Крупнейший представитель русской дореволюционной историографии, автор многотомной «Истории России с древнейших времен» С.М. Соловьёв (1820–1879), как и его младшие коллеги по цеху Д.И. Иловайский и В.О. Ключевский, не был чужд и изучению всеобщей истории. В числе наставников Соловьёва в Московском университете был один из первых русских историков-медиевистов Т.Н. Грановский. В 1842–1844 гг. в качестве гувернера детей графа А.Г. Строганова Соловьёв посетил Германию, Австрию и Францию: в Гейдельбергском университете слушал лекции Ф. Шлоссера, в Берлинском университете – Л. фон Ранке, в Сорбонне Ж. Мишле – ведущих европейских специалистов по истории нового времени.

В 1869 г. С.М. Соловьёв опубликовал первую часть курса лекций по новой истории, охватывающего период от Великих географических открытий XV в. до «Славной революции» 1688–1689 гг. в Англии, впоследствии неоднократно переиздававшегося. При подготовке настоящего издания в соответствии с нормами современного литературного языка была произведена орфографическая правка существительных (властию – властью, счастию – счастью и т. д.), географических названий (Виртемберг – Вюртемберг, Вердюнь – Верден, Могач – Мохач и т. д.), личных имен (Рагоци – Ракоци, Гуттенберг – Гутенберг, Саванарола – Савонарола и т. д.); сохранение авторского написания, отличающегося от современного (Франц Драк – Фрэнсис Дрейк, Гоббес – Гоббс, Смалькальден – Шмалькальден и т. д.), оговорено в примечаниях.

Кандидат исторических наук Д.А. Боровков

Новую историю обыкновенно начинают с открытия Америки. Почему же этому событию приписывается такое важное значение? Мы видим, что в истории сцена деятельности человечества постепенно расширяется: сцена так называемой древней истории – это преимущественно берега Средиземного моря. В так называемой средней истории историческая сцена гораздо обширнее: в истории принимают участие народы Средней, Северной и Восточной Европы; в соответствие южному древнему Средиземному морю важное историческое значение получает новое, северное Средиземное море Европы, т. е. Немецко-Балтийское (ибо эти два соединяющиеся друг с другом моря мы имеем полное право рассматривать как одно северное Средиземное море): на его берегах являются цветущие торговлею ганзейские города, на его берегах – города нидерландские, соперники городов итальянских в промышленной и торговой деятельности. Наконец, новая история начинается с того времени, когда сцена деятельности европейских, т. е. собственно исторических, народов опять сильно расширяется: Западный, Атлантический океан с открытием Америки становится средиземным морем, большою дорогою между Старым и Новым Светом, и, кроме того, открываются новые пути между отдаленными частями Старого Света.

Разумеется, не вдруг европейский человек решился переплыть Атлантический океан. Этому решению предшествовало плавание около западных берегов Африки: честь первых открытий здесь принадлежит жителям Пиренейского полуострова, преимущественно португальцам. Близость Пиренейского полуострова к западным берегам Африки уже достаточно объясняет дело; но были и другие причины, условившие движение народов Пиренейского полуострова для открытия и завоевания неведомых земель. Припомним главное явление из исторической жизни этих народов, припомним постоянную борьбу, которую вело христианское народонаселение Пиренейского полуострова с магометанскими завоевателями, аравитянами. Борьба эта поглощала все остальные интересы жизни, весь народ запечатлелся рыцарским характером; испанцы и португальцы жили в постоянном крестовом походе, религиозный интерес в борьбе с неверными стоял на первом плане. К описываемому времени жители Пиренейского полуострова составили из себя массу военного населения: то был народ рыцарей, дворян, борцов за христианство против неверных. В этом крестовом походе, увенчавшемся к концу XV в. блестящим успехом, развились силы, требовавшие выхода.

Португальцы и испанцы бросились на открытия, но деятельность их в новооткрытых странах была продолжением тех же крестовых походов против неверных. Португальский принц Генрих Мореплаватель считается начальником этого движения; но Генрих руководился не промышленным духом, а желанием распространить христианство; под его руководством сделаны были открытия островов Канарских и Азорских. За этим последовало открытие берегов Верхней и Нижней Гвинеи. Варфоломей Диац[1] открыл мыс Бурный, переименованный в мыс Доброй Надежды (1486); Васко де Гама, обогнув этот мыс, открыл в 1498 году путь в Восточную Индию. Здесь началась борьба, которая может показаться сказочною, потому что горсть европейцев поражала многочисленные полчища азиатцев и утвердилась наконец в Индии. Похождения португальских завоевателей Франциска д’Альмейда и Альбукерка[2] поражают необычайностью подвигов; но здесь, так же как и везде, европейское качество побеждает азиатское количество. Как обыкновенно бывает, сильное движение, которому предается известный народ, великие подвиги, которые он совершает, возбуждают к деятельности художественные таланты; подвиги передаются потомству в художественных произведениях. И португальцы не молча совершили свои подвиги в странах отдаленных: эти подвиги были прославлены Камоенсом в его поэме «Лузиада».

Еще до открытия пути в Восточную Индию, в 1492 году, была открыта Америка. Здесь мы должны остановиться на отношении Европы к Америке и решить вопрос, почему Европа открыла и завоевала Америку, а не обратно?

Европа составляет часть так называемого Старого Света. Что же такое Старый Свет? Какому Новому Свету противополагается он? В чем различие между ними? В том ли только, что Америка стала известна позднее? Но почему Европа открыла Америку и овладела ею, а не Америка овладела Европою? Не даст ли ответ на этот вопрос взгляд на физические условия Старого и Нового Света? Закон развития везде один и тот же: как низшим животным мы называем то, которое лишено многих органов, которое представляет простое сплошное тело, а высшим называем то, которое одарено самыми разнообразными органами, так и те материки, которые представляют больше разнообразия в очертаниях и формах, более противоположностей и особенностей, более содействуют историческому развитию, чем материки, представляющие простую, сплошную массу. Старый Свет именно отличается разнообразием форм, противоположностями, резкими переходами – например, что может быть резче перехода из Монголии в Китай, из Тибета в Индию, из Германии в Италию, – благодаря горным хребтам, разрезывающим Азию и Европу на две части – Северную и Южную.

В Америке нет этих резких переходов, потому что Анды разрезывают Америку на две далеко не равные части, Восточную и Западную, которые находятся под одними широтами, имеют почти одинаковый климат, отличаясь только степенью влажности его. Этой простоте, единству внутреннего строения Америки соответствует однообразие человеческой породы; индейцы Америки, и северные, и южные, имеют один цвет кожи и бросающееся в глаза сходство в чертах лица. Далее: в Старом Свете три материка, расположенные один подле другого, образуют одну сплошную массу, особенно Европа с Азиею, которые можно принимать за один материк. Эта масса представляет самую большую часть суши и во внутренних частях своих наименее доступна влиянию океана, почему Старый Свет есть по преимуществу материковая часть земного шара. В Америке же два материка, Северная и Южная Америка, не сплочены друг с другом в одну широкую массу, но тянутся как длинный остров, всюду открыты влиянию океана и потому представляют преимущественно океаническую часть земного шара. Отсюда климат Нового Света сравнительно с климатом Старого отличается обилием дождя, отсюда множество рек и озер.

В Америке самые огромные реки земного шара, самые огромные озера. Это обилие влаги под лучами тропического солнца развивает в Америке самую роскошную и повсеместную растительность, ибо в Америке нет обширных пустынь Старого Света. Но развитие органической жизни здесь односторонне: богатство мира животного не соответствует роскоши мира растительного, ибо для полного развития животной жизни нужен сухой жар материкового климата. Америка обильна низшими животными: насекомые ее великолепны, пресмыкающиеся многочисленны и громадны, но высшие животные здесь далеко не так развиты, как те же породы в Старом Свете. Америка в эпоху прибытия туда испанцев не имела лошадей, что было одною из причин неуспеха американцев в борьбе с европейскими завоевателями. Наконец, человеческая порода в Америке отличается своею слабостью, вялостью, вследствие чего завоеватели и должны были покупать негров для рабов. Таким образом объясняется нам судьба Старого и Нового Света, их отношения друг к другу.

В Новом Свете преобладает жизнь растительная, в Старом над растительным миром берет перевес мир животный; вместе с тем и человеческая порода разнообразнее и крепче: вместо одной породы, какую видим в Америке, в Старом Свете находим четыре, если не больше, различные породы.

В Америке европейцы нашли большие империи с развитою, по-видимому, цивилизациею. Но мы здесь должны употреблять слово «цивилизация» осторожно; надобно различать цивилизацию европейскую, китайскую, американскую. Говорят об американской цивилизации, толкуют, что Мексика и Перу имели обширные города, прочные постройки; но и бобр мастер строить плотины, и пчела – соты, и муравей занимается удивительным зодчеством в своей куче. При этой внешней цивилизации американской мы не видим ничего духовного, собственно человеческого. Для определения древнеамериканской цивилизации довольно заметить, что в великолепном Мексико[3] тысячи людей погибли на алтарях божества.

Европа открытием Америки обязана генуэзцу Христофору Колумбу. Затруднительность прежних торговых путей в Восточную Азию вследствие утверждения мусульманского варварского владычества на развалинах Византийской империи заставляла сильные и развитые наукою умы в Европе думать о новых путях в богатую Индию. Колумб, не подозревая существования Американского материка, пришел к мысли, что если все плыть на запад по Атлантическому океану, то можно достигнуть берегов Азии. Колумб предложил своим соотечественникам, генуэзцам, снарядить для этого экспедицию, но предложение его было отвергнуто; в Португалии и Англии случилось с ним то же самое; но препятствия не сломили железной воли гениального человека, и Колумб наконец был выслушан при дворе кастильской королевы Изабеллы. Здесь обстоятельства были благоприятны: Гренада, последнее владение мусульман на Пиренейском полуострове, пала пред соединенным оружием испанцев; воодушевление испанцев при этом деле было велико, напряженные силы требовали выхода, государственным людям Испании нравились широкие планы, и предложение генуэзца было принято. В августе 1492 года три испанских корабля под начальством Колумба поплыли в неведомую даль по Западному океану.

Чем далее экспедиция удалялась от берегов Европы, тем более страх овладевал плавателями, ропот усиливался; смерть уже грозила Колумбу от рук бунтующих матросов, когда увидали наконец землю: то был один из Антильских островов – Гуанагани, переименованный в Сан-Сальвадор. Роскошная природа поразила европейцев и вселила надежду на открытие новых земель, где они могли найти драгоценные металлы; сопротивления нельзя было опасаться, потому что жители новооткрытых земель были совершенные дети пред испанцами. Колумб, уверенный, что открыл путь в Азию, назвал найденные острова Индией, отсюда и название коренных жителей Америки индейцами.

Еще три путешествия совершил Колумб в Америку и даже открыл самый ее материк, который, однако, назван не его именем, а именем первого описавшего эту новую часть света флорентийца Америго Веспуччи. Судьба Колумба была печальна: когда была получена весть в Европе об открытии новых богатых земель, то туда бросилась толпа, состоящая из всякого сброда, бросилась с целью быстрого обогащения не посредством промышленного труда (ибо испанский народ не был народом промышленным), но посредством оружия. Вдали от отечества, от власти эти люди разнуздались и позволяли себе варварские поступки с туземцами. Колумб, сделанный великим адмиралом и вице-королем открытых им земель, хотел строгостью сдержать грабителей и, разумеется, навлек на себя сильное неудовольствие, тем более что на него смотрели как на пришельца, иностранца, не имеющего права повелевать испанцами. Колумб был оклеветан и в оковах привезен в Испанию: здесь оковы были сняты, но Колумб не получил уже прежнего своего значения.

Печальный конец Колумба не имел влияния на ход начатого им дела: испанцы открыли южную часть Северной Америки, где была сильная Мексиканская империя. Здесь племя победителей, ацтеков, властвовало над покоренными племенами; рознь и враждебность между частями народонаселения благоприятствовали испанцам, и к завоеванию Мексики в 1519 году приступил Фердинанд Кортес[4]. Человек образованный, искусный полководец и администратор, Кортес выходил из ряда обыкновенных искателей приключений. С 700 человек он покорил Мексико, овладел императором Монтесумою и начал распоряжаться в империи. Ацтеки, однако, восстали и своею многочисленностью грозили задавить испанцев; Кортес должен был выйти из Мексико и, только поднявши покоренное племя против господствующего в течение двух лет, завладел снова всею империею. Здесь Кортес уничтожил человеческие жертвоприношения; но только что приступил к устройству завоеванного края, как был отозван в Испанию, потому что его заподозрили там в стремлении к самостоятельности.

С меньшими усилиями было покорено золотое царство инков – Перу, сюда явились испанцы под начальством Пизарро[5] и Альмагро (1529), людей, далеко уступавших в способностях Кортесу, притом же людей грубых и жадных. После легкого завоевания Перу здесь произошла ссора между завоевателями: Пизарро убил Альмагро, но потом сам был убит сыном последнего; наконец испанскому правлению удалось восстановить порядок. Одновременно с распространением испанских владений в Америке португальцы открыли Бразилию и утвердились в ней.

Таким образом два народа Пиренейского полуострова поделили между собою Новый Свет. Здесь покоренные туземцы начали быстро исчезать, потому что завоеватели начали их употреблять в работы на плантациях и в рудниках. Слабые американцы не выдерживали работ и гибли; они привыкли вести праздную жизнь, условливаемую богатством природы, и труд им был неизвестен. Завоеватели жаждали богатств и не обращали на это внимания; тщетно доминиканские миссионеры восставали против подобного варварства; наконец один из них, Лас-Казас (умер в 1566 году), чтобы спасти туземцев от истребления, предложил вывозить негров из Африки, и таким образом начался этот знаменитый торг черными невольниками, который только в недавнее время уничтожен по международному закону и жестоко преследуется.

Следствием открытия Америки и морского пути в Восточную Индию было то, что Атлантический океан сделался средиземным морем, большою историческою дорогою; деятельность европейских народов увеличилась, найдя себе обширное поприще; горизонт европейского человека расширился, и вопрос о колониях сделался одним из важнейших вопросов европейской политики. Европейские государства, после того как они сложились в начале средней истории, вообще не расширялись одно на счет другого, и войны не имели завоевательного характера; народы обыкновенно сохраняли каждый свою территорию; но со второй половины XV века завоевания стали производиться за океаном; туда Европа стала сбывать свои лишние силы, и там возник новый мир – Новая Европа, начавшая оказывать влияние и на метрополию.

Завоевания европейцев в Азии, Африке и Америке, совершавшиеся с такими ничтожными средствами, не могли бы идти так успешно без одного изобретения, давшего преимущество европейцам: мы говорим о изобретении пороха или, лучше сказать, о его приложении. Говорят, что в Европе указал на порох немецкий монах Бертольд Шварц в половине XIV века. Приложение пороха произвело переворот в военном деле: закованное в латы рыцарское ополчение должно было уступить первенство пехоте; старинные зубчатые стены и башни рыцарских замков и средневековых городов оказались несостоятельными против пушек, и понадобились укрепления иного рода.

Другое изобретение, приготовившее новую историю, – это книгопечатание. До изобретения книгопечатания, вследствие трудности добывать книги, наука и мысль должны были ограничиваться тесными кружками. Частному человеку невозможно было заводить библиотеку; это было доступно только обществам, именно монастырям, которые по своему богатству могли доставать рукописи, а члены их по своему приготовлению и досугу могли заниматься ими. Как были дороги книги, доказательством служит то, что в библиотеках рукописи приковывались цепями к стенам для того, чтобы их невозможно было похитить. Книгопечатание произвело громадный переворот: оно, так сказать, демократизировало науку, давши ей возможность распространяться свободно по целой массе; новые силы были приобретены для науки.

Говоря об открытии новых земель и путей, мы видели, как вследствие этого события расширился горизонт европейского человека, но чтобы пользоваться открытиями, жить этою новою, усиленною жизнью, нужно знать все, что делается в расширенной сфере. Древние мудрецы, чтобы научиться, приобресть мудрость, считали необходимым путешествие. Путешествие считается и теперь важным средством для научения; но нельзя же целый век путешествовать. Благодаря книгопечатанию мы, оставаясь на одном месте и читая обо всем, что делалось и делается на свете, живем общею жизнью с целым человечеством; положение нового человека, можно сказать, божественное в сравнении с положением человека древнего: новый человек сравнительно с древним вездесущ, всеведущ, во сколько эти слова могут быть употребляемы, говоря об ограниченном существе. До книгопечатания и люди, стоявшие на верху общества, не знали хорошо обстоятельств дела, случившегося вдали от них; а люди из массы народной узнавали о чем-нибудь, только разве встретившись с путешественником, и то узнавали о деле, давно прошедшем.

Книгопечатание, изобретенное немцем из Майнца, Иоанном Гутенбергом в 1440 году, явилось в то самое время, когда умы пробудились и просвещение стало сильно распространяться: то была знаменитая эпоха Возрождения наук. В этом Возрождении главную роль играет Италия. Италия в средние века не могла достигнуть политического единства; она представляла страну самостоятельных городов; свободное сельское народонаселение исчезло и земледелие упало в эпоху падения Римской империи, когда богачи, скупив мелкие земельные участки у бедных, превратили свои огромные владения в пастбища, где пастух был раб, привезенный из чужой страны. В таком положении застали Италию варвары, сменявшие друг друга; в это печальное время варварских нашествий в одних городах можно было найти некоторую безопасность. Варвары могли бы дать политическое единство Италии, если бы в ней образовался политический центр, к которому тянули все остальные ее части. Но варварам мешало постоянно папство. Папы, усилившись в городе Риме и около него, стремились к тому, чтобы обессиливать варваров, противопоставляя одних другим: так они успели посредством франков разрушить королевство Лангобардское. Папская область, разрезывая Италию на Северную и Южную, мешает до сих пор единству страны.

Непосредственное наследие древней цивилизации, полуостровное положение Италии на Средиземном море, близость торговых путей в богатые страны Востока, стечение путешественников к Риму, столице западного христианского мира, крестовые походы повели к процветанию отдельных самостоятельных городовых общин или республик. Во сколько торговое и мореплавательное движения способствуют быстрейшему развитию народов, во столько итальянцы опередили другие европейские народы. В то время, когда в остальной Европе сила и богатство основывались на недвижимой собственности, на землевладении, в городах Италии появилась новая сила, начавшая играть важную роль в истории человечества: то были деньги, богатство движимое. Купцы, банкиры становятся здесь денежными государями, к которым обращаются другие государи, владельцы земель.

К концу средних веков Италия представляла удивительное зрелище: страна раздроблена, владельцы, города ведут ожесточенную борьбу друг с другом, но тяжесть этой борьбы падает преимущественно на сельское народонаселение, а города процветают все более и более. Ожесточенная борьба происходит и в самых городах, где одна политическая партия враждует с другою; когда одна торжествует, то изгоняет партию противную; побежденные уходят из родного города, унося с собою деньги, и способствуют богатству и процветанию того города, где селятся. Все ведет к господству денег, движимого богатства над недвижимым. При таком господстве движимого богатства в Италии банкиры становятся владетелями целых областей; до сих пор главную силу составляло оружие; только вожди завоевателей основывали государства, становились родоначальниками династий, но в Италии богатые купцы, банкиры Медичи становятся государями Флоренции, входят в родственные связи с древнейшими династиями, сажают из среды себя пап на римский престол.

Накопление богатств, роскошь, отсюда проистекшая, вместе с роскошью природы и остатками чудес древней цивилизации, расширение умственного горизонта вследствие торгового движения, торговая деятельность, стечение иностранцев к Риму, значение этого Рима для всей Западной Европы и проистекающая отсюда обширная деятельность римского правительства – все это вместе сделало итальянцев наиболее развитым, передовым народом в Европе.

Почва была приготовлена, и посев не замедлил. После падения Византии ученые-греки переселились в ближайшую Италию, где нашли приют, покровительство и помощь у владельцев и богачей, которые были на столько развиты умственно, что могли понимать силу и прелесть знания. Последовало сильное умственное движение, направленное к изучению древних авторов. Начали составляться греческие и латинские грамматики и лексиконы, стали переводить древних авторов. Вскрылись произведения мудрецов Греции с различием направлений, школ, и это различие повело к партиям между учеными-итальянцами: одни стали за Платона, другие – за Аристотеля. Близкое знакомство с изящными произведениями древнего слова сделало смешною средневековую, варварскую монашескую латынь, и ученые итальянцы, а за ними и ученые других народов начали стараться говорить и писать изящною латынью Цицерона. Тут-то изобретение Гутенберга пришлось как нельзя кстати, и явились изящные издания древних венецианского типографщика Альда Мануция.

Но, как обыкновенно бывает в подобных случаях, итальянцы не могли устоять пред вскрывшимся древним миром, пред богатством и силою его мыслей, пред изяществом его форм, поддались ему, увлеклись и впали в крайность. Начали считать хорошим, достойным подражания только новооткрытое древнее; все средневековое начали считать дурным, от которого следует отделаться. Но древний мир имел свою религию, столь противоположную религии нового мира. Если в древнем мире было все так прекрасно, то прекрасна была и его религия: зачем же она была заменена новою? Нашлись такие слабые люди, которые увлеклись до того, что отверглись Христа и начали поклоняться божествам древности; у других дело не дошло до такой смешной крайности, но христианские верования были сильно поколеблены подчинением древнему нехристианскому миру, подчинением древней философии. Этому ослаблению христианских верований в Италии способствовали еще другие обстоятельства, а именно страшный упадок нравственности, преимущественно произведенный недостойным поведением римского духовенства, равнодушного к религии при исключительном преследовании мирских целей. Чем ближе к Риму, тем сильнее было вредное впечатление, производимое безнравственностью римского духовенства, тем сильнее было это впечатление, чем образованнее, развитее были итальянцы сравнительно с другими народами католическими.

Папство своими мирскими стремлениями превратило религию в средство добывания материальных сил. Церковный государь собирал подати со всей Западной Европы и жил на чужие грехи, на грехи чужих народов. Богатство высшего духовенства вело к роскоши и чувственности; привычка смотреть на религию как на средство вела к ослаблению религиозных убеждений, и тут-то является мода на изучение древности, древних писателей. Высшее духовенство предается страсти к этому изучению, предается умствованному наслаждению, умственной роскоши, что окончательно подрывает христианские религиозные убеждения. Итальянский прелат, начитавшийся древних языческих писателей, считает своею привилегиею не верить в христианские догмы, которые предоставляет слепой, необразованной массе, а сам между тем живет на счет веры этой массы; но что может быть безнравственнее того явления, когда проповедник сам не верит тому, что проповедует, и делает таким образом из всего своего существа обман, ложь.

Ослаблению нравственности в Италии способствовало еще и то обстоятельство, что в ней происходила постоянная борьба партий, постоянная усобица и смута. При богатстве, обилии денег борьба эта ведется посредством наемников (кондотьери), которые проливают кровь свою за всякого, кто дает деньги; эта продажа жизни за чужие интересы не могла содействовать укреплению нравственности в продавцах; не могла содействовать к тому же и в покупателях, уничтожая стремление жертвовать жизнью за высшие интересы. За деньги можно все купить, и прежде всего можно купить в Риме царство небесное!

Междоусобная борьба есть самая злая борьба, в которой противники не щадят друг друга; так и в Италии победители не щадили побежденных: отсюда привычка к насилию, к крови, привычка ни во что ставить жизнь человека. Богатые умственным развитием, но слабые разделением, итальянцы постоянно подвергались нашествию чуждых народов, споривших за обладание их прекрасною и богатою страною; в сознании своей слабости, преклоняясь пред этими завоевателями, итальянцы ненавидели их и презирали как варваров, считали против них все средства позволенными, прибегали обыкновенно к хитрости, коварству, орудиям слабого в борьбе против сильных; но употребление таких орудий действует разрушительно на нравственность.

При таких-то условиях итальянской жизни произошло возрождение наук посредством знакомства с древним миром. Лучшие люди эпохи Возрождения были крайне недовольны этими условиями, и недовольство настоящим, вытекшим из условий средневековой жизни, заставляло еще более обращаться к древнему миру и вздыхать по нем, в нем искать условий счастья для государств и народов.

Изложенное состояние Италии в эпоху Возрождения всего лучше отражается в сочинениях знаменитого флорентинца Макиавелли (умер в 1527 году). Сочинения эти: 1) Рассуждения о Тите Ливии; 2) История Флоренции; 3) Государь. В первом сочинении высказано самым блестящим образом убеждение тогдашних итальянских ученых, рабствовавших древнему миру: устройство Римской республики является наилучшим. Макиавелли упрекает папство в том, что оно развратом подкопало христианство, отняло у него политическое значение, и христианство поэтому не имеет такого благодетельного влияния на гражданскую деятельность, как язычество. Таким образом, и в религиозном отношении, хотя с оговоркой, Макиавелли отдает преимущество древнему миру. В «Государе» Макиавелли начертывает правила, каким должен следовать человек, желающий достигнуть верховной власти. Здесь высказались господствовавшие тогда в Италии взгляды, что все средства позволены для достижения известной цели, что политика не имеет ничего общего с нравственностью.

Но в то время, когда итальянские ученые во имя начал древнего мира протестовали против печального состояния своего отечества, позабывая, что эти начала не спасли древнего мира, позабывая, что мир был возрожден не Аристотелем и Платоном, не Цицероном и Горацием, – в то время была сделана попытка восстановить нравственные силы итальянского народа во имя религии нового мира. Вдохновенный проповедник Савонарола, как древний пророк, обратился к флорентийскому народу с проповедью покаяния и исправления. Проповедь произвела могущественное действие на народ, и Савонарола явился во главе общины, готовой начать новую, возрожденную жизнь. Но все, что было сильно, что имело в руках власть и богатство, восстало против Савонаролы; восстало духовенство, пороки которого он обличал, восстал папа Александр VI (из фамилии Борджиа), чудовище разврата. Папа объявил Савонаролу еретиком, вследствие чего все от него отступились, и Савонарола погиб как еретик.

Попытка произвести нравственное возрождение итальянского народа религиозными средствами не удалась; римское духовенство осталось глухо к призыву очищения, которое одно могло поддержать его значение и власть; римское духовенство убило пророка и продолжало вести языческую жизнь, окруженное прелестями искусства и языческого знания, не подозревая, что это самое знание поднимет против него страшную бурю с Севера.

Возрождение науки не могло ограничиться Италиею. Вся Европа жила общею жизнью; что делалось у одного народа, то не могло оставаться надолго чуждым другому; притом же Италия, где началось Возрождение, была местом свидания для всех западноевропейских народов, и новая жизнь легко разнеслась повсюду. С самого начала Италия находилась в тесной связи с Германиею; король Германии был вместе и император римский, и, начиная с Оттонов, немцы подвергались умственному влиянию итальянцев. Немцы сталкивались в Италии с французами, которые также не спускали глаз с красавицы страны и являлись по призыву пап, когда последним становилось нужно французским влиянием уравновешивать немецкое. Испанцы также явились наперебой и овладели южною частью Италии. И другие народы были хорошо знакомы с Италиею благодаря тому, что здесь была столица католицизма: одни из религиозного усердия, другие по необходимости должны были посещать ее.

Новая научная жизнь, развившаяся в Италии, скоро проникла в Германию. И здесь лучшие умы с жадностью бросились на изучение древности. Университеты начали размножаться, появились ученые общества, члены которых находились в постоянном общении с Италиею. При этом возбуждении умов сейчас же было обращено внимание на отношения религиозные, церковные. Это произошло, во-первых, потому, что в Германии вовсе не было того равнодушия в делах веры, какое мы видим в Италии; во-вторых, в Германии давно уже были недовольны поведением римского духовенства; это неудовольствие было тем сильнее, что здесь оскорблялось национальное чувство. Немцы видели вопиющие злоупотребления власти, и власти чуждой, пребывающей в чужой стране, среди чужого народа; вопрос о церковных преобразованиях был давно поднят в Германии, следствием чего были соборы Констанцский, Базельский; почва была приготовлена; вопрос об отношениях папской власти к национальной Церкви стоял на очереди, и понятно, что умы, возбужденные наукою, прежде всего обратились к нему.

В начале истории западноевропейских христианских народов католицизм имел то значение, что охранял единство Западной Европы внешним, видимым единством Церкви. Папа в этом отношении был хороший опекун народов Западной Европы во время их младенчества. Но народы стали вырастать, опекун становился все более и более ненужным, основания общей жизни, общей деятельности европейских народов были упрочены; народы стали стремиться к развитию своих национальностей, а тут помеха: старый опекун, папа, латинскою обеднею, латинскою Библиею, которую запрещает переводить на языки народные, задерживает национальное развитие; сюда присоединяются злоупотребления, какие позволяла себе Римская Церковь в своих отношениях к народам, уже возмужалым, тогда как нравственный авторитет крайне ослабел и римское иго стало невыносимо. Лучшие люди и из духовенства сознавали, что нельзя оставаться при таких отношениях Церкви к государствам и народам, и требовали соборов, власть которых долженствовала быть выше власти папской. Папа не хотел уступить ничего из прежнего своего значения и отверг мирную реформу; таким образом, правильное и спокойное движение было остановлено и тем самым приготовлено было движение неправильное, порывистое, судорожное, приготовлена была церковная революция, известная под именем Реформации. Любопытно видеть, как на ход Реформации имели влияние народные отношения к Риму. Нам известно, что первое сильное, народное восстание против папства, против латинской Церкви произошло у чехов во имя славянской народности (гуситское движение). Потом Реформация явилась на германской почве, и западноевропейский мир разделился на две группы народов: германские народы оторвались от Римской Церкви, свергая при этом чуженародное иго, иго чуждого государя, папы; романские народы остались за Римом: в испанце, французе, итальянце латинская Церковь, латинское богослужение не возбуждали отвращения, ибо государства их основались на римской почве, язык латинский был им язык родной.

Духовенство в средние века приобрело важное значение не вследствие одного господства религиозного чувства, но и вследствие того, что оно преимущественно владело образованностью, заправляло литературным движением, представляло силу пера в противоположность силе меча. Теперь при усиленном умственном движении удержало ли католическое духовенство за собою первое место, овладело ли новою силою, наукою, осталось ли значение ученого неразрывно соединенным с значением духовного лица? Нет, духовенство пренебрегло новою силою, передало ее мирским людям и дорого поплатилось за это. Значение ученого отделилось от значения духовного лица, вследствие чего явились для народа два рода учителей, два рода авторитетов и вступили в борьбу друг с другом; при этом католическое духовенство проиграло свое дело, отдавши в руки противникам могущество знания, оставляя без внимания потребности времени, стараясь во что бы то ни стало удержать старину, удержать право на все свои старые вопиющие злоупотребления. Борьба между католическим духовенством и светскими учеными, проложившая путь Реформации, известна под именем борьбы между обскурантами и гуманистами.

Между германскими учеными эпохи Возрождения знаменит был Иоганн Рейхлин (родился в 1455 году, умер в 1522 году), знаток латинского, греческого и еврейского языков, составитель латинского лексикона, имевший в 27 лет 23 издания греческой грамматики, учебника гражданского права, всемирной истории, занимавший в Штутгарте важное место судьи Швабского Союза. В 1509 году крещеный жид Пфефферкрон обратился к императору Максимилиану с просьбою о насильственном обращении евреев в христианство. Кельнские доминиканцы поддерживали его и требовали у императора распоряжения, чтобы преданы были сожжению еврейские книги, заключающие хулы на христианство. Какие это книги? Решение вопроса было передано Рейхлину как знатоку еврейского языка; тот не нашел ни одной книги, достойной сожжения, и окончил свое донесение замечанием, что надобно во всех университетах 10 лет учить еврейскому языку, и тогда только получится возможность опровергать евреев и обращать их в христианство. За это доминиканцы выпустили против Рейхлина ругательное сочинение. Рейхлин отвечал, завязался сильный спор, который перенесен был на ученый суд Парижского университета; университет осудил ответ Рейхлина доминиканцам, и книга его была сожжена в Париже и некоторых городах Германии.

Рейхлин, поддерживаемый императором, курфюрстом Саксонским, герцогом Баварским, маркграфом Баденским, одним кардиналом, 5 епископами, 13 аббатами и 53 имперскими городами, апеллировал к папе, а между тем монахи объявили греческий язык матерью всех ересей, изучение же еврейского языка – признаком наклонности к обращению в жидовство. Папа выдал приказ остановить спор. Спор прекратился; но разжженные им страсти не могли успокоиться, движения, им произведенного, не могло остановить никакое папское приказание; два враждебные лагеря ясно обозначились; люди живые и даровитые, ставшие в ряды гуманистов, начали преследовать своих противников страшным оружием – насмешкою. Явилось сочинение под названием «Письма темных людей (обскурантов)», в котором были осмеяны глупость, наглость, невежество и безнравственность монахов; авторы писем отлично подделались под образ мыслей и под средневековую варварскую латынь монахов.

Удар был тем сильнее, что осмеянные монахи не поняли сначала, в чем дело, и сочли письма, написанными в свою пользу. Насмешка достигала своей цели, приучая общество к отрицательному направлению, приучая легко относиться к самому важному делу, ибо с подрывом авторитета монахов нечувствительно подрывался и авторитет Церкви; всякому сколько-нибудь образованному человеку стало стыдно подчиняться людям осмеянным, опозоренным. Для предупреждения беды католической Церкви надобно было немедленно приступить к преобразованиям, потребовать от своих слуг очищения умственного и нравственного, но она этого не сделала.

Люди, особенно ратовавшие в рядах гуманистов, были:

1) Эразм Роттердамский (1467–1536). Претерпенные в молодости неприятности от людей, желавших, чтобы Эразм сделался монахом, содействовали тому, что он стал одним из непримиримых врагов монашества. Эразм приобрел громадную репутацию своими знаниями и талантами; он разъезжал по всей Европе, но преимущественно жил в Базеле, и жил своего рода царем; со всех сторон приезжали к нему посетители, присылались подарки, приглашения, государи вели с ним переписку. Это положение Эразма всего лучше показывает, какую силу приобрело тогда знание. Какие же были труды Эразма Роттердамского? Он написал сочинение по духу времени; сочинение носило название «Похвала глупости» и осмеивало глупость людей всех состояний, особенно же духовных и монахов; важно было для нового религиозного движения Эразмово издание Нового Завета в греческом подлиннике с латинским переводом; кроме того, он издал много древних писателей; большую славу между современниками доставило ему сочинение, носившее название «Аdagiа» (пословицы), собрание разнородных рассуждений по поводу изречений древних писателей.

2) Ульрих фон Гуттен (1488–1523), застрельщик революции, человек, для которого борьба была наслаждением, не средством для достижения цели, но самоцелью. Чуть где движение, волнение – Гуттен тут, и волнение усиливается; появится сатира, Гуттен напишет другую, еще язвительнее. Гуттен происходил из обедневшей рыцарской фамилии; он не стал, подобно многим своим собратьям, бесплодно сетовать на новые порядки, враждебные рыцарству, усиление власти князей и городов; Гуттен сознавал, что время рыцарства прошло безвозвратно, сознавал, что человеку с его талантом надобно учиться и добывать себе значение не мечом, а пером. Он рассорился с отцом, который назначал его к духовному званию. Без средств к жизни он должен был блуждать по свету; очутился в Италии, где приобрел себе репутацию легкими сочинениями на латинском языке; возвратившись в Германию, написал ряд речей, направленных против герцога Ульриха Вюртембергского, отличавшегося своим деспотизмом, и принял деятельное участие в сочинении «Писем темных людей».

Светские люди, бежавшие от монастыря, уготовали путь Реформации, и реформатор явился – из монастыря.

Мартин Лютер родился в Саксонии, в Эйслебене, в 1483 году; отец его был рудокоп, человек бедный, и нужда, всякого рода лишения встретили Лютера при появлении на свет; к этому присоединялся еще суровый нрав отца и матери, которые жестоко наказывали его за всякую малость; в школе – те же розги. С Лютером случилось не то, что с Эразмом и Гуттеном; отец назначал его в юристы, а он сам, по внутреннему, как казалось, влечению для спасения души пошел в монахи (Августинского ордена). В монастыре Лютер не мог помириться с тою жизнью, какую обыкновенно вели тогда монахи, потому что у него было много духовных интересов; но он не мог вести и той жизни, какую вели древние, настоящие монахи: он не был достаточно духовен для этого, плоть и кровь требовали своих прав. Сначала произошла тяжелая борьба вследствие ясно сознаваемых обязанностей и недостаточности средств для их выполнения; борьба кончилась убеждением, что человек спасается не добрыми своими делами, но верою в милосердие Божие и заслуги Христовы.

В 1508 году Лютер был назначен профессором богословия в Виттенбергский университет, недавно основанный саксонским курфюрстом Фридрихом Мудрым. С началом Лютерова курса число студентов в Виттенберге стало сильно возрастать: в первые годы оно увеличилось от 200 до 800, а потом простиралось до нескольких тысяч, потому что богословие было тогда главным предметом. Здесь-то, в Виттенберге, через десять лет профессорской деятельности, доставившей Лютеру большую известность, начал он борьбу свою с Римом. Борьба началась по поводу продажи индульгенций, или письменных папских отпущений грехов, к которой прибегнул папа Лев X, знаменитый покровитель искусств, нуждавшийся в деньгах для постройки церкви святого Петра в Риме.

Продажа индульгенций была со стороны римского двора поступком в высшей степени неблагоразумным: в то время, когда вследствие указанных движений все вопияло против папских злоупотреблений, когда привыкли смеяться над поведением духовенства, когда народы стали сильно тяготиться игом, наложенным на них Римскою Церковью, тяготиться податями, собираемыми с них папою, этим уже чуждым итальянским государем в их глазах, – в это время, когда малая искра могла произвести пожар, вдруг новый побор со стороны Рима, побор самый неприличный в глазах образованных людей и производившийся самым неприличным образом. Монахи действовали по правилу казначея при папе Иннокентии VIII, говорившего: «Бог не хочет смерти грешника, но да платит деньги и жив будет!» Монахи продавали индульгенции как товар по таксе: каждый грех оценен был известною суммою денег; монахи цинически зазывали толпу в свои лавочки, кричали: «Заплатите деньги, и вы безгрешны!» или «Деньги скачут в мешок, а душа – в рай».

В 1517 году в окрестностях Виттенберга открыл лавочку с индульгенциями доминиканский монах Тетцель. Лютеру больше, чем кому-либо, были противны индульгенции, потому что они противоречили основному его положению. Римские богословы объясняли индульгенции так: святые своими заслугами скопили сокровище, которого достаточно не только для их спасения, но и для спасения многих других, и этот излишек оставили в наследие Церкви; папа как глава ее имеет право распоряжаться им, уделять его грешникам, у которых недостает собственных заслуг для спасения. Но Лютер, как мы видели, утверждал, что человек не может спастись своими добрыми делами, не только что излишком их очищать грехи других. Лютер в своих проповедях стал вооружаться против продажи индульгенций. Тетцель, узнавши об этом, начал браниться, называть Лютера архиеретиком. Лютер вызвал его по тогдашнему обыкновению на ученый поединок: осенью 1517 года на дверях замковой церкви в Виттенберге явилось 95 положений (тезисов) против индульгенций, причем Лютер объявлял готовность свою защищать эти положения против каждого.

Искра была брошена в порох: вследствие приготовленности общества к борьбе против Рима, вследствие напряженного состояния умов, требовавших выхода из тяжкого, нерешительного положения между старым и новым, спор между двумя монахами стал делом общегерманским, общеевропейским. Одни стали за Рим, другие за Лютера, и легко было предвидеть, что победа останется за последними, ибо на их стороне были таланты, образованность и горячее убеждение. Лютер, который в это время, по собственному признанию, готов был предать смерти всякого, кто бы явился ослушником папы, Лютер невольно вступил на путь реформы, возражая своим противникам, что в их защите индульгенций нет ничего из Священного Писания, ничего из соборных решений; таким образом уже была высказана мысль, что позднейшие постановления Римской Церкви, пап не имеют значения.

В Риме поняли, что нельзя смотреть равнодушно на споры немецких монахов, и Лютер получил приказание явиться к суду в Рим в течение двух месяцев. Но уже прошло то время, когда папские приказания исполнялись немедленно и беспрекословно; император пишет папе, что если соблазнительная продажа индульгенций не будет прекращена, то многие князья и города встанут за Лютера; саксонский курфюрст пишет, что дело Лютера надобно исследовать в Германии чрез немецких епископов, против единства Римской Церкви становится национальная Германская Церковь! И папа уступает – сознание своей слабости и силы новых начал! Кардиналу Каетану, отправлявшемуся в Германию на Аугсбургский сейм, было поручено вести Лютерово дело как можно тише, поговорить ласково с монахом и убедить его оставить борьбу. Свидание произошло в Аугсбурге (1518). Кардинал сначала уговаривал Лютера, чтобы отрекся от своих мнений, потом грозил, наконец стал кричать на монаха, повелительно требуя отречения. Лютер был один из тех людей, которые не любят, чтобы на них делали окрики. «Видя, что кардинал горячится и кричит, и я стал кричать», – рассказывал сам Лютер. «Я едва мог смотреть этому человеку в глаза: такой светился из них дьявольский огонь», – говорил Каетан. Дело не могло кончиться мирно, когда простой монах позволил себе кричать против кардинала. Друзья Лютера поспешили выпроводить его тайком из Аугсбурга.

Попробовали другое средство: летом 1519 года в Лейпциге при огромном стечении народа три недели спорили Лютер и двое приятелей его, Карлштадт и Меланхтон, против ингольштадского профессора Эка. Последний спросил Лютера, как он думает: Констанцский собор справедливо или несправедливо осудил Гуса и его учение? Лютер немного подумал и сказал: «Я думаю, что собор осудил положения Гуса, которые были совершенно христианские и евангелические». В собрании обнаружилось сильное волнение, и Эк сказал: «В таком случае, почтенный отец, да будете мне как язычник и мытарь». В 1520 году Эк выхлопотал в Риме буллу, отлучавшую Лютера от Церкви и предававшую сочинения его сожжению, если он в два месяца не отречется от своих заблуждений. Видя себе сильную поддержку, Лютер не испугался и решился покончить с папою; он написал два сочинения, призывавшие немцев к свержению папского ига: 1) К христианскому дворянству немецкого народа, 2) О вавилонском пленении и христианской свободе.

Страстный, увлекающийся, раздраженный борьбою на жизнь и на смерть, Лютер шел все дальше и дальше: после законного требования уничтожения светской власти папы, требования самостоятельности национальных церквей, требования брака для духовенства, приобщения под обоими видами (телом и кровию Христовыми) Лютер высказывает сомнения относительно таинства пресуществления, вооружается против седмеричного числа таинств; вооружаясь против наростов, образовавшихся в Западной латинской Церкви, он стал касаться верований Церкви Вселенской, – и по какому праву? Вселенская Церковь утверждает свои верования на вселенских соборах путем единственно законным, а реформатор общему соглашению противопоставил личное мнение, личный произвол, что вело вместо очищения Церкви к революции, к анархии; вместо необходимости преобразований в Западной Церкви, вместо восстановления соединения с Церковью Вселенскою явилось лютеранство, за которым последует кальвинизм, социнианизм и другие разные толки.

Люди, рвавшиеся на свободу из папских оков, с восторгом приветствовали выходки Лютера против Рима, Гуттен подливал масло в огонь своими сатирами. В конце 1520 года Лютер, сопровождаемый студентами, вышел за ворота Виттенберга и сжег отлучавшую его от Церкви папскую буллу вместе с книгою канонического права. Примирение стало невозможным: Лютер уже объявил папу антихристом. Папа антихрист; но что же император, защитник Церкви? До сих пор мы не слыхали его голоса.

Когда началось движение, возбуждаемое Лютером, на императорском престоле сидел старик Максимилиан; сначала он радовался движению, потому что был во вражде с папою; а потом, когда сблизился с папою для достижения своих династических целей, то папские требования встретили сильный отпор на сейме даже со стороны духовных князей. В январе 1519 года неожиданно умер Максимилиан, поднялся важный вопрос, кто будет его преемником, и междуцарствие благоприятствовало религиозному движению, тем более, что курфюрст Саксонский Фридрих Мудрый, управлявший теперь делами империи на севере и востоке Германии, открыто покровительствовал Лютеру. В июне 1519 года междуцарствие прекратилось избранием на императорский престол испанского короля Карла, внука Максимилианова. Гуттен и Лютер – с одной стороны, приверженцы Рима – с другой, с одинаковым восторгом приветствовали молодого девятнадцатилетнего императора, надеясь чрез него исполнить свои желания; но Карл не удовлетворил ни той, ни другой стороне, ибо хотел стоять посредине, не увлекаясь противоположными стремлениями.

В 1521 году Лютер был позван в Вормс на сейм, где присутствовали новоизбранный император, папский нунций, многие князья, прелаты, депутаты от городов. Здесь на требование, чтоб отрекся от своих мнений, Лютер отвечал: «На том я стою, иначе не могу думать и говорить. Господи, помоги мне! Аминь». Молодой император Карл V был сын своего века, потому сознавал несостоятельность Римской Церкви и, следовательно, необходимость преобразований; Карл вовсе не относился к делу как фанатик, желавший во что бы то ни стало уничтожить попытки к реформе; но он хотел, чтобы реформа была совершена мирным, Законным, а не революционным путем, хотел, чтобы дело было решено на соборе, где бы папа сделал все необходимые уступки. Но Карл никак не мог сочувствовать выходкам Лютера против Римской Церкви, в которых слышалась ересь, в которых слышалось отвержение авторитета Церкви. Лютер был отпущен из Вормса, но издано было постановление, объявлявшее его и последователей его еретиками, осуждавшее Лютера на заключение, книги его – на сожжение.

Старый покровитель Лютера, Фридрих, курфюрст Саксонский, и тут спас его от беды: он велел схватить его на дороге из Вормса и скрыть в замке Вартбурге. Здесь на досуге Лютер занялся переводом Библии на немецкий язык; здесь же смущен был слухом, что явились реформаторы, которые повели реформу далеко, очень далеко покатым путем отрицания, уничтожения всяких сдержек, религиозных, нравственных и общественных, так тесно связанных друг с другом. Мы видели, что Лютер уже пошел по скользкому пути отрицания авторитетов. Его основные положения были: 1) Священное Писание, изучаемое и объясняемое свободно, есть единственный источник веры; 2) должны быть сохранены только два таинства, крещение и причащение, соединенное с покаянием, но не устным пред священником, хотя последнее и не запрещается.

Опасный шаг был сделан. Пользуясь провозглашенною свободою в объяснении Священного Писания, всякий мог объяснять его, как ему угодно; авторитет Церкви отвергнуть; граница между свободою и своеволием не указана. Если по слабости человеческой природы авторитет стремится перейти в деспотизм, то, с другой стороны, свобода, отрешившись от авторитета, стремится перейти в своеволие, в анархию, стремится к освобождению человека от всевозможных авторитетов, от всевозможных связей.

Лютер в Вартбурге переводил Библию на немецкий язык, а в Виттенберге уже шла борьба между умеренными и крайними проповедниками реформы. Августинские монахи провозгласили, что монашеские обеты противны Евангелию. Во главе крайних проповедников реформы был товарищ Лютера Карлштадт, человек с слабою головою, отличавшийся мрачным мистицизмом и диким красноречием. Он стал проповедовать, что надобно изменить форму Церкви и богослужение, ибо все, устроенное папою, безбожно и гнусно, что имеет прийти новый Илия, который разрушит жертвенники Вааловы. От проповедей он перешел к делу: сопровождаемый толпою увлеченных им студентов и граждан, он стал выбрасывать из церквей изображения святых, разрушать алтари.

Другой товарищ Лютера, Меланхтон, знаменитый распространением школьного образования и потому названный общим учителем Германии, не имел довольно нравственной силы, чтоб самому удержаться на покатом пути и других удерживать. Еще дальше Карлштадта пошел Фома Мюнцер с товарищами, которые начали вооружаться против крещения младенцев, требовать перекрещивания взрослых (отчего и названы перекрещенцами или анабаптистами), коснулись и переделки гражданского общества, стали проповедовать общение имущества, уничтожение брака. В 1522 году явился снова в Виттенберг Лютер и начал проповедовать: «Слово сотворило небо и землю и все вещи; то же Слово должно действовать и здесь, а не мы, бедные грешники. Я хочу проповедовать, хочу говорить, хочу писать; но силою навязывать не хочу никому ничего, ибо вера должна быть принимаема безо всякого принуждения. Вступать в брак, не поклоняться иконам, постригаться в монахи, расстригаться, есть мясо в постные дни – все это отдается на волю, и никто не может этого запретить. Можешь все это соблюдать без отягощения своей совести – соблюдай, не можешь – не соблюдай. Есть много людей, которые поклоняются солнцу, месяцу и звездам: что же? Должны ли мы хлопотать о том, чтоб низвергнуть с неба солнце, луну и звезды?» Восемь дней проповедовал Лютер в этом духе против беспорядков, наделанных его рьяными последователями, и произвел то, что горячие головы, Карлштадт и Мюнцер с товарищами, должны были оставить Виттенберг, распространяя ругательные сочинения против Лютера, явившегося в глазах их консерватором.

Но Лютер, сам расстригшийся монах и женившийся на расстриженной монахине, не мог сдержать начатого им движения. Общество также не могло сдерживать крайностей: без веры в силу старого порядка и не зная, на чем должно остановиться новое движение, оно находилось в нерешительности, колебании и отсюда в расслаблении. Никто не решался привести в исполнение приговора, состоявшегося в Вормсе против Лютера; курфюрст Майнцкий, старший архиерей Немецкой Церкви, не позволял монахам проповедовать против Лютера из боязни, что эта проповедь даст новую пищу ереси. Книги Лютера и его приверженцев, которые по вормскому приговору должно было истреблять, распространялись в громадном количестве; вся литература этого времени принадлежит Лютерову учению. Наконец вормский декрет был ничтожен на Нюренбергском сейме. Но скоро эта нерешительность общества начала проходить, когда с реформационным движением соединилось революционное.

В Германии в это время особенно недовольны были два класса народонаселения: рыцари и крестьяне. Рыцари были недовольны тем, что время их прошло: подле их разрушающихся замков поднимались богатые города, жители которых, гордые своим движимым богатством, презирали обедневших землевладельцев; с другой стороны, усилившиеся князья грозили подчинить своей непосредственной власти этих мелких землевладельцев, которые признавали над собою только одну императорскую власть или, собственно, ничью, хотели удержать такое же независимое положение, какое имели сильные князья. Представителем рыцарства в Германии был в это время Франц фон Сикинген[6]; с ним соединился Гуттен с видимою целью поддерживать Лютерову реформу в Германии; но у них была еще другая, более обширная программа: восстановление старой свободы в империи с императором во главе и рыцарством подле него, уничтожение купеческих монополий, чужого (римского) права, уменьшение числа монахов, запрещение вывоза немецких денег за границу в виде выручки за индульгенции и других церковных поборов.

Сикинген начал дело в 1522 году нападением на архиепископа курфюрста Трирского, но другие князья поняли опасность, которая грозила им от рыцарства, и курфюрст Пфальцский вместе с ландграфом Гессенским двинулись на выручку Трира, осажденного Сикингеном. Последний должен был отступить и спасаться в свой замок, который скоро осажден был неприятелем. Помощь не приходила ниоткуда; укрепления средневекового замка стали рассыпаться от первых выстрелов артиллерии; сам Сикинген был тяжело ранен и принужден сдаться; он умер, имевши несчастие видеть разрушение своего гнезда. Вместе с Францом Сикингеном пало немецкое рыцарство; князья торжествовали.

Это было в 1524 году; в том же году встали крестьяне, у которых давнее недовольство своим положением получило теперь новую пищу и освящение в религиозном движении. За крестьянами стояли люди образованные, которые хотели воспользоваться их движением для достижения своих целей: одни хотели пересоздать Германскую империю на новых началах, уничтожить многовластие, установить единство императорской власти, ввести равенство перед законом, повсюду одинаковую монету, меру и вес, единую подать, лучшее судебное устройство. Другие, мечтая о пересоздании общества, воспламеняли воображение простых людей несбыточными вещами. В народе кружило множество листков с выходками против существующего порядка, с провозглашением нового блаженного состояния, при котором не должно быть ни богатых, ни бедных, ни вельмож, ни черни; множество расстригшихся монахов, не имея занятий, бродили в народе с подобными же проповедями. В 1524 году вспыхнуло крестьянское восстание в Шварцвальде, 12 000 крестьян под трехцветным знаменем явились у Валдсхута, где присоединились к ним горожане. Евангелическое братство, так называли себя восставшие, разослало повсюду вестников и грамоты с провозглашением, что они, крестьяне, не хотят более повиноваться господам своим, хотят служить только одному императору, ему одному платить подати, замки и монастыри будут разрушены.

Мюнцер и валдсхутский священник Губмайер проповедовали основание нового Иерусалима; оба выдавали себя за боговдохновенных мужей и поджигали крестьян к истребительной войне против богатых и сильных. Крестьяне поднялись в целой Швабии и большею частью под предводительством священников делали всякого рода неистовства; у них была уже артиллерия. Бунт распространялся. Наконец князья собрались с силами и в разных местах нанесли поражения нестройным толпам крестьян. Победители потушили бунт в крови побежденных согласно желанию Лютера, который увещевал не давать пощады восставшим крестьянам; Мюнцер в сане пророка вывел возбужденные им толпы к Франкенгаузену, где был разбит наголову князьями; он попался в плен и был казнен после страшных мучений.

Мюнцер погиб; но в Швейцарии, именно в Цюрихе, явился реформатор Цвингли, который, хотя не дошел до крайностей Мюнцера, но шел дальше Лютера, отвергая таинство Евхаристии и уничтожая в церквах изображения святых, кресты, свечи, алтари и органы. Завязался сильный спор между Лютером и Цвингли за отвержение последним таинства Евхаристии, ибо Лютер, хотя отвергал пресуществление, но признавал таинственное присутствие Христа при священнодействии, тогда как Цвингли слова Христа: «Сие есть тело мое» переводил: «Сие знаменует тело мое». Лютер объявил, что учение Цвингли происходит от дьявола. Цвингли впоследствии погиб в междоусобной войне между швейцарскими кантонами, он пал в сражении при Каппеле в 1529 году.

Между тем реформа распространялась преимущественно в Северной Германии; Иоанн Фридрих, курфюрст Саксонский, Альбрехт, маркграф Бранденбургский, и Филипп, ландграф Гессенский, и другие менее значительные князья приняли реформу; церковные имущества конфисковались в их владениях; связь с Римом была порвана; чрез уничтожение таинства священства духовенство лишилось прежнего своего значения и подчинилось светской власти; для надзора за ним и поставления явились деканы, суперинтенданты (кое-где удержавшие название епископов) и консистории. Другие германские князья, преимущественно в Южной Германии, остались верны католицизму. На сейме в Шпейере (1529) большинство оказалось за ними, и они постановили, что реформа не должна иметь нигде дальнейшего распространения. Тогда часть Саксонии (Кур-Саксония, т. е. находившаяся под властью курфюрста), Гессен, Люнебург, Ангальт, маркграф Бранденбургский и 14 имперских городов подали протест против постановления Шпейерского сейма; от этого протеста последователи реформы получили название протестантов.

Протестанты хотели составить союз для защиты своего дела против католиков; но им мешала рознь между последователями Лютера и Цвингли. Филипп, ландграф Гессенский, хотел помирить реформаторов и пригласил обоих, Лютера и Цвингли, в Марбург на публичную беседу, которая кончилась, однако, ничем: реформаторы не согласились относительно Евхаристии. Вследствие этого разошлись, ничего не постановивши о союзе, два собрания протестантов; на третье, в Нюренберге, не явились депутаты многих городов, потому что города эти не хотели подчиниться мнению Лютера об Евхаристии, на принятии которого настаивал курфюрст Саксонский. В 1530 году император созвал сейм в Аугсбурге для решения религиозного вопроса. Протестанты представили свое исповедание веры, написанное Меланхтоном и утвержденное Лютером; католики написали возражения; назначены были конференции для соглашений между обеими сторонами, но не повели ни к чему; протестанты оставили сейм, не дожидаясь решения, которое не могло быть для них благоприятно; сейм постановил, что все должно быть возвращено в прежнее состояние под страхом жестокого наказания ослушникам. Постановление это должно было иметь следствием междоусобную войну; протестантские князья заключили в Смалькалдене[7] (1531) оборонительный союз на случай нападения со стороны католиков, но этого нападения не последовало, потому что у католических князей было мало охоты к междоусобной войне, и, кроме того, страшные враги – турки – грозили империи. Император счел за нужное заключить перемирие с протестантами; оно было заключено в 1532 году на 12 лет в Нюренберге, почему и носит название Нюренбергского религиозного мира; по этому миру ни одна из сторон под предлогом веры не должна была нападать на другую до собора или до нового сеймового решения.

Во время этого перемирия протестантизм не переставал обнаруживать больные места; кроме ссоры между лютеранами и цвинглианами продолжало высказываться и крайнее направление реформы. Анабаптистский писатель Себастиан Франке высказывал, что нет греха перед Богом, ибо что считается грехом перед людьми, то не грех перед Богом, что Бог присутствует в растениях, животных и во всем существующем, что Христу нельзя приписывать какой-нибудь особенной божественности, кроме той, которая присуща всем великим людям.

