был грустный, и, глядя на эту сценку, он тяжело вздохнул:

— А ее братика пришлось привязать к кроватке.

Агент сыскной полиции обтирал лоб девушки носовым платком. Бригадир спросил:

— А эти двое откуда взялись?

Едва он договорил, как Мишонэ, который только что, казалось, не мог держаться на ногах, внезапно, с перекошенным от злобы лицом, рванулся к Эльзе. Но ему не удалось даже прикоснуться к ней: не сдвинувшись с места, Мегрэ одним ударом сбил его с ног, и агрессор откатился на два метра в сторону.

— Послушай, любезный! Комедия окончена!

Мегрэ посмотрел на Мишонэ и захохотал, как сумасшедший, — настолько смешно выглядела физиономия страхователя. Чем-то он походил на тех маленьких и надоедливых шалунов, которых иной раз подхватывают одной рукой и несут в дом, а по пути всыпают как следует по мягкому месту, меж тем как они продолжают беситься, визжать, орать благим матом, пытаются укусить, ударить и никак не желают признаться самим себе в полном своем бессилии.

Мишонэ рыдал! Он рыдал и корчил гримасы. Даже грозил кулаком.

Наконец Эльза встала на ноги и провела рукой по лбу.

— Я уже было подумала — мне приходит конец, — вздохнула она, и на ее бледном лице проступил намек на улыбку. — Он так сильно сдавил мне горло…

Одна ее щека была испачкана землей, в растрепанных волосах застряли комки грязи. Да и сам Мегрэ порядком перепачкался.

— Что вы делали в колодце? — спросил он.

Она взглянула на него. Улыбка исчезла. Чувствовалось, что она разом вновь обрела полное самообладание.

— Отвечайте…

— Я… Меня туда затащили насильно.

— Кто? Мишонэ?

— Это неправда! — заорал тот.

— Это правда. Он хотел меня задушить… По-моему, он просто сумасшедший…

— Врет она! Сама сумасшедшая… Или даже она, скорее…

— Что именно?

— Не знаю! Она… В общем, она змея, и ее голову надо разбить о камень!..

Незаметно настал день. На всех деревьях щебетали птицы.

— Почему вы вооружились револьвером?

— Потому что я опасалась ловушки.

— Какой ловушки? Минутку… Давайте-ка по порядку. Только что вы сказали, что на вас напали и затащили в колодец…

— Врет она все! — упрямо повторял страхователь.

— Тогда покажите мне место, где произошло это нападение.

Она огляделась и указала на крыльцо.

— Значит, там?.. И вы не закричали?

— Я не могла…

— И этот маленький, тщедушный человек сумел поднять вас и пронести до колодца, иными словами, сумел пробежать двести метров с грузом в пятьдесят пять килограммов?

— Да, это правда.

— Врет она все!

— Заставьте его замолчать, — устало произнесла она. — Разве вы не видите, что он сошел с ума? И это случилось с ним не сегодня и не вчера…

И снова пришлось усмирять Мишонэ, который опять захотел вцепиться в нее…

Так они и стояли маленькой группой в саду. Мегрэ, Люка и два инспектора полиции глядели на распухшее лицо Мишонэ, тогда как Эльза, отвечая на вопросы, пыталась привести в порядок свой туалет.

Трудно сказать, почему все это не поднялось до уровня трагедии или хотя бы драмы, а, скорее, напоминало буффонаду.

И все же это раннее утро не прошло напрасно. Так же не были напрасны усилия Мегрэ и его помощников. Все устали и проголодались.

Но ситуация изменилась в худшую сторону, когда на автостраде показалась какая-то довольно приличного вида женщина, которая двигалась неуверенными шагами. Вскоре она подошла к решетке ворот, не без труда открыла их и, завидев Мишонэ, вскричала:

— Эмиль!

Это была г-жа Мишонэ, не столько растерянная, сколько уже окончательно отупевшая. Вытащив из кармана платок, она разразилась слезами.

— И еще он с этой подлой бабой! Надо же!

Эта почтенная и толстая матрона, оглушенная навалившимися на нее неприятными событиями, искала успокоения в горестных, но благодатных и спасительных рыданиях.

Мегрэ было забавно наблюдать за Эльзой, видеть, как заметно изменялось выражение ее лица, когда она поочередно разглядывала присутствующих. А лицо ее и в самом деле было очень красивым и тонким, и его правильные черты казались то напряженными, то как бы заострялись.

— Что вы намеревались делать в колодце? — добродушно спросил Мегрэ, но в его словах можно было услышать и другое, например: «Ну что, дело вроде бы с концом! Между нами говоря, хватит ломать комедию!»

Она это и сама понимала. Ее губы слегка растянулись в иронической улыбке.

— По-моему, мы устроены так же, как крысы, — заявила она. — Только и знаем, что чувствуем голод, жажду, холод… И тем не менее сейчас мне бы хотелось хоть немного заняться личным туалетом… Ладно… Потом…

Она не дурачилась, а говорила вполне искренне.

Эльза была совершенно одинока в окружении этих людей и, ничуть не смущаясь, весело смотрела на исходившую плачем г-жу Мишонэ, на ее жалкого супруга. Затем обернулась к Мегрэ, и он прочел в ее взгляде: «Бедняги, до чего же убоги! Ну, а мы с вами — одного поля ягоды, разве не так? Сейчас поболтаем… Конечно, вы выиграли! Но согласитесь, ведь и я неплохо сыграла свою роль».

На лице Эльзы — ни страха, ни смущения, ни намека на кривлянье.

Наконец ему открылась истинная Эльза, которая, пожалуй, и сама наслаждалась этим моментом.

— Пойдемте со мной! — сказал ей Мегрэ. — Ты, Люка, займись Мишонэ… А его жена пусть вернется к себе или остается здесь… Все равно…

— Входите! Вы мне не мешаете.

Та же комната на втором этаже с черным диваном и стойким ароматом духов, тайником за акварелью. Та же женщина.

— А Карла хорошо охраняют, скажите? — спросила она, чуть повернув голову и вытянув подбородок в сторону комнаты раненого. — Ведь он может повести себя похлеще Мишонэ… Если желаете, можете раскурить свою трубку.

Эльза налила воды в таз, спокойно сняла с себя платье, так, словно ничего более естественного и быть не может, и осталась в комбинации. В этом не было ни бесстыдства, ни вызова.

Мегрэ подумал о своем первом посещении дома Трех Вдов, об Эльзе, столь загадочной и далекой, словно какая-то женщина-вамп из кинофильма, об этой тревожной и нервирующей атмосфере, какую ей удается создавать вокруг себя.

