Кэролайн Бэкон с высоко зачесанными в длинный хвост светлыми волосами сидела на подлокотнике кресла и с иронией наблюдала, как я мучаюсь с галстуком.

— Ну и как ты меня находишь? — досадливо поморщившись, спросил я.

На лице Кэрол появилось выражение профессионального оценщика антиквариата и она со значением произнесла:

— Уникальный образец — высок, моложав, привлекателен, к тому же общителен, как сыщик-любитель. И никому в голову не придет, что это выдающийся автор детективных романов.

— А кому в голову придет, что это вечернее платье скрывает начинающего гения археологии, а не хорошенькую, молоденькую актрису, — огрызнулся я и, продолжая бороться с галстуком, взглянул на часы: — Где же Бен Паркер, пора бы ему уже…

И в этот момент раздался звонок.

На пороге стоял в отлично сшитом костюме, по которому вряд ли кто смог бы узнать в нем инспектора Скотленд Ярда, мой друг — Бенджамен Паркер. Представив Кэрол и Паркера друг другу, я жестом попросил его помочь завязать мне осточертевший галстук. И уже через минуту мы с Беном удобно расположились в креслах рядом с Кэрол. Зная, что у нас в запасе есть еще полчаса, я предложил:

— А сейчас хорошо было бы немного взбодриться… Время у нас еще есть, машина рядом с домом, ехать всего пять минут, — я перевел взгляд на Кэрол: — Ты с нами выпьешь?

— Я могу и одна, — рассмеялась она. — Вам, господин инспектор, конечно же, виски без содовой? Мне — тоже, но порцию поменьше.

Наполняя стаканы, я искренне радовался:

— Хорошо, что вы наконец-то познакомились. Люблю, когда все мои друзья рядом со мной.

Кэрол светски улыбнулась, а Паркер учтиво склонил голову.

— Весьма польщен знакомством с вами, мисс, — тихо и почтительно произнес он и добавил обычным голосом: — Я о вас много слышал и не только от Джо. Мне кажется, однако, в газетах я читал о вашем отъезде. Я могу и ошибаться, но, по-моему, когда писали об экспедиции, отправляющейся в Иран, упомянули и вашу фамилию?

— Вы не ошиблись. Но экспедиция так и не состоялась, поскольку сэр Томас Додд, наш руководитель, тяжело заболел. Это повлекло за собой ряд перемен, и все отодвинулось на два месяца. Говорят, что здоровье сэра Томаса улучшается, но я не верю, что он поедет, его прооперировали — рак… Но не будем об этом, история невеселая. Джо, налей нам еще, и поехали, не стоит опаздывать. Мне очень хочется посмотреть эти «Стулья». Хорошо, что вы нас пригласили, инспектор, хотя я едва успела заскочить к себе домой, чтобы переодеться — ведь мы утром на машине выехали из Торквэй и приехали только к обеду.

Последняя фраза слегка смутившейся Кэрол была явно лишняя — вряд ли инспектор Скотленд Ярда мог не заметить три чемодана, стоящие в холле. Конечно же, Бен сообразил, что Кэрол не была дома и, судя по всему, вряд ли сегодня туда попадет. Инспектору Паркеру в жизни приходилось сталкиваться и не с такими загадками, а эту, к счастью, разгадывать ему было не нужно — Бен прекрасно знал, что мы близки уже год, с того самого времени, когда мы вместе с ним разгадали загадку смерти нашего общего друга со времен войны Яна Драммонда… «Бог мой, уже целый год… Как летит время!» — подумал я, наливая виски. Прерывая затянувшуюся паузу, Паркер заметил:

— Судя по всему, этот спектакль чрезвычайно современный. Признаюсь, для простого полицейского современное искусство не всегда по зубам… Оно кажется мне несколько странным…

— Я читала эту пьесу, — сказала Кэрол, — и думаю, что в ней нет ничего странного. Она всего лишь говорит о том, что человеческая жизнь бессмысленна, что она ни к чему не ведет, ничему не служит, что никто никого не запомнит и никто никому никогда ничего не объяснит.

— Хм… — удивленно произнес Паркер, — если в подобном отношении человека к жизни нет ничего странного, то… — Он осекся и посмотрел на часы. — Однако нам уже пора. Впрочем, надеюсь, вы разъясните мне это после спектакля, если будете так любезны, к тому же своими, понятными словами.

Девушка встала, взяв Паркера под руку:

— Современное искусство помогает проникать в подсознание человека й выявлять скрытые побуждения его поступков…

— А значит, оно служи? достижению примерно той же цели, что и полиция! — пошутил я.

Смеясь, мы спустились к машине и уже через несколько минут остановились на Кросби-стрит рядом с ярко освещенным зданием, по фронтону которого на высоте второго этажа, мигая, проносились неоновые слова: СЕГОДНЯ «СТУЛЬЯ»… СЕГОДНЯ «СТУЛЬЯ»… СЕГОДНЯ «СТУЛЬЯ»… СЕГОДНЯ «СТУЛЬЯ»…

Мы вошли в театр.

— Еще только одну сигарету! — взмолился я. — Должны успеть. Иначе я изведусь к концу первого акта. Я без табака больше часа не выдерживаю.

В курительной было еще много народу. Закурив, мы сели за столик в самом углу.

— Сколько народу! — поразился Паркер. — Похоже, писатель, который сообщает людям, что их жизнь не имеет смысла, заработает на этом столько, что, по крайней мере, собственная его жизнь станет осмысленнее.

Я хмыкнул. Кэрол укоризненно покачала головой и уже собралась что-то возразить, но ее внимание привлекла небольшая группа людей почти у входа. Она взглядом указала на них:

— Это как раз они… семейство сэра Томаса Додда. Жена и дочь с женихом.

— Так это Энн Додд? — спросил Паркер, глядя на стоящую рядом с матерью молодую, симпатичную девушку в прямом, отлично сшитом, платье.

— Да. А вы о ней слышали?

— Совсем немного, только то, что писали в газетах. Уже две недели, как она одна из самых богатых невест в Англии. Кажется, речь шла о каком-то наследстве.

— Совершенно верно. Умер ее двоюродный дедушка, сэр Хью Гарри, угольный король. Похоже, больше всех удивлена этим наследством была сама Энн, так как познакомилась с сэром Хью в детстве, а потом видела его только пять или шесть раз. Но, рассказывают, что, когда она в детстве гостила у него, он был болен и она ухаживала за ним, не отходя от деда ни на шаг, плакала и не давала взрослым увести себя. Спустя несколько дней сэр Хью выздоровел, и казалось, происшедшее не удержится в его памяти. Но тем не менее он написал, что это был единственный случай за последние сорок лет его жизни, когда кто-то из его родственников бескорыстно выразил ему свою симпатию и заботу. Что поделаешь, деньги не всегда приносят радость. Вот таким образом она оказалась единственным человеком, который сострадал ему, не рассчитывая на его богатство, а он взял и все отписал ей. Впрочем, сэр Хью был старый холостяк и мог распорядиться собственными деньгами как ему было угодно.

— Да, я читал. Это самое короткое завещание, — заметил Паркер. — Газеты напечатали его полностью: «Все мое состояние, без каких-либо изъятий, завещаю моей родственнице Энн Додд, а если, упаси Бог, она умрет, не получив его, состояние перейдет в собственность моих более дальних родственников, причем наследовать могут только те из них, кто связан со мною узами крови, а не свойства…». Вот так эта милая девушка стала обладательницей астрономической суммы в двадцать пять миллионов. Если я не ошибаюсь, вступление в права наследования должно состояться через несколько недель.

— И что же, молодой человек получит эту сумму вместе с рукой мисс Энн? — уточнил я.

— Да. Но к счастью, он и сам достаточно богат, и это избавляет его от подозрений в том, что он охотится за ее наследством. Кстати, когда было объявлено об их помолвке, никому и в голову не могло прийти, что на Энн свалится такое богатство. Тогда дело выглядело так, что он женится на не очень состоятельной барышне. Это Чарльз Кресуэл, второй сын лорда Конторпа.

— Славный парень, — сказал Паркер, — я как-то встречался с ним по делу одного из его молодых друзей. Спортсмен — один из лучших наших стрелков и фехтовальщиков, голубых кровей, словом, типичный англичанин, принадлежащий к высшему обществу.

— Что-то непохоже, чтобы эти двадцать пять миллионов их осчастливили, — заметил я. — Лица у них такие, как при получении известия о разорении.

— Может, сэру Томасу опять стало хуже, — предположила Кэрол, — но тогда почему они в театре? Да еще старшая Додд с такой кошмарной сумочкой.

— Давайте не будем сплетничать о ближних, достаточно того, что они сплетничают о нас… — прервал я Кэрол, но все же внимательно посмотрел на сумку, которую мать Энн — Анжелика Додд — держала в руке.

Сумка и в самом деле была странной — она была в несколько раз больше обычной театральной сумочки и, видимо, набита чем-то до отказа. На выразительном лице миниатюрной Анжелики Додд еще сохранялись следы былой красоты. Выглядела она, пожалуй, привлекательнее дочери, хотя щеки ее уже потеряли девичью свежесть. Она стояла между Энн и молодым Кресуэлом, машинально обмахиваясь программкой. Почувствовав на себе наше внимание, она кивнула дочери и они вышли в фойе.

— Пойдемте! — Кэрол легко встала и пошла за исчезнувшей в дверях троицей. Зазвенел звонок.

Зал был полон. Свет был немного убавлен, словно напоминая, что нужно побыстрее занимать места. Я купил две программки, одну для Кэрол, другую — Паркеру. Сверившись по билетам, мы сели в середине четвертого ряда. Перед нами, чуть левее, между дочерью и ее женихом, сидела Анжелика Додд.

— Места великолепные, — с благодарностью улыбнулась Кэрол Паркеру. — Я больше всего люблю четвертый и пятый ряды. Грим почти не замечаешь, зато видишь во всех подробностях мимику актера. Кстати, знатоки утверждают, что пьесу и нужно смотреть с этих мест — именно в четвертый или пятый ряд на репетициях садится режиссер.

Я, наклонившись к Кэрол и заглянув в программку лежащую у нее на коленях, прочитал список действующих лиц и исполнителей:

Свет в зале померк. Все погрузилось в темноту, пронизываемую лишь мерцавшими над входными дверями красными лампочками.

В то же мгновение за спинами зрителей вспыхнули два больших прожектора и бросили на занавес два ярких пятна. Занавес незаметно для публики поднялся, и свет прожекторов выхватил из пустоты сцены фигурки двух стариков, сидевших на стульях. Одеты они были как-то очень странно. На Старике была свободная серая блуза, сшитая, казалось, из мешка. К плечам ее крепились эполеты. На темно-синих брюках выделялись красные лампасы. И Старик, и Старуха были в изношенных теплых шлепанцах. Бесформенное, мешковатое платье Старухи покроем и цветом походило на блузу Старика.

Засмотревшись на костюмы и декорации, я пропустил первые реплики, но вскоре текст приковал к себе. Старик встал со стула и подошел к одному из окон, расположенных с двух сторон сцены.

— … В бликах солнца рябь на воде, — задумчиво произнес он.

— …Зачем ты вспомнил, ведь все прошло и солнце село, мой любимый…

— Но остались тени…

Реплика сменяла реплику быстро, цепляясь одна за другую, и я сразу, с первых услышанных мною слов понял, что стал свидетелем незаурядного события в искусстве. Текст откровенно и страшно обнажал трагедию современного человека, говоря о его неосуществленных надеждах, беспредельном одиночестве, мизерных мечтах и плоской реальности бытия, у которого одно предназначение — могила. Режиссерский подход был весьма, даже чрезвычайно, современным. Актеры, игравшие стариков, носили на лицах маски, наподобие греческих, которые выражали привычные представления о старости. Голос и жесты не подчинялись законам старости, но говорили о вечной, трагической молодости и наивности человека перед лицом судьбы. Актерам не нужно было играть конкретных стариков, нет — они показывали синтез старости, играли всех стариков, живших и ныне живущих, что ставило эту поразительную пьесу в ряд чуть ли не с греческой трагедией.

Я бросил взгляд на Паркера. Бен, подавшись вперед, задумчиво смотрел перед собой и, слушая, время от времени едва заметно одобрительно покачивал головой. Кэрол сидела, замерев в кресле, но глаза ее сияли, как две синие звезды.

В пьесе наступил момент, когда Старик, пригласив всех, кого он знал когда-то и кто хоть что-нибудь значит в его сегодняшней жизни, ждет их появления. Разумеется, не пришел никто, но видения стариков продолжаются. Воображаемые гости начинают съезжаться, а старики через две двери начинают заносить на сцену стулья для этих теней прошлого. Стивен Винси был неподражаем, он кланялся пустоте, протягивал руку, так естественно брал под локоть незримых гостей, что весь этот пустой театр призраков, казалось, заполняется реальными существами. Сейчас он как раз вводил нового воображаемого гостя: Прекрасную даму. Бархатный, глубокий голос актера вдруг преобразился в голубиное воркование:

— О госпожа… Я так давно любил вас… Как сильно изменились вы… Но все же нет — не изменились… Я вас любил, я вас люблю…

И, чуть не рыдая, Винси продолжал:

— Ах, где ж снега былые?

Завороженный голосом актера, захваченный трагикомической ситуацией, я вдруг услышал тихое, короткое всхлипывание. Оторвав на миг взгляд от сцены, я пытался найти плачущего. В Англии не часто встретишь человека, льющего в театре на спектакле слезы. Это ведь не Италия, а спокойный, уравновешенный Лондон.

К своему удивлению, я обнаружил, что это плачет Анжелика Додд. Она, правда, и не плакала по-настоящему, а только утирала платочком увлажнившиеся от слез глаза. «Странное дело… — подумал я, у меня была страсть оценивать человека с первого взгляда. — Могу поклясться, что эта женщина умеет скрывать свои чувства, не говоря уже о волнении, вызванном словами на сцене». Но миссис Додд уже справилась с собой, и я заметил, что, повернув голову к дочери, она улыбнулась ей слабой, извиняющейся улыбкой. Первая часть спектакля вскоре завершилась, и в зале зажегся свет.

Курительная гудела возбужденными голосами. Люди спорили ожесточенно, кипели страсти. Кэрол допивала кофе, который я принес ей из буфета, когда звонок, призывающий в зал, долго и пронзительно прозвенел еще раз. Мы встали. Паркер покачал головой.

— Смотрю я на все это, — в его голосе послышалось удивление, которое, казалось, он только сейчас испытал, — и совершенно не понимаю, зачем люди идут на преступления. Простите мне мою профессиональную ущербность, но преступление как-никак очень серьезное событие в жизни убийцы, чаще всего решающее. Зачем убивать? Зачем уничтожать другого человека, если и он, и я, все мы так безнадежно, так ужасно обречены на смерть? Разве не порядочнее было бы спокойно отбыть жизнь, стараясь, чтобы она была сносной и для нас, и для других, обреченных точно так же, как и мы? Ведь после этой пьесы мир представляется чуть ли не тюремной камерой, из которой есть только один выход: на эшафот. А в камере должна царить солидарность.

— Убийца рассуждает похоже, но чуточку иначе, — возразил я. — Если он даже и мыслит подобно Ионеско, полагая, что все люди должны исчезнуть и после них не останется ничего личного, то он может прийти к выводу, что в таком случае можно убивать людей, которых ненавидишь, поскольку это лишь ускоряет их неизбежный конец, но вместе с тем скрашивает его собственную жизнь. У всякого преступления есть некий главный мотив. Уничтожая кого-нибудь, убийца что-то приобретает: сокровища, любовь, удовлетворяет свой инстинкт мести. Порой это больше, чем самооборона, порой это страсть. Но любой из подобного рода мотивов может быть истолкован как абсолютная необходимость, и чем больше литература будет убеждать людей в том, что их существование преходяще, что оно не так уж и важно, тем больше появится у убийц оснований оправдывать себя в собственных глазах. К счастью, убийцы редко выходят из среды поклонников современной литературы.

— Довольно! — запротестовала Кэрол. — Один из вас убивает людей на бумаге, а другой ловит убийц в жизни. Но помните, девяносто девять процентов людей на свете никогда не видели убитого человека, и если бы не газеты, никогда и не слышали бы о нем. Преступления всегда случаются где-нибудь далеко, и никто не верит в них всерьез, пока сам не столкнется с ними лоб в лоб. Отношение к преступлению не входит в круг тех основных черт, которые формируют мировоззрение человека.

— Не очень-то я в этом уверен, — заметил инспектор.

Мы помолчали.

— Переменим тему, — предложила Кэрол. — Надо признать, что режиссура, замечательна. Но Винси в роли Старика превосходит самого себя.

— Раз так, мы займемся похвалами Еве Фарадей. Ты знаешь, что ей 25 лет? — парировал я. — Огромный талант.

— Да, но…

В зале погас свет. Кэрол, нахмурившись подняла глаза на опущенный занавес, словно хотела пронзить его взглядом и увидеть за ним героев спектакля. Зажглись прожекторы.

Перерыв на задержал развития действия. В антракте на сцене появились стулья, это были целые горы и ущелья из стульев, среди которых, словно в кошмарном пейзаже, двигались актеры. Толпа воображаемых гостей приобрела уже фантастические размеры. Двести, триста стульев… а старики все втаскивали и втаскивали новые. Напряжение росло. Старик и Старуха разговаривали с отсутствующими, корили их, осыпали похвалами, провожали к предназначенным для них местам. Но я, наблюдая за игрой актеров, почувствовал несколько иной тон, чем в первой части спектакля. Винси стал резче, он был больше символом, чем человеком, он произносил свой текст, словно хотел сказать зрителю не: «Это я, актер, и вот я вживаюсь в образ, который вы видите!», а скорее так: «Я только изображаю этого Старика и с его помощью хотел бы поделиться с вами мыслью автора!»

Мне больше пришлось по вкусу второе решение. Оно было менее мелодраматическим и ближе современному, думающему человеку. А вот Ева Фарадей немного терялась в своей роли и, казалось, не выдерживала бремени той честолюбивой концепции, которую она отстаивала в первой части спектакля. Но, может быть, это блистательная, с каждым мгновеньем набиравшая силу игра партнера попросту отодвинула ее на второй план? Под феерическими лучами человеческой мысли, которые исходили от Винси, она немного поблекла.

Финальная сцена самоубийства обоих стариков превратилась, однако, в настоящий концертный дуэт. Их прощание на подоконнике, а потом прыжок в шумящее внизу море потрясали. «Так кончает всякий человек, — творил зрителям Ионеско, — вне зависимости от того, мною или мало сил вложит он в собственную жизнь и насколько она у него удастся». Но Винси так выполнил свой самоубийственный прыжок, что это неожиданно производило впечатление вызова и веры, оптимизма и дерзкой наивности. Прыжок не в небытие, а в будущее. Ева Фарадей свалилась, словно вещь, принадлежащая человеку.

Ветер вынес теперь оконные занавески на сцену, и они трепетали, как флаги. Лампы стали постепенно накаляться, потом загорелись, и свет их, отражаясь от белых, голых стен декорации, бил зрителям прямо в глаза. В огромные двери в центре задника вошел тот, которому предстояло передать миру мысли и идеи Старика.

Вошел Оратор. Одет он был точно так же, как и Старик, но маски на нем не было, большая черная шляпа бросала тень на его лицо. И только теперь разыгралась настоящая драма. Изо рта Оратора вырвалось нечленораздельное бормотание. Несколько раз приступал он к тому, что должно было стать его речью. Потом смирился и беспомощно огляделся по сторонам. Подле него стояла огромная черная доска. Оратор взял мел в левую руку и попробовал писать, но и буквы стали складываться в такое же бормотание, содержанием которого могло быть только одно: «Ни в чем нет никакого смысла, существование человека бессмысленно, оно трагично из-за его бессилия действовать и его бессилия договориться…»

Занавес медленно опускался. Какое-то время в зале еще удерживалась сосредоточенная тишина. И наконец она взорвалась громом.

Занавес взметнулся ввысь, посреди сцены стоял Оратор. Овации явно предназначались ему как режиссеру этого потрясающего спектакля. Оратор — Генри Дарси — сдержанно поклонился. Но публика не переставала аплодировать. Ждали двух героев вечера.

Занавес упал и вновь пошел вверх. Из левой кулисы на сцену легкой, молодой походкой вышла Ева Фарадей. Маску она держала перед собой. Актриса стояла выпрямившись, давая публике возможность рассмотреть свое красивое, чистое лицо, так не похожее на то, которое она держала в руке и которое еще минуту назад казалось чуть ли не ее собственным. Рукоплескания опять загремели и стихли. А потом снова набрали силу.

— Вин-си! — раздался чей-то крик, его поддержали другие голоса: — Вин-си! Вин-си! Вин-си!

Все взгляды обратились к правой кулисе, из которой, по законам сценической симметрии, он должен был выйти.

Занавес упал еще раз и еще раз поплыл вверх, но на сцене по-прежнему были только Ева Фарадей и Генри Дарси. Публика аплодировала неутомимо. Восклицания «Вин-си! Вин-си!» сбивали ритм рукоплесканий и снова растворялись в них. Еще трижды поднимался и опускался занавес. Ева Фарадей и Генри Дарси стояли неподвижно, словно пристыженные овацией, устроенной отсутствующему. Наконец занавес опустился в последний раз. В зале зажгли свет. Стивен Винси так и не появился. Несколько разочарованная публика не спеша двинулась к выходу.

— Странно все-таки, — говорила Кэрол, надевая пальто, которое подал ей Паркер, — вроде бы для людей, так упорно добивающихся признания публики, появление на сцене в минуты подобного триумфа должно быть настоящим удовольствием. Я много раз видела Винси, и у меня сложилось впечатление, что ему это ужасно нравится. На некоторых спектаклях он даже вел себя немного старомодно. Прикладывал руку к сердцу, кланялся низко, как это делали актеры в прошлом веке. А ведь такую бурную овацию и припомнить трудно. Зал ведет себя подобным образом нечасто. А Винси сегодня не вышел.

— Может, у них это такие штучки… — предположил я. — Если уж, мол, я вам так нравлюсь, сделаю-ка вид, будто мне ваши хлопки безразличны. И тогда, дескать, помимо восхищения я заслужу и ваше уважение. Может, он так и рассуждает. А может, просто куда-нибудь торопился? На свидание или на поезд?

Мы вышли с толпой зрителей, возбужденных еще больше, чем в антракте. Сели в машину. Клуб «Зеленое перо», членом которого я состоял, был довольно далеко от Камерного театра, и мы добрались туда только через четверть часа. Ехали молча, каждый думал о спектакле. Только когда устроились за столиком на удобных, мягких стульях и я заказал закуску, настроение поднялось.

— Я вам очень признательна за приглашение, — начала разговор Кэрол, обращаясь к Паркеру. — Незабываемый вечер. Думаю, мы еще не раз вспомним его… Да, но я забыла, что наша экспедиция скоро отправляется в путь… — Она задумалась на мгновенье, а потом посмотрела на меня. — А может, господа, вы приедете туда, когда инспектор получит отпуск?

Паркер улыбнулся.

— Мы знакомы без малого двадцать лет, вот этот самый Джо Алекс и я, вместе пережили тысячи печальных и веселых приключений. Но в Иране вместе еще не бывали. Я, разумеется, не говорю об удовольствии, какое доставила бы мне встреча с вами. Программа экспедиции уже разработана и утверждена? Я о том, знаете ли вы уже, что хотите откопать и где конкретно?

Завязался разговор об археологии, и я с удовольствием и некоторым удивлением слушал Кэрол, которая из хорошенькой девушки вдруг преобразилась в человека, способного весьма уверенно рассуждать об очень сложных вещах и обрушивать на собеседника, словно из рога изобилия, даты и факты, относящиеся ко временам, о коих тот имел туманное представление, вынесенное из школы и чтения брошюр на исторические и географические темы. Кэролайн-ученый, Кэролайн-исследователь была совершенно не похожа на Кэролайн в вечернем платье с глубоким декольте и длинным хвостом волос, укрепленным высоко на затылке. Казалось, одна Кэролайн должна быть уродлива, умна и носить очки в проволочной оправе, а другая — мило щебетать о модной современной пьесе, восхитительно танцевать и служить неотягощающей радостью для мужчины, в поте лица своего зарабатывающего хлеб. До сих пор я видел перед собою только вторую, теперь же понял, что Кэрол была, честно говоря, пообразованнеё меня самого. Я ни разу не перебил ее. Слушал, как она объясняла Паркеру старые проблемы Ближнего Востока так понятно и легко, а вместе с тем так обстоятельно, что в беседе с невеждою проявился ее огромный педагогический талант. Она и сама увлеклась, конский хвост начинал ходить ходуном, когда она раскачивала головой, сидевшей на тонкой, нежной шее, синие, молодые глаза то загорались, то задумчиво затуманивались. Паркер тоже слушал ее с напряженным вниманием. Кэрол оборвала себя и рассмеялась.

— Налей мне чего-нибудь, Джо! — попросила она. — Я зарапортовалась. Археология не только моя профессия, но и великая, единственная любовь. Я могу заморочить ею голову кому угодно, если он мне только это позволит сделать.

И я вдруг сообразил, что она еще никогда не говорила со мной об этих проблемах… «Я, видно, ей не позволял», — удивленно подумал я.

— Кэрол, — сказал я, — ты самая большая неожиданность этого вечера!

Но я ошибся, ибо именно в этот момент над нашим столиком склонился официант и тихо произнес:

— Господина Паркера просят к телефону.

— Прошу прощения. — Инспектор встал и вышел в холл.

— Кэрол, — прошептал я, — о, моя несравненная Кэрол!

— Правда? Я не уродливая? Я тебе немножечко нравлюсь?

— Больше жизни! — серьезно ответил я.

Она засмеялась.

— Нет. Не бойся. Я не поймаю тебя на слове и не выйду за тебя замуж. Так будет лучше. Мы принадлежим друг другу ровно в той мере, в какой сами этого хотим. И никто нас ни к чему не принуждает. Если бы я вышла за тебя, мне пришлось бы вечно вытирать пыль и открывать окна. А когда я делаю это сейчас, то, надеюсь, в этом есть немножечко женского очарования, ведь в конце концов я все равно отправляюсь к себе, в свой собственный дом, а ты остаешься один и можешь делать, что тебе заблагорассудится. Но с тобой мне хорошо…

— И мне с тобой… — подхватил я. — Пора бы уже и домой. Ты заваришь чай, и мы послушаем музыку по радио. Знаешь, такой тихий джаз.

— Ох, изумительно. А потом мы заснем, а радио будет играть до самого утра… Когда проснемся, оно тихонечко расскажет нам о выращивании свеклы или о съезде почтовых чиновников. Отлично, Джо! Покончим с ужином и поедем…

Но она ошиблась, к столику уже подходил Бен Паркер и, не садясь, проговорил:

— Вам, придется меня извинить, но я ухожу.

— Что случилось? — спросил я. — Неужели твоя служба не может и на час оставить тебя в покое? Что-нибудь стряслось?

— Да, — ответил Паркер и, придвинувшись к нам поближе, тихо сказал: — Стивен Винси, исполнитель роли Старика в сегодняшнем спектакле «Стулья», только что обнаружен в своей театральной гримерной с кинжалом в сердце.

Кэрол замерла с поднесенной к губам рюмкой вина, потом осторожно поставила ее на стол, но так и не проронила ни слова.

— Как это? — я вскочил и тут же опять сел. — Когда это произошло? Ведь… — я осекся. — Уже известно, кто ею убил?

— Пока не известно ничего. Сейчас сюда за мной придет машина. Сержант Джонс уже на месте. Ночной вахтер обнаружил труп и сразу позвонил директору театра, мистеру Дэвидсону, а тот знает меня, так что он немедленно набрал мой номер в Скотленд Ярде. Дежурил сержант Джонс. Я приказал ему ехать на место преступления, благо от нас до Камерного театра рукой подать, а потом отослать машину сюда. Она вот-вот должна быть здесь… — Паркер взглянул на часы, потом на меня. — Хочешь поехать со мной, Джо? — спросил он безо всяких предисловий.

— Я? Конечно, если ты полагаешь, что…

— Твое знание этой среды может очень пригодиться. Ты гораздо лучше меня знаешь театр. Кроме того, мы сегодня были с тобой на спектакле. — Он повернулся к Кэрол. — Извините, мисс Бэкон, я, наверное, веду себя очень невежливо. Мы пришли сюда все вместе, а теперь вдруг покидаем вас оба… Но… — он развел руками.

— Разумеется! — Кэрол поднялась. — Пошли, дай мне только ключи от твоей машины, Джо. Я поеду домой, а утром приведу ее тебе… — Когда Паркер отправился в гардероб за пальто, она тихо добавила: — Давай скорее ключи от твоей квартиры, мои — в твоем чемодане.

— Подожди меня… — я коснулся ее руки. — Я не могу отказать Паркеру и кроме того… через час я уже наверняка буду дома.

— Нет. Не будешь, но это не беда. У мужчин свои страсти, как и у женщин. Я буду спать без задних ног, когда ты придешь. Разбуди меня, ладно? Я заварю чай, и мы послушаем джаз, ты же этого хотел. Это тебе непременно поможет, ведь через несколько минут тебе предстоит взглянуть на мертвеца. Человеку не дано безнаказанно смотреть на мертвецов. Это всегда напоминает нам о самом очевидном… Господи, я, кажется, ужасно устала… Какой же это кошмар… Убили человека, которого мы видели и которому аплодировали два часа назад… а я думаю о том, чтобы лечь и уснуть. Меня, конечно же, доконало это путешествие… Давай ключи! — поспешно добавила она, видя, что Паркер уже несет нам пальто.

Я незаметно передал ей ключи.

— До^-свидания, Кэрол, — я улыбнулся ей сердечнее, чем сам тою хотел. Наши отношения не отличались особой сердечностью. Мы считали себя приятелями, порой друзьями. но влюбленными — никогда.

Вышли мы все вместе. Кэрол села в мою машину и запустила мотор, помахала нам обоим рукой, и автомобиль рванулся, словно торпеда. На перекрестке он едва не столкнулся с большим черным лимузином, который, визжа покрышками, вывернул на полном ходу из-за угла и подкатил к Паркеру.

— Садись! — крикнул Бен.

На сей раз путь в театр оказался много короче. Машина летела так, будто мы ехали не по городу, а по глухому деревенскому проселку. Дважды, приближаясь к оживленным перекресткам, водитель включал сирену, и машина неслась дальше, едва не касаясь бампером резко тормозивших автомобилей.

— Восхитительная девушка! — ни с того ни с сего проговорил Паркер.

— Что? — переспросил я, занятый своими мыслями. — Кто?

— Мисс Кэролайн Бэкон. Я еще не встречал женщины, которая, услышав подобную новость, не задала бы сотни нелепейших вопросов. А она молча села в машину и укатила. Сокровище!

— Ты в самом деле сейчас над этим раздумывал? — удивленно спросил я.

— Нет, но мне не хочется думать об убийстве, пока я не узнаю побольше. Ничто так не мешает следствию, как заранее сложившееся подозрение или предубеждение. Тогда человек невольно стремится подтянуть факты к своей версии, а это может привести к роковым последствиям, поскольку острота зрения притупляется и легко разминуться с правдой, которая выглядит совсем не так, как мы поначалу думали. Вот я и стараюсь отвлечься от этого убийства. В газетах начнется большой шум… Легко ли, трудно ли это будет, все равно мне хотелось бы через двадцать четыре часа посадить убийцу за решетку…

— Ты даже еще не знаешь, может, есть уже факты, которые позволят тебе посадить его за решетку через полчаса.

Паркер покачал головой.

