Симон Ривьер раскурил свою длинную прямую трубку и уставился на огонь, как бы силясь найти, с чего начать свои воспоминания.

— С тех пор прошло уже много времени, — сказал он. — Мне тогда было двадцать шесть лет, сейчас — тридцать два. Я был начинающим в своем ремесле, но уже не новичком. Ветераны поговаривали обо мне: «Это достойный сын Ривьера». Лучшей похвалы я и не искал. О, мне еще не доверяли самых сложных расследований, но я уже мог на это надеяться. Явившись в тот вечер на набережную Орфевр, я и не подозревал, насколько был близок к исполнению своих желаний…

Вместе с Гурмелоном, одним из моих коллег по спецбригаде, мне предстояло срочно просмотреть карточки криминального каталога. Чтобы дело шло быстрее, мы решили подключиться к сотрудникам хранилища и, если понадобится, просидеть за этой работой всю ночь. Мы назначили с ним встречу в восемь часов в помещении нашей бригады. Но когда я туда пришел, Гурмелон объявил, что меня требует к себе «шеф».

Я унаследовал от отца и от своего крестного Фредерика Бело привычку называть так начальника уголовной полиции господина Пикара. Отца, как и Бело, связывала с ним тесная дружба: они служили в одном полку. С той поры у них и составилось неразлучное трио веселых и верных друзей, несмотря на разницу в служебном положении, тем более явную, что все трое работали в одном учреждении: мой отец — простым бригадиром (что по званию на ступень ниже, чем инспектор), Фредерик Бело — старшим инспектором, а господин Пикар — начальником спецбригады. Хотя ему было всего тридцать шесть лет! Такого еще не бывало! Но когда они собирались вместе, то у одного, то у другого, в расчет принимались лишь солдатские номера былой поры. После смерти отца — мне тогда было пятнадцать лет — ни шеф, ни Бело уже не приходили к нам в дом. Мать не желала их видеть: отец умер в результате ранения, и она, убитая горем, считала их виновниками несчастья. Если бы и она, в свою очередь, не покинула меня навсегда несколько лет спустя, я вряд ли стал бы тем, кем являюсь сейчас, то есть инспектором.

Фредерик Бело был, как вы знаете, моим крестным отцом. Мама запретила ему заниматься мною. Ведь это он уговорил отца поступить на службу на набережную Орфевр, и она опасалась дурного влияния. Ее можно было понять. Я ходил к нему тайком, и он рассказывал мне об отце как о герое, описывал его работу как истинно жертвенное служение. Я обязан ему своей увлеченностью этой профессией в гораздо большей степени, чем отцу, который никогда со мною о ней не говорил. Как только я окончил военную службу (мама к тому времени умерла), я попросил его устроить меня к себе на работу. Он привел меня к шефу и сказал: «Возьми этого парня: он будет стараться». Господин Пикар немного поколебался, памятуя о моих родителях, но Фредерик Бело всегда добивался того, чего хотел. Я прошел конкурс, он был несложным, и стал инспектором Симоном Ривьером — «сыном Ривьера».

Облегчили ли они мое продвижение по службе? Некоторые из моих коллег так и считали, их это задевало, даже возмущало. Потом они смогли убедиться, что те небольшие деньги, которые я зарабатывал, я получал вполне заслуженно. В конце концов, внимание ко мне со стороны шефа и крестного отца никак не проявлялось. К слову сказать, господина Пикара мне не приходилось видеть совсем. Что касается Бело, то иногда он брал меня сопровождать его, но гораздо реже, чем мне того хотелось. Свои чувства ко мне он скрывал над напускной грубостью, которая плохо вязалась с его тонкими чертами лица и умом. Он так и стоит у меня перед глазами! Среднего роста, хорошего телосложения, с карими глазами на загорелом лице. Небольшие усы, более темные, чем шевелюра, очень бросались в глаза, и кое-кто подозревал, что он их красит. Он посмеивался над этой нелепой мыслью, как и почти над всем прочим. Верно и то, что ему никогда не давали его возраста. В сорок семь лет, то есть к моменту трагедии, о которой я собираюсь вам рассказать, он выглядел на тридцать пять. Женщины находили его красивым. Но до сорока пяти лет сам он совершенно не интересовался ими. Он всегда утверждал, что надо быть одиноким, чтобы заниматься такой работой, как у него. Жена, дети! Он пожимал плечами. Вспоминал манеру моей матери из любви к отцу постоянно докучать ему своими страхами и опасениями (хотя они были более чем обоснованными…). Я восхищался им и вполне понимал эту его огромную увлеченность своей работой. А сегодня я понимаю его еще больше. Теперь-то я знаю, как любовь женщины мешает в нашей профессии.

Для нас, молодых, он был прекрасным примером для подражания! У Бело была только одна мысль, только одна цель: решить поставленную перед ним задачу. И здесь хорошую службу ему служила, надо сказать, его исключительная интуиция. В спецбригаде его считали первым среди инспекторов, вполне серьезно рассуждая о его даре предвидения, о «нюхе», что его очень сердило, ибо он ценил прежде всего умственные способности и считал подобные похвалы для себя оскорбительными. «Вам хотелось бы, чтобы я слыл этакой охотничьей собакой, — говорил он. — Но охотничья собака не тратит ночи напролет, чтобы решить, в каком направлении ей следует брать след». Он действительно просиживал ночи без сна. Однако не над тем, как пытался нас убедить, чтобы отыскать след, а чтобы понять и осмыслить, почему тот след, который он именно «учуял», был верным.

Он обрел известность, перешагнувшую далеко за пределы нашей префектуры. Когда мы бились над какой-нибудь головоломкой, которую подкидывала нам жизнь, мы, чтобы оправдать собственное бессилие, заявляли: «Это дело для Бело!» Он неоднократно подвергался нападению бандитов, а кое-кто клялся снять с него шкуру. Чтобы добиться прибавки к жалованью, он один за другим сдал конкурсные экзамены на полицейского секретаря и комиссара. Но поскольку эти должности следовало отправлять сидя в четырех стенах, он попросил, чтобы за ним оставили место старшего инспектора, и в этом качестве продолжал работать, с риском для жизни. Казалось, ему не надо ничего другого, кроме как вести эти свои скрупулезные, захватывающие расследования, обеспечивавшие ему довольно благополучную жизнь. Обитал он в принадлежавшем ему небольшом доме на Крымской улице, в двухэтажной квартире, обставленной со вкусом, но без роскоши, куда я часто приходил к нему. У нас еще будет время вернуться к этому. Дом его стоял как раз на углу расположенной выше улицы Артура Розье — оригинальной улицы, которая пересекает Крымскую, проходя над ней в виде моста.

Я уже два года служил на набережной Орфевр, когда мы узнали новость, удивившую нас всех. В связи с тем, что господин Пикар был назначен начальником уголовной полиции, Фредерик Бело дал свое согласие занять его место в руководстве бригадой! Мы уже и так немало были изумлены тем, что в этом году он, вдруг сославшись на усталость, взял трехмесячный отпуск. Когда он вернулся, загорелый, в отличной форме, мы никак не могли постичь того, что он оставляет «активную службу», ради которой он до сего времени принес столько жертв. Правда, следует заметить, что его новые обязанности являлись весьма значительными. Но разве можно было вообразить себе Фредерика Бело восседающим за столом! Мы принесли ему наши поздравления, как приносят соболезнования. Он с улыбкой поблагодарил нас. В тот вечер (он пригласил меня поужинать с ним) я не мог скрыть своего удивления:

— Вы нас покидаете…

Он расхохотался.

— Как?! — воскликнул он. — Я становлюсь вашим патроном, а ты заявляешь, что я вас покидаю?

И добавил с притворной угрозой:

— Вот вы у меня увидите, как я вас покидаю. Просто мне захотелось чего-то поспокойнее, попрестижнее. Я чувствую, что старею…

Всем своим видом он опровергал эти слова, никогда я не видел его таким живым, таким помолодевшим. Он продолжал:

— Я буду руководить на расстоянии и созерцать.

— Однако вы всегда смеялись над теми, кто созерцает.

Он сказал тихо:

— Не приставай ко мне.

Наш забияка и грубиян Шикамбо, довольно мило прозванный своими несчастными жертвами «бешеной коровой», подытожил размышления сотрудников спецбригады такими словами:

— Да выдохся он.

Я с ним здорово тогда сцепился, наслушавшись от него немало грубостей. Ведь я продолжал глубоко верить в своего крестного. Прошло несколько недель. Фредерик Бело официально руководил всеми расследованиями, поручая вести то или иное дело тем из нас, кто, по его мнению, больше годился на это. Затем уединялся в своем кабинете, почти всегда перекладывая заботу проводить допросы обвиняемых на своего секретаря старика Трюфло (который был секретарем еще у господина Пикара). По утрам он принимал двух-трех инспекторов, занимавшихся особо сложными делами. Он подолгу беседовал с ними и так умело направлял на путь истинный, что их брала оторопь. Я помню день, когда ко мне после одной из таких бесед подошел Шикамбо. У этой глыбы весом двести фунтов был настолько ошарашенный вид, что невольно хотелось рассмеяться.

— Угости парой пива, кое-что скажу.

Я угостил его, заранее зная, что сейчас услышу. Он залпом выпил одну за другой обе кружки, потом глянул на меня коротким пронзительным взглядом.

— Я должен извиниться перед тобой, — заявил он. — Знал бы ты, чего мне это стоит! Но я должен это сделать Бело — самый классный из асов, а я — самый настоящий дурак.

Он протянул мне свою лапищу с квадратными пальцами и пребольно стиснул мою руку.

И правда, никогда результаты работы спецбригады не были столь высокими и столь блестящими, как с того момента, когда ее возглавил Бело. Что касается меня, то я стал видеть его реже. Теперь, когда он прочно обосновался на набережной Орфевр, я почти не ходил к нему на Крымскую улицу и довольствовался тем, что виделся с ним в его кабинете, когда он этого хотел. В такие часы он бывал для меня лучшим из наставников, и, уходя от него, я чувствовал свою душу согретой. Но если мне случалось встретить его, например, в коридоре учреждения, я остерегался подходить к нему, потому что однажды он в порыве раздражения оттолкнул меня. Его повадки стали видны нам лучше теперь, когда он вел абсолютно упорядоченную жизнь. Мы взяли себе в привычку называть его «отшельником».

Вообразите себе мое удивление, когда в один прекрасный день, через полтора года существования своего в новом качестве, он пригласил меня в кабинет, чтобы представить красивой молодой женщине, одетой в траур. Вокруг нее витал аромат фиалок. Фредерик Бело произнес мое имя глуховатым голосом, выдававшим его смущение. Молодая женщина, как и я, почувствовала его замешательство. Пожелав сгладить возникшую неловкость, она улыбнулась мне. И тут я сразу понял своего крестного. Улыбка оказалась самой обворожительной на свете. II очарование ее заключалось не столько в изломе губ и ослепительной белизне зубов, оно таилось в ее глазах, обретших в этот миг необычайную выразительность, раскрывших всю ее душу. Эта улыбка была красноречивее всяких слов. Она, казалось, говорила: «Я знаю, что могу перевернуть жизнь любого человека, даже такого, кто никак не готов терпеть посягательств на себя. Но я ничего не могу поделать. Я даже не помышляю о том, чтобы покорять, я сама завоевана. И если при этом я кого-то завоевала, то это получилось нечаянно».

Это немое признание явилось столь откровенным, столь глубоким и, казалось, так дорожило моим мнением, что я был потрясен. Крестный, сказав вполголоса несколько хвалебных слов в мой адрес, распрощался со мной. Я был вне себя от изумления. Женщина в кабинете Фредерика Бело! Эго представлялось столь же невероятным, как если бы пастор включил женщину в свой церковный хор. Мне была неведома личная жизнь моего крестного, но я никогда не мог даже вообразить, что в ней может найтись место женщине. И вот она даже здесь, в префектуре!.. Уходя, я повторял про себя: «Какая женщина! Какая женщина!» Я снова и снова видел улыбку ее губ и глаз, ощущал аромат фиалок, я был как завороженный.

На следующий день крестный снова вызвал меня к себе. Он был один и совершенно не такой, как накануне. Он умел представать в двух почти противоположных ипостасях: то молчаливым, даже печальным и как бы отсутствующим, то язвительным, резким, зачастую острым на язык. Таким я любил его гораздо больше: тогда я снова обретал своего «восприемника», которому был обязан тем, чем стал. Его замешательство как рукой сняло. Устремив на меня хитроватый взгляд, он вдруг спросил:

— Как ты находишь госпожу Дегиз?

Вопрос застал меня врасплох: улыбка этих губ и этих глаз не давала мне покоя всю ночь. Я хотел ответить: «Она прекрасна». Но сказал:

— Кажется, она вас очень любит.

У меня промелькнула мысль, не зашел ли я слишком далеко. Ведь накануне не было сказано ничего такого, что позволяло бы мне намекать на какие-то чувства той или другой стороны. Но Бело воскликнул:

— Очень надеюсь!

И засмеялся. Затем, опустив голову, проникновенно добавил:

— Двадцать три года. И уже одна. Уже печальный жизненный опыт. Чертовски красива… Все изменилось, Симон! Думаю, в один прекрасный день я женюсь. Нет, не теперь! Но через полгода, год…

Краешком глаза он наблюдал за мной. Я почувствовал прилив нежности к нему.

— И правильно сделаете, крестный.

Он хлопнул меня по плечу, подсмеиваясь не то надо мной, не то над собой, и заключил:

— Ты славный малый!

Симон уставился на меня невидящими глазами. Я все же ему улыбнулся. Он откинулся в кресле, выпустил из трубки два кольца дыма, медленно поднявшиеся кверху, и снова заговорил:

— Боюсь, я плохо описал вам своего крестного и не сумею заставить вас прочувствовать трагедию, каждая деталь которой имеет большое значение. Тем хуже для меня! Я попытаюсь по крайней мере быть точным и правдивым. Вы все потом обработаете, если сочтете это годным.

Но вернемся к тому самому вечеру, когда Гурмелон сообщил, что меня вызывает шеф. Накануне мы поймали банду поляков — банду Мерковича, насчитывавшую в своем активе с десяток преступлений. Один только Меркович улизнул. Более того, он начал издеваться над полицией, посылая нам письма на своем невозможном жаргоне, в которых предупреждал «паршивых легавых», что продырявит им шкуру. Мы — народ привычный к таким угрозам, серьезным или напускным. Еще когда Бело был инспектором, они только подзадоривали его и делали неукротимым. «Ты — порочный человек, — сказал ему как-то мой отец, — тебе нужен кнут».

Направляясь в кабинет шефа, я думал о Мерковиче и о его угрозах. Коридоры уголовной полиции не бывают безлюдны ни днем, ни ночью. В первые месяцы работы в этом учреждении стук каблуков по полу в иные часы становится просто пыткой, он проникает сквозь стены и отдается в висках. Потом к этому привыкаешь, как рыбак привыкает к рокоту волн: это уже кажется тишиной. И разницу чувствуешь лишь тогда, когда попадаешь на половину начальников, где действительно царит тишина. По одну сторону там находится кабинет Бело, по другую — кабинет господина Пикара. От мира и от нас шефа отделяет двойная дверь. Толкая ее, я обычно испытываю ощущение надежности и безопасности. Но в тот вечер меня охватила какая-то смутная тревога, тем более непонятная и мучительная, что я нелегко поддаюсь подобным чувствам. В просторном, погруженном в полумрак помещении горела одна небольшая настольная лампа. Свет от нее падал на руки шефа, неподвижно лежавшие на крышке стола, на котором не было ни папки с делом, ни документа. Лампа лишь еще больше подчеркивала странность и невероятность этого бездействия. Я едва различил его лицо. Только раньше времени поседевшие волосы шефа каким-то таинственным образом отражали немного света.

— Добрый вечер, Симон, — торопливо проговорил господин Пикар. — Садись.

Я стал различать глаза, вытянутые черты лица. Но взглядом я все время невольно возвращался к этим ярко освещенным рукам, и тоска моя не унималась.

— Ты видел крестного сегодня вечером? — спросил он.

Я ответил, что нет. Он снова заговорил, и беспокойство в его голосе подчеркивало важность происходящего.

— Просто уму непостижимо. Сегодня утром Бело очень устал и решил после обеда остаться дома. Однако в пять часов я позвонил ему и сказал, что он должен как можно скорее явиться ко мне. Нам надо было вместе с ним поработать над делом Мерковича. Его арест казался уже верным, и я ориентировал Бело на семь часов. Он ответил по телефону, что сейчас выходит. Он должен был появиться здесь самое позднее в половине шестого. Уже восемь, а его все нет. Я звонил ему: никто не отвечает. В первый раз за двадцать лет Бело не является на встречу, не предупредив об этом! Я беспокоюсь. Хватай такси и живо на Крымскую улицу. Конечно, это почти ничего не даст — Бело, должно быть, вышел из дома, но что-то его задержало… Вот я и спрашиваю себя — что же именно? Он ничего не мог предпринимать сам, пока мы не увидимся. Все-таки съезди гуда. И постарайся позвонить мне как можно скорее. Я буду ждать здесь.

Повинуясь порыву чувств и чтобы успокоить нас обоих, я осмелился сказать:

— Сходите поужинать, месье. Я дам вам знать домой.

Он заявил:

— Я не голоден.

Я тотчас ушел, в последний раз бросив взгляд на его безвольно лежащие руки.

Было это 4 ноября. До того несколько дней стояли холода, но дождь принес с собой сырую и мягкую погоду. Он все еще шел, когда я покинул префектуру. Такси несколько раз занесло: опасные виражи машины вернули мне ясность мысли. Остаток пути я сосредоточенно пытался побороть в себе дурные предчувствия, считая их ерундой, но мне не удалось их отогнать.

Наконец мы подъехали к дому двадцать шесть по Крымской улице. Ставни на окнах были затворены. В привратницкой у накрытого стола сидела мадам Морэн, поджидая мужа.

— О! — сказала она, — месье Бело, должно быть, у себя, я не видела, чтобы он выходил. У вас такой озабоченный вид, месье Симон. Случилось что-нибудь серьезное?

Я так не хотел в эту минуту, чтобы случилось что-нибудь серьезное. Я поспешил успокоить добрую женщину. Она и Морэн (по роду занятий агент по продаже велосипедов) как прислуга были образцовой парой. Они гордились тем, что Фредерик Бело остановил свой выбор на них, подыскивая себе консьержей. Мадам Морэн не только сторожила дом, но и прислуживала моему крестному, который никак не хотел иметь кого-то возле себя постоянно. Он провел из своей квартиры в привратницкую телефон, и мадам Морэн не имела права подыматься наверх даже ради самых насущных надобностей, пока ее не позовут.

Я в три прыжка очутился возле его квартиры. Позвонил. Тишина. Постучал. Тишина. Я попытался убедить себя, что Бело все же вышел из дому, а мадам Морэн не заметила этого. Однако «что-нибудь серьезное» вынудило меня посмотреть на дверь как на препятствие. А что если крестный — у себя и с ним случилось какое-то несчастье… Эта мысль, слившись с тоской, преследовавшей меня от самой префектуры, пронзила меня так сильно, что я не сразу осознал свои действия. А сам достал связку ключей: в ней имелись кое-какие весьма полезные инструментики. Я заметил, что машинально воспользовался одним из них. Поскольку дверь была лишь захлопнута, она открылась при первом нажатии.

Темнота. Я на ощупь нашел выключатель. Прихожая осветилась. Фетровая шляпа и толстое коричневое пальто Бело висели на вешалке возле лестницы, ведущей на третий этаж. Передо мною была дверь в кабинет, я отворил ее. Вместе со мной туда проник луч света, он лег полосой на полу. И я увидел распростертого посреди комнаты Фредерика Бело с залитым кровью лицом. Я зажег верхний свет и кинулся к нему. Мой крестный, похоже, выстрелил себе в голову: возле него лежал пистолет. Он хрипел. К тому же на его сером пиджаке расплылось темное пятно крови. Я не решился трогать его. Надо было как можно быстрее вызвать врача с каретой «скорой помощи». Я подскочил к телефону, запросил набережную Орфевр, где мы располагали всем необходимым. И вот тут, испытав страшное потрясение от подобной находки, я разволновался как никогда в своей жизни Я стал говорить. На том конце провода ответила какая-то служащая. Я уже собрался попросить ее предупредить обо всем шефа, а также прислать сюда скорую и врача, как вдруг мой блуждающий и ничего не видящий взгляд, который я отвел от умирающего, поскольку был поглощен звонком, остановился, заставив меня содрогнуться: я невольно запнулся. Из-под гобеленовой портьеры, отделявшей кабинет от гостиной, торчала неподвижная рука с судорожно скрюченными пальцами. Безжизненная рука. Я одним рывком распахнул оба занавеса портьеры. За нею оказался лежащий во весь рост лицом вниз человек. Возле него тоже валялся пистолет. Он тоже был одет в серый костюм. Не помня себя, я без всяких предосторожностей, резко перевернул его на спину. И увидел, что этот человек тоже был Фредериком Бело! Только мертвым.

Опершись двумя руками о подлокотник кресла, Симон поднялся.