А ее рассказы о родительском замке, о няньках и гувернантках, о редкостно строгом отце? Неужели все это он услышал из уст взбалмошной и развращенной девчонки?

Нет, конечно. Теперь все стало ясно. Иные жесты красноречивее любых слов: эта манера снимать с себя платье или глядеться и зеркало, прежде чем умыть лицо водой…

Перед ним стоила проститутка, заурядная и вульгарная, здравомыслящая и порочная.

— Признавайтесь, комиссар, поймала я вас на удочку?

— Да, но ненадолго.

Она вытерла лицо уголком махрового, полотенца.

— Ну, положим! Вы не очень-то хвастайте: еще вчера, когда вы были здесь и я позволила вам краешком глаза увидеть всего лишь одну мою грудь, так у вас и то пересохло в горле и лоб покрылся испариной… Ну а теперь вам это, конечно, безразлично. Хотя, между прочим, я далеко не уродлива…

Она прогнулась в пояснице, выпятила грудь и с удовольствием принялась разглядывать свое гибкое, едва прикрытое тело.

— Между нами — что это так сильно растревожило вас? Я допустила какую-нибудь ошибку?

— Не одну, а несколько.

— Какие же?

— Ну, например, вы слишком много говорили о замке и о парке в Дании. Когда люди действительно живут в замке, они называют его скорее домом или, быть может, усадьбой.

Она отдернула занавеску, за которой висели ее платья, и стала нерешительно перебирать их.

— Вы, конечно, повезете меня в Париж, да?.. И там, конечно,  будут фотокорреспонденты… А что вы скажете об этом зеленом платье?

Она подержала платье перед собой, чтобы получше разглядеть его.

— Нет… Черный цвет мне больше к лицу… Пожалуйста, дайте мне огня.

Она рассмеялась: несмотря ни на что, Мегрэ все-таки был несколько смущен исходившими от нее эротическими флюидами, особенно сейчас, когда она подошла к нему, чтобы прикурить.

— Ну, ладно! Сейчас же оденусь, а то, как говорится, получается одна смехота.

Даже такие жаргонные словечки, окрашенные иностранным акцентом, звучали в ее устах с особой прелестью.

— Когда вы стали любовницей Карла Андерсена?

— Я ему не любовница. Я его жена.

Она провела косметическим карандашом по бровям, слегка оживила румянец на щеках.

— Вы поженились в Дании?

— Вижу, что пока вы еще ничего не знаете. И, пожалуйста, не рассчитывайте на мою болтливость. Это было бы против правил игры. Но все равно — долго вы меня не продержите. Кстати, через сколько времени после ареста вы берете отпечатки пальцев, делаете антропометрические замеры и прочее?

— Всему этому вы подвергнетесь очень скоро.

— Ну и тем хуже для вас! Ибо вы установите, что мое настоящее имя Берта Круль, что три с лишним года назад копенгагенская полиция арестовала меня. А датское правительство потребует моей выдачи. Что ж, я готова… Теперь, если позволите, пойду и съем что-нибудь… Здесь чувствуешь себя вроде как в заключении, вы не находите?

Она подошла к окну и открыла его. Затем вернулась к двери. Мегрэ опередил ее и вышел первым. Тогда она внезапно захлопнула за ним дверь, повернула ключ и задвинула засов. Комиссар тут же услышал ее быстрые шаги по направлению к окну.

Будь вес Мегрэ килограммов на десять меньше, ей, несомненно, удалось бы сбежать. Однако, не потеряв и четверти секунды после того как засов был задвинут, комиссар с разбега всей своей массой надавил на дверь и с первого же толчка высадил ее. Дверная панель вместе с выдранными петлями и замком с грохотом рухнула на пол.

Эльза сидела верхом на подоконнике, не решаясь спрыгнуть на траву.

— Слишком поздно! — тихо проговорил он.

Слегка задыхаясь, она обернулась в его сторону.

— Да, было ради чего наряжаться в такой шикарный туалет, — сказала она с горькой самоиронией, показывая свое разорванное платье.

— Вы даете мне слово, что больше не попытаетесь бежать?

— Нет, не даю!

— В таком случае предупреждаю: буду стрелять при малейшем подозрительном движении…

С этой минуты револьвер оставался в его руке.

Когда они проходили мимо комнаты Карла, Эльза спросила:

— Комиссар, как вы думаете, он поправится? Ведь в нем сидят две пули!

Хотя он внимательно наблюдал за ней, но в этот момент затруднился бы определить ее состояние. Все же ему показалось, что лицо ее выражает одновременно и сострадание, и озлобленность.

— Тут есть и его доля вины, — заключила она, как бы желая успокоить свою совесть. — Только бы в этом доме нашлась хоть какая-нибудь еда.

Мегрэ последовал за ней на кухню, где, порыскав по стенным шкафчикам, она нашла банку лангустов.

— Вы мне не откроете ее?.. Пожалуйста, откройте! Обещаю не воспользоваться этим, чтобы удрать…

Между ними установилась какая-то странная сердечность, которую Мегрэ не мог не оценить. В их отношения вкралось даже нечто интимное, разумеется, без всяких задних мыслей с ее или с его стороны.

Ей импонировало присутствие этого крупного и невозмутимого мужчины, который, хотя и одержал над ней верх, но сам, как ей думалось, был ошеломлен ее лихостью и мужеством. Он же просто наслаждался — и, быть может, даже слишком — этой странной близостью, столь непохожей на привычные отношения между людьми.

— Вот вам, ешьте побыстрей.

— А что, разве уже надо отправляться?

— Об этом ничего не знаю.

— Еще раз — между нами: что вам удалось выяснить по существу?

— Не имеет значения.

— А этого Мишонэ вы тоже увезете с собой? Именно его-то я и боялась больше всего. Только что, когда мы с ним стояли на дне колодца, я решила, что мне пришел конец. У него от злобы аж глаза на лоб полезли, он изо всех сил душил меня…

— Вы были его любовницей?

Она пожала плечами с видом женщины легкого поведения, для которой подобная деталь абсолютно ничего не значит.

— А г-н Оскар? — продолжал он допытываться.

— Что — «г-н Оскар»?

— Он тоже ваш любовник?

— Попробуйте выяснить это самостоятельно… Я совершенно точно знаю, что меня ждет. В Дании мне придется отсидеть пять лет за соучастие в вооруженном ограблении и сопротивление властям… Как раз там в меня и попала эта пуля, — она указала на свою грудь. — А во всем остальном разберется французская полиция.

— Где вы познакомились с Исааком Гольдбергом?

— На эту тему не хочу…

— И все-таки придется рассказать все!

— Интересно, как это вы заставите меня…

Она продолжала уплетать лангуста без хлеба, так как его не осталось ни крошки. Из гостиной слышались шаги полицейского, который сторожил Мишонэ, развалившегося в кресле.

