© А. Авдеева, перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Les neuf vies extraordinaires de la Princesse Gaya

© LITTLE URBAN, 2023, by Agopian, Bernard, Cortey, Cousseau, Jonas, Lejonc, Meunier, Roman, Roumiguière, Scotto.

www.little-urban.fr

All rights reserved.

Копирование, тиражирование и распространение материалов, содержащихся в книге, допускается только с письменного разрешения правообладателей.

Война! Слово прокатилось по всему королевству, переплыло через реки, перелетело через озёра и, как пыльца или песок, осело по деревням. Враг стоял на границе. Чего он жаждал? Наложить руку на серебряные рудники или житницы высоких долин? Воины грозной армии были одеты в чёрное; мечи сверкали на поясах, а пушки для них волочили мощные широкогрудые быки. Как противостоять им? Все мы боялись. Все мы погибли.

Отовсюду слышался плач отчаявшихся женщин; то были матери сыновей, которых насильно забрали в армию. Война сулила им смерть – одновременно лютую и неминуемую. Вместе с ними плакала и Сигрид, молодая королева, сложив руки на округлившемся животе, в котором носила ещё нерождённого ребенка.

Король Ульрих, её супруг, взял в руки оружие. Его долг – вести за собой, показать пример, доказать храбрость. Воля короля оказалась крепче мрамора. Его прославляли. Как прекрасен был их повелитель!

Он один мог привести народ к победе. Никто из нас не знал о терзавших короля сомнениях, о его природном ужасе перед смертью. Ульрих хотел остаться дома, с ней. Хотел вдыхать сладкое дыхание королевы, слушать нежные обещания о появлении ребёнка. Он был уверен, что у них родится сын. Маленький человек, которому Ульрих передаст королевство. То самое, что он готовился защищать ценой жизни.

«Весной!» – твердили врачи. «Весной!» – вторили им фрейлины. Да, новая душа ждала весны, тогда как для короля настал час уезжать. У него не было выбора, ведь он родился принцем крови.

Титул ставил Ульриха во главе войска, и потому он сдерживал слёзы. Короли не плачут. По обеим сторонам дороги столпились люди, размахивавшие флагами на утреннем ветру. Час настал. Когда зазвучали трубы, он поднял руку, а затем вытянул её в сторону закатного солнца. Его палец в железной перчатке указывал на поля сражений.

Королева предпочла попрощаться наедине, вдали от чужих глаз. Стоя на вершине замковых укреплений, она махала Ульриху льняным платком, пока его не подхватил ветер. Король поймал его и зарылся в него лицом. Пусть запах любимой сопутствует ему.

Зима заканчивалась. Война затягивалась. Сигрид уже слишком долго оставалась одна. Она не могла спать. Не могла жить. Почти не могла дышать. Как существовать без него? Как перенести долгие часы в холодной постели, не слыша его ободряющего голоса? Сигрид так любила своего короля!

В день шестнадцатилетия её посадили в карету и повезли по скверным дорогам, от которых повозку трясло и качало. Отец держал имя будущего мужа Сигрид в секрете, и потому на протяжении всего пути она дрожала и проливала столько слёз, сколько не могло вместиться в обычную девушку. По приезде карета пересекла подвесной мост, и наконец Сигрид увидела суженого. Сердце в её груди забилось так, словно она была зайцем, ускользнувшим от лисы. Это был он! Именно этот мужчина снился ей каждую ночь с окончания летних игр, где наследники восточных королевств состязались между собой.

Сигрид наблюдала, как он храбро бился и побеждал во всех испытаниях, будь то турнирные сражения, римская борьба или бой на мечах. Слушала, как он поёт после шумных и весёлых пиров. Закрыв глаза, ловила звуки его тёплого голоса, читавшего оды любви и лесам. Сам не зная того, он околдовал Сигрид. Ей нужен был только он.

И вот он здесь, протягивает ей руку, помогая спуститься из кареты, бросает на землю расшитый золотом плащ, чтобы Сигрид не запачкала свои миниатюрные бархатные туфельки в грязи скверно вымощенного двора. Девушка вспомнила, как кричала матери в лицо, что лучше уйдёт в монастырь, предпочтёт вечное уединение в пещере или на затерянном острове, но не примет судьбу, выбранную ей родителями. Теперь Сигрид чувствовала себя очень глупо от того, что сомневалась в их выборе.

Только полюбит ли её король? Увидит ли в ней спутницу жизни? Сигрид стала загадочной и мягкой, начала интересоваться полями и садами, стадами ланей, населявших их подлесок, и потихоньку стала замечать, как его взгляд поменялся и потеплел. Вечерние беседы у очага становились нежнее, а прогулки под луной и спонтанные ночные пикники предвещали то, что видели все обитатели замка: Ульрик полюбил Сигрид. Он нырял в любовь подобно тому, как ныряют в воды во время летнего купания.

Зима заканчивалась. Война затягивалась. Сигрид уже слишком долго оставалась одна.

Только взгляните на королеву, как она борется со своим безмерным горем! Если бы не существо, что росло внутри неё, Сигрид последовала бы за супругом, сражалась бы рядом с ним, ведь она была на это способна! Её учили искусству боя. Королева чувствовала себя бесполезной и постепенно обнаружила в сердце чувство, ужаснувшее её: ребёнок, которого она носила под сердцем, отдалял её от мужа.

Каждый вечер гонец приносил к дверям королевы письма от него. В них король много говорил о своей любви и очень мало – о войне. Он скрывал от неё гнетущий смрад сражений. Только королева не была глупой: она знала и об опасностях, и о трудностях. Она отвечала: «Милый друг, я буду храброй». На самом деле она спрашивала себя, где найти силы, которых так не хватало.

Однажды утром она почувствовала, как дитя внутри неё зашевелилось. Наступила морозная ночь, и поздний снег белым покрывалом лёг на черепичные крыши замка. В дом без какого-либо приглашения вошёл человек-кот. Если задуматься, то даже не вошёл, а попросту появился. Раз – и человек-кот оказался рядом. Его взгляд поразил королеву.

– Кто вы? – спросила Сигрид и, не дожидаясь ответа, поспешила к дверям, чтобы позвать стражников.

Незнакомец жестом остановил её.

– Не делайте этого, госпожа! Сначала выслушайте, для чего я пришёл.

Королева Сигрид повернулась и внимательно посмотрела на незваного гостя. Она не могла объяснить, что двигало ей в тот момент. Конечно, гнев: кто был этот наглец? Помимо гнева – любопытство. Откуда он взялся? Что за странный плащ? Несомненно, какая-то иностранная мода. Человек-кот поклонился. Его манеры были безупречны. Это несколько успокоило королеву – чужак не был человеком с большой дороги.

– Живее говорите… и убирайтесь! Исчезните! – ответила она.

– Так и будет, госпожа, будьте покойны. Однако то, что я имею сказать вам, имеет первостепенную важность. Речь идёт о жизни короля Ульриха.

Королева замерла. Жизнь её мужа? Неужели кот угрожает ей?

– Да как вы смеете?! – взвилась она.

– Боюсь, вы неправильно поняли меня. Я здесь, чтобы предложить вам свою помощь. Точнее, помощь моей Хозяйки. В этот самый момент королю грозит опасность, о которой вы даже не подозреваете. Он скрывает правду, чтобы не беспокоить ваш сон. Однако враги жаждут его смерти, чтобы разграбить богатства вашего королевства и положить конец его династии. Никто не может спасти его. Конец короля предрешён.

Королева пошатнулась. В глубине души Сигрид знала правду, и слова кота ничуть не удивили её. Её учили опасностям битвы, а письма мужа казались слишком ободряющими, чтобы быть правдой.

Она застыла.

– Продолжайте, я слушаю вас. Как вы думаете спасти его?

– Его спасёте вы, госпожа. И вот каким образом…

Служанка у колодца услышала крик и заподозрила худшее. Стражники поспешили в королевскую спальню и обнаружили королеву без сознания. Ей поднесли соли и трижды капнули на лоб зверобоем. Очнувшись, Сигрид принялась расспрашивать фрейлин о человеке-коте, но никто не видел его. Лекари дали ей несколько снадобий, и об этом случае скоро позабыли.

Короля ранили в сердце из арбалета. Его дни были сочтены.

Спустя некоторое время королева получила письмо, погрузившее её в глубокую печаль. Короля ранили в сердце из арбалета. Его дни были сочтены. Возможно, не дни, а часы. Адъютант отчаялся и принялся взывать к мужеству народа.

Королева же, отвергнув всякие советы лекарей и фрейлин, бросилась к мужу. «Ребёнок, как же ребёнок, Ваше Величество! Подумайте о ребёнке!» Путь, который армия проделала за два дня, королева преодолела за несколько часов.

Когда она появилась в лагере, её отвели к королю. В шатре повисла мрачная тревога. Хирурги удалили железо, засевшее в груди короля, но, казалось, ничто не могло вернуть Ульриха к жизни.

Она прогнала всех: солдат, генералов, врачей, слуг. Сбросила тяжёлый дорожный плащ и принялась разрывать на повязки свой подъюбник, так что он стал напоминать её истерзанную войной страну. Сигрид ухаживала за королём сама. Время текло. Наконец, над равниной взошла луна, и королева, придавленная горем, уснула.

Её разбудил внезапный шум.

У изголовья кровати расположился человек-кот. Он смотрел на королеву своими необычными глазами.

– Почему люди всегда так тяжело принимают худшее? – протянул кот.

– Может, потому что мы предпочитаем любовь вместо страха и нежность вместо ненависти…

– Стало быть, решение далось вам легко, – уколол её кот. – Вы приняли его?

Королева встала и выпрямилась. Теперь всё зависело от неё. Любопытно, но она нисколько не сомневалась, что незнакомец сдержит данное ей обещание. Выбор был прост: жизнь мужа в обмен на жизнь ребёнка. Сигрид пыталась торговаться, ведь ей хотелось заполучить обоих – и отца, и сына. Так ли много просила она от Провидения? Разве не заслужила она немного счастья?

– Немного всё же будет, Ваше Величество, – согласился человек-кот, нахмурив странные брови. – Ребёнок – ваш, но до первого зуба.

– До первого зуба? Но…

– Не станем торговаться, госпожа. Моя Хозяйка заберёт ваше дитя в день, когда у него прорежется первый зуб. Возрадуйтесь! Поглядите! Вашему супругу более ничего не угрожает.

И в самом деле, король открыл глаза. Уродливая рана, которая всего несколько мгновений назад обрекала его на гибель, закрылась на глазах у Сигрид.

Снаружи раздался крик: «Они уходят! Смотрите, они уходят!» Окрылённые и гордые победой, их люди бросали в воздух и шлемы, и подшлемники. Вдалеке поднималось облако пыли – враг покидал равнину. Именно этот миг и выбрала Гайя, чтобы появиться на свет. Когда повитуха положила её на грудь матери, девочка издала долгий вздох.

«Она знает, – подумала королева. – Моё бедное дитя! Она уже знает, что её жизнь окажется короткой».

«Она знает, – подумала королева. – Моё бедное дитя! Она уже знает, что её жизнь окажется короткой».

Согласно обычаю, в честь рождения королевского ребёнка по всему царству звонили в колокола. Существовал ли на свете более благословенный народ? В один день случились сразу три большие радости: спасение короля, победа в войне и рождение принцессы!

Несмотря на то, что рана короля затянулась, он чувствовал себя усталым. Казалось, только нежная малышка Гайя могла утешить его. Король ни о чём не жалел. Да, он мечтал о мальчике, но судьба подарила Ульриху дочь, и он полюбил её с первого взгляда. Она была так похожа на мать! Он восторгался, когда та жадно пила молоко королевы.

Казалось, этот ребёнок так счастлив жить! Только Сигрид не разделяла радости мужа. И если днём она ловила каждый луч света, чтобы прогуляться с Гайей вдоль каналов или по дорожке часовых вокруг замка, то ночами Сигрид преследовала не дающая заснуть лукавая улыбка.

Улыбка кота.

Королева говорила с кормилицей короля, но её наставления не принесли Сигрид покоя.

– Первые зубы? Но, Ваше Величество, это зависит от ребёнка. Ваш супруг, король, может похвастаться тем, что зубы у него прорезались очень рано. Первый зуб появился утром его сотого дня. Не это ли знак выдающейся судьбы?

Королева не нашлась что ответить. Да и что она могла сказать? Сто дней. Чуть больше трёх лун.

Сигрид искала встречи со старухой, что знала травы, порошки и заклятия. Должен же существовать способ помешать проклятым зубам прорезаться! Но когда она подошла к полянке, на которой жила ведьма, дорогу ей преградил человек-кот и заговорил с ней ледяным голосом, от которого по спине королевы побежали мурашки:

– Что вы пытаетесь сделать, Ваше Величество? Разве вы не знаете, что данного слова вернуть нельзя? Неужто вы считаете, что мою Хозяйку можно обмануть снадобьями какой-то ведьмы? Разве не до́лжно вам быть подле вашего дитя?

С того дня королева не покидала своих покоев. Она распустила слуг и заявила, что отныне будет одна заботиться о принцессе. Это решение обсуждал весь двор. Некоторые видели в этом проявление разительной материнской любви, а другие, наоборот, считали её решение неуместным. Откуда им было знать, что поступок Сигрид служил проявлением глубокого отчаяния? Смерть нередко приходит нежданно, но кончина Гайи была предрешена. Ожидание тянулось невыносимо!

Каждое утро королева проводила пальцем по дёснам малышки, с ужасом силясь обнаружить прорезавшийся зуб. Король, слишком озабоченный восстановлением земель, разрушенных войной, не замечал драмы, разыгрывавшейся у него под носом.

На сотый день зуб так и не показался.

Сигрид понадеялась, что её молитвы были услышаны, но вскоре на десне Гайи появилась припухлость, перевернувшая всё нутро королевы. Час пришёл…

Королева, словно парализованная, не сделала ни единой попытки защитить своё дитя от похитительницы.

Шли первые часы лета. И последние часы принцессы.

Гайя умерла в ночь полнолуния. Под окнами цвели дамасские розы, а соловьи пели песни о любви. Перед глазами Сигрид ещё долго проигрывалась эта сцена, напоминавшая спектакли странствующих театров теней её детства. Сначала потянуло холодным сквозняком, от которого погасли свечи и заколыхались занавески. Затем из темноты перед ней возникли два силуэта: уже знакомый ей человек-кот и другой, неизвестный, необъятный, жуткий.

Их величественная неподвижность заставила королеву окаменеть. Человек-кот склонился над колыбелью и с бесконечной бережностью, будто боясь разбудить, взял малышку на руки, чтобы передать её своей мрачной Хозяйке.

С ребёнком на руках он приблизился к Сигрид и низким голосом произнёс страшные слова:

– Попрощайтесь с дочерью, госпожа. Настал час сдержать слово.

Королева, словно парализованная, не сделала ни единой попытки защитить своё дитя от похитительницы. Силы, с которыми она имела дело, были несравненно более могущественными, чем те, которым мог бы противостоять человек. Сигрид пришлось признать, что теперь уже ничто не могло разорвать заключённой сделки.

Тень начала отворачиваться.

Дверь, ведущая в коридоры, волшебным образом открылась, и диковинная процессия бесшумно проследовала туда. Потеряв дар речи, Сигрид протянула руки к маленькому любимому созданию, которое отняли у неё. В полночь колокол пробил двенадцатый раз, и принцесса Гайя открыла глаза. Решив, что с ней играют, малютка звонко засмеялась. Её смех так часто радовал каждого, кому доводилось слышать его. Маленькой ручкой девочка отвела вуаль, скрывавшую лицо незнакомки, и одарила её нежной улыбкой. Тень замерла.

Казалось, простая и чистая детская радость пробудила в ней ушедшие воспоминания. По бледной щеке скатилась слеза; упав на землю, она обернулась бриллиантовой каплей. Человек-кот понимал, что означает эта слеза – впервые его Хозяйка решила одарить человека высшей милостью. Он повернулся к Сигрид и хрипло произнёс:

– Утешьтесь, госпожа. У вашей дочери будут другие жизни, а у вас будут другие дети.

Сигрид знала, что отныне ей предстоит жить, храня страшную тайну, в которой смешались огромная печаль от потери Гайи и бесконечная вина за сделку, которую она заключила. Как ей было смотреть в безутешные глаза мужа? Обессиленная, побеждённая, королева на миг закрыла глаза.

Когда она вновь открыла их, от мрачной сцены не осталось и следа. Единственным напоминанием только что разыгравшейся трагедии служила бриллиантовая капля, сверкавшая в лунном свете.

Как и предсказывал человек-кот, через девять месяцев на свет появился маленький принц. В честь крестин Сигрид повязала ему на шею серебряную цепочку, к которой прикрепила талисман в виде бриллиантовой слезы.

Что же касается других жизней Гайи… Правда ли она проживёт их? Никто не знал, однако королева Сигрид тайно лелеяла такую надежду в самой глубине своего сердца до того самого дня, пока Тень не пришла, чтобы забрать из этого мира её саму.

Она родилась княжной. И должна была, вопреки своей воле, стать императрицей, пусть даже никогда и не мечтала об этом. Ей удалось победить это тягостное предначертание, чтобы стать никем. Никем иным, кроме как самой собой, Га Юань.

Девушке было всего тринадцать лет. Её отец повелевал маленьким, всеми забытым княжеством. Границы княжества никто точно не определил, и земли его простирались вверх по течению Жёлтой реки, за гряды гор, острых, словно когти снежного барса, тянулись по склонам, покрытым камнями и колючим кустарником.

Их земли казались такими дикими, что никто не осмеливался посягнуть на них. Люди нечасто забредали в их края. В лучшем случае несколько редких странников добирались туда в хорошую погоду. Отдельные безумцы по возвращении уверенно рассказывали, будто ветер здешних мест говорит детским голосом. Соседние властители никогда не интересовались этим княжеством, которое они называли «Землёй Ветра». Или, что хуже, «Пустой Землёй».

Кто бы что ни говорил, дела в княжестве обстояли с точностью до наоборот. Между впадинами и пластами скал, веером расположившихся под пустыней, скрывались удивительные ресурсы. Здесь обитали несколько видов животных, по большей части незаметных человеческому глазу. Укрываясь с утра до вечера, эти звери, таясь, рыскали по ночам и выслеживали добычу. Лишь три вида решались показаться при свете дня и делить территорию между собой. Так, небо досталось хищным птицам, вершина горных хребтов – людям, а остальное получили лошади.

Здесь, в стенах замка, жизнь которого изредка омрачали лишь набегавшие тени грифельно-серых туч, и родилась Га Юань. В этом безопасном приюте на краю света жили люди, которые пользовались каждой секундой, чтобы насладиться самым ценным из сокровищ – свободой.

Отец Га Юань был прекрасным родителем и великодушным владыкой. Уважение, которое господин внушал жителям своих земель, равнялось уважению, которое он оказывал каждому из своих подданных. Он предпочитал грубой силе здравый смысл и поиск согласия. Правление отца Га Юань текло благостно, как он и решил в день восшествия на престол. Никаких поспешных решений, ни капли мести в свершении правосудия, ни мгновения в мечтах о завоевании чужих земель.

– Я повелеваю, лишь служа вам, – говорил господин своим людям.

И они ценили его мудрость.

– Я породил тебя, чтобы потерять, – говорил он своей дочери.

– Потерять? – не понимала Га Юань.

– Я не хочу терять тебя, – уточнял отец. – Но желаю тебе обрести себя. Придёт день, и ты покинешь меня, чтобы стать самой собой.

В тенистых садах замка Га Юань слышала, как люди называли её отца великим мудрецом, почти что живым богом. Человеком с единственным изъяном: он воплощал само совершенство. Эта безупречность неизменно досаждала Га Юань, и оттого она часто сбегала. Девушка вскакивала на лошадь и отправлялась исследовать княжество в поисках ответов.

«Совершенства не существует», – повторяла она про себя.

И продолжала искать. Га Юань повсюду выискивала знак, скрытую истину, ложь, что подтвердила бы её предчувствие.

«Мой отец не может быть совершенным. Совершенство не может быть частью этого мира».

Га Юань посетила каждый уголок, до которого только смогла добраться. Осмотрела каждый горный пик, каждую долину. К наступлению своей тринадцатой зимы девушка побывала во всех уголках княжества. Она разогнала зайцев, удивила ящериц, спугнула гнездящихся птиц – но нигде не нашла ничего подозрительного.

Несмотря на неказистый вид скал, холод и ветер, одиночество и высо´ты, от которых кружилась голова, эти земли казались отражением её отца – пугающим совершенством.

В самом сердце княжества располагалось место, которое особенно любила Га Юань. Это было озеро. Замёрзшее озеро, к берегам которого девушка неизменно возвращалась, чтобы заглянуть в него и посмотреть на собственное отражение. Вокруг расцветали узоры ледяных кристаллов, и замёрзший покров обволакивал своей безупречностью чёрные воды озера, в которых Га Юань не суждено было погрузиться. В прозрачных водах девушка могла разглядеть глубины озера, где проблесками показывались замёрзшие водоросли. Га Юань думала о матери. Матери, которую она никогда не знала и которая умерла, дав ей жизнь.

В самом сердце княжества располагалось место, которое особенно любила Га Юань.

«Совершенство княжества нарушает то, что у меня нет матери», – подумала она.

Девушка взмахнула мечом. Взвилась, высоко прыгнула и закружилась. Рассекла воздух, будто сражаясь с противником.

Больше всего Га Юань страшило, что со временем она тоже постигала совершенство. Отец научил её каллиграфии и познакомил с боевыми искусствами. Девушка писала хорошие стихи, считалась превосходной фехтовальщицей и великолепной наездницей. И кроме того, день от дня её красота расцветала всё ярче. Нельзя было не сдаться ей: со временем Га Юань заберёт трон отца, следуя пути, что он уготовил ей и которого ей желал. Все обожали княжну. И восхваляли её исключительные добродетели.

Её слава разошлась далеко за пределы княжества, и вот уже начали появляться женихи, готовые предложить золото в обмен на её сердце.

Отец Га Юань не поддавался. Он обещал дочери, что не станет навязывать ей мужа.

Когда придёт время, она сама выберет человека, с которым разделит жизнь.

Всё шло своим чередом, пока не вмешался император.

Императору отказать нельзя, а повелитель требовал многого. Он жаждал обладать всем, что было самым красивым, самым редким на свете. Его дворец напоминал музей, а удивительная коллекция ломилась от музыкальных инструментов, картин мастеров и древних вековых рукописей. Он собрал бессчётные шелка, роскошные ткани, фарфоровые изделия и драгоценности. Эти многочисленные сокровища не только не возвышали славу императора, но и свидетельствовали о его неумолимой жестокости. Большинство редкостей он отнял силой. Страхом. Император не знал пощады. Он уничтожал целые семьи за нежелание расставаться с самым ценным, что у них было.

Услышав о Га Юань, император расплылся в довольной улыбке. Скоро его коллекция пополнится. Он приказал своим слугам привести девушку, чтобы сделать её своей женой. Га Юань должна была заменить его нынешнюю жену. И как можно скорее.

– Приведите её ко мне до того, как зацветёт это сливовое дерево, – велел император.

И уселся ждать в тени сливы. У его ног во всю длину вытянулся лев. Лев с угрозой глядел на дерево: на его ветвях уже набухали сотни готовых распуститься почек.