— Мне уже теперь это не очень нравится. Если актер не вышел кланяться, а потом остался в своей уборной и никто из коллег и даже костюмеров не обратил внимания на то, что происходит нечто неладное, стало быть, убийца действовал не в состоянии аффекта, но расчетливо, выбрал подходящий момент, чтобы замести все следы… Не будем, однако, забегать вперед, сначала факты.

— Вот именно. Не стоит опережать события. Он ведь мог погибнуть и через час после спектакля. К нему мог кто-нибудь прийти, кто-то мог подстеречь его…

Паркер приложил палец к губам.

— Не будем гадать. Подождем.

Машина резко притормозила. Выглянув в окно, я понял, что мы миновали фасад театра и теперь сворачиваем в какую-то крохотную улочку. Еще с десяток ярдов — и приехали.

Мы с Паркером вышли из машины. Прямо перед нами был боковой вход в Камерный театр. Улочка узкая и тихая. Несколько каменных ступенек вели к застекленным, предохраняемым тонкой работы решеткой дверям, подле которых сверкала табличка: КАМЕРНЫЙ ТЕАТР. ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ СЛУЖАЩИХ ТЕАТРА. Паркер стремительно ринулся вверх, перескакивая через две ступеньки. Визг тормозов выманил из дверей рослого, плечистого парня в полицейском мундире.

— Вы к кому, господа?.. — полицейский осекся и, отступив на шаг, вытянулся в струнку и отсалютовал: — Добрый вечер, господин инспектор. Извините, не узнал вас.

— Добрый вечер, Мак-Грегор, — ответил Паркер и огляделся по сторонам.

Вход в театр освещался сильной лампой над затянутым желтой занавеской окошечком в комнатушке вахтера. Дальше несколько ступенек вверх, там маленькая площадка. Слева закрытая дверь с надписью: «Гардероб технического персонала», затем уходящий влево коридор. Оттуда вынырнул молоденький круглолицый сержант Джонс.

— Добрый вечер, шеф! — Он заметил меня, и брови у него поначалу удивленно поползли вверх, но тут же лицо его просветлело: — Добрый вечер! Опять мы с вами встречаемся в кошмарных обстоятельствах. Пожалуй, новая книжка получится, правда?

— Джонс! — оборвал его Паркер. — Свои литературные интересы вы удовлетворите в нерабочее время. А теперь выкладывайте, что тут произошло.

— Слушаюсь, шеф! Тело обнаружил ночной вахтер… — Джонс скосил глаза на часы, — двадцать минут назад, в двенадцать ноль пять, когда, сменив коллегу, он обходил здание, проверяя, все ли в порядке и не оставил ли кто непотушенного окурка. Он сразу же позвонил директору Дэвидсону, который связался с нами. Директор Дэвидсон у себя в кабинете и ждет вас, шеф, как вы хотели. Стивен Винси был убит ударом кинжала, судя по тому, что я видел. А может, и покончил с собой, хотя на это и не похоже. Он лежит в своей гримерной на кушетке. Пока мне больше нечего добавить. Врач, фотограф и эксперт оповещены и сейчас будут здесь. Ни директор Дэвидсон, ни вахтер никому о преступлении не говорили, так что, кроме нас и их, пока никто ничего не знает.

— Знает еще один тип, который всадил кинжал в Стивена Винси, — мрачно усмехнувшись, добавил Паркер, — но, будем надеяться, он скоро узнает, что есть множество куда менее приятных для него вещей, чем убийство актеров в их гримерных. Пошли!

Мы поднялись по ступенькам и свернули в коридор. Там была только одна дверь, с левой стороны, довольно далеко от выхода, затем еще один коридор, поперечный. Напротив стена, а на ней огромная черная надпись: «ТИШИНА!»

— Это там, шеф! — сказал Джонс, показывая на единственную в коридоре дверь. Перед нею стоял широкоплечий мужчина в штатском. Завидя инспектора, он вытянулся.

— Гримерная Винси?

— Да, шеф!

— Стивенс!

Человек в штатском подошел и встал по стойке «смирно».

— Идите к директору Дэвидсону, который ждет меня, и скажите, что ему придется подождать еще, мне надо покончить с кое-какими формальностями.

— Слушаюсь, шеф!

Детектив Стивенс исчез в конце коридора, свернув направо.

— Где ночной вахтер, тот, который обнаружил тело?

— Он у себя. Но я приказал ему сидеть за закрытой занавеской и не шататься по зданию. Дожидается, когда вы его вызовете, шеф. Пригласить?

— Еще рано. Мы осмотрим место преступления, пока нет врача и других. Пусть нам никто не мешает. Джонс, предупреди меня, когда они приедут. Пойдем, Джо.

— Слушаюсь, шеф, — ответил Джонс.

Паркер подошел к неплотно прикрытой двери на левой стороне коридора и легонько толкнул ее ногой. Узенькая полоска яркого света выпрыгнула в коридор. Инспектор пропустил вперед меня, заботливо оберегая дверную ручку.

В гримерной Стивена Винси было необычайно тесно. Освещали ее лампа в несколько сот свечей, висевшая под потолком, и еще две яркие лампы по обеим сторонам большого зеркала на низеньком туалетном столике, перед которым стоял удобный прямой стул с высокой спинкой. Справа находился огромный, почти во всю стену, закрытый двустворчатый шкаф. Слева от него столик и два небольших стула, а напротив двери кушетка, обтянутая светлой цветастой тканью.

На кушетке лежал Стивен Винси. Он вытянулся во весь рост, левую руку положил на сердце, правая безжизненно свисала к полу, касаясь его. Рядом с ним, перед кушеткой, стояла огромная корзина красных роз, стройных и элегантных, как балерины.

Инспектор подошел к кушетке и наклонился над телом. Подошел и я, с минуту мы молча разглядывали покойника.

Лежавшая на груди рука убитого обхватила рукоятку позолоченного кинжала, словно хотела вырвать его из груди или же отдыхала, нанеся самоубийственный удар. Это был, по-видимому, последний, импульсивный жест умирающего: стремление освободиться от торчавшего в груди чужеродного тела. Рана наверняка страшная, кинжал вошел в грудь по самую рукоятку.

— На самоубийство не похоже… — пробормотал Паркер. — Когда человек лежит навзничь, ему непросто так глубоко всадить нож в собственную грудь. Скорее, его убили… Врач, пожалуй, скажет то же самое… Хотя, разумеется, было бы лучше, если бы это оказалось самоубийством… — Он немного помолчал и опять забормотал: — Было бы куда как лучше… Когда человек лишает себя жизни сам, он хоть и совершает глупость, но отнимает у себя то, что принадлежит ему. Но вот когда он отбирает жизнь у другого… — Паркер снова умолк. — Да. Все-таки это, пожалуй, убийство. Убийца наклонился и ударил сверху, всей тяжестью своего тела усилив удар. Винси умер мгновенно… А ты что думаешь?

Я промолчал, продолжая вглядываться в красивое, почти совершенно спокойное лицо мертвого актера. Редкая седина на висках. Густые, темные брови. Большой, чувственный рот. Прямой, великолепный нос. Как же непохоже это лицо на то, которым была его маска вечером на спектакле. То — старое и неподвижное. Это, даже мертвое, выражало жажду жить…

Винси лежал в своем странном одеянии, полувоенном, полустариковском. Серая мешковатая, бесформенная блуза с жесткими эполетами на плечах. Брюки с красными лампасами и шлепанцы на ногах. Вокруг того места, где торчал кинжал, виднелась узенькая темная влажная каемочка. Больше крови нигде заметно не было. Но на правой стороне груди на светло-серой ткани блузы четко обозначилась яркая красная полоска. Паркер склонился над ней.

— Это ведь грим, да? — спросил я, по-прежнему стоя неподвижно.

— Да… — инспектор выпрямился.

— Никакого отношения к преступлению, — бросил я. — Эта полоска появилась во время спектакля, когда Старуха обняла Старика и прижалась лицом к его груди… Ева Фарадей намного ниже… была намного ниже Винси, и она просто испачкала его… — я показал на лицо актера. — Оба они сильно загримированы. Присмотрись к нему: у него толстый слой помады на губах и щедро подведены брови и ресницы. Хотя само лицо не накрашено, так как он играл в нейлоновой маске.

— Да… — Паркер опять склонился над Винси. Не прикасаясь к кинжалу, прочитал надпись на нем: — «Помни, у тебя есть друг».

— Что? — переспросил я. Не говоря ни слова, инспектор поманил меня рукой.

Я наклонился. Вдоль рукоятки кинжала бежала выгравированная надпись, которую только что прочитал Паркер.

— «Помни, у тебя есть друг», — инспектор потер переносицу. — Надеюсь, это смерть не от руки члена какого-нибудь тайного общества или секты… Такого уже давно не было. Последний раз нечто подобное произошло в 1899 году. Двадцатый век куда менее романтичен. Люди убивают исключительно по мотивам личного характера. Подождем, однако… А может, все-таки самоубийство?

В это время я стоял перед корзиной с цветами и разглядывал розы.

— Изумительные… — вырвалось у меня, — они тут решительно к месту. «Покойный утопал в цветах…» Так ведь об этом пишут в газетах? — Я еще раз оглядел корзину, потом нагнулся. Затем улегся на пол возле кушетки.

— Ты чего? — спросил инспектор. — Смотри ни к чему не притрагивайся.

Я молча кивнул, потом полез под кушетку, стараясь рассмотреть слегка согнутую, касающуюся пола руку покойника с другой стороны.

— Он что-то держит! — воскликнул я. — Какой-то смятый листок бумаги.

— Да?! — Паркер опустился на колени. — С этим, к сожалению, придется подождать. Я не хочу ничего трогать до прихода эксперта и врача…

Раздался стук, из-за двери показалось круглое лицо сержанта Джонса.

— Все уже в сборе, шеф: врач, фотограф и эксперт.

— Давай их сюда, — бросил Паркер, направляясь к двери, и вышел в коридор. Я стряхнул пыль с костюма и осмотрелся.

Чего-то в этой картине не хватало. Но чего? Я замер, стал переводить взгляд с предмета на предмет, морща брови и стараясь поймать замаячившую было у меня в мозгу мысль, но она никак мне не давалась. Я потер лоб. Нет, не знаю! А ведь готов был поклясться, что вот-вот пойму.

Я подошел к двери и, еще раз оглянувшись на труп Стивена Винси, вышел в коридор, где Паркер приглушенным голосом инструктировал группу окруживших его людей.

— Посмотрим, господа! — сказал инспектор. — Я прежде всего хочу увидеть листок, который покойник держит в руке. Позовите меня, когда можно будет его взять. Я не буду входить туда и мешать вам, и так достаточно людей будут одновременно толкаться в гримёрной.

Он кивнул мне и мы направились к комнатушке вахтера.

Мы подошли к комнате вахтера, Паркер открыл дверь и взглядом приказал дежурному полицейскому удалиться. Тот поправил ремешок под подбородком и исчез.

Бен сел и жестом предложил занять место на другом стуле седому, бледному человеку, который вскочил на ноги, когда мы вошли.

— Вы ночной вахтер этого театра, не так ли?

— Да, господин инспектор! — старик сорвался со стула, на который только что присел, но Паркер жестом опять вынудил его сесть.

— Как ваша фамилия?

— Сомс, господин инспектор, Джордж Сомс.

— Вы давно здесь работаете?

— Тридцать восемь лет, господин инспектор.

— В этой должности?

— Да, господин инспектор.

— Расскажите-ка нам, как вы обнаружили труп.

Паркер вытащил блокнот. Я стоял, прислонившись к стене и разглядывая лицо вахтера. Смерть Винси, а может, и сам факт, что это он первым обнаружил труп, явно произвели на Сомса сильное впечатление.

— Ну, стало быть, господин инспектор, я, как обычно, пришел в двенадцать, чтобы сменить Галлинза…

— Галлинза? Это кто, дневной вахтер?

— Да, господин инспектор, раз в две недели у нас очередность дежурств меняется, то он выходит в ночь, а я работаю днем, то наоборот.

— Ясно. Пришли вы, значит, сменить Галлинза и что?

— Я вошел, господин инспектор, а он уже ждет. Поговорили мы чуток о том о сем, как обычно…

— Сколько времени вы так разговаривали?

— Может, с минуту, господин инспектор, может, две. Потом он ушел, а я запер за ним дверь и поднялся наверх, чтобы обойти все артистические гримерные и сцену, так у нас по инструкции положено. Надо постоянно проверять, не оставил ли кто непотушенную сигарету и нет ли где короткого замыкания. Это же театр, господин инспектор, тут много людей работает, а среди них может попасться какой-нибудь рассеянный… Бывает, где-нибудь несколько часов тлеет, прежде чем пожар разойдется…

— Понятно. Значит, вы начали обход…

— Я открыл дверь в гардероб для технического персонала и заглянул туда, потом пошел дальше…

— А если бы в тот момент кто-нибудь позвонил в театр, что тогда?

— Знаете, господин инспектор, по ночам обычно ни у кого нет причин приходить в театр, если нет ночной репетиции. Но даже если бы что-нибудь такое случилось, то ночной звонок очень резкий, и когда в театре никого нет, его повсюду хорошо слышно, господин инспектор. Я бы наверняка не прозевал.

— Хорошо. Что было потом?

— Ну, пошел я дальше по коридору, и первая артистическая гримерная по пути была как раз мистера Винси. Вижу в замочной скважине свет, и хотя Галлинз мне не говорил, что мистер Винси еще тут, я все-таки решил постучать. За тридцать восемь лет в театре я всякого навидался. У мистера Винси мог кто-нибудь быть. У актеров иногда случаются такие вот поздние гости. Дамы какие-нибудь, которые приходят… Знаете, господин инспектор, атмосфера артистических гримерных так притягивает…

— Так… И что же?

— Ну, я постучал. Никто не отвечает, я еще постучал. Когда и на этот раз никто не отозвался, я открыл дверь и решился войти, потому как подумал, что мистер Винси, выходя, наверное, забыл потушить свет.

— Дверь была заперта на ключ?

— Нет. Я только нажал на ручку, и дверь открылась. Я сперва подумал, что мистер Винси спит, а может даже, господин инспектор, и выпил чуточку через край. Я такое не раз видал. Тогда вызываешь такси и вместе с шофером укладываешь парня в машину, чтобы он проснулся у себя дома.

— Понятно. Но мистер Винси не спал…

— То-то и оно, господин инспектор. Так вот, когда я подошел и увидел, что у него этот кинжал всажен в сердце, я струхнул, всего прямо в дрожь бросило, не мог я ни пошевелиться, ни глаз от него отвести. Но потом взял себя в руки и решил посмотреть, может, он еще жив. Заставил себя дотронуться до него…

— К чему вы прикасались?

— Ко лбу, господин инспектор. Положил ему руку на лоб, но он уже был совершенно холодный. Я понял, что это труп, и у меня тогда волосы встали дыбом. Я же во всем здании один был, а убийца мог где-нибудь тут притаиться. Ну, я выскочил из гримерной и давай со всех ног к себе, заперся на ключ и позвонил господину директору Дэвидсону, а потом так и сидел до прибытия полиции и господина директора, только молился и ждал…

— А за это время убийца, если он был в здании, мог улизнуть?

— Вы говорите улизнуть, господин инспектор? — Старик задумался. — Никоим образом, господин инспектор. Два года назад театр перестроили, и все пространство за сценой теперь отгорожено от зрительного зала стеной из огнеупорного материала. В ней есть только три маленьких прохода из коридора за кулисы и в узенький коридорчик в фойе. Но там везде стальные двери и автоматические замки, а после спектакля помощник режиссера запирает их и отдает ключ вахтеру, так что выход только здесь. И на окнах решетки, еще с тех пор, когда тут был театрик комедии, пятьдесят лет назад… Ясно помню, мальчишкой тогда был…

— Минутку… — Паркер вышел в коридор, и я услышал, как он говорит Джонсу: — Возьмите людей и прочешите весь театр от подвалов до крыши, надо убедиться, не мог ли убийца выйти отсюда и нет ли где выломанной оконной решетки или двери.

— Слушаюсь, шеф!

Паркер вернулся в комнату вахтера.

— А этот Галлинз, ваш коллега, не мог ли он, скажем, проморгать кого-нибудь постороннего, не заметить его?

— Не знаю, господин инспектор, а когда персонал уходит, дверь задирается, так что, пожалуй, нет.

— А зачем ему было запирать дверь, если мистер Винси еще не ушел?

— Вот этого-то я и не знаю, господин инспектор… — Старик пребывал в нерешительности. — Она заперта была, когда я пришел…

— Можете ли вы еще что-нибудь добавить? — быстро спросил Паркер.

— Нет, нет, ничего… — Старик опять поколебался немного. — Нет, господин инспектор.

— Не забудьте, здесь убили человека! — Бен резко встал и подошел к нему. — Если вы обратили внимание на какую-нибудь мелочь, пусть самую ничтожную мелочь, не скрывайте, даже если вам и кажется, что она не имеет никакого значения.

— Слушаюсь, господин инспектор, — вахтер суетливо вскочил и вытянулся в струнку.

— Садитесь, — Паркер положил ему руку на плечо и заставил сесть. Не убирая руки, склонился над вахтером. — Говорите, Сомс, только говорите всю правду, иначе вас могут привлечь к ответственности за сокрытие от полиции существенных для следствия фактов.

— Да это, господин инспектор… Это несущественно, так как…

— Об этом мне судить. Говорите же.

— Ну, господин инспектор, дело только в том, что у Галлинза вчера ребенок родился… ночью родился. Сыночек… И он всю предыдущую ночь не спал, а потом, разумеется, на работу пошел…

— Ясно. И что?

— Значит, когда я постучал в дверь, он не ответил. Пришлось звонить несколько раз. Только тут он и проснулся. Вы только не говорите господину директору Дэвидсону, а то Галлинза с работы выгонят… А он… жена ему как раз третьего ребенка родила. И это было бы для него ужасно.

— Понимаю. Об этом не узнает никто, кому этого знать не надо. А какое, по-вашему, это имеет значение?

— А такое, господин инспектор, что он, Уильям Галлинз, был обязан без четверти двенадцать обойти все гримерные и сцену, чтобы после этого передать мне театр. Такова инструкции. Коли спал, значит, не обошел. Так как, если бы обошел, обнаружил бы мистера Винси… Кроме того, он, конечно же, плохо соображал спросонья и не посмотрел на щиток, иначе бы заметил, что от одной гримерной ключа нет. А если бы заметил, должен был проверить, почему это так. Все, уходя, ключи сдают. Ключи от гримерных всегда сдают костюмеры, они чуть позже уходят, чтобы привести в порядок костюмы. Не знаю, как обстояло дело сегодня. Наверное, мистер Винси отпустил Раффина…

— Кто такой Раффин?

— Оливер Раффин, костюмер, который в «Стульях» обслуживает мистера Винси.

— Ага, значит, по-вашему, Галлинз спал. А раз спал, мало ли что тут могло стрястись. Ведь так?

— Так, господин инспектор… Но вы только, пожалуйста…

— Можете быть спокойны. Речь идет о том, чтобы найти убийцу, а не о нарушении инструкции вашим коллегой, который очень утомился накануне ночью, ожидая появления своего потомка. Не бойтесь, ничего ему не будет, если он расскажет нам всю правду. И, будьте уверены, он ее расскажет. Директор Дэвидсон об этом не узнает.

— Благодарю вас, господин инспектор… — Сомс поднялся. — Мне идти, господин инспектор, или оставаться до конца дежурства?

Паркер пристально посмотрел на него.

— Вы, женаты?

— Вдов, господин инспектор.

— А дети у вас есть?

— Две дочки, господин инспектор.

— Они с вами живут?

— Нет, господин инспектор. Обе замужем. Одна в Шотландии, а другая аж в Австралии. Ее муж нашел там работу…

— Так вы один живете?

— Да, господин инспектор.

— Хорошо. Ступайте домой, но вам нельзя и пикнуть никому о случившемся до завтра, пока утром сюда не явитесь. А теперь немного отоспитесь. Сегодня ночью в ваше отсутствие театр будет охранять полиция. — Бен улыбнулся. — Но помните, вы обязаны молчать.

— Слушаюсь, господин инспектор.

— И не трудитесь предостерегать Галлинза о том, что полиции известна его чрезмерная склонность спать на работе, за ним все равно сейчас пойдет машина, она вас опередит.

Старик замер, потом по его морщинистому лицу пробежала бледная улыбка:

— Но господин Дэвидсон не узнает, ведь правда?

— Я вам уже сказал.

— Ну, тогда я могу спокойно отправляться спать и буду держать язык за зубами. Спокойной ночи, господа!

— Спокойной ночи, Сомс!

Вахтер вышел. В окошечке показалось лицо дежурного полицейского. Паркер утвердительно кивнул. В дверь постучали.

— Это я, шеф! — отозвался сержант Джонс. — Прочесали весь театр. Все двери и окна в порядке. У них тут даже сигнальное устройство есть, тоже не тронуто. Убийца должен был выйти здесь, через эту дверь.

— Хорошо. Пусть кто-нибудь немедленно поедет за дневным вахтером Уильямом Галлинзом… У вас есть его адрес?

— У нас есть адреса всех служащих и всех актеров. Сию минуту за ним поедут.

— А когда его привезут, пусть дожидается меня здесь.

— Слушаюсь, шеф!

Паркер повернулся ко мне.

— Сейчас я познакомлю тебя с господином Джоном Дэвидсоном, самодержавным властителем этого театра и моим постоянным поставщиком мест в первых рядах. Пошли.

Мы двинулись по коридору мимо гримерной Винси. Дверь в нее была прикрыта неплотно, судя по возне и голосам, там работали люди. Заслышав наши шаги, из гримерной выглянул врач и крикнул:

— Мне хотелось бы взять его к себе и провести тщательное вскрытие, правда, все ясно, кажется, и так.

— Ладно. Забирайте его. Самоубийство исключается, не так ли?

— Исключается. Никто не в состоянии нанести себе такой удар, лежа навзничь. Убит одним ударом. Смерть наступила мгновенно.

— И когда примерно он погиб?

— На глазок, между девятью и десятью, но, пожалуй, ближе к девяти, чем к десяти.

— В девять пятьдесят я еще видел его на сцене… — вежливо заметил инспектор, — и стоящий рядом со мною мистер Джо Алекс тоже его видел, я уж не говорю о восьмистах иных лиц, коих мы также можем взять в свидетели.

— Правда? — Брови врача поползли вверх. — В таком случае он, разумеется, должен был умереть позднее. Но не позже десяти, причем и этот срок кажется мне не очень-то правдоподобным. Мышцы головы уже начинают затвердевать, а ведь… — он посмотрел на часы, — сейчас только без четверти час.

— Это уже ваше царство, доктор… — Паркер поднял руки, словно отмахиваясь. — Ждем вашего диагноза. Мне хотелось бы как можно скорее узнать поточнее время его смерти.

— В таком случае я должен его забрать сразу, как сделают снимки.

— Хорошо, забирайте. Жду вашего звонка.

Врач вернулся в гримерную, а мы с Беном отправились дальше. Когда дошли до конца коридора, Паркер остановился. Мы увидели следующий коридор, шедший поперек, одна его стена, судя по всему, примыкала к сцене, так как здесь были только четыре узеньких стальных двери с надписями: «ТИШИНА!». На другой — никаких надписей не было, потом, через несколько метров — еще один коридорчик, параллельный тому, по которому мы пришли.

— Театр хорошо построен, — заметил я, — нет ни одной двери напротив стены, за которой сцена. А значит, возможность того, что треск хлопающих дверей и шум разговоров будут слышны там, сводится к минимуму.

Мы пошли дальше. Во втором коридорчике, который мы прошли, было по три двери с каждом стороны. Затем опять голая стена и, наконец, открытая дверь с табличкой: «ГАРДЕРОБ БЕЛЬЭТАЖА. ДИРЕКЦИЯ. БУФЕТ». В дверях стоял детектив в штатском, вытянувшийся при виде Паркера. За дверями начиналась крутая лестница на второй этаж. Мы поднялись, миновали буфет, утопавший во мраке, затем еще несколько дверей и в конце концов оказались перед последней, на которой было написано: «ДИРЕКЦИЯ». Паркер постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

— Прошу вас, господа, заходите! Очень рад… — директор Дэвидсон был высоким, смуглым мужчиной с продолговатым, подвижным лицом. Он стремительно встал из-за стола и подошел к Паркеру, подал ему руку, затем бросил взгляд на меня.

— Это господин Джо Алекс, известный автор детективных романов и мой неофициальный сотрудник, — откровенно признался Паркер.

— Ну, кто же вас не знает, — директор Дэвидсон сердечно потряс мою руку. — Я прочитал, кажется, все ваши книги! Я всегда говорю, что для деловых людей детектив больше, чем отпуск. Можно отдохнуть парочку часов и подумать о чем-нибудь, что не имеет отношения к этим проклятущим делам… — Он повернулся к Паркеру. — Господи! — воскликнул он. — Боже ты мой! Что вы на все это скажете, господин инспектор?

— Что скажу? — Паркер, как он это любил делать, беспомощно развел руками. — Сначала мне хотелось бы от вас услышать, что обо всем этом думаете вы? Ведь вы здесь занимаете такое положение, что все нити театральной жизни сходятся на этом столе. Не могли бы вы, хотя бы в самых общих чертах, обрисовать нам покойного, охарактеризовать его отношения с коллегами, рассказать о последних событиях тут и так далее. Может, у покойного были враги? Может, случилось что-то такое, что позволит хоть чуточку прояснить дело? Прежде, чем я начну допрашивать актеров и служащих театра, мне нужно, чтобы вы поделились с нами своими мыслями обо всем этом.

— Что я об этом думаю? — Директор привычным жестом указал на глубокие, обитые кожей кресла, подвинул коробку сигар. Затем потер рукой подбородок. — Сказать откровенно, я размышляю обо всем этом уже битый час, с той самой минуты, когда Сомс позвонил мне… Были ли у Винси враги? Были. Если честно, Винси все в театре ненавидели, и я знаю несколько человек, которые, пожалуй, могли бы совершенно спокойно убить его. Еще сегодня утром у меня было сильное желание спустить его с лестницы… — Он осекся. — Страшно так говорить о покойном!

— Еще страшнее не говорить о покойном, когда убийца находится на свободе, а действия полиции зависят от того, сколько информации ей удастся собрать, — сухо проговорил Паркер. — Расскажите-ка нам коротко все, что, с вашей точки зрения, может быть существенно: расскажите о Стивене Винси, о его работе и отношениях с людьми в театре.

Дэвидсон раздумывал с минуту. А затем начал свой рассказ.

— Я в состоянии рассказать и очень много, и очень мало, как мне представляется. Мне не известно ничего, что могло бы навести хотя бы на след убийцы, но я знаю очень много о самом Винси и его отношениях с людьми.

— Может, для начала вы попробуете набросать нам его психологический портрет? — тихо заметил Паркер. — Мне все эго хотелось бы как-то собрать воедино… — с извиняющейся улыбкой добавил он. — Первым делом мне надо знать, что он был за человек, затем, что вам известно о его личной жизни и, наконец, как складывались его отношения с коллегами и дирекцией здесь, в театре, договорились?

— Хорошо. Тогда начну с первого пункта: что за человек был Стивен Винси… — Директор задумчиво помолчал. — Очень трудно ответить на этот вопрос. Я не знаю, можно ли вообще применительно к Винси говорить об определенном психологическом типе, то есть о том, обладал ли он сложившимся, твердым характером, хотя вроде бы и должен уже был им обладать, ведь ему вот-вот стукнуло бы пятьдесят. Очень самонадеянный, даже надменный, но такое вообще свойственно многим актерам, это скорее профессиональная, а не его личная черта. Она вырабатывается как реакция самозащиты. Человек, которому постоянно устраивают очную ставку с сотнями зрителей, чью благосклонность он всякий раз стремится завоевать заново, должен верить, что стоит большего, чем другие, что он незаменим, что он неповторим. Только наиболее интеллигентные актеры знают о собственных недостатках, хотя и они признаются в них неохотно. Но Винси интеллигентным — в расхожем смысле этого слова — не был. По-актерски хитрый, он умер разговаривать с людьми, очаровывать, когда хотел кого-нибудь привлечь к себе. Но, мне кажется, вряд ли можно было бы его назвать глубокой натурой. Откровенно говоря, я считал его человеком весьма ограниченным. У него не было также того, что мы называем этикой поведения. То, что могло принести ему выгоду, было для него важнее всего, и он всякую минуту был готов на любое свинство, чтобы только поправить свои дела. Знаю, что лет пятнадцать назад он был замешан в каком-то карточном скандале, правда, его замяли. Жульничал за покером, и его схватили за руку. И еще я знаю, что его содержала жена одного очень богатого человека, с которой он жил исключительно из-за денег. Она давала ему большие суммы, но он промотал их, как промотал полученные от нее «роллс-ройс» и дом в пригороде. Но это тоже старая история. Примерно десятилетней давности. Самое паршивое во всем этом то, что Винси, не таясь, направо и налево рассказывал всем, кто хотел и кто не хотел его слушать, об этой женщине во всех подробностях. Ему, по-видимому, казалось, что она подобным образом воздает его красоте и актерскому искусству. Он, кстати, был очень способный, тут спору нет, но не гениальный артист. По-настоящему великим он так и не стал. По-моему, ему мешали как раз его тщеславие и неумение подчиняться хорошим, думающим режиссерам. Он был актер старой школы, куда более старой, чем того позволяла дата его рождения. Эдакая звезда прошлого века, те тоже ни во что не ставили автора пьесы и ее текст, партнеров и целостность представления, а также его главную мысль, их занимала лишь собственная персона на сцене. Винси крайне болезненно воспринимал малейшую попытку затмить его в какой-нибудь мизансцене, в которой выдвижение его на первый план было бы бессмыслицей. Он не любил подчиняться режиссерской концепции, что во второй половине двадцатого века вряд ли позволило бы ему когда-нибудь сыграть великие роли, ибо никому не хочется, чтобы актер не вписывался в общий замысел, мешал нормально вести репетиции. Может, потому он и не попал ни в один крупный театр и никогда не войдет в историю английской сцены, хотя, как знать, у него были к этому определенные основания, поскольку талантом он обладал незаурядным. В «Стульях» он великолепен, хотя если бы вы спросили мистера Дарси, он порассказал бы вам, как с ним намучился. Вся концепция этой роли принадлежит не ему, а Дарси. Но вернемся к психологическому портрету Винси. Я думаю, человек он был слабый, ограниченный и бессовестный. Но в обаянии ему не откажешь, особенно в отношениях с женщинами, которые очень помогли ему в жизни и, полагаю, много принесли ему бед, испортив его… Скандалов и скандальчиков с дамами у него было хоть отбавляй.

— Так, — Паркер задумался. — Не думаете ли вы, что у Винси были какие-нибудь связи с преступным миром?

— Пожалуй, нет. Не думаю. У него к этому не было никаких причин. Ну, разве что… Но и это никакая не улика…

— Что? — заинтересовался Паркер.