— Хватит ли у вас воображения, чтобы представить себе мое состояние в ту минуту! Только умоляю вас не воспринимать мой рассказ так, будто это просто какая то таинственная история! Мне хотелось бы, чтобы вы ощутили то же смятение, страх и даже то же охватившее меня чувство потери рассудка перед этой загадкой обнаружения двух совершенно одинаковых людей. Который из них Бело — настоящий Бело, мой дорогой крестный, заменивший мне отца, заботившийся обо мне в юности, мой наставник, мой друг? Я не хотел, чтобы им оказался покойник, иначе я бы остался совсем один на белом свете. Однако убеждая себя, будто моим крестным был тот, другой, я все равно не мог надеяться, что его, тяжело раненного, хрипящего предсмертным хрипом, можно будет спасти. Моя растерянность, даже ужас — да-да, я вполне могу так сказать — ужас, ведь никакие слова не будут слишком сильными, чтобы описать то мое состояние — отнюдь не способствовали четкой работе мысли! У меня дрожали губы при виде этого немого зова, пронзавшего меня, как самый отчаянный крик. Мне пришлось сделать невероятнейшее усилие над собой, навсегда запечатлевшееся в моей памяти, чтобы сказать по телефону, что обнаружено не одно, а два тела. Ничего больше я добавить не смог.

Опустившись на колени возле того Бело, который был жив, я носовым платком промокнул на нем уже частично свернувшуюся кровь. Ничего другого я не в состоянии был сделать. Я не счел нужным звать мадам Морэн, мне вовсе не хотелось, чтобы она упала в обморок при виде столь невероятного зрелища. Надо было просто ждать Множество мыслей пронеслось у меня в голове, пока я все промокал и промокал платком кровь, а хрип умирающего наполнял тишину комнаты. Кому оказывал я свою ничтожно малую помощь — крестному? Или его убийце? Я оборачивался, чтобы бросить взгляд на покойника, в надежде на чудо в виде какой-нибудь вновь появившейся складки на одежде, морщинки на руке — в виде воскресения! Теперь, когда лицо умирающего было уже меньше залито кровью, сходство этих двух людей казалось абсолютным, и я упорно отмечал взглядом все, что делало их столь похожими: усы, цвет лица, лоб, крылья носа, толщина губ — буквально все, говорю я вам! Только выражение лица было у них неодинаковым. У покойника на лице застыло удивление. Рот и глаза его были слегка приоткрыты: должно быть, он умер мгновенно. Что же касалось раненого, то его лицо, судорожно сжатые веки говорили о мучительных страданиях.

Мое бездействие представлялось мне чудовищным, преступным. Мне казалось, что я уже никогда не встану с колен. Трижды шум проезжавшего по Крымской улице автобуса заставлял до предела напрячься мои нервы.

Лишь когда раздалось пронзительное завывание сирены «скорой помощи», мне удалось справиться с ними. Я кинулся к дверям и с лестничной площадки увидел санитаров, нашего доктора, старика Бонтэта, и своего коллегу Бонарделя. Они бегом, подняв много шума, взбежали вверх по лестнице. До меня донесся громкий голос мадам Морэн: «А что такое произошло?»

Ожидавшие до этого в привратницкой люди, посланные им, пришли и унесли покойника. Я последовал за ними. Стоя на пороге дома, Морэн уговаривал зевак, привлеченных присутствием кареты «скорой помощи», разойтись. По-прежнему шел дождь. Мелкий и плотный, он хорошо был виден в ореоле газовых фонарей, свет которых из-за низкого давления в атмосфере дрожал, как от порывов ветра. Санитар поместился возле тела, я сел рядом с шофером. Господин Пикар распорядился, чтобы Морэн не покидал до́ма и не позволял входить никому, кроме полицейских. Еще он объявил, чтобы никто не давал никаких материалов в печать: если газеты получат какие-либо сведения о подобном деле, мы уже не сможем работать спокойно. Ибо теперь нам предстояла именно работа, и сегодня я осознал это с ужасом. До сегодняшнего вечера я всегда воспринимал преступление не иначе, как «задачу», как нормальную работу. Разумеется, я не раз близко соприкасался с несчастными, рыдающими людьми, вызывавшими во мне сострадание, но сострадание поверхностное: оно не уменьшало страсти к разгадке и охотничьего азарта. Пока «скорая» на всех парах мчала нас по узким, темным улицам, подавая на каждом перекрестке сигнал сирены, я старался представить себе, каким было бы для меня это дело, если бы в нем фигурировали незнакомые мне люди. Я целиком отдался своему горю, шофер ехал молча, вероятно предупрежденный Морэном о тесных отношениях, связывавших меня с одним из двух Бело. Мы прибыли на площадь Мазас в четверть десятого. Я уже давно не был в Институте судебно-медицинской экспертизы, в последний раз я сопровождал сюда как раз своего крестного. Мысленно я увидел, как он взял меня тогда за руку, как, удовлетворенно указав мне на труп, который мы обнаружили вместе, сказал: «Ты славно поработал, малыш! Еще десяток таких удач, и ты будешь благополучно произведен в бригадиры…» А теперь, в этой темноте и тишине, он сам лежал на каталке с обтянутыми резиной колесами, его самого вкатили в эту больницу для мертвых. Его… или его двойника, что было ничуть не лучше. Аммиачный запах, которым был пропитан весь Институт, душил горло, словно судороги рыданий. Сторож, инвалид войны, шагал впереди нас, и стук его деревяшки по кафельным плитам пола гулко отдавался в пустом здании. Мы дошли до одного из залов, где производились вскрытия. Два добродушных парня с пышущими здоровьем лицами положили тело на мраморный стол и, пока не подошел доктор Дампьер, стали раздевать его. Я отвел глаза и начал разглядывать голые стены, слабое освещение — все то, что отличало эго помещение от операционной палаты, где стараются вернуть человека к жизни.

Доктор Дампьер был самым здоровым и веселым человеком во всей Франции. Каждый день он приходил в Институт судебно-медицинской экспертизы в половине второго, сразу после обеда. Бог знает, какую только работу ему пе приходилось здесь делать! Но ничто физическое не могло поколебать его душевного равновесия. Однако в тот вечер я смог убедиться, что он может растрогаться и проявить глубокие дружеские чувства: нахмурившись при виде трупа, он с видимой болью припомнил фразу, которую ему всегда бросал Бело в ту пору, когда еще находился на активной службе: «Ну, когда же наконец я буду вашим клиентом, доктор?» Я объяснил ему, что произошло. Он очень низко наклонился к закрытой простыней фигуре и долго оставался неподвижен. Потом взглянул на меня и объявил: «Это не он».

Через несколько минут грим был снят. Перед нами предстал человек, удивительно похожий на Фредерика Бело, но для довершения этого сходства нуждавшийся в нанесении смуглого тона на лицо и в накладных усах. Значит, мой крестный жив! И ему остается один шанс из тысячи… Я тут же убедил себя в том, что он его не упустит, что судьба пощадит его и на этот раз. Дампьер радовался вместе со мной. Я позвонил в экспертную группу, чтобы пришли сфотографировать неизвестного и снять его отпечатки пальцев. Его перевезли в специально приспособленное для такого рода операций помещение. Я не стал больше ждать. Такси моментально примчало меня на набережную Орфевр. Я думал лишь о том, чтобы поскорее обрадовать шефа.

Он еще не возвратился из больницы, но предупредил, что скоро вернется, и дежурный инспектор, обычно ночующий в небольшой конторке, примыкающей к кабинету начальника, еще не ставил своей раскладушки. В тот вечер дежурил Шикамбо, здоровенный малый, о котором я вам уже рассказывал. Узнав о том, какое с Бело случилось несчастье, он пришел в раж, тем более что сегодня вечером от него ускользнул Меркович.

— Готов биться с тобой об заклад, что это сделал этот «по́ляк»! — сказал он.

Я заверил его, что это не так. Внешность Мерковича была нам известна, она не имела ничего общего с внешностью незнакомца. Впрочем, я, как и Шикамбо, пожалел о том, что это не он: иначе мы уже избавились бы от опасного преступника.

Вскоре появился шеф и провел меня к себе в кабинет. Настольная лампа освещала по-прежнему пустую крышку стола. Он включил верхний свет, и тьма отступила. Моя новость его нисколько не потрясла. Он не выказал заметного удовлетворения.

— Твоего крестного здорово зацепило, — сказал он. — Завтра утром мы вместе сходим повидать его: быть может, он придет в сознание.

Некоторое время мы сидели молча. Я слушал барабанный стук дождя по подоконнику и слегка приглушенные туманом звуки клаксонов и моторов машин. Заметно потеплело. Несмотря на то, что в словах шефа не было ничего утешительного, я вдруг почувствовал облегчение и такую усталость, что мне захотелось лишь одного заснуть. Кажется, я задремал на мгновение. Мне привиделся мой отец с пулей в голове, хотя на самом деле он был ранен в руку и скончался от заражения крови. Привиделась мать вся в слезах. Вдруг я резко открыл глаза: шеф сидел и что-то писал, я устыдился своего поведения. Оказалось, что прошел уже целый час. В соседней комнате дважды раздавался телефонный звонок, грубый голос Шикамбо отвечал. Наконец в дверях кабинета появился доктор Дампьер.

— Все просто, — сказал он. — Пуля попала прямо в сердце. Для оперативности инспектор экспертной группы, сфотографировавший тело, взял ее с собой. Должно быть, как раз сейчас он занимается этим и скоро придет доложить о результатах. Смерть наступила мгновенно или почти. Помимо этого, никаких следов насилия, никаких увечий. Этот человек был очень крепким и находился в хорошей форме. Смерть произошла где-то между пятью и шестью часами вечера. Я представлю письменный отчет завтра утром, как только вы назовете мне фамилию судебного следователя.

Шеф выслушал его молча. Тогда врач заговорил о действительно необычайном сходстве между Бело и неизвестным.

— Если бы мы повстречали этого человека таким, каким он был на самом деле, где-нибудь на улице, сходство это, конечно, не бросилось бы в глаза. Но если исходить из того, что ему достаточно было нанести тон на лицо и наклеить усы, чтобы предстать совершенно другим, то мы поймем, как много надо иметь общего, чтобы обойтись таким простым гримом. Бонтэт наверняка сказал бы, что речь идет о братьях-близнецах.

Я не смог сдержать улыбки. Шеф, опустив глаза в бумаги, покусывал карандаш.

Дампьер продолжал разглагольствовать. Он совершенно не выносит тишины, и все знают, что когда он производит прискорбные манипуляции над своими клиентами, то всегда напевает. Тем не менее он уже собирался уходить, когда в дверь постучали. Это были Бонардель, которому шеф поручил осмотреть оба пистолета, и Кавальоли, обследовавший тело неизвестного, его одежду и оказавшуюся смертельной пулю. Кавальоли положил на стол перед шефом небольшой бумажник, портсигар, связку из трех ключей.

— Из карманов, — пояснил он.

Кавальоли, которого все мы зовем Кавой, выражается удивительно кратко. Когда двадцать лет тому назад он явился к нам со своей Корсики, наши ветераны, похоже, здорово подсмеивались над его акцентом и болтливостью. Ценою нечеловеческих усилий над собой он сделался чуть ли не немым. Теперь все от него в восторге. Это один из ценнейших работников экспертной группы. Будь то фотографирование, дактилоскопия или антропометрия — ему в этих делах нет равных. Кроме всего прочего, специалист по оружию. Одно время он даже работал в научной лаборатории. Короче говоря, он у нас из тех, о ком мы отзываемся с большой любовью, ибо ему довелось не раз сыграть в нашей жизни роль Провидения.

Шеф, не скрывая своего волнения, взял в руки бумажник. Он достал оттуда несколько бумаг, просмотрел их, не говоря ни слова, и собрался было сунуть их в ящик своего стола, но спохватился и отдал мне.

Кроме небольшого плана Парижа и нескольких банкнот, среди них было официальное удостоверение личности на имя Фредерика Бело — такое же, какое имеют все служащие уголовной полиции, от самого скромного инспектора до господина Пикара! Удостоверение с отпечатком большого пальца…

Я поднял глаза на Каву, стоявшего возле Бонарделя.

— Он выкрал документы? — спросил я у него. — Отпечаток пальца не принадлежит покойному?

— Принадлежит, — ответил Кава.

Мы с удивлением уставились на него.

— Только, — продолжил он, — я поискал в архивах личную карточку господина Бело, чтобы сравнить. И не нашел.

— Как? — воскликнул шеф.

— Не нашел. Исчезла.

Тут господин Пикар вынул из кармана еще одно удостоверение.

— Вот это, — сказал он, — удостоверение раненого, которое я взял в больнице, тогда еще сомневаясь, что имею дело с настоящим Бело.

Он протянул удостоверение Каве, тот разглядывал отпечаток не более секунды.

— Внутри кольцо, — объявил он. — У того — дуга. Совсем другой.

— Все правильно, — подвел итог доктор Дампьер. — Если бы этот малый не был убит, если бы никто не обнаружил на нем грима, он продолжал бы выдавать себя за Фредерика Бело! Поразительно то, что у него возникла идея обзавестись официальным удостоверением со своим собственным отпечатком пальца, а не красть удостоверение у Бело. Разумеется, надобности разыскивать в архивах соответствующую личную карточку никогда бы не возникло. А если бы она и возникла, то отсутствие карточки отнесли бы на счет небрежности сотрудников. Подумать только! Ведь никто ни на миг не допустил бы мысли о возможности подмены на таком посту, который мог занять этот человек, даже вы, господин начальник! Невероятная история…

Под конец он рассмеялся. Шеф покачал головой.

— Мало того, — сказал я в свою очередь, — этот человек везде имел связи в нашем учреждении. И здесь, чтобы раздобыть удостоверение, и в архивах экспертной группы, чтобы выкрасть карточку Бело! Но вот чего я никак не могу объяснить, так это почему он не заменил ее карточкой со своим отпечатком пальца, когда находился там!..

Какое-то время все хранили молчание. Дождь по-прежнему барабанил по подоконнику, но шум проезжавших машин становился все реже. Наконец шеф спросил:

— Что это у вас в руках, Кавальоли?

— О, извините, — спохватился Кава.

И протянул ему две фотографии неизвестного — одна в фас, другая в профиль. Шеф, казалось, был просто загипнотизирован ими. Словно отвечая на какие-то свои мысли, он повторил выражение Дампьера:

— Невероятная.

Потом он снова обратился к Каве.

— А что пуля, извлеченная из сердца?

— Натурально от пистолета господина Бело.

— Доложите-ка нам о пистолетах, Бонардель.

Бонардель с нетерпением ждал этого момента. Он был не так скуп на слова, как Кавальоли. Выпрямившись во весь свой маленький рост, уперев руки в бока и вскинул подбородок, он разразился целой речью.

— Господин начальник, — начал он, — когда вы прибыли на Крымскую улицу, на месте там оставался уже только покойник. Поэтому я должен показать вам положение обоих тел — так, как их обнаружил Ривьер.

Но изложить это на словах для него вдруг оказалось столь сложным делом, что он запнулся. Желая прийти ему на помощь, я набросал план наподобие этого:

Бонардель вновь обрел уверенность в себе и продолжил:

— Таким образом, в кабинете возле дверей в спальню находился лежавший на спине господин Бело, возле правой руки которого имелся браунинг калибра 6,35, производства Эрстеля. И тут, господин начальник, — объявил Бонардель с гордостью, которую едва пытался скрыть, — как только я взял этот пистолет в руки, я сразу понял, что раненый был настоящим Фредериком Бело! Только вы уже уехали, Ривьер тоже, и мне не удалось сообщить вам об этом. Надо вам сказать, что несколько лет назад — задолго до того, как Бело возглавил бригаду он показал мне однажды свое оружие, сказав при этом: «Видишь, Бонардель, вот тут, на магазине, я сделал напильником две насечки в виде крестика. Если когда-нибудь я вдруг исчезну, а эту игрушку найдут у кого-нибудь, ты будешь знать, что это значит. Даже не понадобится отыскивать его номер!» Это было время, когда мы были с ним повязаны (мы так говорим, когда два инспектора работают на пару) и занимались очень рискованными делами, в частности делом братьев Пармантье, которые, прежде чем были схвачены, убили наших Бульнуа и Тусеэна.

— Я помню, — тихо сказал шеф. — Бело действительно говорил мне об этой насечке напильником. Браво, Бонардель!

— Я, таким образом, сразу понял, что другой был нападающим, — продолжил польщенный Бонардель. — Ривьер обнаружил его в гостиной лежащим плашмя на животе, и он перевернул его. В новом положении тела покойника автоматическое оружие — того же типа, что и у Бело — оказалось у него рядом с левой рукой. Меня поразило, господин начальник, что на небольшом комоде, стоявшем возле камина, лежала коробка, наполовину наполненная патронами калибра 6,35, которые, соответственно, могли подойти как к одному, так и к другому пистолету, но предназначались для оружия неизвестного, поскольку возле коробки находилась его шляпа — похожая на шляпу Бело, висевшую в прихожей, и помеченная такими же, как и та, инициалами «Ф. Б.».

Шеф, доктор Дамньер и я сидели, напряженно обратив лица к Бонарделю. Мою усталость сняло как рукой. Надо было понять, разгадать любой ценой… Кава нервно теребил свою коротенькую бородку.

— Теперь, — продолжал Бонардель, — вот на какой версии, господин начальник, я думаю, следует остановиться. Неизвестный проникает в дом Бело, предварительно приняв облик своей будущей жертвы. Он пробирается в квартиру. Знает ли он, что Бело находится в спальне, или он думает, что тот еще не вернулся с работы? Тут… Во всяком случае он проникает в кабинет, приподымает портьеру, проходит в гостиную. Портьера опускается за ним. Он достает пистолет. Мы вынуждены предположить, что до того момента он не мог зарядить его. Предложение отнюдь не блестящее, я признаю это, но пока нет другого, мы вынуждены таким образом объяснить наличие коробки с патронами. Он кладет свою шляпу, вынимает из кармана коробку, заряжает пистолет. В этот момент он слышит какой-то шум и приподнимает портьеру. На пороге спальни он видит Бело с оружием в руке. И стреляет в него: одна пуля попадает в грудь, другая — в голову. Но Бело успевает сделать ответный выстрел: его пуля попадает прямо в сердце.

— Следовательно, — говорю я, — в магазине у неизвестного и в магазине у Бело еще остается по нескольку пуль?

— Их не осталось ни у того, ни у другого, — ответил Бонардель, отрицательно покачав головой. — Но поскольку я заметил несколько царапин на потолке, то могу предположить, что Бело, падая и уже успев застрелить неизвестного, автоматически продолжал стрелять. Должно быть, то же самое было и с нападавшим.

— Все это только предположения, — сказал доктор Дампьер. — Вы обнаружили гильзы?

— Я заметил их несколько, — сказал Бонардель. — Но я подумал, что сначала надо снять отпечатки пальцев, которые должны были остаться на браунинге неизвестного, и посмотреть, не проходил ли уже у нас их владелец.

— В этом не было никакой необходимости, — сухо заметил Дампьер, — поскольку мы имели в наличии самого неизвестного.

Вид у Бонарделя сразу стал жалким.

— А дальше? — спросил шеф.

— Дальше, — продолжил он, понурив голову, — я вернулся в экспертный отдел. Нам удалось обнаружить на браунинге отпечаток большого пальца. Он оказался идентичным отпечатку пальца покойника и, соответственно, отпечатку на удостоверении. Но ничего такого не оказалось в картотеке нашего отдела дактилоскопии…

— Консьержка не слышала выстрелов? — спросил Кава.

— Она клянется, что нет. Но сказала, что во второй половине дня занималась стиркой, что ей приходилось бить по белью скалкой и еще что всякий раз, когда вниз по Крымской улице проезжает автобус, его грохот заглушает все остальное.

— А как, по-твоему, — спросил я в свою очередь, — что убийца сделал бы с телом Бело, если бы его план удался?

— О, — произнес Бонардель, вновь обретя покровительственный тон и улыбнувшись, — это же так просто! Он забрал бы бумаги, которые Бело имел при себе, слегка изменил бы внешность своей жертвы, потом бы позвал нас на помощь, объявив фальшивым самого Бело, якобы проникшего к нему в дом.

— И ты думаешь, что этот человек рассчитывал занять место Бело официально и полностью? Что он остался бы жить на Крымской улице? Осмелился бы прийти сюда? Что он водворился бы в кабинете шефа спецбригады? Что он вел бы и его и наши дела?

— Не знаю, — сказал Бонардель, — но это не исключено.

И поскольку всем своим видом я выражал сомнение, он с досадой воскликнул:

— Ну посуди сам! Ведь и ты сразу это отметил! Малый, способный раздобыть официальное удостоверение личности и в особенности изъять из архива соответствующую личную карточку! Сумевший заказать себе точно такой же костюм из той же ткани, точно такую же шляпу с инициалами того же образца! Разве ты не усматриваешь во всем этом тщательной подготовки?

— Да, — ответил я, — как раз это и представляется мне самым невероятным.

Внезапно в разговор вмешался шеф, до сих пор не проронивший ни слова.

— Поскольку нападавший на Бело мертв, — сказал он, — дело будет прекращено. Но оно потребует определенных разъяснений. Я от всей души желаю, чтобы мой старый товарищ поскорее оказался в состоянии дать нам их! А пока пусть меня держат в курсе розысков экспертной группы. Бонардель, вы снова поедете на Крымскую улицу только тогда, когда я вам скажу. И соблюдение полной тайны в отношении всего, что касается этого дела! До свиданья, господа!