У ворот одновременно затормозили две машины. Ворота раскрылись, автомобили въехали в парк и, обогнув дом, остановились у крыльца.

В первом находились инспектор, два жандарма, а также г-н Оскар и его жена.

Во втором автомобиле — это было парижское такси — помимо шофера, сидел еще один инспектор и кто-то третий.

На запястьях задержанных поблескивали наручники, но их лица были спокойны, если не считать жену «гаражиста», чьи глаза заметно покраснели.

Мегрэ попросил Эльзу пройти в гостиную. Там Мишонэ вновь попробовал атаковать ее.

Затем ввели арестованных. Г-н Оскар держался почти непринужденно, но, увидев Эльзу и страхователя, скорчил гримасу удивления. Третий, по виду итальянец, видимо, решил похорохориться:

— Да тут никак все семейство в сборе! — выпалил он. — Что будет — свадьба или оглашение завещания?

Один из инспекторов обратился к Мегрэ:

— Нам повезло: удалось взять их без боя. Проезжая через Этамп, мы подсадили двух жандармов, уже стоявших наготове. Они видели промчавшуюся машину, но не сумели задержать ее… В пятидесяти километрах от Орлеана беглецам пришлось остановиться из-за прокола баллона. Они затормозили прямо посреди шоссе и наставили на нас пистолеты. Хозяин авторемонтной мастерской одумался первым… Если бы не это, то завязалась бы перестрелка по всем правилам. В общем, стали мы к ним подходить, а итальянец так-таки не удержался: дважды пальнул из браунинга, но оба раза промахнулся…

— Подумать только!.. Комиссар, когда вы были у меня, я вас потчевал отличными напитками. А вот сейчас позвольте доложить вам, что меня сильно мучает жажда, — заметил г-н Оскар.

Мегрэ велел привести из гаража арестованного механика. Он решил собрать здесь всю «команду».

— А теперь всем встать в шеренгу к стене, — скомандовал он. — Мишонэ, встаньте с другой стороны! И только не вздумайте приблизиться к Эльзе!

Страхователь сердито посмотрел на него и встал в конце выстроившейся шеренги. Его глаз опух от полученных ударов, усы обвисли.

Далее стоял механик с руками, перехваченными электропроводом. Около него — осунувшаяся, скорбная г-жа Оскар, рядом — ее муж, раздосадованный невозможностью засунуть руки в карманы не по фигуре широких брюк. И, наконец, здесь стояли Эльза и итальянец, самый свежий и бодрый из всех. На тыльной стороне его правой ладони была вытатуирована голая женщина.

С едва заметным чувством удовлетворения Мегрэ осмотрел всех, набил свою трубку, направился к крыльцу и, открывая остекленную дверь, сказал:

— Люка, запишите имя, фамилию, профессию и место жительства каждого, а потом позовите меня.

Все шестеро стояли неподвижно.

Указав на Эльзу, Люка спросил у начальника:

— На нее тоже надеть наручники?

— А почему же нет?

— Вот это уже называется подлостью, комиссар! — с глубокой убежденностью воскликнула она.

Парк тонул в солнечном свете. Не умолкал гомон тысяч птиц. Металлический флюгер-петушок на деревенской колоколенке, видной на горизонте, переливался тысячами искр, словно был из чистого золота.

Когда Мегрэ вернулся в гостиную, куда сквозь распахнутые двери врывались весенние ветерки, Люка заканчивал запись личных данных. Обстановка чем-то напоминала воинскую казарму, где собрались призывники нового набора.

Арестованные все еще стояли вдоль стены, но уже не в таком строгом порядке. По крайней мере, трое из них сохраняли перед лицом полиции полное спокойствие. Это были г-н Оскар, его механик Жожо и итальянец Гвидо Феррари.

Г-н Оскар диктовал Люка:

— Профессия: механик-гаражист. Добавьте: бывший профессиональный боксер, членский билет спортсмена выдан в 1920 году. В 1922 году — чемпион Парижа в полутяжелом весе…

Инспектора привели еще двух «новобранцев» — рабочих гаража, которые, как всегда, в положенный час явились на работу. Их тоже поставили лицом к стене, рядом с остальными. Один из них, чей рот напоминал пасть гориллы, спросил тягучим голосом:

— Ну что? Плохо дело, да?

И тут все затараторили, точно школьники, когда учитель вышел из класса. Они подбадривали друг друга легкими тумаками, перебрасывались шутками.

Один Мишонэ выглядел пришибленным и жалким. Вобрав голову в плечи, он злобно уставился в пол.

Эльза глядела на Мегрэ с видом сообщницы. Разве между ними не установилось отличное взаимопонимание? Когда Оскар позволил себе какой-то сомнительный каламбур, она едва заметно улыбнулась комиссару. Себя лично Эльза относила к какой-то отдельной, особой категории.

— А теперь попрошу немного тишины! — громко объявил Мегрэ.

Но в тот же момент к ступенькам крыльца подкатил небольшой закрытый автомобиль. Из него вышел изысканно одетый, делового вида мужчина с кожаной сумкой под мышкой. Он быстро поднялся по лестнице, посмотрел на людей, выстроившихся в шеренгу, и, казалось, немало удивился этому зрелищу.

— Где раненый?

— Люка, пожалуйста, займитесь…

То был вызванный к Карлу Андерсену известный парижский хирург. Следуя за бригадиром, он удалился с весьма озабоченным лицом.

— Видал хирурга? Ну и рожа! — пошутил кто-то.

Никто не отреагировал, только Эльза поморщилась. Синева ее глаз чуть посветлела.

— Я потребовал тишины! — четко произнес Мегрэ. — Острить будете потом. Видимо, вы забыли, что, по крайней мере, у одного из вас есть шанс расстаться со своей головой.

И его взгляд медленно прошелся по всем стоявшим в шеренге. Последняя фраза комиссара возымела действие, на которое и была рассчитана.

Все оставалось прежним — яркое солнце, весенний воздух, пение птиц и дрожащие тени листвы на дорожках.

Но в гостиной кое-кто почувствовал необычную сухость во рту, во взгляде появилась внезапная неуверенность.

Среди общего молчания только Мишонэ внезапно и непроизвольно испустил громкий стон, удививший его самого, пожалуй, больше, чем остальных. Сконфуженный, он отвернулся в сторону.

— Вижу — вы меня поняли, — продолжил Мегрэ и, заложив руки за спину, стал расхаживать по комнате. — Все-таки попытаемся выиграть время. Если нам это не удастся здесь, то придется продолжить собеседование с вами в Париже, на набережной Орфевр. Адрес вам, вероятно, знаком, так?.. Ладно!.. Значит, первое преступление: застрелен в упор Исаак Гольдберг. Что заставило Гольдберга приехать на перекресток Трех Вдов?