— В последнее время, примерно с неделю, Винси превзошел самого себя. Многим поначалу показалось, что он спятил. Он всем и каждому рассказывал, что собирается открыть собственную киностудию, благодаря которой наконец-то предстанет перед всем миром эдаким Лоуренсом Оливье. Когда допытывались, откуда он возьмет деньги, Винси загадочно улыбался и пожимал плечами, говоря, что это, мол, пустяки. Естественно, когда мне об этом рассказали (как вы догадываетесь, господа, в театре директору всегда обо всем рассказывают), я рассмеялся. Никто лучше меня не знал о состоянии его дел. Мне надо быть в курсе всех этих вещей, я ведь постоянно имею дело с актерами и должен знать, что каждый из них, как говорится, «стоит». Но Винси менялся день ото дня, и вот наконец приходит он сегодня утром сюда, в кабинет, и, всем своим видом выказывая презрение и ко мне, и к самой идее Камерного театра, который, как вы знаете, привержен исключительно современной драматургии и ее пропаганде, требует прямо-таки астрономическую сумму за свою игру, заявляя, что в нынешних условиях за меньшие деньги выходить на сцену в подобного рода вздорных пьесах ему неинтересно. В противном случае он разрывает контракт. Я сдержался, хотя вел он себя совершенно идиотски, и спокойно сказал, что он вправе разорвать с театром контракт, вправе уйти хоть завтра, но, разумеется, ему придется покрыть все убытки, а это кругленькая сумма, поскольку я потребую от него компенсировать все, что было затрачено на постановку пьесы и вознаграждение актерам, техническому персоналу и т. д., а также заплатить за неизбежный простой, связанный с необходимостью подыскать ему равноценную замену и подготовить ввод нового актера в спектакль. Хотя сейчас, после начала сезона, после подписания контрактов во всех театрах, сделать это не так просто. Кстати, и теперь, когда он погиб, я ломаю себе над этим голову — с той самой минуты, как мне сообщили ужасную новость. Актеры суеверны. Не знаю, согласится ли кто играть в спектакле, чтобы заменить убитого коллегу…

— Да. Разумеется… — Паркер откашлялся.

— Прошу прощения. Я отклонился от темы. Так вот, мой ответ немного охладил его, но тем не менее Винси заявил об уходе из театра и сказал, что, отыграв «Стулья», будет считать себя свободным от обязательств сотрудничать с нами, на что, впрочем, в соответствии с контрактом, он имел бесспорное право и о чем он вообще мог мне не говорить. Но это были не единственные симптомы того, что люди за глаза поначалу легкомысленно определяли покручиванием пальца около виска, но во что спустя несколько дней все, не исключая меня, поверили. Ведь актер никогда не заявляет, да еще таким тоном, директору театра о своем отказе работать, если у него нет значительно лучшей перспективы. Ну, я учинил тайное расследование и могу с полной уверенностью утверждать, что ни одна киностудия, ни один театр не вели с ним никаких переговоров. В таком случае дело это для меня совсем непонятное. Не знаю, откуда он собирался взять необходимые средства. Разумеется, не с доходов, связанных с актерской работой.

— А не афишировал ли Винси свое будущее богатство или радужные перспективы еще как-нибудь? — спросил инспектор.

— Ну конечно же! Атмосфера в театре уже давно очень тяжелая. Ева Фарадей до знакомства с Винси была чуть ли не невестой Генри Дарси, который отыскал ее в одном из любительских коллективов и сделал из нее актрису. Однако потом она, видимо, влюбилась в Винси, а может, он просто вскружил ей голову, во всяком случае, Ева порвала с Генри и стала бывать всюду только с Винси. Произошло это недели через две после начала репетиций «Стульев», три месяца назад. Винси на женщин производил огромное впечатление. Она, наверное, все-таки полюбила его, хотя Генри один из самых лучших и талантливых людей в театральном мире. Если бы она вышла за него замуж, была бы счастлива и знаменита. Но кто поймет женщину? Так или иначе, Дарси, что называется, и бровью не повел, хотя ему приходилось ежедневно видеть их вдвоем, ибо судьбе было угодно, чтобы они оба играли в пьесе, где заняты только два актера. Дарси поставил спектакль и играет в нем эпизодическую роль Оратора. Ему пришлось постоянно быть с ними, учить их, встречать их дважды на дню… Но я и не такое в театре видел! С Евой он по-прежнему был очень сердечен. Наверное, все еще любит ее. А у нее свет клином на Винси сошелся. Судя по всему, Винси обещал жениться, предлагал Еве свить семейное гнездышко и говорил, что остепенится. Впрочем, кто может знать, что он ей обещал и как на нее воздействовал? Думаю, он и родился с тем страшным свойством, которым обладает клейкая бумага для мух. Женщины липли к нему, а потом оторваться не могли. Он же бросал их без колебаний, как только они ему надоедали или переставали быть нужны. Так и с Евой. Несколько дней назад они крупно поссорились в театре. Вернее, Ева не принимала участия в скандале, один он, Винси. Кричал на нее и обзывал самыми последними словами, говорил, что она виснет на нем, мешает ему жить, что у нее нет на него никаких прав, что она словно гиря у него на ногах. Произошло это через день или два после того, как он начал распускать слухи о своем богатстве. Посчитал, видно, что брак с молодой, уже известной, но не самой знаменитой актрисой никакого смысла для него теперь не имеет. Голова его была забита фантастическими проектами, в которых ей не находилось места… После скандала он порвал с Евой и перестал с ней разговаривать, общались они только на сцене. Там он вел себя так, будто имел дело со змеей. Кстати, во время скандала случилось и еще кое-что. Когда Винси стал орать на Еву, Дарси в театре еще не было. Полагаю, Винси сам выбрал такой момент. Ему хотелось публично унизить Еву и вместе с тем не получить по зубам. Ведь Дарси уж точно не позволил бы Винси так вести себя по отношению к Еве, независимо от того, бросила она его ради Винси или нет… Так вот, есть у нас в театре помощник режиссера, Джек Сэйер, молодой, довольно хилый паренек, студент, подрабатывающий, чтобы получить медицинское образование. Помреж был тогда недалеко, и когда Винси обозвал Еву каким-то совсем уж неприличным словом, Сэйер подошел к нему и сказал, что мужчина не имеет права вести себя таким образом с женщиной. Кстати, Стивен Винси служащих театра вообще за людей не считал. Он относился к ним, как фродал к своим подданным, а скорее, он их вообще не замечал. Винси и Генри Дарси мужчины рослые, статные, а помреж замухрышка. Ну, Винси, не раздумывая, и съездил ему по лицу. Оскорбленный паренек схватился за пожарный топорик и, наверное, долбанул бы им Винси, если бы люди не вмешались и не удержали его. Дело, естественно, могло для Винси кончиться очень скверно, но, по моей просьбе, Сэйер согласился принять письменные извинения Винси, которому я пригрозил, что тот может за это попасть на несколько месяцев за решетку. В тюрьму бы, разумеется, он не сел, но штраф ему заплатить пришлось бы. Я хотел как-нибудь все сгладить. В театре подобные споры и скандалы чудовищно осложняют работу и моментально сказываются на игре актеров и качестве спектакля. Но и это еще не все. Ева, конечно, хлопнулась в обморок, и ее пришлось полчаса приводить в чувство, после чего она впала в истерику, и спектакль мы начали с опозданием на пятнадцать минут. А когда пришел Дарси, который появляется на сцене лишь в самом финале, и сразу же обо всем узнал, он в антракте отправился в уборную Винси и спокойно объявил ему, что если еще раз тот скажет Еве Фарадей хоть одно грубое слово, он, Дарси, прибьет его, как собаку. И, не дожидаясь ответа, вышел. Костюмер Раффин, который при этом присутствовал, — ему постоянно надо находиться во время спектакля в гримерной Винси, хотя он и боится его больше всего на свете, поскольку тот относится к нему по-свински, — так вот, Раффин рассказал мне, что Винси побелел как полотно и еще долго прямо-таки трясся от страха, только объявление по радио об окончании антракта и приглашении на сцену заставило его прийти в себя. Тотчас же после этого он формально извинился перед Евой, но их отношения, как выяснилось, были разорваны окончательно…

— Так… — Паркер пометил что-то в блокноте и встал. — Я вам очень признателен, господин директор. То, что вы нам рассказали, во всяком случае, необычайно любопытно. Открывает простор множеству домыслов, которых я, разумеется, хотел бы избежать… — Он помолчал. — Ночь… — нерешительно начал он снова, — вы не думаете, что вам неплохо бы немного поспать? В ближайшие часы, судя по всему, вы нам не понадобитесь, до самого утра. Если случится что-нибудь непредвиденное, мне, как это ни прискорбно, придется позвонить и разбудить вас. Но я допускаю, что, скорее всего, ничего подобного ночью не произойдет…

— Я могу заночевать здесь, — ответил Дэвидсон. — Я часто тут ночую, когда много работы или идут генеральные репетиции с длинными перерывами. У меня здесь диванчик, можно и прикорнуть, а дежурный вахтер будит меня по телефону.

— Как вам будет угодно, господин директор. Только одна просьба, вы, пожалуйста, по-прежнему никого не ставьте в известность о случившемся. Завтра газеты все равно пронюхают, но чем позднее доберутся до нас репортеры, тем лучше. Вы, конечно, временно отмените спектакли?

— «Стулья» — да. Но у нас есть другая пьеса, она почти совсем готова, работа над ней велась параллельно со «Стульями» — я ведь еще не знал, как их примет публика. Подобного рода пьесы могут либо принести огромный доход, либо после двух спектаклей сойти со сцены. У этой был большой успех…

— И, думаю, теперь она будет иметь еще больший… — заметил Паркер, — насколько я знаю людей.

— Я тоже так думаю, — Дэвидсон закивал головой, — хотя в театре никогда ничего нельзя предвидеть…

— Что и подтвердила нынешняя ночь, — с мрачной иронией заключил инспектор. — И еще одно, господин директор. Формальности ради я хотел бы знать, как вы провели сегодняшний вечер.

— Я? Ну да, конечно. Был на приеме у лорд-мэра. Прием начался в пять вечера и затянулся до одиннадцати… Это был прием для театральных директоров… Контакты городского совета с людьми искусства. Потом с двумя друзьями я вернулся домой… а затем они разъехались по домам, за пять минут до звонка Сомса… К счастью, а то я бы не удержался и рассказал им о новости, так что весь Лондон уже гудел бы сейчас от пересудов, а репортеры брали бы приступом, дверь внизу. С ужасом думаю о том, на сколько вопросов мне придется отвечать завтра…

— Я тоже! — вздохнул Паркер. — Но люди хотят читать газеты, а газеты хотят печатать последние новости. Тут уж ничего не поделаешь. Еще раз спасибо вам, господин директор. Так вы все-таки здесь останетесь?

— Да. Буду все время у себя, чтобы вам не мешать. Но не знаю, засну ли…

— Во всяком случае, постарайтесь, — сказал инспектор Бенджамен Паркер и вышел из кабинета, я — за ним.

На лестнице Паркер остановился.

— Ни слова пока, Джо. Дело может оказаться труднее, чем я предполагал. Мы еще ничего не знаем…

— Я не собирался… — проворчал я. — Целый день в дороге, потом театр и ресторан. Я встал в семь утра. Теперь час ночи. Неужели ты полагаешь, что в подобных обстоятельствах мне непременно захочется почесать языком? Кстати, разве я был когда-нибудь болтлив?

Паркер улыбнулся.

— Нет. Никогда не был. Это правда. Но ты действительно хочешь сейчас уйти?

— Ни за что на свете! Я ведь этого не говорил.

— Хорошо!

Мы стали спускаться. С Беном мы давно знали друг друга, вместе прошли войну, летали на британском бомбардировщике. Было время, когда нам казалось, что мы ближе, чем братья. Я чувствовал, что, хотя Паркер и улыбается, он озабочен.

— Сейчас допрошу дневного вахтера, а потом остальных, если он нам ничем не поможет. Но у меня такое ощущение, что он расскажет что-то новенькое.

В главном коридоре за сценой мы встретили сержанта Джонса.

— Этого вахтера уже привезли, шеф!

— Уильяма Галлинза?

— Точно, шеф! Он у себя в комнате. За ним присматривает полицейский: Малый весь трясется, жена в больнице. Только родила. Он там плачет, шеф. Вот я и шел к вам — не знаю, что с ним делать.

— Сейчас он перестанет плакать, — бросил Паркер и прибавил шагу.

Когда мы вошли в комнату, полицейский, который стоял над всхлипывавшим человеком, стремительно выпрямился, всем своим видом показывая, что не знает, как ему вести себя с этим странным типом, обхватившим голову руками. Инспектор жестом приказал полицейскому удалиться, а когда дверь за ним закрылась, наклонился к вахтеру и совершенно спокойно проговорил:

— Галлинз, вас вызвали сюда, чтобы допросить в связи с совершенным убийством. Если это сделали вы, у вас есть все основания оплакивать свою судьбу. Если же не вы, то вы только попусту крадете время у себя и у нас. После допроса я собираюсь отвезти вас на машине домой. Мужчине полагается быть дома с детьми, когда жена в больнице. И, прежде всего, будьте мужчиной!

Словно по мановению волшебной палочки, человек, сидевший на низеньком стуле, поднял голову и опустил руки. Лицо его было все в слезах, но не отчаяние, а беспредельное изумление отражалось на нем.

— Убийство?.. — прошептал он. — Господи, как это?.. Театр ведь не обокрали? Ведь не обокрали?..

— Нет! — твердо произнес Паркер и сел напротив него. — Театр не обокрали, хотя вы и уснули на работе. Когда за вами приехала полиция и отказалась о чем бы то ни было с вами разговаривать, вы посчитали, что случилось именно такое и вас привлекут к ответственности за халатное отношение к своим обязанностям или заподозрят в сговоре с грабителями. Ничего подобного, Галлинз! Между десятью и половиной одиннадцатого в своей гримерной убит актер Стивен Винси, и мы хотели бы услышать от вас как можно более обстоятельный рассказ о том, что вы делали вечером и на что обратили внимание.

— Мистер Винси убит?.. — пролепетал Галлинз. — Мистер Винси! А я был тут, за стенкой… О Боже… Вы сказали: между десятью и половиной одиннадцатого?

— Да. Я это сказал.

— Значит, она!

— Что еще за «она»? — подавшись вперед, быстро спросил инспектор.

— Эта… эта дама, которая пришла в четверть одиннадцатого, пробыла там несколько минут, а потом ушла.

— Итак, некая дама была здесь в это время?

— Да… мистер Винси предупредил, что она придет, и я ее пропустил. Она не первая, которую я так пропускал… Но она была постарше остальных… Всех остальных…

— Сколько ей могло быть лет?

— Может, сорок? А может, и больше? У этих состоятельных дам не разберешь. Так они хорошо ухожены, что порой выглядят моложе.

— Весьма справедливо. А как она была одета?

— Черное легкое пальто и маленькая шляпка, такая модная, полукруглая, серая… И, кажется, туфли на очень высоком каблуке… Но она сама небольшого роста.

— Узнали бы вы ее, если бы увидели еще раз?

— Пожалуй… пожалуй, да, господин инспектор.

— Ладно. А вас в ней ничего не поразило? Может, в одежде или в поведении?

— Она была вроде как немного смущена… Но я не обратил на нее внимания, она ведь не из театра, а посторонние часто робеют за кулисами, господин инспектор.

— Хорошо. Больше вы ничего о ней сказать не можете?

— Пожалуй, нет, господин инспектор… Ах, да! Одно только, да это, наверное, не имеет значения… У дам всегда к вечернему платью бывает такая маленькая сумочка из золотой парчи или серебряной нитки, а может, еще из чего, но непременно крохотная. Жена как-то обратила на это мое внимание, когда однажды сидела тут у меня, вот, говорит, какая это красивая жизнь, если можно в сумочке не носить ничего, кроме пудры, губной помады и носового платочка…

— Ясно. Права ваша жена, такая жизнь куда как удобнее. Ну, и что с этой дамой?

— Так вот, господин инспектор. У дамы была большая, вместительная сумка, совсем не такая, какая обычно бывает к вечернему платью. Держала она ее низко, из окошечка-то я и не заметил. Но я выглянул и посмотрел на эту даму, когда она поднималась по лестнице, тут и сумку заметил. Тоща я об этом и не подумал. А у нее, наверно, в ней был револьвер.

Паркер бросил долгий взгляд на меня, я тихо присвистнул.

— Мистер Винси был убит кинжалом… — тихо произнес инспектор.

— Так, наверное, там у нее этот кинжал и лежал, господин инспектор. Но мог ли я о таком подумать?

— Нет. Не могли. Правда, вы могли потом обойти театр, тогда не плакали бы сейчас и не мучила бы вас совесть… Есть у вас тут телефонная книга?

— Что? — переспросил Галлинз. — Да, господин инспектор! Есть, конечно! — он вскочил и протянул инспектору книгу. Паркер передал ее мне:

— Найди, будь добр, номер Чарльза Кресуэла.

Я кивнул и принялся листать справочник.

— Теперь ответьте-ка мне побыстрее, как вы провели этот вечер, от начала спектакля и до того момента, когда ваш коллега без пяти двенадцать разбудил вас.

— Слушаюсь! — Галлинз сел и задумался. — Значит, когда начался спектакль, все было как обычно, никто из посторонних не приходил. Потом, минут, наверное, через десять после начала, зашел ко мне костюмер мистера Винси, Оливер Раффин. Поговорили мы с ним немножко, он не спешил. Мистер Винси выпроводил его сразу после того, как Раффин помог ему надеть костюм, и приказал больше в гримерную носа не совать, у него, дескать, будет гостья. Велел Раффину предупредить меня, что к нему придет дама, и я ее должен пропустить, но он не знает, когда она придет, в антракте или после спектакля… Потом был антракт, Раффин все сидел у меня. Тут пришел рассыльный из цветочного магазина с корзиной роз для мистера Винси. Раффин все сидел у меня, он был нужен только после спектакля, помочь раздеться мистеру Дарси. Мистер Дарси выходит в этой пьесе в самом конце, но после скандала между мистером Винси и мисс Фарадей он стал приходить в театр перед спектаклем и сразу же переодеваться. У него, кстати, точно такой же костюм, как у мистера Винси, только он без маски играет, зато в шляпе, так что у Раффина с ним мало забот. В этих современных пьесах, как говорит Раффин, одно то хорошо, что костюмы шьют из чего попало, никаких там кружев или вышивок, какие раньше бывали. Словом, не надорвешься.

Паркер метнул взгляд на меня и раскрыл было рот, собираясь оборвать говорившего, но я отрицательно покачал головой. В руке я держал закрытую телефонную книгу, заложив пальцем нужную страницу. Не сказав ни слова, Паркер опять уставился на Галлинза.

— Ну, посидел у меня Раффин еще немного после антракта, потом пришла сестра моей жены, прямо с поезда, она приехала из Манчестера помочь по дому, жена ведь родила вчера, а я работаю по двенадцать часов в сутки, да тут еще днем… Ну, когда она пришла с чемоданом, Раффин сказал, что ему надо в гримерную мисс Фарадей, та сейчас на сцене, а он поболтает со Сьюзен.

— Кто такая Сьюзен?

— Костюмерша мисс Фарадей, жена Малкольма Сноу, он поднимает и опускает занавес, болтушка каких свет не видывал. Все в театре гадали, чем закончится скандал между мисс Фарадей и мистером Винси, ведь мисс Фарадей раньше, что называется, встречалась с мистером Дарси… Ну, Раффин пошел перекинуться словечком со Сьюзен, а меня оставил с сестрой. Потом спектакль кончился; он недолго идет, пьеса-то вроде даже одноактная, но мистер Дарси сделал в середине перерыв, чтобы можно было побольше этих стульев на сцену натаскать. С ними вечно морока, их непросто расставить в строго определенном порядке… Двести пятьдесят стульев надо вытащить на сцену во время антракта, тут так нагорбатишься, чтобы успеть… О чем это я? Ах да. Значит, после спектакля я отослал сестру домой на такси, хоть с деньгами у меня туговато, но ведь и детей боязно оставлять дома без присмотра. Одному десять, вроде он и потолковее, зато другому только четыре годика, а им самим надо спать укладываться и ужин приготовить. Ну, сестра села в такси и поехала. А я стал ждать, пока все выйдут. Почти все уже прошли, когда заглянула эта дама…. спросила, здесь ли мистер Винси. Я ответил, что здесь, и она пошла наверх. Больше никто, кажется, не выходил. Я сижу, глаза начинают слипаться, я же всю предыдущую ночь не спал, а утром пошел на работу. Помню, дама эта вышла, а я уж совсем носом клевал, запер за нею дверь, сижу у окошечка, ключ в руке, голову положил на локоть. Вот, думаю, вздремну капельку, а когда мистер Винси захочет выйти, он меня разбудит, я вскочу и открою ему. Ну, не успел я глаза закрыть, в дверь звонит Сомс. Так мне по крайней мере показалось, я ведь, наверное, часа полтора проспал, никак не меньше. Но после всех моих передряг и нервотрепки прошлой ночи я мог бы, думаю, проспать дней пять… Теперь-то у меня это прошло… — Галлинз сам немного удивился: — Теперь мне совсем спать не хочется.

— Ладно. Еще захочется, — проговорил Паркер. — Но сначала вам придется закончить свое повествование.

— Ну, это, пожалуй, и есть конец моего повествования, господин инспектор. Сомс позвонил, а я был такой дурной со сна, что совершенно позабыл о мистере Винси и о том, что надо еще сделать обход театра перед сменой. Впрочем, я знал, что Сомс это сразу же сделает, он ведь очень добросовестный человек. Да и кому могло прийти в голову, что именно в этот вечер в театре такое стрясется? Сомс, верно, понял, что я спал, но не удивился, все же знали, что у меня сын родился. По этому поводу даже немного деньжат ему на подарок собрали… Эго очень приятный театр, господин инспектор, и отношения тут на самом деле отличные и товарищеские. Люди тут не обращают внимания, кто технический сотрудник, а кто артист. Хорошая атмосфера, можно сказать, ну, и из нас никто не позволяет себе фамильярности, мы все понимаем, что режиссер или артист — это не вахтер. Но все друг с другом вежливы. Может, один только мистер Винси был… Да о покойнике не положено плохо говорить. Умер, и что бы кто против него ни имел, каждый должен простить ему теперь, ведь правда, господин инспектор?

— Несомненно, — кивнул Паркер. — Идите, Галлинз, домой и отоспитесь. Может, мне и удастся не сообщать директору Дэвидсону о том, что вы спали на работе, когда все это произошло. Но помните, в следующий раз у вас может быть куда больше неприятностей. Вам, отцу троих детей, побольше бы добросовестности.

— Благодарю вас, господин инспектор, — голос Галлинза предательски задрожал, — я же так страшно нервничал, что…

— Все в порядке. Ступайте…

— Спокойной ночи, господа…

— Спокойной ночи, спокойной ночи… — Паркер дал знак дежурному, который выпустил трясущегося, но робко улыбающегося Галлинза.

— Что теперь? — спросил я. — Едем к Чарльзу Кресуэлу, жениху Энн Додд?

— И я так думаю. — Паркер выглянул в коридор и отдал какие-то распоряжения. Спустя несколько минут мы уже сидели в машине, которая рванула с места и выскочила на длинную, прямую улицу, по обеим сторонам которой вытянулись высокие старые каменные дома. Потом мы куда-то свернули и, проехав две или три улицы поуже, оказались в пригородном районе, застроенном особняками. Вскоре машина остановилась перед утопающим в зелени домом, наполовину скрытом высокими деревьями сада. Калитка была заперта. Паркер вышел из машины и нажал на кнопку звонка. В доме было все еще темно. Инспектор позвонил еще раз, в окне на первом этаже зажегся свет. Потом где-то тихо скрипнула дверь.

— Кто там? — услышали мы хриплый, старческий голос.

— Дома ли мистер Чарльз Кресуэл? — громко спросил Паркер.

На дорожке, на которую падал свет из окна, появилась сутулая темная фигура в длинном халате.

— Кто вы такой?

Я заметил, что на втором этаже тоже засветилось окно.

— Полиция, — ответил Паркер, когда старик подошел поближе. — Мы хотели бы повидаться с мистером Чарльзом Кресуэлом, если он дома.

— Полиция… — Старик подошел еще ближе, разглядывая нас.

— Вот мое удостоверение. — Между прутьев железной решетки Паркер протянул ему маленькую темную карточку.

Старик взял ее в руки и, осветив фонариком, который достал из кармана халата, прочитал то, что на ней было написано.

— Так… — замялся он. — Почему полиция? — недоверчиво произнес он себе под нос. — Никогда еще тут не было ни одного полицейского…

Туг на дорожке снова послышались шаги, но более быстрые и решительные.

— Что там происходит, Джон? — спросил молодой мужской голос.

— Я инспектор Скотленд Ярда, — резко сказал Паркер, — и обращаю ваше внимание на то, что нахожусь в данный момент при исполнении своих служебных обязанностей. Мне нужно видеть Чарльза Кресуэла, если он дома. Если его нет, прошу нам сказать…

— Это я, — прервал Паркера молодой человек и подошел к нам. — Открой, Джон.

Старик полез за ключом и открыл калитку. Проходя мимо, Паркер забрал у старика свое удостоверение.

— Простите, что мы вынуждены побеспокоить вас в этот ночной час, — вежливо обратился к Кресуэлу Паркер, — но произошло весьма драматическое событие, и мы предполагаем, что вы могли бы сообщить нам кое-что об этом.

— Я?! — Чарльз Кресуэл рассмеялся. — Боюсь, тут какая-то ошибка. Но раз уж вы, господа, при исполнении своих служебных обязанностей, мне не остается ничего иного, как… — Он отступил на шаг в сторону и жестом пригласил нас следовать к дому.

Паркер двинулся первым, хозяин рядом, я шел за ними по мрачному саду. Загадка никак не поддавалась. Да, теперь это, пожалуй, уже не имело ни малейшего значения… Но в ту же минуту я понял, что не давало мне покоя с тех пор, как я переступил порог гримерной убитого.

Кресуэл, войдя в дверь первым, зажег в холле свет, молча указал на дверь справа. За ней небольшая комната, нечто среднее между кабинетом и библиотекой. На стене висел красивый маленький гобелен.

— Льеж? — спросил я машинально.

— Да! — Чарльз Кресуэл с интересом взглянул на меня. — У вас довольно оригинальные для полицейского пристрастия.

Я собрался было объяснить причины своего присутствия в этом доме, но Паркер остановил меня жестом. Все сели.

— Слушаю вас, — начал Кресуэл. — Я действительно искренне изумлен вашим визитом, господа… У меня никогда еще не было встреч с…

— Были, — вежливо прервал его Паркер, — насколько я припоминаю, три года назад я беседовал с вами о Клоде Клейвиридже, вашем друге, который впутался в кое-какие… гм… дела. Я ведь, кажется, не ошибаюсь?

— Так это вы! — смущенно рассмеялся Кресуэл. — Мне сразу показалось, что я вас откуда-то знаю! Но я и не предполагал, что… Да, в самом деле, вы беседовали со мной три года назад о бедном Клоде.

— Вот именно. Но сегодня я хотел бы попросить вас, чтобы вы нам рассказали, как вы провели прошедший день и вечер, вот до этой самой минуты.

— Я?.

— Да. Есть кое-какие предположения, что, совершенно о том не догадываясь, вы стали чуть ли не свидетелем убийства и, во всяком случае, в состоянии многое прояснить, если сообщите, что вы делали сегодня днем и вечером. Ничего не хочу вам подсказывать, дабы вы не чувствовали себя ничем связанным.

— Мне все это представляется совершенно невероятным… — сказал Кресуэл, — ведь с обеда и до вечера… — Он пожал плечами. — Не стали бы вы, однако, будить меня среди ночи, чтобы разыграть, правда же? Тогда я вам расскажу все, что произошло. А не произошло ничего… В четыре я поехал к моей невесте, Энн Додд, и пробыл у нее до без четверти восемь. Скоро наша свадьба, и мы обсуждали обычную в таких случаях тему: маршрут свадебного путешествия. Мы хотим выбраться из Англии на несколько месяцев и прокатиться вокруг света. Но, как вы знаете, делать это можно по-разному. Словом, мы очень мило провели время, просмотрев гору красочных проспектов, которые я прихватил с собой, и весьма жарко споря. Затем вместе с миссис Анжеликой Додд, матерью моей невесты, посидели за своего рода поздним чаем. Муж миссис Додд серьезно болен, его с нами не было. Он спустился только к кофе, который мы пили перед самым отъездом в театр. Отправились мы на «Стулья» Ионеско. После спектакля я отвез Энн домой, а сам вернулся прямо сюда. Мне расхотелось теперь бывать одному в ночных ресторанах, а моя невеста не всегда может пойти со мной из-за болезни отца… Вернулся домой, поужинал, помылся и лег спать. Разбудили меня голоса в саду. Вот и все.

— Весьма вам благодарен. — Паркер встал. — Еще только один маленький вопрос: в театре вы были вдвоем с невестой?

— Нет, — Кресуэл поднял брови, — с нами была и ее мать.

— Но вы только что употребили выражение «я отвез Энн домой». Его надо понимать так, что вы отвезли домой также и свою будущую тещу?

— Нет. После спектакля миссис Додд попрощалась с нами, сказав, что у нее по соседству есть еще какие-то дела и она вернется на такси. Так что мы поехали одни.

— Еще раз благодарю вас и приношу самые искренние извинения за то, что мы подняли вас среди ночи с постели. — Партер улыбнулся. — У меня такое впечатление, что вы очень помогли мне, хотя, разумеется, я еще в этом не уверен. Всего хорошего, мистер Кресуэл!

И он вышел, оставив молодого хозяина в полном недоумении. Я, не проронив ни слова, выскользнул вслед за Беном.

Мы вышли за калитку, Паркер остановился у машины, оперся рукой на крыло.

— Что бы ты сейчас сделал на моем месте? — спросил он.

— Если бы я был на твоем месте, я вернулся бы в театр, чтобы узнать о том, каковы результаты вскрытия, снятия отпечатков пальцев и прежде всего, что за листок держит в руке Винси. Кроме того, остается еще один вопрос, на который мне хотелось бы получить ответ, но я пока, впрочем, воздержусь от него.

— А что бы ты сделал потом?

— Потом я бы отправился к миссис Анжелике Додд и спросил ее, что она делала после окончания спектакля «Стулья», с момента, когда простилась с дочерью и будущим зятем, до возвращения домой.

— Да, ты прав. На своем месте я сделаю то же самое. — Паркер невесело усмехнулся и мы сели в машину. Едва тронулись, он заговорил, обращаясь не то к себе самому, не то и ко мне тоже:

— Мы знаем, что в 10.15 в гримерную Винси вошла некая дама. Пока врач именно этот момент — приблизительно этот — считает наиболее поздним вероятным временем смерти, хотя что-то ему тут и не нравится, говорит, слишком уж поздно. Но факты свидетельствуют о другом. Медицинская наука не может работать с точностью хронометра. Спектакль начался в восемь, в девять антракт, который продолжался примерно до четверти десятого, затем Винси снова вышел на сцену. В десять спектакль закончился. Знаю, потому что сам посмотрел на часы. За сколько минут перед финалом Винси мог уйти со сцены?

— Думаю, минут за семь-восемь, — отозвался я.

— Вот так-то! Стало быть, примерно в 9.52 он еще на виду. Какое-то время нужно, чтобы дойти до гримерной. В дверях его не убили. Он должен был сперва прилечь и взять в руки листок, на который мы вскоре поглядим. Все вместе могло занять четыре-пять минут. Значит, он еще жил в 9.56. Никакой врач в мире не убедит меня в том, что спустя несколько часов после смерти он в состоянии установить ее время с точностью большей, чем плюс-минус полчаса. Иначе говоря, Винси мог умереть даже в 10.25. Тут все сходится.

— Абсолютно, — согласился я.

— То-то и оно. Абсолютно! К тому же у миссис Додд была эта странная сумочка. На нее обратила внимание мисс Бэкон. К счастью, женщины таких вещей не пропускают. Кресуэл не отвозил ее домой. Бог ты мой, какие же такие дела могли у нее быть в тех краях, кроме визита к Винси? Она подождала, пока выйдут актеры и служащие, и через четверть часа вошла. Винси ее ждал…

— А она его убила… — подхватил я. — Если ко всему этому ты еще присовокупишь тот факт, что Винси с неделю трезвонил об ожидающем его огромном богатстве, а затем и другой факт, что дочь миссис Додд унаследовала двадцать пять миллионов, то вполне можешь прийти к еще одному выводу.