Шеф поднялся с места. На лице его отпечаталась скорбь. Доктор Дампьер, Бонардель и Кава вышли. Меня он задержал.

— Мы встретимся завтра утром в восемь часов в больнице Св. Людовика, — объявил он.

С какого-то момента меня начала беспокоить одна мысль. Я решился высказать ее.

— Господин Пикар, вам известно, что крестный любит одну женщину, на которой собирается жениться?

Он утвердительно кивнул головой.

— Ты с нею знаком?

— Да.

Он задумался.

— Что ж, — сказал он, — завтра тебе надо будет пойти к ней и все сказать… Очень осторожно, понимаешь? И не упоминая о том, другом… Тебе надо будет также повидать и мать твоего крестного. Ну, до свидания.

Мне с трудом удалось отделаться от общества Шикамбо. На улице шел дождь. Я без всякой цели побрел в сторону Собора Парижской Богоматери, потом пошел вдоль набережной Сены, глядя в воду на отражение фонарей; на меня вновь навалилась усталость, не помешавшая мне, однако, блуждать еще более часа. Когда я вернулся домой, была уже полночь.

Симон Ривьер взял стакан лимонада, приготовленного мною по его просьбе.

— Это любимый напиток Констанс, — сказал он.

Он пил медленно, закрыв глаза. Потом выбил пепел из трубки о подставку для дров и зажег сигарету. Все это он проделал в полном молчании, у меня тоже не возникло желания произнести хотя бы слово.

— В моей крошечной квартирке, — снова заговорил Симон, — куда Фредерик Бело, надо сказать, никогда не подымался, у меня внезапно возникло ощущение полного одиночества, словно до этого вечера мы с ним жили вместе. Считая себя человеком, лишенным привязанностей после смерти своих родителей, я вдруг обнаружил, какое большое значение в моей жизни имело для меня само существование крестного. Однако почему-то я уже допускал, что он может не оправиться от ран. Было ли то следствием моей крайней усталости? Или результатом снов наяву, заставивших меня больше часа шагать вдоль Сены, такой же печальной, как и я? Вернувшись домой, я вполне ясно осознал, что во время своих блужданий предавался самым мрачным мыслям, и мне нравилось погружаться в них… Я мысленно представил завтрашнюю встречу с шефом у изголовья Бело, вообразив себе огромную повязку у него на голове, оставлявшую открытыми лишь лихорадочно горящие глаза. Я уже слышал, как Бело слабым голосом рассказывает, каким образом неизвестный проник к нему в дом и что речь идет об одном из сумасшедших, способных заниматься самыми тщательными приготовлениями, чтобы успешно осуществить какой-нибудь из ряда вон выходящий план. И вот, держа в одной руке мою руку, а в другой — руку своего друга. Бело умирает. Я тотчас еду к мадам Дегиз. Она встречает меня с беспокойной улыбкой, и при виде моего изменившегося лица в глазах ее появляется тревога, Со множеством предосторожностей я сообщаю ей об убийстве моего крестного. Она рыдает на моем плече. Ее горе соединяется с моим горем, я стараюсь утешить ее. Я надолго остаюсь возле нее, становлюсь ее опорой, ее другом…

Симон устремил на меня свой ставший суровым взгляд.

— Вот почему я больше часа бродил по улицам, несмотря на дождь и усталость: чтобы не прерывать эту вереницу картин… Вот почему я допускал, что мой крестный может не поправиться! И в то же время я любил его так, как не любил никогда раньше. Был ли я в тот момент чудовищем? Или просто глубоко несчастным человеком, как все люди? Я тут же нашел себе оправдание в том, что ни разу не курил с восьми часов вечера, хотя обычно курю беспрерывно. В этом крылась причина того, что я утратил равновесие и уже не мог ручаться за себя. Я закурил трубку: она вернула мне рассудок. Тут я решил, что самое лучшее, что я могу сейчас сделать, это заснуть. И я заснул.

Дверь дома была заперта, мне открыл сам Морэн.

Мадам Морэн сидела посреди привратницкой, глаза у нее были красные, руки беспомощно лежали на коленях. Эта маленькая толстушка, созданная для того, чтобы хохотать и излучать благодушие, была совершенно подавлена, как и ее муж. Они дежурили вместе. Я рассказал им, кто из двоих оказался настоящим Бело, и сообщил, как он себя чувствует.

— Надо мне, пожалуй, пойти на работу, — сказал, выслушав это, Морэн, — тем более что господин Пикар предупреждал, что никто не должен ничего узнать. И вдруг я опоздаю! К счастью, на этой неделе я хожу к девяти часам.

— Ступайте, Морэн, — сказал я ему.

Он облачился в кожаную куртку, на голову надел плоскую фуражку. Я спросил у него:

— Вам ничего не известно насчет вчерашнего?

Мадам Морэн поспешила ответить за него, словно боясь, что ее мужа в чем-то уличат.

— Он точно ничего не знает, месье Симон! Да и как ему знать! Он ушел вот так же, как сейчас, а вернулся как раз в тот момент…

Она не смогла продолжить и всхлипнула:

— Да как же только такое может быть: два одинаковых человека, и оба стреляют друг в друга?

Я показал Морэну фотографии.

— Вам знакомо это лицо?

Он нахмурил лоб, чтобы получше сосредоточиться. Мадам Морэн попыталась привстать, но шлепнулась обратно на стул.

— Нет, не знакомо, — сказал он, наконец. — Однако оно мне кого-то напоминает…

— Дай-ка сюда, Раймон, — сказала мадам Морэн. — Она дрожащими руками взяла фотографии. — Точно, кого-то напоминает!

— Господина Бело, не так ли? — подсказал я.

Оба с изумлением посмотрели на меня.

— Честное слово, правда, — сказал Морэн.

— Это и есть тот человек, который переоделся? — с ужасом спросила его жена.

Я ответил, что да. Она покачала головой, потом снова стала разглядывать снимки.

— Мало того, — сказала она, — ведь я где-то видела этого типа. А поскольку я выхожу из дома лишь за покупками, то это могло быть только в нашем квартале. Только где? Ах он, мерзавец!

Морэн ушел. Мы услышали, как за ним захлопнулась дверь. После довольно продолжительной паузы мы сквозь гипюровые занавески увидели, как он оседлал свой велосипед, заблестевший от дождя, и поехал, не крутя педалями, потому что улица перед домом круто шла под уклон.

Я сел рядом с мадам Морэн и приступил к допросу. У нее был ясный ум, а ее готовность услужить, помочь распутать эту запутанную историю облегчила мне мою задачу. Я тогда сделал кое-какие записи. Вот они:

Я нисколько не усомнился в словах мадам Морэн, ибо по зрелом размышлении я довольно быстро убедил себя, что неизвестный, видимо, поостерегся входить в дом через парадную дверь. Действительно, находясь снаружи, он никак не мог знать, где сейчас находится консьержка: он вполне мог опасаться, что она окажется на месте, когда он будет проходить мимо, и что, увидев, как в дом один за другим прошли два Бело, она забьет тревогу.

С другой стороны, я не мог допустить, что он загримировался наверху: при нем не было обнаружено ничего, что свидетельствовало бы об этом. Следовало поискать, нет ли иного способа попасть в дом. Кстати, крестный вполне мог просто потерять свой ключ, а, значит, вовсе не обязательно, что им тотчас воспользовался злоумышлен ник.

Я предпринял собственный осмотр. Первый этаж дома включал: посередине — идущий от входной двери коридор, слева от него — обиталище Морэнов (две смежные комнаты), справа — пустующий гараж, так как у крестного не было машины. Этот гараж, выходивший, естественно, на улицу, имел только один выход и закрывался металлической шторой. Мадам Морэн поискала в какой-то шкатулке и дала мне ключ от замка, на который эта штора запиралась (второй такой ключ Морэн носил при себе). Мы вышли на Крымскую улицу. Дождя уже почти не было. Я поднял железную штору. Гараж был очень просторный, в нем кучей лежали старые и но вые чемоданы и множество уже не нужных вещей, изба виться от которых всегда не доходят руки.

— Всем этим хламом здесь заведует Морэн, — сказала консьержка. — Он ставит тут свой велик. Господин Бело никогда сюда не ходит. Вот тут сложены его вещи, остальные — наши.

Она старательно избегала взглядом детскую кроватку когда-то потерянного ею ребенка. Нет, железная штора и глухие стены гаража говорили о том, что он не мог послужить неизвестному для проникновения в дом.

Я оставил мадам Морэн в привратницкой, а сам поднялся в квартиру. Я, кажется, уже говорил вам, что парадная лестница ведет только на второй этаж. На третий этаж из прихожей квартиры ведет другая лестница Я осмотрел второй этаж, найдя здесь все в том же виде, в каком мы оставили накануне, и в этих комнатах, где мне пришлось включить свет, хотя на улице было светло (ведь ставни были по-прежнему закрыты), на меня вдруг снова навалилось мое горе, моя тоска. Нигде не было видно никакого беспорядка. Кровать в спальне, еще сохранявшая форму тела Бело, и чашка с недопитым чаем на круглом столике, казалось, ждали, что их хозяин вот-вот вернется и приляжет. Еще я заметил на столе в кабинете, возле телефона, тугой букетик фиалок, и тут до меня дошло, что вчера они тоже уже лежали здесь и что я уловил их нежный запах, когда мои глаза с ужасом наткнулись на судорожно застывшую руку. Я догадался, что мадам Дегиз нарочно принесла сюда эти цветы, чтобы после ее ухода здесь остался ее аромат. От фиалок взгляд мой скользнул к почерневшему пятну крови, которая уже впиталась в ковер. Возле зеркала в гостиной на стене висели небольшие часы в стиле Людовика XVI, и их маятник настойчиво отстукивал время. Только его стук здесь и был слышен, частый и регулярный, как пульс женщины. Это было невыносимо. На полу я заметил несколько гильз: я не стал трогать их.

Обратимся к плану, который я набросал на скорую руку. Сейчас мы представим его «в пространстве», чтобы вы могли лучше уследить за моими поисками и результатами.

Как я уже говорил вам, улица Артура Розье пересекает Крымскую улицу по мосту, на высоте третьего этажа. Взглянув на этот план, вы можете убедиться, что угол дома Бело срезан стеной, которую образует улица, что придает помещению столовой неправильную форму. Само здание не имеет никакого сообщения с соседними домами: с одной стороны оно просто примыкает к строению, значащемуся под номером 28 по Крымской улице. Я проверил прочность ставен, выходящих как на улицу, так и во двор. Ни малейшей возможности проникнуть через них внутрь дома нет.

Тогда я провел один очень важный эксперимент. Воспользовавшись своим браунингом точно такого же образца, что и обнаруженные здесь, я сделал несколько выстрелов. Перед этим я попросил мадам Морэн встать на то место, где накануне она занималась стиркой. Она довольно отчетливо услыхала два первых выстрела, а остальные — нет, из-за проехавшего вниз по улице автобуса. Когда же эта деталь выяснилась, мне показалось, что все остальное стало еще более запутанным и что я буду биться над этим ночи напролет.

Я собирался также подняться на третий этаж. Я знал, что крестный любил там работать. Он разместил там свои папки и многочисленные материалы, накопленные им за двадцать лет работы. Я уже довольно давно не бывал в этой части дома. Если может быть пролит хоть какой-то свет на вторжение незнакомца, то, возможно, это произойдет как раз наверху? Однако часы в гостиной, пробив половину десятого, напомнили мне о том, что я должен не мешкая отправиться к мадам Дегиз.

Симон опустил глаза. И повторил:

— Я должен был это сделать. Ведь шеф не поручал мне ничего другого! Если я сам приступил к расследованию, то делал это лишь по собственной инициативе. Я некоторым образом навязал это господину Пикару. Так что прежде всего мне следовало выполнить две миссии: одну — в отношении мадам Дегиз, другую — в отношении матери крестного. Сюда я возвращусь позднее.

Мадам Дегиз жила тогда в Отейе, в одной из тех «усадеб», похожих на парки, где вдоль извилистых аллей без всякого видимого порядка возвышается несколько частных особняков. Усадьба «Реюньон» простиралась от Версальской авеню до улицы Шардона-Лагаша. Это место было мне хорошо знакомо. Мои родители долго проживали на одной из улиц Отейя, я учился в тамошней школе Жана-Батиста Сэя, и на десятом году моего обучения мы с товарищами каждый четверг играли в каком-нибудь уголке этой усадьбы, несмотря на запреты и яростный гнев консьержей, которые всегда видели, как мы уходили оттуда, и никогда — как входили туда. Там мы находили для себя дивные владения, большие, еще не застроенные, участки, заросшие деревьями и кустарником, где мы, как на сцене, воспроизводили самые отчаянные эпизоды из Буффало Билла, к которым я примешивал Ната Пинкертона, ибо уже тогда имел тягу к полицейским сюжетам. Однажды из нашего логова нас извлек как раз Фредерик Бело: по досадному совпадению он оказался другом одного из обитателей этой усадьбы и узнал меня. Уши у меня горят до сих пор! Итак, не далее как вчера утром в морге, куда мы ходили вместе с Бело, меня встретила его улыбка, а сегодня той же самой улыбке суждено было встретить меня там, куда я должен был принести известие о почти вероятной смерти.

Сорока пяти минут, понадобившихся таксисту, чтобы пересечь весь Париж, мне не хватило, чтобы внутренне подготовиться к этой встрече, несмотря на то, что ночью я воображал себе множество всяких сцен: я позволял фантазии работать слишком вольно. А теперь мне надо было наяву предстать перед мадам Дегиз и перевернуть все ее существование.

Дождь прекратился. Слегка посветлевшее небо предвещало скорое возвращение холодов. Я подъехал к усадьбе со стороны Версальской авеню и вышел из такси у ворот ограды. По правой стороне аллеи, ведущей к улице Шардона-Лагаша, в нашей бывшей вотчине я увидел оскорбительно торчавшие новые постройки; зато по другую сторону были все те же сады, те же деревья, только безлистые и черные в это время года, те же тихие особнячки. Перед тем, который был мне нужен, стояла огромная голубая машина. Меня поразило, что ее водитель поздоровался со мной чуть ли не по-свойски: я ответил неопределенным жестом. Дом был новым и уютным. Однако растерянное лицо седовласой женщины, отворившей мне дверь, говорило о том, что и здесь тоже произошла какая-то трагедия.

— А мадам Дегиз?

— О, месье, — со слезами сказала старая служанка. — Она очень больна! Доктор как раз сейчас здесь.

Она окинула меня взглядом и, решив, не знаю уж по каким признакам, что я друг, добавила:

— Если месье изволит подождать, он, вероятно, сможет поговорить с ним.

Она провела меня в небольшую гостиную, где стояли пианино, арфа, старинная мебель. Все здесь было так гармонично, что казалось, будто последние ноты какой-нибудь мелодии отзвучали лишь несколько мгновений назад. Я опять ощутил аромат фиалок. На секретере стояла фотография моего крестного, которой я никогда не видел, она поразила меня своей мягкой и нежной, почти горестной улыбкой, впрочем, вполне отвечавшей теперешним событиям.

Отчего могла занемочь мадам Дегиз? Волнение старой женщины говорило о том, что болезнь ее внезапна, если только это не обострение уже имевшейся. Мне недолго пришлось вопрошать себя. В комнате появились двое мужчин, и тут я понял, почему шофер лимузина поздоровался со мной: один из них был профессор Пассерио — молодое светило медицинского факультета. Несколько месяцев тому назад его ограбили, я занимался его делом — и успешно.

— Здравствуйте, дорогой инспектор, — еще на ходу начал он, протягивая мне руку. — Черт возьми, полиция времени не теряет!

Его спутник вскинул вверх густые брови, всем своим видом выражая удивление. Я не скрывал своего.

— Что вы этим хотите сказать?

Пассерио удовлетворенно улыбнулся.

— Это что, подозрение? — шутливо спросил он в ответ. — Представьте, мы уже в курсе! И тем лучше для вас, дорогой инспектор, ибо в том состоянии, в каком находится наша больная, мы не можем позволить вам видеть ее. Впрочем, ведь я уже сказал, что мы тоже в курсе…

Смущенный взглядом, которым спутник доктора прямо-таки впился в меня, я все же взял себя в руки.

— Тогда извольте сообщить мне, что вам известно, — попросил я.

Пассерио опять улыбнулся. Он всегда улыбался. Он любил жизнь, щедро одаривавшую его своими милостями, включая и большую удачу в виде возвращения принадлежавших мадам Пассерио драгоценностей на сумму пятьсот тысяч франков.

— А все очень просто, — начал он довольно игриво. — Мой коллега доктор Деллюк…

Он повернулся к своему спутнику и, указав рукой на меня, произнес:

— Инспектор Ривьер — один из самых искусных сыщиков нашей префектуры!

Доктор Деллюк и я раскланялись.

— …господин Деллюк срочно вызвал меня для консультации. Мадам Дегиз, его пациентка, а с некоторых пор — и моя тоже, оказалась в состоянии очень тяжелого нервного потрясения. Криз случился на почве покушения на дорогого ей человека, о котором вы, конечно, знаете, поскольку вы здесь и поскольку он сотрудник вашего учреждения. Фердинанда Бело, если не ошибаюсь? — спросил он у своего коллеги.

— Фредерика, — поправил тот.

После того как нас представили друг другу, он перестал смотреть на меня. Это был мощный мужчина с одутловатым лицом, с толстым подбородком, сливавшимся с шеей. Он вполне сошел бы за актера, играющего крупных финансовых воротил.

— Но как мадам Дегиз смогла узнать об этом?..

Можете догадаться, с какой горячностью задал я этот вопрос. Мне ответил доктор Деллюк:

— Совершенно официально! Она получила письмо из полицейской префектуры.

— Письмо из полицейской префектуры? А вы не покажете мне его?

— Непременно.

Он вышел из комнаты. Пассерио добавил:

— Без этого письма мы не смогли бы понять толком, что же произошло. Потому что мадам Дегиз находится в таком состоянии…

Он покачал головой и стал разглядывать свои ногти. Появился доктор Деллюк.

— Вот оно.

Я сразу узнал наш бланк. На нем печатными буквами стояло:

И мелким мужским почерком было написано следующее:

Внизу стояла неразборчивая подпись. На конверте вверху тем же почерком было написано: «Госпоже Дегиз, вилла «Реюньон». Марки не было. Я спросил:

— Вы не знаете, доктор, когда было доставлено это письмо?

— Вчера вечером, около одиннадцати часов. Я долго спрашивал Селестину, это старушка-гувернантка, вы ее видели. Письмо ей передал какой-то водитель такси. Она отдала его хозяйке, та упала в обморок. Перепуганная старушка позвонила мне, и я явился.

Теперь в голове у меня была только одна мысль: поскорее добраться до префектуры и найти там отправителя. Судя по шапке бланка, это мог быть только Трюфло, секретарь крестного. Но Трюфло не было в кабинете вчера вечером! И как мог он предпринять такой шаг, не посоветовавшись с шефом?

— Вы могли бы отдать мне это письмо, доктор?

— Разумеется.

— Благодарю вас. Осмелюсь просить вас успокоить мадам Дегиз. Фредерик Бело…

— Как?! — воскликнул Деллюк. — Он жив?! — Улыбка засияла на его лице, плохо приспособленном для этого. — Письмо написано в таких выражениях, что смысл его, к сожалению, представился мне слишком ясным!

Я в двух словах описал ему состояние Бело, и Деллюк омрачился. Затем я откланялся. Пассерио спросил:

— Вам в сторону Тур Пуэнтю, инспектор? Я могу подвезти вас.

Он жил на острове Св. Людовика. По дороге он стал расспрашивать меня о госпоже Дегиз и о Деллюке, которого я сам видел впервые. Я отвечал, что едва знаком с нею и совсем не знаю его. Но он и не слушал моих ответов. Он интересовался лишь самим собой. Он принялся рассказывать мне о конгрессе, в котором недавно принимал участие. Он изобразил мне в лицах многих своих коллег, подшучивая над ними, но и отдавая им должное. Я его тоже не слушал. Знак вопроса — еще один! — стоял передо мною: «Кто отправил это письмо?»

— Из наших — никто! — Шеф был просто обескуражен. Он никогда не видел этого почерка, хотя хорошо знал руку всех своих служащих. Он вызвал к себе старика Трюфло.

— Вот это письмо — на почтовой бумаге кабинета господина Бело или вашего. Как вы можете это объяснить?

Трюфло нацепил на нос пенсне. Заостренное личико, плешивая голова, люстриновый пиджак делали его типичным служакой. И действительно, на набережной Орфевр не было более грозного инквизитора, чем он. Допросами он занимался вот уже тридцать лет. Будучи секретарем начальника спецбригады, он работал при двух предшественниках господина Пикара, при самом господине Пикаре, затем при Бело. Чтобы заставить виновных признаться, он имел свои собственные приемы, которые всегда срабатывали. Несколько лет назад против него поднялась кампания в печати, утверждали, что его методы несовместимы с самой элементарной человечностью, что Трюфло якобы пытает подследственных. Относительно этого могу вас заверить, что все это клевета. Никогда ни шеф, ни мой крестный не оставили бы у себя на службе жестокого сотрудника. Я недолюбливаю Трюфло, который держится всегда сухо и надменно, но он пользуется доверием двух людей, коих я ценю и уважаю больше всех на свете.