Они молчали, недружелюбно косясь друг на друга, прислушиваясь к шагам хирурга, раздававшимся над их головами.

— Я жду!.. Повторяю, наше заседание может быть продолжено в Париже. Там с вами будут разбираться поодиночке… Итак, Гольдберг находился в Антверпене… И были у него бриллианты, миллиона эдак на два, и хотел он их загнать… Так кто же заинтересовался этим делом?

— Я, — сказала Эльза. — С ним я познакомилась в Копенгагене. Знала, что он специализировался на краденых драгоценностях. Когда я прочла репортаж о лондонском ограблении и когда газеты стали утверждать, что брильянты должны быть в Антверпене, я тут же заподозрила Гольдберга и сказала об этом Оскару…

— Хорошенькое начало, ничего себе… — буркнул тот.

— Кто написал письмо Гольдбергу?

— Это она написала…

— Однако продолжим. Значит, он прибывает сюда ночью. Кто в это время дежурит в гараже? И главное — кому поручено совершить убийство?..

Молчание. На лестнице шаги Люка. Бригадир отдавал распоряжение одному из инспекторов:

— Поезжай в Арпажон, разыщи там какого-нибудь врача — чтобы ассистировал профессору. Заодно достань и привези камфарное масло. Понятно?

С этим Люка пошел обратно наверх, Мегрэ, сощурив глаза, смотрел на свое «стадо».

— Теперь давайте вернемся в более отдаленное прошлое… Так, думаю, будет проще… Вот ты, например, с каких пор ты стал укрывателем краденого?..

Он пристально смотрел на г-на Оскара, которому этот вопрос, видимо, показался менее трудным, чем предыдущие.

— Вот видите! Вы сами сказали! Вы сами признаете, что я всего лишь укрыватель краденого… Да и то еще неизвестно!..

Никудышный актеришка, Оскар очень любил разыгрывать из себя кого-то другого. Теперь он оглядывал всех своих собеседников и, желая рассмешить их, лез из кожи вон.

— Мы — то есть моя жена и я — почти порядочные люди. Верно, цыпочка?.. Все очень просто. Я был боксером. В 1925 году потерял свой титул чемпиона, и что мне, по-вашему, предложили взамен? Место продавца в торговом бараке на Тронной ярмарке[24]. Но для меня это слишком мало… Были у меня и хорошие и плохие знакомства. Встретил я там одного… Правда, года через два его арестовали, но в то время он занимался всяким мошенничеством и имел сколько хотел. Ну и я тоже решил попытать счастья. Но так как в молодые годы я работал автослесарем, то мечтал заделаться хозяином гаража с мастерской. Рассуждал примерно так: постепенно мне начнут доверять машины, покрышки, запчасти и все такое прочее, и в один прекрасный день я втихомолку возьму и продам все это и незаметно смоюсь… Рассчитывал нажить тысяч четыреста, не меньше!.. Но я слишком поздно взялся за дело. Крупные фирмы не так-то легко давали товар в кредит. Присматривались ко мне, принюхивались… Однажды мне пригнали ворованную старую колымагу на перекраску. Пригнал ее один парнишка — я встречал его в бистро у площади Бастилии… Вы даже не представляете, как это легко — то есть как легко угнать машину! Во всяком случае, так считают в Париже… Ну а место у меня было хорошее: рядом никаких соседей. Вот стали прибывать ко мне машины. Десять, двадцать… Потом прикатила одна — до сих пор перед глазами. В ней было полно серебряных вещичек, украденных на какой-то вилле под Буживалем… Все это я, конечно, прятал. Завел связи с антикварами в Этампе, Орлеане и в более отдаленных городах… В общем, постепенно привык. Напал на золотую жилу…

И повернувшись к своему механику:

  — А он придумал прятать товар в автомобильных камерах.

— Будет трепаться, — вздохнул Жожо.

— Ты-то хорош с электропроводом на руках, со смеху помереть можно. Будто ждешь, чтобы тебя поскорей включили в розетку, и тогда засветишься, как светильник!..

— Исаак Гольдберг приехал сюда на собственной «минерве», — перебил его Мегрэ. — Его здесь поджидали, причем никто не собирался покупать у него брильянты, даже по низкой цене. Их было решено украсть у него. Для этого сначала его надо было укокошить. Следовательно, в гараже или, точнее, в доме за гаражом были люди, которые…

Наступила полнейшая тишина! Мегрэ нащупал болевую точку. Он снова обвёл взглядом всех подряд и заметил на лбу итальянца капли пота.

— Убийца — это ты, разве нет?

— Нет!.. Это… Это…

— Так кто же?

— Это они… Это…

— Врет! — закричал г-н Оскар.

— Кому поручили убить?

Тут «гаражист», переминаясь с ноги на ногу, пробормотал:

— Вон тому! — в показал пальцем на потолок. — Тому, что наверху, на втором этаже!.. Он…

Но в голосе уже не было убежденности.

— Подойди-ка поближе, — обратился Мегрэ к Эльзе. Теперь он действовал с легкостью и уверенностью оркестрового дирижера, который, несмотря на большое разнообразие подчиненных ему инструментов, заранее хорошо знает, что все они в совокупности обеспечат самую совершенную гармонию звучания.

— Ты родилась в Копенгагене?

— Если вы будете обращаться ко мне на «ты», люди, чего доброго, подумают, что я с вами переспала.

— Отвечай…

— В Гамбурге.

— Кем был твой отец?

— Докером.

— Он еще жив?

До всему ее телу пробежала дрожь. Она посмотрела на своих дружков с мрачной гордостью.

— Его обезглавили в Дюссельдорфе.

— А твоя мать?

— Спивается.

— Что ты делала в Копенгагене?

— Я была любовницей одного матроса. Его звали Ганс. Красивый парень. Мы познакомились в Гамбурге, и он меня увез оттуда… Ганс состоял в банде… Однажды они решили ограбить банк. Все было предусмотрено. Рассчитывали за одну ночь заработать миллионы… Я стояла на стреме… Но среди них оказался предатель: в момент, когда ребята, проникшие внутрь, взялись за сейфы, нас окружила полиция… Дело было ночью, ни зги не видно. Нам пришлось разбежаться. Вскоре началась стрельба, крики, преследование. Пуля задела мою грудь, и тут я — давай бог ноги. Но двое полицейских схватили меня. Одного я укусила, другого ударом ноги в пах заставила отпустить меня. Все-таки кто-то продолжал гнаться за мной. Я увидела парковую ограду, с трудом влезла на нее и мешком свалилась на землю, уже, конечно, с другой стороны. А когда пришла в себя, надо мной стоял высокий, шикарного вида молодой человек, судя по всему, из знати. Он ошеломленно смотрел на меня, но я чувствовала, что он меня жалеет…

— Андерсен?