Впервые в жизни отец Га Юань оказался перед жестоким выбором. Кто он в первую очередь – родитель или господин? Кого ему защищать прежде – свой народ или свою дочь? Если он позволит людям императора забрать своё дитя, то не лишится княжества, но нарушит слово, данное Га Юань. Если же останется верным обещанию, то сохранит дочь, но развяжет войну. Он знал, что его скромная армия не сумеет противостоять безупречно обученным войскам императора. Оба варианта ставили его мудрость под сомнение. Правильного решения не было. И выбора – тоже. Совершенный мир, в котором, как казалось князю, он жил так долго, разбился вдребезги. Соседние князья уже строили заговоры, готовые объединить силы, с ним или без него, в попытке свергнуть империю. Каждый из них мечтал стать лидером и занять место императора. Скоро должна была пролиться кровь…

Отец Га Юань продолжал тяготиться этим, и на сердце его было тяжко от мысли, что ему придётся участвовать в кровавой бойне, пока, наконец, дочь не нашла способ сохранить его совесть незапятнанной.

– Ты обещал, что я сама изберу свою судьбу, – напомнила девушка. – В таком случае, я решила по собственной воле выйти замуж за императора.

Га Юань собрала кое-что из вещей, попрощалась с обитателями замка и ушла с гордо поднятой головой. Её отец так и не сделал выбора. Народ уже сожалел об уходе княжны. Одни восхищались её самопожертвованием, другие представляли, как она изменит лицо мира. Га Юань ушла до рассвета. Она больше не была их княжной; теперь она стала императрицей чужого мира.

Путь через империю длился не дольше антракта в театре. В сопровождении своры всадников Га Юань проезжала пейзажи, которые так мало походили на пейзажи её детства, что казались ненастоящими. Нарисованные декорации. Бумажные леса. Долины, похожие на огромные фарфоровые коридоры, по которым текут гладкие реки. Через окошко паланкина Га Юань наблюдала за разворачивающимся театром света и тени и лихорадочно ощупывала свои немногочисленные пожитки. Девушка взяла с собой только самое необходимое. Меч и кисти. Что же она забыла?

– Ветер, – подумала она. – Я забыла взять с собой ветер.

Нефрит. Именно этого цвета были распускавшиеся почки сливы в мгновение, когда Га Юань вошла во дворец императора. Чтобы поприветствовать её, император облачился в парчовый халат с узором из орхидей. Лицо его было наполовину закрыто деревянной лакированной маской. Глаза императора под ней были тёмными, черты лица суровыми. Усы и рыжая борода оттеняли нижнюю часть лица.

– Добро пожаловать, – приветствовал он.

Однако его голос, острый, как кинжал, говорил совершенно об обратном. Га Юань поклонилась, а затем, услышав рёв, затаила дыхание. Её ноги обнюхивал лев.

– Не бойся, – рассмеялся император. – Этот зверь слушается меня, и его хорошо кормят. Он не собирается тебя есть.

Га Юань заставила себя улыбнуться, и настал черёд императора затаить дыхание. Никогда прежде ему не доводилось видеть такой обезоруживающей улыбки. И такой ослепительной. Не зная, что сказать, он дважды щёлкнул пальцами. При первом щелчке чудовище отступило. На втором три служанки вынесли подносы с яствами.

– Подкрепи силы, – наконец, немного заикаясь, произнёс император. – Когда ты будешь готова, я покажу тебе свои сокровища.

Га Юань ела неторопливо. Она пробовала всё, не придерживаясь какого-либо порядка. Сладкие пшённые лепёшки с запечённой перепёлкой, наваристый черепаховый суп, рисовые пирожки с начинкой из измельчённого имбиря. С каждым глотком она любовалась великолепием дворца. Вокруг неё тлели палочки сандалового дерева. Их сладкий дым плавно поднимался вдоль киноварных колонн, окутывая фрески до самого сводчатого потолка. Не было лишь ветра. Ни малейшего дуновения.

Император не снимал маску. Одной рукой он играл с рукоятью кинжала, а другой поглаживал львиную гриву. Несомненно, император считал себя уродливым или уязвимым. Он предпочитал носить деревянное лицо и держать рядом дикого зверя, чтобы утвердить своё всемогущество, внушить страх и убедиться, что никто не забыл: это он – император, глава всех княжеств, и его желания – приказ.

Покончив с едой, Га Юань посмотрела в глаза хозяину дворца. Вернее, в узкие прорези его маски.

– Итак, что скажешь о моей коллекции? – спросил он с лёгким вызовом.

Император, усмехаясь, встал. Он взял девушку за руку и гордо повёл в сторону садов.

– Незаконченный шедевр, – пояснил император. – Ещё вчера ему не хватало двух элементов. Теперь, когда ты здесь, осталось раздобыть лишь один.

– Значит ли это, что я – часть этого шедевра? – изумилась Га Юань.

– Именно так. Мой шедевр – собрание всех совершенств, что может предложить природа, и ты – предпоследний штрих.

«Ещё один жаждущий совершенства», – подумала Га Юань.

У неё не было времени, чтобы произнести мысль вслух. Император наконец выпустил её руку. Мощёная терраса, через которую они шли, заканчивалась перед скульптурной каменной балюстрадой. Перед ними раскинулись огромные и величественные сады с роскошными аллеями. Насколько хватало глаз, простирался лабиринт зелени. На вершинах холмов вырисовывались всевозможные силуэты: высокие и низкие, лежащие или стоящие прямо, массивные и изящные.

– Всё, что только есть под небом, – произнёс император. – Всё, что есть красивого и редкого, собрано здесь.

Он показывал Га Юань на вершины холмов и перечислял животных, обитавших в раскинувшихся на них садах. Слон, два носорога, семья пантер. А вон там – стадо яков, пара панд, три молодых медведя… В водах пруда плавают осетры, саламандры, лещи, кулики и иглобрюхие рыбы, за которыми следит целая стая птиц. Гуси, дрофы, колпицы, утки чомга и бакланы… И, в довершение ко всему, огромный вольер, в котором обитает множество разноцветных пернатых. Радуга из перьев и трелей!

Га Юань слушала и смотрела, потеряв дар речи. Если верить словам императора, она и сама стала частью его зверинца. Здесь было на что обидеться, но девушка никак не выдала своих чувств. Император говорил о совершенстве. О шедевре. Утверждал, что она сама – предпоследний штрих. Поэтому, слегка взволновавшись, Га Юань задала вопрос:

– А что станет завершающим штрихом?

– Дракон, – ответил император. – Чудовище из чешуи и огня.

Он предпочитал носить деревянное лицо и держать рядом дикого зверя, чтобы утвердить своё всемогущество, внушить страх…

В последующие дни девушка узнала, что император уже спланировал их свадьбу. Всё было готово: церемония предполагалась грандиозная и роскошная, куда пригласили самых именитых гостей со всех объединённых княжеств. Сливки империи. Га Юань родилась княжной и вскоре станет императрицей. Оставалось лишь назначить дату. Разумеется, император хотел, чтобы всё прошло безупречно. Для этого ему требовался дракон. Пока владыка не завершит свой шедевр, свадьбы не будет.

Поначалу эта новость принесла Га Юань облегчение. Она приехала сюда, чтобы предотвратить войну, и замуж нисколько не хотела. Тем лучше, если её замужество зависит от того, существует дракон или нет. Девушка сильно сомневалась в том, что драконы живут на свете. По её мнению, такие существа давно покинули этот мир, если вообще когда-либо обитали здесь. Драконы существуют разве что в нашем воображении.

Как бы то ни было, однажды император показал невесте самое дикое создание из тех, что населяло его сады; его можно было приметить только в сумерки. И тогда Га Юань начала сомневаться.

Зверь, которого Га Юань впервые увидела при свете луны, был цилинем, полулошадью и полудраконом с блестящей гривой и рогатой головой. Считалось, что это неукротимое создание никого не подпустит к себе, однако стражники умудрились приманить его в сады, а после – выстроить стену в десятки километров длиной, чтобы не дать ему сбежать.

«Если император сумел раздобыть цилиня, – рассуждала Га Юань, – значит, сумеет раздобыть и дракона. Уж одного-то его люди точно разыщут. Если я хочу, чтобы свадьба не состоялась, нужно действовать».

И тогда Га Юань решила взять судьбу в свои руки. Для начала требовалось убедить императора прислушаться к ней. Она начала с немыслимого: подошла к цилиню достаточно близко, чтобы дотронуться до него. В княжестве её отца водились дикие лошади, и потому она знала, как правильно поступить. Набравшись терпения, девушка завоевала доверие цилиня и гордо проехала на чудище прямо на глазах у изумлённого императора. После этого Га Юань задумалась о следующих шагах. Одной убедительности не хватало, требовалась изобретательность.

Цилинь отвёз её к границе садов, к заснеженной горе. Внизу виднелось озеро в форме сердца. Замёрзшее озеро, окружённое лесом из берёз и отражавшее окрестное небо. Пусть и маленькое, оно напоминало ей другое озеро, то самое, что располагалось в стране Га Юань и что столько раз служило ей местом для тренировок в фехтовании.

Цилинь спустился к берегу, обошёл его рысью и замедлился, делая первые шаги, пробуя корку замёрзшего льда. Он шёл по озеру будто по зеркальной глади. Цилинь пересёк озеро, и Га Юань слышала, как от каждого шага стонет лёд, а от каждого удара копытом сотрясаются самые глубины озера.

Цилинь и княжна вернулись с прогулки только вечером, породнившиеся за день, как брат с сестрой. Император с восхищением взглянул на них, а затем спросил Га Юань:

– Что ещё невероятного ты умеешь?

Набравшись терпения, девушка завоевала доверие цилиня и гордо проехала на чудище прямо на глазах у изумлённого императора.

– Я умею читать будущее, – солгала девушка. – Будущее уже предрешено. Каллиграфию грядущего напишут летящие птицы.

И тогда император согласился распахнуть вольер, в котором обитали птицы. Они разлетались, громко вереща, а Га Юань притворялась, будто внимательно наблюдает за их полётом, будто читает рукопись, написанную в небе тайным алфавитом.

– Дракон спустится с небес, – объявила она. – На берег замёрзшего озера. Это случится через год. В день весеннего равноденствия.

Император упивался словами княжны, словно дурманящим пророческим нектаром. К следующей зиме он подготовил армию, чтобы встретить долгожданного дракона; и вот уже целое войско лучников окружало замёрзшее озеро. В кустах и деревьях прятались тысячи арбалетчиков. Оперение стрел сделали белым, а их кончики обмакнули в мощное снотворное зелье. Неподалёку, в засаде, ждали тысячи всадников, готовых действовать, как только дракон уснёт.

Однако в тот день, когда император открыл вольер, он и не заметил, что из него улетела одна окольцованная пташка. На лапке птенца с красным клювом висел крошечный пергамент, продетый в серебряное кольцо. Взяв свою самую тонкую кисть, Га Юань заботливо вывела послание для отца:

В следующее весеннее равноденствиеДворец останется без защиты.Это ИДЕАЛЬНЫЙ момент для нападения.

Силясь всё сделать правильно, она выбрала слово, которое старательно вывела своим каллиграфическим почерком чуть крупнее, чем остальные. ИДЕАЛЬНЫЙ. ИДЕАЛЬНЫЙ момент для нападения.

Когда настало весеннее равноденствие, Га Юань едва исполнилось четырнадцать.

Надвигалась гроза. Небо искрилось от зарядов электричества.

Отец Га Юань с горсткой людей разбил ворота императорского дворца. Любой другой владыка воспользовался бы такой возможностью, чтобы захватить трон. Любой другой, только не он. Отцу Га Юань вполне хватало его маленького княжества. Он довольствовался тем, что уничтожил символы власти тирана, занимавшего дворец, начав с поджога тронного зала. Затем он проломил в нескольких местах стены сада, выпустив на волю обитавших там зверей. Дворец схлопнулся, как карточный домик.

Тем временем армия императора терпеливо ждала у озера. Дракон всё не появлялся, и императора начинало охватывать сомнение.

– Я стану приманкой, – наконец вмешалась Га Юань.

И вышла из тени.

Она в одиночестве пошла по замёрзшей корке озера. Княжна осторожно дошла до середины озера, выпрямилась и воззвала к небесам. Надвигалась буря; с севера, где она родилась, поднимался ветер. Га Юань развернулась к ветру лицом и, в знак неповиновения и мольбы, едва произнесла губами:

– Что-то… неизбежно… произойдёт…

Надвигалась буря; с севера, где она родилась, поднимался ветер.

И что-то действительно произошло. За горными хребтами появилась тень, подгоняемая непредсказуемыми порывами ветра. Затмив солнце, она, словно одеялом, накрыла озеро и его окрестности.

Га Юань взмахнула мечом. Это был сигнал, и император немедленно дал команду. Все лучники одновременно выстрелили в небеса. Они стреляли в то, что приняли за дракона, но что на деле оказалось лишь чудовищным грифельно-серым облаком, пронесшимся над их головами.

Тысячи стрел взлетели, озарив небо белым оперением, а затем обрушились на озеро.

Озеро, испещрённое тысячами металлических наконечников, застонало. Его поверхность покрылась трещинами, подобно пшеничным колосьям на ветру. Подобно мурашкам на шкуре только что проснувшегося животного. Корка льда, истончившаяся с приходом ранней весны, потрескалась и покрылась полыньями.

Га Юань тонула.

В тот же миг император почувствовал, как об его лакированную маску начали биться первые капли дождя. Вот-вот должна была разразиться буря, такая безумно яростная и безжалостная, что случается раз в столетие. Молния ударила посередине армии императора, разделив её пополам. В толпе разбегавшихся солдат показались две необыкновенные фигуры: лев, готовый исчезнуть в глубине леса, и цилинь, галопом пустившийся к озеру и нырнувший в глубины его талых вод.

Ни одна из стрел не попала в Га Юань. Она медленно погружалась в глубины озера, широко раскинув руки и раскрыв глаза. Она улыбалась.

«Я так и знала, – думала она. – Совершенства не существует. Доказательством тому то, что я не умею плавать».

Тем вечером, услышав о том, что сталось с его дочерью, отец Га Юань пришёл к тому же выводу. Он всю жизнь владел своими эмоциями, но теперь с трудом сдерживал слёзы. Князь поднял глаза к небу и посмотрел на серебряную реку Млечного Пути, лишь тогда позволив всему своему горю излиться из себя.

Тот день ознаменовал конец одной из империй. И, несомненно, зарождение новой. Император бесследно исчез. Будет ли новый лучше прежнего? Смогут ли княжества долго сосуществовать в мире и справедливости? Было ещё слишком рано судить об этом. Оказавшись перед таким сонмищем вопросов без ответов, кто-то теряется, а кто-то хочет верить в лучшее. Так уж устроен человек: его питают сомнения, разочарования и надежды.

Кто-то говорит, что цилинь утонул, пытаясь спасти Га Юань, кто-то – что он спас её и теперь они оба укрывались неизвестно где. Есть и те, кто считает, что буря разбудила спящего на дне озера дракона. Поговаривают, что этот дракон дождался покрова ночи и улетел, унося на спине молодую девушку – изрядно замёрзшую, но очень даже живую. А есть и те, кто уверяет, будто это ветер, говорящий детским голосом, унёс их на другой конец света.

Вот и скажите – кому из них верить?

Эту историю мне рассказала мать…

Она нашла лоскут кожи и долго выделывала его.

Сначала – под луной, чтобы размягчить кожу тайнами.

Затем – под первыми лучами солнца, чтобы утренняя роса пробудила её.

Наконец – под жарким полуденным солнцем, чтобы лоскут полностью затвердел.

Кожа оказалась уж слишком человеческой.

Работа заняла у неё несколько месяцев. Одни и те же движения в одни и те же часы. Те же тихие, бесконечно повторяющиеся движения. Лоскут казался таким маленьким в её руках, он напоминал клок белого облака, который она с лёгкостью могла сорвать с неба. Кожа походила на грустную белизну небесных барашков в минуты, когда они опускаются так низко, что превращаются в дымку.

Здесь, в Илии, в Фолойском лесу, почти не было выхода к небесам. Мало что проникало в этот лес, и ничто не покидало его. Никогда.

После долгих часов кропотливой работы и вложенной любви великанша разложила кожу на влажной земле. Она выбрала местечко, где мох разросся в зелёную мягкую подушку. Она не провела ритуалов, не пропела заклинаний, не совершила обрядов. Никто не держал великаншу за руку. С ней была лишь тишина, которую она знала как саму себя. Лишь давний друг по имени тишина.

С чудовищной медлительностью она направилась именно сюда, а не в какое-либо другое место. Лес простирался широко. Она могла выбрать местом моего рождения другой куст или дерево с более гладким стволом, прийти на берег зачарованного пруда. Однако невозможно сбить с правильного пути женщину, которая собирается впустить в мир ребёнка. У моей великанши только и были её рост, напоминавшая переплетающиеся кроны деревьев копна волос да единственный глаз. Слов она не знала. Зато имела сокровенную веру в то, что все заветные желания обязательно сбываются.

Я родилась от такого желания.От кожи, принесённой в дар Земле.От великанши, что хотела подарить мне целый мир.Она дала мне имя Гея.

Долгое время жизнь состояла лишь из нас двоих.

Точнее, лишь из меня. Где бы я ни спала, куда бы я ни пошла, на что бы я ни обратила взгляд, моя великанша всегда была рядом. Из страха или из ревности, никому другому не позволяла она наблюдать за тем, как я расту. По ночам я спала подле неё, предпочитая расположиться у её округлого бедра или, чаще всего, у изгиба шеи. В то время я не могла знать, что это и был мой дом. У нас не было ни дворца, ни пещеры, ни хижины. Только гигантский лес с завораживающим пологом из листвы. Моим домом была моя мать.

Как она развлекала меня?

Мать сажала меня в карман туники и пускалась бежать меж тысячелетних дубов. И пусть каждый шаг её тяжело ударялся об землю, сердце моё билось всё легче. «Ещё!..» – просила я бежать ещё быстрее. Ветер обдувал лицо, и я расплывалась в улыбке. Мы заканчивали наши дикие гонки, сваливаясь на первой попавшейся поляне: она ложилась на спину, а я сворачивалась калачиком на груди матери, прислушиваясь к её дыханию. Мы были уставшие, но счастливые. Любой, кто встретил бы нас на поляне, решил бы, что мы сошли с ума. Мы были очень странной парочкой.

Как она учила меня?

Мать прикладывала руку к каждому дереву, что встречалось нам на пути. Сосуд сообщался с сосудом. Иногда она так крепко жмурилась, что я представляла, как они с деревом ведут глубокий разговор. Так я поняла, что нам с природой есть о чём поведать друг другу.

В другие дни она ловила птиц в полёте, оленей на бегу или щук в междуречье. Мать подносила их к моему лицу, чтобы я рассмотрела, понюхала, послушала их. Затем она сразу отпускала их и направляла по другому пути.

Мать ничего не навязывала мне. Она лишь неустанно стремилась дать мне знания и была так увлечена окружавшим нас миром, что он завораживал и меня.

Мать сажала меня в карман туники и пускалась бежать меж тысячелетних дубов.

Как она защищала меня?

Однажды глубокой ночью мать разбудила меня, посадила на правое плечо и принялась взбираться по одной из ветвей нашего самого высокого дерева. Восхождение казалось мне бесконечным. По какой-то причине она остановилась, не достигнув самой вершины. Несомненно, великанша хотела защитить нас, укрыть (вновь) под щитом древесной кроны…

Только из вышины доносились отдалённые раскаты, от которых ревел весь лес. Толчки, взрывы, новая угроза, которую я не знала, обретаясь на земле. Я не знала, какие бури или чудовища могли вызвать их. Казалось, грохот разносится издалека. И вот, к гвалту добавился новый запах, едкий и жгучий, заполнивший мои ноздри и заставивший сердце сжаться. То был запах огня, угольный смрад пепла. Закрыв глаза и заткнув обеими руками уши, я закричала, требуя спуститься вниз. «Быстрее!» И ещё быстрее.

В ту ночь зоркий глаз великанши спас меня от смертельной опасности. Повсюду царил хаос. Лес служил нам прибежищем. Я должна была оставаться здесь, с ней. Навсегда.

Как бы то ни было, годы шли, моё любопытство росло, и я пыталась выпытать у неё ответы на важные для меня вопросы:

– Скажи, ты уверена, что я такая одна? Совсем-совсем одна? У меня нет брата? Или сестры? Как было бы здорово…

Тогда, в попытках обмануть время, мать подхватывала меня, поднимала над головой и кружила. Точно так же великанша играла бы с сучком или выпавшей из гнезда белкой, которую она бы затем вернула в дупло. Из её глотки вырвалось лёгкое рычание, и я поняла: мои расспросы начали раздражать её. Зачем нам кто-то ещё? Нам хорошо вдвоём. Мать и дочь. Только мать и дочь.

И вот однажды наступил день, когда я впервые увидела лужу. Странно, но до того я ни разу не интересовалась тем, как выгляжу. С трудом могла подсчитать, сколько мне лет. Что-то между восемью и десятью? Я была лишь маминой дочкой, но такого крохотного роста по сравнению с ней, что она, должно быть, уже немного разочаровалась во мне…

Однажды, когда мы были у водопада, я не стала, как всегда, умываться, но встала и выпрямилась. Как учила моя великанша, я оставалась начеку. Я дрожала от мысли, что в любую минуту может появиться какой-нибудь свирепый зверь и сожрать меня, такую беззащитную перед ним. Зверь, которого я никогда раньше не встречала.

В тот день я склонилась над лужей в углублении скалы и погрузила обе руки в холодную воду, чтобы умыть лицо. Ощупывая лицо, я не обнаружила ничего нового. Те же мелкие черты, что и в детстве: два уха и мягкий, словно мох, рот.

Когда я вновь склонилась над лужей, рябь на поверхности воды уже успокоилась, и, к моему удивлению, там показалось отражение, которое могло быть только моим.

Удивление мурашками пробежало по коже. Его сменил сначала страх, а затем стыд. Какая я уродливая! Мне бросилось в глаза очевидное: я совсем не похожа на женщину, которая меня родила. Мои уши, рот, бледная кожа и два глаза.

… к моему удивлению, там показалось отражение, которое могло быть только моим.

Два глаза! Ничто во мне не напоминало мою великаншу.

В тот день я принялась громко требовать ответа:

– Откуда я? Откуда я на самом деле? Посмотри на меня! Скажи мне!

Великанша неизменно указывала на мою колыбель из мха. Она повторяла жесты, благодаря которым я появилась на свет. Её взгляд говорил мне об этом – и о её бесконечном счастье. Мама не умела лгать. Она не знала ни такого слова, ни его значения.

Прошло ещё несколько лет. Я изо всех сил пыталась верить ей. И всё же что-то между нами изменилось безвозвратно. Я проводила всё больше времени на берегу реки. Изучала каждую чёрточку, ощупывала каждый сантиметр кожи; всё во мне колотилось и бурлило в желании понять. Вскоре мама заметила моё беспокойство. Я больше не могла усидеть на месте. Она пыталась вновь заинтересовать меня, развлечь, изо всех сил показывала свою любовь. Но другого объяснения предложить всё равно не могла. Мама поняла, что у неё не осталось выбора.

Из страха окончательно потерять меня великанше пришлось раскрыть мне тайну.

Она дождалась утра моего пятнадцатилетия. Природа, словно предвидя грядущее великое потрясение, залила небо над нами пылающим рассветом. Я наблюдала, как моя великанша торжественно направилась к плоскому камню. Она казалась такой печальной, будто груз прошлых лет внезапно навалился ей на плечи. Я понятия не имела о том, что великанша собиралась сделать. Захотев подбодрить маму, я попыталась взять её за руку, как когда-то в детстве. Она нежно оттолкнула меня своей тяжёлой рукой в попытке сохранить дистанцию, отстраниться.