— Ничего не понимаю, господин начальник, — сказал он. — Да, эти конверт и бланк наши. Но вы хорошо знаете, что никто не остается без присмотра в наших кабинетах. Подследственные всегда находятся у меня на глазах, да и инспектора, сопровождающие их, тоже обычно не дремлют. Таким образом получается, что кто-то выкрал бланк с конвертом.

Он поднял на меня глаза, готовые заподозрить всякого.

— Вы думаете на…? — спросил я его, слегка провоцируя.

Трюфло не ответил мне прямо.

— Пропустите всех через меня, господин начальник, и я вам его найду.

Его глазки сверкнули.

— Хорошо, спасибо, — сказал шеф.

Трюфло ретировался. Господин Пикар подпер голову руками.

— Нам приходится допустить, — сказал я ему, — что мнимый Бело по крайней мере однажды проник в учреждение! И взял здесь все, что ему было необходимо.

Шеф пожал плечами.

— И отправил письмо после собственной смерти? Ты зарываешься.

— Тогда Трюфло прав, мсье. Имеется сообщник.

— Чего я и опасаюсь. Но каким образом этот сообщник узнал обо всем и почему он предупредил мадам Дегиз? Он же привлекает к себе наше внимание!

— Возможно, ему было необходимо срочно вызвать это потрясение у мадам Дегиз, и особенно потому, что нападавший скончался? Кто знает, не известна ли ей какая-нибудь деталь или даже несколько, которые могли бы нам помочь? Если он хотел помешать нам увидеться с нею и допросить ее, то ему это удалось!

Шеф быстро провел рукой по своим седым волосам.

— Ты, разумеется, прав. Так что нужно подождать. Я только что звонил в больницу Св. Людовика: твой крестный все в том же состоянии. В настоящий момент и у него нельзя ничего выяснить.

Тут я предложил:

— Что, если нам поместить объявление в газетах? «Шофера такси, доставившего 4 ноября в 23 часа письмо на виллу «Реюньон», просят явиться на набережную Орфевр, 36».

Шеф одобрил:

— Я беру это на заметку.

И тотчас добавил:

— Хочу напомнить, что тебе еще надо сходить к мадам Бело.

Пробило полдень. Я побежал в экспертную группу. Кава уже застегивал плащ.

— Ты сличил фотографии? — спросил я его.

Он старательно замотал горло своим кроваво-красным шарфом, ярким до боли в глазах.

— Тебе сказано: вечером. Еще не добился, чтобы увеличили. Ведь эта работа делается не по заданию. Идешь со мной обедать?

У меня было невыносимое ощущение топтания на месте. И я вдруг почувствовал огромное желание немедленно вернуться в дом крестного. Я стал ругать себя за то, что прервал свой поиск. Раскопав правду, я, вероятно, смог бы доставить хоть какое-то утешение мадам Дегиз. Не знаю почему, но теперь мне казалось, что сейчас опасность нависла над ней тоже.

— Нет, — сказал я Каве. — Я должен прежде поработать.

Полчаса спустя я снова был на Крымской улице. Мадам Морэн сидела за столом одна, уставясь в тарелку жаркого.

— Не могу ничего есть, месье Симон, — с отчаянием сказала она. — А ведь так люблю покушать! Чего я могла бы сейчас поесть, так это огурчиков… Но не могу себе этого позволить из-за своих колик!

Она говорила самые обычные слова, пытаясь с их помощью как-то вернуться к нормальной жизни, забыть о преступлении, крови, об этой беде. Я оставил ее сетовать и по обеим лестницам поднялся наверх. Здесь, на третьем этаже, меня ожидал сюрприз, который я предчувствовал.

Квартира на третьем этаже была разделена во всю ширину дома на две части, и очень любопытным образом. Взгляните на этот план.

Прихожая была уменьшена на две трети, и из нее можно было попасть только в просторный рабочий кабинет (расположенный соответственно над гостиной второго этажа). Отсюда можно было перейти в расположенные одно за другим два других помещения, тоже выходящих на улицу, но не в те, что выходили раньше во двор! Почему так? И чему, кому служили эти ставшие теперь недоступными комнаты? Я простучал стены. В третьей комнате, расположенной над спальней второго этажа, я обнаружил стенной шкаф, заполненный одеждой. Я постучал по задней деревянной стенке. Звук получился гулкий.

Тут, вспомнив, что я нахожусь на уровне улицы Артура Розье, что комната со скошенным углом может иметь выход на эту улицу, и, обнаружив, что задняя стенка этого платяного шкафа может служить ходом сообщения между обеими квартирами, я затрясся, как в лихорадке, что всегда бывает со мной, когда я чувствую, что что-то «наклевывается». Запретив себе строить какие-либо догадки, я кубарем скатился вниз по лестницам и кинулся в привратницкую. Мадам Морэн вздрогнула от неожиданности.

— Кто живет на третьем этаже, — спросил я, — со стороны улицы Артура Розье?

Она ответила так, словно мой вопрос был самым обычным.

— А-а, это квартирант господина Бело.

И тут же вскрикнула, а глаза ее округлились от внезапного испуга.

— Ах, месье Симон, это как раз тот месье, чью фотографию вы мне показывали!

Это был ответ, которого я ожидал после сделанного мною открытия.

— Как же вы могли забыть об этом, мадам Морэн? — сказал я укоризненно. — И кто же он?

Она стала с горячностью оправдываться:

— Я совсем забыла об этом, потому что я его не знаю и никогда его не вижу! Знаю только, что два года назад господин Бело перестроил весь третий этаж и что этот господин приходил к нему два-три раза, прежде чем обосноваться там. Но с тех пор я его больше не видела! Я ведь никогда не поднимаюсь на улицу Артура Розье, а люди, живущие там, никогда не спускаются сюда. Мы не ходим друг к другу! И потом, раз я консьержка, это вовсе не значит, что я сильно интересуюсь соседями, месье Симон! Ни я, ни Морэн, мы ни за кем не собираемся шпионить и ни о ком спрашивать, особенно о постояльце такого хозяина, как господин Бело! Нам доверяют, и мы это доверие оправдываем!

Губы ее дрожали. Я настойчиво, но более мягко продолжал:

— И все же, что вам известно об этом постояльце?

— Ничего, месье Симон, ровным счетом ничего! Я даже не слыхала, чтобы произносилось его имя!

— Господин Бело никогда не говорил о нем с вами?

— Никогда! Только когда начались работы, он сказал мне: «Я собираюсь сдать половину третьего этажа, голубушка Анжель. Небольшой, но все-таки доход. Стену заделают наглухо. Вам не придется этим заниматься, я сам прослежу за работами». Да и как я могла бы этим заниматься? Как раз в то время у нас сильно болела наша малышка. Четыре месяца, месье Симон, четыре месяца мы только и делали, что каждый день спрашивали себя: удастся ли ее спасти? И вот как раз на той неделе, когда господин Бело вернулся из отпуска, ее не стало, нашего ангелочка… Тут уж… вы понимаете…

Она заплакала. Я тихо сказал:

— Я прошу у вас извинения, мадам Морэн, но мне очень надо поговорить с вами об этом, понимаете? Я не могу допустить, чтобы мой крестный умер, а я даже не попытался разгадать…

Она вытерла слезы и кивнула.

— Конечно, я понимаю, месье Симон.

Внезапно в глазах ее промелькнул страх:

— Тогда возможно, что именно этот месье…? Но ведь это ужасно! Тот, кого господин Бело знал, кого он сам выбрал себе в постояльцы! Ведь он не должен был взять кого попало, верно?

Я невольно повторил:

— Разумеется, он не мог взять кого попало… Так эта перепланировка была сделана два года назад?

— Да, месье Симон, в тот самый год, когда господин Бело взял три месяца отпуска, помните?

Я вспомнил. Это было в тот год, когда он согласился занять должность господина Пикара, когда все мы решили, что он, по выражению Шикамбо, «выдохся». Значит, тогда-то он и взял себе в квартиранты человека, до такой степени похожего на него?

— У вас есть электрический фонарик, мадам Морэн?

— Есть один старый, которым Морэн уже ие пользуется, потому что он неважнецкий!

Она подала мне фонарик. Я снова поднялся на третий этаж, подошел к стенному шкафу, раздвинул в нем одежду и посветил фонариком на заднюю стенку: та была из сплошного дерева. Никаких стыков. Но совсем в углу справа я обнаружил маленькую замочную скважину английского замка. Кто имел ключ от него? Мой крестный или тот, другой? Я вспомнил о связке ключей, которую Кавальоли обнаружил у покойника и которую отдал шефу. Я спустился на второй этаж позвонить господину Пикару. Мне ответила мадам Пикар.

— Муж еще не вернулся, Симон. Должно быть, он пообедает в городе. Он сказал, что снова съездит навестить вашего крестного. Но вы можете позвонить ему в префектуру в два часа, он наверняка будет там.

Мне приходилось целый час ждать. Я принялся изучать внутреннее убранство третьего этажа. Рабочий кабинет был до отказа забит книгами, и теперь мне стало понятно, почему их вовсе не было видно на втором. В средней комнате находились шкафы, сплошь уставленные папками. У каждого шкафа имелся ключ, и я смог открыть их один за другим. Было ясно, что здесь никого не опасались. Что касалось третьей комнаты, то в ней стояли диван, стол и два стула, и она производила впечатление ненужной! Казалось, что эта случайно подобранная мебель являлась там как бы декорацией, как бы служила неким алиби. Я внимательно осмотрел одежду в шкафу: я узнал здесь все то, что обычно видел на крестном.

Потом я опять спустился к мадам Морэн.

— Как так получилось, что господин Бело держит свою одежду на третьем этаже, хотя его туалетная комната находится на втором?

— Господин Бело держит свою одежду на третьем этаже? — повторила мадам Морэн удивленно. — И где же это?

— В стенном шкафу, который находится в задней комнате!

— А разве он открыт, этот шкаф? Я, например, всегда видела его закрытым, а ведь я каждый день делаю уборку. Что же касается одежды господина Бело, то она никак не может там находиться, потому что она находится на втором, в стенном шкафу кладовой!

Я поднялся на второй этаж. В стенном шкафу кладовой действительно находилась одежда, и точно такая же.

Симон сжал губы при воспоминании о своих открытиях. На лице его было написано: «В тот миг я считал, что я на коне». Словами он выразил это менее высокопарно:

— Я нашел! Вам нетрудно догадаться, что именно я нашел. Неизвестный находился на службе у Бело, с того самого дня, когда последний согласился занять место господина Пикара. И крестный согласился занять этот пост только потому, что нашел способ продолжать с помощью этого неизвестного вести свои частные расследования. Он пошел на то, чтобы стать «оседлым», потому что, помимо своих инспекторов, располагал теперь помощником, о котором никто не догадывался. Когда мы решили, что он «сдал свои позиции», мы и не подозревали, что у него появился дублер… Слово «дублер» заставило меня задуматься. Ведь когда имеешь в своем распоряжении такого помощника, вовсе не обязательно, чтобы он принимал твою внешность! Зачем же тогда это полнейшее сходство в обличье и в одежде? Возможно ли, чтобы этот незнакомец, с одобрения Бело, появлялся на людях в облике своего патрона? Мне пришлось допустить и такое: он сам изъял в уголовной полиции карточки, удостоверения и т. д. именно благодаря своей схожести. Мне пришлось также допустить, что этот человек, хотя и был подобран (и можно себе представить, с какой тщательностью), предал и попытался убить… Все это оставалось совершенно непостижимым, пока мой крестный не мог объяснить всю эту авантюру, которая началась отнюдь не вчера, как я внезапно теперь осознал. Только бы мне удалось успешно завершить свое расследование, я так страстно желал этого.

Двадцать минут второго: я и не думал об обеде. В ожидании часа, когда я смогу дозвониться шефу, я решил посетить подрядчика, производившего работы по перестройке третьего этажа. Мадам Морэн сообщила мне, что его контора находится чуть ниже по Крымской улице, напротив парка «Бют Шомон», и что она должна открыться в половине второго. Я не мешкая отправился туда. Но оказалось, что контора открывается в два часа. Поскольку мне надо было где-то убить полчаса, я убил их в парке. Стало заметно холодать, на зимнем небе тускло светило солнце. Никто уже не гулял под нагими деревьями, а от вида холодных скамеек бросало в озноб. Сделав несколько шагов, я достиг смотровой площадки, откуда взору открывались сверкающие рельсы железной дороги, сигнальные огни семафоров, вокзал и сотни домов, тесно прилепившихся друг к другу и тянущихся вплоть до самого горизонта, обозначенного неясными очертаниями холмов. Большие просторы навевают тоску и меланхолию, когда душу грызет тревога. Их безразличие ставит все под сомнение, начинаешь задаваться вопросом, как, каким невероятным образом прийти к прозрению. Это горькое чувство я испытал в тот день во всей его новизне. До тех пор я счел бы бредовой и пошлой идею взирать сверху на панораму города, чтобы отыскать в ней ключ к разгадке! И если я всегда любил подолгу погружаться в молчаливые размышления, что некоторые принимают за бездеятельность и праздность, то никогда я не присовокуплял к этому зрелища! Я гулял иногда по этому парку после визита к крестному, погруженный мыслями в свои полицейские заботы. Но я ни разу не облокотился о парапет, ни разу не обратил взора к этим далеким дымам, к этому автобусу, например, размером с жука, увиденному мною на крошечном мосту, а сегодня мой взгляд упорно вопрошал его, словно именно он заключал в себе и Объяснение, и Умиротворение. Два Бело, залитые кровью, большие, полные слез глаза. Что там слезы — в опасности жизнь: уже есть одна смерть и одна агония! Все это терзало мне душу и заглушало во мне стремление докопаться до истины. Я погрузился в глухую и беспросветную печаль и отдался, горемыка и неудачник, своему страданию.

Башенные часы, где-то пробившие время, вернули меня к действительности. Я подошел к конторе «Вагнер, сыновья и зять» как раз в тот момент, когда она открылась. Меня встретил зять, господин Бокийон-Вагнер. Дабы начать разговор, я показал ему письмо, подписанное моим крестным: «Просьба предоставить подателю сего инспектору Симону Ривьеру все интересующие его сведения». Письмо это уже давно служило мне службу — в тех случаях, когда лица, подвергаемые допросу, вдруг выражали недоумение, почему их не допрашивает сам Фредерик Бело. Дав прочесть его господину Бокийону-Вагнеру, я рассказал ему выдуманную историю. Господин Бело, которого нет сейчас в Париже, якобы надумал продать свой дом; он поручил мне его осмотр, и, чтобы упростить себе эту задачу, я хотел бы получить некоторые пояснения. Я терпеливо выслушал господина Бокийона, речь его была весьма витиеватой. Он прочел мне целую лекцию о том, что стоимость дома делается более высокой, если позаботиться о том, чтобы обновить его, прежде чем предложить будущим покупателям. «Я говорю вам так, — заявил он, — потому что я так считаю!» И у него были все основания так считать. В конце концов он подошел к единственно занимавшей меня теме.

— Что очень удобно в интересующем вас здании, — сообщил он, — так это изолированность помещений, достигнутая в результате работ, произведенных нами на третьем этаже. Причем все устроено таким образом, что ее при желании можно ликвидировать без каких-либо дополнительных усилий.

— И как же это?

Господин Бокийон-Вагнер сделал понимающий вид, который необыкновенно шел ему.

— А очень просто. Имевшуюся там дверь мы заменили панелью на шарнирах. Сдвиньте эту панель в сторону, и третий этаж становится единым целым. Но, спросите вы, где же она находится, эта выдвижная панель, о которой говорит господин Бокийон-Вагнер? Вот тут мы должны отдать должное изобретательности господина Бело. Как с одной, так и с другой стороны она замаскирована двумя стенными шкафами. Таким образом, ничто не режет глаз, если хочешь оставить изолированными обе половины этажа. А если хочешь соединить их, хоп! — убираешь эти два платяных шкафа. Хоть я и сказал, что для этого не потребуется дополнительной работы, два человеко-часа все же понадобятся — сначала плотнику, потом маляру, чтобы махнуть раз-другой кистью. Но это пустяки!

— А как сейчас закрыта эта панель?

— С помощью крохотного врезного замка, ключ от которого есть у господина Бело.

— А у вас нет дубликата этого ключа? — спросил я на всякий случай.

— О, нет, месье! Ключей два, но нам их никогда не давали. Господин Бело вручил нам замок, и когда он был врезан, лично сам опробовал его. Нас это тоже устраивало, сами понимаете. Все-таки инспектор полиции!

— Кстати, — сказал я с напускным безразличием, — вам не случалось встречаться с квартирантом господина Бело?

— Нет, не случалось. К тому моменту, когда он должен был вселиться, работы уже закончились. Впрочем, он и не мог бы въехать в квартиру раньше, поскольку все наши хождения туда-сюда осуществлялись с улицы Артура Розье. Мы находились там безвылазно.

Я поблагодарил господина Бокийона-Вагнера и вернулся в дом номер 26. Было двадцать минут третьего. Я тут же позвонил господину Пикару.

— Я только что обнаружил нечто из ряда вон выходящее, — сказал я ему. — Но об этом не стоит говорить по телефону. Вы не можете послать кого-нибудь ко мне сюда с ключами, найденными у покойника? Я на Крымской улице.

Шеф ответил только:

— Сейчас их тебе доставят.

Я снова поднялся на третий этаж, попытался сдвинуть панель. Она была закрыта на замок. Я опять спустился в привратницкую, дрожа от нетерпения, и даже вышел на порог дома, чтобы тем самым ускорить появление ключей. Мадам Морэн составила мне компанию. Она робко произнесла:

— Что-нибудь проясняется?

Я ответил ей утвердительным кивком головы, скорее чтобы ободрить самого себя. И спросил:

— Этот квартирант с третьего этажа, должно быть, имел прислугу или, поскольку квартирка небольшая, хотя бы приходящую домработницу?

— Наверно, — ответила мадам Морэн. — Но мне об этом ничего не известно. Если бы это было на нашем углу Крымской улицы, я могла бы назвать вам мадам Лерюк, Зою, толстую Ирму… Все они подрабатывают уборкой квартир. А там, наверху! Это, как говорится, два совсем разных мира, прямо потеха!

Наконец на огромной скорости к дому подлетел мотоциклист. Затормозив прямо передо мной, он протянул мне связку ключей. Я расписался в получении, и он с ревом укатил. Секунду я стоял неподвижно, сжимая в ладони три ключа: один от обычного замка, два других — маленьких и плоских — от врезного замка наподобие того, на какой закрывалась панель…

— Подождите меня, — сказал я мадам Морэн.

Сделав несколько шагов, я достиг места, где начинались опоры моста. На одной из них имелась темная лестница с каменными ступенями. Она вывела меня вверх, на улицу Артура Розье. Да, на скошенном углу дома, имевшего, как здесь казалось, всего один этаж, была дверь и синяя табличка с номером 43-бис. За этой нелепой, как плохо поставленная декорация, дверью, находившейся между пустым проемом на Крымскую улицу и ямой заднего двора дома, таились причины разыгравшейся трагедии.

Чтобы открыть ее, мне пришлось воспользоваться большим ключом и одним из двух маленьких. Я вошел. Было темно. Я подошел к окну и распахнул ставни. Это было точно такое же помещение, что и этажом ниже, но здесь оно представляло собой прихожую и гостиную одновременно. Простая, безликая мебель, короче «меблировка». На стене — две большие романтические литографии, довольно красивые. Но за всей этой обстановкой, содержавшейся, кстати, в образцовом порядке, угадывалось полное безразличие жильца к своему жилищу. Из этого помещения я перешел в спальную комнату, ставни которой тоже были закрыты. То же впечатление неприсутствия. Квартира, снятая вместе с мебелью, — никаких других мыслей это не вызывало. Спальня сообщалась с туалетной комнатой, а та — с последним помещением, являвшим собой нечто вроде кухни-кладовой, где было два шкафа, один — заполненный бельем и одеждой (ни один предмет ее не был похож на вещи Фредерика Бело), другой — заставленный посудой. И все. Спальня, туалетная комната и это помещение — все имели выход в коридор. А в этом самом коридоре красовался стенной шкаф, очень похожий на тот, который я уже видел. В нем висели несколько пальто, шуба. Я не замедлил рассмотреть их поближе — и обнаружил сзади точно такую же деревянную стенку, такой же замок. Я попробовал сунуть в скважину оставшийся ключ. Он без труда повернулся, и под нажимом моей ладони панель уехала в стену. Позади появившихся «дубликатов» одежды я увидел комнату моего крестного, ту самую комнату, обстановка которой теперь показалась мне вдруг очень похожей на обстановку в квартире неизвестного: такой же холодной, такой же обезличенной.

Я повернул назад и стал рыться в ящиках спальни и передней комнаты. И не нашел ничего, похожего на письмо или записку. Ни фотокарточки, ни предмета, о котором можно было бы сказать, что это сувенир, память о чем-то. На ночном столике — «Философские повести» Вольтера. Больше нигде никаких книг. Даже гостиничный помер не бывает так пуст. Это никак не укладывалось у меня в голове. Я простучал стены, приподнял ковер, перевернул гравюры, — хотя и был уверен, что делаю все это напрасно. Вдруг у меня мелькнула мысль, что этот неизвестный, должно быть, имел где-то другое жилище.