После смерти Мюнцера анабаптисты, жестоко преследуемые в Германии, нашли убежище и последователей в Нидерландах. Прогнанные наконец и отсюда, они перешли в Вестфалию и утвердились в Мюнстере под предводительством своих апостолов, булочника Яна Матисона и портного Яна Бокольда из Лейдена, которые хвалились, что находятся под непосредственным наитием Святого Духа. Бокольд воцарился в Новом Сионе (как был назван Мюнстер); имение было роздано поровну между всеми жителями, все книги, какие только нашлись в городе, были сожжены; Бокольд, царь Нового Израиля, взял себе 14 жен по примеру Соломона. Лютер, Меланхтон и другие протестантские богословы тщетно старались сочинениями своими обратить своих собратий, которые быстро скатились с верхушки горы к подошве, тогда как богословы спускались с той же самой горы, только тормозя. Князья употребили светское оружие против анабаптистов; в 1535 году Мюнстер был взят с страшным кровопролитием с обеих сторон; Бокольда постигла участь Мюнцера; во всех областях Германии анабаптистам определена была смертная казнь; один Филипп, ландграф Гессенский, не позволял казнить людей за то только, что они анабаптисты; но Лютер был очень недоволен такою снисходительностью.

Протестанты воспользовались продолжительным отсутствием императора, его борьбою с Франциею, чтоб усилить свой Смалькалденский союз[8], во главе которого стояли Иоанн Фридрих, курфюрст Саксонский (преемник Фридриха Мудрого), и Филипп, ландграф Гессенский. Император постарался противопоставить протестантскому союзу католический, который составился в 1538 году в Нюренберге из архиепископов майнцского и зальцбургского, герцога Баварского, герцога Георга Саксонского и Генриха Брауншвейгского: союз принял название Священного.

В 1541 году была опять в Вормсе беседа между католическими и протестантскими богословами для соглашения в спорных пунктах и кончилась ничем; а между тем борьба между католическими и протестантскими князьями Германии разгоралась, причем протестанты не обращали никакого внимания на императорские решения; религиозная борьба имела следствием то, что, когда турки из Венгрии грозили Вене, то империя могла выставить ничтожное войско, нуждавшееся в деньгах и жизненных припасах; для войны с французами сейм также дал императору ничтожную помощь людьми и деньгами. Лютер усиливал ожесточение, напечатавши книгу «Против римского папства, установленного дьяволом».

Лютер умер в начале 1546 года, но его смерть нё ослабила борьбы между католиками и протестантами. Незадолго до смерти Лютера (в декабре 1545 года) папа Павел III созвал собор. Император считал собор единственным средством для умирения Церкви и восстановления ее единства, причем имел в виду необходимые преобразования в Церкви, необходимые уступки протестантским требованиям. Император хотел, чтобы собор был в Германии, но папа требовал, чтоб он был в Италии; наконец выбрали место на границе между Гёрманиею и Италиею: Тридент в Тироле. Но протестанты расстроили планы императора, отказавшись присутствовать на соборе. Весною 1546 года император созвал сейм в Регенсбурге: главы протестантского союза, курфюрст Саксонский и ландграф Гессенский, не явились на сейм. Тогда император, свободный от внешних войн, решился оружием покончить дело: он выставил три армии, папа помогал ему и войском и деньгами против еретиков, католические князья Германии были на его стороне; на его стороне был самый даровитый из протестантских князей – Мориц, герцог Саксонский, человек, равнодушный к религиозному вопросу и руководившийся одними политическими расчетами. Он был во вражде с своим двоюродным братом, курфюрстом Иоанном Фридрихом, и присоединился к императору, несмотря на то что был женат на дочери другого главы протестантского союза, Филиппа Гессенского; император привлек Морица обещанием расширить его владения в Саксонии на счет Иоанна Фридриха.

Летом 1546 года открылась так называемая Смалькалденская война[9] (война императора против Смалькалденского союза). Карл V твердил, что дело идет не об искоренении протестантского учения, но что он вооружился против сепаратизма, против политического союза, который представляет государство в государстве и бунтует против императорской власти. Протестанты не были приготовлены к войне, у них не было денег, а главное – между ними господствовало несогласие. В апреле 1547 года курфюрст Иоанн Фридрих был разбит наголову и взят в плен при Мюльберге; он был осужден императором на вечное заточение, земли его и курфюршеское достоинство переданы были Морицу.

Филипп Гессенский, отчаявшись в возможности сопротивления, начал хлопотать о мире через зятя своего Морица, который вместе с Бранденбургским курфюрстом поручился, что его не лишат свободы, если он явится лично пред императором; на этом условии Филипп согласился умолять Карла на коленях о помиловании, выдать ему всю свою артиллерию, отворить все крепости и заплатить большую сумму денег. Несмотря, однако, на поручительство курфюрстов, и Филипп был задержан императором.

Сокрушивши Смалькалденский союз, Карл считал себя вправе самовластно распоряжаться в Германии как светскими, так и духовными делами. В мае 1548 года появился знаменитый Аугсбургский Интерим, которым император определял все церковные отношения и который должен был служить законом для католиков и протестантов впредь до соборного решения. Из этого постановления и католики увидали, что торжество императора вовсе не было торжеством папы, который напрасно потратил свои деньги на Смалькалденскую войну: Интерим позволял протестантским духовным удержать своих жен, позволял приобщаться под обоими видами, не принуждал протестантов сейчас же отдать назад захваченные ими церковные имения. И католики, и протестанты отвергли Интерим, император начал силою принуждать к его принятию.

Между тем в Саксонии Мориц уговорил Меланхтона составить свой Интерим, в котором протестантский богослов допустил прежние католические церемонии, допустил власть папы и епископов. Интерим Меланхтона произвел страшное раздражение между протестантами, которые смотрели на него как на отступничество. Волнение усиливалось вследствие того, что императорские войска вели себя в Германии как в стране завоеванной; неудовольствия высказывались в летучих листках и памфлетах, где толковалось, что Германия должна подлежать игу испанцев и попов. Этими неудовольствиями в Германии воспользовалась Франция и разослала повсюду своих агентов для возбуждения восстания против императора, опасного своим могуществом для целой Европы.

Осенью 1551 года действительно составился тайный союз протестантских князей против императора, и душою союза был Мориц Саксонский, который видел, что ему нельзя долго держаться против всеобщей ненависти, направленной против него как против опоры императорской власти. Франция обязалась платить субсидии, за что союзники уступили ей города Мец, Туль, Верден и Камбре; обещали при будущем избрании императора выбрать или французского короля, или кандидата, ему угодного.

Император, находившийся в Инсбруке, был застигнут врасплох; как из земли выросли три протестантских войска и направились в Тироль, тогда как с другой стороны французское войско вступало в пределы Германии. Карл должен был бежать из Инсбрука, заслышав о приближении Морица к этому городу, и поручил брату своему, Фердинанду, вступить в переговоры о мире с протестантами. В августе 1552 года заключен был договор в Пассау: Интерим отменен, протестанты получили неограниченную религиозную свободу и не имели обязанности соображаться с постановлениями Тридентского собора. Эти условия были подтверждены на Аугсбургском сейме 1555 года, где постановлено также, что господствующим исповеданием в известной стране считается то, к которому принадлежит владетель этой страны (чья страна, того и религия, cuius regio, eius religio), что содействовало усилению власти князей; Протестанты были сравнены в политических правах с католиками, но только одни лютеране или последователи Аугсбургского исповедания, составленного Меланхтоном для Аугсбургского сейма 1530 года; последователи Цвингли и другого швейцарского реформатора, Кальвина, были исключены из этих прав.

Как немецкое реформационное движение примыкает к Лютеру, швейцарское – к Цвингли, так реформационное движение в романских или западноевропейских странах примыкает к Кальвину. Кальвин был родом француз из Пикардии, сын достаточного отца, который дал ему хорошее образование и готовил в юристы; но господствующее религиозно-реформационное движение века увлекло даровитого молодого человека, и Кальвин из юриста стал богословом. Кальвин явился во Франции проповедником нового учения; но здесь правительство с самого начала отнеслось враждебно к этому учению, и Кальвин должен был оставить родную страну, жил то в Страсбурге, то в Базеле, работал над своею знаменитою книгою «Уложение христианской религии», явившеюся на латинском языке в 1536 году. В этой книге Кальвин проводил мысль о необходимости восстановления первоначальной Церкви, имевшей форму общины, доказывая, что Римская Церковь находится в полном противоречии с древнею настоящею Церковью Христовою; но, вооружаясь против правительственных форм Римской Церкви, Кальвин давал своей демократической общине церковный характер; Церковь господствовала неограниченно над всеми отношениями нравственной и частной жизни, блюла за семейным и общественным нравственным порядком, заведовала воспитанием детей. Книга произвела сильное впечатление, потому что отличалась ясностью, определенностью мысли и мастерским изложением, переведенная на французский язык, она имела важное влияние на образование французской прозы.

Но Кальвину не суждено было ограничиться одною литературною деятельностью. В Бургундии был старый и богатый имперский город, лежавший на границе разных владений, на перепутье между различными национальностями: то была Женева. Как обыкновенно бывает в подобных городах, в Женеве господствовали распущенность нравов, неудержимая страсть к наслаждениям, а в политическом отношении – борьба партий. В этот-то «Содом», как выражались современники о Женеве, явился Кальвин с проповедью о церковной реформе и вместе с проповедью о реформе нравственной. Сначала он имел успех; но когда в 1538 году он не допустил к причастию целый приход, не хотевший переменить прежний образ жизни, то принужден был оставить город с опасностью жизни. Но Женева не могла долго оставаться в том междоумочном состоянии, в каком покинул ее Кальвин: от старой Церкви она отстала, новая не была установлена, и борьба партий все более и более усиливалась. Через три года Кальвина призвали опять и дали ему полномочие устроить город, как в древности Спарта и Афины давали подобное полномочие своим ликургам и солонам. Кальвин, ставши диктатором под скромным именем «проповедника слова Божия», устроил Женеву по-своему. Все увеселения, к которым женевцы были так страстны, азартные игры, пляски, песни были строго запрещены; соблюдение воскресного дня и посещение церкви строго предписаны. В девять часов вечера каждый уже должен был сидеть дома. За плотский грех топили в реке, за пение непристойных песен выгоняли из города; на театре могли представляться пьесы только библейского содержания; за чтение романов сажали в тюрьму. Все должно было преклоняться пред страшным диктатором, гражданским и церковным вместе; проповедник Серве[10] вздумал было порозниться в своем учении с Кальвином – и был за это сожжен. Из железной школы Кальвина вышло много учеников, которые разнесли его учение по Западной Европе; и все они более или менее были похожи на своего учителя.

Непосредственным следствием Реформации для Германии было то, что религиозная рознь нанесла новый тяжкий удар политическому единству страны и без того уже очень слабому. Причины этой слабости мы должны искать далеко, при самом начале появления германцев на историческую сцену.

Прежде всего причиною раздробления Германии является существование многих сильных племен, стремящихся к особности, самостоятельности. В других государствах, образовавшихся на развалинах Римской империи, племенные различия были уже более или менее сглажены римским владычеством; народ, не нося в самом себе этих зачатков раздробленности, содействовал установлению государственного единства. Но германское государство образовалось не на римской почве; при его образовании мы видим несколько могущественных племен – швабов, баваров, турингов, франков, саксов – племен, которые издавна живут особною жизнью, соперничают друг с другом. Насильственно соединенные оружием Карла Великого, племена эти по смерти завоевателя опять резко выставляют свою особность, в которой центральная власть находит сильное препятствие к установлению государственного единства.

Другим важным препятствием к усилению центральной власти служила избирательность королей (императоров) германских, тогда как в других государствах установилась наследственность. В начале образования новых европейских государств всюду господствовала избирательная форма, ибо государства были основаны дружинами, а в дружине вождь всегда избирается: чтоб дружина в своих походах и предприятиях имела успех, вождь должен отличаться пред всеми своими личными достоинствами, должен выбираться храбрейший из храбрых; Тацит, описывая быт древних германцев, говорит, что у них есть цари по происхождению, по благородству и вожди по храбрости. По занятии страны дружина усаживается в ней; вождь становится самым богатым землевладельцем и получает чрез это новое значение, прокладывающее путь к наследственности, ибо по смерти вождя, хотя преемник ему избирается воинами, прежними товарищами умершего, но избирается обыкновенно сын или ближайший родственник последнего как богатейший и сильнейший человек, обладающий большими средствами, причем, разумеется, имеют значение и заслуги отца, дающие благородство детям. Таким образом, чрез несколько избраний сыновей после отцов или вообще членов одного рода наследственность устанавливается, избирательность является только пустою формою и наконец совсем исчезает. Но если случится, что владельческий род прекращается часто, то избрание, повторяясь, получает силу чрез такое повторение и становится господствующею формою, хотя и тут обыкновенно выбирается сын после отца. Это именно случилось в Германии, где династии скоро прекращались; скоро прекращается Саксонская династия и сменяется Франконскою; скоро прекращается и эта; опять Саксонская на короткое время, потом Гогенштауфены и т. д. Ни одна династия, следовательно, не имеет времени усилиться и чрез это усиление сообщить единство стране.

В то же время важным препятствием к объединению Германии служила борьба императоров с папами, борьба, возникшая из того, что с достоинством короля германского соединялось достоинство императора римского; последнее достоинство давало германскому королю право на Италию, притягивало его в эту страну, где он необходимо сталкивался с папою, который против сильного и враждебного ему императора старался возбудить восстание внутри самой Германии и таким образом ослаблял власть императорскую. Императоры из разных династий, стремясь к усилению своей власти и не находя к тому средств внутри страны, ищут их вне Германии: так, Гогенштауфены хотят утвердиться в Италии, императоры из Люксембургской и Габсбургской династий стараются усилиться на Востоке и Западе, вне Германии. Габсбургам, по-видимому, удалось достигнуть цели.

Новый европейско-христианский мир не допускает образования громадных государств посредством завоеваний, как допускал то мир древний, языческий, в котором государства, народы жили отдельною жизнью, и потому завоевателю легко было покорять их поодиночке. По разрушении колоссальной империи Рима, образовавшейся путем завоевания, в Европе явилось одновременно несколько государств, одинаково сильных и, главное, живущих общею жизнью, связанных единством Церкви, римских преданий (императорская власть), участием в общих предприятиях (крестовые походы), общими учреждениями (рыцарство); эта общая жизнь новых европейских народов, общие интересы произвели то, что один народ не может усилиться чрез меру на счет других; увидав грозящую опасность, народы соединяются и союзом своим сдерживают завоевателя.

Так мало-помалу образовалась система политического равновесия, имеющая такое великое значение в новой истории. Но если в истории новых европейских народов мы не видим, чтоб какое-нибудь государство овладевало другими насильственно, посредством завоевания, то есть примеры соединения больших областей и целых государств под одну власть посредством брачных союзов и наследств – это путь, по-видимому, мирный, но столь же насильственный для народов, как и завоевание, ибо здесь отдельные народы насильно связываются друг с другом, отдаются в приданое, переходят по наследству. Так, английские короли приобрели себе (впрочем, ненадолго) большие владения во Франции; но еще поразительнее был пример Габсбургов, которые успели посредством брачных союзов составить обширнейшее владение в Европе: император Максимилиан вследствие брака на Марии Бургундской, дочери Карла Смелого, приобрел Нидерланды; сын его, Филипп, женился на Иоанне Испанской, дочери и наследнице Фердинанда Католика и Изабеллы Кастильской; внук Максимилиана и сын Филиппа Карл V наследовал поэтому австрийские владения в Германии, Нидерланды, Испанию (вместе с нею Неаполь, Сицилию и новооткрытую Америку).

Император с таким небывалым могуществом, казалось, был бы в состоянии подчинить себе немецких князей и тем способствовать объединению Германии; но тут является Реформация, которая разбивает и без того уже раздробленную Германию на две части, протестантскую (Северную) и католическую (Южную), и тем выставляет новое неодолимое препятствие к ее слиянию: тщетно Карл V искал примирения, думал, что собор может уничтожить религиозную рознь; тщетно после торжества своего над главами Смалькалденского союза велел сочинить Интерим, которым думал угодить и католикам, и протестантам и не угодил никому; враждебная Габсбургам Франция воспользовалась религиозною рознью Германии, подняла протестантов против Карла; и могущественнейший из императоров должен был спасаться бегством из Тироля. Разъединение Германии было закреплено.

Поведение Карла V по окончании Смалькалденской войны, составление Интерима всего лучше показывают, что он понимал необходимость преобразования Римской Церкви, необходимость сделки между католицизмом и протестантизмом, хотел уничтожения злоупотреблений Римской Церкви, папства, но не хотел еретического отступления от Церкви, к какому повели немецкие и швейцарские реформаторы. Сделки вроде Интерима хотел Карл и от Тридентского собора. Но собор этот пошел другою дорогою и кончился в 1563 году не только без сделок вроде Интерима, но даже с отвержением соборной формы церковного управления, о которой хлопотали еще до Реформации, с утверждением папства как неограниченной церковной монархии. Тридентскому собору не нужно было прибегать к сделкам вроде Интерима: католическая реакция усиливалась.

Мы видели, что протестантизм, восставая против злоупотреблений авторитета, деспотизма пап, указывая на черные стороны католицизма, отсюда происходившие, не сумел удержаться и впал в противоположную крайность, предоставив каждому право свободно изучать и объяснять Священное Писание, что повело сейчас же к совершенному высвобождению из-под авторитета Церкви, к своеволию и анархии. Ересь была узаконена. Явились разные толки, реформаторы вступили друг с другом в соблазнительную борьбу и шли все дальше и дальше покатою дорогою отрицания; в короткое время пройден был путь от тезисов Лютера против продажи индульгенций до учения Мюнцера, Франке, Бокольда. Люди, желавшие иметь в деле веры твердую почву под собою, ужаснулись этой страшной смуты и начали поворачивать на старую дорогу к авторитету; но, как обыкновенно бывает, сильное движение в одну сторону вызвало столь же сильное движение в другую, католическая реакция не умела остановиться, как не умело остановиться протестантское движение; движение по пути к религиозной свободе закончилось анабаптизмом, мюнстерским царством Нового Сиона; обратное движение по пути к авторитету закончилось орденом иезуитов.

В 1521 году, когда на Вормском сейме немецкий монах решительно объявил, что не отречется от своих мнений относительно Римской Церкви, молодой испанец Игнатий Лойола, лечившийся от ран, полученных в войне с французами, проводил свое время в чтении житий святых и, пораженный подвигами героев христианства, решился идти по их стопам. Что было недоступно для немецкого монаха, то было возможно для испанского дворянина. Лойола предался богомольным странствованиям, трудам и лишениям. Возвратясь из Иерусалима, отправился в Париж, чтоб в тамошнем университете изучить богословие. Могучее убеждение, выражавшееся на деле, и одушевление приобрели ему приверженцев, готовых всюду за ним следовать. С этими-то приверженцами Лойола основал орден Иисуса, утвержденный папою в 1540 году, и был первым генералом ордена.

Преемники Лойолы повели дело так далеко, как не мог желать благочестивый основатель ордена; за Лойолою по пути к авторитету пошли свои Мюнцеры и Бокольды. Учрежденный с целью защищать Римскую Церковь и бороться с протестантизмом, иезуитский орден, естественно, должен был отправиться от начал, противоположных протестантизму, но перегнул дугу в противную сторону и, стремясь к авторитету, признал необходимым уничтожить личную свободу, которая была употреблена во зло в протестантизме. На крайности протестантизма взглянули как на следствие неспособности человека быть свободным, самостоятельным, и пришли к мысли, что для избежания вредных увлечений надобно всегда держать человека под строгим надзором, не выпускать из школы, надобно сделать его навсегда несовершеннолетним, отучить от свободы, пусть ходит постоянно на помочах воспитателей, пусть будет «как труп, как палка в руках старика».

Вступавший в орден подвергался продолжительному испытанию; отцы наблюдали, окажется ли он способен отказаться от своей воли и стать орудием в руках ордена; в то же время наблюдалось, к чему вступавший способен по природе своей, на каком поприще орден может извлечь из его деятельности наиболее выгод, выйдет ли из него кабинетный ученый, или педагог, или проповедник, или миссионер, или дипломат. Иезуит должен был отказаться от всех прежних связей, отказаться от родных, от отечества; в новом обществе, в ордене он не должен был приобретать себе связей, друзей, ибо человек слаб одинокий – силен становится в союзе с другими, а ордену нужен был одинокий, слабый человек, потому что только такой человек мог быть полезным орудием ордена; допустить дружественные связи между членами ордена значило дать им силу, самостоятельность, вредные для целей ордена; и потому старались рознить членов ордена посредством системы взаимного наблюдения друг за другом и доносов. Такими средствами орден приучал своих членов к безусловному повиновению; когда начальство ордена приказывало что-нибудь иезуиту, тот не имел при этом своей мысли, своей воли: исполнял, не рассуждая, хорошо или дурно; исполнял буквально, несмотря ни на какие препятствия; святая цель оправдывает средства, нечего думать о их выборе. Но, требуя уничтожения мысли и воли при достижении целей ордена, иезуиты не требовали от человека того умерщвления страстей, какого требовали другие монашеские ордена: иезуит мог удовлетворять своим страстям, лишь бы только это не вредило ордену.

Католицизм получил в иезуитах превосходное войско для наступательного движения, людей, отлично приготовленных для нравственной ловли других людей; все способности иезуита были изощрены именно для захвата добычи. Проповедь, училище, исповедь, миссионерство – вот четыре способа ловли душ человеческих; иезуиты постарались овладеть этими способами и употребляли их мастерски. Мы видели, что католическое духовенство повредило своему делу тем, что не овладело наукою, дало здесь ход вперед светским людям. Иезуиты хотели исправить ошибку и ревностно занялись науками, чтоб иметь в своих руках это новое могущество; чтоб овладеть молодым поколением, иезуиты завели школы, отличавшиеся строгою дисциплиною и основательным преподаванием, что, разумеется, заставляло отцов отдавать туда детей своих. Иезуиты действительно умели вложить в головы учеников и закрепить там известное количество знаний, особенно полезных в практической жизни; но иезуитская школа не могла действовать благотворно на умственное и особенно нравственное развитие молодых людей, потому что основные взгляды и приемы ордена применялись и к школе, которая потому не могла выпускать живых, общественных людей.

Одним молодым поколением не ограничивали отцы иезуиты забот своих; они усиленно старались пробираться в домы сильных земли и быть здесь руководителями, духовниками взрослых. Иезуит-духовник был очень удобен: на что другой смотрел бы очень серьезно, не прощал бы и не разрешал, на то иезуит смотрел слегка, прощал и разрешал, лишь бы грешник исполнял одно главное условие спасения – содействовал всеми средствами благу Римской Церкви. Наконец, иезуиты выставили ряд миссионеров, проповедников христианства в языческих странах Азии, Африки и Америки. Много душ наловили здесь иезуиты, много подданных приобрели для папы; в Парагвае между детски неразвитыми туземцами основали они целое государство, управляя дикарями совершенно как малолетними учениками в школе.

Нельзя отрицать горячей апостольской ревности некоторых из иезуитов-миссионеров, запечатлевших мученическою смертью свое служение; но должно заметить, что и в таком великом деле, как проповедь христианства, иезуиты не забывали своего правила, что цель оправдывает средства: чтоб сделать христианство доступнее для грубых понятий, они умалчивали в своей проповеди о страданиях и смерти Спасителя. Не пренебрегая ничем для усиления своих материальных средств, иезуиты вели обширную торговлю.

Одновременно с утверждением испанского иезуитского ордена устроена была в Италии испанская инквизиция. По инструкции своей инквизиция должна была начинать преследование при малейшем подозрении, что известное лицо заражено еретическими мнениями; не должна была обращать внимание на государя и прелатов, как бы высоко они ни были поставлены; с наибольшею строгостью должна была преследовать тех, которые находились под защитою сильных людей. Новое учреждение действовало так ревностно, что в несколько лет в Италии не осталось ни одного еретика.

В то время, когда католицизм выставил в иезуитах такое могущественное войско, дававшее ему возможность принять наступательное победоносное движение на врагов, главный враг его, протестантизм, слабел от разделения: каждая область Германии выставляла свой катехизис, и Пфальц в течение 25 лет четыре раза переменял исповедание веры. Такое разномыслие, отсутствие твердой почвы в деле религии уничтожило во многих желание реформы и заставило содействовать утверждению авторитета Римской Церкви, тем более что последняя не представляла уже более тех соблазнительных явлений, которые прежде так усиливали желание реформы: о продаже индульгенций не было более слышно, папы уже не позволяли себе того, что позволял себе Александр VI; двое пап – Адриан VI и Павел III – собственным поведением особенно содействовали поднятию нравственности в римском духовенстве; заботы об этом же высказались и в постановлениях Тридентского собора.

Мы видели уже, что Габсбургский дом усилился посредством браков, видели, как император Максимилиан, сам приобретший посредством брака Нидерланды, женил сына своего Филиппа на наследнице Испании, вследствие чего сын этого Филиппа (умершего при жизни отцовской), Карл V, сделался могущественным государем в Европе. Но Максимилиан не ограничился Западом, и на Востоке ему удалось также устроить выгодные свадьбы. На Востоке Габсбургский дом сталкивался с домом Ягеллонским; посредством брака литовского великого князя Ягайла, или Ягелла, на наследнице польского престола Ядвиге Литва и Западная Русь соединились с Польшею. Владислав, сын польского короля Казимира II и внук Ягайла, был избран в короли богемские и венгерские. Императору Максимилиану удалось заключить с этим Владиславом договор, по которому сын Владислава, Людовик, женился на внуке Максимилиана, а второй внук императора, Фердинанд (брат Карла V), женился на дочери Владислава и должен был наследовать Венгрию и Богемию в случае, если Людовик умрет бездетным.

Несмотря на то что Ягеллоны занимали четыре трона – литовский, польский, богемский и венгерский, – могущество их было мнимое, потому что как в Польше, так в Богемии и Венгрии власть королевская была крайне ограничена вельможами. В Венгрии ко внутреннему безнарядью присоединилась еще опасность от страшных соседей, турок, которые особенно усилились при знаменитом своем султане-завоевателе Солимане II[11]. В 1522 году Солиман с огромным войском явился на острове Родосе, принадлежавшем рыцарям святого Иоанна Иерусалимского, и осадил город Родос. Рыцари под начальством своего гроссмейстера Вилье де Лиль-Адама оказали чудеса храбрости во время осады, длившейся пять месяцев, и сдались только тогда, когда у них вышел весь порох.

В 1526 году Солиман со стотысячным войском обратился против Венгрии. Молодой король ее, Людовик, наследовавший отцу своему, Владиславу (умер в 1516 году), ссорился с своим дворянством, которое не хотело дать ему средств к борьбе с страшным врагом, и турки поэтому нигде не встречали сопротивления; королевская казна была так скудна, что курьерам должен был платить папский легат. Наконец кое-как собралось венгерское войско (25 000), с которым король решился дать битву в четыре раза большему числу неприятелей. Битва произошла при Мохаче (в августе 1526 года); венгерское войско было совершенно уничтожено, король Людовик погиб в болоте во время бегства. Турки воспользовались своею победою по-азиатски, складывая пирамиды из человеческих голов; города и села лежали в развалинах, 200 000 народа погибло от меча или уведено было в плен. Опустошивши таким образом Венгрию, Солиман возвратился в Константинополь.

Наследство погибшего Людовика по известному нам договору должно было принадлежать Фердинанду, брату императора Карла V. Чехи избрали его своим королем, следовательно, не признали его наследственных прав; но венгерский сейм разделился: одни выбрали Фердинанда в короли, а другие – богатейшего вельможу Заполья. Фердинанд сначала осилил противника и заставил его бежать в Польшу; но Заполья не отказывался от борьбы и обратился к туркам с просьбою о помощи. В 1529 году Солиман снова вторгнулся в Венгрию. Взявши Офен и покрывши Дунай своим флотом, султан осадил самую Вену, но взять не мог и ушел в Турцию; Заполья, однако, удержался в Венгрии в качестве присяжника султанова, и борьба продолжалась между ним и Фердинандом.

В 1540 году умер Заполья, оставив малолетнего сына, Иоанна Сигизмунда. Солиман дал ему жалованную грамоту на Венгрию и в 1541 году объявил войну Фердинанду; война была несчастлива для последнего; турки вытеснили также из Венгрии и своего присяжника, маленького Заполья, и соборная церковь в Офене была превращена в мечеть.

В таком печальном положении находились новые владения Габсбургского дома на Востоке, когда глава этого дома, император Карл V, сошел с исторической сцены. В 1555 году в торжественном собрании нидерландских государственных чинов в Брюсселе он передал сыну своему, Филиппу, Нидерланды, потом передал ему Испанию, Неаполь и Америку; австрийские владения предоставил брату своему, Фердинанду; в следующем году Карл сложил с себя и корону императорскую и заключился в испанском монастыре святого Юста (близ Плаценции), где прожил еще два года в глубоком уединении. Императором был избран Фердинанд; но это избрание не дало королю венгро-богемскому средств вести более удачную борьбу с турками, и в 1562 году он принужден был заключить с ними мир на унизительных для себя условиях: обязался платить ежегодную дань султану и окончательно уступить Трансильванию Иоанну Сигизмунду Заполья, который, впрочем, не отказался от своих прав на Венгрию. В 1564 году умер Фердинанд I; сын его, император Максимилиан II, наследовал борьбу с Заполья Трансильванским, которого поддерживали турки. В 1566 году в венгерском походе умер султан Солиман II, и сын его, Селим II, заключил в 1568 году с Максимилианом мир, по которому отказался от Венгрии, Далмации, Кроации и Славонии; Трансильвания осталась у Заполья под верховною властью султана.

Относительно религиозного вопроса в Германии и австрийских владений императоры Фердинанд I и Максимилиан II продолжают поведение Карла V; им обоим, особенно Максимилиану, хотелось ограничить папскую власть, ввести приобщение Священных Таин под обоими видами, уничтожить безбрачие духовенства, одним словом, провести то, что уже было означено в Интериме Карла V как основание реформы и вместе как основание соглашения между католиками и протестантами. Альбрехт V, герцог Баварский, и три духовные курфюрста согласны были также на эти реформы; сам папа соглашался допустить приобщение под обоими видами. Но ни Фердинанд, ни Максимилиан не имели достаточно личных средств, энергии и твердости воли для приведения к концу желанного дела, невзирая ни на какие препятствия, а препятствия были сильные: с одной стороны, католическая реакция, иезуиты, которые действовали неослабно, действовали необыкновенно умно и ловко, чтоб не сделать никаких уступок и тем поддержать во всей силе авторитет Римской Церкви, как изначала непогрешительной во всем, ею постановленном; с другой стороны, протестантизм также с своею неспособностью к уступкам и соглашениям, с своим раздроблением, с своею усобицею. Таким образом, от свободного отношения к католицизму императоров Фердинанда I и Максимилиана II получено было только одно, что с этих пор императоры перестали считать своею обязанностью ездить в Рим и короноваться от папы.

Максимилиан II то находился под влиянием протестантского проповедника Пфаузера, то уступал настойчивости иезуитов и удалял от себя Пфаузера, хотя и продолжал с ним переписываться. Иезуиты находили себе подпору в жене Максимилиана, которая имела над мужем большое влияние[12]; кончилось тем, что император отослал сына своего, Рудольфа, в Испанию, где тот получил иезуитское воспитание. А между тем протестантизм распространился в Австрии, Венгрии и Богемии; Максимилиан не мешал этому распространению и в то же время не сделал ничего для примирения враждебных исповеданий, для утверждения терпимости по крайней мере, и позволил сына своего воспитать по-иезуитски, т. е. подготовил все условия для ожесточенной борьбы в будущем. Ограниченный от природы Рудольф наследовал отцу своему в 1576 году и был постоянно окружен иезуитами, вследствие деятельности которых повсюду начала разыгрываться религиозная борьба.

В Ахене шла сильная усобица между католическим и протестантским населением города; в Штирии двоюродный брат императора, Фердинанд, воспитанник иезуитов, преследовал протестантов; то же самое делал другой воспитанник иезуитов, Максимилиан, герцог Баварский; в имперском городе Донауверте произошла ссора между протестантскими жителями города и аббатом монастыря; Максимилиан по поручению императора Рудольфа разграбил город, частью разрушил его, выгнал протестантское население и присоединил имперский город к своим владениям. Это наступательное движение со стороны католических князей заставило протестантов заключить союз, известный под именем унии, вследствие чего католики также заключили союз, получивший название лиги. Выгода была на стороне католиков: кроме того, что у них было больше единства, кроме того, что у них были иезуиты, в челе их находились двое самых даровитых князей, Фердинанд Штирийский и Максимилиан Баварский, равных которым у протестантов не было. Максимилиан усилил герцогскую власть в Баварии на счет власти сейма, ввел во всем управлении строгий порядок, увеличил доходы, нашел возможность составить войско из собственных подданных, не нуждаясь в наемниках, и таким образом приготовил себе все средства к усиленной борьбе против протестантизма, в ослаблении которого видел путь к собственному усилению.

В то время, когда Южная, католическая Германия таким образом усиливалась, Северная, протестантская, раздиралась борьбою между последователями Лютера. Учение Кальвина распространилось по Франции, Нидерландам и Германии, и в последней, особенно в Саксонии и Пфальце, встала сильная борьба между кальвинистами и лютеранами, которая сопровождалась пытками и казнями, потому что победившая сторона не щадила побежденной. Понятно, как эта борьба уменьшала силы протестантской унии; германские протестанты вследствие своей розни и слабости не могли одни бороться с католиками, должны были искать посторонней помощи, чем пользовалась Франция для вмешательства в дела Германии. Императорская власть не существовала вследствие неспособности Рудольфа, в собственных владениях которого шла сильная религиозная борьба, причем турки поддерживали венгерских протестантов. В 1606 году родные и двоюродные братья императора съехались в Вену и объявили Рудольфа лишенным рассудка. Рудольф должен был отдать брату своему, Матфею, Австрию, Венгрию и Моравию и ограничиться одною Богемиею; протестанты, пользуясь этою смутою, заставили Матфея объявить полную терпимость своего исповедания, принудили и Рудольфа издать так называемую Грамоту величества, в которой император не только даровал им свободу вероисповедания, но и право строить новые церкви, также право избирать себе защитников своей веры. Но усобица между Габсбургами не прекращалась: в 1611 году Рудольф должен был отказаться и от Богемии в пользу Матфея, который в следующем году был избран в императоры.

Но если в восточных владениях Габсбургов, Австрии, Богемии и Венгрии, протестантизм не только удержался, но и усилился благодаря терпимости Фердинанда I, Максимилиана II, неспособности Рудольфа к борьбе его с братом, то совершенно иначе шли дела в Испании.

Мы видели, каким образом Испания перешла к Габсбургскому дому. По смерти Фердинанда Католика (1516) внук его и наследник, Карл I (как император, известный под именем Карла V), оставался почти два года в Нидерландах, где получил воспитание. В Испании продолжал управлять кардинал Хименес, управлял по-прежнему, не как монах, но как государственный человек. Удовлетворяя потребности испанского народа, Хименес вел борьбу с неверными, перенес испанское оружие на берега Африки; внутри строгою экономиею усилил финансы; это дало ему возможность содержать многочисленную пехоту, которую он противопоставил дворянской коннице и таким образом сдерживал сильных вельмож; в то же время поддерживал города, поощрял их составлять свои полки, опять с целью противодействовать могущественным землевладельцам. Последние громко вопияли против кардинала-деспота; Хименес был удален от дел, как скоро приехал молодой Карл в Испанию; но этот приезд был не на радость испанцам, потому что король явился окруженный бельгийским двором, которого французские обычаи были в противоположности с обычаями испанскими и который хотел кормиться на счет Испании, занявши в ней важнейшие должности.

Испанское дворянство было недовольно тем, что пришельцы оттесняли его от должностей; города были недовольны тем, что много денег переводилось из Испании в Нидерланды. В 1520 году, когда Карл оставил Испанию, вспыхнуло восстание городов, которые потребовали прежде всего уничтожения дворянских привилегий, потребовали лучшего устройства в собрании государственных чинов (кортесов), свободного и независимого в них обсуждения дел, нового общинного устройства. Крайности, в которые впали городские преобразователи, свержение старых начальных людей и замещение их новыми, горячими головами, неспособными к обдуманным, умеренным действиям, и открыто высказавшаяся вражда к дворянству погубили дело городов. Нестройное мещанское войско не могло держаться против королевского и рыцарского войска, а буйство черни в городах заставило всех лучших людей стать на сторону правительства. Восстание было потушено тем скорее, что исчезло неудовольствие, возбужденное наездом бельгийцев: Карл перестал раздавать места иностранцам. Неудавшееся восстание городов имело то следствие для Испании, что уронило значение городов, утвердило рознь между сословиями к выгоде королевской власти; Карл редко созывал государственные чины, и когда созывал, то депутаты трех сословий (дворянства, духовенства и городов) собирались по разным местам, и король, обращаясь к ним порознь с своими требованиями, тем легче получал желаемое. Между испанскими аристократами было мало людей богатых, могших существовать независимо от правительства, большая часть нуждалась в службе королевской.

Борьба испанцев с магометанами продолжалась и при Карле V. Азиатское варварство, захватив в лице турок Грецию, стремилось совершенно отнять у европейской цивилизации Средиземное море. Сын морского разбойника, ренегата с острова Митилена, и сам морской разбойник, подобно отцу, Хайреддин Барбаросса утвердился в Алжире как вассал турецкого султана и оттуда опустошал берега Италии и Испании, забирал тысячи пленных и, обратив их в мусульманство, населял ими северные берега Африки. Барбаросса с турецким флотом завоевал Тунис, выгнал отсюда владетеля Мулей-Гассана, который искал себе убежища в Испании. Карл V нашел обстоятельства выгодными для похода против Барбароссы и в 1535 году с 500 кораблями отправился к Тунису. После упорного сопротивления город был взят и страшно опустошен по тогдашнему обычаю; множество жителей погибло от меча, 10 000 выведено в неволю, 30 000 христианских невольников освобождено; опустелый Тунис отдан прежнему владетелю, Мулей-Гассану. Поход на Алжир в 1541 году не удался Карлу V по причине страшных бурь, истребивших почти весь флот императора.

Походами против магометан Северной Африки собственно ограничилось все то, что сделал Карл V для Испании и в испанском духе. Знаменитый император, которого деятельность обхватывала всю Европу, которого присутствие нужно было и в Германии, и в Италии, и в Нидерландах, оставался иностранцем для Испании; только при конце жизни испанские наклонности как будто пробудились во внуке Фердинанда и Изабеллы, он удалился в Испанию и умер в монастыре. Сын его и наследник в Испании, Филипп II, не был похож на отца. Карл V не был испанцем, он принадлежал к двум или трем национальностям, и уже по одному тому взгляд его был широк, деятельность свободна; эта широта и свобода развились при его широкой, многосторонней деятельности; притом, как уже было выше сказано, Карл воспитался в эпоху сильного движения, сильного неудовольствия против Римской Церкви, и этим объясняются отношения его к протестантизму, возможность Интерима, возможность сделок. Но Филипп II принадлежал другому времени, тому времени, когда крайности и рознь в протестантизме оттолкнули от него религиозных людей, заставили их искать более твердой почвы, чрез что была вызвана католическая реакция: представителем этой-то реакции и был Филипп II. Притом по природе и по воспитанию своему Филипп был соотечественник Лойолы, был цельный испанец.

Зная предшествовавшую историю Испании, зная, что религиозный интерес для ее народа был господствующим, мы поймем, почему Испания должна была играть главную роль при католической реакции, почему в ней были главные представители ее – Лойола и Филипп II. И то, и другое историческое лицо в разных положениях задали себе одну задачу: восстановить господство единой Римской Церкви, уничтожить ересь. Филипп не разъезжал по Европе, подобно отцу своему, не предпринимал и походов в Африку: он вел неподвижную жизнь в Испании; горизонт его суживался все более и более, вокруг однообразие и мертвая тишина, и тем сильнее овладевает королем одна мысль, не допускающая ни малейшего уклонения, никакой сделки; Филипп не чувствует разнообразия, он не поймет, не признает никогда прав его. Филипп неподвижен в своем кабинете, но тем сильнее работает голова человека с сильною энергическою природою; Филипп хочет все знать, всем управлять, собственноручная переписка его громадна. Борясь неуклонно, неутомимо за единство Церкви с ересью, Филипп продолжает народную религиозную борьбу, которою знаменуется история Испании, и за это Филипп популярен в Испании, испанцы видят в нем своего.

Филипп II уничтожил начатки протестантизма, показавшиеся было в Испании; запылали костры, и «Лютеранская язва» исчезла из католической страны. Король сам со всем двором присутствовал при сожжении еретиков и, когда один из них просил у него помилования, отвечал: «Нет, я бы сам стал носить дрова, чтобы сжечь родного сына, если бы он оказался виновным в ереси». Но Филипп не забыл также и обязанности испанского короля бороться с мусульманами. Вместо Барбароссы явились два атамана морских разбойников, которые под знаменами турецкого султана опустошали берега Средиземного моря, то были Пиале и Торгут, или Драгут. Торгут утвердился в Триполи, отняв этот город у рыцарей Иоанна Иерусалимского, поселившихся на Мальте после потери Родоса. Славянский ренегат (кроат) Пиале сделался капитан-пашою, т. е. начальником турецкого флота, и вместе с Торгутом стал ужасом южных берегов Европы: утверждают, что он вывез из Италии полмиллиона пленников. В 1560 году Пиале нанес страшное поражение испанскому флоту между Тунисом и Триполи.

Непоколебимый в несчастиях Филипп не оказал ни малейшего неудовольствия начальнику разбитого флота, герцогу Мединачели, и снарядил новый флот, с помощью которого испанцы овладели важным укрепленным местом в Северной Африке, Пиньон-де-Велецем. В 1565 году Пиале явился с флотом у Мальты и осадил крепость. Рыцари под начальством гроссмейстера Лавалетта четыре месяца геройски защищались и были спасены прибытием испанского флота; турки отплыли, потерявши 20 000 человек при осаде. Мальта была спасена, но в 1571 году турки отняли у венециан Кипр; тогда был заключен Священный союз между Испаниею, Венециею и папою; испанский флот явился в Сицилию под начальством Дон-Жуана Австрийского (побочного сына императора Карла V); в октябре 1571 года Дон Жуан напал на турецкий флот при Лепанто в Архипелаге и нанес ему совершенное поражение; 15 000 христиан было освобождено из неволи, более 3000 турок попалось в неволю к христианам. «Бысть человек послан от Бога, имя ему Иоанн (Жуан)!» – воскликнул папа, услыхав о Лепантской победе. Впрочем, эта победа принесла больше славы, чем пользы, потому что венециане поспешили заключить мир с турками, уступив им Кипр.

Отличаясь особенною ревностью в истреблении «лютеранской язвы» и в борьбе с мусульманами в Северной Африке и на Средиземном море, испанцы, понятно, не могли уживаться в ладу с маврами, остававшимися среди них по уничтожении мусульманского государства на юге Испании. Кроме вражды религиозной, испанцы считали мавров своими заклятыми врагами, врагами домашними и тем более опасными, особенно опасными в то время, когда турецкое могущество висело грозною тучею над Европою. Испания не могла переварить этого отдельного и враждебного народа среди своего народа, «народа в народе». Для избежания преследований некоторые мавры приняли христианство; но испанцы очень хорошо знали, что это принятие только наружное, что обличалось сохранением мусульманских обычаев марранами или маврисками (как называли этих маврохристиан)[13].

Как смотрели испанцы на свои отношения к маврам, видно из письма одного профессора Алькальского университета к королю Филиппу: «Чем больше будет убито мавров, тем выгоднее, потому что тем менее будет у нас врагов». Чтобы уничтожить двоеверие маврисков, в 1567 году издано было постановление, в котором под смертною казнью запрещалось маврискам говорить на своем языке и сохранять старые мавританские обычаи и платье; двери домов их должны быть постоянно отперты, их женщины не должны носить покрывал, они не должны называться мавританскими именами, а только испанскими, не должны покупать рабов в Африке и вообще не должны иметь рабов; велено было переписать детей для отсылки их в школы. Чтобы воспрепятствовать исполнению этого указа, мавры составили заговор, причем первым делом их было послать с требованием помощи к султану турецкому, к владетелям Алжира и Марокко. Весною 1568 года восстание вспыхнуло, и предводителем был избран молодой Дон-Фернандо Мулей, ведший свое происхождение от оммяидских калифов[14]; Мулей был провозглашен королем Гренады и Андалузии. Восстание длилось два года; потушить его успел Дон-Жуан в 1670 году; много мавров погибло от меча, других разбросали по разным областям.

В западной части Пиренейского полуострова господствовало то же народное и правительственное направление, как и в Испании. В самом начале учреждения своего ордена иезуиты нашли самого усердного покровителя в португальском короле Иоанне III; с его поддержкою знаменитый миссионер иезуит Франциск Ксаверий распространял христианство в Ост-Индии и Японии. Внук и наследник Иоанна III, Себастиан, воспитанный иезуитами, только и мечтал о крестовых походах в далекие неверные страны. Он вмешался в родовую усобицу между владетелями Марокко, в 1578 году предпринял туда поход и погиб со всем войском в сражении при Алькантре, не оставив потомства. Филипп II Испанский как сын старшей сестры Иоанна III предъявил права свои на упраздненный португальский престол, и сильное войско испанское под начальством герцога Альвы[15] вступило в Португалию. Альва разбил другого искателя престола – Антония[16] (племянника Иоанна III от брата), и Португалия была присоединена к Испании. Филипп приобрел Португалию с ее обширными богатыми колониями; но зато потерял северную часть Нидерландов.

Нидерланды благодаря положению своему имели в описываемое время такое же значение, какое имела прежде Италия, явились самою богатою торговою и промышленною страною в Европе. Города давно уже процветали, и следствием поднятия денежной силы было столкновение ее с силою земельною, столкновение денежных аристократов, богатых мещан с землевладельцами, рыцарством. Борьба фландрских городов (в числе которых был Гент) с графом Фландрским принадлежит к числу любопытнейших событий средней истории. Причина столкновения заключалась в том, что горожане, развившиеся вследствие обширной торговой и промышленной деятельности, почувствовавшие свое значение и силу, не хотели расставаться с трудовой копейкою по первому требованию владельца, хотели ограничить его требования. Столкновения и борьба продолжались и тогда, когда Нидерланды перешли по наследству к герцогам Бургундским и когда от них, по наследству же, перешли к Габсбургам. При Карле V в 1537 году жители Гента, и именно первостатейные, самые богатые, отказались платить деньги на французскую войну. Чрез несколько времени вспыхнул в Генте мятеж с обычным в подобных богатых и самоправных городах характером (как у нас в Новгороде и Пскове): низшая часть народонаселения, беднейшие молодые люди встали на лучших, богатейших жителей, вырвали из их рук правительство, начали их преследовать, казнить. Тщетно Карл старался успокоить Гент мирными средствами; он должен был в 1540 году явиться перед его стенами с войском; Гент не смел противиться и откупился от императора деньгами и потерею части своих привилегий, как новгородцы откупались от великих князей. После этого в Нидерландах было спокойно до вступления на престол Филиппа II.

Как при Карле, так и при сыне его Нидерланды управлялись наместниками или, лучше сказать, наместницами, потому что управляли все женщины из членов царствующего дома; при наместнике находился государственный совет, состоявший из значительнейших землевладельцев, из прелатов и ученых-юристов. Государственные чины целой страны собирались редко, потому что каждая провинция составляла почти отдельное целое с своими чинами; каждый город имел свой магистрат. Кроме деления на провинции, почти самостоятельные, Нидерланды резко делились на две части, северную и южную; в народонаселении северной части преобладал элемент германский, в южной – кельтический; в южной землевладельческая аристократия была гораздо сильнее, чем в северной, более демократической; в северной быстро распространился и стал господствовать протестантизм; в южной с самого начала большинство было за старую веру. Это деление страны имело большое влияние на ход событий, о которых пойдет речь.

Для Карла V Нидерланды были любимою родною страною; мы видели, как он в первый раз приехал в Испанию: окруженный нидерландцами, которым отдавал явное преимущество пред испанцами, чем и возбуждено было неудовольствие последних. При Филиппе II видим обратное отношение: Филипп, истый испанец, совершенно холоден к Нидерландам; он является здесь, окруженный испанцами, которым отдает явное предпочтение, чем оскорбляет нидерландских вельмож, привыкших к другому обращению с собою при Карле V; особенно не сошелся Филипп с Вильгельмом, графом Нассау, принцем Оранским.

Вильгельм не отличался блестящими, резко бросающимися в глаза способностями ни на войне, ни в мире, но был умен, спокоен, холоден, дальновиден, настойчив, равнодушен к вопросам религиозным, готов переменить одно исповедание на другое по расчетам политическим; сосредоточенный в самом себе, молчаливый[17], твердый, не увлекающийся при удаче, не падающий духом после беды, всегда готовый к деятельности, Вильгельм был в высшей степени способен внушать доверие в смутное и опасное время; являясь человеком крепким, на которого можно было опереться, Вильгельм, естественно, являлся вождем, а закрытая, молчаливая натура Вильгельма заставляла ищущих опоры предполагать в вожде своем большие внутренние средства и вполне на него полагаться. Вильгельм, близкий к Карлу V, особенно им ласкаемый, с первого же раза не сошелся с Филиппом II: оба сосредоточенные в себе, молчаливые, что-то крепко задумавшие, подозрительно взглянули друг на друга и оттолкнулись.

Филипп II думал одну крепкую думу – как бы уничтожить ересь во всех своих владениях сперва, в целой Европе – потом. В Испании было ему это легко, трудно в Нидерландах; но для Филиппа не существовало трудностей, препятствий при достижении раз предположенной цели. Филипп назначил наместницею в Нидерландах побочную сестру свою, Маргариту, герцогиню Пармскую; но Маргарита была правительницею только по имени, а всеми делами заправлял кардинал Гранвелла[18], человек умный, даровитый, с большими познаниями, работник неутомимый. Будучи незнатного происхождения, сын адвоката, обязанный своим положением Карлу V и сыну его, он был беспредельно предан своему государю, говорил: «Я не бургундец, не фламандец, я принадлежу Филиппу II». Присутствие Гранвеллы и его деятельность сильно оскорбляли нидерландское вельможество, которое хотело управлять страною; особенно недовольны были самые видные вельможи – принц Оранский, граф Эгмонт и граф Горн, которые и стали в числе оппозиции королевскому самоуправству, каким являлось в их глазах поведение Филиппа.

Началась борьба; король уступал вельможам там, где мог уступить; в одном уступить он не мог – в преследовании ереси. Для ее искоренения Филипп признал за нужное увеличить число епископов в Нидерландах, и вместо прежних четырех он учредил 14, причем папа уступил королю право назначения епископов. Эта мера произвела сильное неудовольствие, ибо усиливала королевскую власть умножением числа важных лиц, которых назначение зависело от короля; для содержания новых епископов упразднены были некоторые богатые аббатства, другие потеряли часть своих доходов, и вельможи лишились средств выгодно помещать младших сыновей своих; притом во время собрания государственных чинов аббаты по малочисленности епископов имели важное влияние, а теперь это влияние переходило к епископам, назначенным королем. Другою причиною сильной и всеобщей жалобы был постой испанских войск в Нидерландах.

Ненависть нидерландских вельмож к Гранвелле увеличивалась все более и более; ответственность за всякую неприятную меру складывалась на него. В 1562 году принц Оранский, графы Эгмонт и Горн объявили наместнице, что они не будут присутствовать в государственном совете, пока Гранвелла останется его членом, и сдержали слово: удалились не только из государственного совета, но и из Брюсселя. Гранвелла должен был уехать в Испанию. Но Филипп и по отозвании Гранвеллы не думал отказываться от своих мер относительно истребления ереси в Нидерландах: он требовал, чтобы все постановления Тридентского собора были приняты в стране, и ввел инквизицию. Тогда в 1566 году несколько дворян собрались под предводительством Филиппа Марникса фон Сент-Алдегонде, солдата и богослова, оратора и литератора, и поклялись вооруженною силою защищать родную страну от инквизиции и новых законов. Это был первый шаг к отложению Нидерландов от Испании; акт, составленный Марниксом с товарищами, называется компромиссом. В том же году толпа дворян из северных провинций явилась в Брюссель, пришла во дворец и с шумом предъявила пред Маргаритою свои требования, на которые она не имела ни права, ни возможности согласиться. Когда потом эти господа собрались на пирушку, то к ним приехали и трое главных вельмож – Вильгельм Оранский, Эгмонт и Горн. Тысячами подписывался компромисс. Услыхав, что один из приверженцев правительства назвал голутьбою (gueux)[19] дворян, вторгнувшихся во дворец, недовольные объявили, что принимают это слово для обозначения своей патриотической партии.

Вследствие этого движения поднялись протестанты, ожесточенные инквизициею, и показали себя достойными соперниками фанатиков католицизма: протестанты напали на церкви, начавши с великолепного Антверпенского собора, и уничтожили в них изображения святых и все вещи, относившиеся к католическому богослужению; много произведений искусства погибло от рук новых вандалов, особенно в Антверпене, первом торговом городе тогдашней Европы. Эти буйства протестантов нанесли сильный удар делу протестантизма и делу недовольных (голутьбы) в Южных Нидерландах, где большинство народонаселения было за католицизм. Маргарита получила возможность набрать войско и преследовать иконоборцев, поступок которых давал и королю Филиппу право принять сильные меры против ереси и людей, своею оппозициею мешавших правительству в ее искоренении. Филипп отправил в Нидерланды войско под начальством герцога Альвы[20], человека, самого способного действовать устрашением (террором), не дрожавшего ни перед каким средством для достижения святой цели – истребления ереси. Альва явился в Нидерланды и начал распоряжаться всем, Маргарита увидела необходимость удалиться.

Альва стал распоряжаться в Нидерландах как в стране завоеванной; он учредил верховный суд, под названием суда по делам бунта, а нидерландцы прозвали его Кровавым судом. Начались казни людей, замешанных в волнениях; Эгмонт и Горн погибли на эшафоте; Вильгельм Оранский с братьями успели удалиться вовремя в Германию; протестанты бросились бежать толпами за границу, в Англию, Францию, Германию; говорят, что более ста тысяч протестантов покинули отечество; в северных провинциях из этих беглецов образовалось своего рода казачество под именем водяной, или морской, голутьбы; голутьба эта составила многочисленный мелкий флот, который скоро стал страшен испанцам и их колониям и послужил основою морской силы будущей Голландской республики.

Вильгельм Оранский и брат его Людовик собрали в Германии войско, но это войско не могло соперничать с первым тогда войском в мире, войском испанским, особенно когда им начальствовал такой искусный полководец, как герцог Альва, который разбил наголову Людовика Оранского, потерявшего 7000 человек в битве. Альва мог не бояться нападений извне, но он имел неосторожность вооружить против себя горожан и Южных Нидерландов; эти люди равнодушно смотрели на преследование протестантов, потому что были католиками, равнодушно смотрели на гибель дворянских вождей, потому что не питали сочувствия к дворянству и его интересам; но они взволновались, когда дошел черед до их интересов, когда опасность начала грозить их собственности. Имея нужду в деньгах и не получая их из Испании, Альва произвольно наложил подати по испанскому образцу: 1) один процент со всякого движимого и недвижимого имущества; 2) пятый процент от каждой продажи земельной собственности и 3) десятый процент от каждого проданного товара. Раздраженные купцы и промышленники закрыли свои лавки и заведения, и страшный Альва нашелся (оказался. – Ред.) в самом затруднительном положении; он испугался всеобщего негодования и отменил новую пошлину с необходимых предметов потребления: хлеба, мяса, вина, пива.

А между тем в северных, протестантских Нидерландах дела шли дурно для Испании: морская голутьба усиливалась все более и более и в 1572 году разбила высланный против нее испанский флот. Вообще в продолжение всей борьбы испанцы брали верх на сухом пути и терпели неудачи на море; Вильгельм Оранский не мог ничего сделать на юге с своим немецким сбродным войском, а князья протестантской Германии не двигались к нему на помощь. Альва не очень уважал немецких князей, о которых писал: «Немецкие князья – это знатные господа, у которых на щитах и гербах огромные звери, львы, грифоны, орлы и другие, с большими зубами и клювами; но эти звери не кусаются и не клюют».

Несмотря, однако, на превосходство испанского сухопутного войска, борьба затягивалась в Нидерландах вследствие успехов морской голутьбы и сопротивления северных провинций, где действовал Вильгельм Оранский, провозглашенный в 1572 году в Дортрехте королевским штатгалтером четырех провинций – Голландии, Зеландии, Фрисландии и Утрехта; борьба эта становилась тяжкою для Испании по скудости ее финансовых средств; хотели прекратить ее, и в конце 1573 года Альва был отозван; он сам писал королю: «Народная ненависть ко мне уничтожает все мои меры; другой найдет более сочувствия и будет в состоянии сделать лучшее».

Место Альвы занял Реквезенс[21], человек мягкий, способный действовать примирительными средствами. Реквезенс немедленно стал хлопотать о примирении, но встретил сопротивление в Вильгельме Оранском, который не мог ждать для себя ничего хорошего от Филиппа II и потому старался довести дело до окончательного разрыва с Испаниею; при этом интересы Вильгельма были тесно соединены с интересами протестантского народонаселения северных провинций, которому также нечего было ждать добра от Филиппа, и для теснейшей связи с северными провинциями Вильгельм переменил католическое исповедание на протестантское. И при Реквезенсе борьба шла с прежним характером: блистательная победа испанского сухопутного войска над братом Вильгельма Оранского Людовиком – и поражение испанского флота морскою голытьбою; испанцы потерпели также неудачу при осаде Лейдена, геройская защита которого жителями принадлежит к числу самых видных событий борьбы; в награду за геройство лейденцы получили от голландских чинов (штатов) право на основание у себя университета.