После чего мама встала на колено, и воздух вокруг неё сгустился; великанша сделала широкий жест рукой, и пейзаж вокруг задрожал. Из её горла потёк мотив. Она никогда раньше так не делала. Я и не думала, что можно петь так. Мотив должен был… расширить наш лес.

Я и в самом деле не могу подобрать других слов, чтобы описать, насколько странной была картина, разворачивавшаяся передо мной. Перед моим взором постепенно начала приоткрываться завеса, открывавшая новую часть леса, неизмеримо увеличивая его. Помимо наших деревьев стали появляться новые, и хорошо знакомые тропинки превращались в лабиринт из незнакомых путей.

Я словно оледенела; голова моя закружилась от ярости. Я пошатнулась. Моё существо будто затягивало в большее измерение. Неужели всё, что я считала самим собой разумеющимся, оказалось лишь осколком огромной реальной жизни?

Стараясь защитить меня, великанша оградила пространство до самого необходимого – нас двоих. Она спрятала меня, отрезала от мира, сделала своей пленницей. Как много времени ушло, чтобы я сумела осознать это.

С тяжким вздохом великанша повернулась ко мне. Её единственный глаз излучал печаль. Согласившись снять пелену, она понимала, что потеряет меня. Я не понимала, что должна чувствовать к ней – восхищение или презрение. И не могла по-настоящему измерить силу материнской любви.

И тогда я побежала. Побежала так быстро, как только могла, чтоб голова окончательно пошла кругом, чтобы, если получится, достичь новых пределов нашего «дома». Чтобы сбежать.

Я бежала, пока не перестала слышать гомон птиц, пока в моих ушах не остался лишь дикий пульс в висках да стук готового вырваться из груди сердца. Низкие ветки исцарапали мне лицо, а от колючек, разодравших кожу, горели и саднили ноги. Я рухнула на поросший мхом склон задолго до того, как добралась до края. Раскинув руки, я судорожно ловила ртом воздух, кашляла, отплёвывалась. Лёжа и дрожа на живом ковре из мха, я думала, что скоро умру.

Неожиданно раздался голос:

– Вот увидишь, это самая удобная кровать! Тебе не придётся долго привыкать к ней…

Я резко оторвала голову от земли, словно очнувшись от дурного сна. В попытках понять, откуда раздавался голос, я вдруг увидела странную фигуру, дремавшую, опёршись о пень. У существа были кривые ноги с копытами, гребнистые рога на макушке и борода, скрывавшая улыбку. Он грыз ветку орешника и периодически сплёвывал мокрую, липкую пасту.

– По правде говоря, я из нас всех далеко не самый внимательный, но… холм, берлогу, осенние листья… мы тебе дадим. Пока мать не найдёт тебя!

– Извините?

– Думаю, она начнёт беспокоиться о тебе минут через шесть.

Не знаю, почудились ли мне его слова, дразнящий смех, но только я вдруг перестала воспринимать реальность, и моё потерянное сердце заколотилось быстрее… Мышцы начали покалывать, затем – неметь. Тело сдалось, и я перестала что-либо чувствовать: и то, как закатились мои глаза, и то, как я упала. Я просто хотела спать.

Спать.

Когда я снова открыла глаза, уже успело стемнеть. Я оставалась всё там же, но кто-то укутал меня в ткань, чтобы уберечь от холода. Первой появилась моя великанша. Она принялась обмахивать меня своей гигантской рукой, но я лишь вздохнула и отвернулась. Великанша отстранилась, чтобы не тревожить меня.

Моя мать обладала силой, и благодаря её магии я узнала, что мы не одиноки. Существовали и другие деревья, другие создания. Создания, для которых мы не были чужими.

– Не стоит винить твою маму, – проворчал, не переставая жевать, человек-козёл. – Она… лишь поступила так, как сочла нужным. Вот уж кого следует осуждать – так это людей. Я расскажу тебе о людях, если захочешь.

Силы постепенно возвращались ко мне, и пусть человек-козёл и вызывал у меня опасения, я понимала, что этот зверь расскажет мне чистую правду.

– Правда в том, что я – фавн. Последний из своего вида. И как и каждому здесь, мне суждено исчезнуть. И вот пришла ты. Гея. Дочь циклопа и Земли.

Вокруг поднялся шум, чем-то напоминавший ворчание, чем-то – нотки волнения. Я чуть не закричала от испуга, когда увидела, что фавн был не единственным, кто расположился у моей кровати. Пока я спала, вокруг образовалась целая толпа. Из сотен глаз. Каждый и каждая вставали на цыпочки или лапы, чтобы получше разглядеть меня. Кто-то висел или возлежал на ветвях деревьев вокруг, кто-то цеплялся когтями за стволы. Существа, чьих названий я ещё не знала. Это были дриады, нимфы долин напеи, паны, сильваны…

Все они казались одновременно пугающими и знакомыми.

– Даже если мы чего-то не видим, не значит, что этого чего-то не существует. Мы всегда были здесь, Гея. Совсем неподалёку. Рядом с тобой. И потому, когда лес узнал о том, что вы больше не скрываетесь, он захотел почтить тебя.

Почтить?!

Слово завертелось в моей голове, но так и не смогло задержаться в ней.

В последующие дни мне не хотелось, чтобы кто-то подходил или заговаривал со мной. У меня не получалось принять изменения, свалившиеся на меня. Лишь маленькому сфинксу удалось подружиться со мной, и очень скоро мы стали неразлучны. Удивительно, но его присутствие я приняла. Сфинкс напевал мне нежную мелодию, мотив, который заставлял меня обращаться к себе и испытывал; зверь ласкался ко мне, как если бы мы принадлежали друг другу вечность. Тепло и доброта сфинкса сумели несколько успокоить меня. Мне нравилось наблюдать за тем, как он прогуливался, хвалясь своей хищной и такой юной красотой. Я расплывалась в улыбке, думая, что этот дикий кот со временем станет мне прекрасным защитником от любых опасностей.

Его свет незаметно привёл меня обратно к моей великанше. Мы обнялись как в первый раз, и мне показалось, я стала чуть выше, чем раньше.

Я не знала, что за жизнь меня ждёт. Но не сомневалась, что зависит она только от моей смелости. И тогда я принялась расспрашивать человека-козла:

– Ты сказал – «почтить»…

– Вот уже не знаю, почему боги выбрали тебя, ведь фавн в тысячу раз талантливее. Посмотри только, сколько грации и силы скрывается под этими двумя рогами… в тысячу раз талантливее, не меньше! Но они выбрали тебя! Лицемеры! Правда, водится за мной определенная слава от того, что я гоняюсь за дриадами. Ты только погляди, как отплясывают эти бесстыжие девицы, как двигаются их тела в неясном свете сумерек! Я же их не выдумал! Так что уж простите, коли мне от природы свойственна тяга к красоте!

От его громкого смеха по моему телу пробежал холодок. Я не была уверена, что поняла всё, но значение его слов будто бы оставило во рту кислый привкус. Я промолвила:

– Думаю, они были правы, что выбрали меня. Твои боги.

Фавн чуть не закашлялся от неожиданности. Я продолжила:

– В конце концов, я просто Гея. Я плохо знаю саму себя и не представляю, чего они могут ожидать от меня.

В его глазах промелькнул огонёк.

– Ты и в самом деле не знаешь?

– Нет, – подтвердила я.

Его и без того узкие зрачки сузились, напоминая вход в две мрачные пещеры.

Каждый и каждая вставали на цыпочки или лапы, чтобы получше разглядеть меня.

– Правда не знаешь? – спросил он.

– Правда.

Казалось, сфинкс, лежавший в моих ногах, оживился. Он начал вертеть головой, обтираясь гривой то об великаншу, то об меня. Мама, всеми силами пытавшаяся дать мне новую свободу, едва взглянула на меня. Совсем ещё маленький оленёнок попытался встать между мной и фавном с его наставлениями. Человек-козёл ловко обхватил меня рукой за плечи и в несколько проворных прыжков оттащил от остальных. Виновато улыбнувшись, он издал многозначительный вдох.

– Вот и всё. Наконец небеса рассчитывают и на меня! Раз уж так вышло, я тоже сыграю небольшую роль в этой истории. Согласен взять на себя эту деликатную задачу! Я обещал рассказать тебе о людях, но сделаю ещё больше: я поведаю твою судьбу.

Гордый собой, фавн погладил усы, прочистил горло и продолжил глубоким тягучим голосом:

– Ты призвана творить великие деяния, Гея. Для нас, для каждой пяди земли этого забытого леса, для каждого из бессчётного сонмища его обитателей. Ты – царица нашей земли и воплощаешь многое из того, чем являются люди. Их ход, пульс их вен, зыбкость их решений, запах их стремлений. Ты – человек среди творений. Ты – человек, Гея. Тебя пробудили, изменили, закалили. Ты готова к тому, чтобы спасти нас.

Я начала шумно задыхаться, и из моих лёгких вырвалось беззвучное рыдание. Фавн удостоверился, что рядом никого не было, и продолжил:

– Давным-давно оракулы скрылись, оставив нас без предсказаний. Покинули нас – фавнов, кентавров, циклопа. Несчастные твари, поблёкшие легенды. На твоих крошечных плечах лежит груз многих перерождений. Люди в смятении. Грядущий конец эпохи пугает их. Люди больше ни во что не верят. Они даже начали охоту за чудесами. Если мы – ты! – ничего не предпримем, то попросту исчезнем. Люди – по-своему прекрасные существа. Они послушают тебя. Ты должна рассказать им, кто мы такие. Мы существовали задолго до их появления. И ты должна рассказать им об этом как можно скорее.

Здесь начиналась бездна, пустыня, точка невозврата. Фавн исподлобья рассматривал меня, словно ожидая реакцию на свои слова. Я лишь заикнулась в ответ:

– Это невозможно…

– Поверь, я хотел бы стать лучшим посланником, – продолжил он, ухватившись за рога.

– А что, если я не справлюсь… – засомневалась я.

– Конечно справишься! Мать успела многому научить тебя. Не бойся, повторяю ещё раз: когда приоткрываются двери правды, люди неизменно прислушиваются. Они добры по природе… Если тебе будет спокойнее, сфинкс может сопровождать тебя!

Должно быть, моя голова кивнула сама по себе.

Должно быть, глаза сами разглядели сквозь листву далёкий, но самый верный вход в большой мир. Должно быть… Фавн радостно захлопал в ладоши.

– Завтра – лучший день для этого. Итак, решено! Мы долго будем воспевать день, когда Гея спасла нас!

– Возможно, маме тоже стоит пойти, – прошептала я. – Увидев, как мы близки, они лучше поймут наш лес…

Фавн, заранее готовый к трудностям, нетерпеливо стукнул копытом по земле. Он волновался.

– Не рассказывай ей о своём великом приключении. У неё не хватит сил на такое путешествие. Ты подвергнешь её опасности. Подумай, как она расстроится, когда настанет час расстаться. Не говори ей ничего. Она будет так счастлива, когда ты вернёшься… Будет так гордиться тобой! Представляешь?

Я прождала всю следующую ночь. Но затем мне понадобилось ещё несколько ночей, чтобы свыкнуться с мыслью о предстоящем пути. На шее великанши было так спокойно. И вдруг меня охватил страх. Каждый её вдох, мощь её дыхания питали меня, придавали сил на заре великого обновления. Я продолжала твердить себе слова фавна и мало-помалу утверждалась в их правоте. Понемногу я начинала ощущать себя готовой.

Может ли статься, что фавн был прав?

Может, я и в самом деле была этой надеждой на примирение…

Крохотной надеждой, которую слишком долго продержали запертой в коробчонке.

Крохотная надежда, которой хотелось жить.

Они рассчитывали на меня, и я не хотела их подводить.

Ничто не нарушало сна моей великанши. Ни моё пробуждение; ни мой спуск на землю; ни мой поцелуй, ни удаляющиеся шаги, ни мой уход.

Лишь песнь сфинкса ограждала меня от подступающего головокружения.

Медленно приближаясь к границе меж нашими мирами, я вслух твердила нужные слова, как если бы убеждала себя в их истинности.

– Сёстры, братья, которых я не знаю! Вот что я поведаю вам… Мало что может попасть в Фолойский лес, и ничто не покидает его. Никогда! И всё же я здесь. Я – Гея. Меня послали к вам, чтобы мы нашли общий язык. И я пришла! Такая крохотная. Почти нагая. У меня совсем мало опыта, но я жажду разделить с вами все наши богатства. Мне так повезло встретить вас! За листвой можно разглядеть сияние звёзд, а жить нужно не прячась, в домах, выстроенных собственными руками. Нельзя жить взаперти, жить надо лишь свободно. За огнём и взрывами, за воем зверей, с которыми вы сражаетесь, вы должны слышать звуки прекрасного. Ни лжи, ни навязанной тишины. Мне так больно знать, что вы потеряли себя. Но как я вас понимаю!.. Один фавн сказал, что я похожа на вас. Если я стану одной из вас, мы сумеем создать новую семью! Семью из людей и волшебных созданий! Вместе мы создадим общие воспоминания на долгие годы! И одна только мысль об этом доставляет мне радость! Сёстры, братья, ваши жизни должны быть невероятными!

Размашистым жестом, слегка дрожа, я, повторив движение матери, отодвинула в сторону последние ветви, что отделяли меня от людей. Тогда сфинкс отступил на несколько шагов.

Его пение смолкло. Сомнений больше не было.

И тогда я увидела вторую в моей жизни лужу. Огромную, пылающую красным, непрозрачную и вязкую.

Я едва успела заметить, как задрожала её поверхность…

Едва успела расслышать тяжёлые шаги моей великанши…

Едва успела прочесть ужас в её единственном глазе…

Я попыталась успокоить её. И прошептала:

– Не бойся, мама…

И шагнула вперёд, навстречу надежде.

Гонсало дель Кастильо, год 1557 от Рождества Христова.

– Что ж, если вы так жаждете подробностей, как говорите, будут вам подробности. Я расскажу всё о встрече с Гавой…

Да, я дезертировал. Да, я бросил доспехи, аркебузу и меч. Я больше не хотел сражаться, убивать, разрушать, да, я сбежал, это правда. Несколько недель, месяцев, может, лет – я потерял всякое ощущение времени – меня несло по бесконечной реке. Я плыл, вжавшись животом в деревянную доску, которая добралась до меня благодаря пушечным ядрам. Солнце безжалостно обжигало кожу, и, как у всех здесь присутствующих, у меня обгорели губы. Когда я застонал от боли, они закровоточили. Острые зубы пираний один за одним поглощали пальцы моих ног. Я плыл, корячась в коричневых и жёлтых водах, я непрестанно грёб, грёб, грёб, так что мои руки постепенно превращались в лапы гигантской выдры. В конце концов, я и сам стал питаться как это великолепное водное животное. Но я наконец-то был свободен! На 1123-й день, если я верно подсчитал, в чём сильно сомневаюсь, мне в живот забрался электрический угорь – оставлю вам угадать подробности сего события… Угорь причинял мне огромные страдания, лишая сна и днём, и ночью, или почти и днём, и ночью… Мне было всё равно, ведь я был свободен, и угорь заставлял меня грести быстрее. Окунувшись в мир рыб, я ждал, что моя спина покроется чешуёй, словно бёдра русалки, но нет, лишь кожа моя увяла, съёжилась, зачахла и сморщилась, как кожа морского слона. Вы видели морского слона? Нет, вы же не путешествовали так много, как я… Хотите ещё подробностей? Думаете, я сумасшедший? Напротив, нужно быть в здравом уме, чтобы убежать от генералов, бросить своих солдат и отказаться подчиняться приказам нашего вице-короля Перу Андреса Уртадо де Мендосы. Он всё ещё управляет вашим стальным адом или его сменил кто-то похуже? Одержимые золотом, одержимые землями, одержимые вещами, одержимые мужчинами и женщинами, одержимые душами, одержимые желанием обладать, обладать, обладать… Дьявол вас побери, вы и есть одержимые! Безумцы, которыми управляет демон обладания! Был ли я одержим Гавой? Девушкой, что вытащила меня из воды, приняла, позаботилась, утешила? Которая вернула мне вкус жизни, чувство юмора, которого у вас от природы не водится, и достоинство, которым вы тоже не обладаете? Гава не владеет никем и почти ничем. Её народ, в отличие от вашего, свободен, и я ненавижу вас всех. Вот я и сказал это. Мне продолжать?

Судья поднялся:

– Нет нужды… Этого более чем достаточно. Вас ждёт смерть, Гонсало дель Кастильо. Смерть в качестве наказания за то, что покинули свой пост и Господа нашего. За то, что спутались с дикарями из этого проклятого и поганого леса. Смерть за то, что, как вы сами сказали, позволили себе одержимость этой женщиной, что заключена здесь в клетку, за то, что она животное, в которое превратились и вы – наполовину в выдру, наполовину в морского слона…

– Вы тоже животное, господин судья! Сеньор инквизитор! Вы все животные, равно как и я! Вы предпочитаете делать вид, что это не так, но все мы – животные! Вы, самые чудесные, изобретательные, творческие, предприимчивые и, без сомнения, также самые опасные, жестокие и разрушительные и научили меня, каким надо быть в вашей армии одержимых!

– Довольно! – прервал меня судья. – Вас ждёт смерть, приговор окончательный!

И тут… Удар!

Раздался негромкий, но тяжёлый шлепок, как если бы огромный перезрелый цитрус упал с дерева. Фрукт, впрочем, не отскочил от земли и не разбился.

Именно в этот момент Гонсало дель Кастильо вывалился из гамака.

Дрожа и потея, он начал осознавать реальность вокруг, слыша громкий и чистый смех. Хохот лился как вода в фонтане, заставляя Гонсало проснуться окончательно. В тысячный раз он оказывался в суде, в тысячный раз кошмар представлялся явью, процесс напоминал беседу с глухими, в тысячный раз Гонсало приговаривали к смерти и его голова катилась по пыли… и БАХ! Он грузно выпадал из гамака, вызывая взрывы смеха Гавы, что проводила дни и ночи в его компании на протяжении уже долгих месяцев.

– Я больше не могу выносить этот кошмар! – жаловался он Гаве, в то время как она разжигала почти погасший за ночь огонь. – Почему он всегда снится мне перед рассветом? Почему? И вообще, почему ты смеёшься?

– Меня смешит то, что ты говоришь во сне.

– Ты умеешь читать чужие грёзы?

– Нет, ты разговариваешь, когда спишь. Поначалу я совсем ничего не понимала, но ты понемногу осваиваешь мой язык, говоришь на нём, и мне занятно, как изо сна в сон меняются детали происходящего.

Гава взяла огниво изящными пальцами, округлила губы и подула, разжигая сухую листву под валежником.

– Вполне естественно, что ты всё ещё видишь этот сон, мой друг, мой брат, мой большой усатый тапир (иногда девушке нравилось так называть Гонсало). Часть тебя чувствует вину за то, что ты живёшь здесь, полуголый, среди «яномами тёпё», человеческих существ. Ты вспоминаешь тех, кого оставил, но знай, что они уже позабыли тебя. Не переживай. Успокойся. Дыши глубже. Они не найдут нас, потому что не ищут тебя. И разве они уже не успели сотню раз отрубить тебе голову?

– Да, я терял голову, а ты спасала меня. Я столько узнал, моя дорогая Гага, – так Гонсало ласково называл девушку. – Я не заслуживаю жизни, которую ты предлагаешь мне.

Гава нахмурилась и пожала плечами:

– Ты несёшь чушь. Собирайся!

Когда огонь разгорелся, Гава встала, чтобы накормить своего попугая фруктами, и широко улыбнулась. Вокруг оживлённо болтали и шутили яномами. Одни уже отправились на охоту или на рыбалку, другие несли плетёные корзины, чтобы собирать ягоды и коренья, которые съедят в конце дня. Три или четыре часа спустя их каждодневные труды были окончены, и яномами могли отдыхать, гулять, учиться и общаться. Их мир не имел ничего общего с тем, в котором рос и воспитывался испанский конкистадор.

Гава и её народ подарили Гонсало новую жизнь, населённую «ксапири», духами каждой вещи, животного, растения, дерева, камня, горы. Гонсало чувствовал их вокруг себя, но увидеть не мог. Гава, напротив, обладала этим редким даром и описывала духов как крошечных сверкающих летающих человечков, напоминающих ночных светлячков. Они напоминали недолепленных людей – у них были омертвелые конечности и не хватало пальцев на руках. Возможно, это объясняло повторявшийся сон о том, как большой усатый тапир претерпевает метаморфозы, постепенно спускаясь вниз по реке, которую яномами называли Оринуку, а мы теперь зовём Ориноко.

Гонсало понемногу заучивал слова языка Гавы. Пока их было немного, но он уже знал, что «рассказывать истории» звучит как «уаха уайоайу». Демон ночи, который насылал на бывшего конкистадора дурные сны, звался «Титири». «Нийайу» означало «пускать друг в друга стрелы» или «воевать». В сущности, яномами ничем не отличались от других людей. Они тоже сражались и погибали, глядя врагу в лицо. Гава в детстве потеряла и мать, и отца, и её взял к себе шаман. После его смерти она и сама стала шаманкой.

Ксапири потешались над смертью. Бессмертные, эти духи посмеивались над людьми, каждому из которых на роду было написано однажды умереть и превратиться в ксапири. Поэтому яномами не боялись смерти – превратиться в ксапири значило обрести вторую, вечную жизнь без каких-либо ограничений.

«Поре тше пей вей!» – говорили ксапири людям.

«Вы – чужаки и чудища, потому что смертны», – подшучивали они над людьми, наблюдая за ними с весельем и доброжелательностью.

«Да уж, – вздыхал Гонсало, – вселенная яномами полностью отличается от вселенной конкистадоров и от народов Европы в целом».

Гонсало завораживали животные, существование которых открыла ему Гава: лишь очень зоркий глаз мог разглядеть их сквозь густую растительность и через бурлящую реку. Ещё в детстве Гонсало вместе с братом следили за рыбами, лягушками и стрекозами, населявшими пруд возле родительского дома. Вместе с отцом он охотился на кроликов и зайцев, голубей и куропаток, оленей и косуль, а однажды даже на волка. Но больше всего он любил птиц.

Вместе с Гавой Гонсало открыл для себя тапира, пекари, муравьеда, броненосца, макао, тукана, колибри, орла-гарпию и древолаза – маленькую лягушку, чья кожа покрыта ядом, сегодня известным как батрахотоксин. Охотники яномами называли её «смертью, убивающей снизу». Он также познакомился с кайманом, черепахой мата-мата, розовым дельфином, анакондой, обезьяной-ревуном, мармозеткой и капуцином. А ещё там жил ягуар, которого Гава – никому неизвестно как – сумела приручить после смерти шамана. Эта великолепная большая кошка заботилась о ней на протяжении долгих лет. Каждое из этих животных попросту завораживало ребёнка, который по-прежнему обретался где-то в глубине души бывшего испанского солдата.

Увы, увы, и ещё раз – увы! Гава знала многое, но в одном всё же ошиблась: испанцы по-прежнему хотели найти Гонсало, дезертировавшего конкистадора. Солдаты упорствовали: они получали приказы и хладнокровно их выполняли. И вот, нежданно-негаданно, они пришли. Неужели Титири, демон ночи, оказался прав? Воплотится ли кошмар в жизнь?

По правде говоря, солдаты уже давно прекратили поиски Гонсало, но конкистадоры заблудились и заметили вдалеке дымок, поднимавшийся над деревней Гавы и её людей.