Но имел он другое жилище или нет, он все же пришел вчера вечером к Фредерику Бело, предварительно загримировавшись и взяв в платяном шкафу моего крестного «дубликат» одного из костюмов. Таким образом, прежде ему пришлось раздеться, избавиться от своей собственной внешности. Где же была та одежда, которую он скинул с себя? Я направился к шкафу в комнате, которую окрестил кухней-кладовой. Там царил полный порядок. Отнюдь не боясь его нарушить, я вывернул все карманы: и с удовлетворением достал из серой куртки бумажник. Бегло осмотрев его, я обнаружил удостоверение личности, водительские права, несколько визитных карточек и два пустых конверта — все это на имя Жана Мартэна. В удостоверении личности, выданном префектурой два года назад, указывалось, что Жан Мартэн, не имеющий профессии, родился в Нанси (департамент Мёрт-и-Мозель) 19 июля 1886 года — в том же году, что мой отец и Бело — и что он проживает на улице Артура Розье в доме 43-бис. Фотография была похожа на ту, которую Кавальоли сделал с покойника. Что касается грима, который, как вы помните, состоял лишь из усов и смуглого тона на лице, то в одном ящичке в туалетной комнате мне попалась на глаза необходимая для этого баночка с краской.

Тут я решил, что мне надо срочно, со всеми этими уликами, ехать в уголовную полицию, прежде чем отправиться к матери моего крестного. Ведь невозможно, чтобы шеф ничего не знал об этом таинственном постояльце, находившемся в такой непосредственной близости от Бело! Я убеждал себя, что он знает о нем, вспомнив, как внимательно он отнесся к этому делу, подавив свое горе. Я припомнил также его взгляд, прикованный к фотографии неизвестного, когда он повторил фразу доктора Дампьера: «Невероятная история». Теперь все объяснится. Я тщательно задвинул на место и закрыл на ключ панель, потом запер входную дверь. Однако, прежде чем покинуть улицу Артура Розье, я вошел в подъезд высокого здания, стоявшего напротив таинственного жилища Жана Мартэна. Там я застал консьержку. Это была высокая тощая женщина с грубоватыми чертами лица, с трауром под ногтями, вылитый пресловутый «цербер», мало гармонировавший с приличным на вид домом.

— Пардон, мадам, — сказал я ей. — У меня была назначена встреча с господином Мартэном в 43-бис, но я никого не застал.

Она презрительно посмотрела на меня, раздув ноздри.

— Это не помешало вам войти к нему в дом, — заявила она.

А ведь я должен был предположить, что при таких данных она бдит денно и нощно. Но я никогда не полагался на свое суждение о людях, предстающих законченными типажами: я боюсь считать их более реальными, чем они есть на самом деле, и всегда бываю неправ.

— Да, — ответил я резко. — Мне это не помешало. Я его племянник, и у меня есть ключи. Я прихожу сюда не впервые! И раз уж вы наблюдаете за уличными прохожими, вы должны были бы видеть меня не раз.

Мой грубый тон сбил с нее спесь. Однако она собиралась сменить иронию на гнев, и я решил, что лучше не выводить ее из себя.

— Извините меня, — сказал я ей. — Но мне очень досадно. Я был уверен, что застану его дома! Уж не уехал ли дядя куда-нибудь?

— Ничего не могу вам сказать, — ответила она с раздражением. — Ходит взад-вперед, неизвестно, чем занимается! Для рантье он что-то слишком прыткий… А насчет того, что я видела вас раньше, так увольте! Но и неудивительно. Если бы не случай, я вас и сегодня, быть может, не заметила бы.

Я молча принял это своеобразное извинение.

— Может, тот, кто убирается у него в квартире, мог бы мне что-нибудь сообщить? — спросил я.

Консьержка язвительно хохотнула.

— Мадам Лезюёр-то! — выразительно сказала она. — Это уж я не знаю. Знаю только, что сегодня утром она приходила, звонила, ей никто не открыл, и она ушла.

— Она вам что-нибудь сказала?

— Мадам Лезюёр? — снова повторила она, и в глазах ее сверкнула обида. — Нет, она мне ничего не сказала. Ничего мне не сказала мадам Лезюёр. Ведь у женщины получилась неприятность, не так ли, а когда у тебя неприятности, то тут уже не до разговоров с какими-то консьержками, тут надо показывать свою гордость! Как будто ходить на поденную работу не то же самое, что быть домработницей…

Я согласно кивнул головой.

— А где она живет, эта мадам Лезюёр?

— Вот уж не знаю, месье. Она не удостоила меня чести сообщить об этом.

Тут я прервал нашу беседу и удалился.

В уголовной полиции меня ожидали сплошные разочарования! Полчаса назад в Булонском лесу был обнаружен труп убитого мужчины, и шеф только что «переместился», как у нас принято говорить, на место преступления, чтобы открыть расследование. Он увез с собой секретаря, инспекторов, а из экспертной группы сопровождать его было поручено именно Каве! У меня не оставалось иного выхода, кроме как самому пойти в отдел выдачи удостоверений личности, чтобы поискать там карточку, аналогичную удостоверению Жана Мартэна. Таковой там не оказалось. Дурная шутка вчерашнего вечера повторилась. Я запросил по телефону мэрию города Нанси, потратив целый час на то, чтобы меня соединили. Когда я наконец связался с ними, я попросил, чтобы они проверили в книге актов записи гражданского состояния данные на Жана Мартэна, родившегося 19 июля 1886 года. Мне, конечно, ответили, что никакого Жана Мартэна с такой датой рождения не обнаружено. Впрочем, ведь он вполне мог назваться Жаном Мартэном сам. Вместо имени у него с таким же успехом могло стоять «мистер Икс» или «Неизвестный». Пока шеф не вернулся, я решил сходить к матери Фредерика Бело и сообщить ей о случившейся трагедии — ведь я чуть не забыл об этом.

Я явился к ней в пять часов: уже стемнело. Орлеанский проспект, как всегда, поражал гулом и огнями. Прежде чем я поднялся к ней, я успел мысленно представить себе столовую мадам Бело, потом сверкающую белизной палату больницы Св. Людовика, в которой так мучился крестный. Не мог я не вспомнить и виллу «Реюньон»… Три момента тишины среди уличного гомона, в котором каким-то чудом выделялся пронзительный, однообразный голос: «Продаю фиалки, тюльпаны, мимозы! Продаю фиалки, тюльпаны, мимозы!»

Мадам Бело жила одна вместе с молоденькой домработницей, взятой из родной провинции. Сын заботился о матери, вынужденной вести неподвижный образ жизни, ибо после какой-то болезни у нее отнялись ноги. В ту пору, о какой я вам рассказываю, ей было шестьдесят восемь лет, но выглядела она на все семьдесят пять. После случившегося с ней несчастья она только сидит и либо вяжет, либо «размышляет». Она предпочла бы читать, но глаза уже не справляются с такой нагрузкой. Она крестьянка, и это видно за версту. У нее были своя ферма и скот. Муж, умерший молодым, оставил ее владелицей довольно значительного состояния. Она мечтала всегда иметь при себе сына и невестку из местных. Но он доставлял ей одни неприятности. Он остался холостяком и предпочел — Бог знает почему! — это ужасное ремесло полицейского, которого она стыдилась. В ее представлении армия преступников и армия стражей закона сливались в какую-то одну общую массу, безобразную и страшную. Когда ее Фред написал ей, что его назначили инспектором, она плакала так, словно узнала, что его отправляют на каторгу. Потом она твердо решила работать на ферме одна. К пятидесяти годам ее разбил паралич, ей пришлось продать свое владение и послушаться сына: а он требовал, чтобы она переехала жить в Париж, где он мог бы уделять ей больше внимания и организовать за ней уход. Он поселил ее в этой квартире на Орлеанском проспекте и наведывался к ней каждую неделю. Только его она и принимала, потому что ни с кем не поддерживала никаких отношений. Эта деятельная, упрямая женщина, на которую сильно походил мой крестный, так и не утешилась в своем горе. Тем не менее продвижение сына по службе ей льстило, она говорила себе, что теперь он не какой-то там полицейский, а «большой чин в префектуре». Если бы он еще и женился, если бы подарил ей внука, она могла бы считать себя счастливой. Но он подарил ей только крестничка, и, когда я приходил к ней, она принимала меня, несмотря на мой род занятий, очень любезно, хотя и была грубовата, как крестный. Но в разговоре с нею приходилось очень следить за каждым словом, за каждым жестом: ее живые глаза на морщинистом лице по малейшему поводу делались беспокойными и недоверчивыми. А потому я усвоил привычку ждать ее расспросов: я справлялся лишь о ее здоровье, а потом старался только отвечать.

Я застал ее на обычном в зимнее время года месте — возле комнатной печурки в столовой, мебель в которой, хотя и купленная незадолго до войны, казалась такой же старой, как и сама хозяйка. Похоже, она ничуть не страдала от духоты в комнате, наоборот, на плечи ее были накинуты пелерина и шаль, ноги были укрыты большим шерстяным одеялом. Люстра с абажуром из стекляруса, приспособленная в свое время под газ, струила печальный свет, и было удивительно, что не слышно шипения. Большие плотно сдвинутые шторы скрадывали уличный шум. Здесь вполне можно было представить себе, что находишься где-нибудь в провинциальном городишке, и не верилось, что за стеной беспрерывно течет шумная река проспекта.

— Ну, — сказала она, подняв глаза, — а я думала — твой крестный! Это он тебя послал?

Я ответил только:

— Здравствуйте, крестная.

И подставил ей щеку для поцелуя: она слегка коснулась ее своими холодными губами.

— Впрочем, — снова заговорила она, — для него еще рано! Он никогда не заявляется раньше половины седьмого, когда ко мне приходит. Сядь, подвинься к теплу.

Она положила свою работу на колени, закуталась поглубже в шаль и крикнула:

— Фанни, сколько раз я должна тебе повторять, чтобы ты закрывала дверь на кухню!

Вспомнилась повязка на голове вокруг лица, так похожего на это… Я закрыл глаза.

— Что с тобой, Симон? Тебе нехорошо? Случилось что-нибудь?

Я встретился глазами с ее встревоженным взглядом, и она сразу втянула голову, как испуганная птица.

— Что-нибудь стряслось с моим мальчиком?

Она, должно быть, почувствовала мою тревогу, раз употребила это слово, ибо она всегда говорила «твой крестный», когда беседовала со мной о сыне. Я рассердился на себя за свое неумение быть более скрытным, не догадываясь, впрочем, что меня выдавал мой вид. И все из-за этой невыносимой духоты и пустого желудка.

— Да, случилось кое-что, — ответил я, силясь улыбнуться. — О, ничего серьезного! Небольшая царапина, пустяки! Мы, что ни день, все заполучаем такие!

— А ну-ка, — сурово сказала она в ответ, — выкладывай мне всю правду, понятно?

Я остерегся говорить ей правду. Я поведал о нападении, которое не удалось, о пуле, слегка задевшей грудную клетку, о поверхностной ране. Каких-то несколько дней в постели…

— И он поправится, либо ему станет хуже! — резко оборвала она. — Я не из тех матерей-старух, которых можно пичкать подобными историями! Его никогда не брала пуля, хотя он всегда рисковал головой, и вдруг на него напали прямо у него в доме, попытались его у меня убить?

Я успокоил ее, и убежденность мне придавало собственное мое желание видеть Бело спасенным. Она продолжала допрашивать меня, сверля своим инквизиторским взглядом. Я не счел возможным усугублять ее тревогу рассказом о гриме, обнаруженном на неизвестном. Я лишь произнес имя — Жан Мартэн, но оно не произвело на нее впечатления. Тогда я достал удостоверение личности, чтобы показать фотографию, которая была на нем. Я избегал показывать ей большие — те, что были сделаны в Институте судебно-медицинской экспертизы и которые я носил с собой с самого утра: фотоснимки покойников всегда слишком впечатляющи. Мадам Бело взяла в руки удостоверение, отодвинула его подальше от глаз, посмотрела на фотографию и тут же вернула мне его обратно.

— Ты ошибся документом, — сказала она, — это фото твоего крестного.

— Да нет же, крестная! — ответил я ей, — Это Жан Мартэн. Взгляните на имя и фамилию. И потом, крестный носит усы…

Она прошептала:

— Дай сюда.

Я снова протянул ей удостоверение. Она надела очки, ее руки мелко задрожали.

— А я тебе говорю, что это Фред, это же совершенно очевидно! Конечно, побритый Фред, такой Фред, каким он был раньше, до своих усов, но это Фред!

Я лучше, чем кто-либо, знал о большом сходстве, имевшемся у Бело с его противником. Но знал я и то, что они не были абсолютно уж одинаковы, как это отметил и доктор Дампьер. Как же мать могла так ошибиться?

— Уверяю вас, крестная…

Она оборвала меня сердито и отчаянно:

— В чем ты меня уверяешь? В чем ты хочешь меня уверить? Ты, может, еще будешь меня учить, как мне узнать собственного сына? А ну, возьми вон тот альбом, листай…

Я взял в руки пухлый толстый альбом, крышка которого из черной кожи застегивалась на фигурную серебряную пряжку. Стал его листать. В нем вперемешку с почтовыми открытками были самые разные фотографии. Вдруг я наткнулся на портрет Бело — ученика коллежа, когда ему было лет шестнадцать. Чудеса, но это было точно такое же лицо, та же верхняя губа, которую от нас всегда скрывали усы. Я поискал другие такие же фотографии: но, начиная с момента его службы в полку, физиономия его очень изменилась, и для этого оказалось достаточно той довольно жидкой растительности под носом, которую он отпустил.

— Ну, — сказала мадам Бело, которую все еще трясло, — объясни мне! Скажи что-нибудь! Почему эта фотография Фреда оказалась на удостоверении его обидчика? А?

Я почувствовал, что сейчас упаду в обморок.

— Послушайте, крестная, — ответил я, — я не знаю, что со мной такое, я очень устал сегодня, у меня одно очень сложное расследование. Надо думать, от этого у меня голова идет кругом.

Беспокойство старухи переключилось на меня.

— Ну-ка, уж не будет ли тебе сейчас дурно? Должно быть, ты простыл. От этого бывает иногда бредовое состояние…

К счастью, она поверила моему глупому ответу, ей легче было счесть меня свихнувшимся, чем продолжать этот бессмысленный спор о таком совершенно ясном для нее предмете. Что касалось меня, то я и сам был готов поверить, что схожу с ума.

Она заговорила снова:

— Но ведь это не все. Куда ты дел фото того прохвоста, что на него напал?

— Не знаю, я ничего не знаю. Мне надо идти…

— Симон, — вдруг крикнула она, всплеснув руками, — мой Симончик, ты болен, потому что твой крестный умер! Симон, поклянись мне, что он жив! Поклянись мне Богом, поклянись памятью твоих бедных родителей!

Я взял ее за руку, посмотрел ей прямо в глаза и поклялся, что он жив. А сам в это время с ужасом подумал: «А вдруг это другой?»

Она заплакала, обессиленно сцепив на коленях руки. Я обнял ее, пообещал наутро сообщить ей новые вести о нем. Она уже ничего мне не ответила и, казалось, забыла о моем присутствии. Она даже не повернула головы мне вслед, когда я вышел.

Прямо возле дверей ее дома находилось кафе, где при ярком свете, в густой завесе табачного дыма, от которых у меня впервые закружилась голова, выпивала шоферская братия. Я, как какой-нибудь вульгарный Шикамбо, пропустил одну за другой две рюмки крепчайшего коньяка. Они привели меня в чувство. Тогда я пошел к телефонной будке и дозвонился до префектуры, до экспертной службы, попросил Кавальоли. Мне сказали, что он уже вернулся. Успел ли он сличить фотографии? Никогда раньше я не ощущал такого лихорадочного нетерпения. Наконец в трубке раздался его голос. Он не дал мне сказать и слова.

— Это Ривьер? — взволнованно спросил он. — Немедленно приезжай, старик, слышишь?

В ответ на мой удивленный возглас он лишь повторил:

— Немедленно!

И повесил трубку.

Тень страдания мелькнула на привлекательном лице Симона.

— Тем временем движение на улицах стало уже таким, что особо не поспешишь, — продолжал он. — Чтобы поскорее добраться до места, я поехал на метро: от Данфер до Сите — прямая линия. Спустившись вниз, я окунулся в страшную духоту, в давку. Коньяк жег мне желудок. Стиснутый толпой, я ехал с закрытыми глазами, ощущая грохот в ушах, не решаясь предугадывать мучившее меня открытие, и у меня опять закружилась голова.

Кава ждал меня прямо в приемной экспертной службы. Его сдержанность, которой все мы восхищались, как рукой сняло. Увидев меня, он сразу кинулся ко мне и потащил за собой по узкой лестнице к одному из небольших боксов, находившихся по обе стороны фотолаборатории. В глубине коридора в похожем на зарево свете виднелись огромные, покрытые черными покрывалами аппараты и одиноко возвышался силуэт «Казимира» — манекена, на который у нас обычно надевается одежда убитых. В боксе, куда мы вошли, стоял стенд, ярко освещенный очень мощной лампой. В круге этого ослепительного света лежали прикрепленные кнопками две увеличенные фотографии, обе сделанные в профиль, одна — молодого Бело, другая — неизвестного, Жана Мартэна. Усы Бело, его длинные пряди волос делали эти два профиля совершенно не похожими. Однако я уже знал, что сейчас мне скажет Кавальоли и что мать моего крестного не ошиблась…

— Да, старина, это чудовищно, — сказал Кава, у которого вдруг снова появился корсиканский акцент. — И тем не менее придется этому поверить, этому нельзя не поверить!

Закрыв ладонями обе фотографии, он поднял глаза к лампе и не мигая глядел на свет. Словно собирался клясться на священном предмете. Потом вдруг обнял меня за плечи и заговорил со мною почти нежно, как человек, который просит прощения. Его вновь обретенная многословность выдавала волнение.

— Знаешь, чего я хотел, а, старина? Меня никто ни о чем не просил, но мне было так странно, что в отношении этих двух людей Бонардель и ты — особенно ты, крестник, — могли так ошибиться! Заметь себе, я не понимал, как вы смогли ошибиться. Когда я вчера вечером пришел в Институт судебно-медицинской экспертизы, Дампьер уже успел снять грим с покойника — грубая профессиональная ошибка, кстати! Я был весьма удивлен, что он допустил ее. Должно быть, он поспешил сделать это, чтобы тебя успокоить, показать тебе, что умер не твой крестный! Ах, бедный мой старик…

Он отвел от меня глаза, стал смотреть на фотоснимки. Я ждал, растерявшись от этого потока слов. Я ощущал боль во всем теле. Кава тихо заговорил снова:

— Я постарался понять, просто так — из любви к искусству! Я сказал себе: «Я буду искать сходство — таким образом я смогу понять первое впечатление Ривьера». Но в то же время я рассчитывал установить различия, понимаешь? и доказать самому себе в некотором смысле, что у меня есть основания не доверять тебе… Я запросил фотографию Бело: мне дали снимок, сделанный при его поступлении в префектуру. И вот тут…

Кава подтолкнул меня к столу. Сам он низко склонился над ним, упершись в край грудью. Его бородка почти касалась портретов.

— Ну вот, смотри, — сказал он настойчиво, положив указательные пальцы на оба снимка. — Взгляни на ухо! Взгляни на точку сочленения и на участок прилегания мочки к щеке! Взгляни на эту складку! И на эту! И на эту! Потом вот сюда, на это маленькое пятнышко, должно быть, шрам от прыщика или от пореза…

Он выпрямился, судорожно набрал в грудь воздуха:

— Вот так вот. Понимаешь?

Поскольку я стоял, не двигаясь, он забеспокоился.

— Так ты понял?

Я ответил только:

— Да.

Кава стал мерять шагами комнату. Я не шевелился. У меня в ушах звучали слова матери крестного: «Ты, может, еще будешь меня учить, как мне узнать собственного сына?»

— Тебя это потрясло? — снова спросил Кава.

Я ответил по-прежнему безучастно:

— Да.

И потерял сознание.

«Два с половиной года тому назад, как ты помнишь, я возглавлял спецбригаду. Именно тогда мне и предложили взять на себя общее руководство уголовной полицией, поскольку господин Мальбранш был болен, и почти безнадежно. Так как его не хотели замещать официально еще при жизни, то сначала я занял его должность, не покидая своей. Тем не менее я сразу же стал думать о своем преемнике на этом посту: префект поручил мне самому выбрать его, выразив пожелание, чтобы это был Фредерик Бело. Я был вполне согласен с этим, но Бело оказался несговорчив. Он заявил, что «кабинетные работники» суть конченые люди, годные лишь для отставки, и ни за что не хотел оставлять того, что он называл «действительной службой». Ты помнишь эти его теории, ты помнишь также всеобщее замешательство, когда все вдруг узнали, что он принял предложение своих начальников. Я был и являюсь пока единственным, кто знает причину этой его перемены во взглядах. А произошло вот что.