В 1576 году умер Реквезенс, и король Филипп до прибытия нового наместника поручил управление Нидерландами генеральным чинам (штатам), но чины имели за собою правительство только в южных провинциях, на севере же Вильгельм Оранский как штатгальтер[22] пользовался почти неограниченною властью, хотя по имени признавал еще короля Филиппа государем. В южных провинциях оставалось испанское войско, которое своевольничало и грабило, не получая жалованья: три дня сряду солдаты грабили и разоряли богатый Антверпен. Вильгельм Оранский воспользовался этим случаем, чтобы соединить северные и южные провинции в одном общем движении против Испании. В ноябре 1576 года это соединение утверждено было договором в Генте, почему и носит название Гентского умирения. Соединенные чины, все еще признавая Филиппа своим государем, постановили, что испанские войска должны быть изгнаны из Нидерландов, и приняты были меры для обеспечения протестантизма в северных провинциях, на что Филипп, разумеется, никак не мог согласиться.

Филипп II назначил наместником Нидерландов Дон-Жуана, Лепантского победителя: но чины, по внушению Вильгельма Оранского, соглашались признать нового наместника только с условием, чтоб он, с своей стороны, признал Гентское умирение и удалил из Нидерландов испанские и вообще все чужеземные войска. Дон-Жуан уступил этому требованию, и сам король подтвердил уступку и объявил всепрощение без всякого исключения, но Вильгельм Оранский упорно отказывался от примирения с Испаниею. И южные католические чины, не доверяя Дон-Жуану, не отдавали ему крепостей, и вообще у наместника королевского оставалась только тень власти. Дон-Жуан не хотел выносить такого положения и начал силою забирать крепости.

Война возобновилась. Чины начали искать себе союзников: одно время призвали к себе эрцгерцога Матфея, брата императора Рудольфа II, потом обратились к Франции, приняли к себе брата французского короля, герцога Анжуйского, который назвался покровителем Нидерландов. Но ни Матфей, ни Анжу по своей ничтожности не могли оказать помощи Нидерландам, и, кроме того, Анжу пытался предательским образом утвердиться в стране.

В 1578 году умер Дон-Жуан, оставив своим преемником принца Александра Фарнезе Пармского, сына прежней наместницы Маргариты, человека, одаренного блестящими военными способностями. Новый наместник воспользовался сословным разделением в южных провинциях, чтобы порвать связь их с северными и оттянуть к Испании. В Генте и других городах обнаружилось крайне демократическое движение, враждебное дворянству и католицизму. Вожди демократического движения в городах находились в связи с Вильгельмом Оранским, которому и без того не хотела подчиняться сильная на юге аристократия; кроме того, в северных провинциях католики подверглись гонению от протестантов. Все это заставило южное католическое дворянство примкнуть к Александру Пармскому, у него искать поддержки. В 1579 году южные провинции образовали отдельный от северных союз и признали верховную власть короля испанского; в том же месяце и северные провинции в Утрехте образовали особый союз.

Главный виновник северного союза, Вильгельм Оранский, был застрелен французом Бальтазаром Жерардом в 1584 году. Северные чины провозгласили девятнадцатилетнего сына его, Морица, штатгальтером Голландии, Зеландии и Утрехта и великим адмиралом. Между тем Александр Пармский утверждал испанское владычество в Южных Нидерландах: Гент принужден был ему сдаться в 1584 году; в следующем году сдался и Антверпен после двухгодичной осады, знаменитой в военной истории по употребленным тут механическим и военным средствам; повсюду протестанты должны были или отрекаться от своего исповедания, или оставлять отечество. Эта мера усилила северные провинции, куда в три года перешло более 100 000 жителей из южных областей; изгнанники перенесли на север свое имение, промыслы, искусство; большая часть жителей Антверпена перешла в Амстердам, который вследствие этого и наследовал торговое значение Антверпена. По взятии последнего северные провинции вели войну с помощью Англии, и потом, когда в девяностых годах Александр Пармский начал болеть и должен был удаляться из Нидерландов с войском вследствие войны у Испании с Франциею, северные провинции получили первоклассного полководца в возмужалом принце Морице Оранском, который одержал победу над Александром Пармским у Нимвегена.

В конце 1592 года умер Александр Пармский и преемником его был назначен эрцгерцог Альбрехт Австрийский, женатый на дочери Филиппа II. Мориц Оранский успел очистить от испанских войск все семь северных провинций и даже занял некоторые места в южных; но скоро он встретил себе страшного соперника в испанском генерале Амвросии Спиноле, от которого не мог отстоять Остенде, взятого испанцами в 1604 году после трехлетней осады, также знаменитой в истории военного искусства. Эта борьба уже велась по смерти Филиппа II, умершего в 1598 году. Ему наследовал сын его, Филипп III, которому тяжело было продолжать томительную войну с северными провинциями, войну, которой не предвиделось конца; знаменитый Спинола хотел обратить свое оружие против протестантов в Германии, поддержать здесь Габсбургский дом и католицизм, а двух войн Испания не была в состоянии вести по расстройству финансов. С другой стороны, и северные провинции желали также покоя, они лишились помощи Англии вследствие смерти королевы Елизаветы; притом главы республиканской партии в Голландии подозревали Морица Оранского в стремлении захватить верховную власть и хотели прекращением войны отнять значение у опасного героя; наконец, сухопутная война против такого войска, как испанское, против такого полководца, как Спинола, была не по силам маленькой республике, которой все внимание было обращено на торговлю.

Начались мирные переговоры, затянулись надолго; только в 1609 году наконец заключено было двенадцатилетнее перемирие; обе стороны согласились остаться при том, чем владели: Филипп III согласился при этом договариваться с северными провинциями как с свободными, и потому с этого времени можно положить начало республики семи соединенных провинций, или, как обыкновенно говорили, Голландской республики.

Таким образом, Испания потеряла Северные Нидерланды. Кроме борьбы с ними Испания при Филиппе II вела борьбу с Франциею и Англиею, везде являясь защитницею католицизма против протестантизма. Такое направление испанской политики поддерживалось и при преемниках Филиппа II, сыне Филиппе III и внуке Филиппе IV, хотя эти короли далеко уступали Филиппу II в энергии и способностях, вследствие чего главную роль начинают играть министры: при Филиппе III – герцог Лерма и сын его, герцог Узеда[23], а при Филиппе IV – граф Оливарец[24]. При Филиппе III испанское правительство покончило с маврисками, потому что, как мы видели, Испания не могла переварить у себя народа в народе при столь резком различии и заклятой ненависти между обоими. Такое важное дело, как решение участи маврисков, не обошлось без борьбы между самими испанцами, между самими духовными лицами, кардиналами: против людей, утверждавших о необходимости изгнания враждебных маврисков, от которых, кроме опасности и вреда, не может быть ничего хорошего для страны, возражали, что это изгнание истощит вконец страну, потому что мавриски составляют самое трудолюбивое и промышленное ее народонаселение. Испанские землевладельцы лишаются доходов, лишившись арендаторов. Несмотря на эти возражения, люди, настаивавшие на необходимости изгнания маврисков, восторжествовали; им помогло то обстоятельство, что французские и английские эмиссары поднимали маврисков против испанского правительства, и 400 человек маврисков оказались виновными в заговоре. Тогда решили изгнать маврисков в Африку, и в пять с чем-нибудь месяцев приговор был приведен в исполнение (1609–1610): Испания лишилась до 600 000 человек своего народонаселения.

Испания, преимущественно при Филиппе II, являлась первенствующею католическою державою; глаза всех католиков были постоянно обращены на нее как на главную защитницу Церкви; протестанты боялись Испании больше всего, и нельзя было не бояться первого по своей храбрости и искусству войска в Европе, которым постоянно предводительствовали знаменитейшие полководцы. Славолюбие рыцарского народа было вполне удовлетворено: роль этого народа обозначилась и в том, что испанские моды господствовали при дворах европейских. Знаменитой роли соответствовало сильное литературное движение, самостоятельное, передовое, которым воспользовались народы, так сильно враждовавшие с Испаниею, англичане и французы.

Относительно национального развития письменности Испания в XIII и XIV веках достигла того, чего Франция достигла только в XVI, а Германия только в XVIII веке; уже в XIII веке в Испании все юридические акты составлялись на языке народном, а не латинском. В XVI и XVII веках испанцы отбросили формы античной драмы, и Лопе де Вега создал национальную драму; Кальдерон еще более обогатил национальный испанский театр; Сервантес прославил себя и литературу своего народа знаменитым Дон Кихотом.

Сильно развивалась испанская жизнь, но развивалась односторонне. Народ воинов, рыцарей мог бы в древности покорить многие народы, основать всемирную монархию; но в новой Европе он должен был вести войны с сильными народами, с союзами государств, должен был истощать свои средства в продолжительной, далекой, славной, но бесполезной для могущества страны борьбе, в борьбе преимущественно за начало (принцип), за католицизм против ереси. И когда религиозное движение в Европе затихло, Испания по необходимости отыграла свою роль, сошла с исторической сцены, ибо ей нечего было больше делать в Европе, не за что бороться, а между тем в других условиях, которые бы поддержали развитие ее жизни, оказался сильный недочет: развитие было одностороннее, испанцы были народ воинов и монахов; промышленность, торговля были занятиями не национальными, были в упадке, материальные средства истощились в долгой борьбе, истощились финансы, истощилось народонаселение: много его погибло в войнах на разных концах Европы, много ушло в Новый Свет, мавриски изгнаны.

Уменьшалось и беднело испанское народонаселение вообще, но не уменьшалось в числе и не беднело духовенство. В Испании было 58 архиепископов, 684 епископа, 11 400 монастырей, 46 000 монахов, 13 800 монахинь, всего духовенства 400 000. Вследствие этих условий испанцы потеряли возможность к продолжению деятельной исторической жизни. Старое, чем так долго жилось, оказалось несостоятельным, ненужным, а потому странным и смешным, как все старомодное; знаменитейшее произведение испанской литературы – «Дон-Кихот» – представляло насмешку над рыцарством, насмешку над основным явлением испанской национальной жизни: стало быть, это явление изжилось. Старое изжилось, а нового не было наготове, и народ, истощенный нравственно и материально, погрузился в продолжительный сон.

В царствование Филиппа IV, когда испанские войска, по обыкновению, были рассеяны в разных углах Европы, в Нидерландах боролись с французами и голландцами, в Италии – с французами, когда в Каталонии кипел сильный бунт, происшедший случайно, как бывает у народов заснувших, которые вдруг пробуждаются от какого-нибудь толчка и приходят в сильное, малосознательное движение, – в это самое время вследствие французского влияния и золота знатные португальцы, в том числе и архиепископ лиссабонский, составили заговор отделить Португалию от Испании. Иоанн, герцог Браганцкий[25], происходивший по женской линии от прежних португальских королей, воспользовался тем, что испанское правительство уполномочило его защищать Португалию от французского нашествия, приучил страну смотреть на себя как верховного повелителя, приобрел на испанские деньги себе приверженцев. В декабре 1640 года вспыхнуло восстание; испанцы, застигнутые врасплох, были перехватаны, и королем провозглашен герцог Браганцкий под именем Иоанна IV; все европейские государства признали новую династию; испанское правительство не имело силы ее свергнуть. Но Португалия мало выиграла от этого переворота, ибо в ней господствовали те же условия народной жизни, какие мы видели в Испании; имея по слабости своей нужду в поддержке какой-нибудь сильной чужой державы, она нашла эту поддержку в Англии, но должна была за это поплатиться: вступить в полную зависимость от англичан в торговом и промышленном отношении.

Иная была судьба отделившейся от Испании Голландии. Сильная торговая и промышленная деятельность быстро подняла благосостояние народа, завоевавшего свою страну у моря. Голландцы утвердились на Молуккских островах и захватили в свои руки торговлю пряностями, отняли у португальцев Цейлон и Малакку, на острове Яве основали город Батавию, который сделался средоточием их ост-индской торговли; в Африке заняли мыс Доброй Надежды, в северных морях овладели китовою и сельдяною ловлею. В их университетах процветала наука, обращенная тогда преимущественно на изучение классической древности; процветало искусство. Молодая республика скоро дала Европе знаменитого ученого по международному и государственному праву: то был Гуго де Гротт, обыкновенно известный в латинской форме его имени Гуго Гроциус[26] (родился в 1583 году), автор книги «О праве войны и мира».

Среди ожесточенных войн, ознаменовавших начало новой истории, когда победители не умели давать пощады побежденным, Гроций возвысил голос о праве, о человечестве, указал на другое право, кроме права сильного. Гроций провозгласил единственною законною причиною войны поддержание права, нарушенного обидою: он считает справедливою наступательную войну цивилизованных народов против варварских как наказание за нарушение права естественного; считает справедливою войну по религиозным побуждениям, например войну с народами, которые приносят человеческие жертвы своим ложным богам, но при этом он не считает законною войну с неверными для распространения среди них христианства, тем менее войну с еретиками. Гроций повторяет слова Цицерона: «Два способа кончить спор: мирным разбором дела и соглашением или силою; первое свойственно существам разумным, второе – диким зверям; и так прибегать к силе можно только тогда, когда разум оказывается бессилен». Гроций желает, чтобы христианские государства собирались для совещаний об общих интересах и принуждали к миру; мир есть закон международных отношений, цель войны – скорейшее заключение мира; независимые государи, не умеющие связывать себя данным словом, подобны диким зверям. По представлению Гроция, человек влечется к общественной жизни вследствие нравственной необходимости, не для выгод, а единственно для удовлетворения потребностям человеческой природы

В книге Гроция уже является мысль, что государство обязано своим существованием договору между гражданами, мысль, развитая впоследствии другими; верховная власть принадлежит вообще государству как целому и в особенности – лицу, облеченному высшим авторитетом; во время междуцарствия общественная власть возвращается к народу, из которого проистекла; но народ не находится в постоянном и действительном обладании верховною властью и не имеет права требовать к ответу и наказывать государей, употребляющих в зло свою власть.

Гуго Гроций был товарищем и единомышленником знаменитого Великого Пенсионария Голландии, Ольденбарневельдта, которому молодая республика была много обязана своим государственным устройством. Законодательная и верховная власть с правом наложения податей принадлежала собранию депутатов семи соединенных провинций, или так называемым генеральным штатам; исполнительная власть была в руках верховного совета, в числе которого находился штатгальтер; войском и флотом заведовал исключительно штатгальтер; внутреннее управление каждой отдельной провинции зависело от провинциальных чинов, состоявших из дворянских и городских депутатов. С самого начала республики мы уже видим борьбу между стремившимся к самовластию штатгальтером и так называемыми патриотами, людьми, желавшими поддержания республиканских форм. Сюда присоединилась еще борьба религиозная между последователями двоих богословов – Гомара, строгого последователя учения Кальвина относительно предопределения и резкой отдельности Церкви от государства, и Арминия, допускавшего и участие свободной воли человека в деле спасения и учившего, что Церковь должна быть подчинена государству. Ольдецбарневельдт, Гуго Гроций и вообще образованнейшие люди были арминиане, штатгальтер, принц Оранский и низшее народонаселение – гомаристы. В 1618 году борьба кончилась тем, что семидесятидвухлетний Ольденбарневельдт был казнен смертью, а Гуго Гроций осужден на вечное заключение; с помощью жены ему удалось спастись из тюрьмы и бежать за границу; изгнанником он жил сначала во Франции, потом в Швеции.

Быстро поднялась молодая Голландская республика, но и в ее развитии обнаружилась односторонность; господство торгового духа с барышничеством, мелочностью скоро высказалось в отправлениях народной жизни; торговая республика могла отбиться от далекой, растянувшей свои владения и постепенно слабевшей Испании; но едва могла с чужою помощью защитить свою маленькую территорию от завоевателя ближайшего, французского короля Людовика XIV, и не могла защитить ее от завоевательной Французской республики. Судьба торгового голландского народа имеет поразительное сходство с судьбою торгового народа в древнем мире – финикиян: та же обширная, обхватывавшая весь известный мир торговая и промышленная деятельность, богатые колонии и в то же время ничтожная государственная область, невозможность отстаивать свою независимость от завоевателей. Судьба Финикии и Голландии показывает, что богатство и блеск, происходящие от процветания промышленности и торговли, не составляют еще всего для народа, если у него при этом нет средств сохранить драгоценнейшее благо народное – независимость.

Переходим к стране, также знаменитой своим богатством, своею промышленною и торговою деятельностию, но имевшей другие, более прочные основания своего могущества и значения в Европе, чем Голландия, переходим к Англии. Соединенные теперь королевства Великобритании и Ирландии расположены на двух больших островах. Это островное положение имеет важное значение: во-первых, оно благоприятствует развитию мореплавания и торговой деятельности; во-вторых, доставляет безопасность от вторжения неприятеля и тем избавляет от обязанности содержать большое постоянное войско.

Но если островное положение защищает Англию от внешних нападений, то это надобно принимать с ограничением: одного этого условия недостаточно для защиты, нужна при этом внутренняя сила, внушающая страх врагу, который бы отважился пристать к острову; когда народонаселение Англии было слабо, тогда мы видим целый ряд враждебных нападений на нее и завоеваний; островное положение не избавило Британию от римского и англосаксонского завоевания, не избавило от жестоких нападений норманнов из Скандинавии, от завоевания норманнами из Франции: это завоевание было последним – знак, что с этих пор начинается внутреннее усиление Англии, которому не мешала внутренняя борьба, бывшая следствием завоевания и определившая те формы политической жизни, которыми знаменита Англия. Вождь норманнского завоевания, Вильгельм Завоеватель, и потомки его были истые норманны, «жадные к захвату», как их характеризовали современники. На престоле английском они постоянно действовали в том же духе, усиливая свою власть и свои материальные средства на счет подчиненного народонаселения. Но верхний слой этого народонаселения составляли также норманны, товарищи завоевателя, поделившие с ним добычу, ставшие землевладельцами в Англии. Если король как истый норманн стремился к захвату, то бароны также как истые норманны выставляли сопротивление стремлениям короля; эти стремления обнаружились рано, когда еще бароны после завоевания не успели отвыкнуть от общего дела, разъединиться, и потому им легко было выставить сопротивление королевским насилиям.

Тяжелое правление Генриха I произвело то, что преемник его, Стефан, должен был дать хартию в обеспечение от насилий. Плантагенеты наследовали от прежней династии ее характер, стремление к захвату и этим самым постоянно держали баронов настороже, наготове к общему делу сопротивления. Короли для своих целей нуждались прежде всего в войске своем, от них вполне зависящем, это войско наемное (брабансоны из Брабанта); для найма войска нужны деньги, и короли не церемонились с подданными при сборе этих денег; отсюда две главные жалобы – против иностранного войска и тяжких денежных поборов.

Насильственное правление Иоанна Безземельного возбуждает восстание баронов; но бароны встают не одни, они протягивают руки горожанам, жители Лондона поднимаются вместе с баронами для дружного отпора королевским насилиям. Этот союз баронов с горожанами доставил английской аристократии то высокое положение, которым она до сих пор пользуется в стране. Король должен был уступить и дать знаменитую Великую Хартию (Magna Charta). Подати определены, для податей чрезвычайных нужно согласие парламента, произвольный захват людей и имуществ со стороны короля уничтожен, иностранцы и чужеземное наемное войско удалены. Это первое действие могло бы и не быть богато результатами, если бы преемники Безземельного приняли другую политику; но они продолжали возбуждать к борьбе силы, к ней приготовленные, себя сознавшие, и тем способствовали развитию парламентских форм. Так, борьба продолжается при сыне Безземельного, Генрихе III, который был взят в плен Симоном Монфором, предводителем недовольных баронов; парламент созывается уже не по воле королевской, но постоянно; Монфор призывает в парламент не только вельмож духовных и светских (верхняя палата лордов), но также депутатов из низшего дворянства и городов (нижняя палата общин).

Сын Генриха III, Эдуард I, блестящий, войнолюбивый, чтобы иметь средство для войны с Франциею, прибегает к налогам и опять поднимает против себя вельмож и лондонских горожан, которые заставляют его подтвердить Великую Хартию, обязаться впредь не собирать денег без согласия парламента. Поведение сына Эдуарда I, Эдуарда II, детски слабого человека, подчиненного любимцам, опять вызывает движение со стороны вельмож; назначенная из них комиссия опять постановляет ежегодное созвание парламента, постановляет, что король не может без согласия баронов назначать на высшие должности, не может отчуждать коронных имений. Усобица между Эдуардом II и его женою также содействует усилению значения парламента, ибо королева опирается на него.

Королю слабому, как Эдуард II, наследовал опять король – рыцарь Эдуард III, которого все внимание было обращено на внешнюю войну; имея постоянно нужду в деньгах для войны, Эдуард в пятидесятилетнее правление свое созывает парламент не менее 50 раз; а в последние годы Эдуарда III, впадшего в детство, парламент еще более усиливается. После Эдуарда III – усобица в королевском роде: недовольные Ричардом II англичане свергают короля посредством двоюродного брата его, Генриха Ланкастерского (Генрих IV). Страшная усобица, известная под именем «войны Белой и Алой Розы», истребила много вельмож, истомила народ, и потому естественно, что короли из новой династии Тюдоров не могли встретить в парламенте такого сильного сопротивления, какое встречали короли из прежней династии, и потому Тюдоры кажутся почти самовластными государями; но при этом надобно заметить, что Тюдоры ведут себя иначе, осторожнее, избегают столкновений по самому существенному вопросу, вопросу денежному, избегают разорительных войн, которые если и ведутся, то имеют более национальный характер, чем прежние; наконец, скоро на первом плане становятся внутренние религиозные движения, которые поглощают все внимание народа, вопросы политические уступают им господство.

Преемником первого Тюдора, Генриха VII, был сын его Генрих VIII (1509–1547). Молодой король был умен, отлично образован, тверд, настойчив, избалован. Англия находилась в самом выгодном положении; на континенте происходила сильная борьба между Франциею и Испаниею, и борющиеся стороны должны были заискивать приязнь английского короля. Выгодное положение Англии всего виднее было в положении государственного канцлера при Генрихе VIII, кардинала Вольсея[27], который получал деньги от короля французского, императора и папы. В Германии обнаружилось религиозное движение, Лютер встал против папы: как же отнесется Англия к этому событию? Англия по самому развитию своей политической жизни не могла терпеливо подчиняться папской власти, удовлетворять требованиям церковного государя; если английский народ так заботливо охранял свое имущество, не позволял своим королям налагать подати без согласия парламента, то понятно, что он не мог позволить папе кормиться и кормить своих итальянцев на счет Англии. Еще в XIV веке парламент постановил, что папа не может распоряжаться церковными местами в Англии, потому что раздает их обыкновенно иностранцам, «тогда как Церковь основана в Англии королями и вельможами для себя и для своего народа».

Папа не обратил внимания на постановление и отдал одно доходное место итальянскому кардиналу, тогда как король представил уже своего кандидата; английские епископы решили в пользу королевского кандидата; папа отлучил их за то от Церкви. Тогда палата общин объявила, что при виде такого нарушения прав королевских все общины станут за короля и готовы положить за него свои головы; лорды объявили, что они будут поддерживать корону; епископы – что они не будут входить в разбирательство, имел ли папа право отлучать их от Церкви или нет, только ясно, что это отлучение противно правам английской короны и они, епископы, будут стоять за корону как верные подданные. Папа уступил.

Понятно также, что в Англии менее чем где-либо могли равнодушно смотреть на недостойное поведение, какое позволяли себе духовенство, монахи; обличители явились из среды самого духовенства, именно ученейшие из его членов; в 1486 году собор епископов нашел, что духовенство вообще ведет себя дурно; разослано было увещание исправиться, но при этом внушено было и обличителям, чтоб они осторожнее обличали своих собратий пред светскими людьми, «которые всегда враждебны духовенству». Лондонский епископ признавался Вольсею, что присяжные непременно обвинят духовного человека, хотя бы он был невинен, как Авель. Такая враждебность светских людей преимущественно поддерживалась безнаказанностию духовенства: духовное лицо, уличенное в важном преступлении, отделывалось легкою епитимьею и ничтожною денежною пенею. Парламент, созванный в 1529 году, начал свою деятельность тем, что палата общин представила королю обвинительный акт против духовенства, жаловалась, что духовные вместо исполнения своих обязанностей преданы мирским заботам, ходят по судам, занимаются разными промыслами, одно лицо имеет иногда восемь или девять мест; парламент издал закон против замещения многих мест одним лицом.

Между тем протестантизм начал распространяться в Англии. Студенты всех наций стекались в это время в Виттенберг слушать Лютера и Меланхтона, туда же явился и англичанин Тиндаль, бывший домашним учителем в отечестве; он познакомился с Лютером и под его непосредственным надзором перевел Евангелие и апостольские послания. После этого Тиндаль поселился в Антверпене; здесь присоединились к нему другие ученые англичане и завели типографию для распространения в Англии переведенного Нового Завета и протестантских сочинений. Число людей, принявших новое учение, увеличилось в Англии, и правительство начало преследовать еретиков. Генрих VIII питал отвращение к ереси; в 1521 году он написал книгу против Лютера в защиту семи таинств и получил за это от папы титул защитника веры; Лютер отвечал на эту книгу по своему обыкновению запальчиво и грубо, не пощадил для Генриха самых оскорбительных выражений; сильно досталось и Вольсею. Понятно, что после такого ответа Генрих не мог с особенною благосклонностию смотреть на последователей Лютера в Англии. Но, с другой стороны, и Генрих, и Вольсей хорошо знали, как недостойное поведение монахов благоприятствует распространению ереси; король только опасался принять решительные меры, чтобы не поколебать всего здания церковного. Однажды, прочитав книгу, где описывалось поведение монахов, король призадумался и потом сказал: «Если человек захочет разрушить старую каменную стену и начнет снизу, то верхняя часть может упасть ему на голову». У Вольсея была мысль очистить Английскую Церковь, преобразовать монастыри, сделать из них крепкие стены Церкви, наполнив их людьми благочестивыми и учеными. Но этот план министра не исполнился, потому что король изменил своей осторожной политике, защитник веры отложился от папы.

Генриха из политических расчетов женили в очень молодых летах на вдове старшего его брата Артура, Екатерине, принцессе Арагонской, дочери Фердинанда Католика; жена была шестью годами старше мужа. 18 лет Генрих прожил в мире с Екатериною, но тут влюбился в фрейлину королевы, Анну Болейн. Эта страсть, возбудив отвращение к старой жене, заставила Генриха думать о разводе: он припомнил, как неохотно папа дал разрешение на брак его со вдовою брата, как неблагоприятно смотрели на этот брак в Англии, считая его непозволительным, и действительно, казалось, что Бог не благословил брака: из пятерых детей в живых осталась одна дочь Мария, мальчики или родились мертвыми, или умирали вскоре после рождения. К несчастию Екатерины, желание Генриха развестись с нею встречало сильное сочувствие в народе английском, который, отдохнув от усобицы, с ужасом помышлял о возможности ее возобновления, если король умрет, не оставив наследника мужеского пола. Генрих обратился к папе с просьбою уничтожить брак с Екатериною как незаконный и разрешить брак на Анне Болейн.

Папа был поставлен в самое затруднительное положение: ему хотелось исполнить желание защитника веры, и в то же время он боялся оскорбить императора Карла V, племянника королевы Екатерины. Папа стал уклоняться от решения щекотливого дела, затягивать его; Генрих терял терпение и сорвал свое сердце на Вольсее, который находился во враждебных отношениях к Анне Болейн: Вольсей был удален от дел в 1529 году. Потом Генрих принял совет – спросить мнения о разводе у всех университетов и ученейших богословов Европы в надежде, что папа должен будет согласиться с этим мнением. Чтоб получить мнение итальянских ученых в пользу развода, английское правительство сочло нужным употребить для этого деньги, а испанское сочло нужным застращивать людей, которые за английские деньги хлопотали в пользу Генриха; таким образом, в Италии деньги, с одной стороны, и угрозы – с другой, не дали ученым возможности высказаться; в Германии также боялись оскорбить императора; Лютер был против развода, но соглашался на то, чтобы Генрих, не разводясь с Екатериною, женился на Анне Болейн и имел две жены по примеру патриархов.

Французский король, желая поссорить Генриха VIII с Карлом V, потребовал от Парижского университета, чтоб тот высказался в пользу развода; большинство ученых и хотело высказаться в этом смысле, но один доктор объявил, что университет не может приступить к обсуждению дела без позволения папы, и был поддержан испанскою и итальянскою партиями в университете. Узнавши об этом, французский король велел сказать смелому доктору, что если он возобновит сопротивление, то будет жестоко наказан, и после этого внушения сопротивления не оказалось. Это явление, несмотря на свои темные стороны, ясно показывает нам, какою общею жизнью жила тогдашняя Европа: дело о разводе английского короля отзывалось всюду, занимало образованных людей всех стран; если в Виттенберге к колыбели протестантизма стекалась изо всех стран Европы молодежь, жаждущая новизны и привлекательной борьбы с властью, так долго господствовавшею в нравственном мире, с властию папы, то в Парижский университет, строго державшийся старины, также стекались студенты из разных стран, и в столице отъявленного врага Испании между учеными существовала испанская партия.

Между тем в Англии происходило сильное движение: в духовенстве нашлись противники развода, которые резко высказывались против него в проповедях; за Екатерину вооружилась знаменитая кентская монахиня, Елизавета Бартон, слывшая святою, пророчицею и чудотворицею; Елизавета провозгласила, что если король разведется с своею женою, то не процарствует и месяца, но умрет дурною смертию. Король обратился к парламенту, протестуя, что затеял дело о разводе не для собственного удовольствия, но для очищения своей совести и обеспечения государства на счет престолонаследия. Лорды и депутаты общин отправили к папе послание с просьбою исполнить желание короля Генриха. «Если вы этого не сделаете, – писали они, – если вы, наш отец, решились покинуть нас как сирот и обходиться с нами, как с людьми потерянными, то мы должны будем позаботиться сами о себе и поискать других средств, ибо мы видим тучу бедствий, нависнувших над нами, предвидим возобновление старых споров о престолонаследии, которые прекратились после страшного кровопролития». Ответа не было; Генрих удалил Екатерину из дворца и женился на Анне Болейн; противники развода усилили свои ожесточенные выходки против незаконного брака, а с другой стороны, парламент постановил, чтоб по делам о завещаниях, браках и ни по каким другим не было переноса (апелляции) в Рим, последнею инстанциею для них назначен суд архиепископа кентербюрийского; по этому постановлению и дело короля решилось в Англии.

Кранмер, ревностный приверженец реформы, был тогда архиепископом кентербюрийским; на его вопрос духовный собор (конвокация) отвечал, что папа, разрешивши брак Генриха с Екатериною, превысил свою власть, и потому брак этот не может считаться законным, действительным. Кранмер присудил развод (1533), и Анна Болейн была коронована. Папа (Климент VII) уничтожил приговор Кранмера против Екатерины и грозил Генриху отлучением, если он не разведется с Анною Болейн и не соединится опять с Екатериною; Генрих потребовал пред Европою, чтоб его дело было перенесено на собор, а парламент 1534 года объявил, что всякая высылка денег в Рим запрещается и все права римского епископа внутри Англии уничтожены, переносятся к короне; но это значит, прибавлено в постановлении, что король, его дворянство и подданные намерены отступить от Церкви Христовой в чем-нибудь касающемся догматов католической веры или постановлений Священного Писания, необходимых для спасения.

Противники развода поплатились жизнью за свое поведение, в том числе и кентская монахиня, обличенная неисполнением ее пророчества и признавшаяся, что люди умные и ученые для своих выгод превознесли ее и внушили убеждение, что в ней действует Дух Святой. Так как явная борьба между королем и папою разгоралась и грозила Англии большими опасностями, в Ирландии вспыхнуло возмущение, причем ждали высадки императорских войск и нападения со стороны шотландского короля, подущаемого папою, то правительство сочло необходимым взять со всех подданных новую присягу в верности и послушании только королю, а не какой-нибудь еще другой власти или государю. Конвокация провозгласила, что папа имеет такую же власть в Англии, как и всякий другой епископ.

Английская Церковь отделилась от Римской; но, отделившись от Римской Церкви, отрекшись от папы, она не присоединялась к Церкви Вселенской, которая не признавала для себя видимого главы; давнее отделение Западной Церкви от Вселенской, которая для Западной Европы являлась только в виде Церкви Греческой, раскольничьей (шизматической), и бедственное политическое положение Востока заставили забыть на Западе о Вселенской Церкви; под Вселенскою разумели Римскую; Римская Церковь имела видимого главу в папе, и потому не могли себе представить Церкви без видимого главы; Английская Церковь в национальном стремлении освободиться от папы как иностранного государя, оскорблявшего в Англии национальное чувство, нарушавшего права национального правительства, хотела при этом остаться православною, не хотела идти протестантским, еретическим путем, удерживала иерархию, – но где же будет верховный авторитет, который даст крепость церковному учению, охранит Церковь от ереси? О верховном авторитете Вселенской православной Церкви, о Вселенском соборе забыли на Западе, а если и помнили, то считали его невозможным, привыкли считать верховный авторитет за папою и, отрекшись от папы вследствие национального стремления, перенесли его значение на короля как представителя английской национальности в борьбе с притязаниями чужой власти папской.

По королевской прокламации июня 1534 года каждый епископ английский должен был присягнуть в послушании королю как верховному главе Церкви. Это новое значение короля, несчастное наследство от Западной Церкви, требовавшей непременно видимого главу, не замедлило принести свои плоды: люди, боявшиеся революционного, протестантского движения в Церкви, укрепились в своем желании остаться верными папе, потому что не могли никак согласиться на облечение светской власти верховным авторитетам власти церковной; король, сделавшись главою Английской Церкви, папою, должен был преследовать как бунтовщиков людей, присягавших ему только как главе государства и никак не хотевших присягать ему как главе Церкви; отсюда гонение на католиков, которое побуждало их к возмущениям, отчаянным мерам. С другой стороны, Генрих VIII хотел охранить Английскую Церковь от ереси и преследовал протестантов; но протестантизм выигрывал тем самым, что король отложился от Римской Церкви, преследовал папистов, приказывал проповедникам делать выходки против Римской Церкви, ее злоупотреблений, против человеческих вымыслов и учреждений в делах божественных; но то же самое делали и протестанты, постоянно проповедовавшие против злоупотреблений Римской Церкви, стремившиеся уничтожить все то, что, по их словам, было человеческим вымыслом и учреждением. По какому же праву они считали то или другое человеческим вымыслом и учреждением? Совершенно произвольно; а в новой Английской, или так называемой Англиканской Церкви кто решит спорные вопросы, кто установит учение? У нее есть папа, глава Церкви, король. Но, во-первых, люди с протестантским направлением желали освободиться от авторитета духовного главы Церкви вовсе не для того, чтоб подчиняться авторитету светского папы; во-вторых, на каком основании король решит спорные вопросы, установит учение? На основании собственного произвола!

В пылу борьбы с папою, с своими папистами, преимущественно монахами, Генрих VIII не удержался, подпал влиянию лиц, преданных протестантизму, и ступил на скользкую дорогу отрицания так называемых протестантами человеческих учреждений. Это возбудило неудовольствие людей, боявшихся ереси, и многие предпочли лучше остаться при папе, чем идти за светским главою Церкви к протестантизму; другие, желавшие идти быстро по дороге, проложенной германскими реформаторами, были недовольны робкими шагами Генриха и не хотели признавать за ним папской власти, права устанавливать учение Церкви.

Таким образом, Генрих, устанавливая свою национальную Церковь, нашелся (здесь: оказался. – Ред.) между двумя огнями, между католиками и протестантами; те и другие, сопротивляясь воле короля как главы Церкви, являлись бунтовщиками и подвергались преследованию; началась сильная борьба. Но в борьбе между двумя крайностями Англиканская Церковь, оторванная от Церкви Вселенской, предоставленная самой себе, произволу своего главы, носилась волнами случайностей то туда, то сюда, то стремилась по протестантской дороге, то вдруг останавливалась, происходила реакция, то опять начиналось протестантское движение. Так прошло все время, в которое царствовала в Англии династия Тюдоров. Явления, представляемые этим временем, любопытны и поучительны: здесь мы видим не личное дело одного человека, мы видим, как сильный, практический, здравомыслящий народ ведет борьбу для избежания двух крайностей, ищет твердой почвы и, разумеется, найти ее у себя не может. Отсюда понятно непрерывающееся стремление англичан к соединению с Вселенскою православною Церковью.

В каком затруднительном положении находился глава Англиканской Церкви, видно из его распоряжений относительно содержания проповеди: проповедник должен был говорить против папы, оправдывать короля, должен был удерживаться от богословской полемики, должен был проповедовать Священное Писание и слова Христовы, не смешивая их с человеческими учреждениями, не заставляя верить, что сила закона Божия и закона человеческого одинаковы; проповедник должен умалчивать целый год о чистилище, почитании святых и мощей, браке духовенства, оправдании чрез веру, хождении на богомолье, о чудесах. Глава Церкви давал себе год времени для решения, какое учение принять относительно названных предметов; духовенство должно было в это время молчать, дожидаться; но могли ли молчать светские люди, между которыми эти предметы служили постоянным содержанием споров, деливших народ на два враждебные лагеря?

Рочестерский епископ Фишер не хотел признать короля главою Церкви: папа сделал его кардиналом, король казнил его как изменника. Другою, наиболее видною жертвою был Томас Морус[28]. Морус был один из передовых людей эпохи Возрождения, друг Эразма Роттердамского; недовольство существующим порядком, стремление к лучшему будущему высказал он в своем знаменитом сочинении «Утопия», где представил идеальное общество. Но, когда Лютер быстро повел реформу, Морус, подобно Эразму, встревожился крайностию направления и сделался ревностным охранителем старины, ревностным защитником Римской Церкви. Ставши канцлером после Вольсея, Морус преследовал протестантов сильнее, чем кардинал Вольсей; Вольсей смотрел на ересь как на заблуждение, Морус – как на преступление; но Морус не долго пробыл канцлером: видя, что дело о разводе королевском прямо клонится к порванию связи с Римом, Морус сложил с себя канцлерство и удалился в уединение, но потом, не согласившись признать короля главою Церкви, был казнен.

Казнь Фишера и Моруса произвела сильное впечатление в Европе: до сих пор думали, что дело еще уладится между Англиею и Римом, но теперь увидали, что дело идет серьезное, что реформационное стремление сильно в Англии, что Генрих не откажется от своего главенства. Папа отвечал на вызов Генриха, сделанный казнью Фишера и Моруса: он предал английского короля проклятию; когда он умрет, тело его лишается погребения, а душа низвергается прямо в ад навеки, подданные не должны признавать его королем под страхом отлучения, лорды и общины должны изгнать его из земли своей, и христианские государи Европы должны показать свою верность Св. престолу, помогая английскому народу привести в исполнение приговор папский.

После этого понятно, как Генрих должен был смотреть на тех англичан, которые хотели остаться верными Св. престолу. При открытой войне с папою он сильнее всего вооружился против монахов как против войска папского, монастыри были уничтожены. Генриху в ожесточенной борьбе с католицизмом трудно было не повернуть на протестантскую дорогу, тем более что самый доверенный человек при нем сильно желал, чтоб король шел по этой дороге: то был Фома Кромвель[29]. Кромвель, прозванный бичом монахов, человек бедный и незнатного происхождения, был выведен в люди Вольсеем и заслужил почетную известность, оставшись верен своему благодетелю после его падения, искусно защитив его в парламенте против обвинений. Эти отношения к падшему министру не повредили, однако, Кромвелю во мнении короля, который искал человека способного и вместе сочувствующего отторжению Англии от Римской Церкви, каким был именно Кромвель, ставший скоро самым приближенным человеком к королю; он-то вместе с Кранмером затягивал Генриха на протестантскую дорогу.

Обстоятельства были благоприятны, потому что католики все более и более раздражали короля. Сильно раздражило Генриха поведение Регинальда Поля[30], происходившего от одной из самых знатных фамилий и пользовавшегося особенным расположением короля. Он получил отличное образование в Париже и Падуе, приготовляясь к духовному званию; не сочувствуя реформе, производимой Генрихом, он остался за границею и сделался ревностным слугою папы, ревностным участником во враждебных Генриху замыслах. В борьбе с королем Поль резко высказал католические взгляды на светскую власть, примешивая сюда и начатки того учения, которое развилось особенно потом вследствие политических движений в той же Англии. В своем знаменитом послании к Генриху Поль спрашивает: «Что такое король?» – и отвечает: «Король существует для народа, для защиты его материальных и временных интересов. Но так как существуют интересы выше временных, то и есть власть выше власти королевской. Слава короля заключается в благосостоянии его народа, и если он сознает обязанности своего звания, то должен повергать свою корону к стопам священства; священникам сказано: «Вы боги и сыны Вышняго». Кто после этого может сомневаться, что священники выше королей. В обществе человеческом три степени: народ, духовенство и король, который есть дитя, создание и слуга обоих первых». Из этих положений Поль выводит, что Генрих есть изменник, бунтовщик. Потом Поль обращается к Англии: «Вспомни, родина моя, о своих древних правах и вольностях! Вспомни то время, когда несправедливые короли твои призывались к отчету властию твоих законов. Тебе толкуют, что все принадлежит королю; я тебе говорю, что все принадлежит республике. Ты, моя родина, – все, а король – только твой слуга».

В этом же послании Поль прямо объявляет, что будет просить французского короля, чтоб тот низвергнул Генриха с престола; будет просить императора Карла V, чтоб тот оставил воевать с турками и обратил свое оружие против английского короля, который гораздо опаснее турок. Император воюет с турками для освобождения христианских невольников из турецких оков, но гораздо славнее освободить от вечной погибели многие тысячи душ, отторгнутых от Церкви. Поль оканчивает свое послание угрозами. «Можешь ли ты сомневаться, – говорит он Генриху, – что король французский не послушается папы, не соединится с императором и не вооружится против тебя? И когда они сокрушат тебя, то христианство возрадуется этому более, чем изгнанию турок из Константинополя. Как ты будешь бороться против целой Европы? Что станется с твоими подданными, когда гавани всего континента будут для них заперты?» За такую ревность папа сделал Поля кардиналом.

Католики грозились поднять всю Европу против Генриха; английское духовенство, уверяя в своей преданности королю, в отрешении от папы, горько жаловалось, однако, что ересь, пользуясь нерешительным положением, сильно распространяется. Новому главе Церкви нельзя было долее отмалчиваться насчет спорных пунктов, и в 1536 году он постановил: 1) все, заключающееся в Библии и Символе Веры, непреложно истинно. 2) Необходимых таинств три: крещение, покаяние и причащение. 3) Причащающийся вкушает истинное тело и кровь Христовы под видом хлеба и вина. 4) Все церковные церемонии и обряды сохраняются для напоминания о духовных вещах, ими представляемых. 5) Удерживается призывание святых и молитвы за усопших, но отвергается чистилище. При этом было постановлено, что в каждой церкви должна быть Библия на латинском и английском языке для общего пользования.

Ни одна партия не была довольна этими артикулами: протестанты жаловались, что сохраняются прежние суеверия; желавшие сохранить в чистоте прежнее церковное учение были недовольны темнотою пункта о таинствах; жаловались, что тут проглядывает ересь. Аристократия была особенно недовольна новизнами, видя в главном поборнике их, Кромвеле, выскочку, человека низкого происхождения и, между тем, поднявшегося так высоко. В 1536 и 1537 годах происходили сильные восстания, с трудом прекращенные правительством: восставшие требовали, между прочим, восстановления монастырей, удаления подлой крови (Кромвеля) из тайного совета королевского, свержения и наказания епископов-еретиков, Кранмера и других. Мятеж был подавлен, заводчики его погибли на эшафоте; но если приверженцы старины переставали тревожить короля, то начинали тревожить его приверженцы нового.

Крестьянские богословы в корчмах за кружкою пива толковали о том, как может человек спастись, и от словесного спора переходили к кулакам; библии, лежавшие открытыми в каждой церкви, давали обильную пищу фанатикам-самоучкам; споры, крики поднимались во время самой церковной службы к соблазну приверженцев старины. Эти движения заставили короля опять податься назад: он вызвал главу охранителей старины, винчестерского епископа Гардинера, и поручил ему составить новые определения; Гардинер написал так называемые шесть артикулов: 1) в таинстве Евхаристии хлеб и вино действительно пресуществляются в тело и кровь Христовы; 2) приобщение под двумя видами не необходимо для спасения; 3) священникам не позволяется жениться после посвящения; 4) обеты девства должны быть сохраняемы; 5) заказные обедни удерживаются; 6) удерживается исповедь пред священником. Парламент принял артикулы. Но понятно, что Кромвель не мог быть доволен охранительным направлением, выразившимся в шести артикулах. Он хотел посредством брака затянуть Генриха в тесную связь с германским протестантизмом и дать последнему больше простора в Англии.

Обильный последствиями для страны развод Генриха с первою женою не доставил королю семейного счастия: Анна Болейн была обвинена в нарушении супружеской верности и казнена, оставив дочь, знаменитую впоследствии Елизавету. Генрих вступил в третий брак с Жанною Сеймур[31], но Жанна умерла в 1537 году, оставивши сына Эдуарда. Кромвель стал хлопотать, чтоб Генрих женился на Анне, дочери герцога Клевского, родственнице курфюрста Саксонского. Генриху расхвалили наружность принцессы, он согласился на брак; Анну привезли в Англию, но Генрих при первом взгляде на невесту пришел в отчаяние: так она была непривлекательна. Для соблюдения приличий Генрих решился обвенчаться с нею, но брак только увеличил отвращение, которое король не мог преодолеть, и развелся. Кромвель поплатился за неудачу дела, им устроенного; враги, которых было очень много у «покровителя ереси», воспользовались неудовольствием короля: Кромвель был казнен, обвиненный в разных противозаконных и своевольных поступках, особенно в том, что рассевал по королевству еретические книги; открыто утверждал, что всякий христианин может совершать таинства; под его покровительством еретики открыто проповедовали, и многие из них освобождались от наказания; а люди, доносившие на них, подвергались гонению; незаконными средствами собрал он большое богатство и, разбогатевши, ни во что ставил людей знатных.

Разведясь с Анною Клевскою, король женился в пятый раз, на Екатерине Говард; но с новою королевою повторилась та же история, что и с Анною Болейн: она была уличена в нарушении супружеской верности; Генрих был в отчаянии; когда тайный королевский совет собрался по этому делу, то король долго не мог промолвить слова от слез; в другой раз он испытывал такой страшный позор. Екатерина Говард была казнена, Генрих женился в шестой раз, на Екатерине Парен[32], которая и пережила его: Генрих умер в январе 1547 года, оставя престол малолетнему сыну своему, Эдуарду VI.

История церковной реформы в Англии представляет для нас замечательное явление по той окраске, какую дала ей английская национальность. Северо-Западная Европа без борьбы быстро сделалась протестантскою, Юго-Западная осталась верна католицизму, в Средней после долгой борьбы католицизм получил перевес; в Англии Генрих VIII как истый англичанин, опираясь на большинство, хочет сделки между старым и новым; отвергает противное национальному чувству римское папство; но вместе с тем хочет удержать старину, боится протестантских ересей, хочет остановиться на середине, колеблется между Кромвелем и Гардинером; при отвержении крайностей король преследует обе крайности – преследует и католиков, и протестантов, подчинясь духу времени, времени религиозной борьбы, религиозных преследований.

Относительно других сторон деятельности Генриха VIII надобно заметить, что Англия при нем большею частию наслаждалась миром, в то время как на континенте происходили беспрестанные и жестокие войны; мир способствовал усилению народного благосостояния, развитию промышленности и торговли. В царствование Генриха VIII усилилось значение палаты общин: до него эта палата ограничивалась определением денежных пособий на правительственные нужды и проводила без обсуждения меры тайного совета: Генрих, задумав церковную реформу и не находя для себя поддержки в этом деле в палате лордов, обратился к палате общин; опираясь на нее, провел реформу и таким образом поднял значение этой палаты в ущерб значению палаты лордов; прежние короли в затруднительных обстоятельствах созывали «великие советы», составленные из лордов, прелатов и других лиц, назначенных королем; Генрих в подобных обстоятельствах всегда обращался к народному представительству.

Из отношений Англии к другим державам в царствование Генриха VIII самыми важными были отношения к соседней Шотландии. Эта страна в описываемое время далеко отставала от Англии относительно своего развития, чему причин должно искать в ее положении и предшествовавшей истории. Шотландия, страна гористая и малоплодоносная, при затруднительном сообщении между частями рано подверглась опустошительным нашествиям скандинавских пиратов, остановившим ее развитие; когда нашествия с моря прекратились, начинаются нашествия с юга, из Англии, которая была гораздо сильнее Шотландии. Короли – Эдуарды I, II и III – хотели покорить Шотландию; это им не удалось, тем не менее южная часть Шотландии, наиболее плодоносная, подверглась страшному опустошению; не имея возможности оружием отбиваться от англичан, шотландцы иногда сами опустошали южную окраину и удалялись в горы, земледельческие работы прекращались на долгое время. Если в промежуток между нашествиями жители спускались с гор в прежние свои жилища, то должны были выдерживать осаду от волков и потом бороться с более опасным врагом, голодом, доводившим до людоедства.

В XV веке опустошения из Англии стали редки; жители Южной Шотландии могли вздохнуть свободно, но прежнее печальное положение страны уже произвело свое действие: народонаселение отличалось бедностию и грубостию нравов; вследствие ничтожного движения, промышленного и торгового, города были ничтожны; самые необходимые предметы привозились из Фландрии; вплоть до XVII века стекло и мыло не выделывались в Шотландии, и даже высшее сословие не знало окон в своих жилищах. Все значение было в руках вельмож и духовенства, короли в борьбе своей с почти независимыми вельможами не могли опираться на города и должны были опираться исключительно на духовенство, которое тесно соединило свои интересы с интересами короны, чтоб противодействовать насилиям могущественных вельмож, не боявшихся преследования между горами, озерами и болотами своими. При грубости нравов борьба королей с вельможами носила самый ожесточенный характер, противники не щадили друг друга в случае торжества и не разбирали средств для доставления себе этого торжества.

Ожесточенною борьбою с вельможами особенно знаменита последняя шотландская династия Стюартов. Король Иаков I несколько лет с успехом истреблял непокорных вельмож, но в 1436 году вельможи взяли верх и предали смерти короля. В 1452 году Иаков II предательски убил могущественного вельможу, графа Дугласа. В 1482 году вельможи вооружились против короля Иакова III, схватили его и заключили в Эдинбургском замке; по освобождении короля борьба возобновилась, вельможи поразили королевское войско, взяли Иакова III в плен и предали смерти. При Иакове IV и Иакове V борьба продолжалась с тем же характером: на одной стороне – вельможи, на другой – король и духовенство. Иаков V, освободившись из рук вельмож, которые владели всем во время его малолетства, отдал все важнейшие должности духовным лицам, которые сильно действовали против вельмож. По внушению архиепископа глазговского король отнял у баронов право суда, для которого учредил коллегию юстиции.

Ожесточение вельмож против духовенства достигло высшей степени, и они завели тайные сношения с Генрихом VIII Английским, благоприятствуя в то же время распространению в Шотландии протестантизма, тогда как преданность католической Церкви, бывшей единственною и сильною подпорою шотландских королей, вошла в плоть и кровь Стюартов. Иаков V присутствовал при сожжении еретиков и принял от папы титул защитника веры, потерянный Генрихом VIII. Иаков V был родной племянник английского короля по матери[33], но был истым шотландцем по характеру: храбрый, славолюбивый, с рыцарскими стремлениями, он руководился преимущественно чувством, редко рассудком. Генрих VIII предлагал ему личное свидание с целью убедить его ввести и в Шотландии те же церковные перемены, какие были введены в Англии, предлагал сделать его герцогом Йоркским и дать парламентским актом право на наследство английского престола; Иаков уклонился от свидания с дядею, которого шотландское духовенство не иначе называло, как архиеретиком. Удаляясь от еретической Англии, Иаков естественно сближался с католическою Франциею и два раза женился на французских принцессах[34]; с другой стороны, гонимые вельможи и протестанты бежали в Англию.

Разрыв между дядею и племянником был неизбежен; Иаков объявил поход, но многие из вельмож отказались от участия в войне, успех которой был бы для них гибелен; шотландское войско было разбито. Иаков V умер с отчаяния, оставив на престоле только что родившуюся дочь Марию, а правителем в ее малолетство назначил кардинала Бетюня, архиепископа-примаса Шотландии. Но вельможи, пользуясь смертию короля и неудачною войною с Англиею, взяли верх; те из них, которые прежде укрывались в Англии, возвратились; Бетюнь потерял регентство, а потом был умерщвлен в 1546 году незадолго до смерти Генриха VIII английского.

В Шотландии была малолетняя королева, в Англии – малолетний король; вследствие этого здесь и там боролись вельможи за власть, боролись религиозные партии. Генрих VIII, умирая, поручил правление на время малолетнего сына своего Эдуарда VI совету из 16 вельмож; но скоро Эдуард Сеймур, герцог Сомерсет, родной дядя короля по матери, захватил правление и провозгласил себя протектором королевства. В религиозном вопросе Сомерсет начал явно благоприятствовать протестантизму, вследствие чего сейчас же явились на сцену иконоборцы, которые начали уничтожать в церквах священные изображения, проповедники стали возбуждать своих слушателей к крайне протестантскому движению, и, наконец, само правительство приказало обнажить церкви от священных изображений; шесть артикулов были уничтожены; глава охранительной партии Гардинер был заключен. Это поведение протектора возбудило сильное неудовольствие в большинстве народонаселения, вельможи при этом были раздражены гордостию Сомерсета, в 1549 году он был свергнут и потом казнен.

В челе управления стал Дудлей[35], граф Варвик, принявший после титул герцога Нортумберланда. И новое правительство шло по стопам прежнего в религиозном вопросе: в новой литургии, составленной Кранмером, священник уже называется служителем (министром) и предлагает народу не тело и кровь Христовы, как прежде, а только хлеб и вино в воспоминание Христовых страданий и смерти; из церкви Святого Павла ночью был вынесен алтарь и заменен простым столом в знак уничтожения таинства. Неудовольствие большинства за это протестантское движение было перенесено теперь на Нортумберланда, а между тем слабый с рождения Эдуард VI не обещал достигнуть совершеннолетия. Ближайшею наследницею была сестра его Мария, старшая дочь Генриха VIII от Екатерины Арагонской.

Мария, получившая от матери испанский характер, была ревностная католичка; религиозные убеждения, принятые как священное наследство от матери, скреплялись несчастием матери и собственною невзгодою в царствование отца и брата; за что страдалось, то становилось дорого; все привязанности, все надежды Марии обращались к Испании; в императоре Карле V она привыкла видеть своего единственного покровителя; вся ненависть была обращена к церковной реформе, которая имела такую тесную связь с несчастием матери и ее собственным. Понятно, что Нортумберланду и протестантской партии нужно было отстранить такую наследницу; предлог к отстранению найти было легко: брак Генриха VIII на Екатерине Арагонской, от которого родилась Мария, был объявлен при Генрихе незаконным. Надобно было найти другую наследницу, в пользу которой должен был распорядиться умирающий Эдуард.

По завещанию Генриха VIII после Эдуарда и двоих сестер его, Марии и Елизаветы, должна была наследовать племянница его от сестры, Франциска, герцогиня Суффольк. Нортумберланд уговорил герцогиню отказаться от своих прав на корону в пользу дочери своей, Жанны Грей[36], которую выдали замуж за сына Нортумберланда, Гильфорда Дудлея. Эдуард, ревностный протестант, объявил своею наследницею Жанну Грей, также ревностную протестантку, ведшую переписку по-латыни с швейцарскими реформаторами. Но это распоряжение короля, не скрепленное парламентским актом, не находило нисколько сочувствия в большинстве народонаселения.

Эдуард умер в июле 1553 года, Жанна Грей была провозглашена королевою, и Нортумберланду хотелось, чтобы новая королева поскорее разделила свою власть с мужем, чтобы короновалась вместе с Дудлеем; но когда Жанне Грей стали внушать это, то она сказала мужу, что в завещании Эдуарда не говорится ни слова о Дудлее, для коронования которого нужно согласие парламента, что она может возвести своего мужа в герцоги, если он того желает, – это в ее власти, но в короли она его возвести не может. Дудлей побежал за матерью, та явилась и начала кричать, сын также вопил, что не хочет быть герцогом, а хочет быть королем; Жанна была непреклонна, и герцогиня Нортумберланд ушла и увела сына, чтоб он не оставался с неблагодарною и непослушною женою.

Рано еще стали делить добычу. Большинство не хотело ни протестантского движения, ни продолжения власти Нортумберланда. Около принцессы Марии собралось много приверженцев, и она провозгласила себя королевою; за нее было большинство, не сочувствовавшее протестантским крайностям; кроме рьяных протестантских проповедников, не было никого за Жанну Грей, которую сделали королевой для утверждения власти нелюбимого Нортумберланда. Мария не встретила нигде сопротивления; жители Лондона приняли ее с восторгом, Нортумберланд был арестован и приговорен к смерти; на эшафоте он объявил народу, что своею погибелью обязан ложным проповедникам, которые отвратили его от католической веры, что отцы Церкви и святые держались одного учения, а теперь, когда люди разделились на разные толки относительно религии, пошли бунты, войны, голод и всякие бедствия; поэтому Нортумберланд умолял зрителей его казни возвратиться к единой истинной Церкви. Эти предсмертные слова произвели сильное впечатление на народ, нанесли удар крайней протестантской партии и облегчили католическую реакцию: сначала католические священники проповедовали, окруженные вооруженною стражею, которая защищала их от толпы протестантских фанатиков, но потом стража оказалась ненужною, в церкви святого Павла спокойно была отслужена латинская обедня с заутренею и вечернею, алтарь был восстановлен, пресуществление было защищаемо с кафедры и не послышалось ни малейшего ропота; а тут еще королева обрадовала народ объявлением, что вторая половина денег, назначенных парламентом на государственные нужды, не будет собираема; с такою доброю королевою неучтиво было спорить о латинской обедне.