То утро было приятным и ничем не отличалось от остальных. Гонсало, как и планировал, сопровождал Гаву на охоту. Она заранее смазала ядом кончики дротиков, потерев их о кожу крошечной разноцветной лягушки-древолаза. Её ягуар начал загонять тапира, и тот бросился бежать, пока не оказался на линии огня между двух охотников. Внимательно прислушиваясь к его бешеной скачке, от которой трещали ветки кустов, Гава и Гонсало набрали в лёгкие воздух и направили его в трубку с дротиками. Гонсало выстрелил первым и промахнулся. Гава, напротив, почти никогда не промахивалась, да и «смерть, убивающая снизу» почти мгновенно исполняла свою работу.

Животное рухнуло на опавшую листву. Прежде чем ягуар ушёл охотиться для себя, Гава поблагодарила его, а затем шёпотом обратилась к тапиру, выражая признательность за подаренную жизнь и плоть, которая должна была накормить общину.

Затем Гонсало и Гава поймали несколько рыб, попавшихся в плетёную сеть из джута и конопли на дне русла реки. После они с радостными криками спрыгнули с высокой ветки дерева и искупались в прозрачной воде. Гава научила бывшего солдата хорошо плавать, и теперь он наслаждался процессом, рассекая волны на животе, а порой – на спине. Гава подсмеивалась, напоминая Гонсало, сколько времени он провёл на доске, пробираясь сквозь желтоватый бульон реки, и тот памятный вечер, когда она нашла его, застрявшего в ветвях на берегу, в агонии:

А ещё там жил ягуар, которого Гава – никому неизвестно как – сумела приручить после смерти шамана.

– Тебе следует поблагодарить моего ягуара! Это он учуял зловонный смрад, что исходил от тебя, и, если бы я не выловила тебя, ты бы парил в воздухе вместе с ксапири с того благословенного дня, что я встретила тебя, мой друг, мой брат, мой большой усатый тапир!

Гонсало тоже смеялся. Так они продолжали подшучивать друг над другом, по очереди брызгая водой друг на друга и размахивая руками.

Именно в этот момент на поверхности реки отразились четыре тени. Они заметили двух купальщиков; те вздрогнули от раздавшегося крика:

– Солдат, выходи из воды! Гонсало дель Кастильо, вылезай оттуда!

На берегу, покрытые грязью и исцарапанные, стояли четыре конкистадора, три аркебузира и офицер из полка Гонсало. Все они исхудали и имели крайне нездоровый вид. Солдаты направили ружья на бедного «большого усатого тапира», плескавшегося во время купания.

Узнав их, дезертир медленно поднял руки вверх. Гава, никогда в жизни не видевшая ни аркебузы, ни ружья, ни человека в доспехах, последовала за Гонсало, и они вдвоём, мокрые и улыбающиеся, шаг за шагом вышли на берег.

– Что на тебе надето, солдат?! Точнее, почему ты не одет… Ты совсем одичал, старина.

Гонсало посмотрел на ожерелье, свисавшее с его шеи, и рисунки, покрывавшие его руки и кисти:

– Разве я не красавчик, парни? Поглядите на себя! Вам нужно раздеться, искупаться, помыться. Мы с подругой присмотрим за вашими вещами…

– Да уж, конечно! Не играй, как всегда, в идиота! Как я погляжу, изменился лишь твой наряд. Отведи нас в деревню, где горят костры, мы с моими людьми голодны как волки. Потом мы снова отправимся в путь, а ты пойдёшь с нами на своё последнее судилище.

Поняв, что её большой белый усатый тапир по-прежнему улыбается, Гава тоже улыбнулась:

– Нам что-то угрожает? Скажи мне, эти люди опасны? Что за железные и деревянные палки они на нас направили?

Всё ещё улыбаясь, Гонсало ответил Гаве на её языке:

– Они опаснее любого хищного или ядовитого зверя в этом лесу. Их палки – духовые трубки, плюющиеся огнём и железом. Если они выстрелят, нам конец. Мы сразу присоединимся к ксапири.

– Можно тогда мне их убить? – спросила девушка.

– Как, Гага? – уточнил Гонсало.

– Тебя это не обидит? Как бы то ни было, они – твой народ…

– Мне плевать… – ответил он, широко улыбаясь.

Офицер прикрикнул, прервав их разговор:

– О чём вы там переговариваетесь?! Что говорит эта мелкая девка?!

– Спокойно. Я только что объяснил ей, что вы хотите добраться до её деревни и поесть. Можно мы опустим руки? Подберём рыбу и тапира, которых раздобыли?

– Солдат, выходи из воды! Гонсало дель Кастильо, вылезай оттуда!

– Я не против. Только без фокусов, понял меня? Мы пойдём за вами, но ты получше объясни девчонке: мужчины в деревне должны вести себя смирно, не то умрут. Ты знаешь, есть у дикарей золото?

– Гага, – продолжал Гонсало, – они хотят знать, есть ли в твоей деревне золото. Их интересует только оно. Это такие маленькие кусочки жёлтого металла, что твой прадед принёс в большую деревню из леса. Нам стоит показать им это золото, чтобы выиграть время.

В лесу наступила ночь. В одно мгновение померк свет, и всё вокруг захватили тени. Жители деревни – мужчины, женщины, дети – собрались вокруг костров, сохраняя осторожное молчание. Яномами с любопытством наблюдали, как четверо конкистадоров жадно пожирали белую плоть рыбы и красное мясо тапира, приготовленные Гавой и Гонсало.

– Твои друзья сильно шумят во время еды, – тихо прошептала Гава. – У них неприятный вид, и они плохо пахнут. Ещё они, кажется, не слишком умные. Теперь я понимаю, почему ты оставил их ради меня.

– Таким темпами они скоро начнут облизывать пальцы и воплощать в жизнь свой план, – ответил Гонсало. – У тебя есть золото? Возможно, это наш единственный шанс.

Гава и Гонсало сидели бок о бок. Гава всё ещё улыбалась, в то время как Гонсало был очень серьёзен. Между ног женщины лежала маленькая кожаная сумка, на дне которой валялось шесть или семь пыльных безделушек: небольшие резные фигурки, статуэтки оленёнка, бабочки, каймана…

Гава настаивала:

– Не волнуйся, это всего четверо, а нас в двадцать раз больше – и мы на своей земле. В худшем случае кто-то из нас пострадает, но перевес совершенно точно будет на нашей стороне. Но если всё пойдёт хорошо, то я сделаю кое-что, что позволит избежать ненужной схватки.

Гава казалась уверенной в себе; Гонсало это не успокаивало. Он знал, что европейцы похожи на ненасытных муравьёв, сплотившихся вокруг королей и королев, муравьёв бесчисленных, алчных, безжалостных и захватнических.

Заглотив два или три спелых фрукта и столько же раз рыгнув, офицер вытер руками запачканные во время ужина усы. Пламя отбрасывало на его лицо тревожные и переменчивые тени:

– Итак, что там с золотом? Покажите его нам, и, возможно, мы станем подобрее к этим дикарям. Вы двое, Гонсало и девчонка, пойдёте с нами с восходом солнца…

– Покажи им, Гага, – сказал Гонсало, после чего добавил на испанском, – ведь золото единственное, что захватывает их, и они знают, как извлечь из него пользу…

– Не утомляйся, мой большой тапир, – вмешалась, вставая, Гава. – Скоро мы всё разрешим.

Девушка передала кожаный кисет предводителю солдат, и тот спокойно открыл его. Затем он поднял глаза, мутные, как вода, по которой расходятся круги. Казалось, он обезумел и, хихикая, засунул руку в кисет. У него разве что не потекли слюни. Схватив небольшую пластинку, он передал мешочек солдатам, и они, в свою очередь, принялись хватать сокровище трясущимися руками…

– Ха! Ха! – смеялся первый из них.

– Похоже, это то, что нам нужно! – вторил ему второй.

Они принялись плевать на золото, смачивать рукава мундиров, чтобы натереть и начистить до блеска все те вещицы, что зачаровали их.

– Господь всемогущий, Дева Мария и святой Иосиф… – прошептал третий.

– Наконец удача улыбнулась нам! – закричал четвёртый.

Они крутили золото перед воспалёнными красными глазами, любуясь его блеском в свете лесного костра. Их пальцы и слюна начищали драгоценный металл, а сердца стучали всё сильнее.

Сердце Гонсало тоже стало биться чаще, а улыбавшаяся Гава, светящаяся как никогда, смотрела, как её большой белый тапир наблюдал за поднимавшимися солдатами. Они пустились танцевать, обнимаясь и вытягивая вперёд руки со сверкающими сокровищами, будто добавляя свои звёзды к небесным, и без того освещавшим собой большой навес поляны.

Внезапно танец оборвался. Лицо первого конкистадора исказила гримаса, и он закрыл глаза. Второй начал пускать слюни, широко раскрыв рот и глаза. Третий, сжав одной рукой горло и ухватившись второй за живот, издал протяжный стон. Четвёртый, не пошевелившись, не издав ни звука, рухнул наземь. За ним последовал второй. А затем третий. Наконец, и первый свалился вслед за ними.

– Целых четыре новых ксапири! – заключила Гава, вскакивая на ноги. – Смерть, убивающая снизу, нанесла свой удар!

Она подобрала вещицы и сложила их в мешок.

– Береги их, мой большой усатый тапир, они могут пригодиться в любую минуту.

Ошеломлённый, но испытавший облегчение, Гонсало подхватил свою подругу на руки и закружил. Все вокруг – женщины, мужчины, дети – хлопали в ладоши в её честь!

Гава громко смеялась. Она ответила, что в её поступке нет ничего особенного; только завидев потрескавшиеся губы конкистадоров и их раздвоенные языки, Гава сразу поняла, что всё, что от неё требовалось, – намазать золото ядом лягушки и немного запачкать его. Все остальное доделала безумная жадность этих мужчин.

Работу завершил ягуар. Он оттащил все четыре тела к реке. Он не откусил от них ни кусочка – пусть этим занимаются кайманы и пираньи…

В ту ночь, после «праздника Четырёх», как впоследствии называли этот день яномами, Гонсало склонился над Гавой, разводившей огонь перед сном, и прошептал ей на ухо:

– Йа пихи иракема, Гага.

– Что же, друг мой. Ты помнишь, что это означает? – спросила она.

– Уверен, что да. Это означает: я заразился самым твоим существом, и часть тебя живёт и растёт во мне.

– А как это звучит на испанском? – спросила Гава.

– Te quiero, mi amor[1].

– Я тоже te quiero, мой большой белый усатый тапир! Видишь, и мы стали одержимыми! Хочешь, сегодня будем спать в одном гамаке? – спросила она.

– Я бы никогда не решился спросить…

Было ли всё дело в том, что той ночью с ним рядом была Гава, или же в пережитом за день, но только в ту ночь Гонсало не снились кошмары… Кошмары не возвращались ни в следующие дни, ни когда-либо ещё. С того дня он больше не вываливался из гамака, но вставал перед Гавой, чтобы вновь развести огонь и поблагодарить за то, что она заботится о нём, учит всему, что знает, как если бы он был «яномами тёпё», человеческим существом.

– Ты и есть такой, – смеялась светящаяся Гава. – Ты и есть человек, мой большой усатый тапир…

Ещё совсем немного, и солнце скроется за горизонтом. Затем наступит ночь, и я знаю, что она станет для меня последней.

Однако я ещё совсем молода. В конце концов, об этом говорят свежесть моего лица и гибкость ног. Я знаю, что за цифрами ничего не стоит. Время жизни нельзя исчислять днями, месяцами или даже годами. Нельзя. Время земного бытия тает от вычитания сил и надежды. Сегодня вечером я – старуха, на плечах которой лежит груз того, что ей уже не суждено прожить. Моё время подходит к концу, тогда как ваше ещё продолжается. По меньшей мере вы будете читать мою историю, что уже есть ценное утешение.

Поэтому я и хочу потратить последние часы на написание этих строк, поставить подпись под жизнью, что принадлежала мне, и – нисколько не сомневаюсь – либо она окажется полностью забытой, либо о ней сочинят ложь, чтобы услужить или польстить человеку, который хочет без разрешения отнять у меня возможность рассказать собственную историю. У меня мало и времени, и слов, чтобы описать жизнь, которая, полагаю, заслуживала большего.

Я появилась на свет из хладной утробы, и ничто после уже не могло согреть меня. Ни руки, заключавшие меня в объятия, ни дальние дали, в которых солнце сходит с ума и плавит тени. Моя мать, леди Мансвелл, была красива, подобно скульптурам из белого мрамора, которые покупают и ставят в вестибюли, чтобы поразить посетителей. Именно так и поступил мой отец, лорд Эдмунд Мансвелл. Он женился на моей матери, чтобы затем быстро забыть о ней, оставив запертой за дверями своего замка. И пусть их союз значительно увеличил его состояние и расширил связи, он также принёс лорду неудобства, вызванные моим появлением на свет. Я родилась девочкой, и потому была бесполезна. Обо мне тоже скоро забыли.

Меня доверили няням – таким же чопорным, как воротнички их серых платьев, и воспитателям, жёстким, как ивовые прутья, которыми они били меня по пальцам за малейшую ошибку. Изредка до меня доносились отголоски бала или охоты, но мне никогда не разрешали даже приближаться к ним. Я с детства сидела под домашним арестом, который, казалось, никогда не закончится.

Однажды меня привели к матери. Она ждала меня в своём будуаре. Мы жили под одной крышей, но уже успело пройти несколько месяцев с тех пор, как я в последний раз заглядывала ей в глаза. В её взгляде не было ничего, кроме глубокой скуки. И пусть я была слишком маленькой, чтобы сбежать от неё, я была достаточно взрослой, чтобы её ненавидеть.

Поджав губы, мать сказала, что отец уехал за океан и пришло время и мне отправиться в школу-пансион. Мои вещи уже упаковали, а во дворе ждала карета, которая должна была отвезти меня в новую жизнь. Мать встала, всколыхнув складки шёлкового платья, и ушла, не оглянувшись.

Жизнь в школе-пансионе почти ничем не отличалась от жизни в замке. Разве что нянек стало меньше, а воспитателей – больше. Были, конечно, другие девочки, но, признаться, они интересовали меня не больше роз, украшавших сад. Я просто старалась защититься от их шипов. Я умела жить только в одиночестве. Их смех, болтовня и горести лишь раздражали меня, как неприятный шум. Я держалась особняком, ела одна и предпочитала спать в самом укромном уголке пансиона.

Я была счастлива лишь в библиотеке, где мне разрешалось читать пока не погаснут свечи. В самом её сердце, пыльном и тихом, запертом за тяжёлыми дубовыми дверями, я начала путешествие в огромный мир, доселе скрытый от моего взора. Каждый день страницы книг открывали мне новые дороги, и я встречала мужчин и женщин, которых любила так, как никто и никогда не любил меня. Сердце моё открывалось, и, хотя я и не знала пока, чем хочу его заполнить, оно уже перестало быть мрачной клеткой, которой его хотели видеть окружающие, и стало просторным домом.

Я не могла даже представить, какой будет моя жизнь за стенами пансиона. Всеми силами я избегала этих мыслей, надеясь, что меня забудут в этой школе, ведь целой жизни не хватило бы, чтобы прочесть все книги её библиотеки. Другие девочки частенько ездили к родителям, а некоторые больше не возвращались. Я не задавала вопросов об их судьбе. И не завидовала им. В какой-то момент я начала думать, что женщина в шёлковом платье, что вычеркнула меня из своей жизни в день моего рождения, решила забыть обо мне, заперев в этих каменных стенах. Увы, я ошибалась. Одно-единственное письмо леди Мансвелл оторвало меня от чтения и втянуло в жизнь, которую я и представить себе не могла, когда мне было пятнадцать.

Я была счастлива лишь в библиотеке, где мне разрешалось читать пока не погаснут свечи.

Однажды утром директриса вызвала меня в свой кабинет. Она казалась мрачной, как если бы ей предстояло произнести слова, о которых она впоследствии пожалеет. Она, несомненно, уже упрекала себя за недостаток смелости. Конечно, директриса могла порвать письмо и сделать вид, что не получала его. Или по меньшей мере дождаться следующего письма. Выиграть для меня несколько недель или даже лет. Но нет, она выполнила указания и объяснила, что меня ждёт. Мой отец, которого я совершенно не знала, стал губернатором далёкой земли Нассау за Атлантическим океаном. Он обещал мою руку богатому плантатору и устроил так, чтобы я села на борт одного из торговых судов, направлявшихся в Карибский бассейн. Корабль носил имя «Новая надежда» и отплывал из Лондона уже послезавтра.

Всё произошло в воскресенье, Божий день. Для меня, знавшей только замок, где я родилась, да пансион, любой знак, способный отбросить хотя бы счастливую тень на мою судьбу, был за радость. Как только за мной закрылась дверь школы, в которой я провела последние пять лет, меня охватил гнев. Я чувствовала, как ярость пускает корни в моём нутре и поняла, что никогда больше она не покинет меня. Обычное письмо от совершенно незнакомого человека оторвало меня от книг, бросило за моря, чтобы выдать замуж за другого незнакомца. Меня считали вещью, которую можно передать из рук в руки купить или продать тому, кто больше заплатит. Такое положение дел заставило меня чувствовать себя свободной от любых человеческих законов. И забыть об этом было нельзя.

Карета остановилась у пристани, где пришвартовалась «Новая надежда». Мне не удалось сразу выйти из кареты из-за огромного количества людей, сильного шума и суеты. В тот момент я хотела оказаться где угодно ещё, потому что именно так представляла себе адскую толчею. Бледные люди в лохмотьях или обносках тащили на спинах огромные грузы под крики других поторапливающих их бедняков, одетых лишь чуточку лучше. Судно виделось необъятным; передо мной возвышалась стена из дерева, а чуть выше в липком тумане утра терялись три высокие мачты. Внезапно дверь кареты отворилась, и кто-то протянул мне руку, обтянутую перчаткой. Сам капитан вышел поприветствовать меня. У меня не было иного выхода, кроме как подчиниться. Этот высокий и худой человек походил на болотного кулика; он носил шляпу с золотой тесьмой без каких-либо украшений и великолепный плащ. Капитан выглядел так, словно готовился к балу, а не к пути через всю Атлантику. Он представился, показал мне письмо с приказом отца и сказал, что должен проверить, ношу ли я янтарный медальон с выгравированным на обороте именем и датой рождения. Я показала ему украшение, и он нацепил монокль, чтобы прочитать надпись, будто это была накладная к товару. После всё начало происходить очень быстро: члены экипажа забрали мой сундук, и вслед за ними я взобралась по трапу на палубу корабля.

Корабль уже собирался отчаливать, и волнение на борту достигло своего апогея. Десятки матросов сновали по палубе, спускали в трюмы свёртки, бочки и чемоданы, а некоторые из них группами взбирались на мачты, чтобы отладить паруса. Капитан крепко взял меня за руку и без лишних церемоний повёл в офицерскую кают-компанию на корме корабля. Это было приятное место, похожее на небольшую гостиную, с видом на море и большими окнами, через которые хорошо проникал свет. Я догадалась, что именно отсюда мне придётся наблюдать за тем, как тают берега моей страны. Затем капитан проводил меня в тесную смежную комнату, больше похожую на шкаф, и объяснил, что я должна оставаться тут на протяжении последующих недель плавания до Карибов. Я было запротестовала, но мой хозяин резко покраснел, став цвета вина в графине на столе. Для него само присутствие женщины на борту было хуже, чем присутствие самого дьявола. Причиной любой ссоры, шторма или болезни он назначит меня. Капитан согласился взять меня на борт только под давлением высокопоставленных вельмож, и я не сомневалась, что ему обещали щедрое вознаграждение.

Запершись в комнате, я так и не увидела, как «Новая надежда» покинула мутные воды Темзы и вышла в открытое море. В попытке выстоять против ветра корабль скрипел и стонал, как старик, измученный артритом.

Так, вот уже в третий раз за свою короткую жизнь, я оказалась пленницей. На мне не было кандалов, цепей или смирительной рубашки, но я всё ещё не могла жить так, как хотела. В тот день, когда лодка неистово раскачивалась под натиском волн и ветер хлестал по парусам, я дала себе простую клятву: «Никогда больше никто, даже сам король, не лишит меня свободы. Никогда больше никто не станет на пути моей мечты, на моём пути и не лишит меня возможности говорить». Странным образом мой договор с собой перекликался со словами Аристотеля, которые я прочитала несколько лет назад, когда и представить себе не могла, что однажды окажусь в море. В день, когда я впервые оказалась во власти волн, я решила всегда жить в соответствии с ней. Фраза гласила: «Есть три вида людей: живые, мёртвые и те, что плавают по морям»[2]. Вспомнив эти слова, я поняла, что отныне принадлежу к расе почитателей морской пены.

Никто не разговаривал со мной.

Я ела в одиночестве. Трижды в день юнга приносил в мою столовую поднос с едой и через несколько минут убирал его. Единственным местом, где я могла размять ноги, оставалась офицерская столовая, но я могла заходить туда, только пока господа находились на палубе, руководя манёврами. Один из них заинтересовал меня. Он не носил ни оружия, ни камзола, и вскоре я углядела, что вместо оружия у него имелось гусиное перо. Это был корабельный писарь, в обязанности которого входило вести хронику всего, что требовалось: штормов, поломок, болезней, утоплений, порчи парусов, потери якорей, встреченных вражеских кораблей, замеченных вблизи или вдали. День за днём я читала в толстом кожаном бортовом журнале историю всего того, что мне запрещали видеть и проживать. Например, через несколько недель после отплытия я узнала, что продовольствие на исходе, в печенье завелись черви, пять матросов разбились, упав с фок-мачты, и что их тела, завёрнутые в парусину, забрало море. В итоге корабельные новости, большие и маленькие, стали отражением моих дней и, подобно плеску волн, снова и снова возвращались ко мне. Я думала, что так продолжится до самого Нассау, пока в один миг всё не переменилось.

Вот уже несколько дней мне казалось, что стало гораздо жарче. Царил тягучий зной, которого я раньше не испытывала. Незнакомым оказалось даже солнце, раскалявшее море и рассыпавшее по его поверхности блестящие алмазы.

Мы приближались к цели. До суши оставалось совсем недалеко. Как и до моего отца…

Экипаж охватило беспокойство. Офицеры нервничали, кричали по любому пустяку и подолгу с тревогой вглядывались в море. Во всех их разговорах эхом звучало: «Пираты». Шёпотом произносили матросы это слово, будто вызывали дьявола, и боялись, что, произнеси его имя всуе в полный голос, сатана воплотится. Я не понимала ни слова, но чувствовала, как вокруг витает страх. Наконец я спросила о своих догадках юнгу, и крестное знамение, которым он поспешно осенил себя, подтвердило мои опасения.

На нас напали два дня спустя, безлунной ночью перед самым рассветом. Темноту разорвали несколько пушечных выстрелов. Они ударили в бок нашего корабля, и судно покачнулось. Пробудившись ото сна, офицеры, не одевшись, бросились на палубу. Один из них крикнул, чтобы я спряталась в сундук. Я тщетно пыталась возразить, он схватил меня за руку, пихнул внутрь, захлопнул крышку и запер. Я отчаянно билась изнутри, но крики мои заглушали звуки безжалостной схватки между матросами и пиратами.

Я провела взаперти несколько часов, представляя разворачивавшуюся вокруг бойню и прислушиваясь к её жуткому шуму. В этом деревянном ящике, убогом гробу, где негде было вытянуть ноги, я оказалась на краю смерти и потеряла способность испытывать страх. Я лишилась чувств.

Меня привел в себя сильный толчок. Сундук, в котором я по-прежнему оставалась, с силой бросили на пол. Сквозь щель я увидела яркий свет. Но до того меня разбудили чьи-то слова. Чей-то людоедский голос проорал, полагаю, окружавшим сундук, чтобы они убирались подальше, потому что он собирается прострелить замок. Затем раздались шаги и послышался звук взводимого курка, который было невозможно спутать ни с чем другим.