— А я уже к нему пришел, мой дорогой. Скорее всего Винси шантажировал миссис Додд. На чем строился шантаж, я пока не знаю. А может, Он был ее любовником? — предположил Бен.

— Такое тоже не исключается… Он мог быть и любовником ее дочери, которая, выходя замуж, захотела выкупить у него свои любовные письма. Миллионерша в состоянии хорошо заплатить за подобного рода компрометирующие документы, куда больше, чем скромная дочь археолога, каковой она была еще несколько дней назад. Она могла попросить мать уладить дело…

— И такое вероятно. Пожалуй, даже скорее, чем первое. А может, и еще что-то сюда впутано, но я убежден, что не ошибаюсь, рассуждая таким образом. А могло это быть так: она вошла и, сообразив, что подворачивается удобный случай, избавилась от шантажиста, потом убежала.

— И это возможно… Хотя меня поражает ее глупость. Войти в пустой театр, спросить вахтера о мистере Винси, столкнуться с этим вахтером лицом к лицу в ярко освещенном помещении, а затем убить? Судя по всему, миссис Додд верила больше в глупость полиции, чем в свою собственную. Наивная женщина, убедившая сама себя в том, что, придя после спектакля, на котором ее странную сумочку наверняка кроме нас видело множество ее знакомых, можно убить этого типа и раствориться в лондонском тумане, какового, кстати, сегодня и в помине нет. Но, кто знает, может, все именно так и было?

— Ты в этом сомневаешься? — спросил Паркер.

— Да. Сомневаюсь.

— У тебя есть какие-нибудь еще версии? Ведь после миссис Додд никто больше в театр не входил и никто из него не выходил. Если это сделала не она, то после нее мог это сделать только вахтер, Уильям Галлинз, которого можно заподозрить в чем угодно, но уж не в том, что спустя двадцать четыре часа после рождения третьего ребенка он решил поиграть в убийцу.

— Видси мог быть уже мертв, когда вошла миссис Додд, — прошептал я.

— Так почему же она не подняла шум? Обнаруживает труп и, никому не говоря ни слова, выходит вон? С чего бы это, скажи ради Бога?

— Если дело обстоит так, как ты предположил сначала, и Винси шантажировал ее или дочку, то, думаю, вид его тела со всаженным в грудь по самую рукоятку кинжалом вызвал у нее по меньшей мере чувство облегчения. Она могла задержаться еще на несколько минут, ища эти письма или еще что-то, что он должен был ей вернуть в обмен на то, что она принесла в набитой до отказа сумочке. А потом ушла, мечтая о том, чтобы никто никогда ее не нашел. Но, естественно, она могла его и убить… Хотя… Да… В сущности, ты прав. Думаю, она там была. Надо поскорее к ней поехать. Все это так. Но мне кажется, убила не она, правда, присягнуть в этом я не мог бы.

— А ты пошел бы на пари?

— Да. Я бы держал пари, что не она убила, причем поставил бы солидную сумму. В этом случае я бросаю на чашу весов только мое убеждение и, как я тебе уже говорил, одну связанную с обстоятельствами дела подробность.

— Жаль, что я всего лишь скромный инспектор полиции… — проговорил Паркер. — Мне кажется, я мог бы сегодня неплохо заработать, пойдя с тобою на спор. Ты автор детективов и полагаешь, что люди, убивая, всегда поступают абсолютно логично. В жизни не так: и само ожидание момента преступления, и сам факт его совершения связаны с огромным нервным напряжением, вот почему убийца, как правило, действует нерационально, оставляя следы, которые мог бы и не оставить… Убийцы в принципе не гении. Преступления совершают не гении, а рядовые гнусные люди…

— Боюсь, этот убийца интеллигентнее, чем ты думаешь.

— В самом деле?

В свете проносившихся мимо уличных фонарей я почувствовал на себе пристальный взгляд инспектора.

— А у тебя есть еще какие-нибудь версии? — спросил Паркер.

— Пока, к сожалению, у меня их две… — ответил я. — Версия «А» и версия «Б».

— Миссис Додд — она «А» или «Б»?

— Миссис Додд — «в», причем маленькое «в», не прописное. Вся трудность в том, что некоторые мои наблюдения подходят для «А», а некоторые — для «Б». Но наблюдений этих все еще слишком мало. Полагаю, решающим может стать одно… обыск в гримерной Винси.

— Что ты надеешься там найти?

— Речь о том, чего я надеюсь там не найти, — я задумчиво потер рукой лоб. — Но пока мы знаем еще слишком мало. Я немножечко витаю в облаках. Ты прав. Вернемся в театр, узнаем то, что должны узнать от врача и эксперта, придем к каким-то выводам, обыскав гримерную и прочитав бумажку, которую Винси держал в руке. А потом посмотрим, фантазирую я как автор детективов или же я прав.

— Ты меня поражаешь… — в голосе Паркера уверенности было куда меньше, чем в тот момент, когда он начинал свой монолог в машине. Мы остановились перед уже знакомой лестницей, ведущей к дверям бокового входа в Камерный театр.

Сержант Джонс сидел на складном стульчике в коридоре перед гримерной убитого и дымил сигаретой.

— Что нового? — спросил Паркер.

— Уже есть отпечатки пальцев, шеф. То есть их нет. На дверной ручке — только старого вахтера, который вошел в артистическую в двенадцать… Сомса. В самой гримерной отпечатки пальцев покойного и другие, которые оказались отпечатками пальцев костюмера Раффина. Я привел его сюда, шеф, чтобы снять отпечатки пальцев. И задержал, подумав, что, может, вы захотите с ним побеседовать. На орудии преступления следов никаких. Убийца был в перчатках.

— Хорошо! — проворчал Паркер. Он вернулся к вахтеру и позвонил врачу.

— Слушаю! — отозвался тот. — Исследую его второй раз. Позвоню через полчаса. Когда, вы говорите, самое раннее он мог умереть?

— В 9.56 вечера.

— В таком случае или я никудышный врач, или вы никудышный сыщик, или мои химические препараты никудышные.

— А, по-вашему, когда он умер?

— Скажу вам через полчаса! — трубку на том конце провода положили.

— Черт возьми, — пробормотал Паркер.

В артистической Стивена Винси по-прежнему горели все лампы. Я первым делом посмотрел на кушетку у стены. Она была пуста. Труп увезли. Стивен Винси никогда больше не вернется сюда и не сядет к зеркалу, чтобы взять в руки коробочку с гримом…

— О, Господи! — вздохнул инспектор и подошел к двери. — А что с бумажкой, которую он держал в руке?

— Эго была не бумажка… — Джонс развел руками. — Это был белый конверт, совершенно пустой и ненадписанный.

— На нем никаких отпечатков?

— Только его пальцы.

— Замечательно… — бросил Паркер и, закрыв дверь, подошел ко мне. Я стоял перед открытым ящиком туалетного столика. Там были комочки грима в простой деревянной коробочке, заячья лапка вся в пудре, записочки, полученные в день премьеры, подписанные женскими именами, которые Паркер отложил в сторону. Затем проспекты фирм «Мерседес-Бенц» и «Кадиллак», а кроме того, куча фотографий Стивена Винси, на которых сам он заранее поставил свои автографы. Подпись была несколько манерной, в стиле, бытовавшем лет двадцать назад. Немного денег: двенадцать фунтов бумажками и мелочь, оплаченный счет за телефон. Плохонькая фигурка Будды с круглым животиком, наверное, какой-нибудь старый талисман, неожиданный здесь снимок взрыва атомной бомбы на атолле Бикини, ключи: от английского замка, обычный, и маленький, от почтового ящика…

— Пошлю-ка я людей в его квартиру… — пробормотал Паркер. — Если, разумеется, миссис Додд не признается.

А если признается? — я стоял перед большим шкафом, который он только что открыл. — Думаю, она даже наверняка признается…

— Да. Тогда и следствие продолжать не нужно, разве что ради сбора доказательств вины. Но квартира Винси может еще несколько часов подождать. У нас есть дела поважнее.

Он подошел ко мне, и мы вместе принялись проверять карманы одежды покойного. Тут были лишь всякие мелочи, ничего не значащие, и вырванный из блокнота листок, на котором рукой Винси выписана длинная колонка цифр:

Эта последняя сумма была несколько раз подчеркнута красным карандашом. Паркер поднял голову и посмотрел на меня.

— Ты видел когда-нибудь такое? Преспокойненько, на листочке он подсчитал, во сколько ему обойдется киностудия! Полмиллиона фунтов! Пустячок!

— Думаю, у него были к этому некоторые основания… — сказал я, осматриваясь по сторонам. Нагнувшись, я заглянул в шкаф, в котором стояло несколько пар ботинок.

Паркер, продолжая держать в руке листок с расчетами Винси, с любопытством наблюдал за мной. Я улегся на пол и заглянул под шкаф.

— Так я и думал!

— Что ты ищешь? — спросил Бен.

— Сейчас уже ничего. Мне кажется, я знаю все. Но, естественно, это может оказаться совершеннейшей чепухой, и ты не обращай на меня внимания. Ты взял меня с собой, поскольку думал, что я тебе пригожусь. Я буду стараться оспаривать все твои подозрения, если ты сочтешь это уместным. Но пока мы еще бродим в тумане. С того момента, как мы сюда приехали, прошло немногим более ста минут. Никто не требует от тебя схватить неведомого убийцу за столь короткое время. У нас еще почти ничего нет. И еще не допросили персонал. Мы не были у миссис Додд. Может, она просто пошла к портнихе, а в сумочке у нее был отрез на платье. Портниха и ее пятеро барышень в состоянии засвидетельствовать ей такое железное алиби, что его не пробьет вся твоя убежденность. А кроме того, в конце концов это могла быть совершенно другая дама. Тогда все придется начинать сначала. Мы мало что знаем об орудии преступления. Полагаю, следует допросить костюмера. Если кинжал принадлежит Винси, костюмер непременно должен был хотя бы раз его видеть. Впрочем, мог не видеть, если вчера Винси принес его в первый раз. Но в таком случае, откуда убийца мог взять кинжал? Почему Винси лежал, когда получил удар? И еще один вопрос, на который, мне представляется, необходимо ответить и о котором, я уже говорил тебе, не хочу сейчас распространяться, чтобы мы еще больше не запутались. Что же до миссис Додд, то у меня есть своя личная, на первый взгляд, глупенькая концепция, суть которой в том, что она не могла убить. Но, разумеется, и могла. Это не совсем исключено…

— Так… — Паркер кивнул, подошел к столику и положил на него листок с расчетами покойного. На столике уже лежал завернутый в белую полотняную тряпочку кинжал, а рядом с ним пустой, смятый конверт, белый и ни о чем не говорящий. — Да. Да. Так и я думаю… — он показал мне свой блокнот. На последней его страничке крупным почерком были выведены две короткие фразы:

— Разумеется! — Я кивнул. — Это прежде всего. К тому же нам не надо забывать о том, что говорил директор Дэвидсон. Винси в театре ненавидели. Он ударил по лицу паренька, который потом хотел долбануть его топориком пожарного. Он бросил приятельницу, которую перед тем отбил у приятеля. Он устроил ей безобразный скандал. Он оскорблял костюмера. А сколького мы еще не знаем?

— В конце концов мы узнаем все, — Паркер подошел к двери. — Джонс!

— Я, шеф!

— Давай сюда этого костюмера — Раффина!

— Слушаюсь, шеф!

Паркер подошел к туалетному столику, сел и задумчиво уставился на пустую кушетку, рядом с которой стояла корзина красных роз, все еще наполнявших комнату нежным сладковатым ароматом, немного напоминавшим запах крови.

Костюмер Оливер Раффин был крохотным человечком с лицом, которое я про себя назвал мордочкой напуганной мыши. Входя в артистическую, Раффин зажмурился, потом все-таки заставил себя открыть глаза.

— Садитесь, — предложил ему Паркер и показал на маленький стульчик.

Я стоял, прислонившись к закрытой двери. Инспектор принялся не спеша мерить комнату широкими шагами. Неожиданно он остановился. Подошел к гримерному столику и развернул белую тряпку.

— Вам это знакомо? — спросил Паркер, нагнувшись к сидевшему и прямо глядя ему в глаза.

— Знаю ли я это? — Раффин посмотрел на кинжал, губы у него задрожали. — Значит, этим убили… убили мистера Винси?

— Не задавайте вопросов мне, а сами отвечайте на мои вопросы, — спокойно сказал Паркер. — Так мы скорее покончим с вашим допросом. Я спросил, знаете ли вы этот предмет?

— Да… д-да. Это кинжал мистера Винси. Он всегда лежал у него в ящике туалетного столика… вон там… — Раффин боязливо протянул руку к столику перед огромным зеркалом.

— Когда вы его видели в последний раз?

— Когда?.. Вчера, когда наводил порядок в артистической. Я всегда после спектакля прячу коробочку с гримом в ящик стола, вот и увидел.

— Это точно?

— Точно, господин инспектор. Это же такой необычный кинжал, что его трудно спутать с другим. На нем написано: «Помни, у тебя есть друг»… Боже мой! — он снова прикрыл глаза.

— Не говорил ли мистер Винси вам, а может, кому-нибудь еще в вашем присутствии, откуда он у него?

— Нет, господин инспектор. Хотя однажды при мне он сказал мисс Фарадей, что это подарок школьного друга. Он считал кинжал талисманом, который приносит ему счастье, он, наверное, и подумать не мог, что…

— Конечно, не мог. Расскажите нам теперь, Раффин, что вы делали вчера — с той самой минуты, как вошли в театр, и до той, когда из него ушли.

— То, что и всегда, господин инспектор… Ну, не совсем то, что всегда, все немного по-другому получилось. Обычно я прихожу раньше артистов и проверяю, все ли почищено и поглажено. В «Стульях» я обслуживаю мистера Винси и мистера Дарси, так как оба они во время спектакля не переодеваются, а мистер Дарси выходит на сцену лишь на минуту в самом финале. У них одинаковые костюмы, очень простые, и с ними нет особых хлопот. Ботинки тоже чистить не надо, оба ходят в таких чудных шлепанцах. Режиссер хотел, чтобы костюм был как бы чем-то средним между военным мундиром и нищенским одеянием… — Раффин пожал плечами. — Но публике такое нравится… — не без удивления заметил он. Потом, словно вспомнив, что хочет от него инспектор, быстро добавил: — Ну, пришел я и первым делом все разложил в гримерной мистера Винси, а потом отправился в артистическую мистера Дарси и тоже все приготовил. Затем заглянул к Сьюзен Сноу, она костюмерша у мисс Фарадей. Мисс Фарадей уже пришла, актрисы, это известно, всегда приходят раньше актеров. У них, наверное, больше забот с прической. Ну, я к ней не входил, мы со Сьюзен поболтали немного в коридоре, и я пошел к Галлинзу, мы поговорили о футбольном тотализаторе. Выиграть хочется, а угадать очень трудно, господин инспектор. Галлинзу тоже хотелось обязательно выиграть, ведь у него уже третий ребенок родился. Кстати, у нас весь театр играет, а вчера как раз была пятница, последний день делать ставки… Ну, сидел я там и ждал мистера Винси и мистера Дарси. Первым пришел мистер Виней, я поднялся за ним в артистическую и помог ему одеться. Потом он велел мне пойти к Галлинзу и предупредить его, что ждет одну даму, которая придет или в антракте, или после спектакля. Вот тут он мне и сказал, что я ему больше не понадоблюсь и в его артистическую могу больше не заходить. Я только спросил, как быть с маской. Ее после каждого спектакля нужно промывать спиртом. Артист потеет в такой нейлоновой маске, и ее сразу после спектакля необходимо промыть, иначе пот засохнет и маска станет шершавой… Но мистер Винси сказал, что… — Раффин осекся, заметив, что инспектор на него не смотрит.

Паркер повернулся ко мне, я же улыбаясь продолжал, не меняя позы, стоять у двери. Инспектор поморщился, досадуя по поводу собственной ненаблюдательности:

— Это тот самый вопрос, на который ты хочешь найти ответ? — тихо спросил Паркер.

Не переставая улыбаться, я молча кивнул. Паркер повернулся к Раффину:

— Продолжайте.

— Ну, я спросил мистера Винси, надо ли мне прийти после спектакля за маской, чтобы промыть ее, но мистер Винси сказал, что сам промоет, а я чтобы и не думал путаться у него под ногами. Кончил я, значит, одевать мистера Винси и, когда он вышел на сцену, отправился в артистическую мистера Дарси, который только что появился в театре. С мистером Дарси у меня тоже мало работы, раздевается и одевается он всегда сам. Стыдлив, как женщина. Никогда не разрешает мне при этом присутствовать. Так что я только щеточкой его почистил. Сказал, что все время буду у него, так как мистер Винси хочет остаться один, ждет гостя. Но он сказал, что ему я тоже не нужен, поэтому я положил на столик шляпу, поскольку мистер Дарси выходит в такой огромной, черной шляпе, он играет Оратора, который ничего не говорит. Ну, я и вышел. Спектакль уже начался. Я заглянул к Сьюзен, и мы немного поговорили о скандале между мистером Винси и мисс Фарадей, когда наш молодой помреж хотел ударить его топориком. Он мог его тогда убить… Впрочем, от судьбы никуда не денешься.

— А что вы делали потом?

— Пошел к Галлинзу в его комнатку и просидел там до антракта и весь антракт, так как мистер Винси запретил мне показываться на глаза, а мистеру Дарси еще рано было выходить на сцену.

— Во время антракта кто-нибудь приходил в театр?

— Никто не приходил, господин инспектор, только рассыльный принес цветы для мистера Винси, я показал ему артистическую Винси и вернулся к себе. Мы потолковали о том о сем, потом пришла сестра Галлинза, которая приехала к нему из Манчестера, чтобы в отсутствие его жены присмотреть за детьми. Тогда я вышел, подумал, надо же родственникам поговорить. Направился в артистическую мистера Дарси, но его еще не было. Он любит смотреть спектакль из-за кулис, вот и ушел пораньше на сцену. Тогда я заглянул к Сьюзен Сноу, которую всю трясло, потому что мистер Винси опять не сдержался и, когда мисс Фарадей случайно испачкала на сцене ему костюм гримом, выдал ей прямо во время спектакля, мол, «это ни в какие ворота…» или что-то в том же духе. Мисс Фарадей теперь и мелочи достаточно, комок нервов, вот она и вернулась в уборную вся в слезах. Мистер Дарси ее провожал, она еле на ногах держалась, они со Сьюзен успокаивали ее. Он вроде очень ругал мистера Винси. Мы, значит, поговорили со Сьюзен о том, как в течение всего антракта она сидела с мисс Фарадей, а затем проводила ее до сцены. Ну, а потом спектакль кончился, и мистер Винси не вышел раскланиваться. Всех это очень рассердило, но никто и слова не сказал, в конце концов, это его дело. Мы со Сьюзен стояли около артистической, а когда мистер Дарси пришел со сцены вместе с мисс Фарадей, я подождал в коридоре, пока меня позовут, сложил его театральный костюм, щеткой почистил пиджак на нем и подал пальто. Мистер Дарси после этого спектакля разгримировывается немного дольше, чем мисс Фарадей, он играет без маски и грим накладывает на все лицо. Когда он разгримировался, я тоже был готов. Он умылся и постучал к мисс Фарадей. Мисс Фарадей была уже одета, они вышли вместе, а я еще подождал в коридоре, там же был муж Сьюзен, Малькольм Сноу, он у нас поднимает занавес. С ним еще Джон Найт, суфлер. Потом, вчетвером, мы вышли из театра и двинулись к ночному тотализатору, так как Сьюзен тоже свято верит, что судьба в конце концов улыбнется ей, вот и играют они с мужем по отдельности.

— Из наших слов следует, что ни после спектакля, ни в антракте вы и минуты не оставались в одиночестве? — уточнил Паркер.

Раффин задумался.

— Выходит, так, господин инспектор. Ни минуты. Так уж получилось.

— Хорошо. А теперь дайте мне маску мистера Винси.

— Сейчас, господин инспектор, — Раффин встал и подошел к шкафу. Открыл его и, даже не глядя, протянул руку. Пошарил немного в шкафу, потом сунул туда голову.

— Наверное, мистер Винси положил ее куда-нибудь в другое место. — Он посмотрел по сторонам. Подошел к туалетному столику, выдвинул ящик, постоял в растерянности. Наклонился.

— Ни под шкафом, ни под кушеткой ее нет… — сказал я.

— Так где же она может быть? — спросил Раффин.

Паркер хотел что-то сказать.

— Это не имеет значения, — вмешался я. Паркер удивленно посмотрел на меня, я незаметно покачал головой.

— Вы свободны пока… — отворачиваясь сказал Паркер. — Можете идти домой. Помните, до завтрашнего утра нельзя никому рассказывать о том, что здесь произошло. Понимаете?

— Да, господин инспектор. Разумеется, господин инспектор. Спокойной ночи, господа.

Раффин бочком двинулся к двери и исчез за ней.

— Бога ради, Джо. Я ведь веду себя по отношению к тебе лояльно. Я не подумал об исчезновении маски. Ты же с самого начала знал об этом. Но должно же это что-нибудь значить? Где она? Почему ты не хотел, чтобы я продолжил его допрос? В конце концов маска может оказаться очень важна для следствия. Если она была на Винси, когда он сюда входил, а потом, кроме убийцы, в артистической никого не было, маску мог забрать только убийца. Зачем? И еще, зачем тебе надо было, чтобы я прервал допрос? Я верю тебе, Джо, ты еще никогда не оставлял меня в дураках. Но я же все-таки чиновник, отвечающий за ведение следствия. Я пока еще мало знаю, это правда. Такое впечатление, что у тебя что-то на уме. Хочу верить, что так. В любом случае важно одно: схватить убийцу и передать его в руки правосудия. У меня нет никаких честолюбивых мотивов, если говорить о сотрудничестве с тобой, но…

— Но я всего-навсего скромный наблюдатель, ищущий темы для своих книг. Это ты арестуешь убийцу. Ты знаменитость в своем деле, не мне же ты своей славой обязан. Это наша с тобой общая игра, Бен. Только мы вдвоем и знаем об этом. Но на сей раз, как мне кажется, я увидел правду раньше тебя. Разреши мне еще час или два не делиться этим с тобой. Ты ведь и сам в состоянии напасть на след, а кроме того, я могу ошибаться. Мне становится плохо от одной только мысли, что я ошибаюсь. Правда чересчур фантастична, чтобы могла быть правдой. Но в то же самое время…

— В то же самое время?

— В то же самое время я вижу две версии: «А» и «Б». Эта маска подходит к версии «А», но в пользу версии «Б» тоже есть несколько доводов, которые необъяснимы, если верна версия «А». Кстати, сию минуту я знаю, кто убийца «А», но не имею ни малейшего представления о том, кто убийца «Б». Редко такое бывает, что следы ведут в две противоположные стороны.

— И миссис Додд по-прежнему ни «А», ни «Б»?

— Ни «А», ни «Б», — вздохнул я. — Но ничуть не удивлюсь, если в конце концов выяснится, что убила Винси именно она. Во всем этом деле есть какая-то чертовщина, отчего мороз по спине продирает. Порой мне даже кажется, что факты начинают беспорядочно кружить у меня в голове.

Паркер нетерпеливо побарабанил пальцами по столику.

— Ну хорошо! Не хочешь, не говори об этих твоих фактах. Так или иначе, но ты знаешь их не больше, чем я, мы ведь с тобой не расставались. Хотелось бы верить, что небеса помогают тебе и ты отыскал дорогу в этом лабиринте. Но мне надо ехать к миссис Додд.

— Вне всякого сомнения! — решительно поддержал его я. — Думаю, это очень важно для дела.

— Если окажется, что убила этого типа она, а здравый смысл заставляет подозревать ее, и только ее, хотя ты и нашел для нее какое-то, неведомое мне алиби… тебе придется поставить мне бутылку хорошего вина. Сегодняшняя ночь в твоей компании стоит мне немалых нервов… — Паркер вдруг смолк. — А что с этой маской? — как бы нехотя спросил он.

— Я знаю, где эта маска… Ее, разумеется, взял убийца «А». Убийце «Б» она была бы совершенно ни к чему.

— Ты знаешь, где она?!

— Ну, я не был там, где она лежит, но могу голову дать на отсечение, что найду ее, как только захочу. Если не найду, можешь назвать меня ослом, а потом прогнать домой и велеть проспаться.

— А не пора ли мне это сделать? — огрызнулся Паркер. — Знаю, есть у тебя что-то на уме… Не хочешь ли ты прямо сейчас проводить меня туда, где лежит маска?

— Зачем? Пусть лежит. Думаю, нам сейчас следовало бы поехать туда, куда уже полчаса зовет нас чувство долга — к Анжелике Додд.

— Наконец-то я слышу разумные слова, — буркнул Паркер и направился к двери.

Комната, в которой мы сидели, поджидая Анжелику Додд, была невелика, но обставлена с безупречным вкусом. Когда слегка перепуганная и заспанная горничная прикрыла за нами дверь, Паркер взглянул на часы.

— Два, — процедил он. — Паршивое время для визитов к невиновным людям. Уже хотя бы по одной этой причине миссис Додд обязана оказаться убийцей.

— Чтобы позволить полиции не нарушать светских приличий. Да. Это причина.

— Боюсь, у нее была еще парочка других… — пробормотал, понизив голос, Паркер. — Теперь вот, наверное, одеваться будет полчаса…

Не успел он договорить, как дверь отворилась и вошла миссис Додд. Она была в скромном темном платье, в чулках и туфлях на высоком каблуке, и прическа ее свидетельствовала о том, что она еще не ложилась. Я ничуть не удивился этому.

— Чему обязана, господа? — спросила она, еще раз взглянув на визитную карточку инспектора, которую держала перед собой. Затем резко вскинула голову. — Пожалуйста, присаживайтесь.

Она хорошо владела собой, хотя от нашего взгляда не укрылось, что держится она с некоторым напряжением. Анжелика Додд села первой и изящно указала нам на стулья.

Паркер тяжело опустился на стул и помолчал, разглядывая стол, на котором стояли две керамические пепельницы.

— Дело выглядит таким образом, — неожиданно начал Паркер, подняв на хозяйку глаза, — что целая цепочка улик указывает… — Он осекся, потом вздохнул и продолжал: — Хочу быть с вами совершенно откровенным. Несколько часов назад в своей артистической гримерной был убит актер Стивен Винси. Есть улики, свидетельствующие, что человек, который мог совершить убийство, находится в этом доме. Мне хотелось бы, чтобы вы откровенно рассказали обо всем, что вы можете на сей счет сообщить.

Анжелика Додд, не мигая, смотрела на инспектора. Мне показалось, что, когда Паркер назвал фамилию Винси, дыхание у нее перехватило.

— И это все, с чем вы пришли ко мне? — спросила она.

— Нет. Не все. Женщина, наружность которой и одежда, но описанию, сходны с вашей наружностью и туалетом, посетила Винси в его артистической примерно в то самое время, когда произошло убийство. Ее хорошо запомнил вахтер, и он берется опознать ее на очной ставке. Кроме того, мы знаем, что в этот вечер вы были на представлении «Стульев», а затем попрощались с дочерью и ее женихом, сказав им, что у вас недалеко есть какое-то дело. Можете ли вы нам сказать, что это было за дело?

— Могу, — Анжелика Додд кивнула головой. — Мне надо было кое-что уладить в театре.

— Что именно?

— Мне надо было пройти в гримерную Стивена Винси, так как я хотела убить его.

После этого спокойно прозвучавшего ответа воцарилось молчание, которое пришлось нарушить мне.

— И вы его убили?

— Да. Разумеется. Ведь я туда за этим и пошла. Я давно ждала этой минуты.

Паркер поднял голову, и я поймал его быстрый, торжествующий взгляд.

— Значит, вы признаетесь в убийстве Стивена Винси вчера вечером, в его артистической гримерной, находящейся в здании Камерного театра? — инспектор перешел на официальный тон.

— Мне нечего сказать вам больше того, что вы, господа, услышали от меня.

Анжелика Додд встала, словно давая понять, что даму можно приговорить к смертной казни, но ее не следует ни о чем расспрашивать, если она того не желает.

— Минутку… — вмешался я. — И вы убили его кинжалом?

— Да… кинжалом с золотой рукояткой, на которой написано: «Помни, у тебя есть друг».

— А зачем вы его убили?

— Боюсь, господа, этого вы не узнаете никогда.

— Наоборот, — остановившись напротив Анжелики Додд, я спокойно посмотрел ей в лицо. — Я уже знаю, почему Стивен Винси шантажировал вас и вынудил вас прийти на представление «Стульев» для заключения некоей сделки. Вы согласились навестить его в антракте, чтобы передать драгоценности и деньги, которые он требовал от вас немедленно, угрожая в противном случае навредить вашей дочери. Потому-то вы и захватили с собой такую большую сумку. В маленькую, театральную, кроме бинокля и платочка, ничего не положишь. Ведь так это было, не правда ли?

Анжелика Додд изумленно, во все глаза смотрела на меня. Но не проронила ни слова.

— Впрочем, это было ясно с самого начала, — продолжил я. — Меня другое интересует: как вы успели прочитать надпись на кинжале?

— Я ее тысячу раз читала… — миссис Додд успокоилась. — Я этот кинжал отлично знаю.

— Вы его вытащили из ящика?

Она опять изумленно взглянула на меня, но тотчас же утвердительно кивнула головой.

— Да! Из ящика стола моего мужа.

— Что? — начал было Паркер, но я жестом прервал его.

— Вы можете показать нам, где вы взяли кинжал?

— Да… разумеется… Муж держал его вместе со множеством ненужных мелочей, которые есть у всякого мужчины. Он лежал здесь, в столе.

— Где именно?

Миссис Додд еще раз еле заметно пожала плечами, а потом подошла к столу и выдвинула средний ящик.

— Он лежал тут, на самом верху…

Она протянула руку и машинально последовала за ней взглядом. И вдруг замерла, словно окаменела. Потом пошатнулась. Паркер бросился к миссис Додд и успел поддержать ее.

— Обморок, кажется… — сказал он и заглянул в ящик стола. И тоже словно окаменел. Подойдя к ним, я удовлетворенно кивнул головой — на дне ящика лежал кинжал, как две капли воды похожий на тот, который всадили в грудь актера Стивена Винси.

Оглядевшись вокруг и увидев на столе графин, я налил воды и поднес стакан к губам миссис Додд, которая как раз открыла глаза. Отстранив руку поддерживавшего ее Паркера, она, пошатываясь, добрела до стула. Села и закрыла лицо руками. Плечи ее задрожали, она беззвучно заплакала.

Паркер бросил на меня взгляд поверх ее головы. В этом взгляде были такая растерянность и изумление, что я едва сдержал улыбку. Не обращая внимания на слезы миссис Додд, он, направился к выдвинутому ящику и достал из него кинжал. Паркер подошел ко мне.

— Точно такой же… — прошептал он.

И тут мы оба, как по команде, обернулись. В дверях стоял невысокий седеющий сухощавый мужчина в пижаме, поверх которой был наброшен халат.

— Что тут происходит? — спросил он спокойно. — Вы что — грабители?

— Совсем наоборот. — Паркер шагнул ему навстречу. — Я инспектор Скотленд Ярда, а это мой сотрудник. Мы приехали сюда в связи с убийством актера Стивена Винси.

— Что? Стивен убит? — Он схватился рукой за дверной косяк. Мне показалось, что сэр Томас Додд тоже упадет в обморок, как и его жена. Но он овладел собой. Выпрямился, вошел в комнату и прикрыл за собой двери. Только теперь, когда свет упал на его лицо, я заметил, как он бледен. Он, видимо, и в самом деле был тяжело болен — кожа землистого цвета, лихорадочный блеск в глазах. Анжелика Додд подняла голову, быстро вытерла слезы и встала.