Папа плакал от радости, слыша о том, что делается в Англии, и отправил туда агента своего, Коммендоне, разузнать подробности и переговорить с самою королевою. Мария объявила Коммендоне, что готова сделать все в интересах Церкви, но прежде еще должна завоевать свое королевство; прежде чем обнажить духовный меч, она должна крепко держать в своих руках меч светский, и самое лучшее средство утвердить себя на престоле – это, по ее мнению, брак. Мария боялась людей, которые не хотели протестантских крайностей, но не хотели также возвращаться и под папское иго; Мария боялась повести дело круто к восстановлению папизма, потому что тогда эти люди обратились бы к сестре ее, Елизавете, которая отличалась приверженностию своею к отцовской реформе. Вот почему в письме к папе среди уверений в преданности апостольскому престолу Мария писала, что она находится во власти народа, большинство которого смертельно ненавидит папство, что лорды владеют обширными землями, отнятыми у Церкви, и боятся, что при восстановлении католицизма Церковь потребует этих земель назад. Папа хотел прислать в Англию Регинальда Поля в звании легата; Мария писала, что осторожность требует повременить этим, что взоры всех обращены на ее сестру-еретичку, которая легко может овладеть престолом.

Мария вернейшим средством упрочить себя на престоле считала брак; император Карл V в своем наследственном стремлении к усилению Габсбургского дома посредством браков предложил английской королеве в женихи сына своего, знаменитого Филиппа II. Мария была в восторге от этого предложения: быть женою родного по крови и по духу испанского принца было пламенным ее желанием, только муж-испанец мог избавить ее от сиротства и одиночества в Англии. Но Англии не нравились ни брак королевы с испанским, чужим принцем, ни стремления королевы к восстановлению папизма. До сих пор Мария действовала умеренно и осторожно; улыбнувшееся ей счастие смягчило душу, не знавшую до сих пор радостей; но теперь препятствия, встреченные Мариею при исполнении самых пламенных ее желаний, стали опять раздражать ее, возбуждать инстинкт самосохранения, делать способною к сильным и кровавым мерам.

Императорский посланник Ренар, которому не нравилась умеренность Марии, обрадовался, заметив ее раздражительность. «Теперь, – писал он Карлу V, – она разделается с Дудлеями, и с Жанною Грей, и с Елизаветою». Раздражение усиливалось, потому что в каждой подносимой ей бумаге королева величалась главою Церкви, что в ее глазах было страшным нечестием; когда она вооружалась против этого ненавистного титула, то ей отвечали, что нельзя иначе, пока парламент не отменит его. Но парламент был далек от мысли признать опять папу главою Церкви, он соглашался только возвратить Английскую Церковь в то положение, в каком оставил ее Генрих VIII. Парламент был также против испанского брака: палата общин приготовила просьбу к королеве, чтоб она выбрала себе мужа между англичанами, в просьбе были вычислены все невыгоды брака с иностранцем. «Английский парламент, – отвечала Мария, – прежде так не говаривал с своими государями; кажется, государи имеют равное с частными людьми право следовать своей склонности в деле брака; если я выйду замуж за человека нелюбимого, то чрез месяц буду в могиле, и тогда откуда возьмется наследник, так желаемый вами?»

Число недовольных увеличилось; восстание вспыхнуло, но было потушено на лондонских улицах; раздраженная Мария хотела воспользоваться своим торжеством, чтоб освободиться от всех подозрительных людей, стоявших между нею и Филиппом: Жанна Грей и муж ее были казнены, в Лондоне и окрестностях было повешено более сотни политических преступников; хотелось погубить Елизавету, ее уже заключили в крепость (Тоуер)[37], откуда выходили обыкновенно на место казни, но доказательств виновности не было против ненавистной еретички и притворщицы, как величала ее Мария; боялись также лорда Говарда, начальника всего флота, и Елизавета была освобождена. Последние события сильно подействовали на Марию, ее раздражение достигло высшей степени; дерзкие памфлеты сыпались к ее ногам, вносились невидимою рукою в ее спальню, она не могла ни с кем говорить спокойно; особенно мучило ее то, отчего Филипп так долго не приезжает? Она с нетерпением ждала жениха и вместе боялась его прибытия, боялась, что дурная, старая, она не может понравиться Филиппу, который был десятью годами моложе ее.

Опасения Марии оправдались: Филипп приехал, обвенчался с нею, но спешил удалиться от непривлекательной жены и от неприязненного народа, который при каждом удобном случае давал чувствовать его испанцам свою ненависть. Филипп считал свое дело в Англии оконченным, когда проведено было в парламенте примирение Англии с папою, причем главными деятелями были Гардинер и Регинальд Поль, возвратившийся в Англию в качестве папского легата. Но решение парламента было противно большинству, и ненависть к Марии увеличивалась день ото дня. Ненависть усиливалась кровавыми преследованиями, которым подвергались некатолики, несчастною войною с Франциею, начатою вследствие нежеланного испанского союза: Калэ, единственная крепость, оставшаяся у англичан на континенте, была взята французами; наконец, к довершению народного раздражения присоединился еще голод. Истерзанная внутренними страданиями, Мария умерла в 1558 году, Елизавета вступила на престол.

Елизавета получила от природы ясный ум и твердость характера; эти качества были развиты отличным образованием и тяжелым опытом, когда жизнь висела на волоске, когда требовалось большое самообладание, чтоб не проронить ни одного лишнего слова, не сделать неосторожного движения, могущего сейчас же свергнуть в бездну. Если старшая сестра ее, Мария, получила от матери испанский характер и была пламенною католичкою, то Елизавета была истою англичанкою; судьба дочери Анны Болейн была тесно связана с реформою, и, несмотря на все старания Марии обратить сестру, Елизавета оставалась еретичкою, ибо знала, что, только оставаясь верною реформе, она пользовалась любовью большинства английского народа и была страшна врагам своим. Если сильное протестантское движение в царствование Эдуарда вызвало католическую реакцию в царствование Марии, то поведение последней, естественно, вызывало протестантскую реакцию. Елизавета сочла необходимым уступить ей и восстановила все церковные распоряжения, сделанные при Эдуарде; но при этом она спешила остановить дальнейшее произвольное движение: она запретила все перемены во внешнем богослужении, не узаконенные парламентским определением; снова было подтверждено, что государь Англии есть вместе и глава Англиканской Церкви; предписывалась для всей страны одинакая форма богослужения; в 1562 году изданы были знаменитые 39 артикулов, определившие навсегда учение Английской Церкви.

Елизавете сильно не нравилась религиозная борьба; она говорила французскому посланнику: «Борьба между католиками и протестантами представляет опасность для всех государей: протестанты заявляют, что они имеют право не повиноваться государям, слушаясь Бога и своей совести; а папа, с своей стороны, объявляет вакантными престолы тех государей, которых он считает шизматиками или еретиками». Избегая этой опасности, Елизавета сначала хотела жить в мире и с папою, велела объявить ему, что не намерена за веру беспокоить никого из своих подданных. Но папа не довольствовался одною терпимостью в отношении к католикам, он хотел, чтоб в Англии была восстановлена вполне его власть, как это было сделано при Марии, и, не надеясь такого поступка от Елизаветы, объявил ее незаконною дочерью Генриха VIII, вследствие чего престол английский должен был принадлежать шотландской королеве Марии Стюарт как внучке Генриха VIII. Так думали и все английские католики, хотевшие во чтобы то ни стало восстановить то положение, каким они пользовались в предшествовавшее царствование. Таким образом, как для Марии Тюдор самою опасною соперницею была сестра Елизавета, опиравшаяся на приверженцев реформы, так теперь для Елизаветы самою опасною соперницею явилась Мария Стюарт, опиравшаяся на католическую партию.

Мы оставили Шотландию во время малолетства Марии Стюарт, во время борьбы вельмож, поддерживавших протестантизм, с католическою Церковью. Борьба усилилась, когда в 1554 году вдовствующей королеве, Марии Гиз, удалось овладеть регентством. Мария, как все другие члены фамилии Гиз, была ревностная католичка и стремилась связать Шотландию тесными узами с Франциею; с этою целью в 1558 году она выдала свою дочь Марию за дофина. Гизы, подкрепленные этим браком во Франции, уговаривали ее принять решительные меры, чтобы сломить партию вельмож и реформы в Шотландии. Тогда вельможи, видя беду, составили союз с целью распространения церковной реформы. Могущественного союзника нашли они в протестантском проповеднике Ноксе, человеке с страшною энергиею, в высшей степени способном увлекать массы, человеке, который не останавливался ничем на своей дороге, который смеялся над человеческими страданиями. В мае 1559 года Нокс говорил проповедь в Перте, увлеченная оратором толпа опустошила церкви и разрушила монастыри. Правительница взялась за оружие для наказания бунтовщиков, но вельможи поспешили к ним на помощь, заставили Марию очистить Эдинбург, объявили ее лишенною регентства, призвали на помощь английские войска и взяли правление в свои руки.

Низложивши извечного своего врага, католическую Церковь, лорды оттолкнули от себя и новое протестантское духовенство, давши ему только шестую долю доходов, принадлежавших католической Церкви. Протестантские проповедники и без того привыкли обращаться между простым народом, возбуждать его страсти; Новый Завет не был в большом употреблении у шотландских проповедников, потому что в Новом Завете говорится о царстве не от мира сего; христианство, религия внутренняя и всечеловеческая, а потому и вечная, не имеет дела с преходящими политическими формами и отношениями, оказывает благодетельное влияние на улучшение этих форм и отношений, но посредством внутреннего совершенствования человека. Другое дело Ветхий Завет: здесь откровенная религия, приготовлявшая к христианству, была принадлежностью одного народа, который должен был бороться за нее с другими народами и выдерживать сильную внутреннюю борьбу против людей, отпадавших от Единого. Здесь для людей, влекущихся природою к борьбе, для Нокса с товарищами, открывалось обширное поле для сближений, объяснений и оправданий, и вот лица и события Ветхого Завета постоянно на языке шотландских проповедников. Теперь, оттолкнутые лордами, они еще глубже уходят в народные массы, предаются демократическим стремлениям. Следствием этих стремлений было то, что они отвергли епископство, провозгласили, что все проповедники веры равны между собою и не нуждаются в начальстве. Так произошел шотландский пресвитерианизм в противоположность английской епископальности.

В Шотландии господствовали лорды-протестанты, а между тем королевою шотландскою признавалась французская королева Мария, ревностная католичка. В конце 1560 года умер муж Марии Стюарт, Франц II[38]; в 1562 году Мария приехала в Шотландию. По характеру своему она была не способна к правлению даже и в спокойное время, не только что при таких бурях; Елизавета Английская, покровительница господствующей протестантской партии, имела гораздо больше значения в Шотландии, чем Мария, приверженная к враждебному и падшему католицизму. Мария вышла замуж за Генриха Дарнлея[39], вельможу, находившегося в родстве с королевскою фамилиею; от этого брака у Марии родился сын Иаков, но супружеское согласие было непродолжительно. Дарнлей был груб и предан пьянству, как все шотландские вельможи того времени, а Мария привыкла к другим обычаям при французском дворе, где господствовали итальянская легкая нравственность и итальянская утонченность эпохи Возрождения. Мария любила проводить время с секретарем своим для иностранной переписки, итальянским певцом Давидом Риччио. Дарнлей был оскорблен могущественным влиянием Риччио на королеву, вельможи шотландские были также недовольны влиянием иностранца, католика, итальянца, внушавшего Марии мысль об усилении королевской власти.

Дарнлей соединился с недовольными, и в королевском дворце произошла одна из тех кровавых сцен насилия, которыми богата шотландская история: Мария сидела в кабинете с приближенными людьми, в числе которых находился и Риччио; вдруг входит Дарнлей с своими сообщниками, и Риччио, несмотря на просьбы королевы, умерщвляется в ее глазах, самой Марии убийцы грозят кинжалом, приставляют пистолет к ее груди. Дарнлей немного выиграл от убийства Риччио, потому что Мария не сближалась с ним, не уступала ему большего влияния на дела, подарила полную своею доверенностию адмирала Ботуэля[40]; опять произошла шотландская сцена: в начале 1567 года больной Дарнлей был взорван на воздух в загородном доме близ Эдинбурга, и чрез несколько времени Мария вышла замуж за Ботуэля. Следствием было сильное восстание: недовольные овладели королевою, заперли ее в крепости и заставили отречься от престола в пользу малолетнего сына Иакова (VI); Марии удалось бежать из заключения, но, преследуемая врагами и не находя нигде убежища в Шотландии, Мария перешла английскую границу и отдалась под покровительство Елизаветы; та дала ей убежище в своем государстве, но объявила, что заступится за нее тогда только, когда Мария оправдается относительно смерти мужа своего, Дарнлея.

Мария Стюарт была единственною надеждою католической партии в Англии, которая не могла оставаться спокойною, видя, что Мария лишилась шотландского престола и находится в руках Елизаветы; в Северной Англии вспыхнуло восстание с целью возвратить Марии шотландский престол, но восстание было усмирено войсками Елизаветы, и католиков не пощадили: более 800 человек было казнено. Папа издал буллу, в которой объявлял Елизавету лишенною английского престола и разрешал подданных ее от присяги. Следствием было то, что в Англии изданы были еще более жестокие законы против католиков, ненависть к ним усилилась в большинстве, усилилась и ненависть большинства к Марии Стюарт. При тогдашней общности религиозных интересов Елизавета волею-неволею становилась покровительницею протестантизма в целой Европе и потому должна была выдержать борьбу с могущественным покровителем католицизма, Филиппом II испанским. Разница между соперниками была та, что Филипп не смотрел ни на что, когда дело шло о религиозном интересе; Елизавета, наоборот, действовала осторожно, смотрела вперед, будет ли от ее вмешательства польза для Англии, и больше всего боялась делать большие издержки, ибо не хотела зависеть от парламента; знаменитый дипломат ее, Вальзингам, был в отчаянии, получивши от нее инструкцию – не соглашаться ни на что, где понадобятся деньги. Елизавета помогала Нидерландам в борьбе с Испаниею, но помогала скупо и неохотно, она боялась для Англии соперничества новой, цветущей торговлею и промышленностию республики, боялась усиления Франции в Нидерландах, ибо Франция была для нее опаснее Испании.

Филипп II сначала оставлял Елизавету в покое из политических расчетов, когда наследница ее, Мария Стюарт, была французскою королевою: он боялся тесного союза Англии и Шотландии с Франциею в случае, если б Мария вступила и на английский престол. Но когда по смерти Франца II нечего было больше бояться такого союза, Филипп начинает действовать против еретички Елизаветы в пользу католички Марии Стюарт. Тогда в пылу религиозной борьбы как между католиками, так и между протестантами было распространено убеждение, что для религиозной цели, для успеха дела Божия позволительно прибегать ко всяким средствам, к заговорам и убийствам, и Филипп принимает участие в заговорах католиков на жизнь Елизаветы; папа Пий V умолял Филиппа содействовать убиению Елизаветы, писал ему: «Мы из глубины сердца молим Искупителя об успехе дела, задуманного в Его честь и славу».

Ряд заговоров против Елизаветы в пользу Марии Стюарт содействовал только отягчению участи последней; наконец в 1585 году открыт был заговор Бабингтона, молодого шотландца: положено было убить Елизавету, испанские войска должны были в это время высадиться в Англии и католики – освободить Марию Стюарт. Заговорщики были казнены самым бесчеловечным образом, и Мария Стюарт была обвинена в том, что знала о заговоре. Судная комиссия, назначенная по этому делу, приговорила ее к смерти; обе палаты парламента согласились с решением комиссии и умоляли Елизавету привести в исполнение приговор: парламент хотел отделаться от Марии Стюарт из боязни, что если она вступит на престол после Елизаветы, то начнется такая же католическая реакция, какая была при Марии Тюдор. Елизавета колебалась: дала приказание казнить Марию, потом велела подождать; но министры ее не хотели ждать и распорядились: Мария Стюарт была казнена в феврале 1587 года.

Казнь Марии Стюарт произвела сильное ожесточение в католическом мире, а между тем и в других отношениях со стороны Англии было сделано все, чтоб раздражить могущественного покровителя католицизма, Филиппа II. Франц Драк[41], английский морской разбойник, в 1572 году явился в Мексиканском заливе, захватил там все малые корабли, высадился на берег, взял транспорт с дорогими металлами и возвратился домой с огромною добычею. Успех Драка возбудил много охотников обогатиться на чужой счет, и море покрылось английскими и голландскими морскими разбойниками, сторожившими испанские и португальские корабли. В 1577 году Драк вторично страшным образом опустошил берега Испанской Америки; третий поход предпринял Драк в 1585 году уже в качестве королевского английского адмирала: на этот раз была опустошена Вест-Индия. Наконец, Елизавета явно помогала Нидерландам, отправив туда отряд войска для борьбы с испанцами. Филипп II начал готовиться к мести: в Испании и Нидерландах строились громадные корабли, число их простиралось до 135; 19 000 войска должно было сесть на них для высадки в Англию; начальство над войском принимал знаменитый Александр Пармский.

Англичане приготовились к отпору «непобедимой армады», как называли флот Филиппа II. Армада вышла в мае 1588 года из устьев Таго под начальством герцога Медины-Сидонии, но уже через три дня флот сильно потерпел от бури у берегов Галисии; три недели нужно было употребить для исправления; в конце июля, когда флот достиг Ламанша и часть войска села на корабли, начались опять бури, и военный совет нашел невозможным высаживаться на берега Англии; решили возвратиться в Испанию, но для избежания опасных берегов, чтоб держаться в открытом море, положено было взять севернее и обогнуть Шотландию и Ирландию; на этом пути – опять новые беды и потери, так что когда армада возвратилась, то в ней не досчитывалось 30 кораблей и 10 000 войска. Узнавши об этом, Филипп спокойно сказал: «Я посылал флот против людей, а не против бурь; благодарю Бога, что вред еще не так велик: одна ветвь обрезана, но дерево живет и цветет и в состоянии пустить новые отрасли».

В 1596 году Филипп приготовился к новому морскому походу против Англии; на этот раз Елизавета предупредила его: английский флот явился пред Кадиксом; корабли, находившиеся в гавани, частию были истреблены, частию обращены в бегство, город был взят, выграблен, сожжен. Испанцы мстили тем, что помогали ирландцам, бунтовавшим против Елизаветы.

Конец жизни знаменитой королевы был омрачен казнью любимца ее, Эссекса: рассорившись с Елизаветою самым неприличным образом, Эссекс задумал явным восстанием низвергнуть приближенных к королеве людей, которым приписывал свою невзгоду; восстание не удалось, и Эссекс погиб как бунтовщик.

Елизавета умерла в марте 1603 года, оставив престол шотландскому королю Иакову VI, сыну Марии Стюарт, который в английской истории известен под именем Иакова I.

Царствование Елизаветы обыкновенно представляется блестящею эпохою английской истории; имя этой королевы чрезвычайно популярно между англичанами. Успех в борьбе с страшным внешним врагом, разумеется, содействовал славе царствования, но особенно содействовало ей сильное внутреннее развитие. Континент терзается кровопролитными войнами, Англия большею частию наслаждается миром, в Англии находят убежище промышленные и торговые люди, бегущие от религиозных преследований в отечестве; англичане сознают свои средства, пускаются на отдаленные предприятия, развивают свои силы в походах Драка и ему подобных людей; английский флот сильно увеличивается. Рядом с этим движением идет другое: является Бекон[42], основатель новой философии, в области искусства является великий Шекспир. Царствование Елизаветы и потому еще оставило по себе хорошую память, что предшествовало бурной и печальной эпохе Стюартов: в это тяжелое время с тоскою обращались к царствованию Елизаветы и, как обыкновенно бывает, преувеличивали его достоинства.

Относительно парламентской жизни в царствование Елизаветы было несколько столкновений между парламентом и королевою. Мы видели, что еще Генрих VIII призвал парламент к решению религиозных вопросов. В царствование Елизаветы реакция политики предшествовавшего царствования, ожесточенная борьба против католицизма, напрягавшего все свои силы для получения победы, наконец, пример близкой Шотландии содействовали сильному движению протестантизма в Англии, развитию его в самых демократических формах. Движение проникло и в парламент; в 1571 году депутат Стрикланд представил семь предложений (bills), требовавших отмены многих остававшихся еще церковных церемоний; за это он получил приказание от королевы как от главы Церкви не являться в парламент до решения тайного совета. В парламенте по этому случаю встало сильное волнение, и министры сочли нужным дать знать Стрикланду, чтоб он на другой день явился в парламент; впрочем, глава Церкви сочла при этом своею обязанностию внушить парламенту, что она сильно порицает легкомыслие, с каким члены парламента позволили себе вмешаться в дела, не подлежащие их ведению.

Второе столкновение было по поводу монополий: королева считала своим правом раздавать некоторым приближенным людям привилегии на исключительную торговлю известным товаром. Так как это прямо вредило интересам сильно развившегося торгового сословия, то в 1601 году парламент потребовал уничтожения монополий; это требование поддерживалось горожанами Лондона, которые волновались на улицах. Елизавета уступила.

Мы видели, какие условия произвели раздробленность Германии; видели, какие условия произвели парламентскую форму правления в Англии; во Франции изначала было много условий, благоприятствовавших образованию объединенного, крепко сплоченного государства под монархическим неограниченным правлением. Римское завоевание, римская цивилизация уравняли галльские племена, уничтожили рознь и вражду между ними; деление Франции в период феодальный не опиралось на племенные различия и собрание земли было легко: английские короли владеют значительною частию Франции, но они недолго могут удержать за собою эти владения, которые по природным и национальным условиям тянут к французскому правительству.

Мы видели, что в Англии бароны после завоевания не успели еще отвыкнуть от общего дела и потому выставили такое дружное сопротивление королевским насилиям; в Англии между баронами не было относительно очень крупных землевладельцев, из которых каждый мог бы считать себя довольно сильным, чтоб отдельно бороться с королем, и потому они чувствовали необходимость собрать свои силы, даже соединиться с горожанами при виде больших средств, которые были у королей. Во Франции Капетинги, вначале очень некрупные землевладельцы, начинают без шума воевать поодиночке с соседними вассалами и осиливать их, распространять мало-помалу свои владения; другие, особенно могущественные вассалы не обращают на это внимания, не думают о дружном соединении и отпоре Капетингам, тем менее думают о соединении с горожанами; напротив, дворянство находится в постоянно враждебных отношениях к мещанам, возбуждает и со стороны последних такие же к себе чувства, чем пользуются короли для усиления своей власти.

Наконец, различие в характере английских и французских королей имеет важное значение: английские короли падки на захват чужого, при этом стремительны, страстны, не умеют себя сдерживать, не умеют вовремя уступить и вовремя опять начать движение; французские короли, наоборот, ведут себя очень ловко, прибирают к рукам области незаметно, разделяют интересы горожан и вельмож, создают себе новую силу и поддержку в ученых и юристах, покровительствуя им, искусно пользуются обстоятельствами для расширения своих владений: так, пользуясь затруднительным положением Иоанна Безземельного в Англии, забирают его континентальные провинции; так, пользуясь альбигойскими войнами, подчиняют себе преждевременно развившуюся Южную Францию. В Англии короли, отличаясь хищничеством, заставляют баронов и горожан стоять настороже, следить за каждым своим движением; во Франции в то время, когда королевская власть при своем усилении возбудила опасения, является Людовик IX, король, нравственными достоинствами своими в высшей степени способный примирить всех с королевскою властию, поднять ее значение; он не нуждается в деньгах по простоте жизни и бережливости; он приучает народ к мысли, что король есть справедливейший судья и защитник слабых от наличия сильных; справедливость и беспристрастие его были так знамениты, что сильные вассалы в своих ссорах обращались к нему за посредничеством.

Относительно Римской Церкви положение французских королей изначала выгодное: у них нет непосредственных столкновений с папами, как у королей германских – императоров римских; наоборот, папы обращаются к французским королям с просьбою о помощи против врагов своих: так, благодаря борьбе пап с Гогенштауфенами французский принц получает Неаполь; благодаря усилиям Рима Южная Франция посредством альбигойских войн подчиняется Северной. Но французские короли дурно отблагодарили Рим за его услуги, они нанесли ему первый удар: король Филипп IV, столкнувшись с папою Бонифацием VIII из-за денежных интересов, первый поднимает вопрос, состоит ли Церковь из одного духовенства, и в борьбе с папою опирается на чувство национальное.

В Англии парламент является как учреждение, противопоставленное королю, его сдерживающее; во Франции первые государственные чины 1302 года являются для поддержки короля против папы. Филипп IV торжествует над папою, как не торжествовал ни один из католических государей, и папство не оправляется уже от удара, нанесенного ему королем, который остается верным сыном Римской Церкви. Относительно распространения своих владений Филипп IV действует то силою, то прикупом, точно так же собирает французскую землю, как московские князья собирают русскую. При Филиппе вся юстиция страны перешла уже к короне, парламенты превращаются в высшие суды. Такое усиление королевской власти приводит в движение вельмож, готовых подняться для удержания старины; но наследник Филиппа IV, Людовик X, сейчас же делает уступку: многим вельможам возвращает их судебную власть, расширяет в некоторых провинциях феодальное право и таким образом заблаговременно останавливает восстание.

Наступило время искушения при короле Иоанне Добром, слабом, неспособном, и в отсутствие короля, попавшего в плен к англичанам, во Франции происходят явления, подобные английским: чины стремятся к ограничению королевской власти; но сейчас же является Карл V Мудрый и останавливает движение, пользуясь его несвязностию, рознью между сословными интересами, противопоставляя области Парижу; кроме того, Карл V поддерживает национальное чувство, возбужденное войною с англичанами, не перестающими питать завоевательные замыслы относительно Франции.

По смерти Карла V – опять беспокойство, движения в городах по причине тяжких налогов, но опять движения бессвязные; дворянство против городов и подавляет бунты мещан. Богатые города Фландрии продолжают волноваться; Гент в числе их восстает против своего графа Людовика; но правитель Франции, Филипп Смелый Бургундский, дядя молодого короля Карла VI, был зять графа Фландрского, и рыцарство Северной Франции охотно пошло с самим королем Карлом против мятежных мещан, которых оно уже словило недавно в Париже и Руане; фландрское рыцарство присоединилось к французскому, и мещане поражены. Французское рыцарство воспользовалось своим торжеством во Фландрии, чтоб обратить оружие против Парижа, жителей которого подозревали в сношениях с фламандцами; богатейшие из горожан были захвачены, казнены, у других вымучено все имение.

Печальное время сумасшествия Карла VI представляет продолжение борьбы между сословиями, характеризующей историю Франции; являются две партии – партия герцога Бургундского, дяди, и герцога Орлеанского, брата короля; горожане пользуются этим и поднимаются, опираясь на герцога Бургундского; дворянская партия, после убиения герцога Орлеанского, продолжает борьбу под предводительством графа Арманьяка. Генрих V, король английский, пользуется смутою и начинает войну с Франциею; англичане вместе с герцогом Бургундским против дофина (после Карла VII), Париж за англичан, и таким образом мещане изменяют национальному делу; это дело торжествует благодаря Орлеанской Деве; король Карл VII побеждает врагов внешних и внутренних, и страшная смута не наносит ни малейшего ущерба королевской власти, напротив, для ее усиления является еще постоянное войско. Мещане проигрывают во время смуты и борьбы с англичанами, поддерживая национальное дело; вельможество проигрывает окончательно при Людовике XI, когда вассалы имели возможность опереться на могущественную Бургундию, но когда король-мещанин известным своим образом действий умел разрывать все враждебные ему союзы, поднимая против Бургундского герцога и фландрских мещан, и швейцарских крестьян.

Таким образом, история Франции в средние века представляет противоположность с английскою историею; в Англии – неблагоразумное поведение целого ряда королей и дружное действие сословное для охранения своих интересов; во Франции – чрезвычайно искусное действие целого ряда королей и сословная рознь; отсюда в Англии укореняется парламентская форма; во Франции утверждается монархическое неограниченное правление.

Франция после Людовика XI, спокойная внутри, объединенна, сильная характером своего народонаселения, энергического, славолюбивого, естественно, увлекается на поприще завоеваний, становится опасною для Европы, прежде всего для двух соседних стран, слабых своим раздроблением, Германии и Италии, особенно для последней, манившей завоевателя богатствами всякого рода. Трое королей, следовавших один за другим после Людовика XI: Карл VIII, Людовик XII и Франциск I, знамениты своими походами в Италию. Эти итальянские войны важны в истории Франции тем, что они занимают беспокойное и войнолюбивое дворянство, сосредоточивают его около королей, тратят его силы и таким образом опять содействуют укреплению королевской власти.

Сын практического, прозаичного Людовика XI, Карл VIII, жил поэтическими мечтами о славных отдаленных предприятиях, о походах Александра Македонского и Карла Великого. Он объявил свои притязания на Неаполь, потому что здесь когда-то владели князья из королевского французского рода (Анжу). Разные мелкие владельцы Италии, партии, на которые обыкновенно делились итальянские владения, призывали французского короля; притом Карл VIII знал, что в Неаполе много недовольных вельмож, которые не станут усердно стоять за короля своего, Альфонса II. В августе 1494 года Карл VIII вступил в Италию с тридцатитысячным войском и нигде не встречал препятствий: он взял Флорентийскую республику на вечные времена под покровительство Франции, за что флорентинцы должны были отсчитать ему большую сумму денег; в Риме папа Александр VI обещал признать его неаполитанским королем; Альфонс II не стал дожидаться грозного завоевателя и отрекся от престола в пользу сына своего, Фердинанда II; но и новый король, увидав, что все его оставили, убежал из Неаполя, и вельможи спешили принести присягу королю французскому (1495). Но с какою скоростью Неаполь был завоеван французами, с такою же скоростью и был потерян ими. В то время, когда Карл занимался с своими французами в Неаполе праздниками и веселостями, грабежом и надменностию оскорбляя вельмож и простой народ, владелец Милана, Людовик Моро[43], венециане, папа, Испания, император Максимилиан составили союз, чтобы вытеснить французов из Италии. Карл VIII должен был спешить назад, чтоб не быть отрезанным от Франции, и в июле встретил превосходное числом войско союзников при Форнуово; французы с отчаянною храбростию прорвались сквозь неприятельские ряды, но оставили обоз и огромную добычу в руках итальянцев. Это явление для нас в высшей степени замечательно по своему чисто европейскому характеру: союз слабых заставляет сильного отказываться от своего завоевательного намерения.

Карлу VIII, умершему бездетным в 1498 году, наследовал Людовик XII, герцог Орлеанский, потомок брата Карла VI. До сих пор народ во Франции сильно терпел от постоянного войска, которое явилось со времен Карла VII и кормилось на счет безоружных жителей: Людовик XII освободил народ от этой тяжести, назначив для содержания войска определенные доходы, определив начальниками в войска людей известных и благонамеренных вместо искателей приключений и рыцарей-разбойников, как было прежде, наконец, запретив войскам располагаться в деревнях и маленьких городах, а позволив стоять им только в больших городах, где жители могли удерживать их от буйства. Кроме того, при Людовике XII явились полезные преобразования относительно судов, относительно монеты, и все эти заботы верховной власти об улучшении быта подданных доставили Людовику славное прозвание отца народа.

Но и Людовик скоро показал, что не намерен ограничиваться одними внутренними распоряжениями: он принял титул короля неаполитанского, сицилийского и иерусалимского, герцога Медиоланского. Прежде всего он хотел овладеть Миланом на том основании, что бабка его была из прежде царствовавшего там дома Висконти. Желая обеспечить себе успех при завладении Миланом, Людовик XII привлек на свою сторону папу Александра VI, которого сыну, знаменитому своею безнравственностию Цезарю Борджиа, обещал устроить владение в Италии; заключил союз и с венецианами, недовольными миланским герцогом Людовиком Моро. Но у французского короля было мало войска, он счел нужным нанять швейцарцев, а денег не было; в такой нужде он потребовал денег с сборщиков податей и стал продавать их места, давая таким образом покупателям право взыскивать свои деньги с бедных плательщиков податей. Деньги были собраны, швейцарцы наняты, и в 1499 году Людовик XII выступил против Милана. Успех был блестящий, потому что все в Милане ненавидели Людовика Моро как тирана, похитителя власти, убийцу своего племянника, которому принадлежал престол; Моро принужден был бежать из Милана, потом возвратился с наемными швейцарцами, был предан ими и отослан во Францию. Овладевши Миланом, Людовик XII стал думать о Неаполе. Успех был неверен, потому что подле могущественной Франции образовалось не менее могущественное государство испанское, и Фердинанд Католик, уже владевший Сицилиею, никак не хотел позволять французам усилиться в Италии.

Таким образом, итальянские войны получают для нас особенное значение: мы видим, как Франция, стремящаяся усилиться на счет разъединенной и слабой Италии, сдерживается Испаниею. Чтоб не иметь помехи со стороны Фердинанда Католика, Людовик XII решается поделить с ним добычу: оба короля заключили договор, по которому Апулия и Калабрия должны достаться Фердинанду. В 1501 году французское войско под начальством д’Обиньи (шотландца Стюарта) двинулось к Неаполю; здесь царствовал дядя умершего короля Фердинанда II, Фридрих: он был захвачен французами и кончил жизнь пленником во Франции. Между тем знаменитый полководец Фердинанда Католика, Гонзальв Кордуанский[44], уже занял южные области неаполитанские, и скоро между ним и французами произошла ссора: дележ был труден! Летом 1502 года открылась явная война между испанцами и французами, война, в которой отживающее рыцарство выразилось в последний раз во всей силе; особенно прославился здесь французский рыцарь Баяр[45], «рыцарь без страха и упрека». Дело кончилось тем, что в 1503 году, потерпевши два поражения от испанцев, французы принуждены были очистить Неаполитанское королевство, которое досталось испанцам; Людовик XII отправил новое войско для завоевания Неаполя, но и оно было поражено Гонзальвом Кордуанским при Гарильяно. В 1504 году Испания и Франция заключили перемирие: Неаполь остался за Испаниею, Милан – за Франциею.

Таким образом, две самые могущественные континентальные державы утвердились на двух концах Италии. Из итальянских держав самою сильною была Венеция, с которою не мог сладить император Максимилиан один и потому начал стараться сломить ее союзом; союзники нашлись легко, потому что многим хотелось унизить гордую олигархию венецианскую и поделить владения республики; в союз вступили, кроме императора Максимилиана, французский король Людовик XII, Фердинанд Католик и папа, теперь воинственный Юлий II: союзники в Камбрэ прямо уговорились поделить между собою венецианские владения. Французы начали военные действия и поразили венецианское войско при Аньяделло (1509); король Людовик начал забирать венецианские города. Тогда Венеция поспешила разорвать союз, отдавши папе и Фердинанду Католику все, чего они желали.

Папа, довольный унижением Венеции, начал действовать против французов, потому что ему вовсе не хотелось усиления их в Италии; Людовик XII, с своей стороны, вооружился против папы, потребовав церковных преобразований; по его стараниям собрался собор в Пизе, отцы которого провозгласили необходимость преобразований Церкви, во главе ее и в членах, провозгласили, что папа должен подчиниться решению собора. Но это церковное дело не могло иметь последствий, потому что политические отношения были против него. Фердинанд Католик считал необходимым не выдавать папу могущественному королю французскому, и осенью 1511 года составился так называемый Священный союз для защиты Римской Церкви. Членами союза были: папа, венециане, Испания; Фердинанд привлек к союзу и зятя своего, английского короля Генриха VIII; Фердинанд писал, что если позволить французам овладеть Римом, то свобода Европы погибнет. С 1512 года начались военные действия: союзникам трудно было действовать против французского войска, предводителем которого был племянник королевский, Гастон де Фуа; прозванный Итальянскою Молниею, Гастон действительно с неимоверною быстротою пробегал с своим войском обширные пространства, неожиданно являлся то здесь, то там, где требовала опасность. Итальянцы были против французов, которые особенно выводили их из терпения своею безнравственностию относительно женщин, но французы потушили восстание в крови восставших, причем вели себя хуже татар.

Весною 1512 года войска союзников встретились с французскими у Равенны: после кровопролитного сражения, в котором с обеих сторон погибло до 20 000 человек, французы остались победителями, но потеряли своего знаменитого предводителя, Гастона де Фуа. Со смертью Гастона счастие покинуло французов, которые с трудом могли держаться в Италии, а между тем испанцы и англичане напали на самую Францию; французы должны были оставить и Милан, где утвердился потомок царствовавшей здесь прежде фамилии Сфорца; отцы Пизанского собора должны были удалиться сначала в Милан, а потом в Лион, и собор признавался одною Франциею.

В 1513 году Людовик XII выслал новое войско для завоевания Милана; но союзники наняли швейцарцев, которые поразили французов при Новаре и заставили их бежать в отечество; а в самом начале 1515 года умер Людовик XII бездетным, оставив престол двоюродному племяннику своему, Франциску.

Новый король Франциск I отличался качествами, которые доставили ему большую популярность между французами: это был истый француз – впечатлительный, храбрый, славолюбивый, блестящий рыцарь и волокита. Больше из тщеславия, из любви к блеску, из моды, чем по внутреннему влечению, Франциск стал покровительствовать искусству и возродившейся в Италии науке, перенес их на французскую почву и прославлен был за это художниками и учеными. Характер короля-рыцаря и небывалый блеск, которым он окружил свой двор, сделали последний средоточием для французского дворянства и тем самым, разумеется, усиливали королевскую власть, королевское значение, а между тем беспрестанные войны продолжали давать занятие дворянству и потреблять его силы. Для поддержания придворного блеска нужны были деньги, и Франциск начинает продавать судейские места и всякого рода должности; доход от этой продажи простирался до 400 000 франков ежегодно.

Франциск принял титул герцога Миланского и личное начальство над войском, которое еще Людовик XII перед смертью приготовил для нового вторжения в Италию. Союзники, к которым принадлежали теперь император Максимилиан, герцог Миланский, Фердинанд Католик и правивший Флоренциею Лаврентий Медичи[46] (Венеция была за французов), наняли швейцарцев для преграждения Франциску пути в Италию; но французский король проник в Италию трудными горными проходами и в сентябре 1515 года поразил швейцарцев при Мариньяно, недалеко от Милана – первое поражение, претерпенное швейцарцами, которые до сих пор считались непобедимыми; герцог Миланский Сфорца должен был не только сдать свою столицу французам, но и отказаться от всех прав своих на герцогство в пользу короля французского.

Папа, теперь Лев X из фамилии Медичи, знаменитый покровитель наук и искусств, боясь усиления испанцев в Италии, завел переговоры о союзе с Франциею еще при жизни Людовика XII, а после сражения при Мариньяно заключил формальный союз с Франциском I, выговорив разные выгоды для своих родственников Медичи; кроме того, при свидании в Болонье король и папа заключили конкордат относительно церковных дел во Франции: еще король Людовик IX законом, известным под именем «прагматической санкции», отстранил влияние папы на избрание французских епископов и аббатов; при короле Карле VII, благодаря Базельскому собору, утверждена была вторая прагматическая санкция, ограничивавшая власть папы в делах французского духовенства, что и послужило основанием свободы так называемой Галликанской Церкви; теперь Франциск I своим конкордатом 1516 года отказался в пользу папы от некоторых статей прагматической санкции, но зато выговорил себе право инвеституры в самых обширных размерах; во Франции в это время было 10 архиепископий, 83 епископии, 527 аббатств, и король получил право назначать на все эти места, тогда как прежде архиепископы, епископы и аббаты избирались духовенством; этим средством французское духовенство приведено было в зависимость от короля.

Франция, видимо, брала верх, но скоро для Франциска I явился страшный соперник. В начале 1516 года умер Фердинанд Католик, Испания перешла к внуку его, Карлу, который по наследству от бабки был уже владетелем Нидерландов; в 1519 году умер другой дед Карла, император Максимилиан, и явился вопрос – кому быть императором? Трое сильнейших королей Европы добивались первой короны в христианстве – Франциск французский, Карл испанский и Генрих VIII английский, ибо в это время императорское достоинство не утратило еще своего значения, какое придавалось ему в средние века; римские предания о единой всемирной империи, о едином императоре, главе всех других владетелей, были освящены католическою Церковью, которая требовала одного папу и одного императора; богословы утверждали, что пророк Даниил указал на всемирную Римскую монархию как на последнюю, с разрушением которой последует кончина мира, что Спаситель освятил ее, родившись в то время, когда весь мир подчинялся Риму.

С возрождением наук явились возражения и против всемирной монархии; Эразм Роттердамский утверждал, что «такой монархии не существовало и никогда не может существовать; римляне величали себя владыками мира, а половина земли была им неизвестна; они считали антиподов баснею, а теперь мореплаватели посещают землю антиподов; Римская империя была разрушена варварами, папы воскресили имя, а не дело; да и где взять государя, способного управлять целым светом?». Несмотря на то, императорский титул имел большую привлекательность, а главное – сильных государей привлекала возможность иметь непосредственное влияние на дела Германии и Италии. Понятно, что настоящими соперниками в искании императорского титула могли быть только континентальные государи; много употреблено было интриг, много потрачено со стороны Франциска и Карла, наконец, последний осилил и был провозглашен императором под именем Карла V.

Соперничество между Испаниею и Франциею еще более усилилось. Много говорят о стремлении Карла V и вообще Габсбургского дома к всемирной монархии. Может быть, мечта о такой монархии и была у Габсбургов; что же касается действительности, то у них не было вовсе средств для утверждения своего господства в Европе. Главным препятствием к тому было существование на континенте такого могущественного государства, как Франция, к которой обращались, которую, следовательно, усиливали своим союзом все менее значительные державы, боявшиеся могущества Габсбургского дома; венецианские послы, отличавшиеся тонкою наблюдательностию и верностию своих выводов, писали: «У короля испанского много владений, но все они разбросаны на дальнее расстояние друг от друга; у короля французского одно государство, но сплошное и послушное ему; одиннадцать провинций Франции представляют крепкие члены единого тела, сообщающие друг другу силу и жизнь». Венецианские послы считают Францию могущественнее всех христианских государств, способнее всех к завоеваниям; утверждают, что Франция пошла бы быстрыми шагами к всемирной монархии без соперничества со стороны Карла V. В половине XVI века французы уже толкуют о Рейне как о естественной границе Галлии. Относительно воинственности французов один венецианский посол пишет: «Во Франции не уважают знатных людей, которые не любят войны и не ищут ее». В мемуарах Монлюка читаем: «Благородное и великодушное сердце может прилепиться только к войне. Не следует возобновлять крестовых походов, потому что мы не так религиозны, как наши добрые предки, лучше упражняться в Америке или воевать соседей, требовать Милана и Неаполя». Таким образом, итальянские войны являются для нас следствием национального стремления, а не прихоти королей. Венецианские послы говорят, что французы в своем завоевательном стремлении сдержаны были Карлом V; французы говорят, что Карл V в своем ненасытном честолюбии, в своем стремлении ко всемирной монархии был сдержан Франциском I; мы должны сказать, что оба сдержали друг друга и тем поддержали свободу Западной Европы, ее политическое равновесие. Вот смысл борьбы между Карлом V и Франциском I.

Борьба началась в Италии в 1521 году. Императорские войска отняли у французов Милан. К этой неудаче для Франциска I присоединилась еще новая беда: измена коннетабля, герцога Карла Бурбона. Карл, раздраженный тем, что процесс, который он вел о владениях тестя своего, был решен не в его пользу, перешел на сторону врагов Франции, Карла V и союзника его, Генриха VIII английского. Бурбон в 1524 году явился предводителем императорского войска в Ломбардии, и французы должны были очистить эту страну; тут они потеряли своего знаменитого рыцаря Баяра, которого память история обязана почтить не за то, что он был без страха, но за то, что он был без упрека.

Война велась в то время самым бесчеловечным образом, победители не щадили побежденных, и все средства считались позволительными, чтобы вредить врагу; герцог Феррарский предложил Баяру отравить враждебного Франции папу, Баяр по чистоте своей сначала не понял в чем дело, а потом, понявши, с ужасом отвергнул предложение. Французы отличались своим развратом в Италии; в доме, где жил Баяр, женщины пользовались совершенною безопасностию и уважением; в то время, когда добыча была главною целью воина, Баяр отличался совершенным бескорыстием.

Выгнавши французов из Италии, императорские войска под начальством Бурбона и Пескары вошли во французские владения и осадили Марсель, но принуждены были снять осаду; а между тем король Франциск собрал войско, вступил снова в Италию, занял Милан и пошел осаждать Павию; здесь в феврале 1525 года напали на него императорские войска: Франциск потерпел страшное поражение и был взят в плен. Но это несчастье французского короля не покончило борьбы в пользу Карла V. Франция не потеряла своего значения от того, что король ее был в плену; Италия, терпя невыносимые тяжести от императорского войска, обращалась к ней с просьбою о союзе, и правительница Франции, Луиза Савойская, мать короля Франциска, вошла в переговоры с венецианами и папою Климентом VII (Медичи), собрала войско; Англия была на ее стороне. Между тем Франциск I протомился целый 1525 год в плену в Мадриде и к концу года опасно занемог. Карл V, боясь, что смерть Франциска лишит его плодов победы при Павии, поспешил войти в переговоры с своим пленником: Франциск для получения свободы согласился на все предложенные ему условия с твердым намерением не исполнить их, что заявил окружавшим его французам; возвратясь во Францию, он созвал выборных (нотаблей), и те объявили, что Мадридский договор не может быть исполнен, потому что король обязался в нем уступить императору Бургундию и Франш-Конте, тогда как король не имеет никакого права отчуждать провинции государства, и Франциск начал опять войну с Карлом в союзе с итальянскими государствами.

Папа дорого поплатился за союз с Франциею: императорское войско было составлено из сброда разных наций, из людей, которым прежде всего нужны были деньги; денег не было у главного предводителя, Карла Бурбона, и войско, не получая жалованья, раз пять бунтовало в три первые месяца 1527 года; чтоб избавиться от этих бунтов, дать добычу своим храбрецам, Бурбон решился вести их на Рим. 6 мая город был взят приступом, при самом начале которого Карл Бурбон был убит; смерть вождя ожесточила войско и уничтожила всякую дисциплину; разъяренные солдаты начали грабить Рим, не щадя церквей и монастырей, пытками вымучивали у жителей деньги, многих побили. Папа, убежавший в замок Святого Ангела, обязался заплатить 400 000 червонных и уступить императору несколько городов. Карл V, находившийся в это время в Испании, притворился очень огорченным, надел траур, а между тем настаивал, чтоб папа исполнил свои обязательства насчет уступки городов.

Борьба Франциска I с Карлом V, прекратившаяся на время и опять возобновлявшаяся, велась с переменным счастием и представляет мало занимательного в подробностях. Франциск I не мог утвердиться ни в Милане, ни в Неаполе; Карл V удержал за собою оба эти владения; но зато, когда император покушался входить в пределы Франции, то походы его оканчивались неудачно, и французы удержались в Савойе и Пиемонте, также в некоторых местах Миланского герцогства. Любопытны средства, которые французский король употреблял в борьбе с могущественным соперником. Разумеется, главным средством было отыскивание повсюду врагов Карла V, заключение союзов против него: чрез это круг европейской политической деятельности распространялся, общая жизнь и разнообразие отношений усиливались.

Как ревниво европейские государства следили тогда за усилением сильных между ними, как трудно, следовательно, было явиться завоевателю, всего лучше видно из письма Карла V к брату своему Фердинанду. Признаваясь, что силы Габсбургского дома недостаточны для сопротивления туркам, Карл пишет: «Что же касается помощи от других государей христианских, то на нее нечего надеяться, ибо они предпочитают собственный интерес интересу христианства и боятся вступить в борьбу с турками, чтоб не дать усилиться Австрийскому дому». Но этого мало, что европейские государи боялись помочь Габсбургам против турок; французский король вступает в союз с турками против Карла V, первая мысль об этом союзе принадлежит матери Франциска I, Луизе Савойской, которая, видя своего сына в плену у испанцев, решилась в такой беде обратиться к султану. Потом сам Франциск I прибегнул к тому же средству, видя «Французское королевство как бы в осаде со всех сторон, со стороны Испании, Фландрии, Италии и Англии». Точно так же, будучи ревностным католиком, преследуя протестантов в своих владениях, французский король входит в сношения с германскими протестантами для поддержания их против императора.

Уже было сказано, что Франциск I, кроме борьбы своей с Карлом V, знаменит покровительством, какое оказывал возрожденной науке и искусству во Франции. Еще Людовик XII привлек во Францию славного своею ученостью грека Иоанна Ласкариса, деятельность которого, впрочем, обнаружилась преимущественно при Франциске I. Главным советником Франциска в деле распространения знаний был ученый епископ Дюшатель, который присоветовал подле старого схоластического университета учредить новые кафедры для удовлетворения новым научным потребностям; так, учреждены были кафедры греческого, еврейского языков и латинского красноречия (для изгнания монашеской латыни); позднее были учреждены еще три королевские профессуры: для математики, для римской философии и для медицины; из ученых медиков особенно прославился приехавший в Париж из Брюсселя Андрей Везалиус[47], основатель новой анатомии. Составлялись богатые собрания рукописей и древностей, для приобретения которых посылались ученые в Италию, Грецию и на Восток. Подле усиленного занятия древностями и результатов этих занятий французская литература представила знаменитое произведение на языке народном и совершенно в духе народном: это роман Раблэ «Похождения Гаргантюа и сына его, Пантагрюеля» – злая, остроумная и бесцеремонная насмешка над самыми крупными явлениями тогдашней французской жизни. Роман был принят с восторгом обществом, потому что совершенно приходился по народному характеру; книга имела 60 изданий и до сих пор не потеряла значения во французской литературе.

Последние годы царствования Франциска I знамениты интригами, которые велись двумя любовницами королевскими: старою, Дианою Пуатье (герцогинею Валентинуа), и новою, герцогинею Эстамп. Это явление замечательно для нас только в том отношении, что показывает, как интересы сосредоточиваются около двора, около придворных отношений, другие отношения не имеют самостоятельного значения. Франциску I, умершему в начале 1547 года, наследовал сын его, Генрих II, который очень удачно воспользовался борьбою немецких протестантов с Карлом V, раздул эту борьбу и начал войну с императором, провозглашая себя в манифестах Защитником Германии. Этот защитник не был бескорыстный: он занял своими войсками города Камбрэ, Мец, Туль, Верден и удержал их за Франциею; Карл V понапрасну осаждал Мец, отлично защищаемый герцогом Франциском Гизом.

Иначе шла борьба у Генриха II с сыном Карла V, Филиппом II. Поводом к войне было стремление папы Павла IV вытеснить испанцев из Италии, для чего, по обычаю, папа обратился за помощью к французскому королю, обещая помочь ему овладеть Неаполем; лучший полководец французский, герцог Гиз, отправился с войском в Италию на помощь к папе, а между тем военные действия открылись на нидерландской границе; испанские войска вместе с английскими[48] вступили во Францию и в августе 1557 года встретились у С. Кентена[49] с французским войском, которое потерпело совершенное поражение. Это несчастье заставило Генриха II отозвать Гиза из Италии, вследствие чего папа принужден был мириться с испанцами на условии не вступать ни в какой союз, им враждебный. Генрих II был так напуган, что некоторым образом сложил с себя власть, назначив Гиза наместником государства (Lieutenant general du royaume).

Гиз ознаменовал свое наместничество блестящим и популярным делом, взявши Кале, последний город, которым владели англичане во Франции. Несмотря на этот успех, война кончилась в 1559 году миром в Като-Камбрези, по которому Франция сделала Испании значительные уступки по нидерландской границе, очистила совершенно Миланское герцогство и возвратила Савойю ее герцогу с тем, чтоб тот женился на сестре короля Генриха II. Французские патриоты были в отчаянии от этого постыднейшего в их глазах мира, которым Франция явно признала перевес Испании над собою. В том же самом году Генрих II умер от раны, полученной на турнире, оставив престол сыну, Франциску II.

В Генрихе II и его сыновьях, следовавших один за другим, Франция имела ряд слабых, ничтожных королей, которыми и покончилась династия Валуа. Этим людям было не до завоеваний, и внутри государства слабость их повела к страшным религиозным усобицам, в которых короли играли страдательную роль. Когда началось религиозное движение в Европе, то в Северной Германии и скандинавских государствах правительства, действуя согласно с народными стремлениями, объявили себя на стороне протестантизма; в Англии Генрих VIII, также покорный национальным стремлениям, устроил сделку между старым и новым, из чего вышла так называемая Англиканская Церковь; в Испании Филипп II, полный представитель своего народа, решительными средствами задавил ересь в самом начале.

Во Франции огромное большинство народонаселения также хотело остаться при католицизме; вследствие религиозной нетерпимости, господствовавшей тогда как между католиками, так и между протестантами, и вследствие страстности французского характера католическое большинство не могло отнестись равнодушно к протестантскому меньшинству, и Франциск I как представитель большинства преследует протестантов; но при слабом сыне его, Генрихе II, несмотря на жестокие указы против протестантов, новое учение распространяется во Франции, его принимают вельможи, принцы крови. Католическое большинство негодует, но ничтожные сыновья Генриха II не в состоянии стать ни в числе этого большинства, ни против него, ни остановить усобицу энергическим вмешательством власти; их мать, флорентийская принцесса Екатерина Медичи, пропитанная итальянским развратом, итальянскими политическими правилами (макиавеллизмом), итальянским равнодушием в деле веры, готовая, смотря по обстоятельствам, идти к католической обедне или к протестантской проповеди, хитрит, лавирует между партиями, склоняется то на ту, то на другую сторону и тем отнимает у верховной власти силу и достоинство. Верховная власть исчезла; народ был предоставлен самому себе, католики и протестанты должны были сами разделаться друг с другом, и началась долголетняя кровавая усобица. Католическое большинство, видя, что короли изменяют его делу, естественно, должно было искать себе других вождей и нашло: то были знаменитые Гизы.

Гизы происходили из младшей линии герцогов Лотарингских. Герцог Клавдий Гиз поднял свою фамилию тем, что умел устроить брак своей дочери, вдовы герцога Лонгвиля, с Иаковом V, королем шотландским. Сын Клавдия был уже известный нам герцог Франциск Гиз, приобретший важное значение и сильную популярность среди воинственного народа своими воинскими подвигами, защитою Меца и взятием Кале; мы видели, как он выдался на первый план при Генрихе II, будучи назначен наместником королевства; в 1558 году влияние Гизов было еще более упрочено женитьбою дофина на их племяннице, Марии Стюарт, королеве шотландской. Так как Франциск Гиз был ревностный католик, то католическая партия, т. е. огромное большинство французского народа, обратилась к знаменитому полководцу как своему вождю; при этом Гиз привязал к себе дворянство необыкновенною щедростию; так, по взятии Кале он не взял себе ничего из добычи, все отдал войску.

Тотчас по смерти Генриха II Гизы, герцог Франциск и брат его, кардинал Карл, овладели шестнадцатилетним слабым королем Франциском II, отстранив от правления мать его, Екатерину Медичи, и ближайшего родственника, принца Антона Бурбона, взявшего в приданое королевство Наварское и Беарн. Король Антон был человек ничтожный; гораздо больше значения имела жена его, Иоанна, и брат, принц Конде. Оба принца, Бурбон и Конде, и знатная фамилия Шатильон, особенно адмирал Колиньи, стояли во главе протестантов, следовательно, были главными соперниками Гизов, и, разумеется, здесь с враждою религиозною тесно связана была вражда политическая. Гизы твердою и искусною рукою повели правительственное дело; протестантам, разумеется, не было пощады, и они решились вооруженною рукою захватить короля и Гизов, созвать государственные чины и провозгласить регентом Антона Бурбона[50], короля Наварского.

Замысел (так называемый амбуазский заговор, по имени замка, где хотели захватить короля) не удался, протестанты были поражены королевскими войсками, и Гизы еще более усилились; король Антон и принц Конде были захвачены и преданы суду, который приговорил Конде к смерти; но приговор не был приведен в исполнение по причине смерти короля Франциска II, последовавшей в конце 1560 года. Ему наследовал малолетний брат его, Карл IX, именем которого стала управлять мать его, Екатерина Медичи; Франциск Гиз потерял звание наместника королевства, которое было отдано королю Антону; принц Конде был освобожден и совершенно оправдан; но Гизы удержали значение глав могущественной партии, и Екатерина считала необходимым сохранять равновесие между ними и Бурбонами, чтоб удержать власть в своих руках, она мирволила протестантам и в то же время хлопотала, чтоб не поссориться с католиками, но этим только все более и более разжигала религиозную ненависть и побуждала обе партии к самоуправству. В манифестах и распоряжениях являлись противоречия: в одно время провозглашалась религиозная терпимость и запрещалось под строгим наказанием присутствовать при протестантском богослужении. В Париже и других местах начались стычки между католиками и протестантами: там протестанты насмеются над католическою процессиею, здесь католики нападут на дом, где совершалось протестантское богослужение; монахи, особенно иезуиты, с кафедр подучали народ к истреблению протестантов; когда один из таких проповедников был схвачен правительством в Париже, то народ взволновался и не прежде успокоился, как парламент выпустил монаха.

В декабре 1561 года парижские протестанты, раздраженные тем, что колокола соседней католической церкви заглушают проповедников в их церкви, бросились вооруженные в католическую церковь и опустошили все внутри ее; католики за это сожгли все скамьи в протестантской церкви. В начале 1562 года правительство выдало Эдикт терпимости, по которому протестантам дозволялось свободно отправлять свое богослужение вне городской черты. Это возбудило сильное негодование католиков; в Бургундии начальство прямо воспротивилось эдикту; католики и протестанты вооружились, и началась усобица, сопровождавшаяся неимоверными жестокостями с обеих сторон: новорожденных детей вырывали из материнских объятий и разбивали об стену, вырезывали сердца и терзали их зубами; узы родства исчезали: молодой человек Роло, сын королевского прокурора, был повешен по требованию отца. Эти ужасы объясняют нам поведение Филиппа II Испанского, который кострами инквизиции выжигал ересь в своем государстве.