Я завопила.

Наступила гробовая тишина, за которой последовал невообразимый грохот. Я поняла, что это кто-то бьёт кувалдой по замку сундука. Трёх ударов оказалось достаточно. Чья-то рука подняла крышку, и на фоне яркого, слепящего света показалась тень. Таинственный кто-то больше напоминал каменного истукана, чем человека. Потрясение оказалось обоюдным: мужчина выругался и отступил на несколько шагов. Я чуть снова не потеряла сознание. Сначала я увидела солнце, лучи которого напоминали огненные мечи; затем – десятки ярко разодетых пиратов, глядевших на меня широко раскрытыми глазами, пусть даже у некоторых глаз оставался только один. Один из них – без всяких сомнений, тот, что спас меня – наконец подошёл и подал мне руку. Рука была грязная и измазанная сажей; на ней не хватало пальца, но оставшиеся четыре были унизаны крупными перстнями. Выбравшись на палубу, я рискнула оглядеться и поняла, что нахожусь на совершенно другом корабле. Это было трёхмачтовое судно, гораздо более потрёпанное, чем «Новая надежда». На флаге, что развевался на верхушке, не красовались цвета моей страны. На чёрном полотнище ухмылялся череп с двумя скрещёнными костями.

… затем – десятки ярко разодетых пиратов, глядевших на меня широко раскрытыми глазами, пусть даже у некоторых глаз оставался только один.

Первым заговорил их предводитель, Билл Джукс (именно он высвободил меня из сундука). Он знал, что я – Галла Мансвелл, дочь губернатора Нассау, и что ценность моя равнялась моему весу в золоте. В попытках спасти свою жизнь, капитан, прежде чем его отправили на дно вместе со всей командой и кораблём, рассказал пирату о моём присутствии на борту. Без малейших колебаний пират объяснил мне свой план: несколько его людей немедленно отправятся на лодке в Нассау и попросят встречи с губернатором, чтобы передать требование о выкупе. Моя голова оценивалась в сто тысяч золотых дукатов – и ни грошом меньше! Если отец откажется платить, попытается напасть на посланцев или начать торговаться, меня тут же казнят. Первую половину выкупа отец должен выплатить сразу, вторую – после освобождения.

Чтобы доказать, что я и в самом деле у него в заложниках, Билл Джукс попросил меня отдать янтарный медальон и срезать прядь волос. Вместе с ними гонцы направились в сторону берега. События разворачивались так неожиданно и стремительно, что я и не знала, на что надеяться. На то, что меня вернут отцу, которого я совершенно не знала, и насильно выдадут замуж ради выгоды? Или на то, что моя так неудачно начавшаяся жизнь скоро подойдёт к концу?

Той ночью я не могла уснуть. Меня заперли в какой-то каморке и накормили малосъедобной пищей. С палубы до меня доносились звуки празднества, отзвуки ругани и запах рома. Под утро гвалт стих. Затишье оказалось недолгим. Закричал дозорный: шлюпка возвращалась. Я услышала, как кого-то поднимают на борт и как матросы побежали за Биллом Джуксом. Наступившая тишина не предвещала ничего хорошего. Если бы пиратам дали половину выкупа, они бы уже начали пропивать её…

Меня нашли и вытащили на палубу. Главарь стоял, вытянувшись во весь рост, и держал в руках сложенный лист бумаги с красной сургучной печатью. Он оторвал её зубами, выплюнул на пол, развернул письмо и посмотрел на него так, словно пытался высмотреть что-то на дне колодца. Затем он поднял на меня глаза и разразился проклятиями, способными повалить мачты. Вся команда наблюдала за ним, затаив дыхание. Уже позже я узнала, что о том, как страшен гнев Билла Джукса, слагали легенды по всем Карибам. Говорили даже, что один из его людей предпочёл выпрыгнуть за борт, нежели и далее сносить ужасающий вой пирата. И вот я, дрожа в одной ночной рубашке, оказалась лицом к лицу с человеком, от которого зависела моя жизнь. Я набралась смелости и посмотрела ему в глаза. И тогда я всё поняла. Его ярость была криком бессилия, признанием слабости, приставленным к виску оружием.

Я приблизилась к пирату, мягко забрала письмо из его рук и тихо сказала:

– Не беспокойтесь, я умею читать.

Он повиновался мне с покорностью, от которой экипаж потерял дар речи.

Дрожащим голосом я принялась читать письмо, которое оказалось ничем иным, как моим смертным приговором:

– Сим письмом я, сэр Эдмунд Мансвелл, отвечаю на предъявленное мне требование выкупа, единственной целью которого является безопасное возвращение молодой женщины, выдающей себя за Галлу Мансвелл, мою дочь, почившую в Англии ещё в детстве. Девушка, каким-то образом выкравшая медальон, – самозванка, и я не дам за неё ни дуката. Делайте с ней всё, что повелят вам Бог или Дьявол, мне её судьба совершенно безразлична.

И тут случилось невозможное. Билл Джукс повернулся к команде, поднял саблю и сказал, что любой, кто притронется ко мне, погибнет от его руки. Судьба совершила поворот и связала нас. С тех пор губернатор Нассау стал нашим общим врагом. Я умела читать, и это позволяло мне оказывать пирату неоценимые услуги. Первой из них оказалась дешифровка документов, которые команда украла у миссионеров. В них монахи указывали местонахождение спрятанных ими сокровищ. Я сразу же принялась за работу и без особого труда перевела текст, составленный на латыни. Благодаря моей помощи пираты сумели разыскать клад затерянного островка. Теперь Билл Джукс мог пить вино из кубка чистого золота, а его команда – делить оставшуюся добычу.

Чтобы доказать, что я мертва, Билл Джукс завернул мой кулон в белый шёлковый платок, вымочил его в крови зарезанной овцы и повесил на ворота губернатора Нассау.

Так я умерла для своих родных и могла начать новую жизнь. Те, кого целый мир называл hostes humani generis, что означает в переводе с латыни «враги рода человеческого», стали моей первой и последней семьёй. Да, я оказалась их пленницей, но они подарили мне свободу.

В глубинах трюма Билл Джукс разыскал платье рубинового цвета и отдал мне его в качестве подарка. Вскоре вся команда начала называть меня «Красная Галла». Пираты смеялись и приговаривали, что, даже если у меня руки будут по локоть в крови врагов, мой наряд всегда будет оставаться безупречным, как у истинной леди.

За следующие пять лет я научилась всему, что должен уметь пират, и то, что я женщина, ничуть не мешало мне взбираться на шканцы, чтобы отвязать паруса, держать румпель, спускать якорь, прокладывать курс по звёздам и, конечно, заряжать пушку, бросать крючья для абордажа, крепко держать шпагу и заряжать мушкет – ничто из этого не пугало меня. Каждый день я напоминала себе, что в мире есть «живые, мёртвые и те, что плавают по морям» и что я принадлежу к последним, ведь у меня имелись лишь мои пожитки да горизонт вместо могилы. Каждый раз, как мы нападали на корабль, я настаивала на том, чтобы отпустить горстку счастливчиков на шлюпке. Я знала, что они ринутся рассказывать о наших победах и вскоре ужас, внушаемый одним только нашим именем, заставит врагов складывать мушкеты. Я также считала своим долгом освобождать рабов, которых мы находили закованными в трюмах бесчестных торгашей, переправлявших в Новый Свет мужчин, женщин и детей. Они тоже говорили о наших деяниях, но их голоса звучали совсем иначе.

Конечно, я не позабыла отца. Месяц за месяцем, год за годом я готовила ему приговор, словно терпеливо, по дощечке, сколачивая его гроб. Я ждала своего часа. Точнее, его. Последнего.

Наконец, однажды прошёл слух, что лорду Эдмунду Мансвеллу придётся срочно отплыть в Старый Свет, чтобы самолично доставить груз золота. Он поплывёт на лёгком фрегате, вооружённом лишь восемью пушками. Мне не составило труда убедить Билла Джукса напасть на него, и я попросила его о двух одолжениях, необычных для флибустьера. Во-первых, я хотела, чтобы отец пережил нашу атаку, а во-вторых, по-своему обойтись с грузом золота, который, впрочем, обещала вернуть экипажу. Мой замысел был прост: я мечтала захватить отца и бросить его на затерянном островке, столь малом, что его не было ни на одной карте и о нём знала только я. Там, без еды и воды, он бы медленно умирал вместе со своим драгоценным грузом, который я хотела заботливо оставить ему. И так он прожил бы свои последние минуты в попытках проглотить золото, чтобы утолить голод и спасти свою жизнь…

Увы, всё пошло не по плану. На фрегате отца не оказалось ни души. Хуже того, корабль оказался заминирован сразу в нескольких местах. Слух о его плавании послужил приманкой для нас. И пока я сидела в одной из последних шлюпок, приближавшихся к фрегату, многие мои товарищи уже успели забраться на борт. Ночь разверзлась – и корабль взорвался.

Меня тут же схватили таившиеся в засаде солдаты и доставили в тюрьму в Нассау. Мой приговор огласили сегодня утром. Меня повесят до наступления темноты. Только что, пытаясь закончить эти строки, я узнала от солдата, что отец отклонил моё прошение о помиловании…

Гойе едва исполнилось десять лет, когда Красная Смерть украдкой пробралась на корабль в порту Бордо и добралась до Сан-Доминго. До сих пор оспа (а именно о ней мы ведём речь), щадила этот отдалённый карибский остров. На протяжении долгих лет она без разбору изживала народ Франции. Оспа не делала различий между богатыми и бедными, мужчинами, женщинами и детьми. Она одинаково изничтожала аристократов при дворе и сельских дворян, городских священников и деревенских кюре, мещан и крестьян. Невообразимо заразную Красную болезнь прозвали так за пугающие симптомы. Её жертвы с ног до головы покрывались омерзительными едкими красными язвами, а затем сгорали от мучительной лихорадки и истощения.

Некоторые по непонятным причинам выживали, но оставались обезображенными: их лица навсегда покрывались отвратительными красными шрамами.

Красная Смерть высадилась в Порт-о-Пренсе и быстро захватила центр города. Затем она взяла пригороды. А после затопила сельскую местность.

Играючи пробираясь сквозь гущи и заросли лиан, деревья и кустарники, оспа неумолимо расползалась, пожирая всё на своем пути.

Она опустошала как убогие хижины рабов, так и богатые плантации кофе, сахарного тростника и индигового дерева. В считанные недели Сан-Доминго, маленький колониальный рай XVIII столетия, где каждый знал предписанное ему место (белый человек был господином, а раб – пустым местом), погрузился в пучины хаоса и уныния.

Где бы Красная Смерть ни приступала к жатве, голод и грабежи довершали её работу.

В свои десять лет Гойя ничего не знала о Красной Смерти. Однажды вечером, за ужином, отец упомянул о ней в компании колонистов и друзей, которые, как и он, были крупными владельцами плодородных территорий и рабов из Африки. Перед самым их приходом девочка и её «таинственная» кукла спрятались под столом, покрытым белой кружевной скатертью.

Девочке нравилось прятаться в импровизированные домики; она подслушивала звон хрустальных бокалов, звякание серебряных ножей и вилок. Вдыхала восхитительный аромат креольского хлеба, тыквенного супа джуму и жаренной с ямсом рыбы, которые её мать готовила к хозяйскому столу. Но больше всего на свете она обожала подслушивать. В тот вечер над её головой велись разговоры, суть которых Гойя не могла уловить. Её уху были привычны плавные переливы её родного креольского языка. Французский казался девочке слишком сложным, и она с трудом понимала его.

И всё же Гойя почувствовала тревогу говоривших. В разговоре постоянно звучали два слова: Красная Смерть. Девочка не понимала, что они значат, но звучали они устрашающе. Она подождала, пока запах сигар смешается с ароматом кофе и выдержанного рома – обычно это означало, что ужин окончен и гости переходят в гостиную, – вылезла из своего укрытия и направилась в хижину, отведённую им с матерью в квартале рабов.

Прижавшись в темноте к матушке Фелиции, Гойя никак не могла заснуть. В голове крутились всё те же два слова. Красная Смерть… Девочке хотелось обсудить это с матерью, но она не смела будить её. После того как Фелиция отмыла и прибрала кухню, у неё совсем не осталось сил, и женщина попросту рухнула на свою половину кровати и уснула. Гойя нежно провела пальцем по безобразным шрамам на смуглой и беззащитной спине спящей матери. И почувствовала, как сжалось сердце.

Давно, когда Фелиции едва исполнилось тринадцать, красота и благородные черты лица сделали её любимицей господина. Ужасная честь. Всё это не мешало плантатору избивать её кнутом или пользоваться телом девушки как ему ни заблагорассудится. После рождения Гойи хозяин оставил свою красавицу. Из рабыни для утех она превратилась в повариху господского дома.

У хозяина не было законнорождённой дочери, и потому он баловал Гойю. «Моя прелестная полукровка», – так он называл её. Каждое утро он сажал девочку перед собой в седло, и они вместе объезжали плантацию. Его пёс с жуткими челюстями, Эшу, всегда бежал перед ними. Все на плантации боялись зверюгу: он беспрестанно показывал клыки, лаял и пытался укусить всякого, кто попадался ему на глаза. Особенно – рабов, что трудились в полях. Хозяин никогда не отзывал своего сторожевого пса.

Каждое утро он сажал девочку перед собой в седло, и они вместе объезжали плантацию.

Казалось, этому чудовищу нравилась только Гойя, ведь он никогда не нападал на неё. Ласка господина и обожание пса ставили девочку в трудное положение: она замечала, как не неё смотрели окружающие. Рабы, обитатели господского дома и соседних плантаций поверить не могли, что хозяин любил девчонку-полукровку сильнее законнорождённых сыновей. С самых ранних лет она знала, что однажды произойдёт что-то ужасное.

Свернувшись в темноте у спины Фелиции, Гойя размышляла, была ли надвигающаяся Красная Смерть предсказанной бедой, что шла за ней и грозилась настигнуть её. При этой мысли девочка прижала куклу поближе к сердцу и зашептала в кукольное ухо:

– Она никогда не доберётся до нас! Никогда! Ни за что! Ты не пустишь её!

Как и всегда, «таинственная» кукла молчала. Она молчала все десять лет с того дня, как Гойя появилась на свет, а у Гойи появилась кукла. Мама Фелиция часто рассказывала малышке, как в утро родов, перед самым появлением девочки на свет, на пороге появилась эта тряпичная кукла. С тех пор игрушка совсем не изменилась: она была всё такая же уродливая, одноглазая, с вышитым на груди странным сердечком.

Опросили всех и каждого, но происхождение куклы и её имя так и остались неизвестными. По словам мамы Фелиции, «таинственная» кукла сразу полюбилась Гойе. Малышка сразу потянулась за ней крохотными ручонками, и с тех пор они стали неразлучны. Едва научившись ходить, Гойя принялась повсюду таскать куклу с собой. Никто не мог разлучить их, даже хозяин. На седьмой день рождения господин предложил Гойе обменять куклу на пони. Девочка отказалась. «Кукла – часть моего сердца, – ответила она. – Отнимите у меня куклу, и я умру».

Хозяин даже не попытался отговорить девочку. Он знал, что бесполезно объяснять Гойе, что кукла – не живая. В Сан-Доминго, как и везде на Карибах, люди верили в бесчисленное множество странностей. Вода, земля, ветер и лес вмещали в себя духов. В конце концов, разве таинственная кукла не появилась самым что ни на есть чудесным образом?

Гойя ещё сильнее прижалась к матери и с наслаждением уткнулась носом в тряпичный кукольный живот. Игрушка пахла засохшей кровью и свернувшимся молоком, но этот запах успокаивал её. А ещё таинственная кукла наводила ужас на Эшу. Свирепый пёс, выученный загонять и загрызать до смерти беглых рабов, не осмеливался даже приближаться к ней. Эта мысль заставила девочку улыбнуться, и она скоро заснула.

Не прошло и двух недель с тех пор, как Гойя услышала о Красной Смерти, – и вот она уже пронеслась по господскому дому. Оспа выкосила обитателей плантации, а хозяин умер одним из первых. Чтобы остановить заразу, его тело немедленно сожгли вместе с телами рабов. Красная Смерть не обращала внимания на социальный класс, возраст или пол жертв. Как и везде, голод и грабежи заканчивали её работу.

Как только господин умер, его жена и сыновья тут же продали Фелицию и Гойю первому попавшемуся работорговцу. Вскоре признаки оспы появились и у него. Его смерть стала лёгким избавлением от печальной судьбы, поджидающей мать и дочь: торги на предстоящем аукционе разлучили бы их навсегда.

Гойя и её мать пустились в бега и месяцами прятались в лесу. Они не знали, где укрыться, и питались лишь тем, что удалось найти. Иногда по ночам они решались пробраться к границе плантации или деревни, чтобы выкопать на заброшенных огородах какие-нибудь овощи или батат. Хуже, чем охотник за беглыми рабами, для них была только Красная Смерть. И однажды она настигла их.

Однажды утром Гойя обнаружила, что мать горит от лихорадки. На следующий день она увидела, как лицо Фелиции покрывается отвратительными красными волдырями, и поняла, что потеряла её. К вечеру больная начала бредить, биться в судорогах и призывать «таинственную» куклу. Сотрясаясь от слёз, девочка вложила игрушку в руки матери. Желая уйти вслед за Фелицией, Гойя легла рядом.

Гойя проснулась на рассвете. Лес охватила странная тишина и окутал туман. Мама лежала рядом. Её глаза были закрыты, и девочка склонилась над ней, чтобы прислушаться к её дыханию. Фелиция едва дышала. На груди тряпичной куклы, всё ещё лежащей в руках у матери, начало светиться вышитое сердце. Оно загоралось и гасло в ритме дыхания умирающей женщины. Зачарованная этим странным зрелищем, Гойя не заметила ни первых рассветных лучей, ни того, что заставило лес умолкнуть.

Вдруг в нескольких шагах от девочки зашевелились кусты. Туман расступился, и появился Эшу, пёс с ужасными челюстями. Напуганная Гойя смотрела, как чудовище медленно приближалось. Оскалив страшные клыки, пёс почти нежно вытащил куклу из рук Фелиции, после чего неспешно устроился неподалёку от девочки. Он прикрыл глаза, зажал игрушку между передними лапами и с довольным выражением морды наблюдал за Гойей. Ошарашенная девочка услышала шёпот матери:

– Иди за ним!

Они шли уже несколько часов.

Сжимая куклу страшными челюстями, Эшу уводил девочку всё дальше в лес. Время от времени пёс останавливался и ждал, пока Гойя догонит его. Стоило девочке догнать Эшу, как морда его принимала выражение, подобное улыбке, и он двигался дальше.

Пробираясь сквозь заросли и всё сгущающуюся чащу, Гойя старалась держаться. Повинуясь шёпоту матери, она неустрашимо следовала за чудовищем. Возможно, где-то здесь можно найти помощь. «Почему нет? – думала она. – Разве магии не существует? Разве не начало биться сердце тряпичной куклы? Разве не стал ужасный пёс ласковее обычной кошки?»

Было ещё светло, когда, следуя за своим проводником, Гойя вышла на цветущую поляну, окружённую гигантскими тёмными деревьями. Под пологом леса сходилось несколько тропинок, что вели к центру, заросшему дикими травами. Там стоял истерзанный и отполированный временем остов древнего мангового дерева. Некоторые его ветви были украшены мумифицированными петушиными ногами, перевязанными лентами цвета крови. На других виднелись плетёные букеты из перьев и лунных цветов.

Девочка сразу узнала Древо Духов, о котором часто говорили на поминках рабы её плантации. Эшу ушёл. Теперь таинственная кукла лежала в тени у ног трёх самых диковинных фигур, что Гойя когда-либо видела. Там стояли три женщины волнующей, нестареющей красоты. Они были бесстрастны и так похожи меж собой, что девочка сразу поняла: они сёстры. Каждую сопровождала птица.

На запястье первой женщины, молчаливо ждавшей в кресле времен Людовика XV, сидел говорящий сокол.

На кулаке второй женщины с отсутствующим взглядом примостился остроглазый сапсан, презрительно рассматривавший Гойю.

На ладонях третьей женщины, что равнодушно отвернулась от девочки, гордо восседал внимательный филин с яркими ушами-кисточками.

Сплетение ветвей, украшения, три сестры и их птицы составляли завораживающе дикое зрелище, от которого Гойя не могла оторвать глаз. Мысли девочки понеслись галопом, и голова закружилась.

Неожиданно сокол заговорил, выведя Гойю из оцепенения:

– Говори, дитя, что же ты ждёшь? – произнёс он слегка гнусаво. – Ты стоишь перед тремя владычицами вуду и их птицами. Я – потерянный голос Великого Змея Дамбалы. Сокол, которого ты видишь, – потерянное око лоа любви Эрзули. Что же до филина – он ставшее ненужным ухо проводника душ Сакпаты. Однако не заблуждайся! Пусть мы немы, слепы и глухи, втроём мы властвуем над прошлым, настоящим и будущим. Каждый, кто придёт к нам за советом, изменит свою жизнь. Особенно если его, как тебя, сопровождает дух перекрёстков и размышлений.

С этими словами птица и её госпожа почтительно поклонились Эшу, псу с ужасными челюстями. Повернувшись к Гойе, птица вновь спросила девочку:

– Что ты попросишь у Дамбалы, владычицы мира и спокойствия? У Эрзули, владычицы женской силы и любви? У Сакпаты, владычицы земли, извержений и лихорадок?

Не осмелясь до конца поверить в происходящее, Гойя шёпотом попросила сохранить жизнь матери.

– Побороть Красную Смерть! Подумаешь, мелочь! – неприятно усмехнулась птица.

Хозяйка раздражённым жестом велела соколу прекратить.

– Скажи мне, маленький лемур, – лилейным голосом продолжил он, – что равноценного ты дашь нам взамен?

Девочка посмотрела Дамбале в глаза и прошептала:

– Я… Я готова отдать свою жизнь взамен её.

При этих словах большой ушастый филин распушил перья и громко фыркнул.

Сокол заливисто засмеялся.

– Моя дражайшая сестра Сакпата недовольна твоим предложением. Она находит его крайне невыгодным. В последнее время она забирает так много жизней подобных тебе крошек!

Гойя заплакала.

Тогда служитель Дамбалы спросил самым сладким своим голосом:

– Готова ли ты отдать в Дар каждой из Трёх Сестёр по одной вещи, что они попросят?

– Да… Всё, что им будет угодно…

– Ты и в самом деле отречёшься от того, что мы попросим? – спросила Эрзули.

Там стояли три женщины волнующей, нестареющей красоты. Они были бесстрастны и так похожи меж собой…

– По Дару для каждой? – утвердила Сакпата.

– По Дару для каждой из Трёх Сестёр, да…

Так судьба Гойи оказалась предрешена. В благодарность она отдала Древу Духов свою «таинственную» куклу. Стоило игрушке повиснуть на ветке, как вышитое сердце на её груди потеряло цвет и угасло. Исцелив Фелицию, Три Сестры привели к ней дочь. Они научили Гойю полезным свойствам трав и корений. Научили распознавать их в лесу, изучать их свойства, готовить, высушивать и измельчать. Научили делать мази и отвары. Гойя училась этому столько, сколько потребовалось, чтобы усвоить всё. Тайно, в сопровождении матери и Эшу, которые не отходили от неё ни на шаг, Гойя отправилась в путь, из деревни в деревню, излечивая людей. Слава о маленькой знахарке вуду вскоре распространилась по всей стране. Сменялись дороги и годы, и Гойя узнала всё, что ей требовалось, о мире, о жизни, о смерти. О хорошем и плохом в людях.