— Это не настоящее имя. Он сам назовется вам, если захочет. Его подлинное имя довольно широко известно. Он принадлежит к семейству, имеющему доступ к королевскому двору. Половину года они проводят в одном из самых прекрасных замков Дании, вторую половину — в большом столичном особняке с парком величиной в целый квартал.

В комнату вошел один из инспекторов, сопровождавший невысокого человека апоплексического телосложения. Это был врач, затребованный хирургом. Увидев это странное сборище, он невольно подался назад. Особенно его поразили наручники, надетые почти на всех. Но его тут же повели наверх.

— А дальше что?.. — Оскар гаденько осклабился. Эльза с ненавистью посмотрела на него.

— Они никогда не поймут… — зашептала она, но не закончила фразу и, перейдя на спокойный тон, продолжила свой рассказ. — Карл прятал меня в родительском особняке и вместе со своим другом, студентом-медиком, заботливо лечил… К тому времени он уже лишился глаза при аварии самолета. Уже тогда носил черный монокль. Он считал себя навсегда обезображенным, внушил себе, что ни одна женщина не сможет его полюбить, что он вызывает только отвращение, когда вынужден убирать это черное стеклышко, обнажать веко и искусственный глаз…

— Он любил тебя?

— Не совсем так. Сначала я сама не могла понять, в чем тут дело. А вот эти… — она обвела рукой своих сообщников, — эти никогда не поймут. Карл — выходец из протестантской семьи, и его первой мыслью было, как он выражался, «спасти мою душу». Произносил длинные речи, читал мне целые главы из библии, и однажды, когда я уже почти совсем выздоровела, вдруг поцеловал меня в губы и тут же исчез. Около недели я его не видела. Точнее говоря, из оконца маленькой комнатки для служанки, где он меня прятал, я могла наблюдать, как он часами прогуливался по саду с опущенной головой и в сильном волнении…

Г-н Оскар, неожиданно развеселившись, стал похлопывать себя по бедрам.

— Да это же прекрасно, как роман! — вскричал он. — Продолжай, моя куколка!

— Вот и все… Когда он наконец снова пришел, то сказал, что хочет на мне жениться, но не сможет сделать это в своей стране, и поэтому нам придется уехать за границу. Говорил, что наконец понял смысл жизни, что теперь у него есть цель и он перестанет быть бесполезным человеком… На том и порешили. Обвенчались мы в Голландии под фамилией Андерсен… Меня все это забавляло, и я, кажется, даже подыгрывала ему… Он же рассказывал мне удивительные вещи, заставлял одеваться то так, то этак, хорошо вести себя за столом, пробовал отучить от иностранного акцента, давал мне читать книги, водил по музеям…

— Скажи мне, цыпочка, — вдруг обратился «гаражист» к своей жене, — когда наши с тобой тяжкие времена останутся позади, мы тоже станем ходить по музеям? По-моему, обязательно! Возьмемся за руки, встанем перед Джокондой и будем млеть от восторга…

— Мы обосновались здесь, — Эльза заговорила быстрее, — потому что Карл постоянно боялся встречи с кем-нибудь из моих сообщников. Он должен был самостоятельно зарабатывать на жизнь, так как отказался от состояния своих родителей. И все равно вечно волновался, места себе не находил. Всякий раз, когда звонили у ворот, он вздрагивал, потому что Гансу удалось выйти из тюрьмы, и было неясно, чего от него можно ждать… Но все равно — Карл любит меня, уж это точно…

— И тем не  менее… — задумчиво начал Мегрэ.

С какой-то агрессивностью в тоне Эльза перебила его:

— Интересно, как бы вы повели себя в такой обстановке!.. Постоянное одиночество, и все время только и разговору, что о доброте, о красоте, о спасении души, о вознесении к господу богу, о предназначении человека… И много-много уроков хороших манер… Когда он уезжал, то запирал меня на ключ, будто бы чтобы уберечь меня от искушений. А в действительности он был ревнив, как тигр… И, значит, очень страстен!..

— Кто после этого скажет, что у меня не наметан глаз? Ведь я как в воду глядел! — заметил г-н Оскар.

— А что, собственно? — спросил его Мегрэ.

— А то, что я следил за ней. Это было нетрудно. Я сразу почувствовал, что она насквозь фальшива, что все ее повадки — вранье. Одно время мне даже казалось, что датчанин тоже притворяется. Во всяком случае, я решил держать с ним ухо востро. Как-то не верил ему и предпочитал вертеться вокруг его курочки… Ты, женушка, только не волнуйся. Сама знаешь — в глубине души я всегда стремился вернуться к тебе. А остальное — так себе, делишки… В общем, когда одноглазый уезжал, я давай ходить-бродить вокруг ее дома… И вот однажды у нас завязался разговор через окошко — ведь он держал свою кралю взаперти. Она сразу поняла, что к чему. Я кинул ей комок воска, и она сняла слепок с дверного замка. Через месяц мы с ней встретились в глубине парка и, сами понимаете, нашли общий язык. И ничего тут мудреного нет. Он осточертел ей, этот аристократ. А сердцем она тянулась к родной среде, понимаете?

— И с тех пор, — медленно сказал Мегрэ, — у вас, Эльза, вошло в привычку каждый вечер добавлять в чай Карла Андерсена таблетки веронала, чтобы усыпить его?

— Да.

— И вы уходили к Оскару?

Жена «гаражиста» с красными от слез глазами с трудом удерживала рыдания:

— Они обманывали меня, комиссар! Вначале муж мне говорил, что она, мол, свой человек и что будет добрым делом хоть изредка вытаскивать ее из этой дыры… И вот по ночам он стал вывозить меня с ней в Париж. Там устраивались попойки с друзьями. Ну а я ни о чем не догадывалась, пока не застукала их!

— Ну и что тут такого? — вмешалась Эльза. — Ведь он как-никак мужчина, не монах… А она, бедняжка, совсем дохлая…

Эльза замолчала. Глаза ее глядели тревожно. Ей, видно, стало не по себе.

Вдруг сверху снова пришел Люка.

— Нет ли в доме спирта для горелки?

— Зачем?

— Надо продезинфицировать хирургические инструменты.

Эльза выбежала на кухню и вскоре вернулась с бутылкой.

— Вот спирт!.. А они спасут его?.. Он очень мучается?

— Какое свинство! — тихо вымолвил Мишонэ, который с самого начала этого разговора словно впал в прострацию.