Филипп был представителем большинства в испанском народе и действовал совершенно в его духе; во Франции слабое правительство не способно к решительным мерам, и сам народ принимается за дело; католики и протестанты расправляются друг с другом, и как расправляются? В печальное время религиозных усобиц правительство и народы действуют одинаково, т. е. считают своею обязанностию не щадить людей, в которых видят врагов Божиих. Мало того, что французские католики и протестанты свирепствовали друг против друга, они забывали интересы и честь национальную, обращаясь за помощью к врагам отечества: католики обращались к Филиппу II испанскому, протестанты – к английской королеве Елизавете, отдавали англичанам города, чтоб только они выставили войско в Нормандии и давали денег для найма немецких и швейцарских дружин.

Война велась несчастливо для протестантов, или гугенотов, как их называли во Франции; Гиз взял у них Руан, при осаде которого был смертельно ранен король Антон, перешедший еще прежде на сторону католиков; у него остался малолетний сын, знаменитый впоследствии король Генрих IV, которого мать воспитала в протестантстве. Наконец в декабре 1562 года недалеко от Дрё католическая и протестантская армии встретились, и Гиз одержал решительную победу, Конде был взят в плен. Победитель получил звание наместника королевства, но недолго им пользовался: в феврале 1563 года при осаде Орлеана он был изменнически убит одним протестантом. Смерть Гиза прежде всего была выгодна Екатерине Медичи, которая освобождалась от могущественного вождя католической Франции; Конде был освобожден, и в марте 1563 года правительство издало эдикт, известный под именем Амбуазского, в котором даровало всем подданным свободу совести до решения религиозного дела на свободном соборе. Но правительство не умело и не могло установить свободу совести при том страшном раздражении, которое господствовало в народе между католиками и протестантами; войны продолжались, принц Конде погиб после проигранного протестантами сражения при Жарнаке в 1569 году; протестанты провозгласили своим главою пятнадцатилетнего Генриха Бурбона, сына Антона Наварского, на самом же деле вождем партии был адмирал Колиньи.

В следующем году опять правительство заключило мир с протестантами в С.-Жермене, опять дало им свободу совести, полную амнистию, право отправлять свое богослужение везде, где оно прежде отправлялось, а в тех областях, где его прежде не было, оно было дозволено в предместиях двух городов; запрещено оно было в Париже с окрестностями, да там, где случайно будет находиться двор; наконец протестантам уступлены были на два года четыре крепости. При всех этих событиях Карл IX, достигший двадцати лет, не играл важной роли: рожденный без способностей, он не получил никакого образования, остался дикарем с узким горизонтом, с детскими наклонностями, без воли, без сознания. После Сен-Жерменского мира он подчинился было влиянию Колиньи и вошел в его воинственные планы против Испании; но Екатерина Медичи успела напугать сына рассказами о страшном заговоре протестантов и заставила его согласиться на кровавую меру. После неудачного покушения на жизнь Колиньи составлен был план вдруг истреблять протестантов, подняв католическое большинство, что было легко сделать по страшному ожесточению этого большинства против еретиков. Чтоб оплошить их и завлечь начальников в Париж, сосватали молодого Генриха Бурбона на сестре королевской Маргарите Валуа. 18 августа 1572 года была свадьба; 24 августа, день святого Варфоломея, назначен днем истребления протестантов.

Первою жертвою пал старик Колиньи, за ним погибло более двухсот значительнейших протестантов, две ночи и два дня длились убийства, праздновалась «кровавая парижская свадьба». Такая же резня произошла и в других городах, особенно отличились Лион, Руан, Бордо, Тулуза, Орлеан; но в некоторых областях правители отказались быть палачами; Ортец, комендант байонский, написал королю, что он прочел его повеление солдатам и горожанам, но между ними нашлись только добрые граждане и добрые солдаты и ни одного палача. Число истребленных протестантов во всей Франции полагают по меньшей мере до 30 000.

Резня оказалась бесполезною. Генрих Наварский и молодой принц Конде угрозами принуждены были принять католицизм, но как скоро им удалось вырваться из Парижа, то они опять обратились к протестантизму, протестанты далеко не все были истреблены, и на оставшихся не было нагнано страха: они ожесточились еще более и с отчаянием защищались в Рошели от королевских войск. Король Карл IX умер в мае 1574 года, и ему наследовал брат его, Генрих III, недавно избранный в польские короли и тайком убежавший из своего государства, чтоб занять престол французский. Генрих III был даровитее своих братьев, но отличался страшною безнравственностью, для которой не мог найти оправдания в слабости физической и умственной. Новый король своим постыдным поведением скоро уронил себя во мнении народа, и тем сильнее поднялся Генрих Гиз, сын убитого Франциска, своею мужественною, твердою натурою представлявший совершенную противоположность женоподобному Генриху III. Король поручил Гизу вести войну с протестантами, и Гиз вел ее победоносно, несмотря на то что король в 1576 году заключил мир с протестантами и дал им право отправлять свое богослужение без всякого ограничения. Это раздражало католиков. Они начали действовать: Франция покрылась братствами, имевшими целью поддержание католицизма, и на основании этих братств составился общий католический союз, или так называемая Святая лига. Король Генрих признал лигу и объявил себя ее главою, это было для него единственным средством удержать за собою верховное значение и не передать его герцогу Гизу.

Когда собравшиеся государственные чины послали объявить протестантским вождям, чтоб они или приняли католицизм, или готовились к войне, принц Конде отвечал: «Мы хотим мира, и если сдержат данное нам слово, то все будет покойно; в противном случае мы не признаем ваших государственных чинов и протестуем против всех решений, которые они постановят против нас».

Иначе отвечал Генрих Наварский: он не был так предан протестантизму, чтоб для него отказаться от французской короны, а между тем видел ясно, что католическое большинство никогда не признает королем протестанта. «Скажите чинам, – отвечал Генрих, – что самая пламенная моя молитва к Богу, чтоб Он привел меня к познанию истины; молюсь, что если я теперь на правом пути, то чтоб Господь удержал меня на нем, если же нет, то чтоб открыл мне глаза, и я готов не только отречься от заблуждения, но и пожертвовать всем для уничтожения ереси не только во Франции, но и в целом свете».

В то время, когда Генрих Наварский уже готовился уступить большинству, слабый король Генрих III колебался между двумя сторонами: в 1577 году он заключил мир с протестантами в Пуатье; но потом, угрожаемый лигистами, заключил с ними договор в Немуре (1585), по которому уничтожал все дарованные протестантам льготы, обязывался изгнать из государства протестантских проповедников и раздавать должности только католикам. Вследствие этого началась опять религиозная война, названная войною трех Генрихов (короля Генриха III, Генриха Наварского и Генриха Гиза). Первому Генриху, королю, было, впрочем, не до войны; он в это время пристрастился к щенкам: накладет их в корзину, повесит ее себе на шею и расхаживает с такою драгоценною ношею; он тратил также большие деньги на покупку и содержание обезьян и попугаев; скупал миниатюры из старых молитвенников и сам наклеивал их на стены своей домовой церкви; много денег стоили ему и твари человеческой породы (миньоны)[51].

Король был сильною помехою лигистам в борьбе их с протестантами, потому что на него нельзя было ни в чем положиться; они решились взять его совершенно в свои руки и заставить действовать исключительно в их интересах; но Генриху III удалось ускользнуть от них из Парижа, где начал всем распоряжаться герцог Гиз, опираясь на лигистов. Король принужден был дать Гизу звание генералиссимуса с неограниченною властью; король потерял значение, ему не верили. Гиз был королем на деле, Генрих III оставался королем только по имени; ревностные католики видели в своем вожде Гизе необходимого наследника престола; явилась книга под заглавием Stemmata, где доказывалось, что Гизы происходят от Каролингов и потому имеют право на престол.

Раздраженный поведением Гиза, не обратившего на него никакого внимания, король решился освободиться от него убийством; в декабре 1588 года Гиз был предательски умерщвлен в глазах Генриха III. Но преступление не помогло: вся католическая Франция взволновалась; в Париже со всех церковных кафедр послышались самые жестокие речи против короля и против династии Валуа; богословский факультет парижский (Сорбонна) издал декрет, которым все французы освобождались от присяги Генриху III. Король, у которого оставалось только пять городов, принужден был соединиться с Генрихом Наварским, т. е. отдаться под его покровительство. В 1589 году оба Генриха осадили Париж, но тут фанатик, монах Клеман, убил Генриха III; династия Валуа прекратилась; протестанты немедленно провозгласили королем Генриха Наварского под именем Генриха IV; Генрих III, умирая, объявил ему, что он никогда не будет французским королем, если останется протестантом; Генрих IV сам знал это очень хорошо.

В начальнике новой династии, Генрихе IV Бурбоне, Франция получила короля, способного возвратить верховной власти значение, потерянное последними Валуа. Ни один король не оставил по себе такое популярное имя в стране, как Генрих IV; подобно Франциску I, он был истый француз со всеми достоинствами и недостатками народного характера; необыкновенно храбрый, участвовавший более чем в 200 битвах, щедрый, обходительный, с порывами великодушия и вместе беззаботный, страстный к женщинам, способный пожертвовать плодами победы для любовного свидания; но важно было то, что Генрих прошел хорошую школу, ведя с детства тяжелую, опасную борьбу, имея возможность постоянно следить за разгаром самых сильных страстей, изучать, оценивать людей, приучаясь сторониться с своими интересами, давать место интересам чужим, приобретая благодушие и способность соглашения, приобретая сознание своих недостатков и уменье подчиниться авторитету людей достойных; Генрих IV взял с бою свое королевство, благодаря добрым товарищам, и, ставши королем, он умел остаться добрым товарищем для добрых.

Генрих должен был с бою добывать свое королевство, потому что большинство не хотело иметь королем протестанта. Счастьем для Генриха было то, что это большинство не имело достойного вождя, некем было заменить Генриха Гиза, ибо брат его, герцог Майен, ставший вождем Лиги, был человек неспособный, тогда как Генрих IV был виднее всех по своим личным средствам. В марте 1590 года он встретился с войском Майеня при Иври, недалеко от Дрё, и нанес ему страшное поражение. Но лигисты призвали на помощь Филиппа II испанского; знаменитый полководец последнего, Александр Пармский, выступил из Нидерландов во Францию и искусным движением заставил Генриха снять осаду Парижа.

Для окончания борьбы Генрих счел необходимым уступить большинству и принять католицизм – дело тяжкое для его самолюбия, ибо он являлся человеком, который для короны жертвует своими религиозными убеждениями. Генрих объявил, что готов принять наставление в католическом исповедании, и для того созвал в Реймсе знатнейшее духовенство. Ревностные католики, парижские лигисты не поддавались на эту сделку, видели в обращении Генриха только политическую меру, от которой не ждали никакого добра, будучи уверены, что Генрих останется в душе протестантом и не будет действовать против своих прежних единоверцев; но большинство, истомленное усобицею и жаждущее успокоения, с восторгом приветствовало обращение Генриха. К счастью для последнего, между лигистами возник раздор: Майен перессорился с племянником, молодым герцогом Гизом (сыном убитого Генриха); к этому присоединилась ненависть между французами и испанцами, потому что Филипп II стал прочить французский престол для своей дочери; наконец Александр Пармский умер, и Генрих таким образом освободился от единственного неприятельского полководца, с которым ему трудно было сладить.

В июле 1593 года Генрих торжественно принял католицизм, а в марте 1594 года сдался ему Париж, причем король оказал необыкновенное великодушие, не тронул самых заклятых врагов своих. Умысел молодого фанатика Шателя убить короля не удался; так как Шатель вынес свои убеждения о законности цареубийства из иезуитской коллегии и от духовника-иезуита, то почтенные отцы были изгнаны из Франции.

С принятием католицизма Генрихом IV и с утверждением этого короля на престоле прекращается во Франции смута, порожденная религиозными войнами. Эти войны произошли, как мы видели, вследствие слабости последних Валуа, которые не умели ни стать в числе большинства и остановить усиление противной большинству ереси, ни обуздать фанатизм большинства и ввести веротерпимость: последнее, впрочем, было тогда крайне трудно. От слабости королей произошло то, что они должны были вести войны с своими подданными, заключать с ними миры. Эта религиозная борьба на много лет поглотила все внимание французского народа, заняла беспокойные силы, не дала французам возможности производить наступательные движения на соседственные страны, и потому во все это время первенство принадлежало Испании, Филипп II считался самым могущественным государем, единым и верховным покровителем католицизма.

Франция в религиозной борьбе потеряла много сил; еще в 1580 году недосчитывалось 700 000 народа, много видных, сильных людей изгибло как между католиками, так и между протестантами, последовало всеобщее истощение, бедность, одичалость, ибо давно уже не было помину о порядке, безопасности, правосудии, управлении, и побуждаемое сильною жаждою покоя большинство поспешило признать Генриха IV королем, как только он принял католицизм; истомленное борьбою большинство не разбирало, искренно ли было обращение Генриха или только для формы; мало того, оно позволило Генриху дать большие льготы прежним своим единоверцам, протестантам.

В апреле 1598 года в Нанте был обнародован эдикт, по которому протестантам позволено было в известных местах свободное отправление богослужения; они сохраняли все гражданские права, получали доступ ко всем местам и должностям, их бедные принимались в госпитали наравне с католиками; в каждом парламенте должна была быть особая палата, состоявшая из равного числа католических и протестантских членов, где решались споры, возникавшие между двумя партиями; протестантскому духовенству обещано жалованье; депутаты от протестантских церковных общин получили право составлять соборы в известные времена и в известных местах с королевского позволения и под надзором правительственных комиссаров. Но этого мало: протестанты продолжали составлять политическую партию, государство в государстве, им отданы были во владение известные города, куда они назначали комендантов, и король обещал платить деньги их гарнизонам; наконец, республикански организованные протестантские общины получили право налагать на своих членов подати для своих целей.

Только вследствие сильной усталости от продолжительной усобицы католики могли позволить Генриху IV издать Нантский эдикт. Эта усталость и желание поскорее прекратить смуту выразились в знаменитом произведении эпохи, в «Сатире Мениппэ», злой насмешке над ревностными католиками, не хотевшими признать королем Генриха IV. Нигде злая насмешка не производит такого сильного влияния, как во Франции, и сатира Мениппэ[52] имела огромный успех, была для Генриха IV полезнее выигранного сражения. Главным участником в составлении сатиры был знаменитый в то время ученый, исторический исследователь и юрист Петр Питу. К описанной же эпохе относится знаменитое во французской литературе произведение «Опыты Монтаня»[53] – ряд без системы набросанных наблюдений и заметок в скептическом и насмешливом духе; это был первый проблеск того отрицательного направления, которым отличалась французская литература XVIII века. Наконец, к описанному времени относится важное в истории исторической науки сочинение французского юриста Жана Бодена. Боден в жизни государств и народов старается отыскать известные законы, обращает внимание на влияние физических условий и народного характера; усматривает различие в исторической деятельности народов, живущих в северной, средней и южной полосах: северные отличаются воинственностью, средние – законоведением, южные – религиозностью.

Генрих IV спешил прекратить тяжкую в его положении войну с Испаниею; мир был заключен в Вервэне в 1598 году: испанцы отдали все завоеванное ими, удержали только Камбрэ. Мир был нужен Генриху для поправления финансов; сам король не был способен к экономии, но он умел выбрать человека, в высшей степени способного поправить финансы умным управлением и бережливостью: то был протестант маркиз Росни, больше известный под именем герцога Сюлли, человек суровый, неприступный, упрямый, но неподкупный и способный, умевший захватить диктатуру и употребить ее для общего блага с презрением личных интересов. Зная достоинства Сюлли и свои собственные слабости, король слушался своего министра, ничего не предпринимал без его ведома и совета; вельможи, которым хотелось покормиться на счет щедрости королевской, ненавидели скупого Сюлли, не дававшего даром ни копейки.

Сильное влияние на мягкосердечного Генриха имела любовница его, Габриель д’Эстрэ; но непреклонный Сюлли не уступил и этому влиянию и не давал королю жениться на ней. Габриель в сердцах говорила Сюлли, что она не намерена слушать его советов, что она не похожа на короля, которому он может доказать, что черное бело. Сюлли отвечал: «Если вы сердитесь, то целую ваши ручки, но из страха перед вашим гневом не изменю своим обязанностям». Габриель умерла; новая любовница, Генриетта д’Антрег, выпросила у короля письменное обещание жениться на ней, но, когда Генрих показал это обещание Сюлли, тот разорвал его. Король женился на Марии Медичи, племяннице великого герцога Тосканского. Когда Сюлли объявил ему, что брачный договор уже подписан, Генрих сначала задумался, потом сказал: «Ну, так и быть! Если вы говорите, что для блага государства и народа надобно мне жениться, стало быть, надо жениться».

Как скоро Франция отдохнула от религиозных смут и Сюлли накопил денег, так сейчас же Генрих IV, верный характеру своего народа, начинает думать об усилении Франции на счет соседей. Несмотря на Вервэнский мир, прекративший открытую войну между Франциею и Испаниею, борьба тайная продолжалась между этими двумя издавна соперничествующими странами: Генрих поддерживал Голландию, испанцы поддерживали во Франции недовольных вельмож, которых, впрочем, Генрих умел успокоить разными средствами, и не исключая и смертной казни. Генриху хотелось нанести решительный удар могуществу Испании и вообще Габсбургского дома и дать первенство Франции. Обстоятельства тому благоприятствовали: в Германии приготовлялась борьба между протестантскою униею и католическою лигою, и члены унии объявляли готовность признать французского короля своим главою и покровителем. Генрих хотел в одно время вторгнуться в испанские Нидерланды, где надеялся на помощь из Голландии, в Германию, где опирался на унию, и в Италию, куда приглашали его Венеция и Савойя. В 1610 году все уже было готово к войне, как 14 мая фанатик Равальяк убил короля, и наступательное движение Франции опять было приостановлено внутренними смутами.

На месте знаменитого короля очутился девятилетний ребенок, сын Генриха IV, Людовик XIII; правление перешло к королеве-вдове, Марии Медичи, женщине ничтожной, находившейся под влиянием приехавшей с нею из Флоренции Элеоноры Галигай; Элеонора вышла замуж за итальянца же Кончини, который получил титул маркиза д’Анкр и пользовался большим значением. По решению парламента, который в этом вопросе незаконно присвоил себе право государственных чинов, Мария овладела регентством и, чтобы удержать в своих руках правление, должна была задаривать принцев и вельмож. Сюлли с достойными товарищами должен был удалиться от дел, и деньги, скопленные им для войны, пошли на раздачу жадным и расточительным принцам и вельможам, которые пользовались слабостию верховной власти для достижения своих личных целей, чтоб нажиться на счет казны и народа, вовсе не думая ни о благе общем, ни даже об интересах сословных. Кроме денег принцы и вельможи потребовали от правительницы наместничеств, городов во владение, и все требования их были исполнены ко вреду государства. Но чем более получали они, тем жаднее, недовольнее становились, а предлог к заявлению неудовольствия был благовидный: нельзя было терпеливо сносить, что правление находится в руках пришельца, итальянца, ничем не знаменитого; жаловались на расстройство финансового управления, на расточение государственных имуществ, на пренебрежение дворянства, Церкви и народа. Наконец, в 1615 году неудовольствие перешло в явное восстание, главою которого был принц Конде.

Конде, объявивший себя защитником народа, кончил войну с правительством, когда последнее удовлетворило его городами и деньгами, товарищи его также были удовлетворены: мир стоил правительству более шести миллионов ливров. Между тем король вырастал; он плохо учился, но зато был отличный егерь и сокольник; с малолетства находился при нем человек из мелкого дворянства, Люинь, умевший приобресть расположение Людовика особенно тем, что отлично выучивал ловчих птиц. Но Люинь не хотел ограничиться одними птицами, он стал внушать Людовику, что он король только по имени, а что вся власть у маршала д’Анкра. Решено было отделаться от итальянца убийством; король призвал барона Витри, начальника своей гвардии, и сказал ему, что если хочет быть маршалом, то пусть исполнит то, что поручит ему Люинь. Витри исполнил поручение, и в апреле 1617 года Кончини был убит. Люинь взял себе все имение и всю власть убитого; парижане ликовали, терзая труп ненавистного итальянца; они не знали, что нажили себе нового господина похуже старого. Жену маркиза, Элеонору, казнили, обвинивши в том, что она околдовала королеву Марию. Но королева не думала признавать себя околдованною и не хотела простить убийцам Кончини. Вследствие этого возникли новые смуты: одни вельможи стали на сторону короля, другие – королевы. В это время особенным влиянием на королеву начал пользоваться человек, которому суждено было силою воли и правительственного таланта успокоить Францию внутри и дать ей первенствующее положение в Европе. То был Ришелье. Арман Иоанн дю Плесси Ришелье, маркиз де Шильон, променял военную службу на богословские занятия с целью сделаться епископом, получил докторскую степень и на двадцать втором году жизни посвящен был в епископы люсонские. В 1614 году явился он в Париже в собрании государственных чинов как депутат от духовенства провинции Пуату и сейчас же обратил на себя внимание; маршал д’Анкр употребил его для примирения с принцем Конде; потом Люинь вызвал ловкого епископа для примирения короля с матерью, и, действительно, по его старанию примирение последовало, и в 1620 году королева Мария приехала в Париж. В следующем году умер Люинь; Ришелье, получивший по старанию королевы кардинальское достоинство, по ее же старанию был введен в кабинет и немедленно захватил в свои руки власть, которою слабый король не мог сам пользоваться.

Основанием внутренней политики кардинала были следующие правила: «Для правительства прежде всего необходимо безусловное повиновение всех. Для этого правительство само должно иметь твердую волю в исполнении того, что оно считает справедливым, никогда не должно колебаться при исполнении своих намерений и строго наказывать тех, которые являются ослушниками. Правление государством требует мужской силы и непоколебимой твердости. Неуклонная последовательность, тайна и быстрота суть лучшие средства для обеспечения успеха. Необходимо, чтоб государственная цель всегда во всяком случае стояла впереди всех других соображений. Общественные интересы должны быть единственною целью государей и их советников. Наказания и награды должны соразмеряться единственно с ними; наказания важнее наград, потому что не так легко забываются. Относительно государственных преступлений надобно отложить всякое сострадание, пренебречь жалобами участников и ропотом невежественной толпы, которая не знает, что ей полезно и необходимо. Обязанность христианина – забывать личные оскорбления, обязанность правительства – никогда не забывать оскорблений, наносимых государству. Государи обязаны в духовных делах подчиняться папам, но не должны позволять им вмешиваться в дела светские. Дворянство должно защищать от чиновников, которые поднялись в ущерб ему; но должно положить предел насилиям дворянства относительно простого народа. Надобно охранять имения дворянства и облегчать ему приобретение новых, чтоб оно могло служить государству на войне. Это его главная обязанность; ибо дворянство, которое не готово идти на войну по первому призыву государства, есть роскошь и бремя для государства и не заслуживает тех прав и преимуществ, которые отличают его от горожан. Судьи должны судить и только; нельзя позволять им вмешиваться ни в церковный суд, ни в законодательство государственное. Народ должен быть содержим в покорности, подати служат к тому, чтоб ему не было слишком хорошо, чтоб он не перешел границы своих обязанностей. Но подати не должны быть слишком тяжелы; государи обязаны не брать у своих подданных более нужного и в чрезвычайных случаях прежде обращаться к излишку богатых. В деле науки и народного воспитания надобно действовать с большею осторожностию. Науки служат одним из величайших украшений для государства, и обойтись без них нельзя; но понятно, что их не должно преподавать каждому без различия, иначе государство будет похоже на безобразное тело, которое во всех частях своих будет иметь глаза. Усиленное занятие науками повредит торговле, обогащению государства и земледелию, питающему народы, произведет опустошение в рядах солдат, которым приличнее грубое невежество, чем тонкость знаний. Преподанные всем без различия науки профанируются и породят людей, которые будут способнее возбуждать сомнения, чем решать их, будут способнее противиться истинам, чем защищать их».

Согласно с этими правилами Ришелье постарался освободить страну от смут, произведенных людьми, которые для личных выгод вооружали против короля мать его, Марию Медичи, и ничтожного брата его, Гастона, герцога Орлеанского. Все те, которые хотели пользоваться слабостию короля для достижения своих корыстных целей, вооружились против Ришелье как против человека, своими талантами и энергиею вдруг переменившего слабое правление в сильное; против Ришелье вооружились принцы, вельможи, гвардейские офицеры, принцессы, придворные дамы, протестанты; его низвержения желали герцог Савойский, король испанский, Англия, потому что они не хотели усиления Франции, а Франция становилась сильна и страшна соседям, когда знаменитый кардинал, смиряя внутри принцев, вельмож и протестантов, восстановил извне значение Франции, утраченное в правление Кончини и Люиня. Но враги кардинала, несмотря на свою знатность и многочисленность, не могли с ним успешно бороться по своей ничтожности, особенно по ничтожности главы своего, Гастона Орлеанского, который обыкновенно при открытии заговора так пугался, что выдавал своих сообщников кардиналу; а Ришелье в таких случаях действовал устрашением, не щадил никого, казнил, заточал. Людовик XIII был его покорным орудием: происходило ли это от слабости короля, не могшего высвободиться из-под магнетического влияния сильного человека, или от сознания необходимости Ришелье для короля и королевства – решить трудно, вероятно, действовало и то и другое.

В сентябре 1630 года король опасно заболел в Лионе; его мать, Мария Медичи, и жена его, Анна Австрийская, ухаживали за больным и в то же время наговаривали ему на Ришелье, требовали его низвержения: Мария Медичи рассорилась с кардиналом с тех пор, как он сделался неограниченным правителем Франции и не думал жертвовать интересами королевства прежней своей покровительнице. За королевами стояли канцлер Марильяк, его брат, маршал Марильяк, герцоги Гиз и Бельгард, принцесса Конти, герцогиня Эльбёф и другие лица. Несчастный король находился между двух огней: с одной стороны – мать и жена, которые во время болезни оказали ему такую привязанность и нежность, с другой – страшный и необходимый кардинал, который умеет так ясно представить злонамеренность врагов своих, опасность, которая грозит от них королю и королевству. Кардинал перетянул; Мария Медичи и ее советники, считавшие уже свое дело выигранным, жестоко обманулись: канцлер Марильяк, явившийся к королю в надежде, что тот предложит ему занять место Ришелье, вместо того получает приказание сложить с себя канцлерскую должность; брат его, маршал, схвачен и казнен; Мария Медичи должна была удалиться за границу и умерла в Кёльне в большой бедности; Гастон Орлеанский также удалился в Брюссель, но чрез несколько времени возвратился во Францию.

Три раза составляли заговоры на жизнь кардинала, и все три раза безуспешно. Последний заговор для низвержения Ришелье был составлен любимцем короля, маркизом Сенкмарсом[54], который сначала был шпионом кардинала, доносил ему обо всем, что делается во дворце. Сенкмарс соединился с герцогом Бульоном, и в 1642 году заговорщики заключили договор с врагами Франции, испанцами, действовать заодно против Ришелье в пользу герцога Орлеанского. Ришелье достал этот договор; жестокая пытка вынудила у Сенкмарса признание во всем, и он был казнен.

Второю важною заслугою Ришелье было то, что он отнял у протестантов вредную для государственного единства самостоятельность. Находившийся в их власти приморский город Ларошель имел вид независимой республики; в челе протестантов стояли двое вельмож – герцог Роган и брат его Субиз, которые сносились с Англиею, получали оттуда помощь и поднимали оружие против своего правительства. В 1627 году англичане пристали к французским берегам для подания помощи протестантам; тогда Ришелье взял с собою короля и осадил Ларошель с сухого пути и с моря; кардинал, у которого была своя гвардия, распоряжался осадою как генералиссимус и адмирал; с моря для стеснения города была построена громадная плотина; англичане не могли помешать этой постройке, и скоро между осажденными начал свирепствовать страшный голод; в октябре 1628 года Ларошель сдалась; осаждающие нашли город, наполненный трупами, ибо живые были так слабы от голода, что не могли хоронить мертвецов. В 1629 году протестанты снова вооружились, Ришелье выступил против них и принудил к покорности; в Ниме был издан эдикт, по которому им дана была амнистия и свободное отправление религии; но протестанты не договаривались здесь с правительством по-прежнему, как две равные власти, они должны были принять эдикт, как милость королевскую, и Нимский эдикт называется потому милостивым эдиктом. Протестанты перестали существовать во Франции как государство в государстве.

Борясь внутри Франции с вельможами и протестантами, Ришелье не упускал случая поднять значение Франции извне; с этою целью он вмешивался в дела Италии и Германии, обессиливая и здесь, и там владычество Габсбургского дома. По смерти Генриха IV, во время правления Марии Медичи, между Францией и Испаниею произошло сближение, вследствие которого Людовик XIII женился на испанской принцессе Анне Австрийской. Но когда Ришелье взял в руки правление, то возобновил национальную французскую политику, т. е. возобновил борьбу с Испаниею в Италии. Поводом к борьбе послужило прекращение владевшей в Мантуе и Монферрате фамилии Гонзага. Герцог Савойский объявил свои права на Монферрат; за Мантую завели спор два герцога – Гвастальский и Неверский; за первого заступилась Испания, за второго – Франция; в войне приняли участие также император Фердинанд II и герцог Савойский, Карл Эмануил, а потом сын его, Виктор Амедей. Война кончилась по желанию Ришелье: герцог Неверский получил Мантую и Монферрат, Франция приобрела важную крепость Пиньероль. Но гораздо важнее для Франции и для Европы было участие, которое принял Ришелье в Тридцатилетней войне.

В 1397 году состоялся Кальмарский союз, по которому три северные королевства – Дания, Швеция и Норвегия – соединились под одною властью королевы Маргариты с тем, чтоб это соединение продолжалось и при ее преемниках. Но Кальмарский союз не упрочил спокойствия на севере: могущественные как в Дании, так и в Швеции аристократия и духовенство еще более усилились и продолжали борьбу с королями, которых власть и доходы были очень ограничены. Наследник Маргариты, двоюродный внук ее от сестры, Эрик Померанский, уже был изгнан из Дании и Швеции и должен был промышлять разбойничеством на острове Готланде. В преемники Ерику датчане и шведы выбрали племянника его от сестры, Кристофа Баварского; а по смерти Кристофа Швеция избрала себе особого короля, Карла Кнутсона (1449), а Дания особого – Христиана, графа Ольденбургского; Дания провозглашена была избирательным королевством, и Христиан должен был подписать тринадцать статей, передавших всю власть дворянству и избираемому из среды его государственному совету. Скоро шведы прогнали своего короля Карла Кнутсона и выбрали датского Христиана, потом опять призвали Карла, а по смерти его выбрали правителем государства одного из своих вельмож, Стена Стура Старшего (1471), который хотя и поразил Христиана под Стокгольмом и принудил удалиться в Данию, однако Христиан удержал за собою Норвегию, Южную Швецию и не отказался от прав своих на остальную Швецию.

По смерти Христиана I (1481) датчане выбрали сына его, Иоанна; шведы также признали его верховную власть, тогда как Стен Стур продолжал правительствовать. Несчастная война короля Иоанна с дитмарсийцами, которые храбро отстаивали свою независимость и республиканское демократическое устройство, подали шведам возможность отложиться от Дании. Здесь по смерти короля Иоанна избрали сына его Христиана II, уже известного своею храбростью, энергиею, жестокостью и демократическими привычками; молодость он провел на улице и в трактирах среди простонародья. Отправленный отцом в бунтовавшую Норвегию, он кровавыми средствами задавил восстание и принял такие меры против дворянства, что оно исчезло в этой стране. В Бергене по своим старым привычкам свел он знакомство с трактирщицею голландкою Зигбриттою, влюбился в дочь ее Дювеку (Голубку) и остался верен этой страсти; и мать, и дочь имели на него сильное влияние и способствовали еще большему укоренению демократических привычек. Надобно было ждать сильной борьбы между таким королем и датскою аристократиею, имевшею право «над рукою и шеею своих крестьян», как говорилось в статьях, которые Христиан должен был подписать при восшествии своем на престол.

Усобица, возникшая в Швеции между правителем государства Стеном Стуром Младшим и архиепископом упсальским Густавом Тролле, дала возможность королю Христиану предъявить свои права на престол шведский. В 1518 году явился Христиан с флотом и войском в Швеции; потерпев неудачу в битве с правителем, потребовал с ним личного свидания и для безопасности своей взял в заложники к себе на корабли молодого графа Густава Вазу с четырьмя другими знатными шведами; вступив в переговоры с Стеном Стуром, король вдруг прервал их, поспешно возвратился на свои корабли и увез заложников в Данию. Между тем папа по жалобам архиепископа Тролле отлучил от Церкви правителя Стена Стура и всех его приверженцев. Христиан II воспользовался этим и принял на себя исполнение папского приговора, стал собирать со всех деньги на войну против отлученного Стура, как на крестовый поход. В 1520 году большое датское войско высадилось на берега Швеции. Стен Стур проиграл сражение и умер от полученной во время его раны; шведы принуждены были признать Христиана королем с условием амнистии; Христиан приехал в Стокгольм, короновался, был со всеми очень любезен, но на третий день после торжества архиепископ Тролле потребовал у короля правосудия против своих врагов. Под предлогом этого правосудия два епископа, двенадцать светских вельмож и множество стокгольмских горожан были казнены, число казненных простиралось до 600 человек.

Сопротивление было сломлено в высших классах, но народное восстание вспыхнуло в отдаленном углу, когда нашелся вождь. Молодой Густав Ваза успел убежать из Дании в Любек, оттуда пробрался в Швецию и нашел приют между суровыми жителями Далекарлии. Здесь он раздул восстание против датчан и умел из плохо вооруженной толпы крестьян устроить войско, с которым мог отважиться действовать против войска Христиана II; но надобно заметить также, что обстоятельства благоприятствовали Густаву Вазе: Христиан II возбудил против себя сильное неудовольствие и в Дании, притом же у него не было постоянного войска, и, чтоб платить наемным дружинам, он должен был прибегать к насильственным податям.

В июне 1521 года Густав Ваза осадил Стокгольм, и осада затянулась на целые два года; важным препятствием для Густава Вазы было то, что все крепости находились в руках датчан и что в пользу последних сильно действовал архиепископ Тролле; но с другой стороны, помогал Вазе сам Христиан II, возбуждая против себя врагов со всех сторон; он поссорился с дядею своим, Фридрихом, герцогом Голштинским, вооружил против себя духовенство, запретив ему приобретать земли; вооружил против себя дворян, запретив им продавать прикрепленных к их землям крестьян как рабов; он раздражал землевладельцев тем еще, что, желая поднять купечество, запретил продавать сельские произведения непосредственно иностранным купцам, а велел свозить их в Копенгаген и продавать датским купцам; это постановление, высокие пошлины с иностранных товаров и покровительство, оказываемое купцам нидерландским, раздражали ганзейские города; Любек, Данциг, Висмар и Росток объявили себя за Густава Вазу, грабили датские берега, захватывали корабли и заключили союз с герцогом Фридрихом Голштинским, который сносился с недовольными датскими вельможами. В марте 1523 года датские землевладельцы заключили с герцогом Фридрихом договор и провозгласили его королем датским под именем Фридриха I; главным условием договора было расширение права суда для дворян в их владениях; в июне того же года шведский сейм провозгласил своим королем Густава Вазу.

Но Фридрих I должен был завоевать Данию, потому что Христиан II не хотел уступить ему без борьбы, тем более что горожане и сельское народонаселение были за него. Вытесненный наконец из Дании, Христиан обратился в Норвегию; в 1532 году дела его здесь пришли в такое положение, что он принужден был вступить в переговоры и обязался под условием личной безопасности явиться к дяде, Фридриху I, в Копенгаген для заключения окончательного договора. Когда Христиан приехал в Копенгаген, Фридрих созвал сейм из дворян, т. е. из самых злых врагов Христиана; дворяне объявили, что, невзирая на обещание безопасности, надобно захватить бывшего короля, послы Густава Вазы и ганзейских городов просили о том же, и Христиана посадили в полутемную комнату, где один Карл составлял всю его прислугу и развлечение; только через 12 лет участь его была облегчена, но его продолжали держать в заключении, где он и умер через 10 лет.

В 1533 году умер король Фридрих I, преемником ему был избран сын его Христиан (III); но это избрание последовало не скоро, и во время междуцарствия вся власть сосредоточивалась в руках знатнейшего дворянства, которое и после не намерено было отказываться от нее в пользу короля; кроме того, Христиан III должен был вести сильную борьбу с врагами внешними и внутренними. Управлявший Любеком демагог Вулленвевер в союзе с двумя бургомистрами городов Копенгагена и Мальмё составил план возвести снова на престол датский заточника, Христиана II; датские крестьяне объявили себя опять за последнего, за него же стали действовать и епископы, недовольные распространением протестантизма. Христиан III вышел, однако, победителем из борьбы; торжество его было торжеством дворянства; городское сословие ослабело, лишенное подпоры ганзейских городов после неудачи любчан, крестьяне подверглись сильному угнетению. Непосредственным следствием победы Христиана III было также господство протестантизма: в 1536 году в один день все епископы в Дании были схвачены и церковные имения конфискованы.

Христиан III постарался, чтоб еще при жизни его сын Фридрих был избран в короли. В 1559 году Фридрих II наследовал отцу. Он помогал дяде своему, герцогу Голштинскому, в истребительной войне, которую тот вел с дитмарсийцами; несмотря на геройское сопротивление жителей, маленькая область была совершенно покорена в два месяца, но из 48 старшин дитмарсийских остались в живых только пятеро и из всего народонаселения – только 4000. Фридрих II нашел в Петре Оксе отличного министра финансов, который дал королю средство покровительствовать науке и искусству, что сообщило особенный блеск царствованию этого государя; особенным покровительством Фридриха пользовался знаменитый астроном Тихо де Браге. На место Фридриха II, умершего в 1588 году, был избран сын его, Христиан IV.

В Швеции Густав Ваза по вступлении своем на престол был только королем по имени. Вследствие продолжительных беспорядков, отсутствия прочного правительства не было нигде ни суда, ни расправы, и укоренилась привычка к самоуправству. Две трети земли находились в руках духовенства, большею частью остальной земли владело дворянство; король получал 24 000 марок дохода, долг любчанам простирался до миллиона марок; юг Швеции находился в руках датчан, торговля и береговое судоходство – в руках любчан. Чтобы поднять королевскую власть, усилить ее средства, Густаву Вазе прежде всего нужно было ослабить могущество духовенства и обогатить на его счет казну, и для этого обстоятельства были благоприятны: на севере Европы шло реформационное движение и Швеция не была ему чуждою.

Густав Ваза под рукою стал покровительствовать реформе. Духовенство по поводу тяжелого налога на свои доходы подняло восстание, в главе которого стали двое епископов. Король подавил восстание и отдал виновных епископов под светский суд, который приговорил их к смертной казни, и приговор был исполнен в 1529 году. В том же году Густав собрал сейм в Вестерасе[55], где подле духовенства и дворянства в первый раз явились депутаты городского и сельского сословия. Здесь король объявил, что он не в состоянии управлять Швециею при таком порядке вещей и слагает с себя корону. На сейме произошла страшная смута, представители сословий перессорились; наконец дело кончилось тем, что для удержания Густава на престоле сейм решил, что король волен распоряжаться монастырскими и церковными имениями как ему угодно и что проповедникам Лютерова учения дается полная свобода. Сломивши таким образом значение враждебного себе католического духовенства, Густав Ваза обратил особенное внимание на усиление материальных средств своего бедного государства, хлопотал о поднятии торговли и промыслов, особенно горных.

Густав оказал большую услугу Швеции и тем, что умною строгостью, учреждением хорошей полиции восстановил порядок, нарушенный долгою смутою и борьбою с Даниею. Недовольных новым порядком было много; но Густав твердо, железною рукою держал правление и копил деньги, сам занимался горным промыслом, земледелием, торговлею, сам занимался хозяйством в своих имениях; он получил много денег также и от того, что обобрал церкви и монастыри, взял у них все серебро, всю недвижимость.

Но хотя было и много недовольных правлением Густава Вазы, однако его царствование стало считаться счастливым временем, когда по смерти его, случившейся в сентябре 1560 года, вступил на престол сын его, Эрик XIV. Скоро началась ссора между Ериком и троими его братьями, Иоанном, герцогом Финляндским, Магнусом Остерготландским и Карлом Зюдерманландским. Владения ливонского ордена, за раздел которых перессорились четыре соседние державы: Россия, Польша, Швеция и Дания, повели также к ссоре между Ериком и братом его, Иоанном Финляндским. Ерик, утвердившись в Эстонии, имел также виды и на Ливонию, передавшуюся полякам, следовательно, враждебно сталкивался с последними; а брат его Иоанн, не обращая внимания на эти отношения старшего брата, женился на польской королевне Екатерине Ягеллон в надежде посредством этого брака получить польскую корону после бездетного Сигизмунда Августа, брата Екатерины. Когда Эрик потребовал от Иоанна, чтоб тот на случай войны Швеции с Польшею был готов помогать ему деньгами и флотом, то Иоанн, считая себя самостоятельным владетелем Финляндии, не обратил на это требование никакого внимания. Ерик прислал звать брата в Стокгольм к суду; Иоанн задержал посланных, призвал финляндцев к оружию, послал просить помощи в Польшу и Пруссию. Тогда Эрик созвал государственные чины, которые приговорили Иоанна как мятежника к смерти; осажденный шведскими войсками в Або и не получая ниоткуда помощи, он принужден был сдаться и четыре года вместе с женою просидел в Грипсгольмской темнице.

С этих пор Эрик, подобно современнику своему, русскому царю Иоанну IV, начал истреблять людей, казавшихся ему подозрительными. В 1562 году была только одна смертная казнь, в 1563-м уже 50, а в октябре 1567 года было казнено 230 человек; однажды Эрик велел переказнить целый гарнизон за то, что тот сдал вверенную ему крепость датчанам. При этом Эрик точно так же, как наш Иоанн Грозный, страшно раздражался, раздражение доходило до бешенства, он бежал в темницу и умерщвлял собственными руками заключенных, потом вдруг брало его раскаяние. В одну из таких минут раскаяния в октябре 1567 года он освободил брата своего Иоанна из темницы, бросился ему в ноги и называл королем. Иоанн воспользовался своим освобождением: он соединился с братом Карлом, собрал около себя недовольных и пошел против Эрика; тот сам отдался в руки врагам своим. В начале 1569 года собрались государственные чины, провозгласили королем Иоанна, а Эрика осудили на вечное заключение. Но этим дело не кончилось: несчастного заточника восемь лет мучили, желая укоротить его жизнь; но, видя, что лишения всякого рода разрушают здоровье Эрика слишком медленно, отравили его.

Жена короля Иоанна, Екатерина Ягеллон, была ревностная католичка и воспитала в такой же ревности и сына своего, Сигизмунда, который в 1587 году был избран в польские короли. И отец его, король Иоанн, стал, видимо, склоняться на сторону католицизма: при дворе его в качестве императорского посла явился известный в русской истории иезуит Антоний Поссевин и начал хлопотать о поднятии католицизма в Швеции. Но здесь протестантизм пустил уже глубокие корни; король Иоанн испугался, увидавши стремление своего брата Карла стать в числе недовольных протестантов, т. е. в числе всего народа шведского, притом Поссевин обманул короля: в мирном договоре, заключенном при его посредничестве между Швециею и Польшею, подтверждены были права Польши и на ту часть Ливонии, которая была занята шведами; вследствие этого иезуиты были выпровождены из Швеции; изгнание начало грозить и тем шведам, которые обратились в католицизм.

Иоанн умер в ноябре 1592 года. Ему наследовал сын его, Сигизмунд III, король польский; но во-первых, Сигизмунд как польский король не мог постоянно жить в Швеции; во-вторых, Сигизмунд был ревностный католик, находившийся под влиянием иезуитов, а шведы ревниво охраняли свой протестантизм. Эти обстоятельства дали возможность дяде королевскому, Карлу Зюдерманландскому, стать правителем Швеции и начать открытую борьбу с племянником. Сигизмунд проиграл сражение при Линкёпинге и был вытеснен из Швеции. Карл, поддерживаемый огромным большинством, низложил противную себе партию и в 1604 году провозглашен был королем. Таким образом, в истории Скандинавии описанного времени мы присутствовали при двух борьбах, происходивших вследствие попыток соединить династически сначала Швецию с Даниею, а потом Швецию с Польшею: обе попытки не удались.

Император Матфей (1612–1619) был такой же неспособный правитель, как и брат его Рудольф, особенно при том натянутом положении дел в Германии, когда грозила неминуемая и жестокая борьба между протестантами и католиками. Борьба была ускорена тем, что бездетный Матфей назначил своим преемником в Австрии, Венгрии и Богемии двоюродного брата Фердинанда Штирийского. Стойкий характер и католическая ревность Фердинанда были хорошо известны; католики, иезуиты радовались, что пришло их время, протестанты и гусситы (утраквисты) в Богемии не могли ждать для себя ничего хорошего. Богемские протестанты построили себе две церкви на монастырских землях. Возник вопрос – имеют они на это право или нет? Правительство решило, что нет, и одну церковь заперли, другую разорили. Защитники, дарованные протестантам «Грамотою Величества», собрались и отправили в Венгрию к императору Матфею жалобу; император отвечал отказом и запретил защитникам собираться для дальнейших совещаний. Это страшно раздражало протестантов; они приписывали такое решение дела императорским советникам, управлявшим Богемиею в отсутствие Матфея, особенно были злы на двоих из них, Мартиница и Славату, отличавшихся католическою ревностью.

В пылу раздражения гуситские депутаты государственных богемских чинов вооружились и под предводительством графа Турна отправились в Пражский замок, где заседало правление. Вошедши в залу, они начали крупно говорить с советниками и скоро от слов перешли к делу: схватили Мартиница, Славату и секретаря Фабриция и выбросили их за окно «по доброму старочешскому обычаю», как выразился один из присутствующих (1618). Этим поступком чехи разрывали с правительством. Чины захватили правление в свои руки, выгнали иезуитов из страны и выставили войско под предводительством Турна. Война началась в 1619 году и началась счастливо для инсургентов; к Турну присоединился Эрнст фон Мансфельд, удалой начальник сбродних дружин; чины силезские, лужицкие и моравские подняли одно знамя с чехами и погнали от себя иезуитов; императорское войско было принуждено очистить Богемию; Матфей умер, и преемник его, Фердинанд II, был осажден в самой Вене войсками Турна, с которыми соединились австрийские протестанты.

В этой страшной опасности стойкость нового императора спасла престол Габсбургов; Фердинанд крепко держался и додержался до тех пор, пока дурная погода, недостаток в деньгах и съестных припасах заставили Турна снять осаду Вены.

Во Франкфурте Фердинанда II провозгласили императором, и в то же время чины Богемии, Моравии и Силезии отложились от Габсбургского дома и выбрали себе в короли главу протестантской унии, курфюрста Фридриха V Пфальцского. Фридрих принял корону и поспешил в Прагу на коронацию. Характер главных соперников имел важное влияние на исход борьбы: против умного и твердого Фердинанда II стоял пустой, невыдержливый Фридрих V. Кроме императора у католиков был еще Максимилиан Баварский, сильный личными и материальными средствами; на стороне протестантов Максимилиану соответствовал курфюрст Иоанн Георг Саксонский, но соответствие между ними ограничивалось одними материальными средствами, ибо Иоанн Георг носил не очень почетное название пивного короля, шла молва, будто он говорил, что звери, населявшие его леса, дороже ему подданных; наконец, Иоанн Георг как лютеранин не хотел иметь ничего общего с кальвинистом Фридрихом V и склонился на сторону Австрии, когда Фердинанд обещал ему землю лужичей (Лузацию). Наконец, у протестантов подле неспособных князей не было и способных полководцев, тогда как Максимилиан Баварский принял в свою службу знаменитого генерала, нидерландца Тилли. Борьба была неравная.

Фридрих V приехал в Прагу, но с самого начала повел дурно свои дела, он не поладил с чешскими вельможами, не допуская их до участия в делах правления, слушаясь только своих немцев; оттолкнул от себя и народ страстью к роскоши и забавам, также кальвинским иконоборством: из пражской соборной церкви были вынесены все изображения святых, картины и мощи. Между тем Фердинанд II заключил союз с Максимилианом Баварским, с Испаниею, привлек на свою сторону курфюрста Саксонского, привел в повиновение австрийские чины.

Войска императора и католической лиги под начальством Тилли явились под Прагою. В ноябре 1620 года между ними и войсками Фридриха произошло сражение у Белой горы, Тилли одержал победу. Несмотря на это несчастие, чехи не имели средства к продолжению борьбы, но король их Фридрих потерял совершенно дух и убежал из Богемии. Лишенные вождя, единства и направления движения, чехи не могли продолжать борьбы, и в несколько месяцев Богемия, Моравия и Силезия были снова покорены под державу Габсбургского дома.

Горька была судьба побежденных: 30 000 семейств должны были покинуть отечество; вместо них явилось чуждое славянству и чешской истории народонаселение. В Богемии считалось 30 000 населенных мест; после войны осталось только 11 000; до войны было более 4 миллионов жителей; в 1648 году осталось не более 800 000. Треть земель была конфискована; иезуиты бросились на добычу: чтоб порвать самую тесную связь Богемии с ее прошедшим, чтоб нанести самый тяжелый удар чешской народности, они начали истреблять книги на чешском языке как еретические; один иезуит хвастался, что сжег более 60 000 томов. Понятно, какая судьба должна была ожидать протестантизм в Богемии; в Праге оставались два лютеранских пастора, которых не смели выгнать, боясь возбудить негодование саксонского курфюрста; но папский легат Караффа настоял, чтоб император дал приказание выгнать их. «Дело идет, – говорил Караффа, – не о двоих пасторах, но о свободе религии; пока их будут терпеть в Праге, ни один чех не войдет в лоно Церкви». Некоторые католики, сам король испанский хотели умерить ревность легата, но он не обращал внимания на их представления. «Нетерпимость Австрийского дома, – говорили протестанты, – принудила чехов возмутиться». «Ересь, – говорил Караффа, – воспламенила бунт». Император Фердинанд II выражался сильнее. «Сам Бог, – говорил он, – побудил чехов к возмущению, чтоб дать мне право и средства уничтожить ересь». Император собственными руками изодрал «Грамоту Величества».

Средства к уничтожению ереси были следующие: протестантам запрещено было заниматься каким бы то ни было мастерством, запрещено было жениться, делать завещания, погребать своих мертвецов, хотя при этом они должны были платить католическому священнику издержки погребения; их не пускали в больницы; солдаты с саблями в руках загоняли их в костелы, в селах крестьян загоняли туда собаками и бичами; за солдатами шли иезуиты и капуцины, и когда протестант, чтоб спастись от собаки и кнута, объявлял, что обращается к Римской Церкви, то прежде всего должен был провозгласить, что это обращение совершено добровольно. Императорские войска позволяли себе ужасные жестокости в Богемии: один офицер велел убить 15 женщин и 24 ребенка; отряд, состоявший из венгров, сжег семь деревень, причем все живое было истреблено, солдаты обрубали руки у младенцев и прикалывали их к своим шляпам в виде трофеев.

После сражения при Белой горе три протестантских князя продолжали борьбу с лигою: герцог Христиан Брауншвейгский, известный уже нам Эрнст Мансфельд и маркграф Георг Фридрих Баден-Дурлахский. Но эти защитники протестантизма действовали точно так же, как и поборники католицизма: несчастной Германии пришлось испытывать теперь то, что незадолго перед тем испытывала Россия в смутное время и некогда испытывала Франция в свое смутное время при Карле VI и Карле VII; войска герцога Брауншвейгского и Мансфельда состояли из сборных дружин, совершенно похожих на наши казацкие дружины смутного времени или на французских арминаков[56]; люди разных сословий, хотевшие пожить весело на чужой счет, стекались отовсюду под знамена этих вождей, не получая от последних жалованья, жили грабежом и, как звери, свирепствовали против мирного народонаселения. Немецкие источники при описании ужасов, какие позволяли себе мансфельдовы солдаты, почти повторяют известия наших летописцев о свирепостях казацких.

Протестантские партизаны не могли устоять против Тилли, который торжествовал повсюду, и протестантская Германия обнаруживала совершенную неспособность к самозащищению. Фердинанд II объявил Фридриха V лишенным курфюршеского достоинства, которое передал Максимилиану Баварскому. Но усиление императора, усиление Австрийского дома должно было возбудить опасение в державах и заставить их поддерживать германских протестантов против Фердинанда II; при этом протестантские державы, Дания, Швеция вмешались в войну, кроме политических, и из религиозных побуждений, католическая же Франция, управляемая кардиналом Римской Церкви, стала поддерживать протестантов из чисто политических целей, чтоб не допустить Габсбургский дом до опасного для нее усиления.

Первый вмешался в войну Христиан IV, король датский. Император Фердинанд, бывший до сих пор в зависимости от лиги, торжествовавший посредством Тилли, полководца Максимилиана Баварского, теперь против датского короля выставил свое войско, своего полководца: то был знаменитый Валленштейн (Валдштейн). Валленштейн был родом чех незнатного дворянского происхождения; родившись в протестантстве, он малолетним сиротою поступил в дом к дяде католику, который обратил его в католицизм, отдал на воспитание иезуитам и потом записал в службу Габсбургам. Здесь он отличился в войне Фердинанда против Венеции, потом в богемской войне; составив себе состояние в молодости выгодным браком, он еще более разбогател скупкою конфискованных имений в Богемии после Белогорского сражения. Он предложил императору, что наберет 50 000 войска и будет содержать его, не требуя ничего от казны, если ему дадут неограниченную власть над этим войском и вознаградят из завоеванных земель. Император согласился, и Валленштейн исполнил обещание: около него действительно собралось 50 000 людей, готовых идти всюду, где была добыча. Эта огромная валленштейнова дружина довела Германию до последней степени бедствий: овладев какою-нибудь местностью, солдаты Валленштейна начинали тем, что обезоруживали жителей, потом предавались систематическому грабежу, не щадя ни церквей, ни могил; пограбивши все, что было на виду, солдаты начинали пытать жителей, чтоб вымучить указание на скрытые сокровища, ухитрялись придумывать пытки, одну другой ужаснее; наконец ими овладевал демон разрушения: без всякой пользы для себя, из одной жажды к истреблению они жгли дома, жгли посуду, земледельческие орудия; раздевали мужчин и женщин донага и пускали на них голодных собак, которых водили с собою для этой охоты.

Датская война продолжалась от 1624 до 1629 года. Христиан IV не мог устоять против сил Валленштейна и Тилли. Гольштейн, Шлезвиг, Ютландия были запустошены; Валленштейн уже объявил датчанам, что с ними будет поступлено, как с рабами, если они не изберут Фердинанда II себе в короли. Валленштейн завоевал Силезию, выгнал герцогов Мекленбургских из их владений, которые получил в лен от императора, герцог Померанский также принужден был покинуть свои владения. Христиан IV Датский, чтоб сохранить свои владения, принужден был заключить мир (в Любеке), обязавшись не вмешиваться более в германские дела. В марте 1629 года император издал так называемый Реституционный эдикт, по которому католической Церкви возвращались все ее владения, захваченные протестантами после Пассауского договора; кроме лютеран аугсбургского исповедания, кальвинисты и все другие протестантские секты были исключены из религиозного мира. Реституционный эдикт был издан в угоду католической лиги; но скоро эта лига, т. е. ее вождь Максимилиан Баварский, потребовала у Фердинанда другого: когда император изъявил желание, чтоб лига для облегчения Франконии и Швабии вывела оттуда свои войска, то Максимилиан именем лиги потребовал, чтоб сам император уволил Валленштейна и распустил его войско, которое своими грабительствами и жестокостями стремится вконец опустошить империю.

Имперские князья ненавидели Валленштейна – выскочку, который из простого дворянина и предводителя огромной разбойничьей шайки сделался князем, оскорблял их своим гордым обращением и не скрывал своего намерения поставить имперских князей в такое же отношение к императору, в каком французская знать находилась к своему королю; Максимилиан Баварский называл Валленштейна «диктатором Германии». Католическое духовенство ненавидело Валленштейна за то, что он нисколько не заботился об интересах католицизма, о распространении его в областях, занятых его войском; Валленштейн позволял себе говорить: «Уже прошло сто лет, как Рим был в последний раз разграблен; теперь он должен быть гораздо богаче, чем во времена Карла V». Фердинанд II должен был уступить всеобщей ненависти против Валленштейна и отнял у него начальство над войском. Валленштейн удалился в свои богемские имения, дожидаясь более благоприятного времени; он дожидался недолго.

Франция, управляемая кардиналом Ришелье, не могла равнодушно видеть усиление Габсбургского дома. Кардинал Ришелье сначала старался противопоставить Фердинанду II сильнейшего католического князя империи, главу лиги. Он представил Максимилиану Баварскому, что интересы всех немецких князей требуют сопротивления возрастающей силе императора, что лучшее средство для поддержания германской свободы состоит в отнятии императорской короны у Австрийского дома; кардинал убеждал Максимилиана занять место Фендинанда II, стать императором, ручаясь в помощи Франции и ее союзников. Когда глава католической лиги не поддался обольщениям кардинала, последний обратился к протестантскому государю, который один хотел и мог вступить в борьбу с Габсбургами. То был шведский король Густав-Адольф, сын и преемник Карла IX.