Когда Красная Смерть оставила Сан-Доминго и жители острова забыли о болезни, Гойя должна была выполнить требования Сакпаты, владычицы земли, извержений и лихорадок. Она потребовала, чтобы девушка покинула остров и мать. Навсегда.

Гойя также отказалась от судьбы женщины, жены и матери, как того пожелала Эрзули, владычица женской силы и любви. Девушка была вынуждена переодеться в горделивого юношу. Того повсюду сопровождал грозный защитник Эшу, чтобы отправиться в путь, покинув пристань Порт-о-Пренса.

Оказавшись на французской земле, как того требовали законы того времени, молодой человек, которым она теперь была, стал «свободным цветным». Она вписала себя в портовые книги на таможне как Пьера Лагойя, профессионального врача.

По велению Дамбалы, владычицы мира и спокойствия, всю жизнь, всегда и везде Пьер Лагойя предпочитал приключения покою. Врач везде появлялся в сопровождении своего пса и неизменно показывал себя лучшим медиком и учёным. Слава о нём распространилась по всей стране, достигнув даже Парижа. Полностью посвятив себя искусству врачевания, Гойя лечила и богатых, и бедных. Женщин, мужчин и детей. Аристократов при дворе и сельских дворян, городских священников и деревенских кюре, мещан и крестьян. В течение многих лет, во всём следуя учению Трёх Сестёр, она успешно прививала пациентам оспу. Куда бы ни заносила Гойю судьба, она передавала своё тайное знание. Что же до Эшу, духа перекрёстков и размышлений, всегда и везде он выбирал им путь.

Однажды зимой, на следующей день после революции, Пьера в сопровождении Эшу отвели в тюрьму французского департамента Юра. Его привели к постели умирающего больного, потомка раба, простого вольноотпущенника, который возглавил восстание и борьбу за равенство вне зависимости от цвета кожи на острове Сан-Доминго. Его предали и депортировали во Францию. Он умер, говоря о такой близкой надежде, свободе и будущем.

Так остров, давший Гойе жизнь, вернулся к ней…

То утро ничем не отличалось от остальных. Гилиан закончила одеваться и собиралась присоединиться к родителям за завтраком в столовой. Она была единственной дочерью леди и лорда Олборн и родилась в их фамильном имении Брайт Касл. Как и все девушки её сословия, Гилиан должна была оставаться с ними до замужества.

Леди Олборн оказалась строгой матерью, убеждённой, что достойное воспитание и страдания идут рука об руку. В свою очередь, лорд Олборн оставил бремя воспитания жене. Похоже, он испытывал к дочери куда больше нежности. Поэтому, когда Гилиан хотелось изменить решение матери, девочка не пыталась договориться с ней, ведь леди всегда оставалась непреклонной. Вместо этого Гилиан обращалась к отцу. Порой ему даже удавалось заставить жену передумать.

Девушка наконец привела себя в порядок, посмотрелась в зеркало и пригладила волосы. Она должна быть безупречной, иначе мать вновь заругает её. Гилиан подошла к окну. За её спиной раздался тихий шорох.

– О чём ты думаешь?

Пасмурное небо. Серые облака. Огромный сад. Раскидистые буки. Зелёные дубы. Разбросанные тени. Заросшая лужайка. Дорожка кустарников. Подстриженные самшиты. Перекрёстки дорожек. Шлифованный гравий. Распустившиеся цветы.

Вдруг она увидела какого-то незнакомого мальчика, что со всех ног пробегал парк с севера на юг. Казалось, им движет какая-то неведомая сила, возможно, даже чей-то приказ. Он бежал без остановки и исчез так быстро, что Гилиан даже не успела открыть окно, окликнуть его и спросить: «Кто ты?»

В парке снова стало пусто. Гилиан направилась к родителям по длинным коридорам замка. Мать, как обычно, обдала её холодом, не захотев даже поздороваться.

– Лорд Уилсон с сыном планируют провести несколько дней в Брайт Касле, – сказала она.

– Доброе утро, мама, доброе утро, папа, – ответила Гилиан.

– Как спала? – спросил отец.

– Как ангел, – ответила Гилиан.

– Ты меня слышала? – сухо переспросила мать.

– Да, – ответила девушка.

Новости обрадовали Гилиан, ведь гости всегда приезжали в хорошем настроении. Они разбавляли размеренный ход повседневности.

– После завтрака иди в гостиную на урок французского. Затем будешь изучать основы акварельной техники с миссис Хантер.

История искусства. Вышивание гладью. География. Тонкое шитьё. Танцы. Уроки добродетели. Цветочная вышивка. Английская литература. Поэзия лирическая. Поэзия романтическая. Составление гербария. Allegrissimo на фортепиано.

Гилиан не успела даже приступить к завтраку, как мать принялась перечислять все предстоящие ей задания. Девушку ждал ещё один бесконечный день. Гилиан надеялась, что ей дадут хотя бы час передышки, чтобы пойти с Лиззи погулять в лес, подышать его запахами, почувствовать себя свободной.

После утренних занятий и безмолвного обеда вдвоём, леди Олборн объявила, что Гилиан может выйти на улицу в сопровождении служанки Лиззи. Горничная не была ей подругой, но во время таких прогулок девушки разделяли счастливые минуты свободы. Вдвоём они покинули поместье и направились в лес по тропинке, засаженной ясенями и дубами.

Крутые скалы. Зелёный мох. Округлые холмы. Распускающиеся нарциссы. Свежие одуванчики. Опавшие листья на тропах. Ароматы весны. Сухие ветки. Скомканные шаги. Далёкий выдох. Мерный шелест. Одинокие звери. Живой лес.

Вдалеке зажурчал ручей, и его призыв звучал музыкой бегущей воды: приходи, приходи скорей, приходи сейчас. Гилиан крепко взяла Лиззи за руку, и они вместе поспешили к берегу, перескочили папоротники, сбросили обувь, окунули ноги в холодную воду и, смеясь, принялись плескаться. В такие моменты жизнь казалась невероятно прекрасной!

Вечером, за ужином, Гилиан всё ещё пахла лесом. Ей это ужасно нравилось.

– Ты светишься, – отметил отец.

– Я пошла прогуляться и… – начала было девушка.

– Мадемуазель Смит хвалит тебя за успехи на фортепиано, – оборвала её леди Олборн. – Не сыграешь нам прелюдию Моцарта?

– Я не отработала её до совершенства, но постараюсь…

– Постарайся, – сказала мать.

– Отец? – обратилась к нему Гилиан.

– Да?

– Вы поедете на охоту с лордом Уилсоном? – спросила девушка.

– Возможно, – ответил отец.

– Можно мне с вами? – попросила Гилиан.

– Ты же девушка! – запротестовала мать.

– Но… – заикнулась Гилиан.

– Тема закрыта. Ты не поедешь с отцом на охоту, – отрезала леди Олборн.

– Папа? – взмолилась девушка.

Лорд Олборн лишь понурил голову, ничего не сказав в ответ.

Когда они закончили с ужином, леди Олборн отправила дочь за пианино – играть прелюдию Моцарта.

Гилиан сыграла её без единой запинки.

Закончив, девушка в гневе захлопнула крышку инструмента.

Пожелав родителям спокойной ночи, Гилиан спустилась в кладовую, чтобы задать Лиззи вопрос. По мере приближения она начинала различать слова слуг. У неё застыла кровь. Гилиан потеряла сознание. Её падение напугало обитателей замка, и они в панике столпились вокруг девушки. Лиззи подала ей стакан воды и отвела обратно в покои.

– Я всё слышала, – прошептала Гилиан.

– Что именно? – спросила горничная.

– Ты и сама знаешь, ты об этом тоже говорила.

Лиззи склонила голову, и Гилиан продолжила:

– Лорд Уилсон приезжает по одной-единственной причине – выдать меня за своего сына.

– Это ещё не точно, – попыталась возразить Лиззи.

– Не лги мне! Ты знаешь, что это правда.

– Мне очень жаль, – ответила служанка.

– Мне всего четырнадцать! Слишком мало для замужества! – возмутилась Гилиан.

– Сначала будет помолвка… Она может длиться годами, а там кто знает…

– Молчи! Ты ничего не рассказала бы мне, не услышь я ваш разговор?

– Просто… – замялась горничная.

– Вы все держите меня за дурочку! – возмутилась девушка.

Гилиан отвернулась от Лиззи:

– Я хочу побыть одна.

Нервный тик. Обкусанные ногти. Крутит живот. Нечем дышать. Непослушные слёзы. Долгие рыдания. Подавленный гнев. Приглушённые крики. Пугающие мысли. Глубокая тревога. Приступы тошноты. Бесконечное головокружение.

Гилиан трясло. Она подумала, не показалось ли ей всё это. Отец наверняка рассказал бы ей. Даже мать хоть как-то, но намекнула бы. Невозможно, чтобы родители так обошлись с ней! Хлопнув дверью, девушка выскочила из комнаты и направилась в кабинет хозяина замка.

При её появлении отец хлопнул дверью и нахмурился.

– Гилиан, зачем ты пришла? Ты разве не видишь, что я работаю?

– Я должна поговорить с вами.

– Я занят, это не может подождать?

– Нет, дело срочное, – сказала она.

Выслушав дочь, лорд Олборн подтвердил планируемое замужество. Лорд Уилсон с сыном приезжали, чтобы спланировать помолвку. Происходящее казалось страшным сном. Гилиан хотелось кричать. Девушка держалась, пока шла по коридорам, но не успела за ней захлопнуться дверь комнаты, как она в голос завыла. Гилиан кричала и плакала, пока ей хватало воздуха. Почувствовав головокружение, девушка присела на подоконник. Луна была полной. Вдруг за живой изгородью показалась тень. Кто-то пересекал лужайку. Кто? Тень остановилась и посмотрела в сторону Гилиан. Незнакомец с мгновение неподвижно наблюдал за девушкой, чтобы затем испариться. Девушке показалось, что неизвестный юноша хотел что-то сказать ей. Она вздохнула. Гилиан так расстроилась, что могла придумать себе что угодно. Притворившись, что у неё болит голова, девушка позвала Лиззи. Они обменялись парой ничего не значащих фраз, после чего Гилиан завела волнующий её разговор:

– По саду только что ходил какой-то юноша или мне это привиделось?

– Думаю, это сын садовника, – ответила Лиззи.

– Да, должно быть, это он, – бесстрастно согласилась Гилиан.

– Он немой.

После того как Лиззи ушла, появились маленькие создания.

Впервые эти крохи пришли к Гилиан ещё в детстве. Она не видела ничего подобного и вскрикнула от удивления. Девочка совершенно не боялась этих малюток и ни слова не говорила о них родителям. Мама лишь посмеялась бы над ней и отправила подышать воздухом. Снова. Маленькие гости вошли в её жизнь и стали её тщательно оберегаемой тайной. О некоторых вещах лучше помалкивать.

Крохи молчали.

Они всегда довольствовались одним-единственным вопросом. Всегда одним и тем же:

– О чём ты думаешь?

– Мне нечего сказать, не могу поверить…

– О чём ты думаешь? – вторили маленькие гости.

– О том, что мне снится кошмар, – отвечала Гилиан.

– О чём ты думаешь?

– Голова болит, живот болит, сердце болит… Всё болит, болит, бесконечно болит!

Впервые эти крохи пришли к Гилиан ещё в детстве.

Существа больше не спрашивали. Они уселись на плечи девушки.

Наконец Гилиан заснула.

Она проснулась ночью. Страшно хотелось есть. О, как сильно она хотела есть! Она накинула ночной халат и начала спускаться в кухню, шлёпая по полу босыми ногами.

Деревенский паштет. Ломти хлеба. Ветчина. Цукаты из груши. Апельсиновое варенье. Слоёный пирожок с рыбой. Яблочный пирог. Рагу из ягнёнка. Бланманже. Копчёная рыба. Другие вкусности.

Гилиан воровато ухватила миску с ветчиной. Она жадно поглощала мясо, не понимая, откуда взялся этот зверский голод. Казалось, девушка уже должна была наесться, но аппетит разгорался лишь сильнее. Гилиан нужно было насытиться, восполнить силы, чтобы как-то противостоять грядущему. Она и не думала опускать руки, не думала сдаваться, чего бы ей это ни стоило.

Она ела, когда вдруг рядом раздался шум. Гилиан вскочила на ноги. Перед ней стоял мальчик с красным лицом и внимательно рассматривал её. Незнакомец был примерно одного с ней возраста. Гилиан ждала, пытаясь разгадать его намерения. Если бы он задумал что-то плохое, девушка успела бы схватить нож и начать защищать себя. Однако юноша по-прежнему молчал. Что ему нужно от Гилиан? Неожиданно он начал размахивать руками. Она не понимала. Что он хочет? Неужели слабоумный? Наконец она поняла. Это был сын садовника, тот, немой. Он достал из кармана жилета блокнот и карандаш и принялся писать.

– Свадьба?

Девушка с изумлением посмотрела на него. Почему это вообще волнует его? Гилиан взяла блокнот и, в свою очередь, написала:

– Нет.

Юноша забрал бумагу:

– В самом деле?

И снова протянул блокнот Гилиан:

– Я не хочу замуж, – ответила она.

– Есть у меня идея, – написал в ответ немой.

Потемневшие страницы. Поглощение каждой буквы. Изумление. Клокочущее сомнение. Невероятное безумие. Ответный взгляд. Обмен фразами. Отблеск надежды. Искрящаяся улыбка. Новая уверенность. Краски ночи. Будущая встреча.

Гилиан знала, что нельзя соглашаться на то, что предлагал этот юноша. Но зародыш идеи прорастал и захватывал её мысли. Ей так хотелось верить. Даже если затея провалится, попытаться всё равно стоит.

Несмотря на то, что в ту ночь её утешало сразу много маленьких гостей, Гилиан едва могла заснуть. Она была убеждена, что пути назад нет.

На следующий день девушка почти не разговаривала с родителями и машинально выполняла все задания. Мысли её витали далеко. Мать снова упомянула приезд лорда Уилсона с сыном. На этот раз она открыто рассказала дочери о помолвке и постаралась убедить её в правильности такого решения. Гилиан передёрнуло. Почему кто-то другой решал её судьбу? Отец, казалось, замялся и попытался уговорить дочь, но девушка даже не стала отвечать ему, так сильно утомила её отцовская ложь.

Перед ней стоял мальчик с красным лицом и внимательно рассматривал её.

Наступила ночь. Гилиан дождалась двенадцатого часа. Она изо всех сил пыталась не заснуть. Девушка откинула одеяло и встала, чтобы сон не одолел её. Она расхаживала по комнате, поглядывая на стрелки часов. Проходя мимо камина, девушка задела фарфоровую статуэтку и разбила её. Гилиан вздрогнула и торопливо затолкала осколки под комод. Вздохнув, она снова нетерпеливо взглянула на часы.

Маленькие гости сидели у неё на плечах. Они были необычайно молчаливы.

Не время для вопросов.

Наконец заголосил церковный колокол. Гилиан вскочила на ноги, случайно задев маленькую хрустальную шкатулку на прикроватной тумбочке и отправив ту тоже на пол. Вот неуклюжая! Взгляд Гилиан задержался на осколках, но собирать их она не стала. Девушка натянула туфли и на цыпочках вышла из комнаты. Дойдя до кладовой, она села за стол для слуг и принялась наблюдать за пламенем свечи, которую не погасила экономка. Кто-то коротко трижды постучал по столу. Гилиан испугалась. Прямо перед ней стоял тот самый юноша. Со страху девушка опрокинула на пол кувшин с молоком. Ну вот опять! Гилиан буквально трясло. Неужели и ей суждено разбиться?

На кухню зашёл чёрный кот и подошёл к луже из молока. Прежде чем начать пить, он поднял взгляд на Гилиан. «Какие странные глаза», – подумала девушка. Однако она не успела ничего рассмотреть; юноша схватил её за руку и потянул за собой. Вдвоём они вышли из кухни и пошли по долгому коридору, затем спустились по лестнице, о существовании которой Гилиан не подозревала. Затем юноша открыл дверь. Гилиан обернулась. Прямо за ними стоял чёрный кот. Оказалось, всё это время он следовал за ними. Морда и усы кота белели от молока, а жёлтые глаза неотрывно следили за девушкой. Юноша чуть потянул её за собой. Времени оставалось в обрез. Вдвоём они направились в подземный ход. Он быстро шёл впереди, освещая путь фонарём. Гилиан едва поспевала за спутником. По мере пути плющ разрастался всё сильнее, покрывая стены от пола до самого потолка и превращая проход в зелёную сводчатую арку. «Невозможно, – подумала Гилиан. – Ничто не произрастает из-под земли в мгновение ока».

Маленькие гости по-прежнему сидели на плечах Гилиан и по-прежнему задавали ей всё тот же вопрос:

– О чём ты думаешь?

– Я не знаю, – отвечала она.

– О чём ты думаешь?

– Я не хочу отвечать.

– О чём ты думаешь?

– Я иду за ним, – сказала девушка.

После всё закрутилось крайне быстро. Они дошли до новой двери, что вела в лес, затем свернули на тропинку и добрались до лужайки, где прятался маленький домик. Юноша достал из кармана ключ, повернул его в замке и дал Гилиан войти.

Уютный домик. Заправленная постель. Цветочная скатерть. Свежий букет. Полная кладовка. Сияющие деревянные полы. Четыре стула. Окно с видом на лес. Письменный стол. Древесный запах. Кресло-качалка. Приятная тишина.

«Невозможно, – подумала Гилиан. – Ничто не произрастает из-под земли в мгновение ока».

Несколькими жестами юноша дал Гилиан понять, что теперь она дома и может оставаться здесь столько, сколько захочет, ведь здесь никто не побеспокоит её – кроме него. Он будет составлять Гилиан компанию и время от времени приносить еду. Затем юноша указал на реку. Он положил руку на сердце, как бы говоря, что это самое прекрасное место в мире, лучше и быть не может.

Гилиан осмотрелась.

На столе лежали писчая бумага, блокнот, перо и чернильница.

– О чём ты думаешь?

– Я хочу писать.

– О чём ты думаешь?

– Я начну с письма отцу.

– О чём ты думаешь?

– Он поймёт меня.

Закончив письмо, Гилиан отдала его юноше и попросила положить на стол лорда Олборна, поскольку никто, кроме отца, не заходил в его кабинет. Юноша помахал ей на прощание и ушёл. Дверь закрылась, Гилиан могла бы испугаться, что остаётся одна в этом незнакомом доме. Однако девушка чувствовала себя как дома. Было ли дело в месте? В свободе? Или же в познании уединения? Гилиан села за стол. Снаружи луна освещала лес. Было светло, почти как днём.

Круглая луна. Крадущийся барсук. Ясная поляна. Ночная сова. Хитрая лиса. Цветочные бутоны. Усатый кролик. Дикая трава. Оленьи рога. Кроны деревьев. Плодородная земля. Подаренная ночь.

Мимо её дома проходил олень, и, ставший уютным, лес смотрел на Гилиан его глазами. Где-то ухала сова, шелестел ветер, белка собирала орехи. Проснувшись, девушка ощутила что-то новое, какой-то незнакомый шёпот, зазвучавший в её голове. Это была песнь природы, идущие прямиком из сердца слова сами собой сложились в её первое стихотворение.

За первенцами, впрочем, нередко следуют другие создания. Так Гилиан начала писать стихи.

– О чём ты думаешь?

– Я – Гилиан Олборн.

– О чём ты думаешь?

– Я выросла в имении Брайт Касл.

– О чём ты думаешь?

– Я должна стать кем-то другим.

– О чём ты думаешь?

– Я вижу вас, мои дорогие маленькие гости.

Убаюканная шёпотом ночи, Джилиан забралась в постель.

Когда юноша вернётся, она покажет ему свои стихи.

А теперь она погрузилась в сон, крепко обняв своих маленьких созданий.

Она выросла без тени.

У всех вокруг тень имелась. Будь тень маленькая или большая – в зависимости от часа и освещения – каждый заботился о ней. Каждый раз, когда солнце в зените останавливало время, все задерживали дыхание и замирали, пока тени не вернутся. Она одна не боялась полудня, хоть и знала: если живёшь без тени, рискуешь потеряться даже в темноте. Отсутствие тени беспокоило её, как если бы кто-то оторвал часть, которую она никогда не знала.

– Прекрати витать в облаках, Гайяна, лучше помоги мне лущить горох.

Бабушка поставила перед ней миску со светло-зелёными шариками. Гайяна взяла стручок, раскрыла его и одну за другой высыпала горошины на стол.

– Бабуля, а ты знаешь, отчего у всех, кроме меня, есть тень?

Женщина неопредёленно махнула рукой в ответ. Она отодвинула три сухих стручка и положила свою ладонь поверх руки внучки.

– Твоя голова набита глупостями, прекрати думать о них, – произнесла она.

Гайяна подобрала цветок, попавшийся среди горошин, и вплела его в волосы. Никто так ни разу не объяснил ей, отчего она ходит под солнцем без тени под ногами.

Гайяна нашла ответ только следующей весной. Приближался её десятый день рождения, и в голове кружился рой вопросов. Детская одежда становилась тесной и жала. Иногда кожа начинала зудеть, и волосы спутывались так, что становилось трудно их расчесать. Что происходило с ней? Неужели что-то ещё, помимо отсутствующей тени, было не так? Ещё какая-то странность, отличавшая её от окружающих?

Её мрачные мысли окрасили листву в эбеновый, горох – в угольный, и когда, наконец, виноградные лозы по всему имению вдруг стали чернильными, Гаяйна поняла: чтобы найти ответы, ей придётся покинуть земли, где прошло её детство. Их замок не опутывали чары, её жизни и землям не угрожало проклятие (во всяком случае, именно в это она хотела верить) – но девочка всё равно ощущала, как целая толща тайн сдавливает воздух, не давая ей вздохнуть. Тайны выходили из берегов, источая едкий затхлый запах, истреблявший радость жизни и изживавший весну. Листья и в самом деле чернели – значит, настал час уходить.

Она собрала старый чемодан из прессованного картона с подложкой в красно-серую клетку: положила в него две книги, зажигалку, сосиску, финики, завёрнутые в носовой платок, флягу с водой и двумя толчёными веточками шалфея, сменную обувь на случай долгой дороги. Ах! Не забыть бы варежки на случай кусачих холодов, что иногда донимают весной. Рукавички никак не находились, и Гайяна принялась рыться в большом шкафу в спальне. Девочка разгладила складку на груде постельного белья, напоминавшего отпечаток какого-то исчезнувшего объекта. Кто знает, вдруг на её простынях отдыхал призрак? Девочка пожала плечами – в призраков она не верила, а вот варежки она так и не нашла.

«Мне нужно ненадолго уйти, но я скоро вернусь», – гласила записка, которую Гайяна оставила на кухонном столе. Нельзя заставлять бабушку волноваться.

С чемоданом в руках девочка покинула поместье.

Вскоре замковый парк растворился в лесу. Тропинка становилась менее протоптанной, а пение птиц – более отдалённым.

Добравшись до опушки, Гайяна вдруг заметила, что листья на деревьях снова позеленели. На мгновение она залюбовалась их высокими кронами… Никогда прежде она не видела таких гигантских деревьев. Девочка снова широко зашагала по лесу, мысленно напевая:

Бросай, бросай мяч всё дальше,Танцуй, танцуй по дороге в чаще…

Девочка остановилась, когда в животе заурчало. Она присела на камень и принялась грызть сосиску, даже не снимая с неё шкурки, а выплевывая её прямо под ноги. Муравьи решили присоединиться к её трапезе и, выстроившись друг за дружкой, ринулись поглощать оставшуюся из-под её обеда сосисочную оболочку. Девочка замерла, чтобы не спугнуть насекомых. Муравьишки поднимали пыль, вырисовывая на тропинке загадочные письмена. Луч солнца скользнул по иссиня-чёрному глухарю. Стояла жара. Будь у Гайяны тень, она спрятала бы её от солнца. Но тени не было. Девочка убрала остатки обеда в чемодан и пошла дальше.