В течение нескольких недель мы вели с ним бесплодные дискуссии, и я уже отчаивался прийти к какому-нибудь результату. Но однажды утром Бело появился у меня в кабинете с горящими глазами, с лучезарной улыбкой, как бывало всякий раз, когда он шел «побеждать». Он поведал мне историю, несомненно, любопытную, но которая, как мне тогда показалось, не могла повлиять на изменение его позиции. Накануне, поздно вечером, в двух шагах от его дома к нему подошел какой-то человек, черт лица которого он в темноте не различил, и сказал: «Господин Бело, я хотел бы поговорить с вами». Голос его был робким и печальным, но чем-то ему очень знакомым и довольно настойчивым, а потому Бело ответил: «Идемте со мной». И он привел этого человека в небольшое кафе на площади Торжеств, владельцем которого был один из наших и где одна комната, скрытая от глаз обычных посетителей, часто служила «явкой» твоему крестному. При свете ламп незнакомец предстал одетым в черный потрепанный костюм с поднятым воротником, скрывавшим голую шею, на голове его была фетровая шляпа, давно потерявшая свой цвет. «Вот что может сделать с человеком бедность в той стадии, которая предшествует смерти», — сказал мне Бело. Несмотря на то, что твой крестный предложил человеку сесть, тот остался стоять. Он снял шляпу, опустил воротник и явил свое худое лицо с беспокойно горящими глазами, длинные усы, многодневную щетину. Казалось, он ожидал возгласа удивления. Но увидел только нахмурившиеся брови. «Мое лицо ни о чем вам не говорит?» — спросил этот человек. Бело покопался в памяти. Если голос опять поразил его чем-то знакомым, то черты лица никого ему не напоминали. В конце концов он ответил: «Я имею дело со столькими людьми…» Человек понял намек. В его порыве отразились протест и отчаяние, он резко повернулся и хотел убежать. Бело удержал его, ухватив за полу пиджака, велел ему говорить. Тогда незнакомец, не говоря ни слова, достал из кармана явно заботливо сберегаемый бумажник из хорошей кожи. Оттуда он вынул удостоверение избирателя. И на нем Бело увидел фотографию человека с пухлыми, гладко выбритыми щеками, пышными усами, с живым и глубоким взглядом. Очевидно, это и был бедняга, стоявший сейчас напротив. Что его особенно поразило, так это сходство, имевшееся между человеком, представшим на снимке, и им, Бело! В тот же миг он осознал, что и голос, в котором ему слышалось что-то знакомое, был похож на его собственный. Теперь уже он посмотрел на незнакомца совсем другими глазами и мягко попросил его объясниться. Тогда из другого кармана мужчина вытащил недавнюю газету, в которой был помещен снимок твоего крестного. Он положил ее рядом со своим фото. Лицо на снимке было более смуглым, волосы длиннее, усы — свисающими вниз, а не щеточкой, но это любопытное сравнение наводило на мысль, что речь идет об одной и той же личности до и после проведенного на юге лета, причем в таком месте, где не было парикмахера. «Когда я наткнулся случайно на эту газету, — пояснил незнакомец, — мне пришло в голову разыскать вас. Вы, только вы могли понять, что я не проходимец, что я стал игрушкой злого рока…» Вдруг он попросил что-нибудь, чем писать. Бело открыл блокнот, протянул ему вместе с ручкой. Мужчина быстро написал: «Я уже два дня ничего не ел». Бело угадал истинный смысл написания этой фразы: улыбнувшись, он, в свою очередь, написал такие же слова. Мужчина, вздрогнув, сказал шепотом: «Видите, господин Бело, почерк почти похож! Только, судя по нему, я более нервный человек, чем вы, вы же — более грубый. Я — пессимист, вы, напротив, пылкий, увлекающийся человек. Зато все остальное…» «Есть еще одна разница, — ответил Бело, — я сытно поужинал, а вы голодны». Мужчина пристально посмотрел на него, и глаза его наполнились слезами. Он, обессилев, рухнул на стул. Бело позвал жену хозяина и заказал ей все, что можно было принести поесть. Потом снова стал разглядывать удостоверение избирателя: Леон Ферру, родился в Париже в 1888 году (Бело был 1886 года рождения), конторский служащий. Человек хотел было что-то сказать. Бело сделал ему знак молчать и дожидаться ужина. А сам полностью отдался работе мысли, всегда так поражавшей меня в нем: в результате ее с помощью нескольких штрихов и потрясающей интуиции ему удавалось воссоздать всю личность целиком. Не одно только отчаяние толкнуло Леона Ферру прийти к нему из-за необычайного их сходства: он еще верил и в общность характеров людей, похожих друг на друга, и верил в это так, как верят в науку после проведения многочисленных и убедительных экспериментов. То, что он решился продемонстрировать свой почерк, не зная почерка Бело, что потом он рискнул сам же указать разницу между ними и тем самым перечеркнуть весь смысл своего поступка, говорило о его доверчивости, о его вере. Можно ли было предположить, что он загодя запасся образчиком почерка, под который хотел подогнать свой? Нет, Бело прекрасно знал, что все его письма печатаются на машинке, что все свои заметки он делает карандашом, так что они почти не читабельны. Знал он и то, что фразу «Я уже два дня ничего не ел» он никогда в своей жизни не писал…

Хозяйка принесла омлет, хлеба, колбасы, сыру. Ферру дождался, когда Бело предложил ему приступить к еде. Он сказал: «Но я подошел к вам не из-за этого, месье». И стал медленно есть, опустив глаза в тарелку. Когда он закончил свою трапезу, Бело сказал ему: «Я вас слушаю».

Ферру рассказал ему, что он парижанин, из семьи служащих (его отец и мать работали в разных конторах города Парижа). Благодаря их самоотверженности и его прилежанию он успешно закончил коллеж и мечтал об Эколь Сантраль[1]. Смерть отца помешала продолжить учебу дальше. Он устроился на работу в бухгалтерию одной из фабрик готового платья и так хорошо зарекомендовал себя там, что за ним даже сохранили место во время прохождения им военной службы: как раз накануне войны он стал главным бухгалтером. С четырнадцатого по восемнадцатый год он почти все время находился на передовой, нисколько не пострадав на войне, если не считать легкого ранения в ногу. По возвращении он снова занял свое место на фабрике, уверенный в том, что теперь будет занимать его уже до самой смерти. Он вел независимый образ жизни старого холостяка, принеся с собой с войны огромную жажду жизни и крепкую дружбу с несколькими товарищами. Каждый год он имел три недели отпуска, во время которого совершал разные путешествия, тратя на это все свои сбережения за год. Чтобы не обременять себя никакими житейскими заботами, он проживал в семейном пансионе. Он любил женщин, хотя не думал менять свой образ жизни ради какой-нибудь одной из них. Все это, как ты можешь догадываться, должно было понравиться твоему крестному.

Несколько месяцев тому назад фабрика, на которой служил Ферру, обзавелась новым директором, толстым и обходительным малым с весьма скромным образованием, но очень ловким в делах. Они подружились. Директор пригласил его к себе домой, познакомил с очаровательной женой и двумя прелестными детьми. Ферру почувствовал себя очень уютно в этой домашней обстановке, он стал часто приходить к ним. Вскоре он заметил, что женщина грустна, а муж не слишком ей верен. Тот поведал Ферру, что имеет любовницу, поскольку его жена — это прежде всего мать и ей совсем не до любви. Ферру не стал осуждать его, хотя и испытывал к этой скрытной женщине особое чувство. Муж догадался о его благосклонности к ней, однако не выказал ни малейшего неудовольствия, наоборот, он пользовался его присутствием в доме, чтобы улизнуть, всякий раз ссылаясь на какое-нибудь производственное совещание. Между Ферру и женой его директора зародилась та дружба, при которой удовольствие быть вместе возрастает от возможности быть наедине и беседовать вполголоса, придавая самым обычным словам доверительный оттенок. «Это была, — сказал он, — самая приятная пора в моей жизни». Иона, несомненно, не могла бы длиться долго, в нем постепенно созревали менее невинные чувства; однако он и не подозревал, как она ужасно кончится для него, эта пора.

За два дня до ежегодного общего собрания акционеров в банковский сейф фабрики поступила весьма внушительная сумма — что-то около миллиона восьми тысяч франков, предназначенных для выплат по акциям. Ферру съездил в банк и получил эту сумму по чеку, выданному управляющим, который один имел право подписи. Потом Ферру сам лично положил деньги в сейф, ключ от которого находился у него уже несколько дней: директор, до тех пор хранивший его у себя, настоял на том, чтобы Ферру взял его себе, и тот был очень тронут таким знаком доверия. Вдень собрания акционеров — а оно должно было состояться в конце дня — Ферру, придя утром на работу, сам не зная почему, решил пересчитать банкноты, хотя на столе у него лежала срочная работа, принесенная директором. Оказалось, что четырехсот тысяч франков не хватает. Ферру тотчас помчался к тому, кого считал своим другом. И услыхал от него обвинение, что это он их и похитил! Директор добавил, что никто другой не мог открыть сейфа, поскольку ключ был только у него. И еще он сказал, что человек, способный внести разлад в доме своего начальника попыткой соблазнить его супругу, способен на все. Это обвинение, выпаленное скороговоркой, без единой запинки и явно заранее заготовленное, открыло Ферру глаза. Так вот почему директор, вероятно, заказав себе дубликат, побудил его взять ключ от сейфа, несмотря на то, что он упорно возражал! Однако по тому, с какой злостью накинулся на него толстяк, Ферру догадался, что дело у него сорвалось. Директор полагал, что денег в то утро никто пересчитывать не будет; и тогда во второй половине дня, во время раздачи дивидендов, когда обнаружилось бы, что четырехсот тысяч франков не хватает, директор это свое обвинение бросил бы публично, Ферру тут же арестовали бы, и он не имел бы никакой возможности оправдаться. Это был не слишком большой куш, в том смысле, что директору трудно было бы сделать повторную такую кражу, но он был из тех людей, что, не будучи специалистами этого дела, крадут лишь один раз. Впрочем, сегодня я не собираюсь разбирать психологическую сторону этого случая. Просто я вспомнил, сколько споров с твоим крестным он вызвал у нас впоследствии.

Между Ферру и директором разыгралась ужасная сцена. Поскольку Ферру повысил голос, тот сменил тактику. Он стал плакаться, заявил, что любовница разоряет его, стал умолять Ферру простить его ради жены и детей: он вернул Ферру четыреста тысяч франков, упросив его положить их обратно к остальным пачкам, пока еще не поздно. Ферру попался на эту удочку. Директор слезно просил его пройти к сейфу теми коридорами и лестницами, по которым никто не ходит. Не устояв перед его слезами, Ферру так и сделал. А когда подошел к сейфу, то лицом к лицу столкнулся с управляющим…

Управляющий услышал из своего кабинета слишком громкий разговор. Он вошел к директору и узнал от него, что он только что обнаружил произведенную Ферру крупную денежную кражу, что, плача и заклиная его их дружбой, он уговорил провинившегося бухгалтера вернуть деньги на место. Если управляющему угодно, он может еще успеть увидеть, как Ферру будет класть эти деньги обратно в сейф. Управляющий поспешил туда кратчайшим путем. Ферру, увидев его, так и застыл на месте, не зная, что делать с пачками банкнот, которые держал в руках. Ему было предложено следовать за шефом в кабинет, где и было объявлено, что его выгоняют, что против него только потому не будет возбуждено уголовное дело, что он, так сказать, возместил ущерб, но если он выкажет хоть малейшее неудовольствие, то его тут же отдадут под суд. Как тут было оправдываться? Разгадав двойную игру директора — в конце концов, быть может, отнюдь не умышленную, — он осознал, что правда в такой ситуации показалась бы слишком невероятной. И он смолчал, он согласился быть выставленным за дверь, по крайней мере пока, до того часа, когда он сможет взять этого малого за воротник и заставить его раз и навсегда во всем сознаться.

И шеф замолчал.

— Этот план, — продолжал Симон, — в три часа был нарушен телефонным звонком. Звонил шеф.

— Мне только что сообщили из Св. Людовика, что раненый агонизирует. Немедленно отправляйся туда, я подъеду к тебе через полчаса.

Моя профессия приучила меня к внезапным пробуждениям, она диктует мне такую жизнь, при которой повседневные наши дела протекают в самом причудливом режиме: я уже давно не обращаю на это внимания. Однако накануне у меня был очень тяжелый день, поэтому сегодня ночью я снова пережил уже утраченное мною ощущение смертной тоски, которую испытывают все «нормальные» люди, когда им приходится подниматься в три часа ночи, даже если речь идет о поездке в отпуск. Затем была езда по вымершим кварталам с притушенными фонарями в старом такси, пахнувшем плесенью, покашливавший водитель которого старался ехать как можно быстрее, потому что ему был назван адрес больницы. На улице подморозило. В такие минуты, как эти, вся жизнь представляется каким-то невероятным абсурдом. И я говорил себе, что Ферру можно было бы наверно спасти, если бы несколько часов тому назад я не нанес ему страшного удара и, как я все больше убеждался в этом, удара несправедливого.

— Не знаю, что шеф рассказал доктору Дампьеру и каким образом ему удалось все объяснить ему, не раскрывая секрета Фредерика Бело. Что касается меня, то я изложил все это Каве в двух словах, когда мы с ним скорым шагом шли по проспекту Ледрю-Роллена, холодному и темному. Ветер дул нам прямо в лицо, и, когда мы дошли до площади Вольтера и нашему взору представилось открытое в этот час кафе, мы не сговариваясь дружно направились к нему. Хозяин с опухшим со сна лицом и крохотными глазками, выставив на стойку перед нами два кофе, сказал Каве:

— Пожалуйста, месье Ландрю[2].

Эта шутка имела в свое время большой успех в полицейской префектуре. Я совсем забыл о ней, Кава тоже: она нас развеселила. Я был очень голоден — больше суток у меня не было во рту ни крошки, если не считать бутерброда Кавальоли. Так как «утренние» рогалики еще не подоспели, я поедал вчерашние. Ужасно, но я не оставил ни одного. Сейчас я ощущал лихорадочное нетерпение, потому что был, как мне казалось, совсем близок к цели.

Мы продолжили свой путь на Крымскую улицу. Ночь была уже не такой черной, улицы — не такими пустынными, не такими тихими. За ставнями домов рабочих кварталов уже теплился свет, теплилась жизнь. Нам повстречались первые рабочие, первый автобус, машины мусорщиков.

Устало вздохнув, мой товарищ сказал шепотом:

— Все начинается сначала…

— Встает заря победы — ответил я ему.

И я действительно верил в это.

Морэны еще спали. На наш звонок они прибежали открыть вдвоем, оба в рубашках, до смерти напуганные нашим столь ранним визитом. Кава еще ни разу не поднимался наверх к Фредерику Бело. По своей привычке он, казалось, ничего вокруг не замечал, я же не мог удержаться от комментария:

— …Так хорошо устроенная жизнь, в таком приятном обрамлении, и вдруг, в одно мгновение…

— О ком ты говоришь, — спросил он, — о Бело или о том, другом?

И тут я заметил, что и в самом деле думал о Ферру и его любовной связи, а также об этом доме, которым он наслаждался гораздо в большей степени, чем мой крестный, поскольку вот уже два года как Бело довольствовался жизнью в безликой квартирке на третьем этаже.

Осмотр гильз дал нам очень много. Мы обнаружили их шесть штук, рассыпанных на небольшом пространстве; после того как Кавальоли не спеша рассмотрел их в лупу, он заявил, что они точно все были выпущены из одного браунинга — того, с насечками, сделанными напильником, выстрелившего сначала в Бело, потом в его двойника. Место, на котором стоял убийца, мы легко определили: ему пришлось поворачиваться вокруг своей оси, чтобы ранить Ферру, выходившего из спальни, и убить Бело, находившегося в гостиной. Если бы мы изучили расположение гильз накануне, мы сразу убедились бы в участии третьего лица. Но шеф не захотел этого. Однако было еще одно обстоятельство, за которое он уже не отвечал. Его я должен был заметить без чьей-либо помощи, придя сюда вчера и даже позавчера, когда я только еще обнаружил оба тела. А именно — что там было темно, хотя погасить свет в комнатах ни один из Бело не был в состоянии… Кстати, чтобы погрузить в темноту гостиную и кабинет, достаточно было одного движения: у обеих люстр был общий выключатель в прихожей. А я ни на секунду не задумался над этим важным обстоятельством. Тут я припомнил слова Бело, сказанные им господину Пикару: «Никогда ни о чем не догадаешься, если нет подозрений».

— Я не нужен тебе больше? — спросил Кава. — Пойду все же соснуть часика два. Что ни говори — сорок три года…

Я проводил его до самого выхода, потом зашел в привратницкую. Морэн одевался в глубине комнаты, а мадам Морэн, стоя у маленькой гудящей плитки, варила кофе.

— Вот выпьете с нами чашечку, месье Симон, — и сразу почувствуете себя лучше!

Мы совсем по-семейному уселись вокруг стола, и я уже в третий раз выпил кофе, не преминув задать мадам Морэн такой вопрос:

— Так что это за неизвестный, который позавчера, как вы сказали, поднимался к господину Бело и спустился вниз после мадам Дегиз?

Мадам Морэн повернулась к мужу, который сидел в расстегнутой рубахе и опускал в чашку большие куски хлеба, а потом, выгнув шею, с шумом вытягивал их оттуда губами.

— Посмотри, до чего несносен этот месье Симон, — сказала она. — Зря я напрягала свои бедные мозги, доложив ему до мелочей все, что знала, ему этого мало!

Морэн пожал плечами.

— Извините ее, инспектор, — произнес он с набитым ртом, — она ничего не понимает в вашем деле. Пойми, несчастная, что люди должны созреть, они никогда не вспоминают всего с первого раза. Им надо прочищать мозги. Чем больше их тормошишь, тем больше от них получишь!

— Или совсем затуркаешь! — отпарировала она.

— Не смей говорить «затуркаешь», — прикрикнул на нее Морэн, — мне это слово не нравится.

Я начал снова:

— Мадам Морэн, я прошу вас только описать мне этого человека. Вы заявили мне, что хорошо его разглядели, когда он уходил. Вы мне сказали: «Ничего господин, только вид у него не ахти».

Мадам Морэн уставилась взглядом на дверь привратницкой, как бы силясь представить себе незнакомца.

— Ну что я могу добавить? — пробормотала она. — Он высокий и здоровый — ага, вот как мой Морэн, и весь в черном и в шляпе — вроде как профессор…

— Борода? Усы?

— Нет, Бог мой! Ни бороды, ни усов. А подбородок вот такой, смотрите.

Она плотно прижала к себе подбородок, втянув его в толстенькую шейку.

— Что вы имели в виду, сказав, что «вид у него не ахти»?

— Ну, брови густющие — ужас, и еще голова как кочан. Он даже не повернул ее, когда проходил мимо.

— Не было ли в нем какой перемены, когда он выходил, по сравнению с тем, когда входил?

— Я не шибко рассмотрела его, когда он вошел. Могу только сказать, что он очень спешил, и когда шел туда, и когда шел обратно. Неужели он замешан в этой ужасной истории?

У меня теперь был только один выход: допросить мадам Дегиз. Она должна была повстречать этого человека на лестнице. Она могла что-нибудь слышать о нем от Ферру. Но сможет ли она принять меня?

Я почти три часа проходил взад и вперед по дому, воображая себе ту удивительную жизнь, которую более двух лет вели мой крестный и его дублер. Я словно видел, как Бело в облике Жана Мартэна — то есть в своем настоящем облике — возвращается в квартиру на улице Розье, проходит через оба стенных шкафа, бесшумно усаживается за стол в своем рабочем кабинете (вот почему он был расположен на третьем этаже!), в то время как Ферру, на втором этаже, принимает мадам Дегиз, выходит с пей из дома, не забыв прежде спросить у своего патрона — у своего хозяина! — если тому предстояло (в облике, что был у них общим) какое-нибудь дело в городе, когда точно ему надлежит вернуться. Я словно слышал, как мой крестный говорит ему: «Сегодня сюда придет Симон, а потом я должен буду отправиться в уголовную полицию». И в этом случае Ферру поднимался наверх, а Бело опускался в официальные апартаменты. Он принимал меня, потом выходил из дверей на Крымскую улицу и возвращался тем же путем. Если ему надо было выйти из дома без грима, он пользовался выходом на улицу Артура Розье, и тогда Ферру мог выходить из дома на Крымскую улицу. Все было очень просто и еще раз доказывало то, что мы ежедневно наблюдаем вокруг: что ситуации, даже самые необычные, входят в колею, как и все остальное, и к ним привыкаешь до такой степени, что уже не замечаешь их необычности.

В десять часов я отправился на виллу «Реюньон».

Симон в который раз набил свою трубку. Он курил беспрерывно, и между нами уже стояла густая завеса дыма.

— Тусклое солнце, голые черные деревья и эта легкая дымка, так рельефно подчеркивающая разноплановость Парижа… Я вновь увидел все это в то утро, на заре моей победы!

Дверь мне открыла старая гувернантка. Она узнала меня, и лицо ее просияло.

— Мадам немного получше. Сегодня у нее была самая спокойная ночь. Но как же она несчастна!

Я ощутил удар в груди, сразу остудивший весь мой пыл. И сказал не слишком убежденно:

— Мне надо повидать мадам Дегиз. Господин Бело умер.