Глядя ему в глаза, Мегрэ обратился к «гаражисту»:

— Ну а с этим что?

— Вы что — еще не поняли?

— Почти понял… Ведь у перекрестка стоят три дома. Каждую ночь приезжают и уезжают какие-то странные машины. Главным образом грузовики для перевозки овощей. Возвращаясь порожняком из Парижа, они забирают краденый товар. Дом Трех Вдов не внушал никакого беспокойства. Но ведь оставалась еще эта вилла.

—  Не говоря уже о том, что нужен был почтенный господин для перепродажи некоторых вещей в провинции.

— И Эльзе поручили, как говорится, «охмурить» Мишонэ?

— Точно! И какая же из нее красотка, если бы даже это у нее не вышло!.. Короче, он в нее врезался. Как-то ночью она его притащила с собой, он налакался шампанского, и мы его «сделали», в общем, уговорили работать с нами. Потом еще раз свозили его в Париж. Получилась одна из наших самых веселых пирушек. А его жена думала, будто он в инспекционной поездке. Короче, как говорится, влип человек… И самое смешное: он решил, что вот, мол, к нему пришла любовь, и стал ревновать Эльзу, как школьник. Ну, обхохочешься!.. При его-то роже инкассатора… Тьфу!..

Сверху послышался какой-то неясный шум, и Мегрэ увидел, как Эльза побледнела. Забыв о происходящем допросе, она стала напряженно вслушиваться.

— Крепко держите больного! — донесся голос хирурга.

Мегрэ посмотрел в окно. На белом гравии аллеи резво прыгали два воробья.

Комиссар снова набил табаком трубку, снова оглядел арестованных.

— Остается только одно: узнать, кто убил… Тихо!

— За хранение краденого мне могут дать разве что…

Нетерпеливым жестом комиссар заставил Оскара замолчать и продолжил анализ событий:

— Из газет Эльза узнает, что похищенные в Лондоне драгоценности стоимостью в два миллиона, видимо, находятся в руках Исаака Гольдберга, с которым она была знакома со времени ее участия в делах копенгагенской банды. В письме к Гольдбергу она назначает ему встречу в гараже у перекрестка Трех Вдов и обещает выкупить у него брильянты за хорошую цену. Гольдберг не забыл ее и, не подозревая ничего дурного, приезжает на своей «минерве». Его принимают в доме, с ним распивают шампанское и, разумеется, подтягивают резервы. Иными словами — все вы на подхвате. Но вот убийство совершено, и надо куда-то девать труп. Мишонэ, несомненно, нервничает, ибо впервые столкнулся с настоящей драмой… Поэтому ему наливают больше, чем остальным… Оскар, наверно, предлагает бросить труп в канаву, где-нибудь подальше… И тут Эльзу осеняет идея. Ей надоело жить взаперти днем и прятаться по ночам. Надоели разглагольствования насчет нравственности, доброты и красоты. Ей осточертело бедствовать, считать каждый су… Она дошла до того, что уже ненавидит Карла Андерсена. Но она знает: он любит её так сильно, что готов скорее убить ее, нежели потерять… И вот она пьет, хмелеет, и вдруг ей взбредает на ум совершенно дикая мысль, а именно — обвинить в убийстве Карла. А тот ослеплен любовью, и, конечно, ни в чем дурном свою подружку не заподозрит… Скажите, Эльза, это так?

И в первый раз за все время этого монолога она отвернулась.

— Перекрашенную «минерву», — продолжал Мегрэ, — угонят за пределы этого района, ее продадут или бросят. Главное, чтобы все истинные виновники остались вне подозрений… Больше всех боится Мишонэ. Тогда принимается решение похитить его автомобиль, что наилучшим образом обеляет его в глазах правосудия. Поэтому он первым обращается с жалобой, поднимает шум вокруг своей исчезнувшей «шестерки». Но, кроме того, надо заставить полицию искать труп именно у Карла. Тут-то и возникает замысел подменить автомобили. Труп усаживают за руль «шестерки», Андерсен напичкан снотворным и так же, как и во все другие, вечера, спит крепким сном. Лимузин вкатывают в его гараж, «ситроен» — в гараж Мишонэ… Где уж тут разобраться полиции, запутается, конечно… Но это еще не все! В этих местах Карл Андерсен слывет полусумасшедшим. Крестьяне пугаются его черного монокля. Значит, по-видимому, его-то и признают виновным! Ведь вся эта история так необычна, что вполне соответствует и его репутации, и всему его облику. Кроме того, оказавшись под арестом, не покончит ли он с собой? Не пойдет ли на самоубийство во избежание скандала, который опозорит его семью, если будет установлено, кто он на самом деле?..

Маленький доктор из Арпажона просунул голову в приоткрытую дверь.

— Еще кого-нибудь на подмогу… Чтобы держать раненого. Нам так и не удалось усыпить его.

Его багровое лицо выражало беспокойство. В саду оставался еще один инспектор.

— Идите сюда! — крикнул ему Мегрэ.

И в эту секунду его неожиданно толкнули в грудь.

Это была Эльза. Она прижималась к нему, судорожно всхлипывала, жалобно запиналась.

— Н-не хочу-у, чтобы он у-у-умер!.. Слы… Слышите?.. Я… Это у-ужасно…

Ее поведение было неподдельно искренним, и никто из этих мужчин с лицами завзятых уголовников не только не рассмеялся, но даже не ухмыльнулся.

— Пустите меня наверх, комиссар! Умоляю вас… Вы не можете понять…

Однако Мегрэ отстранил ее, и она повалилась на тот самый мрачный диван, на котором он увидел ее впервые, такую загадочную, в черном бархатном платье со стоячим воротником.

— Я подхожу к концу, внимательно слушайте!.. Мишонэ играет свою роль как нельзя лучше. Ему это тем более легко, что от него требуют изображать смешного мелкого буржуа, который на фоне этой кровавой драмы думает только о своей новой машине с шестицилиндровым мотором… Начинается следствие. Карла Андерсена арестовывают. По счастливой случайности он не наложил на себя руки, его даже отпускают на волю… Свою жену он не подозревает ни на секунду. Ее он никогда ни в чем не заподозрит. Наоборот, будет защищать, даже вопреки самым доказательным уликам… Но вот поступает известие о предстоящем прибытии г-жи Гольдберг, и вскоре она действительно приезжает. Быть может, ей известно, кто завлек ее мужа в эту ловушку и с кем ей придется говорить. Ее подстерегает тот же человек, который убил брильянтщика.