Вскоре замковый парк растворился в лесу.

Нести чемодан становилось всё тяжелее, и ей пришлось остановиться передохнуть. Гайяна вдыхала запахи земли, грибов и разноцветной листвы. Вслушивалась в щебет незнакомых птиц. По мере того, как листья окрашивались золотом, пение становилось всё громче, как если бы птицы хотели почтить закат дня последним громким возгласом. Лес залился янтарём. Изумительная красота.

Вместе с вечером в лес пришла тишина, прерывавшаяся лишь голосами его ночных обитателей. Гайяна шла дальше, несмотря на то, что вскоре её глаза перестали различать дорогу. Пора было искать ночлег. Девочка продолжала идти. Она искала дорогу, ощупывая стволы деревьев. Ещё шажок. Споткнулась. Что это? Коряга? Пень? Не разберёшь. Где-то среди деревьев заухала сова. Гайяна пошла на её зов. Она следовала за совой, пока не уткнулась в огромный валун. Девочка ощупала камень и наконец нашла вход. Какая-то птица неожиданно громко расправила крылья. Это сова залетела в пещеру! А может, летучая мышь? Со страху девочка покрепче прижала к себе чемоданчик и направилась внутрь.

Через несколько метров она заметила, что на неё неотрывно смотрели два круглых глаза.

– У-ух, у-ух! Так устала. У тебя есть какая-нибудь еда?

Гайяна была удивлена, что понимает язык птиц, но всё равно отрицательно покачала головой. Лес простирался сколько хватало глаз, и девочка не могла рассчитать, сколько времени ей понадобится, чтобы пересечь его. Гайяна взяла не так много еды, чтобы позволить себе тратить её впустую. Бабушка согласилась бы с ней: неразумно разбазаривать и без того скудные запасы. Измученная сова тяжело осела на обе лапки, и девочка подумала, что, вопреки мнению бабушки, не всегда всё решает разум. Она не могла позволить хищной птице умереть от голода, и потому вытащила из чемодана носовой платок, развернула его и предложила сове спрятанные в нём финики. Сова тут же подскочила к ней и принялась поглощать плоды. Выплюнув косточки, птица облегчённо вдохнула и добавила:

– Разве пещера не прекрасна? Посмотри на стены, на цвета…

Гайяна попыталась рассмотреть все оттенки камня, но света было так мало. Она видела только один цвет – чёрный. Сова вывернула шею так, как не сумел бы ни один человек, и захихикала, засунув голову под крыло:

– Ты ничего не видишь? В самом деле? Совсем ничего?

Гайяна и правда ничего не видела. Но знала, как это исправить.

– Если я разожгу огонь, то увижу всё вокруг!

Сова приподнялась:

– Огонь? Ни в коем случае! Это опасно! Есть решение получше… Закрой глаза.

Девочка послушалась и почувствовала, как птица сначала клюнула её в уголок правого глаза, а затем – левого. Сова усмехнулась:

– А вот теперь можешь открыть глаза.

Гайяна разомкнула веки, и из её глаз потекли слёзы.

Она… вытащила из чемодана носовой платок, развернула его и предложила сове спрятанные в нём финики.

В черноте пещеры появилось мерцание, оттенки… цвета!

– Теперь твои глаза смотрят как мои. Ты будешь лучше видеть во мраке ночи, а днём по-прежнему сможешь глядеть на солнце. То, как ты смотришь на мир, – очень важно, – сова улетела, а Гайяна даже не успела поблагодарить её.

Шли дни и ночи; границы времени растворялись. Гайяна проникала в самое сердце леса. Её запасы продовольствия давным-давно кончились, и теперь девочка питалась ягодами, грибами, пила воду из ручьёв и собирала росу с широких листьев. Как далеко придётся зайти, чтобы найти ответы на её вопросы? Или даже – кто знает? – найти тень, что захочет пойти вместе с ней?

Однажды вечером она набрела на болотистый подлесок. Было мокро, голодно, холодно, и Гайяна уже отчаялась найти то, что искала. Девочка уже собиралась ложиться спать, как вдруг услышала плач. Где-то вдалеке стонало животное. Новыми зоркими глазами она разглядела, что это был оленёнок, застрявший в груде трухлявого валежника. Чтобы подобраться к малышу, Гайяне пришлось пробраться через переплетение колючих зарослей и ползучего бурьяна, выползавшего прямо из сладко пахнувшей воды. Гайяна наступила в торф, и её нога тут же погрузилась в смесь земли и растительности. Она вздрогнула. Что за животные, насекомые или змеи могут скрываться в этой траве? У девочки сдавило сердце и перехватило дыхание. Тем временем оленёнок рыдал всё громче, а ночь становилась всё темнее.

Гайяна глубоко вздохнула и без сомнений пошла вперёд. Всего за несколько шагов ей удалось пересечь все преграды. Её обувь и одежда вымокли, но девочка наконец добралась до оленёнка. Застряв в ветвях, детёныш не мог даже пошевелиться. Гайяна подошла поближе и нежно заговорила с ним.

– Не дёргайся, я уже здесь. Всё хорошо, не шевелись.

Девочка высвободила застрявшее копытце. С мгновение оленёнок рассматривал Гайяну, а затем убежал. В несколько прыжков он очутился рядом со взрослым оленем, ждавшим его за болотами.

Гаяйна подошла к оленям, которые, казалось, ждали её. Она вышла на поляну, залитую только светом взошедшей луны. Ей больше не было ни холодно, ни голодно. Странное ощущение заставило её провести рукой по волосам. Пальцы нащупали два небольших бугорка. Она помахала рукой оленю, который наконец обратился к ней:

– У тебя вырастут рога. Они станут твоей короной. Подобно усикам насекомого, рога позволят тебе лучше понимать окружающий мир.

Она ничуть не удивилась тому, что олень заговорил – после всего случившегося в этом чуде уже не было ничего необыкновенного.

Девочка погладила пробивавшиеся на голове рожки:

– Теперь у меня появятся рога… Но не тень.

– Тень? Велика важность! Ищи лучше свет, – ответил он.

Олень лизнул морду своего детёныша, бросил последний взгляд на Гайяну и исчез.

Вскоре, будто возлегая на зелёной растительной подушке, из-за горизонта выглянул замок.

На следующее утро, когда Гайяна проснулась на той же опушке, её лоб украшали великолепные рога. Она принюхивалась к воздуху в поисках малейшего движения и инстинктивно определяла направление, по которому нужно идти, чтобы добраться до края леса. Дар оленя оказался очень полезным: девочка больше не боялась заблудиться.

Тропинка расширилась и превратилась в дорогу, что петляла по холмам, поросшим пшеницей и травами. Вскоре, будто возлегая на зелёной растительной подушке, из-за горизонта выглянул замок. Он был точной копией дома, в котором выросла Гайяна. По дороге к замку девочка не встретила ни души.

Имение оказалось погружённым в тишину. Дверные петли не скрежетали, когда Гайяна открыла дверь. Деревянные половицы не скрипели, пока она поднималась по лестнице. Замок казался пустым и безжизненным, словно лишь отражал в зеркале дом, который она знала. Девочка прошла на кухню, нашла три слегка подгоревших печенья и проглотила их. Вкус шоколада, тающего на языке, вызвал на её лице улыбку. Девочка продолжила исследовать замок. Она обошла все комнаты, но так никого и не встретила. В точной копии своей спальни она обнаружила точную копию своей расчёски. На кресле лежал бабушкин шарф, все ещё сохранявший запах её пудры и сдобных булочек. Наконец, она зашла в одну из комнат с плотно зашторенными окнами. Гайяна с трудом уловила едва заметный храп. Без рогов она никогда бы его не услышала! Девочка поставила чемодан, вслушалась и принялась искать.

Храп доносился из шкафа. Гайяна раскрыла дверцы.

На стопке постельного белья дремал, свернувшись калачиком, чёрный кот. Он медленно приоткрыл сначала один глаз, затем – второй.

– Долго же ты добиралась…

– Ты меня ждал?

Кот потянулся, а потом принялся тщательно вылизывать каждую лапку. Девочка наблюдала за ним:

– Раньше я не видела в доме котов.

Он замер и взглянул на девочку:

– Никогда? Как же ты живёшь без кота?

На мгновение Гайяна замешкалась. По правде говоря, она никогда не задумывалась над этим вопросом.

Кот продолжил умываться, а затем непринуждённо добавил:

– Ты нашла что искала?

Гайяна подняла брови: говорящий кот – это ещё ладно, но этот, похоже, знал о ней всё! Девочка вздохнула:

– Я ушла из поместья, прошла через весь лес, встретила голодную сову, потом спасла оленёнка, и его отец подарил мне эту чудесную корону… Но я не нашла ни своей тени, ни ответов на вопросы. – Девочка погладила кота по спине, и он выгнулся от удовольствия. – Поэтому… нет, я до сих пор не знаю, отчего у меня нет тени.

Кот спрыгнул на пол.

На его мордочке появилась хитрая улыбка.

– Придётся тебе кое-что открыть.

На куче простыней, как раз там, где только недавно лежал свернувшийся калачиком кот, стоял сундучок. Гаяйна взяла его в руки. Маленький и тяжёлый. Он был сделан из бесцветного металла. Через весь короб проходила полоса, похожая на царапину. Потрёпанный ящик Пандоры с пока ещё запертым замком. Что таил сундук, которого она никогда не видела? Кто мог спрятать его там, посреди горы белья? Кто позабыл его? Гайяна попыталась открыть сундучок, но не смогла. Кот настаивал на своём.

Гайяна подняла брови: говорящий кот – это ещё ладно, но этот, похоже, знал о ней всё!

– Давай, открывай!

– Не могу… У меня нет ключа.

– Уверена? Давай я покажу. Ткань, мягкая, как облако, прямиком из детства, твоего самого раннего детства…

Гаяйна так отчаянно нахмурилась в попытках вспомнить, что её брови чуть было не сошлись у кончика носа.

Кот сочувственно продолжил:

– Ткань, такая мягкая, самая мягкая на свете… Время вставать, светит солнце, булочки…

– Бабушка! Бабушкин шарф!

Кот не успел договорить, как Гайяна бросилась искать бабушкин пропавший шарф. Она вернулась почти бегом и сильно запыхалась.

– Нам нужен шарф, верно? Ключа всё равно нет.

Кот поднялся, обошёл вокруг чемодана и уселся перед девочкой.

– Почеши ещё, мне приятно.

Девочка чесала коту спинку, он мурчал от удовольствия и рассказывал:

– Вы, люди, не видите дальше своего носа. Ты ищешь ключ и представляешь, что он сделан из металла или ткани. А ключи бывают самые разные…

Гайяна вдруг переставила гладить кота.

– Запах шарфа, сдобных булочек и пудры… Самые ранние воспоминания о себе. И о ней…

Прихватив сундучок, девочка поднялась на ноги и поспешила в комнату бабушки.

Спальню заливал свет. Кровать была безупречно застлана покрывалом. На ней, сохраняя идеальный порядок, лежали две роскошные подушки. На полу у изножья кровати нашлась книга. Гайяна открыла её на странице, заложенной высушенным цветком: «… он скоро нашёл свою тень и так обрадовался, что захлопнул ящик, не заметив, что в нём осталась Динь»[3].

Гайяна закрыла книгу, пообещав себе дочитать сказку в другой раз. На столике из белого мрамора лежали туалетные принадлежности бабушки: щётка для волос, кисточки, перчатка, футляры и… пудреница. Девочка хорошо знала эту шкатулку. Совсем маленькой она любила открывать её и дуть в пудру, от чего бабушка только смеялась, шутливо укоряя девочку, и отмахивалась от разлетавшегося порошка. Гайяна взглянула на кота, который следовал за ней. Кот направлял её:

– Теплее, продолжай искать.

Девочка приоткрыла пудреницу, поводила по порошку кончиком пальца, но ничего не обнаружила. Гайяна чихнула. Поднявшееся вокруг облако вдруг напомнило ей ночи детства, во время которых кошмары проникают в самые глубокие колодцы души, выхода из которых мы и сами не видим. Когда слышишь, как плачет мать, и не знаешь, как утешить её. Как отец бесполезными словами пытается потушить её горе. Гайяна чувствовала бесконечную заботу бабушки, вспоминала её ласку, которой пожилая женщина старалась залатать рану, похожую на гигантскую прорезь в ткани. Только что это была за рана?

Гайяна вышла из задумчивости…

Сундучок в её руках оказался открытым.

Кот беспристрастно вылизывал лапу.

– Неужели ты думала найти ключ из золота, серебра или рубинов? Чтобы найти себя, лучше всего погрузиться в дневные грёзы. Зачастую именно они и есть самый мощный ключ.

Девочка открыла сундучок. Внутри лежал сложенный вчетверо листок, хрустящий в руках. Под ним, на шёлковой подкладке, лежали два лоскута сморщенной кожи. Гайяна не понимала. Она развернула листок и принялась читать.

«Её должны были назвать Альбаной. Сейчас вы бы были ровесницами и росли бы вместе…» Сердце Гайяны застучало, и она скомкала лист. Девочка сделала глубокий вдох, вновь расправила страницу и вернулась к чтению. Слова зависли в воздухе, будто тот, кто написал их, вдруг исчез на полпути. «Росли бы вместе…» Гайяна обернулась, чтобы спросить кота, что это значит, но он уже успел испариться. Стены комнаты расплылись и задрожали. Девочка тщетно пыталась уцепиться за мраморный столик. Он выскальзывал из рук и таял в воздухе.

Придя в себя, Гайяна обнаружила, что лежит в собственной постели с шарфом бабушки в руках. Чемодан стоял у изножья кровати, а на паркете неподалёку обсыхали испачканные грязью туфли. Бабушка сидела рядом с чашкой чая в руках. Запах вербены и мяты оживлял мир вокруг Гайяны. Бабушка поставила чашку на прикроватную тумбочку и, отметив, что рукава жакета девочки стали коротки, сказала:

– Ты быстро растёшь. Придётся перешивать.

Гайяна ощупала лоб. Ни следа рожек. Она выдохнула: как бы она объяснила бабушке, откуда они взялись? Сундучок стоял рядом, и Гайяна рассматривала кусочки кожи, не решаясь коснуться их. Бабушка подошла поближе.

Она взяла один из лоскутов, покрутила его между пальцев и поднесла к свету, от чего кожица показалась полупрозрачной.

– При рождении ребёнка и мать связывает пуповина. Её перерезают, чтобы ребёнок мог жить вне материнской утробы, – начала бабушка.

– Да, а потом у ребёнка появляется пупок. Я всё знаю об этом! – сказала Гайяна.

Бабушка кивнула и аккуратно положила лоскут обратно в сундучок, рядом со вторым куском кожицы:

– Иногда случается так, что рождаются двое детей. Бывает и так, что один из них выживает, а второй – уходит навсегда.

Гайяна прошептала:

– Альбана…

– Такова жизнь, Гайяна, – ответила бабушка, поглаживая девочку по волосам, будто котёнка.

Девочка вскочила и развернулась к бабушке:

– Ты знала! И ничего мне не сказала!

Бабушка вздохнула. Она положила в чай ложку мёда и протянула девочке кружку, но та отказалась.

– Теперь ты знаешь.

– И ты обманывала меня! И мама, и папа!

– Нужно быть готовым узнать некоторые вещи, – тихо ответила бабушка.

– А кто решает, что я готова? Кто позволяет отравлять жизнь детей такими секретами? С чего взрослые считают себя в праве решать это? Она была моей сестрой! Мы могли расти вместе, играть! – раскраснелась от гнева Гайяна. – Я бы никогда не была одна…

И опустилась на кровать.

Горе внучки расстроило бабушку. Взгляд женщины потемнел от печали, и она попыталась развеять её, размешивая мёд в чашке.

– Ты можешь сама вернуть её к жизни, придумать Альбане собственную историю…

Она взяла ладони Гайяны в свои морщинистые руки. Девочка отвернулась и, вздохнув, сказала:

– Этого не хватит, чтобы по-настоящему вернуть её к жизни…

– Нет, но поможет тебе плести твою собственную. Пей чай, тебя ждёт целый мир.

Девочка взяла тёплую чашку.

Бабушка улыбалась так, как умеют улыбаться одни лишь кошки, и разгладила шарф, лежащий на простыне.

– Тебе тоже нравится этот шарф? Оставь себе. Твоя мама тоже таскала его у меня, когда была маленькой.

Гайяна потягивала ароматный горячий чай. Девочка закрыла глаза. Вкус вербены и мяты оставался неизменным. В парке за окном по-прежнему росли деревья, Листья, ветки и плющ вновь окрасились в сияющий зелёный. Гайяна вышла из тени, угрожавшей поглотить её, и отныне носила отражение сестры, которую могла иметь. И пусть не её лбу больше не красовались рога, девочка как никогда чутко ощущала оттенки голоса бабушки и звуки природы, раздававшиеся из самых отдалённых уголков парка. Девочка открыла глаза и улыбнулась: за морщинами на лице бабушки проглядывал свет той девушки, которой она была когда-то. Сова не обманула девочку, и теперь Гайяна видела всё то, что скрывается за любой внешностью.

Она и в самом деле выросла. Гайяна знала: ничто уже не будет прежним.

Девочка встала и направилась к двери. Она даже не заметила, что за ней по пятам следовала тень. Невероятная тень, на голове которой красовались величественные оленьи рога, а позади озорной запятой вилял кошачий хвост.

Зазубрины чёрных гор таяли, постепенно становились серыми и терялись в голубизне неба. Вершины были едва различимы. Пышная растительность подножия холмов образовывала лощину. По ней гулял лёгкий ветерок, принося удушливой равнине дуновение свежести. Зловещий запах креозотовых кустов боролся с запахом пылающей жаром земли и более сладкими ароматами плодов питайи и соцветий мескита. Бабочка-монарх зигзагами перелетала от кактуса к кактусу, от одной жёлтой виноградной грозди к другой.

Ошейниковая игуана всем телом прижалась к земле и замерла в ожидании, спрятавшись под камнем. Схоронившись под камнем, она добывала ужин себе по вкусу. Со склизким шипением её язык ухватил бабочку, отправив её прямиком в глотку. Подняв голову, игуана начала целиком заглатывать добычу. Ящерица щёлкнула челюстями два или три раза, прежде чем бабочка окончательно исчезла. На мгновение игуана, сытая и довольная, замерла. От бабочки ничего не осталось. Рептилия лениво повернулась, затем выбралась из убежища и неспешно направилась к гнезду.

За ней из зарослей сагуаро наблюдала крохотная сова. Затаившись в полости кактуса, сова-эльф решила, что такой ужин придётся ей по вкусу. Приподняв лапки, птица опустилась на ящерицу, лишь немногим уступавшую ей по размеру, и прикончила одним опытным взмахом клюва. Птица осторожно огляделась. Хищница щёлкнула клювом два или три раза, прежде чем ящерица целиком исчезла. На мгновение сова, сытая и довольная, замерла. От ящерицы осталась лишь капелька жёлтой жижи на земле. Птица подняла хвост, замахала им из стороны в сторону, двигая телом вверх-вниз, словно пытаясь спрятать голову меж крыльев. Закончив экстатический танец, она взлетела, направляясь к гнезду на вершине сагуаро.

За ней у основания кактуса наблюдал чёрный кот. Он решил, что такой ужин придётся ему по вкусу. Постукивая хвостом по песку, кот переступил задними лапами, нашёл хорошую точку опоры и прыгнул. Он перехватил сову на взлёте, прежде чем сова успела подняться слишком высоко. Тиски челюстей сомкнулись на шее крошечной птицы, переломив позвонки. На мгновение кот задержал взгляд на добыче. Есть не стал, ведь к тому моменту уже был сыт. От совы осталась лишь горстка перьев. По морде кота стекало несколько капель крови, выписывающих на песке свидетельство убийства птицы. Коту было всё равно. Он замер, не выказывая ни удовлетворения, ни какой-либо иной эмоции. В конце концов, от птицы не осталось ничего. Ничего забавного, уж если на то пошло. Развлечение длилось слишком недолго. Забава оказалась бессмысленной. Кот зевнул. Он подобрал тушку птицы и неспешно проскользнул между кустов.

Кот прошёл ещё несколько десятков метров и остановился у кромки тени жёлтой сосны, к стволу которой головой прислонилась старая индианка. Издалека казалось, что она спит. Сквозь её полуприкрытые веки виднелось беспорядочное движение чрезмерно расширенных зрачков. Глаза старухи казались полностью чёрными. Она почти незаметно покачивала ступнями, будто устало исполняя незаметный танец. Пальцы правой руки отстукивали по песку невнятный ритм, вторивший её шёпоту:

– … Tres, cuatro, cinco, seis…[4]

Кот положил убитую птицу на подол её платья и уселся напротив.

– Снова ты, маленький хитроумный дьявол, – невнятно пробормотала старуха. – Это не моих рук дело!

На губах старухи заиграла улыбка. Кот свернулся было у её худых рук. Потом дважды обошёл вокруг мёртвой птицы, словно очерчивая круг, устроился на груди у женщины и томно потёрся головой о её подбородок. Она погладила кота по спине, по-прежнему не открывая глаз. Кот мурчал.

– Не волнуйся, ждать осталось недолго. Твоя Хозяйка разгуливает неподалёку под личиной Катрины. Она зацепилась шалью за колючки и теперь пытается отцепить её. Теперь, ты только посмотри, заплутала в зарослях чапарали, бедняжка. Настроение у неё не самое лучшее и вряд ли уже исправится.

С вершины соседней сосны раздалось уханье. Ещё одна крошка-сова. Пока ещё живая. Рядом звякнул браслет. В поле зрения оказалась любопытная ворона.

Кот… остановился у кромки тени жёлтой сосны, к стволу которой прислонилась старая индианка. Издалека казалось, что она спит.

– Долго же ты добиралась, Flaquita[5]. Я так долго жду тебя, – сказала индианка, открывая, наконец, глаза.

– Я тоже долго жду тебя, Гуайа. Я жду тебя вот уже целых восемь сотен лет, – отметила Смерть.

– Восемьсот, всего-то? Не больше, ты уверена? Ты любишь преувеличить, чтобы придать себе важности, плутовка! Как позавчера с беднягой Эстебаном! Бедный дурачок наверняка сходил под себя от страха!

– Ты была там? Я тебя не видела и не слышала. Неужели на крыше сидела сова? – поразилась Смерть.

– Нет, это был койот в пустыне. Я держалась в отдалении, чтобы не отвлекать тебя, – объяснила Гуайа. – Этот чёртов осёл заслужил, чтобы ты его немножко помучила. Всю жизнь он приставал к красивым девушкам, что надевали твой костюм на День мёртвых! Ты воздала ему должное!

– Я того же мнения. Этот мир управляется жестокими мелкими идиотами. Надо было предупредить Эстебана, что в мире мёртвых болванам лучше не высовываться.

– Один просвещённый мертвец стоит двух живых, – согласилась Гуайа. – Признаться, я не дождалась занавеса. Ваша пьеса затянулась. Мне кажется, Флакита, ты осталась крайне довольна собой. Я же предпочла бежать по пустыне, воя на луну. Для старухи вроде меня, что с трудом передвигает ноги, это было сущее удовольствие.