— Зачем ты поднялся, Том? Ты же знаешь, что тебе нельзя! — Она бросилась к нему и, взяв под руку, повела к стулу. Но сэр Томас высвободил руку и сел сам, улыбнувшись жене.

— Ты ведь понимаешь, что это не имеет ровно никакого значения, — ворчливо сказал он. Потом взглянул на меня, все еще державшего кинжал. — А зачем вы достали это из моего ящика?

— Видите ли, — Паркер замялся, — весьма сожалею, что мне придется выступать здесь в своей официальной роли, но, к несчастью, совершено преступление, и мы должны во всем разобраться. Ваша жена минуту назад призналась в убийстве Стивена Винси…

— Вздор! — перебил его сэр Томас и повелительным жестом призвал всех к молчанию. — Ты говорила что-нибудь подобное, дорогая? Если этот человек лжет, я сейчас же свяжусь с соответствующим министром и…

— Нет, он не лжет. Я сказала это.

— Что? — лицо знаменитого археолога побледнело еще больше. — Как же так? Зачем?

— Потому… потому что…

— Стало быть, вы нам солгали? — спросил Паркер.

— Да. Я отказываюсь от своих слов. — Она осушила носовым платком последние слезы. К ней вернулось былое хладнокровие.

— Ну, хорошо… — Паркер тоже вынул платок и вытер пот со лба. — Очень сожалею, сэр. Я знаю, что вы недавно перенесли операцию и чувствуете себя не лучшим образом. Я не хотел бы теперь, посреди ночи, затягивать эту тягостную сцену. Но вы, миссис Додд, должны пояснить нам целый ряд обстоятельств. Из ваших слов явствует, что на месте преступления вы были. Вы мне сказали даже, чем именно был убит Винси. Затем собирались показать мне место, откуда вы взяли орудие убийства, и действительно предъявили мне кинжал, как две капли воды похожий на орудие преступления. И тогда вы упали в обморок. Я прошу вас и вашего мужа отдавать себе отчет в том, что я должен узнать всю правду, иначе, к моему великому сожалению, я буду вынужден арестовать вас, миссис Додд, по подозрению в убийстве, и завтра вся английская пресса будет трубить об этом, на первых полосах поместят фотографию миссис Додд на полколонки и обольют грязью всех членов вашей семьи. Если же вы не убивали Стивена Винси и можете доказать это, то говорите. Объясните мне также, каким образом в вашем доме оказался точно такой же кинжал, каким убит Стивен Винси? Тем более что кинжал этот уже давно был его собственностью. Мне также необходимо знать, что лежало в той большой сумке, которую вы принесли в гримерную Винси, и зачем вы вообще туда ходили втайне от дочери и будущего зятя. Мне нужна вся правда, и моя обязанность докопаться до нее во что бы то ни стало. Только зная правду, я смогу найти убийцу. Так угодно ли вам поведать нам эту правду, которая все равно выйдет наружу, или вы предпочтете, чтобы она выяснилась сама собой потом, при скандальных обстоятельствах — ведь убийство такого актера, как Винси, отзовется громким эхом и станет лакомым куском для газетчиков?

— Может быть, лучше я вам все расскажу… — тихо произнес сэр Томас Додд.

— Том! — закричала его жена. — Эти люди не имеют права! Никому не позволено…

— Боюсь, дорогая, что они все равно узнают, — муж ее развел руками. — Существуют даты, документы… Если уж полиция возьмется за дело, то в конце концов докопается… Да ты, наверное, и не захочешь быть обвиненной в этом убийстве теперь. — Он показал на кинжал в моих руках и, ласково улыбнувшись ей, прошептал: — Бедная моя девочка… Ведь достаточно было спросить меня…

— Если я правильно понял, вы хотите дать показания? — Паркер сел и раскрыл блокнот.

— Показания? — Сэр Томас невозмутимо взглянул на него и снисходительно усмехнулся. — Два месяца назад меня прооперировали, раковая опухоль на руке… Считалось, что после этой операции у меня будет по крайней мере один спокойный год. Но вот уже несколько дней у меня опять боли…

— Том! Почему ты мне не сказал?! — В глазах миссис Додд мелькнул неподдельный ужас. Она стиснула зубы. — Глупости… — произнесла она почти спокойно. — Наверно, это еще последствия операции. Бывают послеоперационные боли, которые потом стихают…

— Нет, дорогая. Когда вы уехали в театр, я позвонил Джереми Амстронгу и попросил принять меня. — Он взглянул на Паркера. — Амстронг — один из лучших наших онкологов. Это он сделал мне операцию. — Паркер молча кивнул. — Однако мы отвлеклись, — продолжал сэр Томас. — Вы меня спросили, хочу ли я дать показания. В десять вечера мой друг, доктор Амстронг, сказал мне, что я… поправлюсь. Но когда я потребовал правды, когда я сказал, что человеку нужно приготовиться к своему последнему путешествию, когда я объяснил ему, что по причинам личного и профессионального свойства мне надо знать все, он несколько изменил свое суждение, хотя и ничего не сказал прямо, а только предупредил, что при раке человек должен быть ко всему готов. А я уже знаю эту боль, и меня трудно обмануть… — Его жена закрыла глаза. Он погладил ее по голове и выпрямился на стуле. — Понимаешь, дорогая, я сейчас, как видно, отношусь к жизни несколько иначе, чем прежде. Я знаю, почему ты призналась в убийстве. Вошла в его уборную и, увидев этот кинжал, решила, что это я убил его. Потому и призналась, когда сюда пришли эти господа… Моя глупенькая, отважная девочка… А между тем твоя жертва была совершенно не нужна.

— Так все и было? — спросил Паркер.

Миссис Додд молча кивнула головой.

— А позвольте спросить: почему ваша жена решила, что это вы убили Винси? Меня этот вопрос тоже очень интересует, как и все остальные, на которые вы, господа, пока не ответили.

— Думаю, что вряд ли удастся ответить на каждый вопрос в отдельности… — возразил сэр Томас ровным, усталым голосом, — либо вы узнаете все, либо ничего… Думаю, что в этой ситуации скрыть правду не удастся. — Он бросил взгляд на жену. — Я только хотел бы заметить, что речь пойдет о чести двух женщин и одного мужчины, а также о счастье и будущем всей моей семьи. Можете ли вы поручиться за свое умение хранить чужие тайны, если я соглашусь сообщить вам то, о чем не знал никто, кроме Стивена Винси?

— Я был офицером воздушных сил Его Величества, а теперь офицер полиции Соединенного Королевства, — ответил Паркер. — Присутствующий здесь мой сотрудник во время войны тоже был летчиком, он кавалер многих высших орденов, но прежде всего он — английский джентльмен.

И все же могу обещать вам лишь одно: никто не узнает ни слова из нашего разговора, если миссис Додд невиновна. В противном случае я буду вынужден повторить юридическую формулу: «Вы подозреваетесь в убийстве Стивена Винси, и от лица закона я предупреждаю вас, что с этой минуты каждое ваше слово может быть использовано против вас. Обращаю также ваше внимание, что вы не обязаны давать какие-либо показания, не посоветовавшись с адвокатом…» — Он развел руками. — Я же выступаю от имени закона, сэр. В этой ситуации мне нечего больше прибавить.

— Этого довольно, — кивнул сэр Томас. — Мне остается поверить вам обоим, господа, и я рад, что вы ответили мне именно таким образом. Это был честный ответ… — Он взглянул на жену. — Может быть, тебе лучше пойти лечь, дорогая?

Паркер изумленно поднял брови, но миссис Додд опередила его:

— Нет. Я останусь. Если мы должны через это пройти, то пройдем вместе.

— Хорошо. — Сэр Томас склонил голову. — Чтобы вам было понятно случившееся сегодня вечером, необходимо вернуться на двадцать с лишним лет назад. Я учился в одной школе со Стивеном Винси… — Он подумал немного. — Мы были не только однокашники, но и друзья. Неразлучные друзья. Теснее всего связывала нас любовь к театру. Мы вместе бывали на всех спектаклях, вместе основали драматический кружок в школе, и оба были его звездами, потому что, хоть это может показаться вам забавным, я, видимо, тоже был наделен артистическим даром. После окончания школы я отправился в Оксфорд, потому что мой отец, археолог, и слышать не хотел о том, чтобы я подвизался на сцене. Да, в сущности, археология тоже с детства влекла меня. В нашем доме жили ушедшие столетия, и он был забит до отказа глиняными сосудами, статуэтками и древней утварью, и все это отец научил меня понимать и любить. Винси же пытался поступить в какой-нибудь театр. При расставании мы заказали себе эти два кинжала.

Все это, конечно, было мальчишеством, но кинжалы должны были означать, что каждый может всю жизнь рассчитывать на дружбу другого. Стивену удалось пристроиться в один из провинциальных театров, а позже, когда я уже окончил Оксфорд, он оказался в Лондоне, но здесь ему не очень везло. В то время он часто бывал у меня. После смерти отца я унаследовал этот дом и небольшое состояние. Стивен некоторое время жил у меня, я помогал ему, когда ему не хватало на жизнь (а не хватало ему постоянно), и старался, как умел, поддерживать нашу дружбу. Так шло до той поры, пока я не встретил Анжелику Кроуфорд — девушку, которую полюбил и на которой мечтал жениться; она отвечала мне взаимностью. Вот тогда это и случилось, то, что бросило тень на всю нашу жизнь, и эта тень сейчас снова на нашем доме. Разумеется, я познакомил их в надежде, что мой единственный друг и моя единственная девушка тоже станут друзьями. Так и вышло. И даже более того. Однажды я получил от Анжелики краткое письмо, поразившее меня словно гром среди ясного неба. Она ушла от меня к Стивену. Я выдержал это, потому что должен был выдержать. Стивен к тому времени уже съехал от меня. Я не стал его разыскивать. Впрочем, известность его быстро росла. Прошло полгода, потом еще год. Как-то я поехал на юг Англии. Мы вели раскопки капища друидов неподалеку от городка, где и остановилась наша экспедиция. Там я и встретил Анжелику. Мы столкнулись на улице. Она хотела пройти мимо. Я остановил ее. Я ни о чем еще не знал. Спросил о Стивене… И узнал правду. Вместе со своим ребенком, крошечной двухмесячной девочкой, она жила у какой-то старухи, которой сказала, что она вдова, а муж ее погиб сразу после свадьбы в автомобильной катастрофе. Я пошел к ней. Мы стояли над детской кроваткой и смотрели друг на друга. Я все еще любил ее. Думаю, что и она меня любила, даже тогда. Но мы смотрели друг на друга так, словно пережили бурю, которая разметала наш дом и наши надежды. А между нами лежал маленький спящий ребенок. Дочь Стивена Винси, который бросил Анжелику и даже не интересовался, что стало с ней и его дочуркой. Разумеется, он на ней не женился. Как раз тогда он пошел в гору. Зачем ему нужно было связывать себя семьей?.. Через какое-то время мы обвенчались. Я как раз собирался с экспедицией в Египет на два года. Анжелика с девочкой поплыли на другом судне. Мы оформили брак в Каире, почти тайно. Потом мне удалось устроить так, что Энн получила документы, где ей было на полтора года меньше. В конце концов трудно точно определить, сколько девочке — три года или четыре с половиной. Египет тут очень пригодился, никто ни о чем не догадывался. Я тогда был молодым безвестным ученым. Моя жизнь никого не интересовала, к тому же я много путешествовал по свету, и не было оснований подозревать, что Энн — не мой ребенок. Шли годы, прошло почти двадцать лет. И как раз теперь, когда умер кузен моего отца, оставив столь огромное состояние, Винси объявился. Он знал правду, хотя это его и не интересовало. Как-то давно он встретил Анжелику на улице и весело спросил, как ее успехи. Наверно, она поступила опрометчиво, выложив ему все, и назвала его негодяем, которым он, впрочем, и был. Винси пустился было в объяснения, но она не стала слушать и ушла. Думаю, эго его успокоило. С тех пор прошло несколько лет. На той неделе он позвонил Анжелике и попросил о встрече. Когда она отказалась, он пригрозил, что все раскроет. Энн, разумеется, не имеет понятия о том, что она… что его связывают с ней узы родства. Я — ее отец и, Бог свидетель, заслужил называться так в тысячу раз больше, чем кто-либо иной… Анжелика рассказала мне о звонке Винси. Мы стали ломать голову, как быть. Понятно, что запоздалые отцовские чувства пробудились в нем после сообщения в прессе о наследстве Энн. Но у Винси на руках было немало козырей. Во-первых, он мог раскрыть нашу тайну, чем навлек бы несчастья на нашу семью, ведь, думаю, для девочки это был бы страшный удар, тем, более что отец ее — такой прохвост. Во-вторых, ее двоюродный дед, умирая, объявил, что наследовать ему могут только его родственники, но не свойственники. Если Энн моя дочь, она ему родственница, но если она — дочь Винси, то тогда не имеет к нему никакого отношения. Какая страшная ирония: теперь, когда девочке улыбнулась судьба, внезапно является этот негодяй.

К тому же Энн очень привязана к молодому Кресуэлу, который, по-моему, в нее очень влюблен. К счастью, это было очевидно и раньше, до того, как зашла речь о наследстве. Если бы Винси раструбил повсюду о нашей истории, боюсь, Кресуэл отправился бы к нему и надавал пощечин, но тогда юноша попал бы в весьма щекотливое положение — неизвестно, как отнеслась бы к этому его консервативная семья. Он сын лорда, а Энн вдруг оказалась бы внебрачным ребенком актера… Все это было ужасно. Винси регулярно звонил дважды в день. Наконец, мы решили уступить. В конце концов, что такое деньги в сравнении с бедами, которые нас ожидали. К тому же я очень болен, и нам была, непереносима мысль о том, что Энн может остаться почти без средств к существованию, утратить положение в обществе, да еще столько натерпеться, когда жизнь, казалось бы, начала складываться так чудесно. Три дня назад Энн передали драгоценности стоимостью в полмиллиона фунтов. Это замечательная коллекция бриллиантов. Она, разумеется, составляет только часть наследства, но у меня было ощущение, что Винси удовольствуется не слишком большой суммой. Анжелика встретилась с ним в кафе… Он цинично объявил ей, что раз уж его дочь без всякого на то права стала наследницей огромного состояния, то она обязана поделиться со стареющим отцом. Анжелика сказала ему, что восемьдесят процентов этого состояния вложены в рудники и недвижимость, а наличных денег не так уж много. Винси ответил, что полмиллиона фунтов открыли бы ему дорогу к подлинной славе в этом мире, где ни один талант не пробьется через преграды, которые ему ставит посредственность в лице тупоумных критиков. Если он получит полмиллиона, то обязуется никогда не напоминать Энн о своих правах на нее. Анжелика согласилась, но предупредила, что на это ей потребуется какое-то время.

Тогда Винси достал из кармана газету, где сообщалось о передаче коллекции, и сказал, что готов подождать денег несколько недель, но с условием, что возьмет в залог драгоценности. У него их никто не украдет, так как никому в голову не придет, что у него может храниться что-нибудь в этом роде… Драгоценности Энн положила в банковский сейф на мое имя. Я взял их оттуда. Сегодня Анжелика должна была сделать вид, что она просто идет в театр вместе с Энн и Чарльзом. А там — отнести Винси в его уборную сумку с бриллиантами. Ему хотелось, чтобы это произошло в театре. Может, его ошеломляла ценность этой сумки и он понимал, какое в ней огромное состояние, может, боялся, что Анжелика затеяла какую-то нечистую игру. Во всяком случае, он стоял на своем, и Анжелике пришлось уступить. Вчера вечером она поехала с Энн и Чарльзом в театр, потом сказала им, чтобы они возвращались домой без нее, так как у нее есть еще дела поблизости, и отправилась в гримерную Винси. Что было дальше, я не знаю. Когда в одиннадцать я вернулся домой, она уже была здесь и сказала мне только одно: «У меня голова болит. Расскажу тебе обо всем завтра утром…» — Он обернулся к жене, которая все это время сидела неподвижно, с бледным, застывшим лицом. — Остальное знаешь ты, дорогая…

— Я мало что могу добавить. — Она глубоко вздохнула. — Мне все время было не по себе. И еще… еще эта пьеса меня расстроила. Все мое прошлое… все то, что было, стояло перед глазами, когда он играл Старика. Я расплакалась. Потом успокоилась. Во втором действии я уже не чувствовала никакого душевного контакта с ним. Он стал строже, рассудительнее, и мне это помогло. Я все прижимала к себе сумку, нелепую в сочетании с моим платьем, доверху набитую бриллиантовыми колье, которые я завернула в кусок полотна. Но к бриллиантам я была равнодушна. Хотелось только, чтобы все было уже позади, чтобы я оказалась дома… И… и еще… я боялась… Не верила ему. Не верила, что он на этом остановится. Боялась, что когда-нибудь он напьется и проболтается или попросту начнет рассказывать, что Энн — его дочь… Мне чудилось, что я слышу его слова: «Энн Додд? Да это моя дочурка… Отвалила мне от своего состояньица полмиллиончика…» Он любил уменьшительные слова… — Она закрыла лицо руками, но тут же быстро овладела собой. — А потом я вошла в его гримерную и увидела его лежащим на кушетке. Это поразило меня, потому что дверь была заперта и, чтобы войти, мне пришлось повернуть ключ, торчавший снаружи. Не могла же я ждать в коридоре, где меня мог увидеть кто-нибудь из знакомых. Он не пошевелился. Я еще ничего не понимала. Прикрыла за собой дверь и подошла. И тогда увидела, что в груди его торчит кинжал с позолоченной рукояткой…

— … Точно такой, какой вы много раз видели у себя дома. Вы не знали, что восторженные юнцы когда-то давно заказали два одинаковых кинжала и велели выгравировать на них надпись в память о дружбе. Кинжалы на много лет пережили эту дружбу, — продолжил за нее я, — однако вы этого не знали. Вы сразу подумали — а может быть, это не мысль, а инстинкт подал сигнал тревоги, — что муж побывал здесь до вас и убил Винси. И что вы тогда стали делать? Сразу выбежали за дверь?.. — Не дожидаясь ответа, я продолжал: — Скорее всего, нет. Вы ведь не только жена, но и мать. Вы, я полагаю, лихорадочно искали то, за чем пришли, — свои давние письма, в которых вы ему сообщали, что у вас будет ребенок. Может быть, вы написали ему сразу после родов. Вам тогда могло казаться, что независимо от отношений мужчине надо дать знать о таком событии, ведь это предоставляет ему последний шанс сохранить свою честь… Вам же хотелось, чтобы он оказался лучше, чем был на самом деле. Это естественно, даже если вы осознали свою ошибку. Когда много лет назад вы писали это письмо, вами руководил тот же инстинкт, который теперь толкал вас обыскать вещи убитого. Я понимаю вас. Но писем вы не нашли, не так ли?

К удивлению Паркера, Анжелика Додд тихо ответила:

— Да, не нашла, хотя я не представляю, откуда вы все это знаете.

— Простое рассуждение. — Я покачал головой. — Винси не мог бы так нагло вас шантажировать, если бы у него не было никаких доказательств. А могут ли быть более убедительные доказательства, чем письма, написанные вашей рукой? Не найдя их, вы ушли из театра и поехали домой на такси. Теперь все, не так ли? Мужа еще не было, и вы притворились, что у вас болит голова, чтобы не видеть его. Вы боялись встретиться с ним, думая, что это он убил Винси. И еще вы считали, что никто ничего не узнает. Но когда мы пришли сюда, вы решили, что человек, которого вы любите, который любит вашего ребенка, может быть, больше, чем любил бы свое родное дитя, который стольким пожертвовал для вас и так заботился о вас всю жизнь, — что такой человек не должен расплачиваться за свою последнюю попытку защитить вас. Поэтому вы сказали: «Это я убила» и были готовы принять на себя последствия ваших слов. Муж ваш болен. Вам было невыносимо думать о предстоящем ему долгом мучительном следствии и унижениях на суде, когда все тайное станет явным. Вы решили сочинить какую-нибудь историю про себя и Винси, чтобы сохранить отцу дочь, а дочери — отца… Может быть, вы еще не продумали всего до деталей. Но вы готовились ответить перед полицией за все то, чему были до некоторой степени причиной много лет назад. И вдруг вы видите кинжал… Тут вы поняли, что ваш муж невиновей, и отказались от своих показаний. Не так ли?

Анжелика Додд молча кивнула. Ее муж закрыл лицо руками.

— Дорогая, — прошептал он чуть слышно.

— Мне очень жаль… — я поднялся. — Жаль, что пришлось говорить об этом. Однако правда должна быть установлена, и вам ничего не оставалось, как рассказать все как было. — Я взглянул на Паркера.

Инспектор захлопнул блокнот и тоже встал. Видно было, что он все еще сомневается.

— К сожалению, — сказал он. — К сожалению… — Тут он посмотрел на меня. Я стоял неподвижно, но подал ему почти незаметный предостерегающий знак глазами.

— К сожалению, — Паркер с облегчением вздохнул, словно нашел разгадку мучившего его вопроса, — я веет лишь полицейский, и хотя мне хочется верить вам, но миссис Додд была последним человеком, который видел убитого, и даже в ваших собственных показаниях есть серьезные свидетельства, которые бросают тень…

Я громко кашлянул.

— Поэтому я, к сожалению, буду вынужден… — И Паркер быстро договорил: — Поставить у вашею дома полицейского в штатском, а миссис Додд обязать не отлучаться из дому ни при каких обстоятельствах… до того момента, пока этот запрет не будет отменен… Это все, что я могу сделать в настоящее время.

Сэр Томас Додд встал и протянул ему руку.

— Благодарю вас, — произнес он сердечно. — Понимаю, что ваше рыцарское поведение идет вразрез с кое-какими предписаниями. Но уверяю вас, что… что… — он запнулся, — что вы истинный джентльмен.

Паркер покраснел и поспешил в прихожую. На улице, перед тем как сесть в машину, он подозвал агента Стивенса.

— Я привез вас сюда, Стивенс, чтобы произвести арест и доставить убийцу куда следует. Сожалею, но теперь вам придется остаться здесь на полчаса, пока вас не сменит сотрудник из управления. Проследите, чтобы этот дом не покидала миссис Додд, невысокая шатенка лет сорока пяти. Если у дома есть черный ход и она выберется на другую улицу, не принимайте этого слишком близко к сердцу. Тогда мы посадим в кутузку вместо нее мистера Джо Алекса, самого наивного человека на свете!

— Слушаюсь, шеф, — сказал Стивенс, улыбнулся мне и принялся прохаживаться вдоль стоны.

— Ты не пожалеешь об этом… — сказал я тихо.

— Я поступил так только потому, что по выражению твоего лица заключил, будто убийца уже у тебя в кармане. Твоя проницательность меня ошеломляет. Но всего ты не знаешь. Не знаешь, например, куда мы сейчас отправимся.

— Думаю, что к доктору Амстронгу, известному онкологу… — вполголоса произнес я. — Или я ошибаюсь?

Паркер открыл рот, потом закрыл и наконец тихо сказал:

— Боже праведный и всемогущий! — Затем, наклонившись к шоферу, почти со злостью крикнул: — Коламбус-стрит, четыре!

Оказалось, что поднятый с постели доктор Амстронг ведет книгу приемов с превеликой тщательностью. В последней графе стояло: «Сэр Томас Додд. Время приема с 9.20 вечера до 10.45», — а дальше цепочка латинских слов.

— Вы всегда с такой точностью — до минуты — записываете время приема пациентов? — спросил пораженный Паркер.

— Да, — ответил Амстронг. — Меня интересует проблема рациональности медицинского обследования. Я даже пишу сейчас об этом брошюру. Мне представляется, что врачи тратят много времени впустую… Эти данные помогают мне определить, сколько времени занимают обследования при разных заболеваниях.

— А как вы оцениваете состояние здоровья сэра Томаса Додда?

— Принимая во внимание вашу должность, я скажу вам всю правду. Но думаю, что скоро и так все будет ясно. Я считаю положение сэра Томаса безнадежным. Сразу после операции у меня еще была надежда. Теперь опухоль опять растет. Вероятно, через несколько дней наступит ухудшение. Если не дней, то недель. Все зависит от того, как быстро будет развиваться раковая ткань. Боюсь, что у Додда это произойдет очень быстро. Сегодня он приехал ко мне на своей машине. Я давно уже запретил ему это. Он в любой момент может внезапно лишиться сил… В таких случаях нельзя играть с жизнью, ведь речь идет и о жизни других — прохожих, например. Я сам отвез его домой…

Паркер поблагодарил его и мы вышли. На улице инспектор хлопнул себя по лбу.

— Зачем я, собственно, сюда приехал? — воскликнул он. — Ведь Додд не мог его убить. Если с 9.20 он был на обследовании, то у него стопроцентное алиби. И ведь он не входил за кулисы Камерного театра. Его там вообще не было! Вахтер видел всех входящих, а другого входа там нет. Я, наверно, свихнулся!

— Главный недостаток у вас, профессиональных криминалистов, в том и состоит, что вам во что бы то ни стало надо удостовериться в правдивости всех допрашиваемых. Непременно вам надо поймать кого-нибудь на лжи. А ведь убийцу не найдешь, не отыскав мотива. Там, где есть убитый, должен быть тот, кто его убил. И у него должна быть причина для убийства. Если такие причины есть у нескольких людей, то надо искать человека, который мог совершить преступление тем способом, каким оно было совершено, и в таких обстоятельствах, которые сопутствовали убийству. И если каким-нибудь чудом этих людей окажется двое, то одного всегда можно исключить. Об этом я как раз и думаю. У меня на примете двое убийц, а убил-то один. Только вот не знаю который.

— А как ты, например, исключил миссис Додд? — без всякой иронии спросил Паркер. — Ты мне сегодня нравишься, старина. Моя совесть полицейского не позволяет мне поверить тебе, но сам я как частное лицо начинаю думать, что ты и в самом деле разобрался в этой путанице за прошедшие… — он посмотрел на часы, — неполных три часа. Но ответь мне на мой вопрос о миссис Додд.

— Стесняюсь, — прошептал я. — Мой довод так легковесен, что я готов вернуться и арестовать ее…

— Нет! — возразил Паркер. — В конце концов, она от меня не скроется. Даже если ты ошибся и она ускользнет от Стивенса, полиция ее отыщет. На этот счет я спокоен. Говори же!

— В ее невиновности меня убедило то обстоятельство, что Винси был убит, когда лежал.

— И что из этого? Разве женщины не убивают мужчин, лежащих навзничь? Я мог бы привести тебе дюжину примеров…

— Разумеется, но не эта женщина, не этого мужчину, а, главное, не в этих обстоятельствах.

— Это почему же?

— Тут уж мы вторгаемся в область фантазии, но все для меня так реально, словно я при этом присутствовал, разве что ты найдешь изъян в моих рассуждениях. Вот представь себе ситуацию: ты — Стивен Винси и ждешь женщину, которая должна передать тебе ювелирные изделия на головокружительную, астрономическую сумму в полмиллиона фунтов. Ты знаешь, сколько они стоят, знаешь, что эта женщина придет. С ее визитом ты, по понятным соображениям, связываешь свои надежды на крутую перемену в судьбе. И что дальше? Неужели же ты, даже если бы ты смог прилечь хоть на минутку, а не расхаживал по комнате в ожидании, — неужто ты и в самом деле лежал бы, а не вскочил на ноги, когда она пришла? Неужели во время ее краткого визита ты был бы способен лечь, держа в руках эту сумку, полную сокровищ? Может ли человек, попав в такие фантастические обстоятельства, вдруг взять и улечься на кушетку? Разве только ради того, чтобы женщина, которая принесла драгоценности, могла открыть ящик за его спиной и достать кинжал, о существовании которого она не подозревала. Нет. Винси просто-напросто не мог лежать в таких обстоятельствах. А Анжелика Додд такая маленькая и явно такая хрупкая женщина, что трудно предположить, будто она способна хладнокровно нанести ему столь сильный удар в грудь, а потом втащить труп на кушетку, уложить его на ней и инсценировать самоубийство. Да и медицинская экспертиза свидетельствует, что он скончался лежа, не так ли? Нет, мой дорогой, хотя такой аргумент представляется слабым и суд долго раздумывал бы над ним, с психологической точки зрения я более чем уверен в нем. Миллионы не берут лежа, да еще в театральной гримерной, второпях, зная, что принесшее их лицо сразу же уйдет.

Винси открыл бы сумку и проверил содержимое, прежде чем отдавать письма. А потом, у Анжелики Додд не было бы причин оставаться, если бы он улегся подремать… Да и зачем дремать? Зачем отдыхать? Ведь спектакль уже кончился. Он мог пойти домой. У него — полмиллиона! Он уже должен был быть одет и разгримирован! Прошло двадцать минут с тех пор, как он покинул сцену, ведь миссис Додд вошла в четверть одиннадцатого, а он ушел со сцены примерно в девять пятьдесят. Ты можешь это объяснить?

— Разумеется, это трудно объяснить. А у тебя самого есть ответ?

— Говорю же тебе, что у меня их два. Винси мог убить один из двоих, кого я подозреваю. Правда, результаты допросов могут радикально изменить мои представления. В ходе следствия может обнаружиться нечто, о чем мы не знали и чего не предвидели. Однако, исходя из того, что нам известно к нынешнему моменту, возможны две версии. Или «А», или «Б». Миссис Додд я исключаю. Стивенс зря тратит время, торча у ее дома. Но Бог с ним, со Стивенсом. Что ты теперь намерен предпринять?

— Я хотел бы допросить весь персонал театра, а потом подумаем, — пробормотал Паркер. — Честно говоря, сегодня я как никогда доволен тем, что пригласил тебя сотрудничать с нами. Дело какое-то скользкое… Но в конце концов, еще и трех часов не прошло. Ты прав, никто не ждет, что мы схватим неведомого убийцу через пару часов после преступления…

Мы помолчали. Машина летела по опустевшим городским улицам.

— Да… — я прикрыл глаза. — Это незаурядное дело. И я все еще не понимаю одного…

— Чего?

— Иногда мне кажется, будто его убили два разных человека независимо друг от друга… Никогда еще не видел такого, чтобы следы вели в двух противоположных направлениях. Почему-то два человека ведут себя так, словно они его убили и хотят замести за собой следы. Но почему? Почему? Ведь убийца был только один и действовал без помощников.

— Провалиться мне на этом месте, — прошептал Паркер, — если я вижу здесь хоть одного убийцу…

— Увидишь, — задумчиво проговорил я и вдруг вспомнил: — А все-таки, что там со временем убийства? Ведь это просто невозможно, чтобы врач так долго возился… Наверно, что-то у него не сходится. Вот посмотришь, медицинское заключение будет сенсационным.

— Думаешь?

— Уверен. Мы просто ахнем, когда узнаем, в какое время Винси умер на самом деле… Но что это даст? Боюсь, это не подскажет нам, кто его убил…

— Прелестно! — сказал Паркер. — Прекрасно! Замечательно! Я воодушевлен твоим оптимизмом. Люблю веселых и беззаботных парней.

— Бен… — тихо сказал я.

— Что?

— Когда будешь говорить с врачом, спроси его, так, на всякий случай, мог ли Винси убить левша… то есть левой рукой…

— Что такое? — Паркер помотал головой и посмотрел на меня. Но, к своему изумлению, я увидел, что инспектор широко улыбается. — Джо, я беспомощен как ребенок. Но кое-что уже начинаю понимать. Начинаю понимать, Джо!

— Значит, у тебя есть преимущество передо мной. Я еще не понял.

Но инспектор потер руки и присвистнул.

— Да… — сказал он то ли мне, то ли себе. — У меня промелькнула одна мысль, когда мы говорили с Дэвидсоном, но потом я позабыл об этом. Слишком много думал о миссис Додд. Все казалось так ясно…

— Ясно? — я с недоверием посмотрел на него. В эту минуту я был крайне серьезен. — Мне лично в этом деле еще ничего не ясно, хотя порой кажется, что я знаю все, абсолютно все.