Мегрэ еще раз оглядел каждого в отдельности и заговорил быстрее:

— Убийца надел ботинки Карла, которые позже найдут здесь вымазанными полевой грязью. Это — чтобы было больше улик. В общем, важно, чтобы датчанина признали виновным, иначе истинные убийцы будут довольно скоро разоблачены… Все в растерянности и смятении… Андерсену надо поехать в Париж — получить гонорар. На шоссе его поджидает человек, совершивший первые два преступления. Под видом полицейского он подсаживается к Карлу на переднее сиденье… Все это придумала не Эльза, а, скорее всего, Оскар. Так мне кажется…

Что же этот «полицейский» говорит Андерсену? Что он сопроводит его до границы или сведет с кем-то в одном из городов департамента Нор?.. Его заставляют пересечь весь Париж. Вдоль шоссе на Компьен тянутся густые леса. Убийца стреляет в упор… Видимо, замечает сзади другую машину. Торопится. Улучив момент, сбрасывает Андерсена в кювет, решив, что на обратном пути спрячет его более надежно…

Теперь надо, не мешкая, замести следы, что и делается: машину Андерсена бросают в нескольких сотнях метров от бельгийской границы…

Тут полиция делает роковое для Андерсена заключение: раз, мол, бросил машину, значит, пересек границу, сбежал и, следовательно, виновен…

Убийца возвращается в другом автомобиле. Но в кювете тела Андерсена уже нет. Следы позволяют предположить, что он остался жив. Мужчина, которому поручили убийство, звонит Оскару из Парижа и сообщает об этом. Он и слышать не желает о дальнейшем пребывании в стране, кишащей шпиками…

Любовь Карла к его жене стала легендой. И все знают: раз Карл жив, значит, вернется. А коли вернется, то, вероятно, расскажет, как все было. Значит, надо его убрать. Но г-н Оскар недостаточно хладнокровен для этого и вообще не желает брать эту заботу на себя…

Тут самое время прибегнуть к услугам Мишонэ. Чем он только не пожертвовал во имя своей любви к Эльзе! Так почему же не заставить его сделать «последний прыжок»?

План разрабатывается с большой тщательностью. Г-н Оскар с женой на виду у всех отправляется в Париж и информирует обо всех своих, даже самых незначительных, перемещениях.

Г-н Мишонэ просит меня прийти  к нему и говорит, что будто бы подагра приковала его к креслу… Видно, начитался детективных романов и проводил эту операцию с теми же хитростями, к которым прибегал в страховом деле.

Едва я покинул его дом, как в кресле вместо него оказывается палка от метлы и тряпичный шар, изображающий голову. Режиссура и оформление сцены безукоризненны — если смотреть снаружи, получается полная иллюзия… Запуганная г-жа Мишонэ соглашается сыграть в этой комедии отведенную ей роль: за занавеской она изображает уход за больным. Ей известно, что в этом деле замешана другая женщина, но, вопреки охватившему ее чувству острой ревности, она все же хочет спасти мужа, ибо надеется вернуть его в семейное лоно…

И она не ошиблась. Увидев, что над ним посмеялись, Мишонэ уже и сам не поймет — любит он Эльзу или ненавидит. Но он желает ее смерти, это несомненно.

Ему хорошо знаком дом, парк, все входы и выходы. Известно ему и то, что по вечерам Эльза обычно выпивает немного пива. Поэтому, пробравшись на кухню, он подсыпает яду в бутылку. Потом, притаившись в кустах, подстерегает Карла.

Наконец тот появляется. Предельно взволнованный Мишонэ стреляет. Везде расставлены полицейские агенты, и он прячется на дне колодца. Все это произошло несколько часов назад, и в течение этого времени г-жа Мишонэ старательно играла свою роль. У нее была инструкция: если около авторемонтной мастерской случится что-либо необычное, то ей надлежит звонить по телефону в парижскую ресторацию «Шоп-Сен-Мартэн».

Между тем я нахожусь в гараже — она видела, как я вошел туда. Я несколько раз стреляю.

Погасшая лампа — сигнал для машин сообщников не останавливаться.

Г-жа Мишонэ дозванивается в Париж, и тогда г-н Оскар, его жена к сопровождающий их Гвидо прыгают в машину и вихрем мчатся сюда, где, открыв пальбу, пытаются обезвредить меня, ибо я — единственный, кто все-таки кое-что знает про их дела…

Они едут по дороге на Этамп и Орлеан. Почему же именно по ней, если вполне могут удрать и по другой, в другом направлении? Да просто потому, что как раз по этой дороге и в этот момент катится грузовик, водителю которого механик Жожо передал запасное колесо… А в запаске брильянты! Значит, надо нагнать грузовик и лишь тогда двинуться к границе, с карманами, набитыми «камушками».

Так все это или нет?.. Впрочем, вас я ни о чем не спрашиваю. Молчите и слушайте дальше!.. Итак, Мишонэ торчит в колодце. Эльза, знающая здесь каждый закоулок, почти не сомневается в местонахождении Мишонэ, он, скорее всего, на дне высохшего колодца… Она уже знает, что он пытался отравить ее, и не строит себе никаких иллюзий насчет этого типа. Если его арестуют, он выдаст всех. Значит, надо его прикончить… И вот она вместе с ним в колодце. В ее руке револьвер. Но он извернулся, вцепился в ее горло, сжал ей запястье. Схватка между ними разыгрывается в почти полной темноте. Раздается выстрел, из колодца вылетает пуля, Эльза невольно кричит, ее одолевает страх смерти…

Мегрэ вновь раскурил погасшую было трубку.

— Что вы на это скажете, г-н Оскар?

Насупившись, тот ответил:

— Я буду защищаться… А так — ничего не скажу. Или скажу, что виновен только в хранении краденого…

— Это неправда! — тявкнул стоявший рядом с ним Гвидо Феррари.

— То есть как это «неправда»! Вот так здорово!.. Я ведь ждал. Ждал тебя, мой дорогой! Потому что стрелял-то ты! Все три раза! Сперва в Гольдберга, потом в его жену и, наконец, в машине — в Карла. Все именно так и было, и ты — профессиональный убийца!.. По всем статьям…

— Врешь ты все!..

— Полегче, полегче…

— Врешь!.. Не хочу!..

— Хочешь шкуру свою спасти, но сейчас Карл Андерсен узнает тебя. А твои дружки наверняка не станут вытаскивать тебя из болота. Им грозит только каторга.

Гвидо выпрямился и, тыча пальцем в Оскара, прошипел:

— Он всем командовал!

— Как бы не так!..

Мегрэ не успел и глазом моргнуть, как Оскар трахнул обоими кулаками, соединенными наручниками, итальянца по черепу и одновременно рявкнул:

— Ты мне заплатишь, сволочь!..

Потеряв равновесие, оба повалились на пол и, задыхаясь от ненависти, стесненные в движениях, продолжали наносить друг другу удары.