— Господин Бело умер!

Она закрыла глаза и заплакала.

— Боже мой, Боже мой… Это так ужасно! Моя бедняжечка не перенесет этого. Она так любила его, месье. Они должны были скоро пожениться. Она, такая молоденькая, повидала уже столько горя в жизни…

Вдруг, сердито взглянув на меня, пожилая женщина воскликнула:

— И вы хотите объявить ей о таком несчастье! Нет, я вас ни за что не пущу! Позднее — может быть, когда она поправится. Но только не теперь!

— Я не собираюсь говорить ей об этом, — ответил я. — Но мы напали на след убийцы, и мадам Дегиз, должно быть, знает его. Я пришел получить у нее кое-какие сведения, только сведения, понимаете?

— А-а, тогда другое дело. Если ради того, чтобы арестовать этого мерзавца, то, конечно, вам надо ее повидать. Подождите меня здесь.

Я стоял в прихожей довольно долго. Потом увидел, что в дверях появилась вовсе не гувернантка, а доктор Деллюк. «Значит, он даже не покидает ее дома?» — пронеслось у меня в голове. Я вдруг почувствовал к нему глубокую неприязнь. В то же время мне бросились в глаза кустистые брови, тяжелый подбородок… Получивший отставку любовник и преступник — дважды преступник, который держит теперь в неволе женщину, которую любит? Эта мысль цепко засела у меня в голове, на меня снизошло некое озарение, которое бывает, когда прикасаешься к истине. Я даже не попытался обосновать это, я сразу был уверен, что доказательства появятся сами в ходе схватки. Я снова обрел желание победить в этом бою и освободить молодую женщину. И поединок начался.

— Здравствуйте, инспектор, — сказал он сухо. — Вы хотите поговорить с мадам Дегиз? Сожалею, но ее состояние по-прежнему крайне ненадежно. Ей следует избегать любых воспоминаний, ей нельзя просыпаться. Тем более что господин Бело умер, ведь так?

Открыв дверь в гостиную, он пропустил меня вперед и указал мне на кресло возле арфы. А сам сел на стул, стоявший сбоку, и откинулся на спинку. Его вид являл собою любопытную смесь грубости и настороженности, Красное лицо выдавало человека, с трудом владеющего собой. Я ответил, опустив голову:

— Господин Бело скончался сегодня ночью.

— Это большая утрата… — заявил он.

Я снова поднял на него глаза. Он смотрел на портрет печального Ферру, стоявший на секретере. Сплетя пальцы рук, он так сильно сжал их, что костяшки побелели.

— Вы прекрасно понимаете, — снова начал он, — что мы не можем сделать мадам Дегиз даже намека на случившееся несчастье.

— Я отнюдь не желаю делать этого, — ответил я. — Я только бы хотел получить у… вашей больной кое-какие сведения, которые, несомненно, рассеяли бы наши сомнения.

Он насторожился:

— Вы напали на след?

— Ну да, — сказал я ему тоном человека, с большой радостью ухватившегося за возможность поговорить. — Я, к сожалению, не имею права быть более откровенным, но мы думаем, что нам уже известно, кто убийца! И мы имеем все основания полагать, что Фредерик Бело знал его, что он разговаривал о нем с мадам Дегиз. Она могла бы, таким образом, дать ценные разъяснения.

Я не сводил с него глаз, совсем не опасаясь того, что он сможет что-то в них прочесть. Я решил сыграть роль простецкого парня, болтливого, доверчивого, покладистого, не способного на утайку. Врач какое-то мгновение медлил с ответом.

— Нет, — сказал он наконец, — позволить вам видеться с нею в том состоянии, в каком она сейчас находится, было бы безумием Но лично я — в полном вашем распоряжении. Поскольку мадам Дегиз не имеет от меня никаких секретов…

Мне хотелось ему ответить: «Неужели вы воображаете, что мы так-таки никогда не сможем ее увидеть и подробно расспросить как насчет этого, так и насчет всего остального?» Но я воскликнул, обдуманно подбирая слова:

— Так это же прекрасно! Тем более что мужчины всегда лучше поймут друг друга, не правда ли? Женщины, особенно если дело затрагивает их так глубоко, как мадам Дегиз, не могут быть беспристрастными, что отнюдь не упрощает нашу задачу. И если вы в состоянии ответить мне вместо нее, то это даже лучше. Не будет ли нескромностью спросить вас, давно ли вы ее лечите?

— Довольно давно.

— И, как я могу судить, — добавил я, — по тому, что вы мне только что сказали, вы являетесь не только ее доктором, но и доверенным лицом?

Он ответил:

— Да, если вам угодно.

Я подсказал:

— Дружеские отношения…

Он лишь кивнул головой.

— Так вы знали Фредерика Бело?

— Я обедал здесь с ним вместе два или три раза.

— Вам не приходилось встречаться с ним где-либо в другом месте, ходить к нему домой?

— Никогда.

Деллюк отвечал монотонно, не шевелясь и уставившись глазами в пол.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Несколько недель назад.

— Не упоминал ли он тогда о какой-нибудь грозящей ему опасности?

Деллюк секунду подумал.

— Он рассказывал нам, что ему часто пишут письма, всегда анонимные, авторы которых обещают изрешетить ему шкуру.

— Так! Значит, он все еще получал подобные письма, хотя уже больше не был «в строю»?

— Похоже, да.

— Какое-нибудь из этих писем особенно задело его?

— У меня не сложилось такого впечатления…

— Затрагивал ли он другие темы, касавшиеся его профессии или занимаемой должности?

— Лишь слегка, так что я уже и не помню. Впрочем, мадам Дегиз поделилась со мной, что он почти никогда не говорит о работе.

Новый намек на непонятную близость их отношений тотчас продиктовал мне следующий маневр. Сделав вид, что колеблюсь какое-то мгновение, я сказал:

— Если бы я не боялся вас побеспокоить, доктор, а также увезти вас от вашей больной, я попросил бы вас съездить со мною ко мне домой. Идя сюда, я, учитывая состояние мадам Дегиз, собирался лишь задать ей несколько коротких вопросов. Но раз вы так великодушно предложили мне свою помощь, я хотел бы показать вам некоторые найденные у Фредерика Бело бумаги, которые, быть может, вызовут что-нибудь у вас в памяти? Какая это была бы для меня удача! Если бы я мог знать заранее, я захватил бы их с собой… Мне нетрудно было бы съездить за ними, но поскольку придется немного порыться в папках с делами, лучше было бы показать вам их прямо на месте!

Деллюк испытующе посмотрел на меня. Вены у него на шее вздулись, лицо покраснело еще больше.

— А далеко вы живете, месье? — спросил он.

— Увы, на другом конце Парижа. Но машина быстро доставит нас туда, и я надолго вас не задержу.

Он встал со стула.

— Что ж, я еду с вами. Только минуту, мне надо написать записку…

— Могу я пока позвонить по телефону? — спросил я. — Отменить одну встречу…

Телефонный аппарат висел в прихожей, в которую выходило шесть дверей. Та, за который скрылся врач, осталась приоткрытой. До чего люди наивны. Он мог услышать лишь следующее:

— Одеон 22–20? (Такого номера нет в справочнике.) Соедините меня с мадемуазель. Говорит господин Ривьер. Алло, это ты? Я не смогу сейчас к тебе приехать, я должен срочно отправиться поработать к себе домой. Ты не хочешь застать меня там? Договорились.

Все это я сказал телефонисту из уголовной полиции, сидящему на приеме наших телефонограмм и тут же передающему их, текст и его расшифровку, шефу нашей бригады. Моя будет прочитана таким образом: «Ривьер отправляется на место расследования, просит срочного подкрепления».

Такси, дав задний ход, уже ожидало перед дверью. Гайарде уселся в него первым, потом сел Деллюк, затем Бонардель и я. Гурмелон устроился рядом с водителем. Остальные ушли. На улице никто ничего не заметил.

Деллюк сидел в глубине машины, рядом со старшим бригадиром. Он ехал, закрыв глаза, и теперь его лицо казалось не таким грубым. Не испытывал ли он облегчения оттого, что ему уже не надо больше бороться? Многие преступники, когда их арестовывают, ведут себя так же: их отчаяние уходит вместе с их силой. Бонардель спросил меня на ухо:

— Это сообщник?

Он все еще думал, что на настоящего Бело напал загримированный неизвестный, но был им убит прежде. Я не стал брать на себя труд просвещать его. Никто больше не разговаривал. Теперь я с опаской ждал допроса Деллюка, который должен будет изложить мотивы своего поступка.

Пробило полдень, когда мы прибыли на набережную Орфевр. Мы поднимались наверх целой ватагой, и деревянная лестница гулко зазвенела под нашими ногами. Деллюк ускорил шаг, казалось, это он ведет нас всех. Увидев нашу группу, дежурный тотчас побежал в кабинет господина Пикара — доложить. Мы вошли к нему все вместе. Шеф поднялся, не выходя из-за стола. Леблан, помощник секретаря, и Трюфло, сидевшие над бумагами, оглядели Деллюка с ног до головы.

Увидев нас в таком количестве вокруг пленника, шеф спросил:

— Было трудно?

Гайарде ответил:

— Нисколько.

Вопросительно вскинув голову в сторону Бонарделя и Гурмелона, господин Пикар произнес:

— Вы хотите что-то сказать?

Те в один голос ответили:

— Никак нет.

— Можете идти.

Когда они вышли, шеф сказал Деллюку:

— Садитесь.

Деллюк сел. Снова настороженный, он сверлил взглядом господина Пикара, словно стараясь угадать его следующий жест, следующее слово. Шеф внешне сохранял спокойствие, но по складкам, собравшимся у него на лбу, я догадывался, что он волнуется, быть может, даже больше, чем сам пленник.

Я сразу заговорил, так как хотел изложить все прежде Деллюка. Однако я воздержался от того, чтобы поддаться «сентиментам» и выдвинуть обвинение, которое у меня напрашивалось. Я рассказал, что консьержка Фредерика Бело очень точно описала мне этого человека (с которым я по удивительной случайности познакомился накануне как с врачом) и что мне достаточно было снова увидеть его, чтобы убедиться, что он и был тем таинственным посетителем. (Теперь, когда мадам Морэн узнала его, я мог без опасений использовать этот предлог.) Я обратил внимание шефа на то, что этот человек солгал дважды. Одна его ложь была очевидна для всех: Деллюк утверждал, что никогда не бывал на Крымской улице. Другая была очевидна лишь для меня: никакой шофер такси не доставлял письма мадам Дегиз. Деллюк дал его старой гувернантке, чтобы она передала его своей хозяйке. И очевидно, что и написал его он сам.

Пока я говорил, шеф сидел за столом и в упор смотрел на обвиняемого. Тот сидел на стуле прямо, не шевелясь и ничего не видя перед собой. Леблан и Трюфло записывали. Когда я кончил, господин Пикар гневно стукнул кулаком по столу. Деллюк вздрогнул. Но снова застыл неподвижно, как бы смирившись со всем.

— Ваше имя? — спросил шеф.

— Деллюк, Пьер-Оноре.

— Профессия?

— Врач.

— Специальность?

— Терапевт.

— Ваш возраст?

— Сорок два года.

— Вы проживаете…?

— Вилла «Реюньон», 19.

— У мадам Дегиз?

— Нет, она живет в доме номер 21.

— Вы родственник этой дамы?

Деллюк поколебался немного, потом согласно кивнул юловой:

— Я ее сводный брат.

Я не смог сдержать жеста удивления, который он заметил.

— Каким образом?

— По отцу. Я — от его первого брака.

— Мадам Дегиз, таким образом, урожденная Деллюк?

— Да.

Я вдруг сразу разгадал внутреннюю драму этого человека, разыгравшуюся перед тем, как он совершил преступление. Однако ее улыбка, постоянно стоявшая у меня перед глазами, убеждала, что молодая женщина ни о чем не подозревала. Продолжавшийся допрос должен это подтвердить. Впрочем, я был удивлен тем, что шеф отложил на потом предъявление обвинения и продолжал задавать вопросы, в некотором роде второстепенные, по крайней мере в настоящий момент.

— Вы женаты?

— Нет.

В эту минуту кто-то постучал в дверь. Леблан направился к двери. На пороге он увидел дежурного, сказавшего ему на ухо несколько слов. Леблан передал их шефу, однако нам ничего не удалось расслышать.

— После! — сказал шеф дежурному. — Вы прекрасно знаете, что в настоящий момент меня нельзя беспокоить, ясно?

Дежурный исчез. Деллюк не обратил никакого внимания на этот отрывочный диалог. Допрос продолжился.

— Вы живете один?

— Да.

— Вы столуетесь у мадам вашей сестры? Ваша жизнь, если можно так выразиться, является совместной, поскольку вы живете дверь в дверь?

Лицо доктора стало напряженным: должно быть, он почувствовал это, потому что провел по нему тяжелой ладонью. Он ответил так тихо, что нам пришлось напрячь слух, чтобы услышать:

— У меня тяжелый характер, а моя сестра — женщина крайне чувствительная. Я всегда старался избавить ее от сцен, которые могли вызвать у нее… слишком сильные эмоции!

— Значит, вы грубы?

Деллюк пожал плечами:

— Груб?.. Положим, что так. Но я не это хотел сказать.

— А что же?

— Ничего. Сейчас это не имеет никакого значения.

Шеф невозмутимо возразил:

— Все вопросы, которые вам здесь задаются, имеют значение для суда, и вы должны отвечать на них без отговорок.

Деллюк заявил, повысив голос:

— Только на те, которые сочту нужным.

Трюфло поднял голову и с любопытством посмотрел на человека, ответившего вдруг так неожиданно грубо.

— Вот как? — сказал шеф по-прежнему невозмутимо. — Тем хуже для вас. Мы примем к сведению ваш отказ говорить. Как бы потом вам это не повредило!

Деллюк равнодушно махнул рукой. Шеф возобновил допрос:

— Так вы не видитесь с мадам Дегиз?

Голос врача снова сделался бесцветным и покорным:

— Я не говорил этого. Но каждый раз, когда она нуждалась в моей помощи, она хорошо знала, что ей достаточно только позвать меня. Для того я и переехал жить на виллу рядом после смерти ее мужа. У нее никого, кроме меня, не было на свете, а у меня — никого, кроме нее.

— У нее никого не было, кроме вас — до того дня, когда она познакомилась с Фредериком Бело!

— Да, — пробормотал Деллюк и закрыл глаза.

Голос шефа внезапно стал суровым и властным:

— Доктор Деллюк, вы — последний человек, приходивший в квартиру господина Бело перед тем, как он был убит. Вы отрицали свой визит. Этого более чем достаточно, чтобы предъявить вам сейчас обвинение. Сознаетесь ли вы в своем преступлении?

Не открывая глаз, Деллюк ответил:

— Да.

— Таким образом, вы обвиняетесь в преднамеренном убийстве человека по имени Фредерик Бело, а также того…

Врач резко открыл глаза и растерянно уставился на шефа, который докончил:

— …неизвестного, который принял облик господина Бело.

— Как! — заорал Деллюк.

Он рывком вскочил с места, и мы подумали, что сейчас он бросится на господина Пикара. Гайарде и я схватили его за запястья. Он стал вырываться, продолжая орать:

— Но это же бред! Это бред!

Мы попытались усадить его обратно на место. На губах у него выступила пена, он, казалось, совсем обезумел.

— Вы утверждаете, — сказал шеф, — что убили одного и не убивали другого?

Деллюк завопил, как сумасшедший:

— Другого? Какого еще другого?

В дверь снова постучали. Но никто не обратил на это внимания. Мы чувствовали, что реакция врача не была притворной, нам показалось, что сейчас мы услышим какое-то откровение. Внезапно Деллюк замер, задержав дыхание. Глаза его широко раскрылись. Губы задрожали. И он прошептал едва различимые на слух и абсолютно непостижимые для понимания слова:

— А-а, теперь я все понимаю.

Вид у него стал беспомощным, будто он увидел неожиданное и жуткое зрелище. Упавшим голосом он пробормотал:

— Я признаю себя виновным во всем…

В дверь еще раз постучали. Леблан снова направился к выходу. На этот раз дневальный прошел прямо к шефу. Господин Пикар нахмурился. Но по мере того, как дежурный тихим голосом докладывал ему что-то, лицо его менялось, на нем отразился живейший интерес. Устремив глаза на Деллюка, он медленно и как бы для себя самого повторил:

— Значит, мадам Дегиз знает, что доктора Деллюка привезли сюда, и срочно хочет меня видеть?

Врача словно настиг новый удар. Он в отчаянии протянул руку. И его мольба была тем более трагичной, что от накопившихся за два часа мучений у него судорогой перехватило горло:

— Не впускайте ее сюда, месье, я вас заклинаю! Она сошла с ума, слышите? Я не сказал вам этого сразу, но она сошла с ума!

Шеф наклонил голову, как бы взвешивая эти слова. Теперь Деллюк попытался улыбнуться, чтобы сделать свою просьбу более убедительной. Наступила тишина. У меня заколотило в висках: я ощутил безотчетный страх. В глубине души и я умолял шефа не впускать сюда эту женщину! Леблан и Гайарде тоже с напряжением ждали, хотя были привычны ко всяким сценам. И шеф сказал:

— Пусть она войдет.

Деллюк простонал:

— Вы подлец.

И закрыл лицо руками.

Я глядел на открытую дверь. Прошла секунда, долгая, как жизнь. Она вошла стремительно, словно собиралась кинуться к ногам шефа. Но как только она пересекла порог комнаты, она остановилась и взгляд ее упал на затылок врача. Она снова была в черном. Она предстала в этом трауре, который приобрел сейчас трагический смысл, белая, как полотно, с застывшим лицом. Только лихорадочный блеск глаз выдавал ее слабость. Как она была прекрасна…

Леблан тихо притворил дверь. И легкого щелчка было достаточно, чтобы заставить молодую женщину вздрогнуть. Она повернулась к шефу и глуховатым голосом произнесла:

— Это он сказал вам, что это он убил Фредерика Бело, не так ли? Но это неправда, это сделала я!

Стиснув кулаки, Деллюк рванулся к ней.

— Ты сумасшедшая! — закричал он. — С твоей манией наговаривать на себя и выдумывать невесть что тебя надо срочно изолировать!

Она улыбнулась ему улыбкой, поразившей всех нежностью и горечью.

— А ты, — сказала она, — готов выдумывать невесть что, лишь бы спасти меня…

В голосе ее послышались рыдания. Она рухнула бы на пол, если бы я сзади не поддержал ее. Но Деллюк выхватил ее из моих рук и усадил на стул. Она сидела неподвижно, закрыв глаза, а он гладил ей лоб, виски. И бормотал:

— Девочка моя, девочка моя…

Никто из нас не проронил ни слова. Что до меня, то я приготовился к самому худшему. Мадам Дегиз наконец прошептала:

— Пьер, пойми же, я должна говорить, я должна сделать это ради Фреда, молчание убивает меня! Я не хочу, чтобы меня спасали, я хочу, чтобы все знали… Пусти меня.

— Месье, — тихо сказал шеф, — я прошу вас выйти в соседнюю комнату. Когда вы понадобитесь, мы вас вызовем. Ваше присутствие…

Деллюк перебил его:

— Вы хотите, чтобы я оставил сестру в таком состоянии? Когда она нуждается в докторе, который может успокоить ее, который не даст ей заговариваться!

Шеф возразил:

— Скорее, она нуждается в исповеднике.

Мадам Дегиз все еще не могла прийти в себя. Господин Пикар подал знак Гайарде, тот коснулся пальцем плеча Деллюка. Деллюк попытался было сопротивляться, но слабо. Потом он опустил голову, и они оба вышли.

Теперь по щекам молодой женщины катились слезы, но она не чувствовала этого. Вдруг она вытерла щеки, открыла глаза. Сейчас в них читался ужас, и мы поняли, что она заново пережила все то, о чем собиралась рассказать. Вспомнив собственные страдания, я легко представил себе, как, должно быть, страдала она. И мучило ее вовсе не то, что ей придется говорить, а то, что она вновь мысленно пережила.

— Надо, чтобы вы помогли мне, — начала она, — мне надо собраться с силами, чтобы все рассказать вам. Я знаю, что убила Фреда — единственного человека, которого любила когда-либо, самого лучшего, самого нежного, самого дорогого на свете! Другого такого я не знаю!

Из глаз ее снова полились слезы. Шеф спросил ее серьезно и участливо:

— Вы хотите поговорить со мной наедине, мадам?

Она мотнула головой:

— Нет, это не обязательно…

Тут она подняла глаза на нас и застонала, узнав меня. Я отступил на шаг, чтобы ей не было меня видно. Она провела рукой по лбу. Она и не подозревала о том, насколько грациозен был каждый ее жест. Эта рука, такая узкая и белая рука, которую можно представить не иначе как нежно ласкающей глаза и губы, могла воспользоваться оружием, могла оборвать жизнь? Я хотел было крикнуть: «Что бы она ни говорила, она невиновна!» Я знал что, слушая ее рассказ, я во всех ее фразах буду искать доказательств ее невиновности. Она заговорила, голос ее был прерывистым. Она часто умолкала, чтобы восстановить дыхание. Левой рукой она все время комкала платочек, а другой рукой то хваталась за лоб, то судорожно цеплялась за сиденье стула. Холодный луч солнца косо падал в кабинет, слегка касаясь ее почти закрытой шеи.