Энергический, даровитый и отлично образованный Густав-Адольф с самого начала своего царствования вел успешные войны с соседями, и эти войны, развивая его военные способности, усилили его стремление к роли более значительной, чем та скромная роль, которую играли в Европе его предшественники. Выгодным для Швеции Столбовским миром кончил он войну с Россиею и считал себя вправе объявить шведскому сенату, что опасные московитяне надолго оттолкнуты от Балтийского моря. На престоле польском сидел его двоюродный брат и смертельный враг Сигизмунд III, у которого он отнял Ливонию. Но Сигизмунд как ревностный католик был союзник Фердинанда II, следовательно, могущество последнего усиливало и польского короля и грозило Швеции большою опасностью; родственники Густава-Адольфа, герцоги Мекленбургские, были лишены своих владений, и Австрия благодаря Валленштейну утверждалась на берегах Балтийского моря. Густав-Адольф понимал основные законы европейской политической жизни и писал к своему канцлеру Оксенштирне: «Все войны европейские составляют одну громадную войну. Выгоднее перенести войну в Германию, чем потом быть принуждену защищаться в Швеции». Наконец, религиозные убеждения налагали на шведского короля обязанность предотвратить уничтожение протестантизма в Германии. Вот почему Густав-Адольф охотно принял предложение Ришелье действовать против Австрийского дома в союзе с Францией, которая между тем постаралась уладить мир между Швециею и Польшею и таким образом развязала руки у Густава-Адольфа.

В июне 1630 года Густав-Адольф высадился на берега Померании и скоро очистил эту страну от императорских войск. Религиозность и дисциплина шведского войска представляли разительную противоположность с разбойничьим характером войска лиги и императора, поэтому народ в протестантской Германии принял очень радушно шведов; из князей протестантской Германии сторону шведов приняли герцоги Люнебургский, Веймарский, Лауенбургский и ландграф Гессен-Кассельский; но курфюрсты Бранденбургский и Саксонский очень неохотно смотрели на вступление шведов в Германию и оставались до последней крайности в бездействии, несмотря на увещания Ришелье. Кардинал советовал всем германским князьям, католикам и протестантам, воспользоваться шведскою войною, соединиться и вынудить у императора мир, который бы обеспечивал их права; если они теперь разделятся, одни станут за шведов, другие за императора, то это поведет к окончательной гибели их отечества; имея один интерес, они должны действовать сообща против общего неприятеля.

Против шведов выступил Тилли, теперь начальствовавший войсками лиги и императора вместе. Осенью 1631 года встретился он с Густавом-Адольфом у Лейпцига, потерпел поражение, потерял 7000 своего лучшего войска и отступил, давая победителю открытую дорогу на юг. Весною 1632 года произошла вторая встреча Густава-Адольфа с Тилли, который укрепился при впадении Леха в Дунай. Тилли не мог защитить переправы чрез Лех и получил рану, от которой скоро умер. Густав-Адольф занял Мюнхен, между тем как саксонские войска вступили в Богемию и овладели Прагою. В такой крайности император Фердинанд II обратился к Валленштейну. Тот заставил долго себя упрашивать, наконец согласился снова создать войско и спасти Австрию с условием неограниченного распоряжения и богатых земельных вознаграждений. Как скоро разнеслась весть, что герцог Фридландский (титул Валленштейна) снова начал свою деятельность, то со всех сторон устремились к нему искатели добычи. Вытеснив саксонцев из Богемии, Валленштейн двинулся к границам Баварии, укрепился недалеко от Нюренберга, отбил нападение шведов на свой лагерь и бросился в Саксонию, по-прежнему как саранча опустошая все на своем пути. Густав-Адольф поспешил за ним для спасения Саксонии. 6 ноября 1632 года произошла битва при Лютцене: шведы победили, но потеряли своего короля.

Поведение Густава-Адольфа в Германии после Лейпцигской победы возбудило подозрение, что он хочет утвердиться в этой стране и получить императорское достоинство: так, он в некоторых местностях приказывал жителям присягать ему на верность, не возвратил Пфальца прежнему его курфюрсту Фридриху, уговаривал немецких князей вступить в шведскую службу; говорил, что он не наемник, одними деньгами удовольствоваться не может, что протестантская Германия должна отделиться от католической под особым главою, что устройство Германской империи устарело, что империя – это ветхое здание, годное для крыс и мышей, а не для человека.

Усиление шведов в Германии особенно встревожило кардинала Ришелье, который в интересах Франции не хотел, чтоб в Германии был сильный император, католический или протестантский. Франция хотела воспользоваться настоящею смутою в Германии для увеличения своих владений и дала знать Густаву-Адольфу, что хочет возвратить себе наследие королей франкских; на это шведский король отвечал, что он пришел в Германию не как враг или изменник, но как покровитель, и потому не может согласиться, чтобы хоть одна деревня была у нее отнята; он не хотел также позволить, чтоб французская армия вступила на германскую почву. Вот почему Ришелье сильно обрадовался смерти Густава-Адольфа и записал в своих мемуарах, что эта смерть избавила христианство от многих зол. Но под христианством должно разуметь здесь Францию, которая действительно много выиграла от смерти шведского короля, получивши возможность непосредственнее вмешиваться в дела Германии и получить от нее побольше одной деревни.

По смерти Густава-Адольфа правление Швеции за малолетством единственной дочери его и наследницы Христины перешло к государственному совету, который решился продолжать войну в Германии и поручил ее ведение знаменитому государственным умом канцлеру Акселю Оксенштирне. Сильнейшие протестантские государи Германии, курфюрсты Саксонский и Бранденбургский, уклонялись от шведского союза; Оксенштирне удалось заключить союз в Гейльбронне (в апреле 1633 года) только с протестантскими чинами Франконии, Швабии, Верхнего и Нижнего Рейна. Немцы внушили Оксенштирне не очень выгодное о себе мнение. «Вместо того, чтобы заниматься своими делами, они только пьянствуют», – говорил он одному французскому дипломату. Ришелье в своих записках говорит о немцах, что они за деньги готовы изменить самым священным своим обязательствам. Оксенштирна был назначен директором Гейльброннского союза; начальство над войском было поручено принцу Бернгарду Саксен-Веймарскому и шведскому генералу Горну; Франция помогала деньгами.

Между тем Валленштейн после Лютценской битвы стал оказывать гораздо меньше энергии и предприимчивости, чем прежде. Долго оставался он в бездействии в Богемии, потом пошел в Силезию и Лузацию и после незначительных битв заключил перемирие с врагами и вошел в переговоры с курфюрстами Саксонским, Бранденбургским и Оксенштирною; переговоры эти велись без ведома венского двора и возбуждали здесь сильное подозрение. Он освободил из плена графа Турна, непримиримого врага Габсбургского дома, и вместо того, чтобы выгонять шведов из Баварии, опять засел в Богемии, которая страшно терпела от его войска. По всему было видно, что он искал гибели непримиримого врага своего, Максимилиана Баварского, и, зная происки врагов своих, хотел этим обеспечить себя от вторичного падения. Многочисленные противники его и завистники распустили слухи, что он хочет с помощью шведов стать независимым королем богемским. Император поверил этим внушениям и решился освободиться от Валленштейна.

Трое значительнейших генералов в войске герцога Фридландского составили заговор против своего главнокомандующего, и Валленштейн был убит в начале 1634 года в Эгере. Так погиб знаменитейший атаман сбродной шайки, каких, к счастью Европы, уже не являлось в ней после Тридцатилетней войны. Война, особенно в начале, носила религиозный характер; но солдаты Тилли и Валленштейна свирепствовали вовсе не из религиозного фанатизма: они истребляли одинаково и католиков, и протестантов, и своих, и чужих. Валленштейн был полным представителем своих солдат, был равнодушен к вере, но зато верил в звезды, усердно занимался астрологиею.

После смерти Валленштейна главное начальство над императорским войском принял сын императора Фердинанд. Осенью 1634 года императорские войска соединились с баварскими и разбили наголову шведов у Нёрдлингена, Горн попался в плен. Курфюрст Саксонский заключил с императором отдельный мир в Праге, его примеру последовал Бранденбург и другие немецкие князья; в шведском союзе остались только Гессен-Кассель, Баден и Вюртемберг. Ослаблением шведов после Нёрдлингенской битвы воспользовалась Франция, чтобы явно вмешаться в дела Германии, восстановить равновесие между борющимися сторонами и получить за это богатое вознаграждение. Бернгард Саксен-Веймарский после Нёрдлингенского поражения обратился к Франции с просьбою о помощи; Ришелье заключил с ним договор, по которому войско Бернгарда должно было содержаться на счет Франции; Оксенштирна отправился в Париж и получил обещание, что сильный французский корпус будет действовать заодно с шведами против императора; наконец, Ришелье заключил союз с Голландией против испанцев, союзников императора.

В 1636 году военное счастье опять перешло на сторону шведов, которыми начальствовал генерал Банер. Бернгард Саксен-Веймарский также счастливо воевал на Верхнем Рейне. Он умер в 1639 году, и его смертью воспользовались французы: они овладели Эльзасом, который прежде обещали Бернгарду, и войско его взяли себе как наемное. Французское войско явилось в Южной Германии, чтоб действовать здесь против австрийцев и баварцев. С другой стороны, французы действовали в испанских Нидерландах: молодой принц Конде начал свое блистательное поприще победою над испанцами при Рокруа. Между тем в феврале 1637 года умер император Фердинанд II, и при сыне его, Фердинанде III, в 1643 году начались мирные переговоры в Вестфалии: в Оснабрюке между императором и католиками – с одной стороны, и между шведами и протестантами – с другой; в Мюнстере – между Германиею и Франциею. Последняя тогда была могущественнее всех государств Европы, и ее притязания возбуждали справедливые опасения. Французское правительство не скрывало своих замыслов: по мысли Ришелье написаны были два сочинения (Дюпюи и Кассаном), где доказывались права королей французских на различные королевства, герцогства, графства, города и страны; выходило, что Кастилия, Арагония, Каталония, Наварра, Португалия, Неаполь, Милан, Генуя, Нидерланды, Англия должны принадлежать Франции; достоинство императорское принадлежит французским королям как наследникам Карла Великого. Сочинители дошли до смешного, но сам Ришелье, не требуя Португалии и Англии, толковал Людовику XIII об «естественных границах» Франции. «Не надобно, – говорил он, – подражать испанцам, которые всегда стараются распространять свои владения; Франция должна думать только о том, как бы укрепляться в самой себе, надобно утвердиться в Меце и дойти до Страсбурга, но при этом надобно действовать медленно и осторожно; можно думать также о Наварре и Франш-Конте». Перед смертью кардинал говорил: «Целью моего министерства было возвратить Галлии ее древние границы, назначенные ей природою, сравнять новую Галлию во всем с древнею». Неудивительно поэтому, что во время вестфальских переговоров испанские дипломаты начали заискивать у голландских, решились даже сказать последним, что голландцы вели против Испании войну справедливую, ибо защищали свою свободу; но крайне неблагоразумно было бы с их стороны помочь Франции усилиться в их соседстве. Испанские дипломаты обещали двоим голландским уполномоченным 200 000 талеров; король французский писал своим уполномоченным, нельзя ли склонить голландцев на свою сторону каким-нибудь подарком.

В октябре 1648 года переговоры кончились. Франция получила австрийскую часть Эльзаса, Зундгау, Брейзах с сохранением для имперских городов и владельцев их прежних отношений к империи. Швеция получила большую часть Померании, остров Рюген, город Висмар, епископства Бремен и Верден также с сохранением их прежних отношений к Германии. Бранденбург получил часть Померании и несколько епископств; Саксония – земли лужичей (Лаузиц); Бавария – Верхний Пфальц и удержала курфюршеское достоинство для своего герцога; Нижний Пфальц с вновь учрежденным восьмым курфюршеским достоинством отдан сыну несчастного Фридриха. Швейцария и Нидерланды были признаны самостоятельными государствами. Относительно Германии было постановлено, что власть законодательная в империи, право взимать подати, объявлять войну и заключать мир принадлежит сейму, состоящему из императора и членов империи; князья получили верховную власть в своих владениях с правом заключать союзы между собою и с другими государствами, только не против императора и империи. Имперский суд, решавший споры чинов друг с другом и с подданными их, должен был состоять из судей обоих исповеданий; на сеймах имперские города получили равное право голоса с князьями. Католикам, лютеранам и кальвинистам предоставлена полная свобода религиозная, богослужебная и равенство политических прав.

Следствия Тридцатилетней войны были важны для Германии и для целой Европы. В Германии власть императорская поникла окончательно, и единство страны осталось только по имени. Империя представляла пеструю смесь разнородных владений, имевших между собою самую слабую связь. Каждый князь управлял самостоятельно в своем владении; но так как империя все еще существовала по имени, так как существовала по имени общая власть, которая обязана была заботиться о благе империи, и между тем не было никакой силы, которая бы могла заставить содействовать этой общей власти, то князья считали себя вправе отложить всякое попечение о делах общего отечества и отучились принимать к сердцу его интересы; их взгляды, их чувства обмельчали, отдельно действовать они не могли по бессилию, ничтожности средств своих и отвыкли окончательно от всякого общего действия, не будучи к нему очень привычны и прежде, как мы видели; вследствие этого они должны были преклоняться пред всякою силою. Так как они потеряли сознание высших правительственных интересов, то единственная цель их стремлений состояла в том, чтоб кормиться на счет своих владений и кормиться как можно сытнее; для этого после Тридцатилетней войны они имели полную возможность: во время войны они привыкли собирать подати без спросу с чинами; эту привычку они не оставили и после войны, тем более что страшно опустошенная страна, требовавшая продолжительного отдыха, не могла выставить сил, с которыми бы надобно было считаться, во время войны князья устроили себе войско, оно осталось у них и после войны, усиливая их власть. Так исчезало ограничение княжеской власти чинами, существовавшее прежде, и утверждалась неограниченная власть князей с бюрократиею, что не могло приносить пользы в маленьких владениях, особенно по означенному выше характеру, принятому князьями.

Вообще же в Германии развитие материальное и духовное было остановлено на известное время страшным опустошением, произведенным шайками Тилли, Валленштейна и шведскими войсками, которые по смерти Густава-Адольфа стали также отличаться грабежами и жестокостями, каких наши казаки не придумывали в смутное время: вливание несчастным в горло самых отвратительных нечистот слыло под именем шведского напитка. Германия, особенно на юге и западе, представляла пустыню. В Аугсбурге из 80 000 жителей осталось 18 000, во Франкентале из 18 000 – только 324, в Пфальце осталась только пятидесятая часть всего народонаселения. В Гессене сожжено было 17 городов, 47 замков и 400 деревень.

Относительно целой Европы Тридцатилетняя война, ослабив Габсбургский дом, раздробив и обессилив окончательно Германию, тем самым подняла Францию, сделала ее первенствующею державою в Европе. Следствием Тридцатилетней войны было также и то, что Северная Европа в лице Швеции приняла деятельное участие в судьбе остальных государств и явилась важным членом европейской системы. Наконец, Тридцатилетняя война была последнею религиозною войною; Вестфальский мир, провозгласив равенство трех исповеданий, положил конец религиозной борьбе, порожденной Реформациею. Господство светских интересов над духовными очень заметно во время Вестфальского мира: духовные владения во множестве отнимаются у Церкви, секуляризуются, переходят к светским протестантским владетелям; говорили, что в Мюнстере и Оснабрюке дипломаты играли епископствами и аббатствами, как дети играют орехами и бабками. Папа протестовал против мира, но на его протест никто не обратил внимания.

В то время как Швеция поднялась так высоко благодаря Густаву-Адольфу и генералам, образовавшимся в его школе, Дания поникла в такой же мере.

Христиан IV имел неосторожность поссориться с Швециею; шведский генерал Торстензон, уже знаменитый успехами своими над австрийскими войсками, обратился против Дании, занял Голштейн и Шлезвиг и принудил Христиана IV к миру. По этому миру, заключенному в Брёмзебро в 1645 году, Дания лишилась островов Эзеля, Готланда, нескольких других земель и принуждена была отказаться от права взимать Зундскую пошлину с шведских подданных. Эти неудачи приписывались тому, что аристократия, забрав всю власть в свои руки, мало обращала внимания на государственные интересы. Королевская власть ограничивалась все более и более: сперва король имел право при замещении должности государственного советника выбирать из двух кандидатов, представленных дворянством; но теперь не король, а государственный совет избирал из нескольких кандидатов, представленных дворянством той провинции, откуда родом был последний государственный советник. Король не мог сам собою назначать на высшие правительственные должности, а выбирал из трех кандидатов, представленных государственным советом; король не мог выехать из государства без позволения государственного совета; наконец, ему было запрещено изменять или останавливать решения государственного совета.

На таких-то условиях по смерти Христиана IV был избран ему в преемники сын его Фридрих III. При этом государе произошел переворот, отнявший прежнее значение у аристократии и отдавший неограниченную власть в руки королевские. Возможность этого переворота для Дании заключалась в постепенном развитии в ней довольно сильного и богатого торгового сословия, что зависело от приморского положения страны. Вследствие новой изнурительной войны со шведами финансы датские находились в самом печальном положении, и для их поправления нужно было приступить к коренным преобразованиям. Дворянство пользовалось исключительным правом брать на аренду государственные земли, и как оно пользовалось этим правом, видно из того, что при Христиане IV арендная сумма простиралась до 35 000 талеров, а при Фридрихе III – только до 10 000. Крепостные крестьяне дворян платили только своим господам и были освобождены от всяких податей и пошлин. Во время шведской войны при защите Копенгагена, осажденного неприятелем, дворянство не показало большого усердия, тогда как горожане копенгагенские с своим бургомистром Нанзеном были главными помощниками короля в трудную и опасную годину. Они выдвинулись таким образом на первый план, образовали собственное войско, что и дало им возможность произвести переворот в пользу короля, заслужившего своим поведением и характером сильную народную любовь.

В сентябре 1660 года собрались государственные чины для совещания о мерах поправить финансовое положение страны. Низшие сословия подали королю проект улучшения финансов, в котором требовали, чтоб коронные земли и другие доходные статьи отдавались вперед в аренду не одним дворянам, но всякому, кто больше даст, и потом, чтоб с крестьян, живущих на коронных землях, брать оброк, а не принуждать их к барщине. Дворянство было сильно раздражено этими требованиями; оно возражало, что исключительное право пользоваться коронными землями утверждено за ним условиями королевского избрания; депутаты городского сословия не уступали и были очень оскорблены грубыми выходками камергера Крага против бургомистра Нанзена. Так как дворянство основывало свои права на условиях королевского избрания, то низшие сословия, естественно, пришли к мысли переменить избирательный образ правления в наследственный, причем прежняя аристократическая конституция страны рушилась сама собою и чинам нужно было подумать о новом устройстве. После горячих споров пришли к тому заключению, что король должен быть освобожден от присяги, данной им при избрании, и условия этого избрания должны быть уничтожены.

В октябре условия были торжественно истреблены, и датчане присягнули Фридриху III как наследственному королю; государственный совет был уничтожен, и король получил неограниченную власть, причем учреждено постоянное войско. Новое устройство было утверждено преимущественно деятельностию Шумахера (графа Грейфенфельда), бывшего министром при Фридрихе III и сыне его, Христиане V (вступившем на престол в 1670 году). Для окончательного ослабления дворянства Шумахер ввел разделение его на высшее и низшее, ввел графский и баронский титулы, которые раздавались королем, учрежден был также орден Данеброга; для получения титулов и ордена дворянство должно было обратиться ко двору, искать королевской милости. Шумахер кончил дурно: сверженный своими противниками, он должен был выдержать продолжительное заключение в Норвегии.

В Швеции, как мы видели, Густаву-Адольфу наследовала дочь его Христина, странное существо, полуженщина и полумужчина с большими претензиями и без всяких существенных достоинств: нигде она не была на своем месте и всего меньше – на престоле. Мы видели, как благодаря Густаву-Адольфу, полководцам, образовавшимся в его школе, и канцлеру Оксенштирне Швеция получила важное значение в системе европейских государств. Но это значение ей было тяжело поддерживать по бедности страны, по малочисленности народонаселения; против желания Германии утвердившись на ее почве, увеличивши свои владения завоеваниями на счет соседей – датчан, поляков и русских – и приобретши в них чрез это врагов, искавших первого случая возвратить потерянное, Швеция могла сохранить свое положение только войною, а для войны нужны были деньги, следовательно, нужна была строгая экономия. Но Христина отличалась расточительностью. Обладая сама большою ученостью, Христина была окружена учеными и художниками, но это окружение служило только умственному наслаждению, духовной роскоши ученой королевы, а не содействовало развитию науки и искусства среди шведов. Христина раздаривала государственные имущества своим придворным, ее любимцы жили в изобилии, а сама она нуждалась в деньгах, часто не имела чем заплатить жалованье прислуге. Наконец Христине наскучило царствовать, и в 1654 году она отказалась от престола, приняла католицизм и умерла в Риме (1689) в большой нужде, потому что и в частной жизни была так же расточительна, как на престоле.

Христина назначила себе преемником двоюродного брата (племянника Густава-Адольфа от сестры) Карла-Густава, принца Пфальц-Цвейбрюкен-Клеебургского, который и вступил на престол под именем Карла X. Новый король, обладавший военными способностями, развитыми в Тридцатилетней войне под шведскими знаменами, провел свое царствование в беспрерывной войне по страсти и по расчету, ибо выгоднее было ему жить войною за чужой счет, чем объявить себя банкротом: до того дошло расстройство финансов в Швеции! Польский король Ян-Казимир доставил Карлу X предлог к начатию войны, потому что в качестве единственного потомка дома Вазы по мужеской линии протестовал против незаконного занятия шведского престола потомком Вазы по женской линии.

Летом 1656 года Карл провел свое двадцатитысячное войско из шведской Померании в Польшу чрез бранденбургские владения, не обращая внимания, что такое нарушение народного права возбудило всеобщее негодование в Европе. При шведском войске находился поссорившийся с своим королем польский вице-канцлер Радзиевский, у которого была в Польше сильная партия; двое друзей его очистили перед неприятелем дорогу, которую должны были защищать, и шведы беспрепятственно заняли Познань и Калиш; осенью они овладели обеими столицами, Варшавою и Краковом; Ян-Казимир должен был оставить Польшу и укрылся в Силезию под защиту императора Фердинанда III; Карл мог считать себя владыкою всей Польши; вельможи, войско перешли на его сторону, об Яне-Казимире забыли.

Курфюрстом Бранденбургским в это время был Фридрих-Вильгельм, обыкновенно называемый великим курфюрстом, потому что он положил начало усилению своего государства. Как владетель Пруссии (Восточной), он находился в вассальных отношениях к Польше, и эти отношения были для него очень тяжелы; так, он должен был ехать в Варшаву и там принести присягу в верности королю, причем обязался запретить в Пруссии публичное отправление богослужения собственным единоверцам, кальвинистам, обязался раздавать должности только католикам и лютеранам; кроме того, курфюрст должен был уплачивать Польше значительные суммы денег. Чтоб иметь возможность усилиться и со временем освободиться от тяжких вассальных отношений к Польше, великий курфюрст обратил все внимание на улучшение финансов страны, которые дали ему возможность завести постоянное войско. Во время разрыва у Швеции с Польшею войско Фридриха-Вильгельма простиралось до 26 000 человек, что давало курфюрсту важное значение в глазах обеих воюющих держав.

В начале 1656 года Фридрих-Вильгельм заключил договор с шведским королем и стал к нему в вассальные отношения по Пруссии на том основании, что Польша не может исполнить в отношении к нему своих обязанностей защищать его как вассала. Но между тем поляки, выведенные из терпения грабительством шведов и презрением их к католической религии, вспомнили о Яне-Казимире и начали подниматься против шведов за своего короля и религию. Карл X, где встречался с врагами, там побеждал; но ему трудно было с своим небольшим войском держаться в стране, где скоро все народонаселение было против него. Шведское войско было измучено быстрыми походами и страдало от недостатка в съестных припасах, много его погибло от голода и холода и было побито крестьянами. В таких обстоятельствах Карл X счел за нужное теснее сблизиться с курфюрстом Бранденбургским и в июле 1656 года заключил с ним договор в Мариенбурге, по которому за помощь войском обещал уступить ему из польских владений большую часть воеводств Познаньского и Калишского и другие земли; таким образом, Швеция и Бранденбург впервые договорились о разделе Польши. Но на этот раз до раздела не дошло.

Ян-Казимир успел собрать большое войско, осадил Варшаву и принудил к сдаче шведский гарнизон; Данциг, подкрепленный голландцами, не сдавался шведам, император готов был объявить войну последним. Карл X и курфюрст Бранденбургский, соединив свои силы, двинулись к Варшаве, близ которой ждал их Ян-Казимир с 40 000 войска; у союзников было вдвое меньше, и потому шведский король счел благоразумным предложить польскому королю мирные переговоры; но Ян-Казимир, надеясь на многочисленность своего войска, отверг предложение; следствием этого было сражение, возобновлявшееся три дня сряду (от 27 до 30 июля 1656 года); наконец Ян-Казимир должен был отступить к Люблину, отдавши Варшаву на разграбление шведам и бранденбургцам. Но эта победа не могла поправить положения шведского короля в Польше, ибо, где его не было, там шведские отряды терпели поражение; на курфюрста Бранденбургского нельзя было полагаться: он помогал недеятельно и вел подозрительные переговоры с поляками, датчанами и императором; кроме того, русский царь Алексей Михайлович, который, имея виды на Польшу, не хотел уступать ее Швеции, объявил войну последней.

В этих затруднительных обстоятельствах Карл X хотел прежде всего привязать к себе курфюрста Бранденбургского и по договору с ним в Лабиау (конец 1656 года) освободил его от всякой ленной зависимости, вследствие чего Фридрих-Вильгельм стал самостоятельным герцогом Прусским. Но и этот договор не мог поправить положения шведского короля в Польше, так что Карл X был рад, когда датчане объявили ему войну и таким образом дали ему благовидный предлог отозвать свое войско из Польши, где оно исчезало в неравной и бесконечной борьбе.

Датчане, объявляя войну Швеции, надеялись воспользоваться затруднительным положением Карла X и отобрать у него то, что было уступлено Швеции по миру в Брёмзебро, но обманулись в своей надежде. В то время как датский король ждал шведов с моря, шведские войска летом 1657 года вторгнулись из Гольштинии в Ютландию и без труда завоевали ее; в феврале 1658 года сам Карл X перевел свое войско на остров Зеландию.

Но как скоро шведы вследствие датской войны очистили Польшу, курфюрст Бранденбургский, видя слабость прежнего союзника, перешел на сторону Польши и Дании; благодаря посредничеству императора и Польша по договору в Велау признала независимость Фридриха-Вильгельма как герцога Прусского. Карл X, угрожаемый со всех сторон врагами, заключил для виду мир с Даниею в Рёскильде[57] (конец февраля 1658 года), но не вывел своих войск из датских владений и в том же году объявил снова войну. Копенгаген был осажден, но отлично защищался: король Фридрих III, сын его Христиан и горожане не знали покоя ни днем, ни ночью; а между тем голландский флот подоспел к ним на помощь. Голландцы могли бы истребить шведский флот, но удержались, потому что им было выгодно держать морские силы прибалтийских государств в равновесии; если они теперь вооружились против Швеции, то именно для того только, чтоб не дать ей господства на северных морях.

В феврале 1659 года Карл X решился штурмовать Копенгаген; но штурм был отбит благодаря помощи, которую оказали осажденным голландцы, которых корабли обмерзли в Копенгагенской гавани, и матросы сошли с них, чтоб биться с шведами. Сильное участие голландцев в войне и выгоды, которые они могли получить от этого, возбудили зависть в англичанах и французах. Англия, Франция и Голландия соединились в 1659 году, чтоб заставить шведов и датчан помириться. С другой стороны, на помощь Дании явились императорские и польские войска; знаменитый голландский адмирал Рюйтер перевез их вместе с датскими войсками на остров Фионию, где в ноябре 1659 года союзники, пользуясь своею многочисленностию, истребили шведский корпус, состоявший из отборных солдат Карла X.

Неудачи заставили Карла X согласиться на мир, предложенный Франциею, Англиею и Голландиею. Мир заключен был в Оливе, недалеко от Данцига, в мае 1660 года между Швециею, Польшею и Бранденбургом: все завоеванное друг у друга было возвращено, Польша отказалась от своих притязаний на Лифляндию, и король польский – от своих прав на шведский престол; немного спустя заключен был мир в Копенгагене между Швециею и Даниею, по которому Швеция приобрела датские провинции Шоонен, Голланд и Блекинген, но возвратила Дании полученные по Рёскильдскому миру норвежскую провинцию Дронтгейм и остров Борнгольм. Карл X не дождался заключения этих миров: он умер в феврале 1660 года. Ему наследовал сын его, Карл XI, за малолетством которого управляла Швециею мать его и четверо высших сановников королевства. Королева-мать по характеру своему не могла иметь никакого значения, и правление находилось в руках четырех олигархов, которые вместе с своими родственниками и креатурами пользовались государственным имуществом и доходами и наделали множество долгов. Обстоятельства, следовательно, были те же самые, какие мы видели в Дании, и повели к подобным же результатам, причем, разумеется, пример Дании не остался без влияния на Швецию. В 1680 году духовенство, крестьяне, а потом и горожане потребовали редукции, т. е. отобрания у дворянства государственных имуществ, которыми оно завладело в прежние времена; эти сословия имели поддержку в короле, который отличался умом, энергиею, твердым и даже жестким характером; войско было ему предано. В декабре 1680 года сейм объявил, что король в своих правительственных мерах не отдает никому отчета; власть его была ограничена только тем, что без согласия сейма он не мог объявлять войну, заключать мир и налагать подати. Таким образом, Швеция стала управляться одним королем, а не королем и государственным советом, как прежде. Сейм 1682 года объявил, что король может и не созывать чины, и если созовет для совета, то в этом окажется его милость.

Карл XI назначил комиссию для редукции. Комиссия начала с 1632 года: все отчужденные с этого года государственные имущества были возвращены короне, и так как дело было исполнено без малейшего снисхождения, то следствием было обеднение богатейших и знатнейших фамилий; досталось не единому дворянству: по предложению крестьянского сословия на сейме духовенство должно было платить подать; сословия действовали друг против друга и тем усиливали власть короля. Карл XI не довольствовался редукциею: он уменьшил внутреннюю ценность монеты; тем, которые дали казне взаймы деньги за 8 процентов, платил только 5 процентов; уменьшил жалованье служащим; но при этом надобно заметить, что король употреблял такие средства единственно для поправления государственных финансов, соблюдал крайнюю бережливость в отношении к себе и своему семейству. Зная, что Швеция, окруженная со всех сторон врагами, может только войною или готовностью к ней поддержать свое значение, Карл XI употребил собранные деньги преимущественно на устройство войска; это войско было национальное, а не наемное, как у других государств; кроме сухопутного войска Карл XI воссоздал флот и устроил для него Карлскронскую гавань.

Между тем в Дании король Христиан V воспользовался сосредоточением власти в своих руках для расширения своих владений. Обеспечив себя против Швеции и Германии союзом с могущественною Франциею, он начал теснить Голштейн-Готторпский дом, брать себе доход с его владений, препятствовать укреплению города Тённингена. Герцог Голштинский должен был бежать в Гамбург, и Христиан V овладел Шлезвигом. Христиану хотелось также овладеть Гамбургом, но курфюрст Бранденбургский и король шведский помешали ему в этом. Бранденбург, Швеция, Брауншвейг, Англия и Голландия вступились за герцога Голштинского и заставили Христиана V возвратить ему Шлезвиг.

В начале польской истории, именно до принятия христианства, мы встречаем ряд мифов, которые мы не можем оставить без внимания. В этих мифах отражается, с одной стороны, борьба внешняя, с другой – внутренняя. Внешняя борьба – это борьба поляков с немцами, которые теснят западных славян, стараются подчинить их себе, уничтожить их народность, онемечить их. Поляки выставляют сопротивление опасным соседям, мифическая польская княжна Ванда отказывает в руке немцу. Но вместе с внешнею борьбою мифы указывают борьбу внутреннюю: в них выставляются два князя – Попел I и Попел II – как лица, враждебные народу, враждебные началам его быта; народ земледельческий живет под формами родового быта; как у всех славян, так и у поляков члены рода не делятся, но составляют одно; единство рода поддерживается тем, что власть переходит к старшему в целом роде, дядя имеет преимущество перед племянником. Попел I идет против господствующего в народе взгляда, хочет ввести чужой немецкий обычай; он подчиняет сыну своему, Попелу II, его дядей, своих младших братьев.

Попел II идет по следам отцовским: он не имеет народной добродетели, не отличается гостеприимством, прогоняет от себя двоих странников, которые находят гостеприимство у сельчанина Пяста и пророчат его сыну Земовиту престол. Попел хочет отделаться от своих дядей злодейством: созывает их к себе и отравляет; это он делает по совету жены своей, Немуи. Но злодейство наказывается страшным образом: из трупов дядей рождается огромное количество мышей, которые пожирают Попела со всем семейством, и народ выбирает в короли Пяста. Этот миф ясно указывает на противодействие народной массы, сельского населения новизнам, которые вводились по чужеземному немецкому образцу князьями, вождями завоевательных дружин, ибо отец, Попел I, выставляется завоевателем. Миф этот имеет в наших глазах значение и потому, что явления, им указанные, повторяются впоследствии, во времена исторические.

Достоверная польская история начинается с принятия христианства князем Мечиславом. Мечислав женился на христианке, чешской княжне Домбровке, которая и уговорила мужа креститься. Пример князя действовал, христианство распространялось повсюду в Польше, но поверхностно, не пустило глубоких корней, особенно в низших слоях народонаселения. Подле этого явления видим другое: Мечислав – вассал немецкого императора, и немцы не иначе называют его, как графом только. С восшествием на престол сына Мечиславова, Болеслава I Храброго, Польша начинает сильно подниматься: Болеслав, выгнав братьев, стремится подчинить себе Богемию и Русь; ни то, ни другое не удается, но Болеслав выходит из борьбы с богатыми завоеваниями, приобретает от чехов Моравию и Силезию, покоряет также Померанию. Немцы не могут смотреть равнодушно, что сын их вассала стремится стать могущественным и опасным для них государем, основать подле них Славянскую империю, и потому сильно действуют против Болеслава, мешают его замыслам в Богемии; император Генрих II непосредственно ведет войну с королем польским, но неудачно.

Царствование Болеслава, его блестящая и обширная военная деятельность, завоевания имели могущественное влияние на внутренний быт Польши: из многочисленных сподвижников, из обширной дружины воинственного короля образовалось сильное высшее сословие, которое владеет землею, занимает правительственные должности, сидит в городах, построенных королем, управляет областями. Государство земледельческое, промышленность и торговля развиты чрезвычайно слабо; нет богатого промышленного сословия, которое бы уравновешивало значение сословия военного или землевладельческого. При Болеславе власть королевская была сильна и сдерживала вельмож благодаря личным достоинствам короля; но если пойдут короли, не похожие на Храброго, то что сдержит их?

Так и случилось. Преемником Болеслава Храброго был Мечислав II, вовсе не похожий на отца. С понижением королевского значения поднимается значение вельмож, а тут еще новые благоприятные для них обстоятельства. Мечислав скоро умирает, оставив малолетнего сына Казимира под опекою матери, немки Риксы. Рикса окружает себя немцами и презирает поляков; польские вельможи сильны и не хотят сносить это презрение, не хотят и делиться с немцами в управлении родною страною. Рикса была выгнана с сыном в Германию. Вельможи овладели верховною властью, но, перессорившись, не могли удержать ее в своих руках; произошла анархия и страшная смута: простонародье поднялось против шляхты, язычество, прикрытое, но не исчезнувшее, поднялось против христианства, или, лучше сказать, против духовенства, тяжелого для народа своими поборами; поселянин стремился избавиться от двоих притеснителей, хотевших жить на счет его труда, от пана и ксендза; внешние враги воспользовались смутою в Польше и поднялись против нее, начали ее обрывать. Тогда единственным средством спасения было признано восстановление королевской власти.

Казимир был призван из-за границы на престол отцовский и дедовский. При Казимире Реставраторе (Восстановителе) смута утихла, чехи были сдержаны в своих враждебных замыслах, христианство укреплено. Преемник Казимира, Болеслав II Смелый, был похож на Болеслава Храброго и воинскими подвигами успел поднять значение Польши между соседями, но не мог поднять внутри значения королевской власти: обстоятельства были не те, какие при Болеславе I, аристократия была сильна, и Болеслав II имел еще неосторожность столкнуться с другим могущественным сословием, духовенством, которое примкнуло к вельможам и еще более усилило последних. Краковский епископ Станислав публично порицал поведение короля, Смелый не удержался в гневе и убил епископа. Следствием было изгнание Болеслава, место которого заступил брат его, Владислав-Герман.

Изгнание Смелого было самым благоприятным обстоятельством для усиления власти вельмож, потому что Владислав-Герман был государь неспособный; по смерти его идут усобицы между сыновьями его: законным, Болеславом III Кривоустым, и незаконным, Збигневом; наконец Збигнев был убит, но Болеслав Кривоустый разделил Польшу между четырьмя сыновьями в 1139 году, вследствие чего в Польше между князьями начинаются такие же родовые отношения и усобицы, какие были на Руси со смерти Ярослава I (1054). Но разница в том, что на Руси эти отношения и усобицы начались очень рано, когда еще вельможи не успели усилиться в качестве областных начальников, и князья, сильно размножившись, заняли все значительные города и волости и тем самым положили препятствие усилению вельможества, его самостоятельности; тогда как в Польше со времен Болеслава Храброго мы видим благоприятные обстоятельства для усиления значения вельмож, причем продолжается единовластие, и вельможи управляют областями. А теперь уже в 1139 году, когда власть вельмож чрезвычайно усилилась, прекращается единовластие, начинаются усобицы между князьями, и этими усобицами сильные вельможи пользуются для большего еще усиления своей власти.

Значение вельмож обнаружилось немедленно. Старший сын Кривоустого, Владислав II, под влиянием жены своей, немки Агнессы, хочет восстановить единовластие, прогнать братьев, усилить свою власть; но вельможи и прелаты не желают этого усиления, принимают сторону младших братьев и выгоняют самого Владислава II; потом изгоняют энергического и потому опасного для них Мечислава III. Таким образом, после Болеслава Храброго мы видим в Польше изгнание четырех государей. Сенат ограничивает совершенно власть государя, который не может ни издать нового закона, ни начать войны, ни дать грамоту на что-нибудь, ни окончательно решить судебного дела. А между тем внешние враги пользуются печальным положением Польши, усобицами ее князей, спорами их с вельможами и прелатами. Польша имела опасных соседей в пруссах, диком литовском племени; доведенные до отчаяния опустошительными набегами пруссов, польские Мазовецкие князья призывают на помощь немцев, именно рыцарей немецкого, или тевтонского, ордена, уступивши им место для поселения. Немецкие рыцари действительно прекращают прусские набеги, мало того, покоряют Пруссию, часть жителей истребляют, часть заставляют бежать в леса, обитаемые единоплеменною литвою, остальных насильно крестят и немечат. Но, утвердившись в Пруссии, немецкий орден в свою очередь становится опасным врагом Польши.

Опасность от немцев для Польши не ограничилась одним немецким орденом. Польские князья в своих усобицах и спорах с вельможами и прелатами, имея надобность в деньгах, занимают их у немцев, отдают им в заклад земли, которые потом остаются у заимодавцев, потому что должники не в состоянии их выкупить; так, много польских земель перешло к маркграфам Бранденбургским. Аббаты польских монастырей, родом немцы, населяют монастырские земли своими немцами; при неразвитости между поляками промышленности и торговли немецкие промышленники и купцы наполняют польские города и вводят туда свое немецкое управление (Магдебургское право); польские князья окружают себя немцами, не иначе говорят, как по-немецки, вельможи подражают им, чтоб отличиться от толпы; употребление немецкого языка повсеместно в Силезии и в больших городах: Кракове, Познани.

После долгих внутренних смут и борьбы со внешними врагами одному из князей польских, Владиславу Локетку (Короткому), удалось соединить большую часть польских областей в одно королевство. Чтобы уравновесить власть сената, Локетек в 1331 году созвал первый сейм в Хенцинах, но он мог вельможеству противопоставить только массу вооруженного сословия, шляхту, которая дала сейму характер веча, казацкого круга, начала стремиться к военной казацкой демократии, не дала королю никакой поддержки. Городское сословие, вобравшее в себя много иноземных элементов, оказалось слабым, неспособным уравновешивать власть вельможества и шляхты и давать опору власти королевской; поселяне рабствовали своим землевладельцам, и, таким образом, дальнейшая судьба Польши находилась в руках шляхты.

Владислав Локетек оставил престол сыну своему Казимиру, прозванному Великим; но издание уложения или статута (Вислицкого) и основание Краковского университета не могут оправдать этого названия. Казимир старался облегчить участь сельского народонаселения, за что заслужил от шляхты прозвание мужицкого короля, но он не мог сделать в этом отношении ничего важного, и вообще в деятельности Казимира нельзя найти столько светлых сторон, чтоб они могли перевесить невыгодное впечатление, какое он производит своею безнравственностью и неразборчивостью в средствах при удовлетворении своим страстям. При Казимире Польша уступает пред своими соседями на севере и западе, отказывается от Данцигской Померании в пользу немцев, от Силезии – в пользу чехов; но зато Казимир пользуется смутою в Галицком королевстве и овладевает этою русскою землею (1340). Бездетный Казимир передает престол племяннику своему от сестры, Людовику, королю венгерскому; могущественная шляхта соглашается на эту передачу, потому что Людовик обещал не налагать податей без согласия народа.

Так как Людовик во все свое царствование мало обращал внимания на Польшу, то это, разумеется, повело еще к большему усилению шляхты. Последняя делала, что хотела, и по смерти Людовика, который отдал польский престол одной из дочерей своих, Ядвиге; Ядвига долго не приезжала в свое королевство, и без нее происходила смута, сильная борьба могущественных родов Наленча и Гржималы. Наконец молодая королева приехала; надобно было ее выдать замуж, и поляки хотели устроить этот брак как можно выгоднее для себя. Их внимание давно уже было обращено на Восток, на сильную страну, союз с которою один мог дать им средство успешно бороться с немцами. Они предложили руку своей королевы и свое королевство великому князю литовскому Ягайлу, но не с тем, чтобы отдать Польшу в приданое за Ядвигою, но чтобы взять Литву в приданое за Ягайлом. Обольщенный честью быть польским королем, полуварвар и человек очень недалекий, Ягайло согласился на все требования польских вельмож и духовенства, сам принял католицизм, обещал обратить в христианство по римскому обряду языческую Литву, обещал распространять католицизм и среди своих христианских подданных восточного исповедания, русских и литовцев, обещал присоединить все свои владения к Польше.

Роковой брак был заключен, но немедленно же оказались явления, какие обыкновенно происходят при насильственном соединении двух различных народностей или когда одна народность отдается в приданое. Языческая часть Литвы волею-неволею была покрещена и присоединена к Западной Церкви; но христиане восточного исповедания, русские и литовцы, не хотели принимать латинства, Великое княжество Литовское не хотело подчиняться короне польской. Вследствие этого при видимом соединении шла сильная борьба. Подробности этой борьбы не принадлежат сюда, касательно собственно польской истории в царствование Ягайла замечательна война с немецким орденом.

Возведение на польский престол великого князя Литовского и обращение Литвы в католицизм наносили страшный удар ордену; целью существования ордена была борьба с неверными, с Литвою; для этой цели под знамена ордена стекались воины изо всей Западной Европы и содействовали его торжеству и силе; но теперь, когда Литва была обращена в христианство, исчезла цель существования ордена; тщетно орден прибегал ко лжи, старался уверить, что обращение Литвы мнимое, никто ему не верил, никто не приходил к нему на помощь. Бессилие ордена перед Польшею и Литвою оказалось в первой же открывшейся войне: в 1410 году немцы потерпели страшное поражение от польских и литовско-русских войск при Грюнвальде, после чего орден уже не мог прийти в прежнее могущество.

Литовская фамилия Ягеллонов не ограничивается одним польским престолом: сын Ягайла, Владислав III, был избран и в короли Венгерские; он был убит в сражении с турками при Варне, и королем польским стал брат его, Казимир, великий князь литовский. При нем жители Западной Пруссии восстали против рыцарей и поддались польскому королю; следствием была двенадцатилетняя война, кончившаяся Торнским трактатом, по которому Западная Пруссия отошла к Польше.

Сын Казимира, Владислав, получил при жизни отца престолы чешский и венгерский. Но, несмотря на блеск Ягеллонской фамилии, королевская власть в Польше все более и более никла перед властью вельмож и шляхты. Казимир был подозрителен для поляков своею привязанностью к Литве, и потому они постановили, чтоб ни одного литвина не было в королевстве, чтоб при короле находились постоянно четыре советника и повеления королевские тогда только исполнялись, когда были подписаны этими советниками.

Сын и преемник Казимира в Польше, Ян Альбрехт, по внушениям своего учителя, итальянца Каллимаха (Буонакорси), задумал было усилить королевскую власть; но он пошел против всей польской истории и вместо достижения своей цели только раздражил шляхту, которая еще с большею силою устремилась к удержанию своей власти на счет короля и других сословий: она отняла у крестьян право пользоваться общим судом, подчинила их суду землевладельца, отняла у них и у городских жителей (мещан) право владеть землею, право достигать архиерейства, разве только человек не шляхетского происхождения получит докторскую степень.

Царствование слабого Александра, брата Яна Альбрехта, ничем не замечательно в истории Польши. В царствование третьего брата, Сигизмунда I, или Старого, немецкий орден окончил свое существование; великий магистр его, Альбрехт Бранденбургский, принял протестантизм и стал светским наследственным владельцем Восточной Пруссии с вассальными отношениями к Польше. При Сигизмунде I с Польшею соединилась также Мазовия, в которой вымерли князья из рода Пястов. Мы видели, что при Яне Альбрехте итальянец Буонакорси внушал королю о необходимости усилить королевскую власть; при Сигизмунде I королева Бона, родом также итальянка, Екатерина Медичи Польши, старается поссорить вельмож со шляхтою. Богатейшие землевладельцы хотят подняться над массою шляхты посредством титулов и майората, но шляхта противится этому, хочет равенства. По случаю молдавской войны собравшаяся у Львова шляхта поднимает мятеж, известный под именем Петушиной войны, кончившейся тем, что дождь разогнал крикунов – «петухов». Шляхта, впрочем, составила протест, рокош, и сдержала аристократические замыслы богатых панов, но и тут за все должно было поплатиться городское и сельское народонаселение: шляхта объявила, что имеет над крестьянами своими право жизни и смерти; старосты притесняли города; депутаты городские были прогнаны с сейма.

Сыном и преемником Сигизмунда I, Сигизмундом Августом, прекратилась династия Ягеллонов, и поляки спешили завершить свою конституцию, провозгласив избирательный образ правления. Довершенная таким образом польская конституция состояла в следующем: избранный король не только не мог назначить себе преемника, но и предложить; не мог без позволения сената ни жениться, ни развестись; без согласия сейма не мог объявлять войны, отправлять послов, налагать новые подати. Король обязан был созывать сейм каждые два года, для выбора депутатов или послов сеймовых собирались в провинциях сеймики; собранная на этих сеймиках шляхта выбирала депутатов и давала им инструкции, о чем они должны представлять на сейме. Сейм продолжался шесть недель. Дела решались единогласием, а не большинством голосов; каждый депутат, объявивши свое несогласие (не позвалям – liberum Veto), мог останавливать решение сейма. Эта форма решения дел есть общая всем первоначальным народным собраниям, вечам, казацким кругам. По смерти короля архиепископ гнезенский, примас королевства, провозглашал междуцарствие (interregnum) и созывал сейм конвокационный, который должен был назначить время для сейма избирательного (элекционного). Новый король должен был присягать в сохранении всего установленного (присягал в соблюдении pacta conventa).

После неудачного выбора французского принца Генриха Валуа сделан был выбор удачный: седмиградский князь Стефан Баторий был способен дать Польше первенство на северо-востоке Европы; но вельможи, боявшиеся больше всего усиления власти королевской посредством войны, войска воспрепятствовали намерениям Батория. После него был избран шведский принц, Сигизмунд III (Ваза), вследствие притязаний которого на шведский престол положено было начало несчастной для Польши борьбы с Швециею. Сигизмунд нарушил одну из статей конституции: без позволения сената женился в другой раз на австрийской принцессе, сестре прежней своей жены; следствием было сильное волнение и рокош, но король вышел счастливо из смуты.

По смерти Сигизмунда III избран был сын его, Владислав IV, который хотел употребить беспокойные казацкие силы в войне с турками, но сенаторы не позволяли ему начать войны, и Украйна загорелась от восстания Хмельницкого. Владислав умер в это страшное время, и преемником ему был избран брат его, Ян Казимир. При этом короле обнаружилось ясно печальное состояние Польши, в какое повергло ее развитие ее конституции. Шведский король, как мы видели, почти беспрепятственно овладел страною. Украйна отделилась. Хотя Яну Казимиру и удалось снова овладеть престолом, но внутренние беспорядки были страшные. В 1652 году в первый раз был сорван сейм, т. е. решение не состоялось, потому что один из депутатов закричал: «Не позволю». После это явление повторялось беспрестанно.

Ян Казимир был последний из знаменитого дома Вазы; жена его, француженка (урожденная Невер), женщина очень энергичная, хлопотала, чтоб преемником ее мужа был французский принц Конде; гетман Любомирский противодействовал королеве, указывая на нарушение конституции, запрещавшей при жизни короля назначение ему преемника; тогда постарались взвести на Любомирского обвинение, что он хочет уничтожить достоинство королевское; Любомирский был осужден заочно, и гетманом был назначен Ян Собеский. Но Любомирский, поддерживаемый великопольскою (познанскою) шляхтою, поднял восстание, и король принужден был мириться с ним. Ян Казимир отказался от престола. В преемники ему был выбран шляхтою назло вельможам бедный и неспособный князь Михаил Вишневецкий, которого отец, князь Иеремия, потерял свои огромные владения в Украйне вследствие ее отделения от Польши. Кратковременное царствование Михаила прошло во внутренних смутах и в несчастной войне с турками. Преемником Михаила был избран гетман Ян Собеский.

В Австрии императоры Фердинанд III и сын его Леопольд I оставались верны направлению Фердинанда II: утверждение католицизма посредством иезуитов было главною их целью, и, действительно, католицизм мог служить крепкою связью для разнородных частей монархии Габсбургов. Фердинанд III основал 36 иезуитских коллегий; при Леопольде I иезуиты получили еще большее значение. Извне после Тридцатилетней войны все внимание австрийского правительства было обращено на отношения турецкие.

Мы видели, что турки владели большею частью Венгрии, и князь Трансильванский был их вассалом. В 1658 году трансильванский князь Ракоци восстал против турок; это имело следствием сильные волнения и войны в Трансильвании и Венгрии; явилось несколько искателей трансильванского престола; одни держались Турции, другие просили помощи у Австрии: война между этими двумя державами была неизбежна. В Турции царствовал в это время слабый Магомет IV, но неограниченную власть при нем имели два великих визиря – Магомет Кеприли и сын его, Ахмет Кеприли, умевшие своими талантами поднять в последний раз значение Турции.

В 1664 году огромное турецкое войско перешло через Дунай; 1 августа оно было встречено императорским войском, находившимся под начальством Монтекукули, при монастыре С. Готард (или при Моггендорфе) и потерпело сильное поражение. Несмотря на это, император Леопольд заключил с турками двадцатилетнее перемирие в Васваре на невыгодных для себя условиях: Трансильвания осталась вассальною землею Турции, турецкая граница начиналась не в дальнем расстоянии от Вены. Дело объясняется тем, что императорское войско нуждалось в порохе и провианте, а в казне не было денег; кроме того, венгерские протестанты предпочитали турецкое иго иезуитским преследованиям; наконец, храбрый бан Кроатский, Николай Црини, находился в смертельной вражде с Монтекукули.

Тотчас по заключении Васварского перемирия начались волнения в Венгрии. Венгерцы требовали очищения своей страны от немецких войск и перенесения венгерской короны из Вены в Венгрию. Их требования остались без ответа, и немецкие гарнизоны явились в таких местах, где их прежде не было. Тогда члены венгерской аристократии – Петр Црини, брат умершего Николая, зять Петра Црини, Франц Ракоци, Теттенбах, Франджипани, Нададзи и Стефан Текели – составили заговор против Австрии и вошли в сношения с Турциею. Более четырех лет заговорщики умели скрывать свои замыслы, наконец венский двор узнал об них; Теттенбах первый был схвачен, и в его доме найдено 6000 ружей. Тогда австрийское правительство начало обращаться с Венгриею, как с завоеванною страною: члены высшего сословия подверглись жестоким наказаниям, конфискации имущества, низшие сословия подверглись тяжелым податям и квартированию немецких войск, было введено военное управление, и протестанты подверглись сильному гонению.

Трансильвания наполнилась венгерскими эмигрантами, между которыми виднее других были Франц Ракоци и Эмерих Текели. В 1672 году они собрали несколько войска и вздумали было начать войну с Австриею, но были разбиты, и их неудачное предприятие еще более отягчило участь Венгрии: 69 протестантских пасторов были сосланы на галеры в Триест и Неаполь. Преследуемые бежали в Трансильванию, собрались в Гросварадейнской области и делали опустошительные набеги на австрийские владения. Поддерживаемые Франциею, они в 1678 году овладели почти всеми горными городами; единственным предводителем инсургентов был теперь Эмерих Текели, потому что Франц Ракоци умер. В австрийских владениях произошло то же самое, что незадолго перед тем произошло в польской Украйне: как здесь казацкий гетман Дорошенко, отложившись от Польши, поддался Турции, и следствием было впадение турок в польские владения, взятие Каменца – так теперь Текели поддается также султану, и огромное турецкое войско идет осаждать Вену (1683). Интересы Польши и Австрии были одинаковы: обеим им грозила страшная опасность от турок, и потому император Леопольд заключил с королем Яном Собеским оборонительный и наступательный союз.

Текели с своими венграми шел вперед и указывал великому визирю Кара-Мустафе дорогу к Вене. В июле столица цезарей была со всех сторон заперта турками и татарами; император мог с трудом выехать из нее в Нассау, где мог показываться в народе не иначе, как переодетый, потому что протестантизм, хотя и придавленный иезуитами, еще тлел, как огонь под пеплом; когда Леопольда узнавали, то народ преследовал его насмешками; кричали, что суеверие императора и его потворство иезуитам принудили венгерцев и протестантов к восстанию; иезуиты, бывшие в свите Леопольда, подвергались явному нападению.

Счастьем для Вены служило то, что турки шли к ней чрезвычайно медленно, и это дало возможность укрепить город. Жители защищались упорно и дали время германским войскам соединиться с польскими; последними начальствовал сам король их, Ян Собеский, которому как королю уступлено было начальство и над всеми соединенными войсками, выведенными на поле битвы 12 сентября 1683 года. Поляки занимали правое крыло; на левом находились более тридцати немецких принцев, в том числе и будущий знаменитый полководец, девятнадцатилетний Евгений Савойский; левым крылом командовал герцог Карл Лотарингский; центр занимали курфюрсты Баварский и Саксонский с своими войсками. После упорного сражения христианское ополчение победило; турки обратились в бегство, оставивши победителям весь обоз и покрывши поле сражения десятью тысячами своих трупов; победители преследовали беглецов и нанесли им новое поражение у Дуная при Парканах.

В следующие года императорские войска продолжали счастливо войну с турками, тем более что Венеция и Россия объявили войну последним; венециане утвердились в южных частях Балканского полуострова; русские своими походами к Крыму лишили турок помощи татар, а впоследствии молодой царь Петр Алексеевич завоевал Азов. Между тем осенью 1686 года императорские и бранденбургские войска овладели Офеном, который долго был оплотом магометанского владычества в Венгрии; в следующем году императорские войска одержали над турками блистательную победу при Мохаче. Вследствие этих успехов император Леопольд заставил венгерцев отказаться от двух пунктов своей прежней конституции, по которым Венгрия была избирательным королевством, и венгерцы имели право браться за оружие при первом нарушении своих привилегий. В 1688 году австрийцы овладели крепостью Мункачем, и трансильванский князь Апаффи отложился от Турции и признал себя вассалом императора; в том же году принцы Людвиг Баденский и Евгений Савойский овладели Белградом; в 1689 году Людвиг Баденский одержал две блистательных победы над турками при Паташе и Ниссе.

Между тем в Турции произошел переворот: Магомет IV был свергнут в 1687 году и на его место возведен на престол брат его, Солиман III. Новый султан, подобно предшественнику, не был способен сам поддерживать Турцию, но он нашел способного к тому великого визиря, Мустафу Кеприли, брата знаменитого Ахмета. Мустафа восстановил дисциплину в войске, поправил финансы, помог Текели завоевать Трансильванию, большую часть Венгрии, а в 1690 году отнял у Австрии Белград; но в следующем году Людвиг Баденский нанес туркам поражение при Саланкемене, где сам Мустафа Кеприли был убит. Новый султан, Мустафа II, сам принял начальство над войском и энергически вел войну до тех пор, пока начальство над императорскими войсками не принял принц Евгений Савойский: в 1697 году Евгений нанес туркам страшное поражение при Центе, вследствие которого турки принуждены были заключить с Австриею мир в Карловице (1699): Трансильвания и вся страна между Дунаем и Тейсою[58] отошла к Австрии; Морея и несколько островов уступлены были Венеции; Россия удержала свои завоевания в устьях Дона. После этого удара, нанесенного Турции союзом четырех соседних государств, Порта никогда уже не поднималась до прежнего своего значения и начала быстро клониться к упадку.