Машина остановилась. Паркер по-мальчишески резво выскочил из нее и, вбежав в комнату, тут же схватился за телефонную трубку.

— Это вы, доктор?.. Да… Так… Что? Так… Это явно освобождает от подозрений одну весьма милую даму, которой я в глубине души симпатизирую… Но весьма осложняет дело… А мог убийца быть левшой?.. Что?.. Нет… Вы это исключаете… Да… Спасибо… Спокойной ночи, доктор…

Он положил трубку на рычаг и задумался. Стоя в дверях, я достал из выпуклого кожаного портсигара сигарету «Голд флейк» и закурил.

— Знаешь, Джо, что он сказал? — повернувшись ко мне, спросил Паркер.

— Сказал, что левша не мог совершить этого убийства. А как со временем преступления?

— Он сказал буквально следующее: «Убийство произошло между 9.00 и 10.00; не раньше и не позже». По его убеждению, преступление совершилось задолго до десяти, но приходится смириться перед лицом фактов. Он сказал: «Буду выступать как эксперт в любом суде, и если кого-нибудь обвинят в совершении этого преступления хотя бы на минуту позже указанного срока, я под присягой подтвержу его невиновность!» Удар Винси нанесли правой рукой. Об этом свидетельствует угол раны и рисунок ее краев. Знаешь, ведь у каждого удара есть определенная специфика и прочее?

— Знаю… — Я кивнул. — Это упрощает дело. Но в любом случае ты уже можешь послать машину за Стивенсом, а также позвонить миссис Додд и сообщить ей, что она освобождена из-под домашнего ареста. В 10.00 она сидела в двух ярдах от меня в зрительном зале.

Паркер тут же стал звонить, и когда он клал трубку на рычаг, видно было, что он испытывает искреннее облегчение.

— Независимо от того, кто убил Винси, я рад, что эта несчастная женщина ни при чем. Она, я думаю, немало настрадалась в жизни, и все по вине покойного… А теперь я хочу разбудить директора Дэвидсона, если он уже спит, и поговорить с ним о тех людях, которых нам предстоит допросить. Нам будет легче задавать им вопросы.

— Хорошая идея, — согласился я.

— Идем! — Паркер открыл двери, и мы пошли по коридору мимо гримерной Стивена Винси, где все еще горел яркий, резкий свет.

В коридоре мы встретили сержанта Джонса, который прохаживался мерным шагом вдоль надписей «Тишина!», громко и фальшиво насвистывая «Que serra, serra».

— Джонс!

— Слушаю, шеф!

— Напиши мне разборчиво список всех членов труппы. Через четверть часа я хочу видеть здесь Генри Дарси, а потом по очереди и всех остальных. Затем приведешь мне Еву Фарадей. Я не хочу, чтобы они встречались друг с другом. Тут достаточно пустых помещений. Размести их всех так, чтобы они не виделись и чтобы те, кого уже допросили, не могли рассказать другим, о чем шла речь.

— Слушаюсь, шеф. — Джонс направился к комнате вахтера.

Стоящий на посту в конце коридора у лестницы полицейский, завидев Паркера, выпятил грудь.

— Директор Дэвидсон спускался?

— Нет, господин инспектор.

— А к нему входил кто-нибудь?

— Тоже нет, господин инспектор. Никто, кроме наших сотрудников, по зданию не ходил.

— Хорошо.

Мы поднялись по лестнице. На наш стук в дверь Дэвидсон тотчас же отозвался:

— Входите!

Видно было, что он не ложился и вообще не сомкнул глаз. Сидел у журнального столика под лампой и читал.

— Детективный роман! — Он вздохнул и решительным движением отложил книгу. — Не мог уснуть. Вы уже что-нибудь знаете?

— Знаем, — кивнул Паркер. — Довольно много знаем. К сожалению, не знаем еще, кто убил Стивена Винси. Поэтому нам приходится снова отнимать у вас ваше драгоценное время. Прошу вас кратко рассказать, что вам известно о, членах труппы и о тех служащих, которые были вчера в театре во время совершения преступления.

— Боюсь, что о техническом персонале я почти ничего не знаю. У меня есть управляющий, который занимается наймом и увольнением технических работников и тех, кто работает в мастерских — пошивочной, столярной и художественной. Вызвать его?

— Нет. Пока не надо. Но об актерах вы могли бы нам немного рассказать?

Дэвидсон на минуту задумался.

— Я могу рассказать вам только о троих: Генри Дарси, Еве Фарадей и помощнике режиссера Джеке Сэйере. Остальных я практически не знаю.

— Ну, что ж… тогда, пожалуй, расскажите о них. Не только с точки зрения следствия, а вообще.

— Хорошо. Итак, Дарси… этому молодому человеку в жизни пришлось хлебнуть всякого. Родился в цирке, в семье фокусника и имитатора голосов животных. Уже в семь лет сам вышел на арену. Как водится в таких семьях, стал выступать вместе с родителями. Цирковое ремесло часто переходит от отца к сыну. Он, видимо, обладал хорошими способностями. После смерти отца бросил цирк и стал с успехом выступать в мюзик-холлах — фокусы и имитаторство. Он весьма умен и уже тогда, наверное, много читал иначе теперь, в свои едва тридцать пять, не был бы таким образованным. Когда началась война, он пошел в действующую армию, был тяжело ранен. Из госпиталя в Индии его как инвалида отослали на родину. Он мне когда-то все это рассказывал. Говорил, что занимался с утра до ночи, хотел стать театральным режиссером. Ранение и очевидные способности помогли ему сразу после войны поступить в театральное училище. Его там любили. Те, кто его учил, и те, кто вместе с ним учился, всегда отзываются о нем наилучшим образом. Пожалуй, с тех пор он не изменился. Он удивительно одарен. Думаю, что он, пожалуй, самый талантливый режиссер из молодого поколения. Все время ищет, на основе пьесы строит собственную, оригинальную концепцию. Его мнение высоко ценят в театральном мире. В последнее время он вошел в моду, а постановка «Стульев» принесла большой успех, что отмечает и критика. Даже театральные консерваторы признали, что в спектакле есть гениальные находки… Что еще? Историю с Евой Фарадей вы уже знаете. Они познакомились, когда его пригласили на встречу с любительской труппой какой-то прядильной фабрики в провинции. Он туда поехал и вернулся, пораженный талантом одной из девушек. Ей было тогда двадцать два года. Это и была Ева Фарадей, кстати, таково ее настоящее имя. Дарси сделал из нее актрису. Думаю, он очень ее любит. История с Винси — для него страшный удар. Я бывал на всех репетициях, и почти каждый день мы с ним обсуждали все, что связано с подготовкой премьеры. Я видел, чего все это ему стоит. Но он сохранял полное спокойствие. Он человек неслыханного самообладания. Как будто у него вовсе нет нервов. Я ни разу не слышал, чтобы он повысил голос на актера, а ведь с другими режиссерами такое часто случается. Никакой истеричности, свойственной многим людям театра.

Он замолчал и задумался. Видно, рассказал о Дарси все, что считал важным.

— А как шли репетиции «Стульев»? — спросил я явно скучающим тоном, но Паркер, хорошо меня знавший, поднял брови и взглянул на меня с интересом.

— То есть? — не понял Дэвидсон.

— Я спрашиваю о том, была ли у него концепция спектакля еще до начала репетиций или он вносил изменения по ходу дела?

— Да, кое-какие изменения он вносил. Сначала он собирался играть пьесу без перерыва, поскольку Ионеско написал ее как одноактную. Но потом понял, что двое актеров не сумеют вынести на сцену нужное число стульев, поэтому решил прервать спектакль и дать публике отдохнуть. А за это время рабочие устанавливают на сцене стульев двести или триста, выстраивая их в самые причудливые коридоры… Кроме того, у него были сложности с Винси. Тот сначала ни за что не соглашался играть в маске. Хотя маски эти тонкие, нейлоновые, плотно облегающие лицо, но никакой мимики актера не допускают. Генри терпеливо и настойчиво внушал ему, что еще в древней Греции Эсхила, Еврипида — и кого там еще? — играли в масках. В конце концов он пообещал, что хоть Винси и не покажет лица, рецензии на его игру в этом спектакле будут просто исключительные. Винси поверил. И предсказание оправдалось.

— А зачем он сам стал играть Оратора, а не поручил кому-нибудь из актеров?

— Для него этот спектакль был чрезвычайно важен, а он считал, что присутствие режиссера на каждом спектакле заставляет, актеров держаться в заданных рамках. Знаете, как актеры «разыгрываются» к десятому или двенадцатому представлению. Меняют движения, интонации, весь спектакль разъезжается по швам. Генри Дарси — приверженец принципа полного подчинения актеров общей режиссерской концепции.

— А интересно, почему Оратор выходит без маски? — спросил я. — Разумеется, к следствию это не относится, но я об этом задумался еще во время спектакля.

— О, об этом и я его спрашивал. Он мне ответил, что Оратор — это не кто иной, как сам Старик, или то, что после него останется. Старик верит, что смысл его жизни станет ясен из того, что после него останется. Поэтому Оратор одет точно так же, как Старик. Только без маски, потому что маска ему не нужна. Он же не Старик, а лишь идея, тень человеческой мысли. Поэтому на нем большая фетровая шляпа, как у богемного художника. Он показывает, что эта тень человеческой мысли не в состоянии вступить в контакт с живущими. Бормочет что-то и уходит со сцены.

— Да… — кивнул я. — Понимаю.

— А Ева Фарадей? — спросил Паркер. — Она тоже считает его большим талантом?

— Наверняка. Она верит в него, как в Бога. Думаю, что для них обоих это была страшная трагедия. Она тоже очень его любила и, может быть, любит до сих пор. Думаю, что любит. И он ее. Такой человек, как Дарси, не перестает любить женщину, когда она его бросает. Уж поверьте мне. Не знаю, что было в Винси такого, но он подхватил ее, как вихрь, она и опомниться не успела. Наверно, и сама не понимала, как это случилось. Но в этом человеке было нечто, чему женщины не в силах противиться. Очарование его было неотразимо. Ева — очень способная девушка. Она сдержанная, спокойная, умная… Такие качества редко встретишь у восходящей звезды театра или кино. Я к ним обоим отношусь с большой симпатией. Однако, чего они достигнут, покажет время.

— У нас еще остался Джек Сэйер…

— Это короткая история. Джек Сэйер — сын моего школьного товарища. Изучает медицину. Я дал ему возможность работать в театре, потому что отец его умер и молодой человек должен теперь содержать свою старенькую мать. Кроме того, это дает ему возможность заработать средства для завершения образования, а мы стараемся устроить так, чтобы его присутствие в театре в утренние часы не совпадало с лекциями. Он просто боготворит Дарси. В театре со всеми делами управляется отлично. Быть помрежем не так легко, как может показаться. Вы знаете о его ссоре с Винси, господа?

— Да, — Паркер встал. — Большое спасибо, господин директор. Вы позволите в случае надобности еще заглянуть к вам?

— Разумеется. Я холостяк. Этой ночью я все равно бы один не высидел дома. Останусь здесь. Вряд ли смогу уснуть. А с утра должен крутиться — искать Винси замену. И вдобавок — репортеры! Об этом и думать не хочется!

— И мне тоже. — Паркер направился к двери. — А может быть, все же попытаетесь заснуть? Если бы не служба, спал бы я сейчас крепким сном.

Он улыбнулся и вышел, я, не говоря ни слова, последовал за ним, как преданная и неотступная тень.

Паркер сел к журнальному столику в артистической убитого и принялся вполголоса читать список тех, кто находился в театре во время и после спектакля:

Далее Паркер приписал:

— Кроме того, двое рабочих сцены, которые после перерыва, поставив стулья, ушли домой. Их зовут Стенли Хиггинс и Джошуа Брэддон. На всякий случай впишу и их.

— Это все? — спросил я.

— Теперь абсолютно все.

— Хорошо. — Я чуть заметно улыбнулся.

— Что ты улыбаешься? — спросил Паркер. — Хочешь что-нибудь сказать?

— Нет, ничего не хочу. Ну, может быть: только не спрашивай никого из них о маске Винси.

— Не спрашивать? А почему?

— Сделай это для меня. Через час я тебе все о ней расскажу. Во всяком случае, надеюсь, что расскажу.

Паркер заколебался.

— Ладно, — проворчал он наконец. — Сегодня бразды правления в твоих руках. Главное, чтобы ты оказался великим и мудрым правителем.

— Попробую… — скромно сказал я вполголоса, — заслужить признание полиции Ее Королевского Величества. Но если мне не повезет, сгорю со стыда…

— Тогда попробуем обойтись без чудес, зато будем рассудительны и осторожны, — сказал инспектор. — Но давай же, Бога ради, начнем. Джонс!

— Слушаю, шеф!

В проеме двери показалась круглая, коротко стриженная под Жерара Филиппа голова сержанта.

— Пригласи сюда Генри Дарси.

— Есть, шеф!

Через минуту в комнату вошел Генри Дарси. Это был высокий, еще довольно молодой человек, которого можно было бы назвать красивым, если бы не слишком высокий выпуклый лоб, своими размерами нарушавший пропорции черепа. Я видел его впервые, не считая эпизода в спектакле, но тогда часть лица была скрыта полями большой черной шляпы. Дарси обвел гримерную спокойным, почти равнодушным взглядом, ни на секунду не задержавшись на кушетке.

— Садитесь, пожалуйста… — Паркер указал ему на стул. — Должно быть, вы уже знаете, кто мы такие. Я веду расследование убийства одного из ваших коллег, Стивена Винси. Можете ли вы что-нибудь сообщить мне в связи с этим делом?

Дарси медленно покачал головой.

— Нет, сэр.

Голос у него был низкий и приятный.

— Вы не заметили ничего необычного во время спектакля или позже?

— Нет.

— Хм… — задумался Паркер. — Что ж, в таком случае опишите подробно, по минутам, ваш вчерашний вечер в Камерном театре.

— Пожалуйста, — Дарси спокойно кивнул. — Я пришел в театр за несколько минут до начала. Я ведь выхожу в конце второго действия и, собственно, завершаю спектакль, поэтому мне было незачем торопиться. Мне, однако, хотелось быть в театре во время спектакля. В труппе возникли некоторые трения… между мисс Фарадей и покойным Стивеном Винси. А поскольку именно они играли две главные и, собственно, единственные роли, я предпочитал быть на месте, чтобы в случае надобности исправить возможные недоразумения, которые могли сказаться на спектакле.

— И вы пришли только поэтому? — невозмутимо спросил Паркер.

— Нет. Это была «производственная», так сказать, причина. Личная заключалась в том, чтобы оградить Еву Фарадей от грубости покойного Винси. Он был трус, а поскольку я пригрозил ему, что убью его, если он еще раз обидит ее, мое присутствие в театре должно было его сдерживать.

— Значит, вы грозили Винси убийством только потому, что он был груб с мисс Фарадей?

— Да.

— Но почему, ради всего святого?

— Не потому, что я хотел его убить… не думаю, что я вообще способен убить человека… даже Винси, хотя он, по-моему, немногого стоил. Полагаю, что никто не вправе убивать другого человека по какому бы то ни было поводу, разве что в целях самообороны, и то в самом крайнем случае. И, естественно, непреднамеренно. В голове порядочного человека не может родиться мысль об убийстве, потому что оно не устраняет несправедливости. Убийство посягает на все человечество, на самую его сущность. Я считаю преступлением даже смертную казнь по приговору суда.

— Браво… — тихо сказал я.

Дарси быстро взглянул на меня, но, увидев, что я не иронизирую, кивнул головой, словно благодаря.

— Но вы спрашивали о другом. Я заговорил об этом потому, что, как я уже сказал, Винси был мерзавцем, и я был готов на все, чтобы он не причинял боли человеку, который мне близок. Я люблю Еву Фарадей и думаю, что это служит мне оправданием.

— Хорошо… — кивнул Паркер. — Спасибо за откровенность. Продолжайте, пожалуйста.

— Я сразу переоделся и загримировался, чтобы потом об этом не думать. Когда начался спектакль, я встал за кулисами и наблюдал за игрой актеров. Я видел, что Винси нервничает, несколько раз он упустил пару фраз текста, чего зрители не заметили — актер он опытный и в таких ситуациях не теряется. Но я почувствовал, что он не в форме, и решил не уходить, опасаясь, как бы чего не стряслось… И действительно, в тот момент, когда Старуха, то есть Ева, обнимает Старика и прижимается к нему, я увидел, что он ее почти оттолкнул и, когда ставили стулья, прошептал ей что-то на ухо. Зрители этого заметить не могли, но я, зная в этом спектакле модуляцию каждого слова, сразу понял, что Ева сама не своя… Когда первое действие закончилось и занавес наконец опустился, Винси тотчас же скрылся за кулисами, а Ева заметалась по сцене и, плача, стала срывать маску. Я подбежал к ней и отвел ее в гримерную. Выяснилось, что, она испачкала ему костюм губной помадой. — Дарси на мгновение замолчал, задумавшись. — Да… — начал он опять, — проводил ее в гримерную и успокаивал вместе с костюмершей. Она разрыдалась и никак не могла успокоиться. Актрисы очень остро переживают истории такого рода, ведь во время спектакля нервы на пределе. Потом в дверь гримерной постучал один из рабочих, которого прислал помощник режиссера. Что-то у них там не получалось со стульями, и он хотел удостовериться, правильно ли они их расставили. Я вместе с рабочим отправился на сцену и пробыл там несколько минут. Потом пересек сцену и направился прямо к гримерной Винси. Там я столкнулся с осветителем Карутерсом. В конце первого действия что-то случилось с кабелем одного из прожекторов.

Освещение в моем спектакле играет чрезвычайно важную роль, поэтому я, идя по коридору, слушал Карутерса. Правда, слышал немного, потому что был просто в бешенстве. У дверей Стивена я отослал Карутерса. Ведь уже через три минуты пора было поднимать занавес. Я вошел к Винси… Он сидел на кушетке и смотрел на корзину с цветами… Вот на эту самую. Я подошел к нему. Не знаю, наверно, я хотел его ударить. Но он быстро поднялся и стал просить прощения. Сказал, что у него сегодня ужасный день, что его мучает головная боль, и еще у него какие-то там неприятности… И он клянется, что такое никогда не повторится. При этих словах злость моя прошла. А говорить он умел необычайно убедительно. Как бы там ни было, я молча вышел, поверив, что такое никогда не повторится.

— И действительно, — шепнул я.

Дарси взглянул на меня и продолжал:

— Весь второй акт я простоял в темной кулисе и смотрел на сцену, пока не настал мой выход. Потом начались овации. Винси не вышел. Я думал, что это из-за головной боли или, может, он все же обиделся и хочет дать понять мне как режиссеру, что презирает и меня, и эту роль. В последнее время он вообще держался как-то странно и все говорил, что хватит с него этих бредней с масками и что он уволится из театра… Я ушел со сцены вместе с Евой Фарадей, потом разгримировался, переоделся и вызвал костюмера, чтобы тот почистил мой костюм. Вошел к Еве, которая уже переоделась, но еще сидела у зеркала — туалет у женщин всегда занимает больше времени. Потом мы вместе вышли из театра. Это все.

— И вы не заметили ничего необычного?

— Нет… разве только… Но это, наверно, мелочь. Когда мы выходили и шли мимо дверей Винси, я наступил на какой-то предмет… Нагнулся посмотреть. Это был ключ. Я глянул на дверь и увидел, что замочная скважина светится. Тогда я вставил ключ в замок. Подумал, что, может быть, Винси, уходя домой после спектакля, так хлопнул дверью, что ключ вылетел. За дверью была полная тишина, так что мы с Евой решили, что он уже ушел. Теперь уж точно все.

— Из вашего рассказа следует, что начиная с того момента, когда вы ушли со сцены, и до ухода из театра вы постоянно находились вместе с кем-нибудь и ни на минуту не оставались одни, правда?

— Нет. В гримерной я был один. Костюмер ждал в коридоре, когда я его позову.

— У вас в гримерной нет другого выхода?

— Там даже окна нет.

— Так. Благодарю вас, мистер Дарси. Мы попросили бы вас сейчас пойти в свою гримерную и подождать— может быть, мы вас вызовем. Сожалею, что вынужден просить об этом в половине четвертого утра, но, возможно, нам понадобится снова обратиться к вам за разъяснениями. Еще раз спасибо.

— Я в вашем распоряжении… — Дарси встал. Паркер проводил его до дверей и кивнул Джонсу.

— Помощник режиссера Джек Сэйер здесь?

— Здесь, шеф.

— Позови его сюда минут через пять.

— Слушаюсь, шеф.

Инспектор вернулся и сел.

— Что скажешь, Джо?

— Мне кажется, теперь я знаю, кто убил Стивена Винси. Но все-таки еще не вполне в этом уверен.

Когда закрылась дверь за последним из девяти опрошенных технических служащих Камерного театра, Паркер тяжело вздохнул.

— Осталась только Ева Фарадей, — проворчал он. — Просто не знаю, что я сделаю, если она сейчас же не явится сюда и не объявит с обворожительной улыбкой, что она убила этого субъекта. А в общем-то, даже если бы она и призналась, я бы ей не поверил! Смотри! Если исключить Стивена Винси, который убит, и Анжелику Додд, которая вошла за кулисы после совершения преступления, у нас останется двенадцать человек. Давай разберемся, что с ними происходило после того, как Винси покинул сцену.

1. Генри Дарси: вышел на сцену через несколько секунд после ухода Винси, стало быть, не мог убить его в гримерной, потому что не успел бы вернуться вовремя. Потом прочел свой невнятный монолог, потом проводил Еву Фарадей до ее гримерной, а сам пошел в свою, что подтверждает его костюмер, который не отходил от его дверей и ждал, когда его позовут. Еще там были: рабочий при занавесе Малькольм Сноу и суфлер Джон Найт, ждавшие, когда Сьюзен Сноу закончит одевать Еву; у Дарси — трое свидетелей, не отходивших от его гримерной, а потом видевших, как он входил к Еве. Гримерная Евы тоже без окон, единственная ее дверь — напротив двери Дарси, откуда они вышли вместе и поехали на его машине ужинать. Ни минуты в одиночестве!

2. Ева Фарадей: еще не давала показаний, но у нас есть свидетельства Дарси, костюмерши Сьюзен Сноу и других. Уйдя со сцены, стояла за кулисами. С ней рядом был помощник режиссера, а также суфлер. Потом она вышла кланяться. Сразу же после этого вместе с Дарси отправилась в свою гримерную. Далее… смотри выше. Ни минуты в одиночестве.

3. Оливер Раффин, костюмер: до того как Винси ушел со сцены, сидел в гримерной Евы Фарадей и разговаривал со Сьюзен Сноу, пока они не услышали криков «браво» по окончании спектакля. Тогда оба вышли и ждали возвращения актеров. Потом… смотри выше. Ни минуты в одиночестве!

4. Сьюзен Сноу, костюмерша: смотри выше, ни минуты в одиночестве!

5. Малькольм Сноу, рабочий, ответственный за занавес,

6. и Джон Найт, суфлер: оба утверждают, что в момент, когда Винси покидал сцену, они стояли вместе и обсуждали футбольный тотализатор. Весь театр помешан на тотализаторе! Потом они вместе вышли в коридор, остановились около гримерных Евы Фарадей и Дарси и заполнили купоны, пока ждали Сьюзен Сноу. После чего вместе с ней и Раффином вчетвером отправились в ночное бюро тотализатора. Ни минуты в одиночестве!

7. Джек Сэйер, помощник режиссера: во время спектакля намаялся. Сначала Винси вывел из себя Еву Фарадей, потом добрую половину антракта рабочие не могли справиться с расстановкой стульев, даже сам он запутался, и пришлось вызывать режиссера. На время после спектакля у него алиби, связанные с № 8 — Саймоном Формзом, театральным пожарным, и № 9 — Ричардом Карутерсом, осветителем. В первом действии у Карутерса были неполадки с прожектором. В антракте он пытался устранить неисправность, но не удалось. Увидев Дарси, идущего по сцене, он подошел к нему спросить, как быть, если прожектор погаснет, но Дарси производил впечатление не вполне вменяемого и отвечал сбивчиво. Карутерс проводил его до дверей гримерной Стивена Винси и тут же поспешил назад, так как через минуту начинался спектакль. Только он добрался до своего балкончика, как подняли занавес. С Дарси он. расстался минуты за три до этого. Во втором акте поврежденный прожектор стал мигать еще чаще, и Карутерс почувствовал запах паленой резины. Он подал знак пожарному Саймону Формзу и помощнику режиссера. До самого конца спектакля пришлось возиться с этим прожектором, зато потом они втроем проверили весь кабель, нашли поврежденное место, где резина начала тлеть, привели все в порядок и отправились в гардероб для персонала, где пожарный оставлял свою шляпу, поскольку работал в шлеме. После спектакля эти трое ни на минуту не расставались.

10. Уильям Галлинз, вахтер: до конца спектакля сидел с сестрой, которую отправил домой на такси в десять минут одиннадцатого; те четверо, которые вышли, чтобы сдать купоны тотализатора, видели, как она садилась в машину, и кто-то пошутил, что Галлинзу играть не обязательно, он и так возит барышень на такси. А после десяти часов Винси был уже трупом, как собирается показать под присягой наш патологоанатом. Значит, и Галлинз не убийца!

11 и 12. Рабочие Стенли Хиггинс и Джошуа Брэддон, расставив на сцене стулья, постояли немного с помощником режиссера, а потом ушли из театра, так как декорации разбирали обычно перед спектаклем. Да и декорация в этой пьесе все время одна и та же, единственное, что меняется, — это стулья, которые ставят в антракте. Поэтому рабочих рано отпускают, делать им в спектакле все равно нечего. Ко времени смерти Винси их уже полчаса как не было в театре, что подтвердил вахтер Галлинз, видевший, как они выходили. Никто не входил в театр через двери, ведущие в зрительный зал, так как у них ручка только со стороны кулис, и каждый желающий войти должен позвонить. Звонок же со вчерашнего дня был неисправен, а Карутерс забыл его починить! Это чтобы посмешнее было! Никто не посещал актеров за кулисами. Никто не прошел мимо вахтера ни до спектакля, ни во время, ни после него. Единственным посетителем была Анжелика Додд. Круг замкнулся. Стало быть, никто не мог убить Стивена Винси.

— Не унывай, — мрачно усмехнулся я. — Он все-таки убит.

— Да, это правда, — вздохнул Паркер. — Он убит, и кроме того, мы еще не допросили Еву Фарадей… Джонс!

— Да, шеф?

— Попроси сюда мисс Еву Фарадей… Или нет… Может быть, лучше где-нибудь в другом месте. Есть тут еще свободная артистическая?

— Да, шеф.

Джонс проводил нас. Мы миновали главный коридор и вошли в другой, параллельный тому, где находилась гримерная Винси. Первая пара дверей вела к гримерным, где находились Ева Фарадей и Генри Дарси. В остальных комнатах, перед которыми расхаживал детектив Маллинз, Джонс разместил допрашиваемых, лишь одна гримерная не была занята. Туда он и привел нас с Беном. Через минуту вошла Ева Фарадей. Это была молодая, среднего роста девушка с лицом спокойным и красивым, обрамленным длинными, прямыми, темными волосами. Ее большие зеленоватые глаза припухли от слез. Паркер пригласил ее сесть и произнес вежливую формулу, с которой привык обращаться к допрашиваемым женщинам. Потом попросил ее описать прошедший вечер. Но ее показания не принесли ничего нового. Она только подтвердила все то, о чем говорили Дарси и прочие.

— А теперь прошу вас вспомнить, не показалось ли вам что-нибудь странным во время спектакля, до или после него?

— Нет… Ничего… — она явно колебалась.

— Так что же все-таки? — Инспектор сделал приглашающий жест рукой. — Даже если что-то кажется вам пустяком, все равно расскажите нам. Пока следствие не окончено, никогда не известно, что может пригодиться.

— Ну, разве что только одно… но это мелочь… Во втором действии есть такой момент, когда я — то есть Старуха, — испугавшись мысли о смерти, бегу через всю сцену к Старику и крепко обнимаю его, прижимаясь к нему изо всех сил… В первом действии есть похожая сцена, только я не бегу, а обнимаю его, стоя перед ним. Как раз в первом действии Стив… мистер Винси оттолкнул меня, когда я испачкала его помадой… Так вот, во втором действии я побежала к нему и, помня об этом, отвернула голову в сторону. Поэтому получилось, что я прижалась к нему еще сильнее… и…

— И почувствовали в нагрудном кармане его блузы какой-то небольшой твердый предмет, да?. — спросил я.

— Да! Но откуда вы знаете?

— Я это предполагал.

Паркер с недоумением взглянул на меня, но не сказал ни слова.

— А как Винси держался во время спектакля? Нас это очень интересует. Вам не показалось, что в первом действии он был сильно возбужден, а во втором это прошло, словно причина для тревоги отпала?

— Да! — Ева Фарадей решительно кивнула. — Я примерно так и подумала. Я боялась второго действия, нервы совсем расходились и… Боялась, что расплачусь на сцене, если он что-нибудь скажет или сделает… Актер умеет порой сделать или сказать что-нибудь так ловко, что зрители об этом не догадываются, а партнёр-то все отлично замечает… Я тряслась от страха, ведь это было бы хуже всего… Личные дела актеров никого не касаются, но если в разгар спектакля приходится опускать занавес, только актер способен понять, что это значит.

— Мы все же постараемся понять. А каковы были ваши впечатления во втором действии?

— Винси переменился. Играл в хорошем темпе. Ни разу не сбился, не спутал текста. Был гораздо сдержаннее… Никогда еще мне не было так легко с ним играть… Под конец я даже забыла о всех наших ссорах. Была просто заворожена и поэтому сама, может быть, играла хуже… но он меня просто ошеломил…

— Так, — я понимающе кивнул. — А вы не подумали, например, как мило было с его стороны стереть следы вашего грима.

— Нет, — Ева удивленно подняла брови. — Почему я должна была так подумать? Ведь об этом заботится костюмер. Просто отметила про себя, и все. Какое отношение это имело к тому, что произошло между нами? То есть мне не пришло в голову, что это могло быть каким-то жестом с его стороны. В конце концов, это и не было жестом…

— Разумеется. — Я встал. Паркер тоже поднялся.

— Спасибо, мисс Фарадей, — сказал инспектор. — Если вы не слишком устали, мы просили бы вас подождать еще немного в своей гримерной. Ваши показания еще могут понадобиться. Вы ведь там можете прилечь, правда?

— Ох, я теперь, наверное, никогда не смогу заснуть! — воскликнула Ева с внезапным отчаянием, отвернулась и вышла, глотая слезы.

— Бедняжка… — Я посмотрел ей вслед. — Так хорошо держалась во время допроса. Но стоило сказать слово о чем-нибудь другом, житейском, например о сне, и не выдержала…

— Бог с ней, с мисс Фарадей и ее сном! — возбужденно проговорил Паркер. — Можешь ты мне, наконец, объяснить, куда ты ведешь меня, а за мной и все следствие?

— Мы все движемся по короткой, узкой тропке, ведущей к убийце Стивена Винси… — задумчиво прошептал я. — А следующим моим шагом по этой тропке будет одна небольшая просьба к тебе.

— Какая?

— Мне нужен карманный фонарик и ключи от дверей, ведущих на сцену из коридора.

Паркер повернулся.

— Джонс!

— Да, шеф? — Сержант появился в дверях, словно фигурка, которая выскакивает из шкатулки, когда нажмешь на пуговку.

— Фонарик и ключи от дверей на сцену!

— Слушаюсь, шеф! — Голова сержанта исчезла.