– И правильно сделала! Сегодня я играю только для тебя, и через несколько минут удовольствия, о которых ты говоришь, окажутся крайне далёкими.

– Знаю, – призналась старуха, не выказывая каких-либо чувств.

Чёрный кот отошёл от руки старухи, что всё это время гладила его, и беззаботно потёрся о цветастое платье дамы в чёрном. Он дважды или трижды обогнул её, а затем улёгся у ног хозяйки и принялся вылизывать шерсть. Всё это время он не сводил глаз с Гуайи.

– Так ты нарядилась для меня, Флакита? Цветы, шаль… Спасибо, я люблю красные камелии, – отметила Гуайа.

Она открыла глаза. Взгляд старухи оказался чистым, и зрачки вернулись к нормальному размеру.

– Однако я невежлива, прости меня. Мне нечего предложить тебе, я не приготовила даже бокадильо с апельсиновым соком. Но если ты наклонишься, я смогу обнять тебя, – продолжила старуха.

– Я прощаю тебя. Тем более что я не получаю удовольствие от еды. Ты готова? – спросила Смерть.

– Тебя правда интересует мой ответ? – усмехнулась Гуайа.

– Этого требует вежливость.

– Ты задаёшь вопрос, но ответ тебя не интересует. Твои манеры ужасны, Флакита! – подтрунивала над ней старуха.

– Вечно ты смеёшься. Оно и к лучшему! Так гораздо проще, да и я предпочитаю слезам смех, – одобрила дама в чёрном.

– Не пойми меня неправильно, мне страшно. Так я справляюсь со своим ужасом. Я по-прежнему яки, одна из тех, кто говорит правду. Со времён испанского завоевания никто так и не сумел поставить нас на колени. Все наши враги ушли побеждёнными.

– Я никому не враг. На мне нет вины. Я – простое удобство. Расчищаю землю для новичков.

– Какое обобщение! Немного простовато для тебя, Флакита, не находишь?

– Не знаю. Я также никого не сужу. Наша же с тобой связь – единственная в своём роде. Ты – мой друг. Я была рядом с тобой так долго! – ответила дама в чёрном.

– Что за друг предлагает помощь на таких зловещих условиях? – спросила Гуайа.

– Тогда назовёмся союзниками, принцесса!

– Я не принцесса. Мой отец не был королём. Он был знахарем. Шаманом. Колдуном. Выбирай слово, которое больше нравится. Всю жизнь он боролся против людей Рафаэля Каро Кинтеро, наркобарона Соноры, который вот уже сорок лет устанавливает свои законы на нашей земле. Он умер как воин. С песней. Он любил петь.

– Храбрый человек. Я помню его. Необъяснимо наивный для колдуна его мощи.

– Мой отец всему научился у своего отца. А мой дед был настоящим ведуном. Он противостоял революционному правительству 1927 года, тем, кто истреблял мой народ. Он умер с ветром в волосах. Его самым могучим союзником был дух ветра, – продолжила Гуайа.

– Красивый мужчина, крупный, – пошутила дама в чёрном.

– Мой прадед тоже был колдуном. Он сражался против солдат Порфирио Диаса. Его схватили, продали в рабство и сослали на плантации Юкатана. Он умер танцуя.

– И это ты называешь танцем? – иронизировала Смерть.

– Я могу бесконечно перечислять своих предков. Все они обладали тайным знанием. Все передавали знание своим детям. Все предвидели твоё появление задолго до того, как ты являлась им. И ни один из них не попытался сбежать от тебя. Я тоже пойду с тобой. С достоинством, – заключила Гуайа.

– Скоро я узнаю, так ли это, – признала Смерть.

– Не помню, чтобы мне было тяжело родиться. Так почему же умирать сложнее? Это просто переход в другой мир, – осмелела Гуайа.

– А это ты скоро узнаешь, – рассмеялась дама в чёрном.

– Ты забавляешь меня, Флакита. Что-то бубнишь, преувеличиваешь. Но я не Эстебан. Я знаю тебя как свои пять пальцев. Каждый день с момента рождения я засыпаю рядом с тобой. Скоро я покину это тело. И что с того? Оно потеряло силу. И красоту. Я совру, если скажу тебе, будто кто-то по-прежнему оборачивается мне вслед. И, самое главное, я так часто покидала это тело, чтобы позабавиться с чужими! Новый опыт не окажется таким уж новым.

– Зато он окончательный. Ты больше не вернёшься в своё тело, – отметила Смерть.

– К этому несложно привыкнуть. Иметь тело – всего лишь привычка, Флакита. Мне проще обойтись без него, чем без трубки.

– Ничем не могу помочь с трубкой. Что-то ещё? – спросила Смерть.

– Нет. До скорой встречи, костлявая.

– Прощай, Гуайа, так будет точнее. Никто не может победить смерть.

– Ты не так поняла меня. Я не спорю. И пойду за тобой. А пока я ещё побуду здесь. И там, и вот там, – ответила Гуайа, широким жестом охватывая пейзаж.

– Это такой образ?

– Это моя история, – уточнила Гуайа. – Или, по меньшей мере, одна из них. Если у тебя есть ещё минутка, я расскажу.

– Я уверена, что знаю гораздо больше твоих историй, чем ты можешь представить. Но, в конце концов, что-то могло ускользнуть от моего внимания. Я не следила за каждым твоим шагом. Случались у меня и другие заботы. Попробуй удивить меня, Гуайа. А если мне станет скучно – воспользуюсь преимуществами своего положения, чтобы укоротить рассказ.

Гуайа с трудом поднялась и прислонилась к стволу. Она выпрямилась, разгладила платье и перекинула косу через плечо. Чёрный кот зевнул. Пламенная речь перед Смертью не пришлась ему по вкусу. Он решил немного поохотиться и направился в заросли чапарали с показным равнодушием, чтобы выразить своё неодобрение. Не успел он скрыться в кустах, как поспешил обратно, чтобы спрятаться под юбками Смерти. Он обеспокоенно мяукнул. Никто не обратил на него внимания.

– Мне уже исполнилось двадцать лет, и я уже многому успела научиться. У меня были способности, и обучал меня отец, чуждый всякой снисходительности. Он был полон решимости сделать меня, своего единственного ребёнка, первой женщиной-ведуньей в семье. Каждую неделю мы – я и моя трубка – уходили в горы. Я хотела видеть и знать и не хотела оказаться порабощённой видимой стороной мира. Неустанно следовала я путём познания. По воле судьбы моими союзниками стали растения более мягкие и безопасные, чем жестокий цветок датура или поверхностный жабий яд. Воскурение, как ты знаешь, не лишено риска. Послушные растения-помощники же никогда не погружали меня в пучину безумия. Они не несли смертельной угрозы ни в реальном мире, ни в мире духов. Из осторожности по мере обучения я расширяла круг своих защитников. Я уже разговаривала с духами, просила их сопровождать меня, окружать, по-братски охранять от опасностей, с которыми я часто сталкивалась в другой реальности. Сначала я создала связь с духами гор, рек и источников воды. Они ещё не говорили со мной, но уже защищали. Хорошее начало. В то время я была молодой женщиной с неистовой душой и пылким телом, жаждущим любви. Моей самой невероятной любовью стал Педро Амарильо Фуэнтес, чьи пламенная душа и тело ничем не уступали моим. Мы поженились. Мы любили друг друга. Мы были счастливы. Ужасно счастливы. Однако шли годы, а утроба моя оставалась такой же безжизненной, как и твоя. Мой Педро так страдал от этого. Наш союз был истерзан невидимыми когтями, молчаливой пустотой. Я думала, что великие силы могут помочь нам. Я продолжила путь познания с ещё большим огнём в сердце и решимостью. Прошло время. Ты посчитала нужным отнять у меня Педро, жестокая Флакита. Он тяжело заболел гриппом, и я ничего не могла с этим поделать.

– Педро собирался уйти от тебя! Я хотела избавить тебя от этой пытки, – возразила Смерть.

– Ты как всегда великодушна, – съязвила Гуайа.

– Я действовала из чистого прагматизма. Педро был слаб. Ты не закончила обучение. Он мог сбить тебя с пути, – ответила дама в чёрном.

Я уже разговаривала с духами, просила их сопровождать меня, окружать, по-братски охранять от опасностей…

– Педро был моей любовью. Любимый человек не может быть слабым, что бы ты ни думала. Но ты не способна понять.

– К сожалению.

– Позволь мне продолжить. Я и мои союзники обрели достаточно силы. Достаточно, чтобы управлять вспыльчивыми и коварными духами, с которыми я вела дела. Достаточно, чтобы самый страшный из них, дух вод, показал мне проклятие, которое ты когда-то наложила на меня. Да, я была там. Но я не знаю, где и когда. Я видела тебя. Из-за слёз моей странно одетой матери ты подарила мне девять жизней и лишила возможности самой дать жизнь в любой из них. Сначала я упала в обморок, Флакита. Потом принялась проклинать тебя. Дух горы только улыбнулся. Дух реки смеялся. Дух вод хохотал. И тогда я излила им своё сердце, – говорила Гуайа.

В глазах старой индианки сверкнул озорной огонёк. Из-под юбок Смерти вынырнул кот. В его жёлтых глазах пылал страшный огонь. Он трезво оценил расстояние, отделявшее его от Гуайи, и поспешил вернуться к ней на колени. Старуха продолжила гладить кота.

– Скажи, Флакита, цветочек, когда ты накладывала на меня эти чары, была ли рассудительной француженкой? Или англичанкой, подобной храброму Шекспиру?

– Мы были в Баварии, – ответила заинтригованная Смерть.

– Что ж, баварцы столь же невежественны, как печальные французы или бедняжки-англичане. Для народа яки не существует вопроса, быть или не быть, ведь так просто – быть и не быть одновременно.

– Так что с того?

– Тогда я поняла, что делать. Я знала, как перехитрить тебя. Я не стану рассказывать тебе, что существует четыре мира. Мир людей – второй. В нём мы и находимся. И несмотря на помощь духов и силу трав, я так и не смогла зародить жизнь в чреве, которое ты иссушила.

– Моё слово нерушимо, я уже говорила тебе, – сказала дама в чёрном, словно успокаивая саму себя.

– В этом мире – возможно. В обычной реальности – несомненно. В третьем мире, мире цветов – вероятно. Мне никогда не удавалось попасть в него. Что же касается последнего царства, вашего, мира мёртвых, то, признаюсь, мне не хотелось бродить там раньше времени. Да и не хотелось рисковать столкнуться с моим Педро. Кто знает, получаются ли из хороших людей хорошие мертвецы? Есть ещё первый мир – мир животных. Я очень хорошо знаю его. Я провела там много счастливых часов. Ты прокляла моё тело человеческой женщины. Но знаешь ли ты, сколько раз я покидала это тело? Иногда я подолгу оставалась чистым духом, чтобы летать в своё удовольствие.

– Порой я следовала за тобой, – ответила дама в чёрном.

– Чаще всего, покидая это бесплодное тело, я переходила в тела жаждущих койотов, плодовитых сов и ворон. Позавчера, например, когда ты мучила беднягу Эстебана, я, как и говорила, бегала и выла на луну. Но я не рассказала тебе всего. До этого я встретила прекрасного койота. В этом было что-то особенное, потому что я подумала о тебе. Я знала, что снова понесу. Шесть щенков за раз. Шесть детей. Думай что хочешь о своём проклятии. Понятие неудачи или успеха в этой истории неуместно. Но я могу сказать, что, несмотря на твоё проклятие, у меня появились тысячи потомков. Они пернатые и мохнатые. Какая разница, Флакита? Я так часто сама бывала пернатой и мохнатой.

– Порой я следовала за тобой, – ответила дама в чёрном.

Раздался шорох крыльев какой-то птицы. Потом ещё одной. Глухой стук чьих-то лап. И ещё чьих-то. И многих других. Испуганное мяуканье. Дама в чёрном оглянулась. Сотни воронов, сов и койотов молча ждали. Кот явно нервничал. Гуайа ласково успокаивала его.

– Зная, что ты неизбежно придёшь, я встала пораньше. В последний раз закурила трубку. По милости союзника погрузилась в сознание совы. Весь день я летала вокруг нас. Твой верный кот не сумел меня остановить. Взгляни. Я повсюду. Там, здесь и тут. Мои дети повсюду. Они везде. Я позвала тех немногих, кто был рядом, чтобы они подошли и поздоровались с тобой.

С вершины кактуса сагуаро слетела ворона. Она коснулась головы дамы в чёрном и улетела, держа в клюве цветок камелии. Смерть бушевала.

Сова отщипнула нитку из её шали.

Всё было кончено. Закружился дикий, оглушительный вихрь из меха и перьев, в котором, смеясь, утонула дама в чёрном. Когда сыновья и дочери Гуайи ушли, Смерть продолжала хохотать. Безрадостным смехом. Она смеялась над собой.

Она была лишь хрупким скелетом. Грудой костей, едва держащихся вместе. Безыскусным и некрасивым. Ничем не прикрытая Смерть.

Даже в чём-то смешная.

– Вот это – ты, Флакита. Такая, какая ты есть. Без плоти. Без души. Без мечтаний. Пустая. И явно менее гордая собой сейчас, чем когда ты только пришла ко мне. Я боюсь, Флакита. Мне нравился этот мир. Но я покидаю его довольной, потому что моя жизнь была такой насыщенной. Что до тебя? У тебя нет жизни. Старухи умирают, таковы правила игры. А что же ты? Я осмелюсь предложить тебе пожить, Флакита. Хотя бы на один день. Пусть даже с риском исчезнуть навсегда. Плоть непредсказуема, но невероятно прекрасна. Мне жаль тебя. Ты никогда не узнаешь странствий и наслаждений трепещущей плоти, сердца, которое делает всё, что может, кожи, которая увядает. Бедная Флакита. Проклятие, что лежит на тебе, – самое страшное из всех. Я без сожаления оставляю тебя на произвол судьбы: без бабочки, которую ты забираешь, ящерицы, которую ты проклинаешь, совы, которую ты сбиваешь, старухи-индианки, которую ты приканчиваешь. Я оставляю тебя наедине с твоими безрадостными и бессмысленными играми. Я оставляю тебя в твоём небытии и абсолютной пустотой вместо историй. Я их проживала. Девять, говоришь? Тысячу, не меньше. Я страдала и наслаждалась. Я веселилась от души. Как и каждый, кто имел плоть, как каждый, кто умел рисковать жизнью, я остаюсь там, где жила. Я оставила свой след повсюду. И ты ничего не сможешь с этим поделать. Мне нечего добавить. Кроме того, что получила удовольствие, Мадам, – проговорила Гуайа.

Глаза старухи затуманились. Губы расплылись в улыбке. Последний вдох просвистел сквозь щель между зубов, издав слабый, но ясный звук. Это была нота «ля». Там и тогда. Совершенная и чистая.

Поднялся ветер. Он пронёсся сквозь голый скелет в чёрном, проскользнул между рёбрами, прошёлся сквозь глазницы, пробрался между бёдрами и защёлкал мелкими косточками пальцев её ног.

Бесшумно.

Вымышленный мир тем и хорош, что в нём всегда есть место чудесам и магии. В нужный момент появляются волшебные помощники, лес населён удивительными персонажами, из ниоткуда возникают таинственные знаки. Пестрота воплощений главной героини этой книги удивляет и завораживает, – тут и пираты, и непроходимые джунгли с конкистадорами, и китайская принцесса, и лесной народец, и мексиканская Катрина – символ Дня мёртвых. Каждый рассказ, или сказка – отдельное произведение, написанное в самобытной стилистике разными авторами. Каждая сказка – не что иное, как особое символическое изложение реальности, отражающее мировосприятие и философские смыслы отдельного народа.

Почему их девять? Нумерологический символизм представлен во многих национальных культурах, и с цифрой девять связаны весьма интересные нюансы. Во французском языке слово «девять» звучит и пишется так же, как «новый» и происходит от латинского «novus» (греческое «neos», на санскрите «nava», хеттское «newas»), и все они означают одно и то же – «новый». Что же «нового» несут нам девять воплощений главной героини?

В разных культурах цифра девять обладала сакральным смыслом. Это один из древнейших символов, означающих начало и конец, вечность и бесконечность, цикличность жизни, сочетающей созидание и разрушение, жизнь и смерть, – неизменная двойственность перевоплощения. Недаром же новый человек появляется на свет через девять месяцев, а душа покидает тело в конце земного пути на девятый день. В русской культуре присутствует тридевятое царство и тридесятое государство, толкуемые в качестве наименований потустороннего мира, куда отправляются сказочные герои и возвращаются оттуда преображенными. Это аллегория совершенствования, символ начала и конца, прохождение пути, постижение знания. Девятка была священным числом в скандинавской и древнегерманской мифологии и символизирует девять миров мирового древа. В Китае цифра девять отождествляется с вечной жизнью. В мировидении ацтеков в конце жизни человек отправляется в Миктлан, место мёртвых или место вечного отдыха, состоящего из девяти кругов. Так и Гайя, пройдя дарованные ей жизни и в очередной раз возродившись, возвращается к началу, в исходную точку, чтобы встретиться с Госпожой Смертью, которую ей, как и водится в сказках, удалось обвести вокруг пальца.

Хранитель памяти и слуга Госпожи, рассказывающий все истории в книге – Кот. А у котов, как известно, жизней тоже девять. Откуда пошло такое поверье, до сих пор доподлинно неизвестно. Тем не менее, самой распространённой версией считается, что связано это с Древним Египтом и культом богини Бастет, изображавшейся с головой кошки и которая возрождалась девять раз. Считается, что коты – особенные животные, традиционно их причисляли к представителям низшей мифологии, населённой духами природы, не имеющих божественного статуса.

В большинстве культур кот, особенно чёрный, символизирует несчастье, а встреча с ним сулит многие беды (только в Англии всё с точностью наоборот, и встреча с чёрной кошкой принесёт путнику удачу). Рассказчик-кот, в соответствии со своим сверхъестественным предназначением, присутствует в двух мирах сразу, и мудро наблюдает за событиями со стороны, следя за новыми воплощениями Гайи. Подобное воплощение кота-рассказчика, живущего на перекрестье миров, присутствует и в русской мифологии: так, кот-баюн служит верным помощником Бабе-Яге, стражу и проводнику душ, стоящему на границе миров. Кот приносит хозяйке новости из мира живых, но обычно живёт за те самые тридевять земель в тридесятом царстве (т. е. потустороннем мире) или безжизненном мёртвом лесу, где нет ни птиц, ни зверей. Из культуры в культуру он остаётся верным помощником своей Хозяйки, путешествуя между мирами и помогая ей переправлять души людей.

Тема возрождения является главной в этом цикле. Из сказки в сказку героиня переживает испытания, приводящие её к духовному росту. В последней истории она изображена уже способной принимать решения. Так, в первой сказке сделку (аналогичную в чём-то сделке с дьяволом) заключают без согласия Гайи, запуская цикл перевоплощений. Смерть, впрочем, бесстрастна и не склоняет чашу весов ни к добру, ни к злу, лишь отмеряя необходимое для этой души время пребывания на земле. Во второй сказке Га Юань лишь начинает свой путь, пытаясь отделить, где её истинное «я» и где ей навязано «совершенство». Девушка заводит дружбу с Цилинем, китайским аналогом единорога, символом мудрости и чистоты, а в конце погружается в глубины озера – подсознание, в поисках основ своей личности.

Третья сказка метафорически возвращает нас к древним погребальным обычаям, проводимых великаншей, и духовным практикам, с помощью которых она взращивала мудрость дочери. В волшебном лесу – как в пространстве подсознательного – нет времени, и появляется оно только когда девочка обретает свою самостоятельность, когда приходит час уйти от матери.

Дикарка-Гава – шаманка живёт в гармонии с природой, видит духов и приручает «тихую смерть» леса, ягуара. Для неё нет смерти, есть только переход из мира облечённого плотью слабого человека в мир вечных и свободных духов; в этой сказке наша принцесса уже обладает некоторым знанием, и учится быть стражем своего «леса».

Тема обретения свободы, независимости, борьбы, познания мужского в себе развивается в сказке про пиратку Галлу, оказавшуюся в море; в то время как Гойя возвращается к основам женского естества, несущего исцеление, передающего мудрость и принося мир, воплощённых древними богинями-лоа вуду. Седьмая сказка даёт Гилиан возможность перейти на следующий этап – дочь британского лорда обретает дар творения, создаёт собственные литературные миры, пусть даже и покидая мир людей. Она пересекает границу мира фейри, волшебного народца, навсегда отрекаясь от мира людей и уходя в пространство творчества. Завершающим путь, предпоследним уроком, становится жизнь малышки-Гайяны, которая ищет свою Тень, свою силу, принимает своё негативное начало и обретает силу видеть мир таким, какой он есть.

В последнем рассказе, иллюстрирующем мексиканское мировидение, Гайе предстоит одурачить смерть, наложившую на неё заклятие бездетности, и даже выставить её на посмешище. Как известно, мексиканцы широко празднуют День мёртвых, и для них смерть не конец, а начало новой жизни, смерть не вызывает страха и трепета, поэтому мёртвых не оплакивают, а вспоминают, и даже смеются над смертью, а связь с предками, с прошлым, необычайно важна.

В последней сказке мы встречаемся с Катриной, чей образ у автора слился с фигурой смерти. Этот образ придумал художник и иллюстратор Хосе Гаудалупе Посада. Изначально она была задумана для высмеивания мексиканцев, отказывавшихся от индейских корней, чтобы всячески походить на европейцев. А мексиканский художник Диего Ривера позже увековечил её на своей картине «Сон о воскресном дне в парке Аламеда», и нарёк Катриной. Так образ элегантной смерти в роскошной шляпе вскоре стал культовым и прочно вошёл в национальную картину мира мексиканцев.

Элегантное завершение в виде победы жизни над смертью, впрочем, происходит не случайно: все девять сказок показывают одновременно и развитие души принцессы Гайи, и её взросление и обретение мудрости, и, одновременно с тем, разные эпохи и этапы взросления человечества. Цикл жизни и поиск себя извечны, как и то, что люди сочиняют сказки.

Так что путешествие за тридевять земель в тридевятое царство принцессы Гайи – вовсе не печальная участь из-за наложенного заклятия, а удивительное приключение по разным мирам, в конце которого героиня оставляет повелительницу загробного мира с носом.

Авторы комментария:

Режи Лежонк

благодарит CNL

за неоценимую помощь.

Авторы

выражают благодарность

ALCA за поддержку.

Переводчик и издательство

выражают особую благодарность

за помощь в работе над уникальным проектом:

Авдеевой Юлии Викторовне, кандидату социологических наук, клиническому психологу за научные консультации в процессе перевода;

Сиренко Максиму Викторовичу,

коллекционеру-библиофилу, переводчику,

за помощь в редакторской правке;

Журавлёвой Елизавете Вольдемаровне,

кандидату филологических наук,

доценту кафедры романских языков им. В.Г. Гака МПГУ,

переводчику-синхронисту за помощь

в редакторской правке и научные консультации.

Я люблю тебя, любовь моя (исп.).

На самом деле эти слова принадлежат не Аристотелю, а Анархасису, скифу, сыну царя Гнура, жившего во времена Солона в Афинах и встречавшегося с ним. Его причисляют к т. н. «семи мудрецам», особо чтимым древнегреческим философам и политикам VII–VI вв. до н. э. – (Прим. пер.)

«Питер Пэн и Венди», Дж. М. Барри, перевод с английского Нины Демуровой.

Три, четыре, пять, шесть (исп.).

Чит. как «флакита», т. е. «худышка, костлявая» (исп.) – Прим. пер.