В то время, когда церковная реформа и борьба, за нею последовавшая, взволновали Англию и возбудили народные силы; когда со времен Генриха VII парламент получил новое значение, будучи призван к решению важнейших вопросов; когда сильное развитие, промышленное и торговое, увеличив богатство страны, увеличило с тем вместе и значение городского населения; когда среди этого населения усилился протестантизм с демократическими стремлениями, враждебный Высокой, или епископальной Церкви, удержавшей аристократические формы; когда король как глава Церкви был тесно связан с Высокою Церковью, и демократическое протестантское движение необходимо направлялось против него; когда, таким образом, республиканское церковное стремление соединялось с республиканским гражданским стремлением – в это опасное время, требовавшее большей осторожности и ловкости от правителя, на престоле английском является чужая шотландская династия, незнакомая с духом народа, с вековыми преданиями страны.

Стюарты, несмотря на то что с первого взгляда один не был похож на другого, в общем сохраняли шотландский характер, причем нельзя отвергнуть и влияния французской крови; они остались и на английском престоле верны фамильным преданиям: в Шотландии их предки вели борьбу на жизнь и на смерть с вельможами, опираясь на духовенство; в Шотландии Стюарты – враги реформационного движения, и в Англии они сейчас же вступают в борьбу с парламентом за права своей власти; и в Англии они – враги реформационного движения, а под конец возвращаются открыто к религии предков, к католицизму, преданностью которому окончательно губят свое дело.

Новый король, Иаков I, отличался самым непривлекательным характером; он был хорошо образован, даже учен, но при мелочности характера ученость превращалась в педантизм; ни наружностью, ни умственными и нравственными качествами он не мог вселить к себе уважения и доверенности. Иаков I возбудил неудовольствие своих новых подданных уже тем, что был окружен шотландцами. Скоро начались у него столкновения с парламентом: отличаясь обширною богословскою начитанностью, Иаков составил себе теорию неограниченной власти государя, чему противоречили парламентские обычаи Англии. Не умея быть бережливым, Иаков для удовлетворения своим финансовым нуждам прибегал к произвольным поборам, против которых парламент протестовал. Иаков не умел и не хотел улаживаться с парламентом, распускал его при сопротивлении, захватывал его членов и таким образом ожесточил народ, уважения которого не мог приобрести по неимению личных средств; привязанность короля к недостойному любимцу Вилльеру, герцогу Бекингемскому, также возбуждала сильное неудовольствие. Каждый новый парламент высказывал сильнейший дух сопротивления, чем предшествовавший. Англичанам не нравилась и внешняя политика короля, сближение Иакова с католическою Испаниею и нерадение в поддержке зятя своего, несчастного Фридриха V, курфюрста Пфальцского и эфемерного короля Богемского.

В последние годы царствования Иакова в обеих палатах парламента уже явились люди, которые мечтали о республике. В 1621 году Иаков велел объявить парламенту, что все права и вольности, о которых он так много толкует, – суть милости, дарованные Англии прежними королями; при этом случае Иаков насмеялся над двенадцатью депутатами, явившимися к нему во дворец, посадил их на одинаких креслах с собою и называл двенадцатью королями. Парламент в ответ на королевское объявление внес в протокол, что все права и вольности парламента составляют прирожденное право и наследственную собственность каждого англичанина; что парламент имеет право принимать участие во всех государственных делах и что никто, кроме его самого, не властен над его членами. Это до такой степени раздражало короля, что он вырвал заявление парламента из протокола. В 1622 году два лорда и четыре члена палаты общин были заключены в тюрьму за свои речи в парламенте. Иаков умер в 1625 году, оставив сыну своему, Карлу I, печальное наследство.

Новый король не был похож на своего отца: он отличался величавою, царственною наружностью, твердостью, но эти качества не могли ослабить ожесточения, возбужденного борьбою Иакова I с парламентом: знали, что Карл I наследовал вполне от отца взгляды на отношения свои к подданным; знали, что ему нельзя довериться; видели, что ненавистный любимец Иакова, герцог Бекингем, остается во всей силе и при Карле. С другой стороны, борьба Иакова с парламентом вызвала силы, которые в ней получили упражнение и не могли успокоиться; явились люди, которые поседели в парламентской борьбе с королем, страдали, получили важное значение; им было тяжело потерять это значение с прекращением борьбы; за отсутствием войны оборонительной они готовы были начать и наступательное движение против короля, не обращая внимания на то, что этим наступательным движением начинают революцию, вступают на тот покатый путь, на котором так трудно остановиться; революционное движение получило новую силу от движения политического, примкнуло к нему, дало ему особую окраску и, в свою очередь, усилило его, повело все дальше и дальше, давая освящение, сообщая борцам политическим значение борцов за дело Божие.

Неудачи ненавистного Бекингема в войне с Испаниею давали возможность к наступательному движению против короля, увлекая и тех, которые вовсе не хотели идти по революционному пути. Палата общин объявила, что Бекингем есть главный виновник всех зол Англии и что его наказание освободит страну от бедствий. Нижняя палата решила начать против него в Верхней палате процесс в государственной измене. Король запретил начинать дело; несмотря на то, в мае 1626 года составилась конференция между обеими палатами, где двое депутатов, Диггс и Эллиот, отличались особенною резкостью своих выражений против Бекингема, не пощадили и короля. Бекингем воспользовался этим и обвинил, в свою очередь, Диггса и Эллиота в государственной измене, и, несмотря на заявление Верхнего парламента, что они не сказали ничего оскорбительного для короля, король велел схватить Диггса и Эллиота. Тогда Нижний парламент объявил, что он не примется ни за какое дело, если члены его не будут освобождены; король уступил, велел освободить Диггса и Эллиота, но раздражил Верхнюю палату, велевши заключить двоих ее членов, графов Бристоля и Арунделя, за вражду их к Бекингему, и в то же время последний получил новые отличия, что повело еще к сильнейшему раздражению.

Король распустил парламент и обнаружил явное намерение управлять без него. Без парламентского согласия он велел собирать пошлины с привозимых и вывозимых товаров; потребовал от управителей и арендаторов королевских имений больших доходов, высшей платы, обложил земледельцев и купцов новыми податями: один Лондон должен был заплатить 120 000 фунтов. 78 богатых людей отказались платить незаконные в их глазах подати и были посажены в заключение, а между тем религиозная борьба уже примешалась к политической. Один священник объявил в проповеди, что безусловное повиновение каждому королевскому указу есть первая обязанность христианина. Лондонский епископ Лауд, друг короля, но ненавидимый в народе как скрытый католик, одобрил проповедь, но примас, кентерберийский архиепископ Аббот высказался против, за что был удален от двора и от управления делами своей епархии. Когда все эти меры возбудили сильнейшее раздражение, король в 1628 году созывает снова парламент: денег, собранных королем означенными выше средствами, было достаточно в мирное время; но когда явилась надобность помочь французским протестантам, то денег недостало, и должно было обратиться к парламенту. Чтоб приобрести его расположение, Карл освободил 78 человек, посаженных в тюрьму за отказ платить подати, возвратил архиепископу Абботу его прежнее значение и позволил графу Бристолю заседать в Верхней камере.

Но эти примирительные средства не помогли, раздражение было уже слишком велико, и оно усилилось, когда король в речи своей при открытии парламента употребил угрозу, что если парламент не даст ему требуемого вспоможения, то он прибегнет к другим средствам. Ораторы Нижнего парламента начали доказывать, что в Англии никогда не было ничего подобного тому, что позволил себе король. Составлено было изложение всех прав английского народа (petition of rights) и представлено королю для утверждения; король отвергнул его в этой форме и подписал в форме прошения об уничтожении всех мер, составляющих предмет распри между королем и парламентом.

Кончилось с одной стороны, началось с другой. Приученный со времен Генриха VIII к участию в решении религиозных вопросов, парламент хотел удержать это новоприобретенное право, а король не хотел ему его уступить; парламент 1629 года вооружился против терпимости правительства относительно арминиан, переселившихся из Голландии, и в то же время вооружился против покровительства, оказываемого правительством католикам. Король запретил оратору (председателю палаты общин) допускать прения по поводу религиозных вопросов; но члены парламента не обращали внимания на это запрещение и, когда оратор встал, чтоб закрыть заседание, его удержали насильно и постановили следующее: 1) папство и арминианство не должны быть терпимы. 2) Взимание пошлин с привоза и вывоза незаконно, если не утверждено прямо парламентом. 3) Купец, платящий не утвержденные парламентом пошлины, есть изменник правам и вольностям Англии.

Король распустил парламент; депутаты, удержавшие оратора, были посажены в заключение. Мир, заключенный с Францией, а потом с Испаниею, освобождал Карла от необходимости созывать новый парламент; кроме того, нашли в архиве, что в старые времена некоторые приморские города выставляли войско и корабли или платили вместо того деньги; теперь эту подать распространили на всю страну под названием «корабельных денег». Королю удалось склонить на свою сторону Томаса Вентворта, самого талантливого и ученого члена оппозиции, человека одаренного, кроме того, необыкновенною силою воли. Карл назначил его обер-штатгальтером в Ирландии. Тотчас по прибытии в Дублин Вентворт начал поступать с Ирландиею, как с покоренною страною, имея в виду ввести сначала здесь абсолютную монархию и образовать войско, которое потом король будет употреблять в Англии.

Здесь несколько лет прошло спокойно без парламента, но в 1637 году Карлу пришла в голову несчастная мысль ввести в Шотландию вновь составленную англиканскую литургию, очень близкую к католической. Ненависть, какую питали шотландцы ко всему, что напоминало им католицизм, вспыхнула. Когда в Эдинбурге старший пастор явился в новом облачении пред алтарем главной церкви для совершения новой литургии, произошло между присутствующими страшное смятение. Женщины вскочили и закричали: «Папа! Папа!» Все шумели, и никто не хотел обращать внимания на богослужение. Так как король не хотел отменить литургию, то все имевшие влияние в стране люди съехались в Эдинбург и составили церковно-политическое управление (ковенант). Собравшийся в Глазго сейм объявил епископат и новую литургию изобретениями Велиала и постановил, что каждый шотландец под страхом отлучения должен подписать акты ковенанта; Глазговский сейм этим не ограничился, но собрал войско. Это заставило вооружиться и короля, хотя Вентворт, получивший несколько времени спустя титул графа Страффорда, советовал повременить войною, пока англичане попривыкнут платить подати без парламентского согласия, и у короля будет достаточно денег для содержания войска, образованного в Ирландии.

В начале 1640 года Карл принужден был созвать парламент, который не обещал ничего доброго, потому что в него выбраны были именно люди, издавна отличавшиеся борьбою за старые права Англии против короля. Один из них, Пим, в первое же заседание нового парламента в двухчасовой речи исчислил все злоупотребления правительства. Король предложил, что отменит «корабельные деньги», если парламент даст ему нужную сумму денег; парламент не принял этого предложения, был распущен, и король начал всякими средствами собирать деньги с богатых людей.

Война с шотландцами началась несчастливо для короля: войско его было разбито. Король, видя, что главное сопротивление исходит из палаты общин, созвал одну палату лордов в Йорке. Король при этом смотрел на дело по-шотландски, но лорды смотрели на него по-английски и потребовали созвания полного парламента. Король принужден был исполнить это требование и осенью 1640 года созвал знаменитый парламент, известный под именем Долгого. Большая часть его членов состояла из так называемых пуритан, отвергавших епископат, людей с сильным религиозным одушевлением, готовых свои церковные демократические стремления перенести и на политическую почву, тем более что раздражение, произведенное долгою борьбою с королем, возбуждало желание переменить политические формы.

Особенно сильное раздражение было возбуждено против Страффорда, на которого смотрели как на перебежчика и на человека, самого опасного по своим талантам. Палата общин обвинила Страффорда в государственной измене. Страффорд, зная ненависть к себе в обеих палатах парламента, просил короля, чтобы он оставил его при войске; но король уговорил его приехать в Лондон, обнадежив, что никогда не выдаст его врагам. Опасения Страффорда оправдались: парламент считал его гибель необходимым для себя обеспечением и действовал настойчиво, с таким сознанием своей силы, что некоторые близкие к королю люди сочли за лучшее удалиться из Англии. Король уступил, составил себе министерство из людей, стоявших за парламент и ненавидевших Страффорда как человека, замышлявшего ниспровергнуть старую конституцию страны. Так как эти замыслы не были явны, то обвинить его в них было нельзя; выставили 28 обвинений, из которых ни одно, взятое порознь, не влекло за собою смертной казни; но объявили, что хотя преступления Страффорда порознь и не заслуживают смерти, но заслуживают ее взятые вместе.

В мае 1641 года Страффорд был казнен. Король не спас его, он делал постоянные уступки требованиям парламента; он согласился, чтоб парламент собирался каждые три года; если сам король будет медлить его созванием, то канцлер и 12 лордов имеют право созвать его и король может распустить парламент не иначе как по прошествии 50 дней после его созвания; наконец король согласился на то, что настоящий парламент не иначе может быть отсрочен или распущен, как только по собственному согласию. Таким образом началась революция: люди ожесточились долгою борьбою и окрепли в ней; чтоб не подвергаться более преследованиям, решились воспользоваться благоприятным временем и начать наступательное движение; при этом наступательном движении, при этом стремлении к получению все больших и больших обеспечений они незаметно перешли границу старого с новым. До сих пор, защищаясь, они обращались к старине, боролись за свои старые права и вольности: но теперь, отнявши у короля право распускать парламент, они ввели небывалую новизну и этим самым вступили на покатую революционную дорогу, на которой так трудно было остановиться. У короны отнималось право за правом; парламент, сделавшийся постоянным, начал вмешиваться в дела управления. Оскорбивши таким образом короля, давши ему право действовать враждебно против оскорбителей, парламент, разумеется, теперь уже не мог доверять королю, должен был подозрительно смотреть на каждое его движение и принимать меры для своего собственного охранения; а эти меры должны были состоять все в большем и большем стеснении короля, в отнятии у него средств вредить парламенту. Таким образом, волею-неволею пошли к уничтожению королевской власти, и люди, вовсе не хотевшие доходить до окончательного результата борьбы, должны были пустить на первое место людей, стремившихся к уничтожению королевской власти, потому что это стремление было естественным результатом всего хода борьбы.

Карл I, видя, что вся беда произошла от шотландской войны, хотел окончить ее, удовлетворив всем требованиям шотландцев относительно религии. Для этого он сам отправился в Шотландию в начале августа 1641 года и пробыл там до конца ноября. Парламент поспешил принять меры защиты и под предлогом отсутствия короля избрал из среды себя комитет для управления государством; граф Эссекс назначен был королевским наместником; наконец, парламент учредил для себя особую гвардию. В Шотландии Карл нашел то же самое, что и в Англии: и здесь парламент не хотел выпустить власти из своих рук, и приезд короля только усилил раздражение. В это время вспыхнул мятеж в Ирландии: несколько тысяч англичан-протестантов было истреблено туземцами-католиками.

Король в надежде, что ирландский бунт даст ему возможность поправить свои дела, возвратился в Лондон; но парламент встретил его новыми требованиями и, опасаясь дать королю средства собрать войско против Ирландии, которое могло обратиться и против Англии, собрал от себя войско и назначил начальником его графа Лейчестера без ведома королевского. Между тем борьба парламента с королем расшевелила страсти и вызвала к деятельности людей, ищущих случая, чтоб безнаказанно побушевать и принять видное участие в общественной деятельности, к которой в обыкновенное время они не могли быть призваны. Пуританские проповедники громили в своих проповедях католиков, короля, королеву, епископов, которым грозили в парламенте, которые подвергались оскорблениям на улицах.

Парламентская зала и королевский дворец были постоянно окружены шумною толпою, среди которой раздавались крики против епископов и лордов, и на кого в толпе указывали, как на человека неблагонамеренного, того жизнь не была более в безопасности: епископы, лорды и даже многие члены палаты общин перестали бывать в заседаниях парламента, потому что на дороге к нему подвергались опасности лишиться жизни. Архиепископ Йоркский, согласившись с одиннадцатью другими епископами, подал объявление, что они протестуют против всех парламентских решений, которые состоятся в то время, когда они, епископы, будут силою удерживаемы от участия в парламентских заседаниях. За это объявление палата общин велела схватить епископов, посадить их в крепость, а впоследствии издан закон, по которому епископы вообще исключались из парламента.

Заключение епископов раздражало в высшей степени короля и заставило его, с своей стороны, решиться на сильную меру, тем более что ему дали знать, будто предводители крайней партии в парламенте, настоявшие на захвачении епископов, намерены обвинить в государственной измене королеву. В самом начале 1642 года король послал в парламент с обвинением в государственной измене и с требованием арестования лорда Комболтона и пятерых членов палаты общин: Голлиса, Гаслерига, Пима, Гемпдена и Строде[59]. Парламент не исполнил требования; тогда король явился сам в парламент в сопровождении отряда солдат с тем, чтоб захватить враждебных ему членов; но они, получивши известие из дворца о предстоявшей опасности, не пришли в парламент. «Птицы улетели», – сказал король и вышел, провожаемый криками: «Привилегия! Привилегия!» Король издал прокламацию, в которой обязывал каждого схватить парламентских членов, обвиненных в государственной измене; парламент готовился отражать силу силою, причем был поддержан лондонским общинным советом и огромною массою народонаселения.

Парламент определил, что король без согласия парламента не может назначать министров и других должностных лиц, что король не имеет верховного начальства над войском, не имеет права назначать штатгальтеров в графства (а штатгальтеры были вместе и начальниками земского ополчения), штатгальтеров назначает парламент, от которого они получают приказания, и король может их удалить не ранее двух лет. Отказ Карла утвердить эти решения был знаком к открытой войне между королем и парламентом. Карл удалился на север, набрал войско из приверженного к нему дворянства (кавалеры) и вызвал к себе из Лондона тех членов парламента, которые стояли за права королевской власти: к нему явилось 32 лорда и более 60 членов палаты общин, которые и составили особый парламент, противоположный лондонскому. Король находил приверженцев только на севере королевства, юг был против него, за парламент.

Первая значительная битва между королевскими и парламентскими войсками произошла в конце октября 1642 года при Эджигилле: обе стороны приписывали себе победу. В следующем году начальство над парламентским войском вместо графа Эссекса принял лорд Файрфакс, у которого адъютантом был знаменитый впоследствии Оливер Кромвель. Одаренный талантами полководца и правителя, Кромвель по убеждению или по расчету или по тому и по другому вместе принадлежал к крайней религиозно-политической партии независимых, которые требовали совершенного равенства в церковном отношении, не допускали ничего похожего на священство, а в политическом отношении стремились к республиканским формам. Кромвель особенно выдвинулся вперед в войске и парламенте, когда противная королю сторона лишилась двоих главных вождей своих, Гемпдена и Пима. По своим талантам Кромвель один стоил целого войска.

Кроме того, парламент, располагая большими деньгами, мог легко находить охотников служить в его войске, не говоря уже о том, что зерно этого войска составляли люди непобедимые в своем религиозном одушевлении, считавшие дело, за которое бились, делом Божиим; в войске королевском не было людей даровитых, не было отчаянных борцов, подобных независимым, и у короля не было денег, посредством которых можно было бы легко вознаграждать потерю ратных людей в битвах.

Летом 1645 года король потерпел страшное поражение от парламентского войска при деревне Назеби (недалеко от Нортгамптона)[60]; король видел невозможность держаться долее в Оксфорде, где было до сих пор его главное местопребывание, где находился и его парламент, и решился из двух зол выбрать меньшее: предаться шотландскому войску, в котором не думал найти такого недоброжелательства, как в Лондоне. В мае 1646 года Карл приехал к шотландскому войску и был принят как король, но скоро заметил, что за ним строго наблюдали, не пускали к нему никого из его английских приверженцев; наконец шотландцы согласились продать своего короля английскому парламенту за 400 000 фунтов. Парламентские комиссары взяли Карла и привезли в Англию, где он содержался под почетною стражею.

Но вместе с королем и враждебный ему парламент лишился своей власти и свободы. Война выдвинула на первый план войско, вожди привыкли к первенствующей роли и не хотели преклоняться пред парламентом. Войско взволновалось, когда парламент объявил, что вследствие прекращения войны страна должна управляться старыми законами и войско должно быть распущено. Люди бросили свои промыслы и пошли на войну, где многие получили офицерские места, получали хорошее жалованье, имели значение, а теперь должны превратиться в ничто, снова заниматься работами, от которых уже отвыкли. Кромвель то и дело, что разъезжал то от войска к парламенту, то от парламента к войску: парламент раздражал против солдат, а солдат поднимал против парламента посредством преданных ему агитаторов. У офицеров и солдат кроме военного ремесла было еще другое занятие: они входили на церковные кафедры и проповедовали; это занятие полюбилось и мирным гражданам, и они пошли на кафедры; вслед за мужчинами пошли туда и женщины.

Войско, приготовляясь к борьбе с парламентом, образовало у себя свой парламент, или так называемый Военный совет, состоявший из двух палат: в Верхней сидели выборные из офицеров, а в Нижней – из унтер-офицеров, последние и были главными агитаторами, самым удобным орудием в руках Кромвеля. Парламент решился было схватить Кромвеля, но тот был извещен об опасности и ускользнул из Лондона. Депутация от войска явилась в парламент и объявила исключение одиннадцати враждебных войску членов, так как это требование не было исполнено, то войско двинулось к Лондону. Средства парламента к борьбе оказались недостаточными, городская милиция была за войско; в самом парламенте оказались независимые, которые, естественно, были на стороне войска, где господствовали их единомышленники, а не на стороне парламента, где господствовали теперь пресвитериане. Эти независимые члены парламента ушли к войску, которое беспрепятственно вступило в Лондон: одиннадцать враждебных ему членов парламента принуждены были бежать, а бежавшие прежде к войску члены были с торжеством введены в парламент.

Между тем революционное движение шло все далее к последней крайности; мы видели, что в начале движения против епископальной формы Английской Церкви поднялись пресвитериане, отвергавшие епископов, потом от пресвитериан отделились независимые (индепенденты), которые отвергали и пресвитеров в церкви, а в гражданском отношении стремились к республиканским формам; но на этом движение не остановилось: теперь от независимых отделяются уравнители (левеллеры), которые не хотят слышать ни о короле, ни о парламенте, ни о генералах, требуют всеобщего равенства. С королем у парламента и войска все шли переговоры, которые, разумеется, не могли ни к чему повести: парламент и войско с целью обеспечить себя требовали от короля слишком многого и сознавали, что король может соглашаться на такие требования только притворно, и, действительно, король всюду искал средств освободить себя из неволи и возвратить себе независимое положение.

В 1647 году Карлу удалось уйти из Лондона, но он был задержан на острове Уайте; здесь в конце года он заключил договор с шотландцами, направленный против Англии. Это произвело сильное раздражение в Англии: парламент постановил, что он не примет более никакого предложения о примирении с королем, и тот, кто посмеет теперь обратиться к королю, будет наказан как изменник. Вследствие этого решения Карла заперли в одну комнату и удалили всех прежних его слуг. Между тем движение шотландцев в пользу короля подняло роялистов в Англии. В августе 1648 года у Престона Кромвель поразил наголову шотландцев, и в то же время Файрфакс разбил английских роялистов на юге; Кромвель вошел в Эдинбург и был с торжеством принят народною массою, которая сочувствовала независимым. В отсутствие Кромвеля с войском в парламенте взяла верх противная войску партия, которая настояла на том, чтоб снова завести переговоры с королем; но возвращение победоносного Кромвеля из Шотландии расстроило дело. Войско вступило в Лондон и выгнало из парламента всех противных ему членов; оставшиеся делали все, что было угодно войску, и 23 декабря палата общин постановила, что король должен быть отдан под суд.

1 января 1649 года палата общин объявила, что король виновен в государственной измене, потому что начал войну с парламентом и установленным правительством Англии. Лорды отвергли это обвинение, но палата общин отвечала им новым объявлением, что народ есть единственный источник всякой законной власти, и так как только члены палаты общин избираются народом, то все, исходящее из этой палаты, имеет силу и без согласия короля и палаты лордов. Для суда над королем составлена была комиссия из 150 членов; но так как многие отказались участвовать в комиссии, то она составилась только из 68 членов. В девять дней суд покончил свое дело и приговорил короля к смерти, причем присутствовало только 46 членов суда. Приговор был исполнен 30 января; 6 февраля упразднена была палата лордов, а на другой день – королевское достоинство. Все это было делом войска, и следственно самый способный из вождей его естественно выдвигался на первый план.

Составлен был план временного правительства, в котором должны были участвовать парламент и совет из офицеров. Этот план не понравился самой крайней партии, порожденной революционным движением, уравнителями, которые и подняли восстание; но Кромвель подавил его и тем много выиграл в глазах людей других партий, более умеренных. Значение Кромвеля должно было все более и более возрастать, потому что новая республика нуждалась в войске и искусном полководце: она должна была вести войны с Шотландиею и Ирландиею, которые провозгласили королем сына казненного Карла I, Карла II. Кромвель в конце лета явился в Ирландии и весною следующего года окончил покорение страны, сопровождавшееся страшным кровопролитием.

В это время англичане, боявшиеся впадения шотландцев и роялистского восстания внутри страны, вызвали из Ирландии Кромвеля, на которого возлагалась главная надежда. В июле 1650 года Кромвель вошел с войском в Шотландию и в начале сентября поразил неприятельское войско при Дунбаре; но, несмотря на эту победу, Кромвель почти год должен был оставаться в Шотландии без решительных результатов. Король Карл II, бывший при шотландском войске, решился покончить борьбу смелым движением во внутренность Англии, где надеялся на помощь роялистов. Кромвель, оставя часть своего войска с генералом Монком в Шотландии, бросился за Карлом и настиг его в начале сентября 1651 года при Ворчестере; здесь король потерпел поражение и, переодетый крестьянином, претерпевая большие лишения и опасности, должен был 40 дней укрываться между роялистами, пока наконец нашел случай сесть на корабль и отплыть к берегам Франции.

Кромвель после Ворчестерской победы был принят с восторгом в Лондоне, и этот прием заставил задуматься ревностных приверженцев республики. Между тем Монк покорил беззащитную Шотландию и жестокими мерами удерживал ее в повиновении; еще жесточе поступали зять Кромвеля, Иретон, и его преемники в Ирландии с кельтским католическим народонаселением: целые графства были опустошены; народонаселение их переведено в другие земли или продано в рабство на вест-индские острова; отсюда-то такая сильная ненависть ирландцев-католиков к англичанам-протестантам. Кромвель был всемогущ к Англии, Шотландии и Ирландии: его сильной и искусной руке повиновались волею-неволею, но провозгласить королем его не хотели. В ноябре 1651 года созвал он офицеров и членов парламента и предложил им вопрос: должна ли Англия остаться республикою или возвратиться к монархии; военные высказались за республику, юристы и сам Кромвель – за монархию; но когда начали рассуждать, кто же может быть королем, и Кромвель указал на троих братьев Стюартов, сыновей Карла I, то никто не высказался в их пользу, но никто также не назвал и Кромвеля. Кромвель и без титула управлял Англиею по-королевски, и его значение усилилось еще счастливою войною внешнею.

С тех пор как Атлантический океан стал большою дорогою между Старым и Новым Светом, также большою дорогою между Европою и Азиею, Англия по своему положению на этой дороге не могла не получить нового важного значения. Предприимчивый дух народа быстро развился, и Англия стала соперницею первой морской державы – Голландии. Война между двумя республиками началась из-за того, что парламент, желая усилить английскую торговлю, издал так называемый Акт мореплавания, по которому иностранным купцам позволено было ввозить в Англию только произведения своей страны, а никак не чужие; так как это постановление сильно стеснило торговлю голландцев, то они и объявили войну Англии. Война, мерило сил народных, показала, что Англия сильнее Голландии.

Между тем внутри Англии возникла снова борьба между властью военною и гражданскою, между войском и парламентом. Военная сила в Англии образовалась вследствие революционного движения, вследствие борьбы с королем; теперь, когда борьба кончилась, присутствие войска народному большинству казалось ненужным и тяжким, было противно всем преданиям и привычкам народа. Парламент, чувствуя на себе всю тягость военного деспотизма, разумеется, не имел никакого побуждения очень заботиться о войске, орудии этого деспотизма. Не получая жалованья, офицеры составили из себя комитет для сношений с парламентом. Комитет в резких выражениях давал знать парламенту, что если не будут заботиться о войске, то оно само о себе позаботится. Парламент отвечал резким отказом, тогда офицеры объявили, что Долгий парламент уже слишком долог, что для народа невыносимо такое продолжительное отлучение от участия в делах страны. Парламент объявил на это, что тот будет виновен в государственной измене, кто осмелится предложить перемену существующего правительства.

Спор был покончен в апреле 1653 года: Кромвель явился в парламент, оставив в передней комнате приведенных им 300 мушкетеров. Он стал говорить речь, наполненную укоризнами парламенту, и когда ему заметили все неприличие его поступка, то он дал знак мушкетерам войти и закричал: «Теперь, члены парламента, убирайтесь, очищайте места честным людям! Вы больше не парламент, Господь покончил с вами». Члены парламента были разогнаны солдатами. Кромвель уничтожил также и государственный совет, имевший характер министерского совета и находившийся под председательством Брадшау; последний при этом сказал Кромвелю: «Вы ошибаетесь, если думаете, что парламент распущен, никакая сила на земле не может распустить парламент, заметьте это себе». Но люди, которых воображение было слишком разгорячено революционным движением, думали, что Кромвель – пророк, посланный небом для утверждения пятой монархии, царства Христова на земле; друзья Кромвеля утверждали, что он имеет частые сообщения с Святым Духом.

Надобно было устроить новое правительство. Кромвель стал советоваться с офицерами, сколько членов должно быть в будущем государственном совете? Одни говорили, что по образцу европейского санхедрина[61] должно быть 70 человек, другие – что 13 по образцу 12 апостолов с Христом. Последнее мнение превозмогло, и учрежден был государственный совет из четырех юристов и восьми офицеров под председательством Кромвеля. Но Брадшау был прав: огромное большинство английского народа не могло понять правительства без парламента, и Кромвель должен был удовлетворить общей потребности. Чтоб не встретить противодействия в новом парламенте, он велел составить списки людей, отличавшихся благочестием, т. е. фанатиков, самых сильных приверженцев нового порядка, и из них-то составился новый так называемый Малый парламент.

Новый парламент разделился на партии, по сектам, на которые делились фанатики, его составлявшие; перекрещенцы стали против индепендентов – приверженцев Кромвеля. Солдаты разогнали и Малый парламент. «Что вы тут делаете?» – спрашивали полковники, приведшие солдат, у членов парламента. «Мы ищем Господа», – отвечали те. «Лучше сделаете, – сказали на это полковники, – если пойдете за этим в другое место, потому что уже много лет, как Господь здесь не бывал». После разогнания парламента генерал Ламберт предложил новую конституцию: Кромвель должен быть провозглашен протектором государства; протектор должен раз в три года созывать парламент и не распускать ранее пяти месяцев; все принятые парламентом проекты законов, если протектор не утвердит их в течение 50 дней, и без него получают силу законов; при протекторе должен быть тайный совет, который по его смерти избирает нового протектора; протектор имеет право объявлять войну и заключать мир; законы, им изданные, имеют силу до тех пор, пока парламент не распорядится иначе.

Протектор воспользовался своим правом и в 1654 году заключил мир с Голландией: голландцы признали за закон английский Навигационный акт, обязались заплатить Англии за военные издержки, обязались в проливе Ламанш спускать флаг пред английскими кораблями, обязались выслать всех членов фамилии Стюарт из своих владений. После этого Кромвель начал войну с Испаниею, которая вовсе не ожидала нападения. Адмиралы Блек и Пенн были отправлены с флотом и войском для нечаянного овладения Гибралтаром, Кадиксом и Большими Антильскими островами. Нападение на Гибралтар, Кадикс и Кубу не имело успеха, англичане успели только овладеть островом Ямайкою. Внутри дела шли для Кромвеля несчастливо.

В сентябре 1654 года созван был парламент, и скоро обнаружилось, что в нем большинство состояло из независимых членов, а не из приверженцев протектора. После четвертого же заседания Кромвель решился на насильственное средство, именно: стал принуждать членов подписывать обязательство быть верными лорду-протектору и не мыслить о перемене установленного правительства. Ревностные республиканцы отказались подписать обязательство, и самый горячий из них, Гариссон, был схвачен и заключен в крепость. Но и после этого Кромвель не нашел в парламенте покорное себе орудие: предложение Ламберта сделать протекторство наследственным в фамилии Кромвеля было отвергнуто двумястами голосов против шестидесяти, и в начале 1655 года парламент был распущен за восемь дней до истечения законного пятимесячного срока. Чтоб подавить сопротивление в областях, Кромвель разделил Англию на одиннадцать военных округов, каждый под начальством генерал-майора, которому были подчинены инспекторы над графствами; генерал-майорам принадлежало окончательное решение дел, суды не были изъяты из-под их влияния, они были уполномочены наказывать противников существующего порядка отобранием имения и вообще исполнять все поручения протектора.

Несмотря на эти меры, старый английский дух, упорство в законности, непоколебимая преданность к старым правам и обычаям не могли быть сломлены военным деспотизмом. Как при Карле I, так и теперь явились люди, которые отказались платить подати, взимаемые произвольно, без согласия парламента. Правительство подвергло штрафу двоих таких смельчаков; они пожаловались в суд, и тот повел дело в их пользу; Кромвель велел заключить адвокатов в крепость, а к судьям обратился с бранью: «Вы, такие и такие, не должны вмешиваться в мои дела. Я знаю очень хорошо, что все, что ни делаю, делаю для безопасности республики. Кто вас сделал судьями? У вас нет другого права судить людей, кроме того права, которое я вам дал. Заботьтесь больше о том, что мне выгодно, и не давайте много болтать этим адвокатам».

В сентябре 1656 года созван был новый парламент. Выборы производились под строгим надзором правительства, все подозрительные люди, ревностные республиканцы, приверженцы Стюартов, католики были под разными предлогами лишены права быть избранными, и после выборов около сотни депутатов было вычеркнуто по неблагонадежности. Кромвель надеялся, что этот парламент провозгласит его наконец королем; для этого он дал ход жалобам и выходкам против генерал-майоров, которые в начале 1657 года должны были отказаться от своих должностей. Предложение депутата Пака о восстановлении двух палат парламента и короля, которым должен был быть Кромвель, прошло, хотя с большим трудом, в парламенте; но офицеры, которые большею частью были республиканцы, подали парламенту прошение, в котором вооружились против восстановления королевского достоинства; близкие родственники Кромвеля были против принятия им короны, представляли ему, что если он это сделает, то погубит себя и своих. Кромвель, видя такое сильное сопротивление, объявил парламенту, что он никогда и не думал о короне.

Кромвель не получил королевского титула, но протекторское значение было усилено: протектору присягали как королю, он получил право назначить себе преемника, назначена была ежегодная сумма для содержания его двора; наконец, он получил право назначить членов другой палаты, так назвали восстановленную Верховную палату парламента; но в то же время было постановлено, что протектор не может исключать членов парламента и ставить стражу у парламентского здания, не может между заседаниями парламента издавать законов.

В январе 1658 года созван был новый парламент: в него вошло сто членов, прежде исключенных Кромвелем. Немедленно поднялся вопрос о незаконности новой палаты лордов, о незаконности и прежней палаты депутатов, потому что она была неполна вследствие исключения ста членов, поэтому и все действия ее, усиление власти протектора, были незаконны; большинство членов палаты обнаружило себя против правительства. Едва прошел месяц, как Кромвель насильственным образом закрыл палату. «Да судит Бог между мною и вами!» – сказал Кромвель ее членам при закрытии. В сентябре того же года Кромвель умер, назначивши преемником себе сына своего Ричарда; другой сын его, Генрих, управлял Ирландиею.

Оливер Кромвель достиг власти личными средствами и отношениями своими к войску, которое хотя по своим религиозно-политическим, республиканским убеждениям и воспротивилось восстановлению королевского достоинства в особе Кромвеля, но поддерживало своего знаменитого вождя, искусством которого само поддерживалось при всеобщем к себе нерасположении народа. Новый протектор, Ричард Кромвель, был добрый и честный человек, но без силы характера, без правительственных привычек и способностей; никто не имел ничего против него, но никто не имел побуждений поддерживать его, ибо никому нельзя было за него держаться по причине его слабости; никто не признавал его своим по бесцветности его природы; наконец, к отсутствию личных средств у Ричарда присоединялось и отсутствие материальных средств: у него не было денег.

Нужда в деньгах заставила нового протектора созвать парламент, который и открылся в январе 1659 года. Как при Оливере Кромвеле, так и теперь началась борьба между двумя силами, войском и парламентом, которые никак не могли ужиться вместе: большинство народа и его представители считали войско бесполезною тяжестью для страны. Офицеры и солдаты, не получая от парламента удовлетворения своим требованиям, начали по-прежнему собираться и толковать о распущении парламента. Один из главных вожаков их, Десбара, объявил протектору от имени своих товарищей, что парламент должен быть распущен или им, Ричардом, как гражданскою властью, или мечом. «Выбирайте, – говорил Десбара, – если вы решитесь на первое, то войско позаботится о средствах дать вам приличное содержание; если вы предпочтете последнее, то будете предоставлены своей судьбе, и никто не пожалеет о вашем падении». Испугавшись этой угрозы, Ричард только ускорил свое падение, ибо после распущения парламента вся власть перешла к войску, к военному совету, а так как Ричард не имел никакого значения при войске, то и лишился всякой власти. Но и военный совет не мог долго управлять страною, ибо не было человека, который бы, подобно старому Кромвелю, стал в числе его; надобно было созвать парламент, но как это сделать?

За Ричардом Кромвелем уже никто не признавал никакой власти, а военный совет не имел никакого права созывать парламент; обратились к Ленталю, оратору или президенту Долгого парламента, чтоб он снова созвал членов этого незаконно распущенного парламента, и Долгий парламент снова явился в числе 160 членов. Парламент формально отставил протектора Ричарда Кромвеля, положив ему пенсию в 10 000 фунтов стерлингов; брат Ричарда, Генрих, также должен был отказаться от управления Ирландиею.

Борьба между парламентом и войском не замедлила открыться. Явились занять свои места в парламенте те пресвитерианские члены его, которые были исключены войском в 1648 году; но войско и теперь не пустило их в парламент, в коридорах парламентского здания произошли шум и драка. Оттолкнутые депутаты возвратились в свои округи и поджигали жителей против существующего порядка; подняли головы и роялисты, почуяв усобицу между врагами, почуяв, что нет больше сильной руки, которая бы сдерживала эту усобицу. И оставшиеся в парламенте депутаты не замедлили поссориться с войском; они отвергли требования последнего, объявив, что считают ненужным, тяжким и опасным умножение числа генералов.

Генерал Ламберт явился в Лондон с войском, оцепил здание парламента и не пустил туда ни одного депутата. Войско опять захватило всю власть, провозгласило генерала Флитвуда главнокомандующим всеми войсками с неограниченною властью, Ламберта – генерал-майором Великобританского войска; исполнительную власть поручило комитету безопасности. По-видимому, возобновились времена Кромвеля, но Флитвуд нисколько не был похож на Кромвеля: у него не было ни ясной мысли, ни твердой воли. Способнее всех военных начальников был Монк, стоявший с войском в Шотландии и управлявший этою страною. Монк охотно подчинялся Кромвелю, признавал его превосходство, но не хотел подчиняться какому-нибудь Флитвуду, которого считал ниже себя.

Таким образом, усобица между генералами была необходима. Но чем же она должна была окончиться? Победит ли Монк своих соперников и станет в положение Кромвеля? Но судьба старого Оливера не могла прельстить Монка столько талантов первоклассных, столько трудов и усилий – и цель не была достигнута; постоянно должен был он опираться на фанатическую часть войска и в ней же находил сильное препятствие к осуществлению своих замыслов, Монк ясно видел, что Англия недолго уживется с войском, что она неодолимо стремится к восстановлению старины, и потому решился приобрести важное значение, служа этому стремлению, удовлетворяя общему желанию. Монк двинулся из Шотландии с войском к Лондону для освобождения столицы от военного деспотизма. Титул, принятый Монком, титул «защитника старых законов и свобод земских», возбуждал радостные надежды народа и доставил Монку всюду восторженный прием. Сопротивления не было; в Лондоне царствовала смута: горожане ссорились с солдатами, солдаты – с своими офицерами, власть не имела силы и значения.

В феврале 1660 года Монк вступил в Лондон и объявил, что созывает свободный парламент. При открытии этого парламента Монк держал речь, где говорил, что для Английского государства всего приличнее республиканское, а для Английской Церкви – пресвитерианское устройство; но в то же время дал знать королю Карлу II, чтоб он из Испании переехал в Голландию. Назначенный главнокомандующим всеми войсками в Англии, Шотландии и Ирландии, Монк распорядился таким образом, что роялисты здесь получили наибольшее влияние; полки, отличавшиеся республиканским духом, он разбросал на дальнее друг от друга расстояние, взял под свое начальство лондонскую милицию, которая особенно отличалась враждою к республике; в Верхнюю палату допущены были все старые лорды. Когда все было готово, король Карл прислал письма, адресованные к обеим палатам парламента, к войску, флоту и городовому совету; в письмах обещалось забвение прошедших неприятностей и полное восстановление старых прав и вольностей. Обе палаты издали объявление, что по старым фундаментальным законам Англии правление принадлежит королю и парламенту, потом прислали Карлу приглашение приехать в Англию и принять корону, принадлежащую ему по праву рождения.

В мае 1660 года Карл II высадился на берега Англии и был принят с восторгом. Восторг усиливался еще тем, что характер нового короля на первых порах как нельзя больше приходился по той реакции, которая теперь происходила в Англии. Военный деспотизм и господство мрачной фанатической секты сильно прискучили большинству, которое хотело вздохнуть на свободе, хотело из Англии сделать снова веселую Англию, как ее прежде называли; а Карл II был именно человек веселый, обходительный, производящий на первый раз самое приятное впечатление, душа общества, неутомимый в остроумном разговоре, искусный рассказчик анекдотов. Но после внимательного наблюдения оказывалось, что под блестящею оболочкою скрывалась пустота, отсутствие всяких убеждений и совершенная неспособность ко всякому серьезному делу.

В жилах Карла II текла шотландская кровь с примесью французской (по матери); как все Стюарты, он был чужд Англии, не понимал ее; воспоминания молодости не могли внушить ему привязанности к этой стране, а лучшие годы жизни были проведены им в изгнании, в чужих странах, в праздном ожидании благоприятных событий. Возвратясь в Англию, Карл II спешил пользоваться средствами своего положения для того только, чтоб жить весело, не заботясь о завтрашнем дне, об общественном мнении, о требованиях нравственности, причем неимение детей еще более усиливало в нем эгоистические стремления, нерадение о будущем. Ученик материалиста Гоббеса[62], Карл II был равнодушен к религии вообще, но отдавал преимущество католицизму; как пошли впрок уроки наставника, видно было из отзывов Карла II, что он не верит ни в целомудрие женщин, ни в добродетель мужчин и не ожидает ни от одного человека истинной верности или приверженности. С таким взглядом на людей мог ли Карл считать себя чем-нибудь обязанным в отношении к людям? Мог ли иметь побуждения заслуживать их уважение?

В двух первых парламентах, созванных Карлом II, он не встретил сопротивления, благодаря особенно искусству канцлера Гайда, графа Кларендона, автора важного сочинения об английской революции («История бунта», как он его озаглавил). Но с течением времени основной характер короля и его стремления все более и более уяснялись и стали возбуждать сильное неудовольствие. Нуждаясь постоянно в деньгах, расточаемых на постыдные удовольствия, Карл II не постыдился брать пенсию от французского короля Людовика XIV; из Франции же получались деньги на подкуп английских избирателей и членов парламента. Тесная связь короля с Франциею, где Людовик XIV обнаруживал стремления, совершенно противоположные порядку вещей, господствовавшему в Англии, должна была возбуждать здесь опасения. Дело дошло до того, что Карл II продал Людовику XIV два города – Дюнкирхен и Мардик, принадлежавшие со времен Кромвеля Англии. Вследствие столкновения между двумя торговыми державами, стремившимися к господству на море, началась в 1665 году война у Англии с Голландиею; сначала война шла счастливо для Англии, но в 1667 году голландские адмиралы Рюйтер и Корнелий де Витт вошли с флотом в Темзу, истребили магазины и верфи, сожгли три линейных корабля первого класса.

Эти потери и позор усиливали нерасположение к королю, который деньги, назначенные парламентом на войну, употребил на свои удовольствия, и страна осталась беззащитною. Страшный пожар опустошил значительную часть Лондона, моровая язва истребляла тысячами его жителей – все эти бедствия вместе ожесточали народ. Преданный одним удовольствиям, король, разумеется, любил окружать себя людьми, одинаково с ним смотревшими на цель жизни; между близкими к Карлу людьми был только один честный и серьезный человек, канцлер граф Кларендон, разделявший с ним изгнание и верно служивший отцу его. Честный и деловой старик был нестерпим королю и его любимцам, тем более что был горд и властолюбив, опираясь на родственные связи с королевским домом: дочь его была замужем за наследником престола, герцогом Йоркским. В 1667 году враги Кларендона обвинили его пред парламентом в государственной измене. Нижняя палата была против Кларендона, Верхняя вступилась за него; чтоб положить конец борьбе палат, король дал повеление канцлеру отправиться на континент, и старик, которому Карл был так много обязан, умер в изгнании.

По удалении Кларендона образовалось министерство из людей, менее всего заботившихся об интересах Англии; эти люди были: Клиффорд, Ашлей, Бекингем, Арлингтон и Лаудердал; по начальным буквам их фамилий министерство их получило название Кабаль-министерства. Вместо сближения с Голландией, необходимого для противодействия Франции, стремившейся к господству в Европе, Бекингем употребил все усилия, чтобы раздражить Карла II против Голландии. В 1669 году наследник престола, брат короля, герцог Йоркский, явно перешел в католицизм. Карл II все более и более сближался с французским правительством, от которого брал деньги, обещаясь перейти в католицизм и уничтожить парламентскую форму правления в Англии. Карлу хотелось и того, и другого; но это было бессильное желание, ибо ни Карл, ни министры его не имели ни нравственных, ни материальных средств, чтоб сделать что-нибудь для осуществления своих мечт. Они не могли воспрепятствовать парламенту принимать оборонительные меры в виду грозящей опасности, не могли воспрепятствовать парламенту издать в 1670 году билль против неконформистов (не принадлежащих к Англиканской Церкви): закон налагал денежный штраф на людей, присутствующих при богослужении не англиканском, и на духовенство, отправляющее такое богослужение. Король вздумал было объявить, что имеет право освобождать диссидентов и преимущественно католиков от штрафа или уменьшать его, но после сильной бури, поднятой по этому случаю в парламенте, должен был отказаться от своих притязаний.

Парламент продолжал принимать меры против католиков; издан был закон, известный под именем Тest-act, по которому для занятия военной или гражданской должности необходимо было присягнуть в послушании королю как главе Церкви и приобщиться Святых Таин по учению и обычаю Англиканской Церкви. Вследствие этого закона герцог Йоркский должен был сложить все свои должности (он был, между прочим, генерал-адмиралом), и католик Клиффорд – выйти из министерства, которое окончательно распалось в 1674 году; самый даровитый из его членов, граф Шефтсбюри (Ашлей), перешел к оппозиции.

В 1678 году, когда общественное мнение все более и более настраивалось против католических стремлений короля, разнесся слух о страшном папистском заговоре. Тит Оат, выгнанный из иезуитской коллегии, донес о заговоре, в котором будто бы участвовал и герцог Йоркский. Теперь донос считают ложным, но современники верили ему, и парламент поднял гонение на католиков: 2000 человек, между ними лорды, были заключены в темницы, еще большее число было выгнано из Лондона, многие католические священники казнены смертью; Тест-акт получил строжайшее приложение, и все католики потеряли право быть членами парламента. Король распустил парламент, но эта мера оказалась для него бесполезною: новый парламент (1679) явился с тем же антикатолическим направлением, и король принужден был выслать брата, герцога Йоркского, за границу и составить министерство соответственно господствующему направлению в парламенте; самыми видными членами нового министерства были Темпль и Шефтсбюри, прославившие себя изданием знаменитого Habeas Corpus Act. По этому акту никто не мог быть схвачен без письменного объявления причины ареста, арестованный должен в известный срок (три дня) быть поставлен перед судом и не может быть нигде заключен, кроме своего графства.

Министерство и парламент продолжали гнать католиков и настаивали на отрешении герцога Йоркского от престолонаследия. Этот вопрос о престолонаследии заставил многих задуматься; опасно было иметь королем католика, ждать возобновления времен Марии Тюдор, видеть торжество ненавистного папизма, но еще опаснее казалось для многих порвать законный порядок престолонаследия, ступить на страшный революционный путь, дать повод к злой усобице; как ни были недовольны поведением Карла II, как ни боялись герцога Йоркского, но больше всего боялись возвращения смуты. Этот страх пред революциею при порвании законного порядка престолонаследия заставил многих не одобрять поведения парламента и министерства; образовались два направления, две партии: одна из страха пред революциею хотела укрепить монархическую власть, провозглашая начало безусловного повиновения ей, как происходящей от Бога; другая смотрела на государственное устройство как на взаимный договор между королем и народом, и если король нарушит договор, то народ имел право сопротивления. Первая партия получила название тори, вторая – виги. Противоположные взгляды, разделяющие эти две партии, обозначились в Англии при Стюартах, в революционное время. Английская конституция образовалась в средние века путем факта; первый король из шотландской династии, Иаков I Стюарт, выставил теорию королевской власти; по этой теории права английского народа были дарами верховной власти. Ответом на теорию Иакова I была революция, во время которой народу было внушено, что он имеет право не только восстать против короля, но судить и казнить его.

Казнь Карла I произвела сильное и скорбное впечатление на континенте; знаменитый филолог Салмазий, профессор Лейденского университета, написал сочинение «Защита короля Карла I», где обвинял английский народ в несправедливом и преступном убийстве короля. Ему отвечал английский поэт Мильтон, автор Потерянного рая. Учение Мильтона о происхождении власти состояло в следующем: «Люди по природе свободные существа, сотворены по образу и подобию Божию, и Бог дал им власть над всякою тварию. Когда люди размножились и стали притеснять друг друга, то почувствовалась нужда в общественной жизни, в городах. Увидали необходимость установить власть и дать ей силу охранять мир и право и наказывать их нарушителей. Установили власть, чтоб иметь людей, уполномоченных судить и рядить по правде, а не для того, чтоб иметь над собою господ и хозяев. Для избежания произвола изданы были законы, ограничивающие людей, которым вверена была власть. Народ, от которого первоначально исходит всякая власть, имеющая целью служить его благосостоянию, народ имеет право избирать королей и низвергать их».

Еще задолго до Мильтона иезуит Беллармин высказал положение: «Власть первоначально находится в руках народа, который передает ее одному лицу или многим, и, если найдется справедливая причина, может народ монархию превратить в аристократию или демократию». Учение Беллармина не могло обратить на себя такого внимания, как учение Мильтона, явившееся в защиту событий английской революции.

Но если революция и республика нашли защитника в республиканце Мильтоне, то королевская власть нашла себе защитника в англичанине же, роялисте Гоббесе, который издал два важных политических сочинения: 1) о Гражданине; 2) Левиафан. Гоббес рассматривает государство как искусственное произведение. По его мнению, натуральное состояние человека до государства была война, вследствие эгоистических стремлений каждого. То, что каждый считает для себя полезным, то и делается для него мерилом права, и так как в это время каждый есть судья в собственном деле, то люди беспрестанно ссорятся друг с другом и прибегают к оружию для решения споров, и так война всех против всех есть естественное состояние человечества. Чтоб выйти из такого невыносимого положения, люди стараются обезопасить и усилить себя взаимным союзом. Страх пред бедствиями натурального состояния есть настоящая причина происхождения государства, и цель государства, в противоположность натуральному состоянию войны всех против всех, есть мир. Но для поддержания мира необходимо, чтоб единичные воли слились в единую общую волю, а это возможно только тогда, когда каждый подчиняет свою волю воле одного человека или одного собрания: так происходит искусственное лицо, которое мы называем государством. Верховная власть, по Гоббесу, необходимо должна быть неограниченная. Верховный властитель один сохраняет первоначальное право над всем, право, от которого отказались другие. Если верховная власть будет ограничена, то государственное единство рушится, и в столкновении необузданных сил возобновится прежнее состояние войны всех против всех. Кто хочет ограничивать верховную власть, тот должен сам иметь высшую власть. Верховный властитель не может быть уподоблен главе в государственном теле, но душе в теле. Так в политической литературе Англии вследствие революции образовались две противоположные теории, которые легли в основание воззрений двух знаменитых политических партий.

Виги (Шефтсбюри с товарищами), настаивая на удалении от престола герцога Йоркского, выставляли кандидатом на престол герцога Монмута, побочного сына короля Карла II, но это революционное стремление вигов вызвало противодействие со стороны людей, боявшихся более всего революции; опираясь на это противодействие, Карл II получил возможность бороться с вигами, с парламентом, находившимся под их влиянием. В половине 1679 года он распустил парламент. Шефтсбюри и Темпль вышли из министерства; король образовал другое министерство (Галифакс, Сандерланд, Гайд, Годольфин), которое содействовало к постепенному повороту общественного мнения. Герцог Йоркский возвратился из-за границы, хотя и отправлен был в Шотландию. Монмут, наоборот, должен был удалиться на твердую землю. Парламент, созванный в октябре 1679 года, был опять отсрочен на целый год; герцог Монмут по вызову Шефтсбюри явился опять в Англии, и вся страна пришла в сильное движение; к королю посылались просьбы и адреса с жалобами на отсрочку парламента; казалось, приближается новая революция. Но тут-то и обнаружился страх пред революциею: король стал получать просьбы другого рода, его стали просить, чтоб он держался при своем праве отсрочивать парламент; высказывались против Шефтсбюри и Монмута, благодарили за возвращение герцога Йоркского. Но эта консервативная партия не имела большинства в парламенте, собравшемся в октябре 1680 года; здесь большинство было опять за билль об удалении герцога Йоркского от наследства престола; билль прошел в палате общин, но был остановлен в палате лордов.

После этого палата общин действовала так, что все более и более стращала возобновлением революции и этим усиливала консервативную партию; палата общин требовала удаления некоторых членов королевского тайного совета, и когда разнесся слух об отсрочке парламента, то объявила, что люди, советующие королю эту отсрочку, суть изменники королю, религии и отечеству, работающие в интересах Франции и получающие за это от нее жалованье. Парламент был распущен в начале 1681 года, и новый должен был собраться не в Лондоне, а в Оксфорде. Между тем король, желая обеспечить себя насчет денег, чтоб не зависеть от парламента, заключил тайный договор с французским королем Людовиком XIV: последний обещал прислать Карлу II два миллиона ливров в 1681 году и по полмиллиона – на два следующие года; Карл II за это обязался не заступаться за Испанию. В Оксфорде король предложил парламенту следующую сделку: по его смерти герцог Йоркский будет королем только по имени и не будет жить в Англии; его именем будет управлять старшая дочь его Мария, жена штатгальтера голландского, Вильгельма III Оранского, а после нее – сестра ее Анна; но парламент не согласился, продолжая настаивать на безусловном исключении герцога Йоркского из престолонаследия, и был распущен.

А между тем консервативная партия усиливалась все более и более и поддерживала короля, который счел возможным возвратить брата в Англию (май 1682 года). Это возвращение заставило противную партию составить заговор, главою которого был Шефтсбюри, а главными участниками – Эссекс, Грей, Россель, граф Лейчестер и брат его Сидней – люди, напитанные понятиями древности, мечтавшие о римской свободе. Целью заговора было возбуждение всеобщего восстания в Англии и Шотландии, но заговор был открыт, Шефтсбюри спасся бегством в Голландию, где скоро умер, Россель и Сидней были схвачены и казнены (1683). Основные положения обеих партий, вигов и тори, высказались в этом деле: лорд Россель на суде защищал учение, что подданные не обязаны повиновением государю, который нарушил свои обязанности в отношении к ним, но в день казни Росселя оксфордские богословы издали эдикт о страдательном повиновении подданных государю; они высказали в этом эдикте, что противно христианскому богословию утверждать, что светская власть основывается не на божественном праве государя, а на каком-то договоре между народом и правителем, на каком-то договоре, по которому государь теряет свое право, если управляет не так, как следует. На этот раз в Англии большинство было за оксфордское положение.

Тори торжествовали. Герцог Йоркский получил свою прежнюю должность великого адмирала и место в тайном совете. Под предлогом веротерпимости король явно покровительствовал католикам, парламент не созывался. Среди полного спокойствия умер Карл II в феврале 1685 года; среди полного спокойствия вступил на престол герцог Йоркский под именем Иакова II; католик стал главою Английской Церкви!

Спокойствие было условлено тем, что многие либералы, видя торжество противной стороны в последнее время Карла II, удалились из Англии и наполняли города нидерландские. По смерти Карла II они решились высадиться в Англии и произвести здесь восстание против короля-паписта; вождем их был герцог Монмут. Недовольные шотландцы также поднимались под начальством герцога Аргиля[63]. Но эмигранты, как обыкновенно бывает с ними, имели дурное понятие о положении дел в Англии и в пламенном желании возвратиться поскорее в отечество преувеличивали свои средства, число своих соумышленников на острове. В Англии предпочитали короля-паписта революции, тем более что Иаков еще не успел показать себя, и когда в мае 1685 года созван был парламент, то он наполнился роялистами, которые дали королю денег больше, чем тот требовал, и когда пришло известие, что Монмут высадился на берега Англии, то парламент дал королю 400 000 фунтов на ведение войны против мятежников, объявил Монмута государственным изменником и назначил цену за его голову.