— Сейчас получишь фонарик… — сказал Паркер. — Что тебе еще нужно, чтобы довести меня до того места, куда я стремлюсь добраться с 12.25, то есть с момента моего прихода сюда?

Я взглянул на часы.

— Сейчас двадцать пять минут шестого. Обещаю тебе, что через час ты узнаешь, кто убийца, хотя сам я еще не до конца уверен, кто же он все-таки. Но нам прежде всего должен помочь тот факт, что Винси не мог умереть и тем не менее умер. Ну, подумай же…

— Во первых… — начал инспектор и осекся. — Боже милостивый! — завопил он. — О, Господи!

— Позовем его сюда, хорошо? Но с твоего разрешения на этот раз я с ним поговорю…

— Согласен! — заявил Паркер и поспешил к дверям, чтобы отдать распоряжение сержанту Джонсу.

— И давно ты догадался? — спросил Паркер.

— Первое подозрение шевельнулось во мне в тот момент, когда…

Джонс постучал в дверь и пропустил Генри Дарси.

— Садитесь, прошу вас, — любезно предложил я. — К сожалению, нам снова приходится вас потревожить. Нам хотелось бы кое-что уточнить в ваших показаниях. Так вот, судя по итогам предварительного расследования, Стивен Винси не мог быть убит после спектакля ни одним из находившихся в театре людей… С другой стороны, у всех подозреваемых, как выяснилось, есть алиби, с другой — медицинская экспертиза весьма жестко ограничивает временные рамки совершения преступления. Винси мог погибнуть самое позднее через пять-семь минут после того, как ушел со сцены, но это-то и невозможно, поскольку в те самые пять, ну пусть десять минут никто из находившихся в театре его убить не мог. Напрашивается только один вывод, правда?

Я умолк. Генри Дарси, молча ко мне присматривавшийся, кивнул головой.

— Едийственный логический вывод — это утверждение, что Стивен Винси был убит до окончания спектакля, — продолжал я. — На первый взгляд, это представляется невозможным. Инспектор Паркер, присутствующий здесь, и я случайно оказались на вчерашнем спектакле и собственными глазами видели, как он доиграл пьесу до конца… Таким образом, мы сталкиваемся с неразрешимой проблемой, которая представляет собой не только криминальную, но и театральную загадку. Ведь такое случается впервые — актер играет свою роль после смерти. Как вы полагаете, это возможно?

— Думаю, вряд ли… — Дарси невольно усмехнулся, но тут же посерьезнел и сжал губы.

— Вот именно! — Я поудобнее устроился на стуле. — И я так думал. Это невозможно, а с другой стороны, я видел это собственными глазами, стало быть, у этой загадки есть разгадка. Могли бы вы, человек театра, подсказать нам ее?

Генри Дарси пожал плечами.

— И долго вы еще собираетесь молоть такую чепуху, ведь пять утра, а я глаз еще не сомкнул?

— Нет. Уже недолго. К тому же скоро обнаружится, что это вовсе не чепуха. Так вот, единственная разгадка этой тайны, которую вы не захотели нам открыть, состоит в следующем: актер не может играть после смерти, значит, его кто-то должен был заменить. Но знаете ли вы кого-нибудь из труппы, кто умеет подражать голосам, кто знает наизусть всю пьесу, все тончайшие оттенки игры и мизансцены, кто, наконец, того же роста, что и Винси, и примерно того же телосложения, и у кого была возможность войти в гримерную Винси, взять маску, выйти в ней на сцену и сыграть его роль. Тут требуется довольно много разных качеств сразу. Ну-ка, подумайте.

Дарси еще раз пожал плечами.

— Это полная бессмыслица. Я все время наблюдал за игрой актеров и должен вам сказать, у меня нет ни малейших сомнений относительно того, кто играл!

— Ну, разумеется, сомнений у вас быть не может. А теперь мне хотелось бы, чтоб вы помогли нам воссоздать одну ситуацию. Ведь вы как режиссер назубок знаете весь ход спектакля…

Дарси молча поднялся. Также молча мы дошли до дверей с надписью «Тишина!». Инспектор распахнул их. За дверями было совершенно темно.

— Зажгите, пожалуйста, все лампы на сцене и за сценой, — попросил я.

Дарси исчез в темноте, мы услышали щелчок выключателя. Все еще было темно, но со сцены за кулисы проникал тусклый свет. Мы последовали за Дарси.

— Вы зажгли все, что можно?

— Все лампы, которые обычно зажигают во время спектакля, — сказал Дарси, стоявший рядом в полумраке. — За кулисами всегда темно, иначе свет пробивался бы на сцену.

— Да, но, вероятно, можно осветить и все помещения за сценой. Во время репетиций затемнение ни к чему, и актерам трудно было бы передвигаться в темноте.

— Разумеется… — Дарси пошарил левой рукой по стене и повернул еще два выключателя. Высоко наверху засветилась цепь слабых лампочек. Оказалось, что мы стояли теперь в длинном узком проходе, идущем вдоль сцены. Его образовывал спадавший с потолка тяжелый черный задник. По обе его стороны были кулисы.

— Перейдем налево, к тому месту, откуда Винси уходил со сцены… — Я пошел первым, Дарси и Паркер за мной.

Мы оказались в широком пустом пространстве кулис. К нему примыкала дуга освеженного края сцены. Чтобы пройти на сцену, надо было подойти к самой стене, отделяющей кулисы от зрительного зала. Там был узенький проход. Я протиснулся туда и остановился. Передо мной находилась полукруглая стена собственно сцены, а в стене — несколько дверей и открытое окно, занавешенное кисейными занавесками.

— Сюда выпрыгивает Старик, когда в финале совершает самоубийство, не так ли?

— Да, — кивнул Дарси.

— А Старуха выпрыгивает с противоположной стороны и потом его уже не видит до той минуты, когда они каждый из своей кулисы выходят кланяться. А Оратор?

— Оратор выходит в двери посередине, которые ведут в тот коридор за сценой, по которому мы сюда пришли.

— Значит, Оратор тоже не встречается за сценой со Стариком? А где находится во время спектакля суфлер, на этой стороне?

— Бывает по-разному. Винси часто забывал текст. Суфлер знал эти моменты. Еще на репетициях суфлеры подчеркивают в тексте места роли, особенно трудные для запоминания… Хороший суфлер обычно старается держаться поближе к актеру в такие опасные минуты. А в принципе он чаще всего располагается с правой стороны кулис. Там проход на сцену пошире и оттуда лучше видно, что на ней делается. Та сторона устроена иначе, потому что там хранятся стулья, которые в антракте выносят на сцену…

— Так. Но в конце концов это не важно. Старик выпрыгивает из этого окна… он все еще в маске… Оратор входит через этот проход позади сцены. Примерно через сколько времени?

Дарси вздохнул.

— Не знаю, зачем вам эти сведения, но если уж они вам нужны, то Оратор появляется на сцене секунд через двадцать… ну, может, через двадцать пять… Требуется время для постепенного усиления освещения… и еще надо пустить ветер на занавески и тому подобное.

— Так… двадцать пять секунд… В крайнем случае даже тридцать…

Я подошел к проходу между сценой и кулисами и внезапно исчез из виду. Затем удивленный Паркер увидел, как я выпрыгиваю из окна, пробегаю за кулисой и пропадаю за задником, Дарси стоял неподвижно, всматриваясь в какую-то невидимую точку на занавеске.

— Вот и я! — воскликнул я, снова появляясь в том же самом окне, из которого только что выпрыгнул. — Всего пятнадцать секунд! Еще десять — на маску! Но этого я еще не проверил… Пойдем! Не согласитесь ли вы сопровождать меня, я хотел бы еще кое о чем вас спросить…

Дарси пошел со мной рядом, а Паркер, сунув руки в карманы, за нами. Когда мы оказались в широком темном пространстве за кулисами, я остановился.

— Во время спектакля здесь совсем темно, правда?

— Да…

Я огляделся. Внизу у стены я заметил высокий огнетушитель, а около него ящик с песком.

— Это может быть только здесь… — произнес я и подошел к ящику. Осмотрел его, посветил фонариком. Потом покачал головой. — Неужели я ошибаюсь? — Тут я, согнувшись, сунул руку под огнетушитель. — Есть! Конечно есть! Больше ей негде быть!

— Что там? — спросил Паркер, хотя уже знал, какой услышит ответ.

— Она! — закричал я и расправил в руках мятый белый кусок нейлона, осветив фонариком жуткую, искаженную личину Стивена Винси, которую держал за седые нейлоновые волосы. — Маска!

Мы возвратились в артистическую в гробовом молчании.

— Садитесь… — сказал я, когда Паркер, вошедший последним, закрыл двери. Лицо инспектора было сосредоточенным и. напряженным. Он не спускал глаз с Дарси, который спокойно сел и выжидательно поднял голову.

— Думаю, мне мало что осталось прибавить к состоявшемуся эксперименту, — начал я. — Дело ясное. Разумеется, в той его части, которая касается вас. Во время спектакля я заметил разницу в игре Винси в первом и втором действии. Но я полагаюсь не только на собственное мнение. Одна дама, которая чувствовала живой душевный контакт с Винси и знала его долгие годы, призналась на допросе: «Во втором действии этого контакта уже не было…» Мисс Фарадей рассказала: «Винси переменился. Играл в хорошем темпе. Ни разу не сбился. Никогда еще мне не было так легко с ним играть. Я была просто заворожена…» Однако поначалу история казалась слишком уж фантастичной. У нас не было никаких оснований предполагать, что Винси умер раньше. Правда, доктор настаивал, что смерть наступила раньше… Вдобавок маски в гримерной Винси мы не обнаружили. Разумеется, ее мог взять костюмер. Только позднее, когда мы убедились, что к Винси после спектакля никто не входил, кроме одной особы, которая его не убивала и у которой не было ни малейшего повода брать маску, дело начало понемногу проясняться. Мы узнали еще кое-какие детали. Фантастическую версию, что Винси был убит в антракте, а сыграл за него кто-то другой, можно было принять лишь при соблюдении следующих условий:

1. Человек, играющий роль вместо Винси, примерно того же роста и телосложения.

2. Он так же одет, раз после убийства Винси остался в том же театральном костюме.

3. Он умеет имитировать его голос и движения.

4. Знает наизусть текст пьесы.

5. Владеет актерским ремеслом.

6. Знает до мельчайших подробностей все мизансцены, иначе его партнерша сразу бы заподозрила что-то неладное.

7. У него есть возможность занять место Винси, то есть во время спектакля он находится за кулисами.

8. Знает, что Винси умер во время антракта, то есть уверен, что Винси убит и не выйдет на сцену одновременно с ним.

9. Может устроить все так, чтобы труп не был обнаружен, пока он заменяет Винси на сцене. Если бы труп нашли, весь этот, маскарад стал бы тяжелым обвинением против играющего роль.

10. Должен забрать маску из гримерной убитого и спрятать ее, потому что позже туда входить нельзя, чтобы не лишиться алиби. Алиби же основано прежде всего на том, что убийство будто бы совершено почти на час позже, чем это было в действительности.

В ходе допросов выяснилось, что человек, удовлетворяющий всем вышеперечисленным требованиям без исключения, существует. Этот человек — вы. Итак, если бы вы намеревались убить Стивена Винси, то, будучи режиссером «Стульев», вы должны были замыслить такую инсценировку:

1. Придумать такую концепцию спектакля, чтобы Винси играл в маске, а вы без маски.

2. Сделать в этой одноактной пьесе перерыв минут на двадцать, во время которого вы могли бы убить Винси.

3. Предусмотреть небольшую паузу в спектакле между уходом со сцены Винси в маске и появлением Оратора, которого играете вы — без маски.

4. Оратор, естественно, должен играть в таком же костюме, как Винси.

При такой концепции спектакля вам оставалось только дождаться удобного случая, когда вы были бы уверены, что Винси один в своей артистической. Тогда вы могли бы спокойно отправиться туда, убить его и доиграть за него роль.

А убить его в его собственной гримерной вы были бы вынуждены потому, что:

1. Вам надо было взять маску.

2. Запереть дверь его гримерной, чтобы никто не вошел туда, пока вы на сцене.

Когда вы сказали, что, идя по коридору с Евой Фарадей, вы наступили на ключ и вставили его в замочную скважину, я сразу понял, что вы держали ключ в руке и, наклонившись, лишь сделали вид, что поднимаете его. Но где был ключ, пока вы играли роль Старика во втором акте? Ева Фарадей рассказала, что когда она прижалась к Старику, то ее поразила одна мелочь, я перебил ее и спросил, не показалось ли ей, что в кармане его блузы лежит какой-то небольшой твердый предмет. Она с удивлением подтвердила. Это и был тот самый ключ, который вы позже «нашли» перед гримерной Винси.

Как все происходило, я продемонстрировал вам минуту назад на сцене и при этом обнаружил маску в том месте, где она только и могла быть. Вероятно, там же была спрятана ваша шляпа до той минуты, когда вы сунули туда маску и достали шляпу, чтобы сыграть в последней сцене Оратора, а затем раскланиваться перед публикой и с деланным недоумением ждать, когда же появится Винси, хотя вам-то было отлично известно, что он никогда больше не выйдет на вызовы восторженных зрителей. После этого вам надо было провести оставшееся время в театре таким образом, чтобы ни на минуту не быть одному до выхода на улицу и позже, так как вы предполагали, что труп обнаружит вахтер только во время обхода.

Поэтому вы пригласили Еву Фарадей на ужин и создали себе абсолютное алиби, поскольку считали, что все пребывают в убеждении, будто Винси убит после спектакля, то есть тогда, когда вы его убить не могли… Сначала я думал, что все это невозможно, хоть и кажется правдоподобным. И все-таки нет. Различия в игре все равно были — человек не способен стать точной копией другого. Тут я должен сделать вам комплимент: вы играли гораздо лучше Винси, который в первом акте тоже был великолепен. Но вы не опасались, что эту разницу заметит Ева Фарадей. В конце концов маска плотная, с искусственными волосами, а вы с детства профессионально занимались имитацией человеческих голосов и криков животных. Манеру Винси после многомесячных репетиций вы изучили до тонкостей и сами подсказывали ему необходимые краски в зависимости от сценической ситуации. Текст пьесы вы знали наизусть, оказалось, даже лучше, чем Винси, который часто сбивался… Вы забыли только одну мелочь: первое действие закончилось ссорой между Винси и Евой из-за того, что она измазала его блузу гримом. Во втором действии костюм его был уже чист. Это подтвердила сама Ева Фарадей, когда я не без умысла спросил ее об этом. Тогда я уже стал понимать, что она не была вашей сообщницей. Я только заметил, что вы, давая показания, на миг словно бы запнулись, когда вспомнили об этом. Готов держать пари, что час назад, вернувшись после первого допроса в свою гримерную, вы нарочно испачкали свою блузу гримом, чтобы сбить полицию с толку, если ей удастся напасть на след… Мне остается лишь добавить, что у вас была весьма существенная причина, чтобы убить Стивена Винси, причина, из-за которой совершено уже множество преступлений на этом терзаемом страстями свете… — Я умолк. Воцарилась мертвая тишина. — Можете ли вы найти изъян в моих рассуждениях?

— Нет, — развел Дарси руками. — Вы в некотором роде гений. Никогда не думал, что в полиции могут найтись такие мозги…

Я хмыкнул и искоса глянул на Паркера, который заерзал на стуле, встал и проговорил:

— Значит, вы признаетесь в том, что убили Стивена Винси в этой гримерной вчера между 9 и 9.15 вечера?

— Нет, — сказал Генри Дарси и тряхнул головой. — Не признаюсь.

— О, — замахал рукой я. — Да у меня и в мыслях не было, что вы его убили. Я знаю, что вы не убивали.

На этот раз я не посмотрел на Паркера. Услышал только сдавленное «что?», а потом скрип стула под повалившимся на него инспектором.

— Вы знаете, что я не убивал? — Дарси потер лоб. — Но тогда… значит… Но… Я его убил!.. — сказал он вдруг с отчаянием, вмиг утеряв свое былое хладнокровие.

Я услышал, что Паркер снова заерзал на стуле.

— Нет. Вы его не убивали. И чтобы успокоить вас, скажу, что алиби Евы Фарадей безупречно. Даже если бы она очень того хотела, убить Винси она бы не могла, во время антракта она ни на минуту не оставалась одна… И вся ваша рискованная игра, которая доставила мне столько хлопот, оказалась напрасной.

— Уже на сцене я понял, что поступил как законченный идиот… — сказал Дарси. — Ева не могла бы играть так спокойно, если бы убила его. Я ее слишком хорошо знаю… Но в первую минуту…

— Да, конечно. Стоя в гримерной Винси и глядя на его тело, вы подумали, что убила его она, женщина, которую вы любите. И тогда вы поняли, что выход лишь один: играть вместо него и устроить все после спектакля так, чтобы у нее было абсолютное алиби… Но об этом позже…

Паркер кашлянул.

— Отлично, — сказал он, — но я хотел бы знать, почему мистер Дарси не мог убить Стивена Винси, хотя прекрасно понимаю, что признаваться в этом у него особого желания нет. Какие аргументы в пользу вашей невиновности вы можете предъявить, принимая во внимание, что доводов для обвинений так много, что их хватило бы на пятерых профессиональных убийц и еще кое-что осталось бы для скромного дилетанта.

— Может быть, вы сами скажете? — обратился я к Дарси. Тот недоуменно взглянул на меня:

— Я-то лично знаю, что убил его кто-то другой, и поэтому существует настоящий убийца, но не представляю, как вам это доказать. Ведь я вел себя как преступник, давно замысливший этот план… хотя было как раз наоборот — это стечение обстоятельств подсказало мне мысль… Если бы я не был одет точно так же, как Винси, и если бы Винси не играл в маске, и если бы Оратор не выходил на сцену через полминуты после ухода Винси, мне бы такого никогда и в голову не пришло… Но как это докажешь? Я рассуждаю так, полиция — иначе… Нет, могу сказать только одно — ищите другого убийцу.

— Скажите, вы левша? — спросил я. — Я видел, что в роли Оратора вы взяли мел в левую руку, пытаясь по ходу спектакля писать на доске. Но таков мог быть режиссерский замысел. Оратор таким образом стремится показать, что мысли Старика невозможно передать другим людям. Это можно было истолковать так, что человек, которому Старик доверяет свое завещание, не только не способен говорить, но даже не знает, в какой руке держат мел… Но когда за сценой вы повернули выключатель левой рукой, я понял, что для вас это естественно. А мистер Дэвидсон рассказал нам, что вы были ранены на фронте и вас отправили на родину…

— Я калека, — тихо сказал Дарси. — Мне чудом удалось избежать ампутации правой руки. Я ею почти не владею, с трудом могу пошевелить пальцами и согнуть в локте… Да и сгибаю, собственно, с помощью протеза… Японцы в джунглях выстрелили в меня пулей дум-дум. Она разрывная. Из-за этого мне пришлось поставить крест на актерской карьере, и это побудило меня потом заняться режиссерской работой. Я не могу правой рукой сделать ни одного свободного движения, хотя научился управлять ею так, словно она здоровая… Но какое же это алиби… Левая рука у меня чрезвычайно сильная. Я ее разработал. Правой я и мухи не могу прихлопнуть, зато левой… левой способен убить.

— Не могли бы вы показать нам вашу раненую руку? — спросил я. — Понимаю, вам это неприятно, но вы же видите, дело слишком серьезное. Винси не мог быть убит левой рукой.

— Не мог?!

— Нет.

Дарси молча уставился на меня, потом встал и сбросил пиджак. Расстегнул рубашку, снял ее и положил на стол. Паркер тихо присвистнул. Все правое предплечье Дарси было изуродовано — разворочено когда-то до самой кости. Сейчас кость уже заросла, и к ней двумя кожаными ремешками крепился протез. Несколько длинных тонких стальных пружинок, закрепленных пониже локтя, заменяли мышцы предплечья.

— Ясно. Это решает дело.

Дарси подвигал рукой и опустил ее. Потом надел рубашку и стал завязывать галстук, но руки у него задрожали, он опустил их.

— Вы… вы в этом уверены? — спросил он. — Что убить могли только правой рукой?

— Я стараюсь обманывать людей как можно реже… — прошептал я. — И хотя это не всегда получается в нашем так называемом цивилизованном обществе, в данном случае я сказал вам чистую правду.

Дарси повязал галстук и тяжело опустился на стул.

— Повезло! — сказал он искренне.

— Ох, — вздохнул я, — я знал, что вы не могли его убить, даже если бы обе руки были у вас целы.

— Что?! — воскликнули одновременно Паркер и Дарси.

— Ну, как же еще! В таком деле, как это, думать надо много и быстро, потому что факты открываются то с одной, то с другой стороны. Однако решает тут другое, и я не устаю повторять: убить мог только тот, а) у кого была причина, б) у кого нет алиби, в) кто мог совершить убийство в тех обстоятельствах и именно тем способом, каким оно совершено. В начале следствия мы сталкиваемся с уравнением, где неизвестная величина — убийца, а известные — убитый и обстоятельства обнаружения тела, и есть только один способ решить это уравнение: подобрать убийцу к убийству. А между тем:

1. Если говорить о самом преступлении, то известно было только одно: что вы вошли в артистическую за три минуты до начала второго действия. Все остальное происходило после убийства. Об этом сообщил осветитель Карутерс, который едва успел вернуться на свой балкончик, проверить прожекторы и дать свет, и тут же занавес пошел вверх. К тому же вы довольно долго пробыли в гримерной Евы Фарадей, а потом несколько минут на сцене, таким образом, на убийство Винси, прилаживание маски и возвращение на сцену времени у вас оставалось в обрез. Примерно сто восемьдесят секунд, и все.

2. Вы убили Винси его собственным кинжалом, значит, вам надо было войти в гримерную, схватить кинжал, ударить им Винси, а потом молниеносно надеть маску, посмотреться в зеркало, удостовериться, что Винси мертв, выйти, запереть дверь, добраться до сцены и занять там строго определенное место. В конце концов, это было бы возможно, но при одном условии: Винси, когда вы вошли к нему в гримерную, должен был спокойно лежать и позволить зарезать себя, как овцу. И в самом деле, Винси был найден на кушетке, в момент нанесения удара он лежал, удобно растянувшись.

Но возможно ли такое?

Винси был трус. Несколько дней назад вы пригрозили ему, что если он еще раз оскорбит Еву Фарадей, вы убьете его. Он, конечно, мог не поверить в это, но наверняка допускал, что вы намереваетесь дать ему, пощечину. Он знал, что вы любите Еву Фарадей и что сам он в этой истории ведет себя недостойно. Увидев вас, он должен был вскочить с кушетки. Да и с чего бы это ему лежать в своей артистической за три минуты до начала второго акта, если до сцены надо идти несколько десятков метров по разным коридорам? Если бы он при виде вас и не вскочил на ноги, то по крайней мере сел бы. Но он бы не умер лежа. Так мне, во всяком случае, казалось.

3. Вы узнали от Раффина, что Винси выставил его из гримерной. Но выставил прежде всего потому, что в антракте или после спектакля ожидал визита некоей дамы. Стало быть, входя к нему, вы рисковали застать ее там, или же она могла появиться в момент совершения преступления. А до убийства запереть дверь вы никак не могли. Иначе трудно поверить, что Винси остался бы лежать. Если в комнату входит человек, который меня ненавидит, и запирает за собой дверь на ключ, я невольно встревожусь и тут же переменю положение, в котором я беззащитен, и быстро встану. Или хотя бы сяду. Если ваш план, сногсшибательный и чуть ли не гениальный, был разработан до мельчайших деталей мною месяцев назад, зачем подвергать ею такому риску? Разумнее было бы не убивать Винси в его гримерной в тот момент, когда он ожидал гостью.

4. Кроме того, если вы такой предусмотрительный и ловкий убийца, тщательно все планирующий, то тогда во время антракта вы вели себя нелепо. Потратили уйму времени, утешая Еву Фарадей в ее гримерной. Задержались на сцене, потом позволили себя проводить почти до самых дверей осветителю Карутерсу, вместо того, чтобы отделаться от него у входа в коридор. Зачем? Вы сокращали себе время для маневра и исполнения плана. Потому что осуществить его за три минуты можно было, если бы Винси действовал с вами заодно или вовсе никак не реагировал на ваше появление. Другое дело, если б вы вошли к нему на пять минут раньше. Тогда вы могли бы выждать и убить его в подходящий момент, твердо зная, что вы все успеете. Во всяком случае, так бы вы это замыслили.

5. Кинжал! Вы явились без своего орудия убийства, секунд за двести до выхода на сцену! А если бы ящик был заперт или. Винси забрал кинжал домой, да могла произойти тысяча разных случайностей, кинжала не оказалось бы на месте, где вы рассчитывали его найти. Что тогда? Разве вы могли бы расхаживать по гримерной Винси и искать кинжал, а Винси, не обращая внимания на вас и не думая о приближающемся начале второго действия, преспокойно лежал бы себе за корзиной роз и даже не взглянул на вас?

И неужели он не закричал бы, увидя у вас в руках кинжал? Стены здесь толстые и разговоров через них не слышно, но голос испуганного человека разнесся бы эхом по всему театру. Кроме того, кинжал, независимо от того, принадлежал он Винси или нет, как орудие убийства в столь отработанном плане преступления кажется просто идиотизмом. Имея столь гениальный план и обеспечив себе стопроцентную возможность его реализации, неужели вы поставили бы его решающую фазу в зависимость от стольких случайностей? Винси был убит одним ударом и не крикнул. Но ведь мог закричать. Если бы кинжал не угодил точно в сердце, Винси мог бы даже вскочить и стонать от боли…

6. Кроме того, почему Винси еще лежал, когда пора было натягивать перед зеркалом маску? Вы едва успели добежать до сцены, не убивая Винси. Если бы вы должны были еще убить, то опоздали бы к началу второго акта. Но у Винси не было никаких причин ждать до последней секунды, а потом мчаться по коридору, прилаживая маску на бегу. Он должен был сам ее надеть перед зеркалом и удостовериться, что все в порядке, а тут еще и костюмера не было рядом. К тому же Винси лежал, а до начала оставалось минуты три, а то и меньше. Значит, вы не убивали его. Ведь вам надо было бы сначала запереть дверь, потом пойти за кинжалом, взять его, вернуться к Винси и нанести удар. Это заняло бы какое-то время. А он бы смирно лежал, ожидая смерти. Почему? Но ведь и в самом деле он лежал и не обращал на все ни малейшего внимания. Нет, это не укладывается ни в какие рамки. При всем желании отрежиссировать это мне не удалось. Преступник и жертва не соответствовали обстоятельствам совершения убийства. Значит, его совершил кто-то другой.

— Браво! — произнес Дарси, помолчав. — Но если я его не убил, то кто-то же сделал это!

— Вот именно. Мы это знаем и теперь должны выяснить — кто. Но надо признать, что вы сделали все, что в ваших силах, чтобы спутать нам карты и навлечь на себя подозрения. Прошу вас, расскажите теперь подробно все, с самого начала, но уже не искажая ни фактов, ни обстоятельств.

— Теперь, разумеется, не буду. Значит, так. Когда Ева ушла со сцены после первого акта, я очень переживал. Ева рыдала в гримерной. Кричала, что ненавидит его, что такого мерзавца убить мало, что она ему за все отплатит. Словом, была вся в слезах, возмущенная, коща в дверь постучал один из рабочих и сказал, что Сэйер просит меня прийти на сцену.

— Сколько времени вы пробыли у мисс Фарадей?

— Минут пять-шесть. Трудно сказать точно. Я прошел вместе с рабочим на сцену и спросил Сэйера, что случилось. Оказалось, он потерял листок, на котором я нарисовал, как расставляются на сцене стулья во время антракта. Сначала он попробовал ставить по памяти, но скоро они с рабочими поняли, что запутались. Я показал ему, как и что. Убедившись, что он разобрался, я направился к гримерной Винси. Разумеется, ничего плохого я ему делать не собирался, хотя был в полном бешенстве. Может быть, и ударил бы его, не знаю. Я и впрямь начинал ненавидеть этого человека… — Он замолк. — Это был мерзкий тип… — объявил Дарси искренне. — С гнильцой. Гнусный, мелкий эгоист, бессовестный, безмозглый… Я сам не знал, что сделаю, когда войду. Пьеса была сыграна только наполовину, а я, как каждый серьезный человек, работающий в театре, ставлю спектакль выше того, что происходит за сценой. Спектакль — дело священное, и мне доводилось видеть актрис, играющих комедийные роли, когда дети их бредили дома в жару. Видел людей, которые играли назавтра после смерти близкого человека; сойдя со сцены, они еле держались на ногах и рыдали, но выходя на сцену, опять прекрасно владели собой и вели роль безупречно… У меня даже мелькнула мысль, что если я не сдержусь и сейчас его ударю, то он, глядишь, не в состоянии будет выйти на сцену, и мы сорвем спектакль… Это странно, что такие мысли приходят в голову, когда ты вне себя от ярости и глаза наливаются кровью. Но так это было. Тут меня увидел осветитель Карутерс, он стоял с кем-то за кулисами, что-то случилось с кабелем одного из прожекторов. Спрашивал, нельзя ли приспособить другой прожектор, послабее, который в этой пьесе не используется. Хотя я придаю огромное значение освещению, все прожекторы мира, включая театральные, в ту минуту для меня не существовали. Но мне надо было что-то ответить. Я предложил ему попытаться дотянуть до конца с поврежденным. Он удивленно посмотрел на меня, но отошел. Мы как раз стояли перед дверями гримерной Винси. Я был еще взвинчен, но все же немного поостыл, поскольку отвлекся на другие дела. Когда я брался за ручку двери, то уже вполне овладел собой. Обычно я умею держать себя в руках. Входя в комнату, я собирался обругать Винси, но ударить уже не смог бы… разве что он сказал бы что-нибудь такое, что снова возбудило бы мою ярость… Но он ничего не сказал. Лежал мертвый. Видимо, умер совсем недавно когда я стоял над ним, как зачарованный, то увидел, что кровь вокруг лезвия кинжала ярко-красная и еще не запеклась… Рядом на стуле лежала его маска. Она словно ухмылялась мне в лицо и казалась более живой, чем он сам. Вдруг я почувствовал, что дрожу от ужаса. И не могу избавиться от возникшей мысли, что это Ева выбежала из своей гримерной и ворвалась к нему, чтобы высказать ему все, пока я еще был на сцене! Я не рассуждал, возможно это или нет. Решил, что она пришла сюда, когда он лежал, и, наверно, он снова встретил ее каким-нибудь оскорбительным словом, она схватила его кинжал, который я хорошо знал, так как Винси мне много раз его показывал… убила его, а потом убежала. Я стоял и ломал себе голову, как ее спасти. С минуты на минуту все могло обнаружиться. И вдруг меня осенило! Идея была не нова. Уже неделю Винси грозил уходом из театра. И я подумывал о том, чтобы поговорить с директором и предложить ему, что я сыграю за Винси эту роль. Из-за руки и ограниченности в движениях я не стал актером. Но в моем собственном спектакле я мог все построить так, чтобы рука мне не понадобилась. Последние несколько дней репетировал дома перед зеркалом. Для развлечения даже имитировал голос Старика. В мгновение ока я понял, что могу спасти Еву, если выйду отсюда в качестве Винси, сыграю за него роль, а потом буду при ней неотлучно до полуночи или до той минуты, когда в конце концов кто-нибудь обнаружит тело. Я знал от костюмера Раффина, что Винси запретил ему приходить в гримерную после спектакля, так как ждал какую-то даму. Так пусть эта дама и найдет его, а я постараюсь, чтобы Ева ни на минуту не оставалась одна после того, как вместе со Стариком покинет сцену. Рассказываю я вам об этом гораздо дольше, чем все это сложилось у меня в голове. Я взял маску, подбежал к зеркалу и натянул ее. Она была в самый раз. Сверху у нее искусственные волосы, поэтому никто меня сразу узнать не мог. Теперь надо было как можно скорее выбраться отсюда. Я быстро вышел, но в дверях сообразил, что не смогу играть, зная, что он лежит в незапертой гримерной. Ничто не мешало мне в качестве Стивена Винси запереть дверь и взять ключ с собой, хотя никто никогда в театре этого не делает. Я запер дверь и пошел за кулисы. По дороге никто мне не встретился. Когда занавес начал подниматься, я испугался, что Ева может узнать меня или, скорее, догадаться, что это не Винси. Однако оказалось, что это не так-то легко… Потом я выпрыгнул из окна и поступил именно так, как вы показывали. Потом стоял и кланялся зрительному залу, с ужасом думая о том, что он там лежит. Только тогда, доиграв его роль, я уразумел всю правду и осознал, что совершил. Больше всего поразила меня Ева. Если это она убила Стивена Винси, то, надо сказать, держалась она на сцене, как самый хладнокровный убийца, какого только можно себе вообразить. Позже, когда мы только ушли со сцены, я внимательнейшим образом стал наблюдать за нею. Она сказала о Стивене что-то колкое и презрительное… что он не вышел на аплодисменты… Потом мы вместе отправились ужинать. Я обсуждал с ней следующую роль… Медеи и постепенно полностью уверился, что совершил страшную ошибку. Ева не убивала Стивена! Она не могла бы так вести себя. Это было исключено. Я слишком хорошо ее знаю, понимаю каждый ее жест, выражение ее лица. От меня этого ей не удалось бы скрыть. И вообще, каким потрясением должно было бы стать для нее появление Винси на сцене после антракта! Я подумал об этом только за ужином. Ведь если бы она его убила, то должна была считать, что тело его лежит в гримерной, занавес не поднимается, а в театре вот-вот начнется переполох. Между тем убитый появился на сцене и как ни в чем не бывало занял место рядом с ней, и она приняла это совершенно спокойно… Но сделанного не вернешь. Кроме того… мне и в голову не пришло, что полиция может об этом дознаться, раз ни моя партнерша, ни кто-либо из труппы ничего не заметили. Оказалось, я ошибся… — он слегка поклонился мне. — Это все.