Именно в этот момент хирург спустился вниз. На нем была светло-серая шляпа и такие же перчатки.

— Прошу прощения, мне сказали, что здесь есть комиссар полиции.

— Это я.

— Речь идет о раненом. Полагаю — мне удалось его спасти. Но теперь ему необходимы полный покой и тишина. Я было предложил свою клинику, но это, похоже, невозможно. Через полчаса, не позже, он придет в себя, и было бы желательно, чтобы…

Его прервал истошный вопль: итальянец впился зубами «гаражисту» в нос, а жена последнего устремилась к комиссару.

— Скорей! Скорей!.. Смотрите, что делает!..

Их разняли пинками ног. Столичный хирург, брезгливо скривив губы, вышел из дома, сел в машину и запустил мотор.

Мишонэ тихонько скулил в своем углу, стараясь не смотреть вокруг себя.

Вошел инспектор Гранжан и объявил:

— Прибыл полицейский фургон. Сейчас заберет голубчиков.

Одного за другим их вытолкали наружу. Теперь уже никто не думал зубоскалить или петушиться. У дверцы в тюремный фургон едва не завязалась новая потасовка — между итальянцем и его ближайшим соседом механиком Жожо.

— Воры!.. Апачи!!! — орал итальянец,  обезумев от страха. — Мне даже не заплатили, сколько договорились!..

Эльза вышла последней.  Когда она нехотя ступила на залитое солнцем крыльцо, Мегрэ остановил ее:

— Ну так что же в итоге?

Она повернулась к нему, посмотрела в потолок — там, наверху, лежал Карл — и самым естественным голосом отчеканила:

— А чего вы, собственно, хотите?.. Он тоже виноват!

Наступила долгая пауза. Мегрэ молча глядел ей в глаза.

— Впрочем, в сущности, нет… — продолжала она. — Не буду говорить о нем плохо…

— Нет уж, скажите все до конца…

— Да вы же сами все понимаете, комиссар. Он какой-то маньяк. Не знаю почему, но его определенно возбуждало, что мой отец вор, что я связана с бандой. Только из-за этого он меня и любил. А стань я умницей-разумницей, в которую он хотел меня превратить, то я бы ему очень скоро надоела и он бросил бы меня.

Она опустила глаза и, словно стыдясь, добавила:

— И все же мне очень хочется, чтобы с ним не случилось ничего плохого. Он… Как бы вам это сказать?.. Он все-таки шикарный мужчина… Правда, немного чокнутый…

И в заключение, улыбнувшись:

— Надеюсь, мы еще увидимся…

— Так, значит, убил Гвидо, да?

Вопрос ей явно не понравился, и она словно преобразилась: перед ним снова стояла бывалая продажная девка.

— Не стоит брать меня на пушку, комиссар!

Мегрэ проводил ее взглядом. Она подошла к автофургону, обернулась, в последний раз посмотрела на дом Трех Вдов, передернула плечами, бросила что-то шутливо подсадившему ее жандарму.

— Все это можно бы назвать «Делом о трех ошибках», — сказал Мегрэ стоявшему рядом бригадиру Люка.

— О каких ошибках?

— Во-первых, ошибается Эльза: поправляет висящую криво картину с заснеженным пейзажем; курит на первом этаже; уносит отсюда патефон наверх, к себе в комнату, где она якобы заперта. Чувствуя, что ей грозит опасность, она обвиняет Карла, делая вид, будто защищает его. Все это назовем ошибкой Эльзы.

Во-вторых, ошибается страховой агент: вызывает меня к себе, хочет мне внушить, что проведет всю ночь у окна. Это вторая ошибка.

И, в-третьих, ошибся механик Жожо. Внезапно увидев меня, опасаясь, как бы все не вскрылось, он передает какому-то автомобилисту слишком маленькое запасное колесо, в котором спрятаны брильянты. А без всего этого…

— Что — без всего этого?..

— Понимаешь, Люка, когда женщина вроде Эльзы лжет так искусно, что сама начинает себе верить…

— А я вам что говорил?..

— Да, говорил… Из нее могло бы получиться нечто из ряда вон выходящее… Если бы снова и снова не вспыхивало пламя страстей… Если бы не ее постоянные возвращения в мир подонков…

Около месяца Карл Андерсен висел между жизнью и смертью, и его родные, едва узнав об этом, сразу позаботились о его переезде на родину, где он был помещен в санаторий, сильно напоминавший дом для умалишенных. Удалось даже избежать его вызова в качестве свидетеля на процесс, который состоялся в Париже.

Вопреки ожиданиям, требование Дании о выдаче Эльзы не было удовлетворено. Суд приговорил ее к трехлетнему заключению с отбыванием срока во Франции, в тюрьме Сен-Лазар.

Три месяца спустя в приемной этой тюрьмы Мегрэ столкнулся с Андерсеном, который беседовал с директором. Предъявив свой брачный контракт, он просил разрешить ему свидание с осужденной.

Карл нисколько не изменился, по-прежнему носил черный монокль. Только правое плечо несколько утратило былую подвижность.

Заметив комиссара, он вздрогнул и отвернулся.

— Ваши родители отпустили вас одного? — поинтересовался Мегрэ.

— Моя мать умерла… Я стал наследником.

В пятидесяти метрах от тюремных ворот стоял его роскошный лимузин с шофером в мундире.

— Значит, несмотря ни на что, вы упорно добиваетесь своего?

— Я решил обосноваться в Париже.

— Чтобы приезжать сюда и видеть ее?

— Она моя жена.

Своим единственным глазом он тревожно всматривался в лицо Мегрэ, опасаясь выражения иронии или жалости. Но комиссар ограничился корректным рукопожатием…

В центральную тюрьму города Мелен, что к юго-востоку от Парижа, на свидание с заключенными прибыли две женщины, с виду неразлучные подруги.

— Он неплохой человек, — говорила жена Оскара. — Даже слишком добр, слишком щедр. В кафе он давал официантам по двадцать франков на чай. Это его и сгубило… Это и еще… женщины!..

— А г-н Мишонэ, до знакомства с этой особой, не обманывал своих клиентов ни на сантим. Но на прошлой неделе он мне поклялся, что даже и думать о ней перестал.

В другой тюрьме в камере смертников сидел Гвидо Феррари и все ждал появления адвоката с вестью о помиловании. Но однажды утром за ним пришли пять здоровенных парней и увели его, громко разговаривая и стуча башмаками.

Перед казнью он отказался от предложенных ему сигареты и рюмки рома, сплюнул в сторону священника, пришедшего исповедовать его.

© Перевод на русский язык. «Теегин герл», 1988

Перевод И. Шрайбера