— Сначала мне надо объяснить вам, почему я оказалась на Крымской улице, — сказала она, — Это труднее всего… Потому что все это безобразно, глупо, потому что вы сразу вообразите… Нет, выслушайте меня и решайте сами! Так вот… Я ревновала Фреда, ревновала смертельно… Уже полгода, как я встретила и полюбила его — я, которая никогда никого не любила. Замуж я была выдана против своей воли, и смерть мужа вызвала у меня лишь чувство утраты — как бы это сказать? — товарища. Когда я узнала Фреда, я почувствовала, что моя жизнь начинается сначала, что я буду счастлива, что я обрела смысл существования. Я любила его, я его обожала. Он так много дал мне!

Она поникла головой.

— Он дал мне все. Вы даже не можете себе представить, каким он был — нежным, понимающим, любящим. А эта его печаль, которую я утоляла, которую мне удавалось утолить! Порой он спрашивал меня: «Вас не смущает быть любимой человеком, который годится вам в отцы?» И я смеялась в ответ, потому что как ни прикинь, все сводилось к одному: на свете нет большего счастья, чем мое!.. Но потом, месяца четыре назад, начались мои страдания. Фред был все так же влюблен в меня, все так же внимателен, но меня поражало, как сильно поглощает его работа. Нет, не здесь: я находила совершенно естественным, что он просиживает в своем кабинете с утра до вечера, но вот после… Я никогда не могла знать заранее, увидимся ли мы завтра, он ссылался на какие-то неожиданности, непредвиденные обстоятельства. А когда я настаивала, он отвечал все более уклончиво, сердясь при этом, словно я уличала его в чем-то. Сначала я верила тому, что он мне говорил, я готова была верить абсолютно всему. Но мало-помалу я стала думать, что раз он ведет себя таким образом, то он, должно быть, себе не принадлежит, что он скрывает от меня какую-то часть своей жизни, что он зависит от какого-то другого человека…

Здесь мы с шефом невольно переглянулись. Она докончила свою фразу:

— …от другой женщины. Боже мой, как я страдала! До сих пор я не знала, что такое ревность, потому что не знала, что такое любовь. Теперь душа моя разрывалась. Я уже никуда не выходила из дома, ни с кем не виделась, меня уже ничто не занимало. Целыми днями я размышляла над каждым словом, сказанным им накануне, ища в них тайный двойной смысл и какую-нибудь разгадку. А эти вечера — вечера, когда он собирался прийти и когда вдруг, в последнюю минуту, телефонный звонок рушил все мои планы и надежды! С этого момента я стала жить в постоянном страхе; часы, проведенные с ним вместе, были отравлены для меня теми часами, что им предшествовали, теми, что последуют за ними…

Она помолчала мгновение, чтобы сдержать подступившие рыдания. В тишине был слышен только шорох перьев Леблана и Трюфло.

— Была и еще одна вещь, — снова заговорила она. — Я, естественно, испытывала лишь одно желание: разделить с Фредом жизнь, стать его женой. Мне казалось, что к этому нет никаких препятствий, раз мы оба свободны! Однажды я заговорила с ним об этом. И была уверена, что в тот день взволновала его, ибо он тоже любил меня, в этом я не могла сомневаться! Но он заговорил со мною о браке как о несбыточной мечте. «Почему несбыточной?» Он не ответил, вернее — да, я услыхала от него привычный ответ: «Моя работа». Какие я могла создать ему помехи в работе — я, мечтавшая лишь о том, чтобы поддержать его, чтобы сделать его еще сильнее с помощью своей любви? Но этот вопрос застрял у меня в горле. Я ждала, что он сам вернется к проблеме, от решения которой зависела вся моя жизнь. Однако он тщательно избегал этой темы, как бы желая уберечь себя от страданий. Зато мои страдания он усугубил настолько, что они сделались невыносимыми.

Мне было еще тяжелее оттого, что с ним я по-прежнему улыбалась. Я хотела, чтобы он был счастлив, чего бы мне это ни стоило. И он, быть может, никогда и не догадался бы о моей ревности, если бы я в конце концов не заболела от этого, если бы не сдал мой организм. Однажды вечером пришлось все ему сказать. Он назвал меня сумасшедшей, и так грубо, что я увидела в этом подтверждение обоснованности моих подозрений. Я стала умолять его признаться мне, я упала к его ногам. Тогда он повел себя со мною, как с ребенком, которого утешают поцелуями. Однако все это не помешало ему уйти домой! Он был очень удручен, я видела это, но в конце концов он ушел!

Она нахмурилась, вид у нее стал суровым.

— За несколько минут до его ухода я совершила поступок, которому суждено было привести к беде. Он пошел в ванную комнату, чтобы принести мне стакан воды. Во время его короткого отсутствия я залезла в один из карманов его жилета, куда, как я знала, он клал ключ от своей квартиры. И взяла этот ключ. Зачем? О, просто затем, чтобы он не смог вернуться к себе домой, клянусь вам! Чтобы он вернулся ко мне в тот вечер.

Я прождала его час, два, три часа… Когда я поняла, что он не вернется, что он нашел способ попасть к себе домой (теперь-то я догадываюсь, что он попросил у консьержки ее ключ, но в тот момент я отчетливо видела, как ему открывает дверь другая женщина), я почувствовала себя такой несчастной, что решила наложить на себя руки. Сейчас я отлично сознаю, что это мое желание не было искренним, что я только хотела напугать Фреда. Иначе я достала бы из ящика тумбочки револьвер и воспользовалась им тотчас! Да, Фред подарил мне свой револьвер, который уже был ему не нужен. Видите, какой уравновешенной он меня считал… Он дал мне его потому, что мне бывало страшновато дома, особенно зимой: усадьба «Реюньон» безлюдна, сюда иногда проникают бродяги, а я живу лишь со старой гувернанткой. Мой брат живет по соседству, но он не желал переезжать ко мне, не знаю почему. По крайней мере этот револьвер позволял мне в случае чего позвать его на помощь. Ведь я никогда не… я никогда раньше не пользовалась оружием.

Всю ночь я провела в мыслях об исполнении своего плана. В жизни Фреда была женщина, он, быть может, был женат на ней и не хотел покидать ее ради меня. Однако он любил меня! Что ж, теперь он будет любить покойницу.

На следующий день он позвонил мне. Он хотел узнать, как я провела ночь. Как волновал меня его голос! Каждый раз, когда я слышала его, я таяла. Он говорил мне ласковые слова, но ничего не сказал такого, что бы могло меня утешить. А позвонил он лишь затем, чтобы сообщить мне, что сегодня мы не увидимся: он чувствует себя разбитым и после обеда хочет остаться поработать дома, ему хочется побыть одному. Я уже не в первый раз получала от него подобные указания (ибо как еще иначе назвать это), но после такой ночи! Он спросил, не оставил ли он у меня свой ключ. И не дожидаясь ответа, добавил: «Верно, я его потерял. Распоряжусь теперь сменить замок».

Тут уж я больше не могла ни о чем думать, кроме одного: отправиться к нему, прежде чем там будет сменен замок, и убить себя на его глазах. Весь день я ходила сама не своя. Я провела несколько часов перед зеркалом, чтобы быть красивой — перед смертью… Наконец я отправилась — пешком, несмотря на дождь.

В сумочке у меня лежали револьвер и ключ. Я все шла и шла. Когда стемнело, я вдруг почувствовала себя такой измученной, что поймала такси и дала адрес: Крымская улица, 26.

Она откинулась на спинку стула.

— Отдохните, мадам, — сказал шеф.

Он, казалось, терпеливо ждал объяснения, одна мысль о котором сжимала мне горло. Похоже, его невозмутимость немного успокоила молодую женщину Сделав над собой усилие, она продолжала:

— Я спустилась по Крымской улице вниз до парка «Бют Шомон», потом возвратилась назад… Впрочем, я не думала, что, поднявшись к Фреду, обнаружу там женщину, нет! Но любовника, который не думает обо мне, который думает сейчас о другой… Как передать вам, что творилось в тот миг в моем сердце, когда рушилась моя любовь?

Сама не заметив как, я вдруг оказалась в вестибюле. Консьержка крикнула мне из глубины привратницкой: «Здравствуйте, мадам!» Я ответила ей и ускорила шаг. Я поднялась по лестнице. Достала из сумочки ключ и револьвер. Подумала: «Через три, через две минуты меня не будет в живых». Я бесшумно открыла дверь. Увидела пальто и шляпу Фреда. Я вошла в его рабочий кабинет. Он был пуст. Но кто-то шевелился по другую сторону портьеры, в гостиной. Кто-то ждал приема! Я тихонько отодвинула занавеску…

Теперь она говорила на одном дыхании, слегка подавшись вперед, как бы воочию видя все свои действия в тот вечер. Это состояние нам в уголовной полиции так хорошо знакомо!

— Фред стоял ко мне спиной, склонясь над небольшим комодом, стоявшим возле камина. Я не могла понять, что он там делает. Внезапно он выпрямился и глянул в зеркало, в котором отражались портьера и я. Его глаза встретились с моими — лихорадочно горящие глаза, которых я у него не знала. Я была словно загипнотизирована ими — я не могла видеть больше ничего вокруг. Он резко обернулся. И вдруг пошел прямо на меня, крикнув: «Руки вверх!» — и прицелившись в меня! Да-да, он держал в руках пистолет и целился в меня!

Тут я поняла, что это револьвер у меня в руке внушил ему мысль о совершенно жуткой вещи и что я вмиг могу потерять его любовь! Если бы вы знали, каким он сделался — совсем другим! Меня обуял страх. Я громко крикнула: «Фред!» (так, что мой крик зазвенел у меня в ушах), желая лишь одного — броситься к нему в объятья, прижать его к своей груди, попросить у него прощения за все!

И вдруг я увидела его на полу. Он не шевелился. Рука моя, стиснувшая пистолет, горела огнем. «Фред!» — снова крикнула я, ничего не понимая. Я почувствовала, что сейчас умру. В тот же миг кто-то подбежал ко мне сзади, я обернулась. И увидела его снова, стоящим на ногах, живым — в кабинете, хотя я только что видела его на полу в гостиной! Галлюцинация просто свела меня с ума, я стала стрелять в это привидение! Да, в тот момент я осознала, что стреляю куда-то перед собой, в воздух, куда попало! А потом совсем перестала что-либо осознавать. Кажется, я пошла, потом встретила брата, он взял у меня из рук револьвер. Но это было невозможно: откуда там мог оказаться мой брат? Позже, не знаю когда, я очнулась уже в своей кровати. Мне было плохо…

Она сама сделалась похожа на привидение, на внезапно заговорившую покойницу. Она умолкла. И я подумал: «Вот как можно совершить двойное преступление! Просто так…» В этот миг мне захотелось, чтобы сгинул весь свет. А она сидела, склонив голову к плечу, совершенно подавленная.

— Что потом? — снова спросил шеф.

— Потом? — повторила она. — Я увидела у изголовья брата. Я все рассказала ему. Он заявил, что у меня помутился рассудок, он даже вызвал специалиста, который порекомендовал мне хорошую лечебницу. Сегодня ночью, однако, он признал, что все это было на самом деле: я ранила Фреда, но ему уже лучше, он меня простил… Я смогла заснуть. И вот недавно, когда я проснулась, моя старая гувернантка, будучи потрясена, не смогла скрыть от меня, что Фред умер и что к нам приходила полиция. Старушка отдала мне письмо, которое брат велел ей немедленно передать доктору Пассерио — тому самому врачу, который осматривал меня вчера утром. Я его распечатала…

Шеф спросил:

— Оно при вас?

Она достала письмо из сумочки — тем же жестом, каким, вероятно, вынула револьвер и ключ… Она протянула письмо господину Пикару, который пробежал его глазами, а потом, по нашему настоянию, прочел вслух:

Мадам Дегиз сказала в заключение:

— Тут я сразу же оделась и пришла сюда.

Из ящика стола шеф достал еще одно письмо. Он положил его рядом с тем, которое только что прочел. Потом подозвал меня и Трюфло.

— Ты был прав, — сказал он мне.

Мадам Дегиз машинально встала. Я распахнул перед нею дверь. В темной комнатке, служившей местом ожидания для задержанных, на скамейке сидел Деллюк, рядом с ним — Гайарде. Деллюк поднялся с места и обнял сестру за плечи.

— Не отнимай у меня мужества, — прошептала она. — У меня его так мало осталось. Как я хотела бы умереть вместе с Фредом!

Она села на место, которое до этого занимал он. Гайарде не пошевелился.

— Идемте со мной, доктор, — сказал я Деллюку,

Шеф посмотрел на искаженное лицо врача, который, казалось, внезапно лишился самого смысла своего существования.

— Вы попытались спасти свою сестру, месье, — сказал он наконец. — К сожалению…

Удивившись его речи, Деллюк недоверчиво поднял глаза, словно опасаясь насмешки. Взгляд, с которым он встретился, подействовал на него успокаивающе. Он ответил с виноватой улыбкой:

— Я думал, это будет легко… Когда этот господин (он указал на меня) явился сегодня утром, я разгадал его намерения. Я ждал этого, я знал, что консьержка Фредерика Бело видела, что я спускался из квартиры последним. Я без труда сыграл свою роль…

Вдруг у него пропал голос. Он прошептал:

— Это правда, что там было убито два человека?

— Да, — сказал шеф. — Тот, кого ваша сестра приняла за привидение, был такой же человек, как и первый.

— А-а, — произнес Деллюк, — так она вам рассказала?.. Она и мне говорила о привидении. А я-то решил, что она заговаривается. И поэтому смог, не кривя душой, обращаться с нею как с помрачившейся рассудком, заставить ее принять врача-специалиста, подготовить ее помещение в клинику для душевнобольных, что было бы более оправданно и менее ужасно, чем тюрьма. Вы ей поверили, да? Вы поверили всему, что она вам сказала?

— Да, — ответил шеф. — Теперь ваш черед объяснить мне свое поведение. Почему вы оказались в доме Бело?

— Я пришел туда вслед за сестрой. В то утро, когда я пришел поздороваться с ней, я нашел ее в таком возбужденном состоянии, что у меня появилось предчувствие какого-нибудь несчастья. Я, зная ее всегда уравновешенной, улыбчивой, был поражен изменениями, произошедшими с нею с той поры, как она влюбилась в Бело. Я вернулся к себе. Во второй половине дня случаю было угодно, чтобы я увидел ее в оконный проем, когда она вышла из дома. Проходя мимо, она бросила на мои окна опасливый взгляд и ускорила шаг. Я решил отправиться за ней следом. Она долго шла пешком, потом села в машину, доехала до Крымской улицы. В конце концов она вошла в дом Бело.

Если бы я не стал колебаться, я, конечно, успел бы явиться в дом вовремя, чтобы удержать ее! Но я даже не подозревал, что она взяла с собой револьвер и что ужасное стечение обстоятельств сделает из моей сестренки преступницу. Тем не менее, поколебавшись две-три минуты, я тоже поднялся наверх. На лестнице, несмотря на грохот проезжавшего мимо по улице автобуса, я услышал несколько выстрелов и ринулся вперед, В эту минуту сестра уже выходила из квартиры, с оружием в руке, с блуждающим взором. Я вырвал у нее из рук пистолет и громко, как спящему в гипнозе, приказал ей: «Немедленно покинь дом, поднимись на площадь Торжеств и жди меня там!» Потом вошел внутрь. Может, я мог оказать какую-нибудь помощь…

Посреди кабинета я обнаружил Бело с простреленной головой и грудью. Возможно, от большого волнения, от потрясения я счел его мертвым! Я виню себя за это, и мне хотелось бы, чтобы было доказано, что его спасли бы, если бы я оказал ему помощь, и что, таким образом, я являюсь истинным виновником этой смерти! Я виню себя также за то, что, найдя его безоружным, я положил револьвер, которым он был ранен, возле его правой руки. Сестра была в перчатках, я — тоже, и риска, что нас могут выдать отпечатки, не было. Виню я себя еще и за то, что, окинув комнату взглядом в надежде найти что-нибудь, что помогло бы скрыть преступление сестры, я похитил на письменном столе конверт с бумагой: они сослужили мне службу, когда я вернулся домой и написал текст, которым в глазах полиции могло быть оправдано ужасное состояние моей сестры. Потом я выключил свет.

— Мне кажется, для глубоко потрясенного человека, — заметил шеф, — у вас оказалось слишком много сил и хладнокровия.

— Нет, месье, — сказал Деллюк. — Но если это может уменьшить… против моей сестры…

— Что дальше?

— Я нашел ее в верхней части улицы совершенно невменяемой. Мы взяли такси, а когда вернулись домой, я уложил ее в постель. Вот и все.

— Так, — сказал шеф. — А другой человек?

Деллюк убежденно заявил:

— Клянусь вам, я его не видел и ни секунды не подозревал о его существовании — до того самого момента, когда вы предъявили мне обвинение.

Я вмешался в разговор:

— Действительно, портьера перед ним была опущена. Видна была лишь кисть руки. А потому, чтобы ее увидеть, надо было глядеть только в одном, совершенно определенном, направлении.

Я повернулся к Деллкжу, чтобы он оиенил поддержку, которую я ему предложил в качестве возмещения… Он уклонился от моего взгляда.

— Месье, — сказал он шефу, — ведь для того, чтобы сестре пришла в голову мысль о привидении, надо было, чтобы вторая жертва оказалась поразительно похожей на Бело? Я ничего не понимаю.

— Я ничего не могу вам объяснить.

— Но она узнает, что убила двух человек?

Шеф беспомощно развел руками. Деллюк опустил голову и прошептал:

— Кошмар.

— Должен вам сказать, что пост, занимаемый Белов уголовной полиции, равно как и обстоятельства произошедшей трагедии, конечно, вынуждают нас вести расследование этого дела совершенно особо. Ему не будет дано никакой огласки. Может даже статься, если высшее начальство сочтет необходимым…

Тут он оборвал себя. Деллюк обратил к нему лихорадочно горящий взгляд. Однако шеф, казалось, этого не заметил и продолжил:

— Несмотря на ваше поведение, ваше… соучастие я оставляю вас на свободе, доктор Деллюк. Только помните, что по первому вызову вы должны быть здесь.

— А она? — промолвил врач.

И напрягся всем телом, ожидая услышать радостную для себя весть.

— Она? Идите попрощайтесь с ней.

Взгляд Деллюка потух, он втянул голову в плечи.

— Позовите ко мне Байарде, — скомандовал шеф.

Мадам Дегиз с братом остались, таким образом, наедине в комнате ожидания. Шеф тем временем отдавал распоряжения: «Леблан, вы закажете обед для мадам Дегиз. Вы, Байарде, через минуту вернетесь к ней й отправите домой ее брата. Трюфло, вас я прошу позвонить господину префекту и передать ему, что я должен срочно увидеться с ним. А ты, Симон, останься здесь».

Все один за другим вышли из кабинета. Мы остались с шефом вдвоем. Я был подавлен горем.

— Да, несчастный случай… — пробормотал он.

Я откликнулся с таким жаром, что он опешил:

— Ведь и вправду, месье! Всего-навсего несчастный случай!

— За несчастные случаи такого рода некоторые сидят на каторге.

Я не мог удержаться, чтобы не возразить:

— Да, но если учесть, что…

Он строго посмотрел на меня.

— Если учесть, что уже два часа, что мне надо еще предпринять кое-какие шаги и что сам я ничего не решаю.

Он встал и протянул мне руку.

— В конечном итоге это благодаря тебе — твоей ошибке — виновная была обнаружена!

Я опустил голову. В дверях появился Трюфло.

— Господин префект ждет вас, господин начальник. Мы покинули кабинет вместе. Шеф убыл. Я увидел спину Деллюка, удалявшегося медленным шагом. Я стал бродить по коридору, то и дело возвращаясь к двери, за которой оставалась сидеть мадам Дегиз.

Я был как потерянный…

Симон в последний раз откинулся назад, обратив взор к потолку. Там плясали тени, а в камине беспрерывно, как корпус судна, о который бьются волны, потрескивали поленья. Минуту он смотрел на то, как они горят. Вероятно, уже близился рассвет. Мне было плохо, но я не совсем понимал — отчего. От абсурдности жизни, наверно. Я видел перед собою Бело, защищавшегося с помощью незаряженного пистолета от молодой женщины, которая вовсе ему не угрожала! И в результате (я припомнил слова Симона) — «два Бело, залитые кровью, большие, полные слез глаза». А сам Симон… Он не шевелился. Мне захотелось обнять его. Но я вдруг устыдился этого, ведь он так наивно попытался сбить меня с толку вымышленным именем. Я помешал огонь в камине и сказал шепотом:

— А мадам Дегиз…

— Что именно? — произнес он слегка нетерпеливо.

— Просто я не знаю этого имени…

Нахмурившись, он пристально посмотрел на меня.

— Ну откуда вам его знать? — возразил он.

Я сделал вид, что мне нечего ответить. Потом вкрадчиво спросил:

— И это конец истории с Констанс?

Он улыбнулся виноватой улыбкой ребенка, которого застали с поличным — бедного ребенка.

— Да, — сказал он, — это конец.