— Так. — Паркер встал и начал прохаживаться по комнате. — История просто неслыханная… Неслыханная… — Он остановился. — За сколько минут до конца антракта вы сюда вошли?

— За две или, может, три? Так, как вы сами установили. Мне трудно сказать точнее. В таких обстоятельствах время течет совершенно иначе. Когда я вошел, помощник режиссера вызывал по радио Винси и Еву Фарадей на сцену. У нас все гримерные радиофицированы. Актер может следить за ходом спектакля у себя в артистической. — Дарси показал на маленький ящичек на стене. — В этой пьесе радио не требуется, поскольку Старуха и Старик ни на минуту не покидают сцену. Так что это могло быть минуты за три до конца антракта.

— А сколько точно длится антракт?

— От шестнадцати до семнадцати минут. Примерно столько времени нужно, чтобы расставить стулья.

— Так… Значит, вы чуть не опоздали?

— Да. Только я вошел на сцену и встал на место, где должен находиться Старик, и тут же рабочий по знаку помощника режиссера начал поднимать занавес.

— А в этой комнате вы ничего не заметили, что могло бы показаться вам странным? Необычным?

— Нет… — Дарси покачал головой. — Нет. У меня не было времени осмотреться. Я был совершенно подавлен случившимся. Был в шоке при виде трупа Стивена и при мысли, что Ева могла его убить. Нет… нет.

— Попробуйте еще раз как можно точнее припомнить все, что вы здесь делали, — попросил я.

— Я вошел, закрыл за собой дверь. Еще не понял, что Винси мертв… Подошел к кушетке. Увидел кинжал. Наклонился посмотреть, действительно ли он умер… Я так много видел погибших во время войны, что сразу понял… Да и кинжал этот так глубоко вошел прямо в сердце… Потом я подумал, что могу сыграть за него, и резко повернулся. И окаменел. Мне показалось, что мертвец схватил меня за брючину. Но это я зацепился за шип розы из этой корзины… Потом схватил маску… Нет. Сначала побежал к двери и запер ее изнутри, и потом взял маску и бросился к зеркалу… Надел… Пошел к выходу, но тут вспомнил, что оставил на туалетном столике свою шляпу, которую до этого держал в руке… К счастью, она сделана из мягкого фетра, так что я ее свернул и сунул сбоку за резинку, которая придерживает брюки вместо пояса. Блуза довольно широкая, и я надеялся, что никто этого не заметит. Потом вышел и запер за собой дверь. Ключ сунул в карман блузы. Добежал до сцены и занавес поднялся…

— Так… — Я кивнул. — Большое вам спасибо. Теперь уже можно утверждать, что мы знаем убийцу Стивена Винси. Вы нам разъяснили все или почти все.

— Я? — с недоумением спросил Дарси.

— Да. Вы… Вы свободны, если инспектор Паркер ничего не имеет против. Советую вам теперь отправиться в гримерную мисс Фарадей и отвезти ее домой. После такой тяжкой ночи ей необходимо хорошо отдохнуть… — Я встал и протянул Дарси руку: — Действовали вы неразумно, но мужественно и хладнокровно. Надеюсь, что мы когда-нибудь еще встретимся при более благоприятных обстоятельствах. Прошу передать наши извинения мисс Фарадей. Вы тоже можете спать спокойно. Больше вы нам не понадобитесь…

После ухода Дарси Паркер воззрился на меня почти с ужасом:

— Слушай, Джо. Я выпустил это дело из своих рук и доверился тебе. Честно сказать, есть во всем этом что-то, чего я никак не ухвачу. Я не стыжусь этого. Думаю, что многие из следователей у нас и на континенте уже спустя час после всего этого впали бы в полное отчаяние, или арестовали бы двоих-троих невинных людей, а потом, краснея от стыда, вынуждены были бы выпустить их с извинениями и объяснениями, и первой была бы миссис Додд… Казалось, что это безусловно она убила Винси. У нее был мотив, она к нему пришла… но ты освобождаешь ее от подозрений только потому, что Винси убили, когда он лежал… Потом все улики свидетельствовали против Дарси. Я считал, что это дьявольски умный убийца, но, к счастью, ты оказался умнее его… И вот выясняется, что он, как по заказу, ранен на поле брани, притом так, что не смог бы нанести этот удар кинжалом, даже если бы ты отвел ему на это полчаса. Хорошо! Дарси — белая невинная овечка и пусть до конца своих дней резвится на зеленых лужайках вместе с мисс Фарадей. Пусть они поженятся, родят семерых сыновей и семь дочерей, пусть старятся и богатеют, окруженные всеобщим уважением… Пусть, в конце концов, оба отправляются ко всем чертям! Но я хочу знать, где убийца Стивена Винси. Пока же ты потратил ночь, чтобы придумать алиби всем подозреваемым. А кто же убил? Я спрашиваю: кто убил Стивена Винси? Потому что меня интересует только это. И я не хочу знать, кто его не убивал, потому что его не убивал никто из живущих на свете… кроме одного человека.

— Ты хочешь, чтобы я назвал тебе этого одного человека?

— Если знаешь, кто он.

— Знаю. Теперь уж знаю наверняка. Но для успокоения совести нам надо проверить алиби всего персонала театра во время антракта. Не забудь, что до сих пор мы интересовались их действиями после ухода Винси со сцены и окончания спектакля. Теперь нам известно, что он погиб но время антракта, в промежутке между той минутой, когда он вошел в гримерную, и до того момента — минуты за три до начала второго действия, — когда к нему пришел Дарси. И даже чуть раньше, потому что убийца успел выйти прежде, чем явился Дарси. Значит, Винси был убит в те 11 или 12 минут, которые он провел у себя в комнате до прихода Дарси.

— Да, — кивнул Паркер. — Надо все начинать сначала. Дарси отпадает, Ева Фарадей и Сьюзен Сноу тоже, потому что они успокаивали друг друга весь антракт, а потом костюмерша проводила Еву на сцену. Анжелика Додд нас тоже не может интересовать, потому что в антракте была в зрительном зале. Остаются, стало быть… — Он подошел к двери. — Джонс!

— Да, шеф?

Целый час проходили через артистическую убитого усталые, перепуганные люди. Их было девять. Паркер отер пот со лба и выпрямился на стуле. В руке он держал густо исписанный лист бумаги.

— Джо, я начинаю верить в привидения… — сказал он тихо. — А может, нам все это только снится?

— Почему же? — спросил я. Меня и правда клонило в сон. Я потер глаза и полез в карман за портсигаром, чтобы взять еще один «Голд флейк».

— Как это почему? Вот послушай:

1. Генри Дарси не мог убить по физическим причинам. Он калека.

2. Уильям Галлинз, вахтер, весь антракт просидел с

3. Оливером Раффином, костюмером, в вахтерской.

4. Джек Сэйер, помощник режиссера, во время антракта был занят расстановкой стульев на сцене, что подтверждает один из рабочих,

5. Джошуа Брэддон, который с ним не расставался.

6. Стенли Хиггинс, второй рабочий, отошел только на минуту, чтобы вызвать Дарси из гримерной Евы Фарадей, а

7. пожарный Саймон Формз показал ему, где она находится, и смотрел на него, стоя в дверях, ведущих со сцены в главный коридор, потому что волновался, что они не успеют. Пожарного Саймона Формза все время видели те, кто вносил и ставил стулья, а когда он пошел вместе с Хиггинсом, то все время оставался в поле зрения последнего, так как тот лишь постучал в дверь Евы Фарадей, но не входил туда, а только позвал Дарси, вместе с которым и вернулся — на сцену. Пожарный пошел с ними и на сцене заговорил с осветителем

8. Ричардом Карутерсом, который сидел у себя на балкончике и возился с мигающим прожектором до самого антракта, о чем свидетельствуют все, потому что он то выключал, то зажигал свет, что всех выводило из себя. Потом Карутерс спустился, встретил идущего к кулисам Дарси и, беседуя с ним, дошел до гримерной. Но это не имеет значения, потому что Винси тогда уже был мертв, как показал Дарси.

9. Джон Найт, суфлер, и

10. Малькольм Сноу, рабочий, отвечающий за занавес, весь антракт обсуждали свой треклятый тотализатор.

11. Ева Фарадей и

12. Сьюзен Сноу, костюмерша, были весь антракт в гримерной, потому что Ева нуждалась в поддержке. Костюмерша проводила ее до самой сцены… — Он поднял голову от листка. — Это все, Джо! Все! Больше никого в театре не было. У каждого из них есть твердое алиби… разве что у убийцы есть сообщник… Должен был быть… иначе придется поверить в чудеса. Во-первых, никто не мог убить Стивена Винси после спектакля! Стало быть, напрашивается мысль, что его убили раньше. Когда наконец выяснилось, что тут разыгралась совершенно фантастическая история и покойник вышел на сцену, одновременно лежа в своей гримерной с кинжалом в груди, подобно Цезарю, тут же оказалось, что автор этого неожиданного сюжета его убить не мог! То есть его должен был убить в антракте кто-то другой. И вот теперь получается, что это тоже не так. И что тогда?

Я покачал головой.

— Нет, дорогой мой, Стивен Винси убит во время антракта.

Паркер с отчаянием посмотрел на меня.

— Но никто же не мог его убить!

— Разумеется мог, раз убил.

— Это я понимаю, но если никто из этих людей не мог его убить, то…

Я усмехнулся.

— Бен, ты забываешь об убийце «Б». Я говорил тебе, что часть улик указывает на убийцу «А», а часть — на убийцу «Б». Убийцей «А» был Дарси. В конце концов, я же не мог предполагать, что невинный человек ни с того, ни с сего берется за такую безумно сложную задачу. Его действия затемняли картину и заслоняли обзор, ибо убийце «Б», например, не требовалась эта чертова маска, и он не в состоянии был сыграть за Винси, а убить мог только в антракте, то есть убийство должно было обнаружиться до начала второго действия. Дарси невольно создал алиби всем, кто мог убить Винси в антракте, хотя его заботило только алиби Евы Фарадей. Теперь, когда Дарси мы уже не рассматриваем как возможного убийцу и проблема маски, а также посмертной игры Винси выяснилась, убийца «Б» остался один на поле сражения. Алиби всего персонала только резче обозначает его как черную кляксу на белом листе бумаги. Теперь убийцей может оказаться только он.

— А кто это? — спросил Паркер и нагнулся, чтобы расслышать получше, словно в этом театре слова могли исчезать или превращаться в другие.

Я сказал ему, кто это.

— О Господи, Боже мой! — прошептал Паркер. — Как же я мог этого не заметить!

— Простая психологическая истина… — пробормотал я. — Банальное труднее заметить.

— Подожди меня здесь… — Паркер бросился к дверям.

Когда двери за инспектором закрылись, я минуту сидел неподвижно, потом закурил еще одну сигарету, после чего быстро встал и пошел в вахтерскую, где сидел заспанный полицейский. Я попросил его на минуту выйти, набрал номер и сказал несколько слов… потом еще несколько… и положил трубку. Вернулся в комнату и стал медленно ходить взад-вперед, насвистывая какую-то простенькую сентиментальную мелодию. Потом остановился, вынул из корзины розу и понюхал. Наконец двери отворились. На пороге стоял Паркер. Медленно вошел и тяжело опустился на стул.

— Он мертв… — сказал Паркер. — Покончил с собой за минуту др нашего приезда… Оставил записку семье, в которой ни словом не упоминает обо всем этом…

— Думаю, что он поступил весьма разумно… — пробормотал я.

Инспектор пристально посмотрел на меня.

— Полицейский, который дежурит в комнате вахтера, доложил мне, что ты звонил кому-то в городе…

— Вот как?.. У меня вроде бы могут быть еще и свои личные дела, разве нет? — Я серьезно взглянул на Паркера. В руке я машинально вертел красный бутон розы на длинном прямом стебле.

— Разумеется… — Инспектор опустил глаза. — Конечно… Но послушай, Джо… Ведь я обязан…

— Мы все, как порядочные люди, — перебил его я, — обязаны добиваться того, чтобы преступление не осталось безнаказанным. Да. Но важно также, чтобы закон не причинял вреда порядочным людям только потому, что… что он закон. — Я поднес цветок к носу и опять понюхал. Потом улыбнулся. — Предупреждаю тебя, что если ты в своем благородном стремлении соблюсти букву закона, а не его смысл, который я чту не меньше твоего, надумаешь меня в чем-нибудь обвинить, то я сумею защититься.

— Ну, перестань, — махнул рукой инспектор. — Ничего не поделаешь. Свершилось. Сегодняшней ночью умерло двое: убийца и жертва. Круг замкнулся.

— И не будем его разрывать… — кивнул я. — Большое тебе спасибо, Бен. Сэр Томас Додд был прав, когда сказал, что ты истинный джентльмен.

— Чепуха! — Паркер покраснел. — Если бы убийца был жив, то его уже посадили бы в камеру, независимо от того, что я о нем думаю!

— Да. Но это входит в твои служебные обязанности. Отпустить убийцу на свободу, исходя из собственного субъективного отношения к делу, было бы гнусностью, и этого ты бы не сделал. Но в нынешней ситуации, когда одна смерть оплатила другую, у тебя был выбор. И я рад, что ты избрал то, что тебе диктовали рассудок и совесть, а не сухие предписания.

— Все это ерунда! — опять махнул рукой Паркер. — Хватит об этом. — И быстро, чтобы перевести разговор, добавил: — Но как ты, черт бы тебя побрал, разгадал эту задачку? Никак этого не уразумею. Конечно, правда была не так уж глубоко спрятана. Она лежала на поверхности, это точно. Немного стыдно, но у меня ни разу не мелькнула мысль об этой возможности. Внимание от нее отвлекали бесконечные сбивающие с толку факты и запутанные обстоятельства.

— Вот именно. Поэтому я и не смог сообразить раньше. Когда я понял, что Анжелика Додд не убивала Винси, а я с самого начала, как ты знаешь, был в этом убежден, мне осталась альтернатива: убийца «А» или убийца «Б». Убийцей «А» был тот, кто взял маску, а убийцей «Б» — тот, кто взял письма.

— Но ведь это мог быть один и тот же человек?

— Нет. Если наш преступник не маньяк, а способ совершения преступления свидетельствовал скорее о «нормальном» убийстве, то следовало проверять его поступки логикой. Маску мог взять только Дарси, так как он один соответствовал всем требованиям, необходимым для того, чтобы заменить Винси на сцене. Но просто невероятно, чтобы после убийства Винси он забрал бы письма, которые гот принес, чтобы обменять на драгоценности миссис Додд.

— Почему?

— Потому что: 1) он не мог знать их ценности, 2) не мог знать их содержания, 3) не знал, что Винси принесет их с собой в этот вечер, 4) вообще не знал об их существовании, 5) не успел бы прочесть их после убийства, 6) а если бы успел, письма Анжелики Кроуфорд двадцатилетней давности ничего бы ему не сказали. Значит: он не брал их с собой на сцену, позже он тоже не мог их взять, потому что больше не мог входить в гримерную Винси. Из этого следует: убийца «А» взял маску, но не письма. Тем временем убийца «Б», взявший письма, не стал бы брать маску. В роли убийцы «Б» могли выступать только два человека: сэр Томас Додд и миссис Додд, поскольку только они знали о существовании писем и о том, что Винси принесет их с собой. Лишь для них эти письма были бесценны. Однако:

а) У сэра Томаса алиби с 9.20 и даже с 9.10. Хотя у него была машина, все же после убийства Винси ему потребовалось бы минут десять, чтобы доехать до доктора Амстронга. Но сэру Томасу, будь он убийцей «Б», пришлось бы воспользоваться услугами Дарси, который должен был, в свою очередь, забрать маску, сыграть за Винси и таким образом обеспечить сэру Томасу алиби. Это было совсем странно и в первый момент казалось наименее правдоподобным.

б) Миссис Додд была в театре в 10.15 и могла забрать письма. Однако она сказала нам, что не нашла их. У нее не было причины лгать. Она была жертвой шантажа, письма были написаны ее рукой, поэтому, если бы она сказала, что нашла их, отвезла домой и там сожгла, никто бы из нас и глазом не моргнул. Ей можно верить еще и потому, что, говоря правду, она отводила подозрения от всех, кроме собственного мужа. А это совсем не входило в ее намерения. И я ей поверил.

И тогда осталось только двое убийц: убийца «А» — Дарси, который мог взять маску, но должен был оставить письма (кто тогда их взял?), и убийца «Б» — сэр Томас Додд — единственный, кроме миссис Додд, человек, который взял бы письма, но не маску. И вообще сэр Томас Додд мог убить Винси только при условии, что после того, как он его убьет и заберет письма, явится Дарси, возьмет маску и сыграет роль Старика, заперев перед этим Винси на этот чертов ключ.

Ситуация складывалась нелепая: Додд мог взять письма только в том случае, если бы Винси убил режиссер. Но тогда ему надо было бы проникнуть через запертую дверь, ключ от которой Дарси взял с собой на сцену. А вот если Додд убил Винси и взял письма, тогда выходит, Дарси, ни в чем не повинный человек, берет маску и играет роль Старика вместо покойного!

Это казалось просто фантастикой. И прибавлялось все больше доказательств, я их уже перечислил, что Дарси — не убийца. Однако, если он не убивал и не играл после антракта, тогда и сэр Томас Додд не мог убить. Кто тогда взял маску и письма? — Я замолчал и невесело рассмеялся. — Потом, когда мы выяснили, что после спектакля в гримерную никто не входил, кроме миссис Додд, а в антракте у него побывало только двое, Дарси и посыльный с цветами, все стало ясно:

а) Убийца — не миссис Додд, так как, когда она вошла, Винси был мертв уже минут пятнадцать, что подтверждается данными вскрытия.

б) Убийца — не Дарси, так как он калека (и по тысяче других причин, которые я уже излагал).

в) Остался только посыльный из цветочного магазина.

Вот он-то и убил Винси, и забрал письма. А письма эти были нужны (кроме миссис Додд) еще только одному человеку, и только он, кроме нее, знал об их существовании и о том, что вечером они будут в гримерной Винси, — это сэр Томас Додд. И теперь его предыдущее алиби не имеет значения, потому что если он убил Винси в 9.05, то мог без помех успеть к 9.20 к доктору Амстронгу, поскольку машина его стояла неподалеку от театра. Понятно также, почему он всю семью отправил в театр. Хотел быть один и взять свою машину, чтобы заехать в цветочный магазин, а оттуда в театр, не оставляя памяти о себе лондонским таксистам, которые назавтра прочитали бы о преступлении в газетах.

Остальное было, по-видимому, просто. На посыльного с цветами никто не обращает внимания, его никто не запоминает. Театральные вахтеры пропускают их, даже не взглянув. Риск был невелик. Сэр Томас предполагал, что Винси будет в одиночестве дожидаться прихода его жены. Если бы он был не один, сэр Томас просто отдал бы ему цветы, получил шиллинг на чай и ушел. Главное было — иметь пустой белый конверт…

— Зачем?

— Сэр Томас пришел, чтобы убить. Он собирался нанести удар в тот момент, когда Винси будет занят распечатыванием конверта.

— А чем он собирался нанести удар?

— Само собой, кинжалом! Ты же знаешь, что Винси был убит кинжалом.

— Подожди… — Паркер поднял руку, — ты говоришь, что сэр Томас приехал, чтобы убить. Почему же он не взял с собой орудие убийства? И кроме того, разве Винси позволил бы посыльному рыскать по гримерной в поисках кинжала, ведь о том, что он лежит здесь, сэр Томас и знать не мог! Это абсурд!

— Браво! — сказал я. — Я задал себе тот же самый вопрос и не сразу подобрал к нему ответ. Но раз сэр Томас был единственным человеком, который мог убить Винси, значит, объяснение существует, и притом простое и логичное.

— Какое же?

— Ну, слушай, как все это было. Стрелять сэр Томас не мог, и вряд ли удалось бы подсунуть Винси яд. Оставался кинжал — орудие бесшумное, длинное и острое. У сэра Томаса такой кинжал хранился давно, он взял его, поехал в цветочный магазин, купил корзину роз, перед этим, наверно, слегка загримировался, чтобы полиция не смогла пойти по следу этой корзины и купившего ее. Потом подъехал к театру, поставил машину среди множества других и, прикрепив к корзине пустой конверт, вошел в театр в фуражке посыльного, какие можно купить в любом шляпном магазине. Он попал в самый подходящий момент — начался антракт. Сэр Томас точно рассчитал время своего прихода: если бы Винси был не в гримерной, а на сцене, весь его план провалился бы. Винси был один, лежал на кушетке и отдыхал — его роль в «Стульях» была довольно утомительной физически из-за беспрестанного перетаскивания стульев. Сэр Томас подошел к кушетке, поставил цветы и подал Винси конверт. Винси (разумеется, не вставая) тут же начал изучать содержимое конверта. Ведь в нем могло быть какое-нибудь известие от миссис Додд, закамуфлированное цветами. В этот момент посыльный, смирно стоявший у него в головах, вынул свой длинный, острый кинжал и изо всех сил нанес удар. Хоть он и был изнурен болезнью, но для того, чтобы ударить сверху по неподвижно лежащему телу, много сил не надо. Кинжал пронзил сердце, и Винси только успел схватить его левой рукой, а правой судорожно стиснуть лист бумаги. Через секунду он скончался. Туг сэр Томас бросился к ящику, чтобы отыскать письма. Не знаю, были они в шкафчике или в карманах Винси, но зато знаю, что он нашел второй кинжал! Он знал, что кинжалы одинаковые, потому что когда-то они их заказали вместе. Значит, ему не надо было извлекать из раны орудие убийства и прятать его. Достаточно было забрать кинжал Винси, что должно было еще больше затруднить следствие. Выходя из театра, сэр Томас мог полагать, что совершил идеальное преступление. Никто в мире (кроме его жены, в молчании которой он мог быть уверен) не догадывался, что у него была причина убить Стивена Винси. Письма он забрал. Орудие убийства, которое он первоначально хотел унести с собой, теперь стало попросту кинжалом Винси, которым кто-то его убил. Жена его уже не встретится с Винси и не навлечет на себя подозрений, потому что антракт вот-вот кончится. Винси не выйдет на сцену, в театре забьют тревогу и обнаружат тело. Анжелика Додд вернется домой с драгоценностями, и никто из них больше ни словом не обмолвится на эту тему… Однако произошло то, чего он не мог предвидеть даже в кошмарном сне: представление продолжалось, а убитый Винси играл до конца и ушел со сцены под овации зрителей!!! Поэтому миссис Додд, разумеется, отправилась к нему в гримерную. Там она писем не нашла, зато увидела кинжал и труп, а кроме того, привлекла внимание полиции к собственному семейству, которое иначе никогда бы не попало в поле нашего зрения… Миссис Додд вернулась домой. Всякий на ее месте хоть бы мельком тут же заглянул в ящик. Кинжала, разумеется, не было, потому что муж еще не пришел от доктора Амстронга. Тут она поняла, что муж каким-то образом оказался у Винси раньше нее, убил Винси своим кинжалом и забрал письма. Когда сэр Томас около одиннадцати вернулся домой, она не хотела его видеть и говорить с ним об убийстве. Она закрылась у себя под предлогом, что у нее болит голова. А когда прибыла полиция, она тут же решила, что возьмет на себя преступление мужа, потому что он совершил его только из любви к ней и Энн. Когда же я спросил о кинжале, она спокойно пошла к столу, где он обычно хранился, и вытянув руку, показала пальцем… К ее безграничному удивлению кинжал был на месте!!! Позже, когда она услышала, что с 9.20 и почти до И ее муж был у доктора Амстронга, она вздохнула с облегчением. Стало быть, ее муж не мог убить Винси, потому что она сама видела живого Винси в 9.50, а в 10.15 убедилась, что он мертв.

— Боже мой! — Паркер чуть не застонал. — Что за мешанина! Какое невероятное стечение обстоятельств!

— Вовсе нет! — запротестовал я. — Просто, когда убийца начал искать письма, то наткнулся на кинжал, а уж если наткнулся, надо было быть полным идиотом, чтобы не взять его. Этого требовала элементарная логика. Ничего иного в подобных обстоятельствах произойти не могло…

Я на минуту умолк и закурил новую сигарету.

— Остается мотив убийства. У сэра Томаса были более веские, чем у его жены, причины желать, чтобы Винси замолчал навеки. Во-первых, он его прекрасно знал и понимал, что тот все-таки когда-нибудь проболтается, и тогда Энн Додд узнает, что она не родная дочь сэра Томаса. Это было для него страшнее всего. Он ее по-настоящему любил, вырастил, а теперь, на пороге смерти, ему предстояло уйти в мир иной, зная, что его могила не будет для нее могилой отца. К тому же были бы скомпрометированы два его единственно любимых существа — жена и дочь, а в довершение всего они лишились бы огромного состояния. Ему же легче было бы уходить из жизни в уверенности, что его дочь и жена не только обеспечены до конца жизни, но и будут купаться в богатстве. И он ненавидел Винси, что, собственно, нельзя поставить ему в упрек. Да он и так почти ничем не рисковал. Знал, что смерть его недалеко. Рак был неумолимым убийцей и уже довершал свое дело в его истерзанном теле. Сэр Томас счел, что покидать земную юдоль стоит, забрав с собой этого самого отъявленного негодяя из всех, кто ему встречался в жизни. Примем также в расчет, что это убийство косвенным образом могло осчастливить его близких и спасти их от тяжких невзгод, так что мотив для преступления был, безусловно, сильным. Но способен ли серьезный ученый-археолог в один миг перевоплотиться в стареющего посыльного из цветочного магазина? На этот вопрос нам ответил сам сэр Томас, рассказав, что они с Винси были звездами школьного драматического кружка. У него было актерское дарование, которое так и не раскрылось, потому что отец иначе распорядился его судьбой. Однако ни одно дарование не пропадает бесследно. Да и почти немая роль посыльного, собственно, требовала только костюма: не слишком новой одежды и фуражки с какой-нибудь эмблемой. Никто ведь не обращает на это внимания. Посыльный, несущий корзину с цветами, — это всего лишь посыльный. Скорее посмотрят на розы, чем на него. К тому же, судя по размерам корзины, сэр Томас легко мог скрыть за ней лицо, разговаривая с вахтером и Винси. Да и не виделись они лет двадцать… Это и был убийца «Б». Когда выяснилось, что убийца «А», а также никто из персонала театра Винси убить не мог, остался только он. И быть им мог только сэр Томас, так как: 1) только он мог подменить кинжал; 2) ему было важно предотвратить приход жены к Винси; он, естественно, думал, что убийство обнаружится еще в антракте, когда Винси не выйдет на сцену, а жена его узнает обо всем, сидя в зрительном зале, и ей не придется отдавать эти драгоценности, что лишь укрепило бы над ней власть шантажиста; 3) у него не было алиби, вернее, его алиби становилось доказательством его вины, потому что, следуя здравому смыслу, он должен был взять такси, а не ехать к врачу на собственной машине, ведь ему могло стать плохо, когда он был за рулем; собственная же машина могла ему понадобиться только для того, чтобы никакой таксист не мог донести полиции, что возил его к Камерному театру; 4) мотивы для убийства у него были более вескими, чем у кого бы то ни было; 5) он знал, что обречен; 6) судя по поведению его жены, она понимала, кто убил Винси, хотела взять на себя вину, потом ее поразило, что кинжал лежит в ящике; меня-то это не удивило; 7) таким образом, сэр Томас остался на поле боя в одиночестве, всех остальных пришлось исключить. — Я усмехнулся. — Хотя… разумеется, преступление мог совершить кто-нибудь совершенно неизвестный! Это было бы невероятным стечением обстоятельств, многие события оказались бы загадочными… Но кто знает? — Я слегка улыбнулся.

Паркер вскочил.

— Я ведь знаю, что ты ему позвонил и предупредил, что к нему едет полиция. Поэтому он и принял яд! Наверное, это по твоему совету он оставил записку, что он умирает, потому что боится страданий, которыми угрожает ему болезнь. Я просто уверен, что ты это сделал!

— Если бы я ему позвонил… — прошептал я, — то, без сомнения, посоветовал бы ему что-нибудь в этом роде. Тогда дело об убийстве Стивена Винси никогда не выяснится, потому что относительно умершего трудно что-либо доказать. Энн Додд получит свои миллионы и мужа, Анжелика Додд не станет добычей кумушек, именуемых дамами из лондонского высшего света, а душа сэра Томаса Додда встретится в потустороннем мире с душой Стивена Винси, и пусть они поспорят о том, кто из них более грешен. Но это уже не касается ни полиции, ни авторов детективных романов.

— Вот-вот! — Паркер щелкнул пальцами. — Ты все-таки позвонил!

— Этого я не говорил… и никогда не скажу. Ничего подобного ты от меня не услышишь. — Я зевнул. — Ну, нам пора… «После ночи кровавой блеск утра землю золотит», как сказал поэт. Я страшно устал. Надеюсь, ты отвезешь меня домой?

— Отвезу, Джо… — кивнул Паркер. — А что мне делать с моим следствием?

— Об этом мы подумаем завтра, то есть уже сегодня. В четыре часа дня встретимся и выпьем кофе у «Дюфресна». Попытаемся выдумать что-нибудь суперубедительное, чтобы успокоить и твое начальство, и прессу, и семью убитого… Ах, да! У Винси же не было семьи. Ни сына, ни даже дочери… Никто о нем, бедном, не вспомнит… Бен, я тебя заклинаю, пойдем, а то я усну стоя!

И все еще держа красный бутон розы, я выскользнул из артистической гримерной Стивена Винси. Паркер поневоле двинулся за мной.