11 июня высадился Монмут в Англию; 6 июля был наголову разбит и взят в плен королевскими войсками, бывшими под начальством Чорчиля[64] (впоследствии знаменитого герцога Марльборо); та же участь еще в июне постигла и Аргиля в Шотландии. Тщетно Монмут унижался пред дядею, на коленях со слезами умолял о прощении: его казнили. Иаков поступил как истый шотландский король, не знавший пощады врагам в кровавой усобице; он поручил преследование врагов своих верховному судье Джефрею, который приговорил к смерти более 300 человек и более 650 человек – к ссылке в Вест-Индию, где их продавали в рабство; другие были приговорены к телесному наказанию.

Истребляя и ссылая приверженцев Монмута, король этим самым уменьшал число ярых противников католицизма, которому начал прокладывать дорогу к господству. Первым очень искусным шагом к тому было стремление провозгласить терпимость всех вероисповеданий, ибо как скоро все исповедания получат одинакую свободу, то должен будет получить такую же свободу и католицизм, которому при свободе легко будет приобрести средства и к господству. При таком стремлении Иакова найти себе поддержку в протестантских исповеданиях, даже самых крайних, чтоб сломить исключительное господство Англиканской Церкви, королевскою милостью пользовался и Вильям Пенн, глава секты квакеров, который населил ими в Северной Америке провинцию, получившую по его имени название Пенсильвания.

Но самым важным средством для короля достигнуть своей цели было иметь преданное ему постоянное войско. У Карла II было 6000 войска, Иаков увеличил его до 20 000, но для содержания войска нужны были деньги, а за деньгами надобно было обратиться к парламенту. Король созвал парламент в 1685 году и объявил ему, что нуждается в деньгах для войска и что в это войско назначил он офицеров-католиков. Иаков рассчитывал на преданность парламента и обманулся: стоило только указать на постоянное войско и на офицеров-католиков, и в парламенте образовалась оппозиционная партия. Протестанты начали покидать королевскую службу. Иаков не обращал внимания на эти опасные признаки и действовал все открытее в пользу католицизма: с особенным уважением обращался с папским нунцием и велел своему посланнику, назначенному к римскому двору, с торжеством въехать в Рим.

Парламент дал только половину требуемой суммы на содержание постоянного войска и протестовал против назначения католиков-офицеров. Иаков, по примеру предшественников, отсрочил парламент и начал распоряжаться как глава Церкви, стал сдавать приходы и епископства Англиканской Церкви католикам. Лондонский епископ отрешен был от должности, католики назначены членами тайного королевского совета; иезуиты, францисканцы и монахи других орденов, которым законом воспрещен был доступ в королевство, явились повсюду и начали строить церкви и монастыри даже в самом Лондоне; в Ирландии отставляли протестантских офицеров и формировали католическое войско, которое хотели употребить в Англии. Все это Иаков делал, опираясь на право монарха разрешать и такие вещи, которые запрещены законом (диспензационное право).

Видя, что нет никаких средств вытребовать у парламента уничтожение Тест-акта, король в 1687 году издал объявление о снисхождении, по которому уничтожались постановления, направленные против людей, не соблюдавших английские церковные законы (нонконформисты); потом позволено было католикам и протестантам – неангликанским – отправлять общественное богослужение. Министерство Иакова состояло уже из католиков; главным руководителем короля был иезуит, патер Петре. Англичане, не хотевшие терпеть такого порядка вещей, бежали из отечества в Нидерланды к Вильгельму Оранскому, который уже давно имел тайные сношения с недовольными в Англии, главным посредником между этими недовольными и Вильгельмом был епископ Барнет.

У Иакова были только две дочери: Мария, замужем за Вильгельмом Оранским, и Анна – за принцем Георгом Датским; обе принцессы упрочивали протестантское наследство для Англии. Но в июне 1688 года у Иакова родился сын, которого отец, разумеется, должен был воспитать в католицизме. Это заставило приверженцев протестантизма действовать скорее и решительнее, причем пошли слухи, что новорожденный принц подставной. В ноябре 1688 года Вильгельм высадился на берега Англии. Иаков выехал из Лондона, чтоб принять начальство над своим войском, которое превосходило числом неприятельское, но со всех сторон начал он получать известия, что офицеры и генералы его переходят к Вильгельму. Когда испуганный король возвратился в Лондон, то и вторая дочь его, Анна, с мужем, принцем Георгом Датским, отправилась к Вильгельму Оранскому. Иаков видел, что он покинут всеми, тогда как Вильгельм медленно близился к Лондону. В таких обстоятельствах король видел единственное средство спасения в бегстве и в декабре выехал из Лондона, потом возвратился опять, но снова, убедившись, что все потеряно, отправился во Францию, где и провел остальное время жизни.

В январе 1689 года собрался парламент (называвшийся конвентом, потому что парламент мог созывать только король). Престол объявлен был праздным на том основании, что Иаков оставил его добровольно. Но кто же должен быть королем? Одни утверждали, что королевой имеет право быть только Мария, дочь Иакова, жена Вильгельма; другие хотели передать правление вместе Марии и Вильгельму. Последний не очень нравился англичанам: он был похож на своего знаменитого предка, Вильгельма Молчаливого; при светлом уме и твердой воле он был холоден, необщителен, не внушал сочувствия; притом он был иностранец, явно тянул более к Голландии, чем к Англии; боялись, что он как штатгальтер голландский будет предпочитать голландские интересы английским, будет по своим континентальным отношениям и видам вовлекать Англию в чуждые для нее и бесцельные предприятия. Вильгельм покончил споры, объявив, что если его не провозгласят королем, то он сейчас же возвратится в Голландию и предоставит Англию себе самой. Эта угроза подействовала.

Вильгельм был провозглашен королем, но при этом было постановлено, что «король не имеет власти останавливать действие законов или освобождать кого-нибудь от обязанности исполнять их. Всякое право исходит из народа. Король не может без парламента взимать какие-нибудь деньги, не может в мирное время держать войско. Суды присяжных не должны состоять из людей, не имеющих качеств, требуемых законом. Парламентские выборы и речи, произносимые в парламенте, не должны подвергаться никакому стеснению». Шотландия последовала примеру Англии, но Ирландию Вильгельм должен был силою заставить отказаться от Стюартов.

Ришелье придавил беспокойных вельмож, разнуздавшихся в малолетство Людовика XIII, отнял силу и у протестантов, которые также служили орудием для честолюбия вельмож. Сильный духом министр действовал за слабого короля в интересах королевской власти, поддержал и укрепил ее. Ришелье держал в руках и парижский парламент, стоявший во главе могущественного чиновничества и которому, по старому обычаю, предлагались все законы и распоряжения для занесения их в реестр. Парламент присвоил себе право отказываться вносить в реестр законы, которые почему-нибудь казались ему неудобными. Только тогда, когда король сам являлся в заседание парламента и приказывал внести закон в реестр, парламент не смел ослушиваться. Ришелье учреждением чрезвычайных судов сузил круг парламентской деятельности; учреждением интендантов (областных управителей), зависевших от министров, сосредоточил власть в руках королевских, ослабив областную самостоятельность. Ришелье обратил внимание и на литературное движение, которого не хотел оставить без руководства: он основал из 40 членов Французскую академию, которой обязанность состояла в наблюдении за чистотою вкуса и языка. Наконец, при нем основана была еженедельная газета (Gazette de France). Вместе с тем Ришелье придал блеск своему правлению внешнею деятельностью: своею искусною политикою он нанес страшный удар Габсбургскому дому во времена Тридцатилетней войны, довершил раздробление, следовательно, слабость Германии, дал возможность Франции подчинить эту страну своему влиянию, поднял французское влияние и в Италии.

Таким образом, благодаря Ришелье Франция достигла заветной цели своих стремлений, стала первенствующею державою в Европе; со всех сторон она была окружена слабыми соседями. Испания все более и более предавалась тяжелому сну; раздробленная Италия и Германия не имели сил противиться французскому влиянию; Голландия имела слишком ничтожные сухопутные средства; Австрия была слаба своим пестрым составом и не могла скоро оправиться после Тридцатилетней войны; Англия вступала в долгий период внутренних смут. Во внешней деятельности своей Ришелье имел сначала главного сотрудника в ловком монахе, патере Иосифе, а потом – в итальянце Мазарини.

В конце 1642 года умер знаменитый кардинал – предмет удивления, страха и ненависти для короля и народа. В мае 1643 года умер и король Людовик XIII, человек без больших пороков и без добродетелей, совершенно заслоненный для современников и потомства колоссальною фигурою Ришелье. Сын покойного короля, Людовик XIV, был малолетен, и Франции опять приходилось испытать регентство с неизбежными смутами. Правительницею была провозглашена мать малолетнего короля, Анна Австрийская, сестра испанского короля Филиппа IV.

На сорок втором году Анна была еще хороша собою; к приятной наружности присоединялось чрезвычайно приличное и привлекательное обращение; сочувствие к королеве усиливалось еще печальною судьбою ее при жизни не любимого ею и не любившего ее мужа. Анна была женщина религиозная, страстная, стойкая в своих привязанностях, не разбиравшая иногда средств для достижения цели по отсутствию хорошей нравственной школы при католических дворах, властолюбивая и вместе с тем ленивая, следовательно, нуждавшаяся в человеке, на которого могла бы сложить бремя власти. Ловкий Мазарини овладел привязанностью Анны, и эта привязанность не остывала с летами, но усиливалась. Таким образом для Мазарини очищено было место Ришелье. Новый правитель Франции [обладал] большими дипломатическими способностями, во внешней политике взгляд его отличался большою ясностью, он не был мастером во внутренней и не умел загладить недостатка своего иностранного происхождения глубоким изучением Франции; он был ловок, хитер, увертлив, способен, если выгонят в одни ворота, проложить себе дорогу в другие, но не имел нисколько всесокрушающей силы своего предшественника, а если в конце остался победителем, то не сломил препятствий, а обежал их, пользуясь слабостью врагов, которые не имели ясно осознанной цели для борьбы.

Когда отнялась сильная рука Ришелье, то сжатое при нем снова пришло в движение. Вельможи опять выступили с своими претензиями, но в чем состояли эти претензии? В том, чтоб играть видную, блестящую роль, красоваться, пользоваться настоящим днем, не думая о завтрашнем, руководясь личною враждою, личными привязанностями, не имея никаких общих целей и планов для основного изменения своего положения, для определения своих отношений к королевской власти; поднимался парламент, поднялось парижское народонаселение; в этом движении слышались отрывочно какие-то новые слова, новые желания и требования, но все это высказывалось бессознательно, бессвязно; представления из мира древнего, классического смешивались с представлениями, взятыми из событий, происходивших в соседней Англии; своего, выросшего на своей почве и потому крепкого, ничего не было, и из всего этого вышла одна суматоха, вышла детская игра, так называемая Фронда, которым словом и характеризуется смутное время в малолетство Людовика XIV.

Мазарини не чувствовал в себе способности держать всех в руках, подобно Ришелье, и потому кроме королевы искал подпоры в членах королевского дома, или в принцах крови, как называли их во Франции. Первым принцем крови был родной дядя короля, Гастон Орлеанский, человек ничтожный, заслуживший презрение поступками своими при Ришелье, но по своему положению могший быть опасным для правительства орудием в чужих руках. Гастона купили обещаниями провинции в управление. Еще легче было купить второго принца – Конде, у которого корыстолюбие было господствующею страстью. Но у Конде был сын, Людовик Бурбон, герцог Анжуйский, молодой человек, с которым правительство должно было больше всего считаться по его блестящим военным дарованиям.

Положение правительства было опасно: у него не было Ришелье, тогда как недовольное вельможество и парламент могли собраться около герцога Ангьенского, героя, какого Ришелье не имел никогда против себя; можно было опасаться, что сын Конде начнет играть роль Гизов, но разница состояла в том, что способности герцога Ангьенского были односторонни: на войне это был первоклассный полководец, во всем другом – посредственность. Так как у французов в это время продолжалась война с испанцами, то умирающий Людовик XIII поручил начальство над Фландрскою армиею герцогу Ангьенскому, который, как мы видели, начал свое военное поприще блистательною победою при Рокруа (май 1643 года); победителю было только 22 года.

За принцами крови стояла толпа вельмож, которые подняли головы после Ришелье и с которыми также надобно было считаться правительству. Мазарини, не имея силы сокрушать, естественно, был склонен подкупать, и возвратилось время правления Марии Медичи: все стали просить, и никому не было отказа; когда в казне не осталось денег, начали раздавать привилегии, монополии; одной даме дали право собирать пошлины с обеден, служившихся в Париже. Сначала все были довольны, только и слышалось при дворе: «Королева так добра!» Но когда просить и получать стало уже труднее и когда в то же время заметили, что дают не по одной доброте, а по болезни и слабости, то начали презрительно обращаться с человеком боязливым и слабым – с Мазарини; начали показывать итальянцу, что он лишний во дворце, должен уступить место и влияние другим, познатнее его, и когда увидели, что королева упрямится, хочет непременно удержать при себе Мазарини, то и она перестала быть «такою доброю».

Самый видный между вельможами был герцог Бофор, побочный внук Генриха IV, красивый, но дерзкий и пустой человек. Скоро он нашел случай достойно выступить на поприще. Две дамы, соперницы по красоте, перессорились между собою; королева взяла сторону обиженной и удалила обидчицу в деревню. Бофор, который волочился за обидчицею, пришел в ярость и составил заговор убить кардинала Мазарини; шпионы известили первого министра об опасности; Бофор был заключен в крепость, родные и друзья его должны были оставить Францию.

Казалось, дело кончилось благополучно. Правительство действовало решительно, показало свою силу. Но опасность более страшная начала грозить ему с другой стороны: то было финансовое расстройство. Благодаря войнам и внутренней широкой деятельности Ришелье финансы и при нем находились далеко не в удовлетворительном положении. Доходы отдавались на откуп за несколько лет вперед, а Анна Австрийская при вступлении своем в управление в 1643 году нашла, что доходы издержаны за три года вперед. Расточительность правительницы увеличила расходы: в 1632 году они простирались до 99 миллионов, в 1643 году зашли за 124 миллиона, а между тем войску платили хуже, чем при Ришелье. Из 124 миллионов 68 шли мимо контроля, потому что помещались в секретные расходы. Виновником зла считали Мазарини: он был покровителем генерал-контролера Эмери, пользовавшегося очень незавидною репутациею. Крестьяне, обремененные налогами, начали волноваться. Заводчиков мятежа хватали и вешали, но это не избавляло правительство от финансовых затруднений. Оно увеличило пошлины на вино, учредило и продало 200 новых должностей, заняло 12 миллионов за 25 процентов, наконец, выкопало старинное предписание, запрещавшее строить дома в парижских предместиях: владельцы уже построенных домов должны были или сносить их, или отплачиваться деньгами. Домовладельцы обратились к парламенту, и парламент заступился за них. Правительство завело переговоры с парламентом и уступило: взяло один миллион вместо ожидаемых семи или восьми. Но, уступивши парламенту и парижанам, правительство усилило подати с сельского народонаселения.

Тягость народная, с одной стороны, стала причиною неудовольствия людей честных, а с другой – люди и целые корпорации, желавшие выдаться вперед, в тягости народной нашли лучший предлог для сопротивления правительству. В 1647 году подати достигли небывалой цифры. В начале 1648 года в Париже по ночам слышались выстрелы: горожане, раздраженные новым налогом, пробовали ружья; чиновники, которым не выплачивалось жалованье, обратились к парламенту, который заступился за них и постановил, чтоб все судебные и финансовые палаты соединились для защиты общего дела. Государственный совет кассировал это постановление, и членам парламента велено было явиться во дворец. Они пошли туда пешком, по дороге громадная толпа окружала их, и тысячи голосов умоляли их соединить свое дело с делом бедного, так страшно угнетенного народа. Угрозы, которыми королева встретила членов парламента, не произвели на них никакого действия: члены соединенных палат продолжали совещаться вместе и говорить зажигательные речи, в которых слышалось что-то «древнеримское», по свидетельству современников.

Двор испугался и посредством герцога Орлеанского вошел в сношения с парламентом, но это усилило только его смелость; раздались крики: «Дело идет не об нашем интересе, но об интересе общем: надобно хлопотать об облегчении народа, надобно уничтожить беспорядки в государстве!» Все злоупотребления были перебраны, ни дела, ни лица не были пощажены, толковали о средствах начать наступательное движение против министерских злоупотреблений и восстановить значение высшей магистратуры.

Королева была склонна к энергическим мерам против этих «канальев», как она называла членов парламента и других палат, не могла выносить мысли, чтоб эти люди ограничивали королевскую власть; но Мазарини боялся сил соединенной магистратуры. Само правительство посредством продажи мест и наследственности их создало это опасное для себя войско, сделавши судебные должности и управление финансами собственностью известного числа фамилий: теперь в целой Франции число этих фамилий простиралось до 50 000, которые имели самое важное значение в городах, заправляли остальным их народонаселением. Ришелье чувствовал опасность и хотел умерить одну силу другою, поднявши в городах класс торговых и промышленных людей против наследственного чиновничества, но среди войн ему не достало досуга привести в исполнение свои планы, и теперь его преемник должен был иметь дело с опасным сословием, которое поддерживалось множеством недовольных, ждавших зачина движения, чтоб броситься в него с «французским бешенством» – furia francese.

Двор уступил по настоянию Мазарини, согласился уменьшить налоги, отозвать королевских интендантов из провинций, управление финансами было взято у Эмери; но, как обыкновенно бывает в подобных случаях, уступки с одной стороны вели к усилению требований с другой, тем более что сторона победившая, естественно, должна была желать обеспечения для достигнутых ею результатов, должна была желать, чтоб то, против чего она восстала, не повторялось более, а этого обеспечения не было. Пылкая королева, с большою горечью в сердце согласившаяся на уступки, теперь, видя, что уступки не помогают, упрекала Мазарини в трусости и требовала решительных мер против бунтовщиков. Положено было арестовать несколько советников парламента, и в том числе старика Брусселя, пользовавшегося особенною популярностью в Париже. В городе вспыхнуло сильное волнение, когда узнали, что «защитник народа» схвачен правительством.

В это время выступает на сцену человек, который давно уже ждал случая начать тревожную деятельность главы партии в смутах народных, деятельность, вполне соответствующую его характеру: то был Павел Гонди[65], викарий парижского архиепископа, известный в истории под именем кардинала Реца, оставивший знаменитые во французской литературе записки о своем времени и о своей деятельности. Когда народное восстание за Брусселя становилось все сильнее и сильнее, Гонди является к королеве и начертывает страшную картину возмущения. Анна, заподозрив викария в умышленном преувеличении, рассердилась. «Вам бы хотелось, чтоб я возвратила свободу Брусселю, – закричала она с угрожающим жестом, – да я скорее задушу его собственными руками, и всех тех, кто!!!» Мазарини поспешил остановить ее и успокоить, министр упросил Гонди пойти к народу и обещать освобождение Брусселя, если только положить оружие. С большим трудом викарию удалось исполнить это поручение. Когда он возвратился во дворец и объявил, что Париж покорен в надежде на исполнение обещания, то королева отвечала ему с насмешкою: «Ступайте, отдохните после такой работы!» У ней было другое на уме, а не освобождение Брусселя.

На другой день на рассвете войска правительства расположились около Пале-Рояля, где жил тогда король с матерью. Но это не испугало, а только раздразнило народ: в минуты улицы наполнились вооруженными толпами, в минуты по ним протянулись цепи и поднялись баррикады. Королева уступила. Бруссель возвратился и с неслыханным торжеством вступил в парламент, сам удивляясь, за что ему такая честь. Баррикады и вооруженные толпы исчезли.

Бруссель был знаменит в народе как ненавистник налогов, а налоги не уменьшались; [началось] новое волнение, теперь уже против парламента: зачем медлит облегчением народа. Парламент уступил мятежу, королева должна была уступить представлениям парламента; со слезами на глазах она подписала декрет, который называла «умерщвлением королевской власти». Налоги были значительно сбавлены, на четыре года король отказался от права налагать новые подати, учреждать новые должности; определено, что впредь каждый может быть наказан только по законным формам, и ни один чиновник не может быть потревожен в отправлении своих обязанностей королевским предписанием (lettre de cahet) или иначе.

Одержали победу, вытребовали уступки. Но надолго ли? Не воспользуется ли двор первым случаем, чтоб «возвратить умерщвленную королевскую власть»? Оскорбили двор, ждали мщения и тревожились. При дворе всем заправляет итальянец Мазарини, человек, на которого ни в чем нельзя положиться, человек, который «не уважает никакой добродетели и не ненавидит никакого порока». Значение Мазарини упало совершенно, потому что он оказался слаб, уступчив, на него сыпались насмешки, на нем безнаказанно вымещали все, что имели против власти. Сам по себе Мазарини подняться не мог, он должен был искать силу, на которую можно было бы опереться; эту силу представлял молодой герой, герцог Ангьенский, принявший теперь по смерти отца титул принца Конде. Конде надавали богатых владений, и он обещал поддержать двор.

В начале 1649 года королева со всем двором внезапно выехала из Парижа в С.-Жермен, и скоро в Париже узнали, что около него собирается войско, которое прервет все сообщения столицы, если парижане не подчинятся вполне королевской власти. Страшное ожесточение овладело Парижем при этом известии, и парламент объявил кардинала Мазарини ведомым заводчиком смуты, врагом короля и государства и предписал ему немедленно оставить двор и Францию. Город стал приготовляться к защите, начали собирать деньги и жалованье ратным людям. Ратные люди явились, как скоро было жалованье; явились и генералы из недовольных вельмож: герцог Эльбёф, принц Конти (младший брат Конде) с зятем своим (мужем сестры), герцогом Лонгвилем, которого жена принимала деятельное участие в движении, герцог Бульон, маршал Ла-Мотт-Гуданкур, герцог Бофор предложили свои шпаги на службу «парламенту и публике», после перешел на сторону Фронды и брат герцога Бульонского, знаменитый маршал Тюренн.

Конти был провозглашен генералиссимусом с зависимостью от парламента. Парламент распоряжался деятельно, укреплял предместья, запретил под смертною казнью удаляться из столицы. Города Прованса и Нормандии встали за парижан. Вместе с тем началась война памфлетами и стихами, но в этих произведениях заметна большая разница с подобными же произведениями эпохи религиозной борьбы (лиги); тогда религиозное одушевление, с одной стороны, опасность от гибельной усобицы и вмешательства иностранцев – с другой, вообще сильно разгоревшиеся страсти высказались и в литературных произведениях серьезных и страстных; но памфлеты и песенки Фронды своею легкостью соответствуют характеру движения, не имевшего серьезного политического исхода; в этих произведениях (мазаринадах) чаще говорится об итальянском произношении Мазарини, чем о народных бедствиях.

Но война велась не одними перьями: между парламентскими и королевскими войсками происходили частые стычки в окрестностях Парижа; многочисленность парламентского войска перевешивалась тем, что на стороне королевской был великий Конде, с которым генералы Фронды не решались вступать в серьезное дело. Но они решились вступить в сношения с заклятыми врагами Франции, испанцами, и заключить с ними тайный договор, по которому испанские войска должны были вступить в пределы Франции. Парламент с отвращением смотрел на это дело и желал как можно скорее примириться с двором, тем более что известие о казни английского короля Карла I произвело самое неблагоприятное впечатление на континенте, и представители среднего сословия во Франции боялись вести дело, которое уподобляло их английским цареубийцам. В марте 1649 года в Рюеле последовало примирение между парламентом и двором, который признал действительными все меры, принятые в 1648 году. Фрондеры в парламенте, фрондеры-генералы и фрондеры из других слоев общества были очень недовольны тем, что депутаты парламента поспешили примирением; но первый президент парламента, Матвей Молэ (Большая Борода, как его обыкновенно звали в народе), неустрашимо выдержал бурю, не смущаясь никакими криками и угрозами; между криками слышалось слово «республика».

Республика оставалась на словах, но и Рюельское примирение не могло быть продолжительно. У королевской власти были отняты прежние ее средства относительно наполнения казны и не были заменены новыми; деятели Фронды остались нетронутыми и не были удовольствованы, поэтому не думали успокаиваться, а между тем испанцы, пользуясь смутою, приняли успешное наступательное движение. Войско, выставленное против них Мазарини на последние деньги, не могло сделать ничего важного, потому что Конде отказался им предводительствовать; после Рюельского мира он подпал влиянию своей сестры, герцогини Лонгвиль, которая незаметно приучала его отзываться о Мазарини с таким же презрением, как и фрондеры. Кардиналу наскучила зависимость от такого тяжелого человека, как Конде, и он сблизился с враждебными последнему герцогами Вандомами, выдавши племянницу за одного из них (герцога Меркера). Конде, упрекая Мазарини в неблагодарности, удалился от двора.

Франция находилась в самом печальном положении в 1649 году. Прежнее самодержавное правительство было подорвано, а новый порядок вещей установлен не был; анархия сменила прежнее фискальное тиранство; за 20 верст от Парижа не платилось более никаких податей и пошлин, сборщики не смели показываться в деревнях; правительство, доведенное до последней крайности, не могло ни выплачивать жалованье войску, ни содержать двор, так что пажей разослали по родным, не имея чем кормить их; провинции волновались, требуя прежних прав, прежней независимости. В Париже публично только и говорили, что о республике и свободе, ссылаясь на пример Англии, говорили, что монархия слишком устарела и пора с нею покончить. Памфлеты вышли из всяких пределов приличия.

Между тем Конде торговался с Мазарини: он требовал для зятя своего, герцога Лонгвиля, губернаторства в Пон-де-Ларш – места чрезвычайно важного в стратегическом отношении. Мазарини счел крайним неблагоразумием отдать такое место в руки фрондеру и лично отказал Конде. Тот вышел из себя, сделал такой жест рукою, как будто хотел задеть кардинала по носу, и удалился, закричавши ему: «Прощай, Марс». Фрондеры пришли в восторг при вести об этом разрыве и спешили предложить свои услуги Конде; Мазарини был почти всеми оставлен, потому что никто не считал возможным, чтоб кардинал восторжествовал в борьбе с Конде. Мазарини испугался и помирился с принцем на тяжких условиях, обязался не предпринимать ничего важного, не раздавать никаких значительных мест и не удалять никого от двора, не женить своего племянника и не выдавать замуж племянниц без согласия Конде.

Здесь высказался вполне характер Конде, он не был способен находиться во главе партии, еще меньше – во главе управления; это был совершенный образец старинного дворянина, который был способен только воевать и всякое другое занятие считал ниже себя, для всякого другого занятия годились такие мелкие люди, как Мазарини с товарищами: пусть их работают, но чтоб не могли поднимать нос и делать что-нибудь без его согласия. Взгляд Конде на Мазарини, этого человека, не умеющего владеть оружием и осмеливавшегося противоречить ему, принцу и герою, вполне выразился в презрительном восклицании: «Прощай, Марс!» Желая не управлять, а господствовать, желая, чтоб все безусловно подчинялось его прихотям, Конде явился для всех невыносимым деспотом как для врагов, так и для друзей. Один из самых пустых людей при дворе, маркиз Жарзе, вздумал волочиться за королевою, и Конде решился содействовать успеху маркиза; и когда королева прогнала Жарзе, то Конде поднял шум и заставил королеву простить Жарзе и допустить его снова во дворец.

Королева и Мазарини до времени затаили свои чувства к тирану; но фрондеры не хотели дожидаться и подняли волнение на улицах. Мазарини уверял, что движение направлено против Конде; тот для поверки отправил свою карету и людей, раздались выстрелы, и один из лакеев принца был ранен. Раздраженный Конде подал жалобу в парламент. Тогда вожди Фронды, преследуемые за покушение на жизнь принца, решились сблизиться с двором против общего врага. Гонди, переодетый, ночью явился во дворец для переговоров с королевою и Мазарини, и дело было улажено: викарий поручился, что Париж не тронется, если правительство арестует Конде, Конти и Лонгвиля. И действительно, когда в Париже разнеслась весть, что эти три человека схвачены во дворце и отведены в крепость (Венсенн), то улицы были иллюминованы: город праздновал заточение своего героя как великую победу; в парламенте не было речи о том, что захваченные принцы должны быть судимы по законам. Гонди и Бофор объявили, что они совершенно примирились с двором, и в народе говорили: «Значит, не нужно более ненавидеть кардинала, если он перестал быть Мазарином» (1650).

Но поднялась новая Фронда. За Конде вооружились герцог Бульон, маршал Тюренн и другие друзья принца; энергическая красавица герцогиня Лонгвиль, сестра Конде, была душою движения. Не одна, впрочем, герцогиня Лонгвиль внесла свое имя в летопись Фронды: многие другие знатные дамы стали знамениты своими похождениями, сильным участием в интригах и волнениях эпохи; характер движения согласовался как нельзя больше с женским характером, взятым не с почтенной его стороны; и мужчины Фронды действовали большею частью как ветреные женщины. Измена казалась делом позволительным; знаменитый Тюренн вместе с герцогинею Лонгвиль заключили договор с испанцами: обязались взаимно не входить в сношение с французским правительством без освобождения принцев и без заключения выгодного для Испании мира. Тюренн соединил свое войско с войсками испанскими, забирал города и намеревался ударить на Венсенн, чтоб освободить Конде. Гонди потребовал у Мазарини, чтоб тот выхлопотал ему кардинальство; Мазарини отказал, тогда Гонди соединился с партиею Конде, увлекая за собою и бесхарактерного герцога Орлеанского.

Победа войск правительства над Тюренном не спасла Мазарини от беды, когда против него соединились теперь старая и новая Фронды. В парламенте опять заговорили против правительства, раздались голоса, что «монархия ниже законов». Парламент огромным большинством решил просить короля и правительницу об освобождении знаменитых заключенных; первый президент парламента, Молэ, говорил пред королевою необыкновенно смело, назвал политику Мазарини несчастною и сильно порицал арест Конде. Двенадцатилетний король обнаружил в себе при этом случае будущего Людовика XIV: он сказал матери, что если бы он не боялся навлечь на себя ее неудовольствие, то заставил бы замолчать первого президента и выгнал бы его (начало 1651 года).

Правительство объявило, что соглашается на освобождение принцев, если Тюренн перестанет вести войну. Но уже было поздно: герцог Орлеанский вошел в соглашение с партиею Конде, и положено было изгнать Мазарини; почти весь двор покинул дворец, чтоб предложить свои услуги герцогу; огромное число дворян последовало примеру двора; наконец, и духовенство объявило себя в пользу Конде. Мазарини счел нужным для себя выехать из Парижа в С. Жермен; но парламент, благодаря короля и правительницу за удаление кардинала от двора, просил, чтоб Мазарини был удален за пределы Франции и чтоб вперед ни один иностранец не имел доступа в королевский совет. Анна Австрийская принуждена была согласиться на эту меру; принцы были освобождены. Мазарини выехал за границу, но поселился недалеко от Франции, в городе Брюле, близ Кёльна, дожидаясь своего времени, зная, что во французских волнениях нет ничего серьезного, что все дело в личных отношениях, которые ежедневно запутываются. Он был робок, трепетал при виде приближающейся беды, но был тверд и стоек в самой беде.

Не успел Мазарини выехать за границу, как уже люди, его изгнавшие, начали ссориться. Вместе с исключением всех иностранцев из королевского совета парламент потребовал исключения кардиналов; духовенство подало королю жалобу на обиду, сделанную Церкви; герцог Орлеанский стал на стороне духовенства, имел в виду кардинальство Гонди. В то же самое время парламент поссорился с дворянством, которое, жалуясь на поспешное ограничение древних прав и вольностей дворянских, жалуясь, что люди меча должны подчиняться людям пера, людям низшего происхождения, требовало созвания генеральных чинов, чтоб прекратить злоупотребления министров и захват власти, какой позволяли себе парламенты. Герцог Орлеанский и Конде не знали, что делать между двух огней, между дворянством и парламентом; положение последнего стало тем опаснее, что дворянство соединилось против него с духовенством. Между тем Конде перессорил новую Фронду с старой и в старой Фронде перессорил двух ее вождей – Гонди и Бофора. Тогда Гонди перешел на сторону королевы, которая обвинила Конде в сношениях с Испаниею. Дело было передано на суд парламента, в залах которого едва не произошло битвы между партиею Конде и партиею Гонди. Конде выехал из Парижа и явно перешел на сторону Испании. Тогда Мазарини увидел, что его время пришло, и явился во Францию в конце 1651 года с войском, собранным им в Германии и Бельгии; герцог Бульон и маршал Тюренн были теперь на его стороне; тщетно парламент выдал против кардинала яростную прокламацию: она не повела ни к чему, тем более что тринадцатилетний король был провозглашен совершеннолетним, и это стесняло парламент в его действиях.

Людовик XIV выезжал на встречу к Мазарини и вместе с ним поселился в С.-Жермене, а Конде возвратился в Париж, где оставался также и герцог Орлеанский. Но эти принцы недолго могли рассчитывать на парижан: вожди партий высказали ясно своекорыстность своих стремлений, об общем благе, об облегчении народа не было более речи, нерешительное положение всего более тяготило жителей Парижа, которые все сильнее и сильнее высказывали свое неудовольствие на неспособность парламента, который не умел ни возвратить короля, ни прогнать Мазарини; в мае 1652 года в народе раздавались крики: «Мир или война! Мы не хотим более так мучиться!»; кричали в одно время и против Мазарини, и против парламента, и против принцев. Самому Конде пришлось услыхать такие крики, которые заставляли его изменяться в лице. Хуже досталось членам парламента в июне: народ напал на них с кулаками, палками и ружьями, и много было ранено или избито. После этой грубой народной расправы политическая роль парламента кончилась, он уже не собирался более. Двор хотел воспользоваться этою смутою для нанесения решительного удара, и в июле под Парижем произошло кровопролитное сражение между войсками королевскими, которыми предводительствовал Тюренн, и между войсками Фронды, которыми начальствовал Конде. Последний бился с обычным своим искусством и мужеством, был всюду, где грозила большая опасность. «Я видел не одного Конде, но больше двенадцати», – говорил Тюренн, умевший отдавать должное сопернику.

Несмотря, однако, на все искусство и мужество, победа осталась не за Конде, и только возможность укрыться в стенах Парижа спасла остатки его войска от окончательного истребления. За этою кровавою битвою последовала резня во внутренности Парижа: более тридцати лучших горожан были убиты в ратуше исступленною чернью, напущенною сторонниками принцев; ужас, произведенный этим событием, отдал Париж совершенно во власть принцев, и герцог Орлеанский был провозглашен наместником королевства. Но резня в парижской ратуше произвела сильное негодование в провинциальных городах; дурное поведение вельмож, ссорившихся и дравшихся друг с другом из-за самых вздорных предлогов, лишало их всякого уважения; скоро и парижская чернь должна была опомниться вследствие прекращения торговли и дороговизны всего; большинство народонаселения с радостью готово было прекратить Фронду, эту опасную игру, обходившуюся так дорого; рады были подчиниться безусловно королю, но тяжело было подчиниться Мазарини, которого так долго и безнаказанно оскорбляли; это одно удерживало многих на стороне принцев. Двор поспешил отнять и этот последний предлог к продолжению Фронды: в августе 1652 года Мазарини снова выехал за границу, король объявил всепрощение, и Конде должен был оставить Париж: он поступил в испанскую службу и назначен был генералиссимусом всех войск испанских. Новый генералиссимус начал было забирать французские города по северной границе, но против него выступил Тюренн, а на помощь Тюренну явился кардинал Мазарини в числе 4000 человек, набранных им за границею во французскую службу.

Тюренн начал отбирать города, захваченные Конде, а между тем в Париже власть королевская утверждалась все больше и больше, не встречая препятствий среди народонаселения, истомленного Фрондою. Гонди, теперь кардинал Рец, видя, на чьей стороне сила, вошел в сношение с двором, но по-прежнему стал продавать свои услуги, торговаться насчет вознаграждения всем своим друзьям, участвовавшим в Фронде, двор не соглашался, и Рец по старой привычке стал пересылаться с Конде, явным изменником. Тогда в декабре 1652 года Рец был схвачен и заперт в Венсенском замке. Напрасно преданное ему духовенство пыталось поднять народ: народ не двигался; напрасно университет, епископы, папский нунций вступились пред королем за Реца: Рец оставался в крепости; после он имел случай убежать в Рим. Так кончилось поприще одного из главных героев Фронды, человека, пронесшегося блестящим метеором, занявшего сильно внимание толпы, но рассыпавшегося бесследно, потому что не имел государственных идей, не имел ясно определенной цели, потому что движение было для него целью, а не средством к установлению какого-нибудь прочного порядка вещей.

Равнодушие народа к судьбе Реца показало двору, что теперь можно на все решиться: в начале 1653 года Мазарини с торжеством въехал в Париж; вечером в честь его сожжен был фейерверк, и через несколько времени город Париж дал ему обед в той самой ратуше, где так недавно происходила резня. Фронда прошла бесследно, оставив Францию в более печальном состоянии, чем то, от которого она, по-видимому, хотела ее избавить. Бесплодность движения, обманутые надежды, естественно, примиряли многих с человеком, который был главною жертвою этого движения; в сердце молодого короля, наполненном ненавистью к Фронде, естественно, укоренялась привязанность к Мазарини, который был предметом ненависти фрондеров, ибо естественно любят то, что ненавидят люди, нам противные, поэтому внушения матери, что кардинал был единственною опорою трона против честолюбия принцев и притязаний парламента, находили такой легкий доступ к молодому Людовику, и Мазарини явился при нем с неограниченным влиянием.

Мазарини воспользовался этим влиянием для того, чтоб извне поднять Францию в политическом и военном отношении на ту высоту, на какой она стояла при заключении Вестфальского мира и с которой свела ее Фронда; внутри – для того, чтоб нажить себе громадное состояние, причем первый министр не обращал никакого внимания на улучшение финансового положения Франции. Мало понимая в финансах, Мазарини поручил управление ими Фукэ, человеку ловкому, смелому, который умел добывать деньги, не обращая внимания на средства; внутренняя и внешняя торговля сильно страдали от умножения и увеличения пошлин; искали всяких средств усилить доходы, и, между прочим, изобретена была гербовая бумага.

Между тем война против испанцев велась с большею энергиею; Тюренн приобретал все больше и больше славы, и если бы на стороне испанцев не был Конде, то французы явились бы у ворот Брюсселя; на юге, со стороны Пиренеев, они также имели успех. Мазарини хотел добиться выгодного мира; но непременным условием этого мира он хотел поставить брак Людовика XIV на единственной дочери испанского короля, Филиппа IV, чтоб посредством этого брака соединить две монархии, французскую и испанскую. Разумеется, император Фердинанд III не мог равнодушно смотреть на это стремление: ему хотелось посредством брака сына своего, Леопольда, на инфанте снова соединить испанские и австрийские владения, как было при Карле V. Когда император обнаружил враждебные намерения относительно Франции, то Мазарини начал действовать против него в Германии, заключая союзы с тамошними владельцами.

Фердинанд III умер весною 1657 года, оставив австрийские владения молодому сыну своему, Леопольду. Французским дипломатам не удалось помешать избранию Леопольда в императоры, но им удалось дело более важное: Франция и германские князья, католические и протестантские, составили союз под именем Рейнского, обязавшись взаимно помощью в случае нарушения условий Вестфальского мира; составлена была союзная армия, предводителем которой назначен был князь Сальм, бывший во французской службе. Таким образом, Франция стала самым влиятельным членом союза, долженствовавшего упрочить порядок вещей, созданный Вестфальским миром, т. е. раздробленность Германии, и противопоставила свое действительное влияние на германские дела номинальному значению императора из Габсбургов.

Испания, видя постоянные неудачи, согласилась на мир с Франциею с условием выдачи инфанты за Людовика XIV; ей было легко теперь согласиться на это, потому что у короля Филиппа IV родился сын и, таким образом, инфанта теряла право на наследство испанского престола; но Мазарини считал брак все же выгодным для французских претензий. В ноябре 1659 года был подписан так называемый Пиренейский договор между Франциею и Испаниею: Франция получила им провинции Артуа и Руссильон и части трех других провинций (Фландрии, Эно и Люксембурга). Конде получил позволение возвратиться во Францию, был принят королем сначала холодно, но потом с ним начали обращаться, как будто бы ничего не бывало. Парламент, недавно настаивавший на изгнании Мазарини, оценивши его голову, теперь испросил у короля позволение отправить к кардиналу депутацию – благодарить его за великую услугу, оказанную Франции Пиренейским миром. Мазарини принял депутацию, лежа на постели, здоровье его уже было расстроено. В марте 1661 года Мазарини умер. Король созвал министров и статс-секретарей и объявил им: «До сих пор правил моими делами покойный кардинал; с этого времени я сам буду моим первым министром. Вы будете помогать мне своими советами, когда я их потребую; прошу ничего не подписывать без моего приказания».

Обыкновенно думают, что антихристианское, антирелигиозное движение в Западной Европе принадлежит XVIII веку, но это не так. Сомнение и неверие обнаруживаются сильно и в XVII веке; но дело в том, что в XVII веке это движение встретило более охранительных сил, и именно сил нравственных, которые и сдержали его. Мы видели, как в Италии в так называемую эпоху Возрождения знакомство с произведениями древней мысли ослабило, а в некоторых легко увлекшихся людях совершенно искоренило христианские верования.

Протестантское движение отрезвило итальянских католиков, антихристианское движение продолжало высказываться большею частью осторожно; проповедник пантеизма, Джордано Бруно, был сожжен в 1600 году. Из Италии это движение перешло во Францию и совершалось под тем же влиянием древних идей. Жестокая религиозная борьба между католиками и протестантами, кончившаяся всеобщим истощением, поведшим к сделке, не удовлетворявшей ни ту, ни другую сторону, оттолкнула людей усталых, стремившихся к покою и наслаждениям жизни, от того и другого христианского исповедания, повела к равнодушию, сомнению и неверию. Явились люди «с религиею Лукреция и Плиния». Но кроме этих людей, читавших и писавших серьезные книги, антихристианское направление понравилось веселой придворной и богатой парижской молодежи, которой приятно было освободиться от строгих правил христианской нравственности и поклоняться доброй богине природе, освящающей материальные наслаждения.

Духовенство подняло тревогу: в 1623 году указывали, что в Париже было 50 000 атеистов; цифра могла быть преувеличена, слово «атеисты» во многих случаях могло быть принято не в настоящем смысле, но все же указание любопытно. Стихи, бывшие в моде между этими господами, были собраны под именем Сатирического Парнаса; самым даровитым из поэтов этого направления был Вио. Он был осужден на изгнание, и эта строгая мера заставила людей, подобных ему, быть осторожнее. Еще строже было поступлено с поселившимся во Франции итальянцем Ванини, который в 1606 году издал книгу «Об удивительных тайнах натуры, царицы и богини смертных», где обожил физическую любовь и все слепые силы природы. Учение Ванини также начало распространяться между молодежью, повело к нравственным беспорядкам и обратило на себя внимание правительства; тулузский парламент за атеизм и хулу приговорил Ванини к отрезанию языка и сожжению.

В то же время вредила христианству ревность не по разуму католического духовенства, которое вздумало во имя Священного Писания останавливать успехи научных исследований о видимой природе. Теория Коперника о движении Земли около солнца нашла подтверждение в трудах знаменитых ученых, в «Новой Астрономии» немца Кеплера, в «Звездном Вестнике» итальянца Галилея; иезуиты и доминиканцы соединились под предводительством знаменитого своею ученостью иезуита Беллармина, и в 1636 году учение о движении Земли было запрещено в Риме. Галилей не подчинился этому запрещению; его схватили и в 1633 году перед семью кардиналами заставили отказаться от ереси движения Земли. Несмотря на то что бумаги Галилея были сожжены после его смерти, он оставил потомству два великих изобретения – телескоп и микроскоп.

Изучение природы шло быстрыми шагами: англичанин Жильберт нашел земной магнетизм, англичанин Гервей объяснил систему кровообращения, француз Де-Ко указал на приложение пара к механике и дал первый рисунок паровой машины (1615).

Бэкон, лорд-канцлер Англии, человек с обширным умом и очень слабою нравственностью, представил общее распределение человеческих знаний, что для них сделано и что предстоит сделать; представил новый умственный инструмент (novum organum), новую методу, долженствующую направлять человека при отыскании научных истин. По Бэкону, у человека три главные способности: память, воображение, разум; отсюда и деление науки на историю, поэзию и философию. Говоря об истории, он ставит историю литературы выше истории политической, не поняв, что если умственное движение народа имеет влияние на все другие стороны его жизни, то в свою очередь находится в тесной зависимости от развития других сторон его жизни, что для успехов умственного движения народу необходимо иметь самостоятельность, средства для ее сохранения, выгодные условия для материального благосостояния и т. д. И относительно поэзии и философии у Бэкона много ошибочных понятий; несмотря на то, его novum organum имеет важное значение в истории новой философии. Знаменито его выражение: «Немного философии отделяет от Бога, много философии приводит к нему». Знаменито и другое выражение, хотя неправильное по своей односторонности: «Золотой век впереди, а не позади нас; мы настоящие древние, ибо то, что называют древностью мира, есть его детство». Односторонне это выражение в том отношении, что успех знаний и увеличение удобств жизни, которые Бэкон имел право предсказывать, не составляют условий золотого века, как он представляется.

Современником Бекона на континенте был другой знаменитый мыслитель XVII века – француз Декарт. Первое начало философии, по Декарту, состоит в следующем: «Думаю, следовательно, существую; я могу удалить себя от понятий тела и места, но не могу отдалить себя от понятий существований и мышления, ибо, если я не мыслю, ничто мне не докажет, что я существую. Итак, я существо, которого сущность или натура состоит в мышлении и которое для того, чтоб быть, не нуждается ни в месте и ни в чем материальном. Итак, я, то есть душа, посредством которой я есмь то, что я есмь, совершенно отлична от тела и даже ее легче познать, чем тело. Что мне ручается за верность этой первой истины: думаю, следовательно, существую? Представление ясное и раздельное, которое я об ней имею. Такое представление, очевидность, составляет, следовательно, критериум основных истин: эти истины не доказываются, их понимают, их видят, но не определяют». До идеи Бога Декарт доходит следующим образом: «Я имею идею совершенства, но я не совершен, ибо я сомневаюсь, а знать – совершеннее, чем сомневаться; я желаю, но обладать – совершеннее, чем желать. Откуда во мне эта идея? Из ничто? Невозможно, ибо ничто есть ложь, заблуждение, недостаток, то, чего нет. Идея совершенства вместе с идеею того, что существует по преимуществу абсолютно положительного, не может проистечь от отрицательного. Проистекает ли идея из меня? Опять невозможно: совершенное не может проистечь из несовершенного, меньшее не может заключать в себе большее. Итак, эта идея вложена в меня высшею натурою; если б я имел сам от себя то немногое, чем я причастен существу совершенному, то я мог бы сам по себе получить и остальное, чего мне недостает, чтоб быть совершенным. Какая натура существа совершенного? Я существо сложное, потому что мыслящая натура разделена от телесной; но всякая сложность условливает зависимость, т. е. несовершенство: следовательно, существо совершенное не может быть сложным. Все натуры несовершенные зависят от существа совершенного и без него не могут существовать ни минуты».

Но рядом с этим поднятием духовной половины человека проповедовались учения другого рода: провансалец Петр Гассанди[66] выставил на первый план чувства, утверждая, что они никогда не обманывают, что обманывается разум в своих суждениях насчет свидетельства чувств. Уже известный нам англичанин Гоббс утверждал, что все наши идеи проистекают от ощущений; субстанции бестелесной не существует; нельзя отделить мысли от материи мыслящей. Мир состоит из движения и образов, причина существования которых заключается в материи необходимой и необходимо движимой. К самым печальным результатам пришел Гоббс, говоря о нравственной природе человека: по его мнению, в человеке естественном нет чувства долга, нет любви к ближним, нет божественности; всякий человек есть естественный соперник и враг всякого другого человека; человек есть волк для человека. Отсюда природное состояние людей есть война; для безопасности люди отказываются от этого природного состояния посредством общественного договора. Но заставить повиноваться этому договору можно только силою, и потому самое совершенное правительство есть чистый деспотизм. Воля сильнейшего составляет право.

Во Франции люди христианского дела и христианской мысли противопоставили свое дело и слово этим темным учениям. В 1576 году у одного гасконского крестьянина родился сын, Вэнсан де Поль; 24 лет он сделался священником, и с тех пор в продолжение 60 лет вся его деятельность была посвящена страждущему человечеству: он старался об устроении вспоможения бедным больным по домам, об утешении и обращении преступников, сосланных на галеры, об улучшении умственного и нравственного состояния духовенства, о физическом и нравственном спасении покинутых детей; все это бедный священник делал без всяких материальных средств, без больших и личных средств, не обладая талантами, но имея в изобилии одну силу – милосердие христианское. Он начал с учреждения женского общества для ухаживания за больными; потом из священников устроил общество так называемых лазаристов, которые должны были распространять религиозное и нравственное просвещение между сельским народонаселением и наставлять тюремных сидельцев; явились госпитали для ссыльных, богадельни для стариков; общество дочерей Креста воспитывало девочек в маленьких городах и селах; женское общество милосердия собирало подкидышей. Когда однажды члены этого общества, не видя ниоткуда помощи, отчаялись и хотели бросить свое дело, Вэнсан де Поль обратился к ним с такими словами: «Сострадание и милосердие заставили вас принять этих младенцев за собственных детей, вы были их матерями по благодати, тогда как матери по натуре их покинули, а теперь и вы хотите их покинуть. Перестаньте быть их матерями и обратитесь в судьи над ними: их жизнь и смерть в ваших руках; я соберу голоса». Все единогласно объявили, что остаются при святом деле. Вэнсан де Поль убедил епископов заняться приготовлением достойных священников, по его внушению установились между священниками конференции об их обязанностях. Подобная деятельность бывает самым сильным противоядием учениям, которые видят одно тело и в человеке видят волка для другого человека.

Улучшению французского духовенства в описываемое время много способствовал орден Оратории (молельни), учрежденный Берюллем в 1611 году. Цель ордена была поднять образование в духовенстве, приготовлять достойных проповедников, и эта цель была достигнута; в то же время преобразованные бенедиктинцы, или конгрегация святого Мора, посвятили свою деятельность историческим и археологическим изысканиям, которыми заслужили почтенное имя в науке. (Их громадный труд – собрание источников французской истории под названием «Историки Галлии и Франции»).

Но особенно сила западного христианства высказалась в XVII веке в янсенизме. Основателями учения, известного под этим именем, были Корнелий Янсений, епископ ипрский, и Жан Дюверже де Горанн, аббат монастыря С.-Сиран. Видя антихристианские стремления в науке и обществе и признавая несостоятельность католицизма с его иезуитами, они сочли лучшим средством для поддержания религиозного христианского духа обратиться к учению блаженного Августина о предопределении с отрицанием свободной воли человека: кто имеет благодать, тот определен к добру, кто не имеет благодати, тот определен ко злу. (Учение Янсения изложено в книге его «Августин».)

Строгая нравственность отличала последователей Янсения и С.-Сирана, и особенную знаменитость в этом отношении приобрел находившийся под духовным руководством С.-Сирана женский монастырь Пор-Рояль недалеко от Парижа; начальница монастыря, сильная духом Анжелика Арно, увлекла к подвижнической жизни всех своих родственников: мать, братьев, сестер, племянников. Подле женского монастыря образовался мужской с таким же строгим направлением. По смерти Янсения и С.-Сирана их дело продолжал Антоний Арно[67], неутомимый борец с иезуитами. Янсенисты стали отбивать у иезуитов воспитание детей заведением малых школ и изданием учебников.

Иезуиты употребляли все усилия для подавления соперников, поднимали против них власти, епископов и римский двор; но у янсенистов скоро явился сильный союзник, то был Паскаль. Исцеленный чудесным образом в детстве от тяжкой болезни, Паскаль развился чрезвычайно быстро; двенадцати лет он уже написал небольшой трактат о звуках, шестнадцати – о конических сечениях. Но чем более Паскаль углублялся в знание, тем сильнее чувствовал, что знание, вечно несовершенное, не может удовлетворить его духовной потребности; знание не представляло ему верного, неизменного, к чему он стремился, и это стремление могло найти себе удовлетворение только в религиозном чувстве, и Паскаль заключился в Пор-Рояле. Помощь Паскаля была в это время очень нужна янсенистам, потому что иезуиты одержали над ними победу: в 1653 году папа осудил положения, извлеченные из книги Янсения; Арно, защищавший книгу, был позван на суд пред университетом и был осужден после бурных заседаний, поведших к тому, что более 70 докторов покинули богословский факультет, не соглашаясь подписать осуждение Арно.

Уже было дано приказание закрыть малые школы, руководимые пор-рояльскими отшельниками, и отнять у монахинь воспитываемых ими девочек, как явилась знаменитая книга Паскаля «Провинциальные письма». В этой книге Паскаль переменил оборонительную войну на наступательную, напал на врагов янсенизма, иезуитов, и беспощадно разгромил их, разоблачивши всю безнравственность их учения. Завеса спала с глаз у общества: лучшие люди в высшем и среднем сословии стали с этих пор враждебны к иезуитам; с этих-то пор иезуитизм стал синонимом хитрости и неразборчивости средств.

Поразивши иезуитов, Паскаль обратился против других противников – против материализма и рационализма, атеизма и деизма. Чудесное исцеление его племянницы, совершенное посредством веры, дало ему новое одушевление в этой борьбе. Знаменитый ученый идет к вере путем неверия в средства разума и знания, вследствие неудовлетворения этим прогрессом, при котором количество знаний, добытых человечеством в известное время, всегда составляет ничтожную долю в сравнении с бездною знаний, имеющих бесконечно добываться вперед, долю, не обеспечивающую нисколько от заблуждений, тогда как уважающий свое значение человек требует для себя уверенности относительно важнейших вопросов жизни, важнейших отношений своих. Человек хочет знать, откуда он пришел и куда идет: наука не дает ему на это ответа, другие религии не удовлетворяют его; одна Библия может рассеять мрак, царствующий относительно этих вопросов, объясняя величие и ничтожество человека, сотворенного совершенным, падшего и могущего восстановиться только искуплением сверхъестественным.

Чтоб понять впечатление, производимое талантом Паскаля, приведем несколько строк из его описания состояния человека вне христианской религии. «Внутренняя борьба разума со страстями произвела то, что желающие мира разделились на две секты: одни захотели отказаться от страстей и сделаться богами; другие захотели отказаться от разума и сделаться животными. Но ни те, ни другие не могли достигнуть своей цели: нельзя отделаться от разума, который всегда тут с своим суждением низости и неправды страстей, всегда нарушает спокойствие тех, которые им предаются; и страсти всегда живут в тех, которые хотят от них отказаться. Вот чего может достигнуть человек собственными средствами относительно истины и блага. В нас неистребима идея истины, и в то же время непобедимо наше бессилие. Мы желаем истины и находим в себе только сомнение. Мы ищем счастья и находим бедствия. Мы неспособны не желать истины и счастья, и мы неспособны добыть что-нибудь верное и добыть счастье. Человек сознает свое несчастие; он несчастен, потому что это он знает, но в то же время он велик, потому что сознает свое несчастие. Что же это за химера – человек? Что за хаос, что за противоречие? Судия всех вещей, ничтожный земляной червь, хранилище истины, вместилище сомнений, слава и поношение вселенной; станет он хвалится, я его унижаю; станет он унижаться, я его превозношу и противоречу ему постоянно, до тех пор, пока он поймет, что он чудовище непонятное».

Между тем римский двор и французское правительство считали необходимым употребить строгие меры против янсенизма. Пор-рояльские отшельники были разогнаны, монахи подверглись притеснениям. Паскаль приближался к могиле. Перед смертью его мучило одно, что он окружен удобствами, которых многие умирающие бедняки не имеют, и он уступил свой дом бедному больному, а себя велел перенести к сестре. В августе 1662 года умер один из самых сильных борцов за христианство на Западе, умер в борьбе с западным христианством, прозревая лучшие церковные отношения, которые разделенный Запад мог найти только на Востоке. «Церковь, – говорил Паскаль, – есть единство и множество (народ): паписты исключают множество, протестанты – единство; непогрешимость не в одном, не во множестве».

Эта борьба христианских мыслителей с антихристианскими и антирелигиозными стремлениями изобличает сильное умственное движение во Франции, движение, важное для нас потому, что здесь подготовились то содержание и те формы, благодаря которым французская литература будет иметь такое сильное влияние на умственную жизнь целой Европы. Эпоха Возрождения и религиозные войны сообщили сильное движение умственной жизни во Франции постановкою стольких новых и важных вопросов, и следствием этого было литературное развитие, знаменующее XVII век во Франции. В прежнее время писатели незнатного происхождения находились при королях и знати в качестве домашних служителей; в описываемое время их положение изменяется: даровитый писатель получает самостоятельное значение, его начинают допускать в общество на равной ноге с знатью. Этим писатели особенно были обязаны кардиналу Ришелье и мадам Рамбулье, которая в своей гостиной соединяла отборное общество Парижа. Писатели и писательницы гостиной Рамбулье хлопотали об очищении французского языка от слов и выражений грубых, но не могли удержаться от крайности: не только вместе с словами грубыми изгнали и слова сильные, выразительные, но и впали в изысканность, натянутость и вычурность. В тридцатых годах века начал свое поприще знаменитый Корнель; в шестидесятых годах стали слышны другие знаменитые имена – Боссюэта[68], Мольера и Расина.

Генрих Мореплаватель. Изображение на керамической плитке. 1755 г.

Отплытие Васко да Гамы в Индию в 1497 году.

Художник Альфредо Роке Гомейро. Около 1900 г.

Планисфера Кантино (1502 г.), древнейшая из сохранившихся португальских навигационных карт, показывающая результаты экспедиций Васко да Гамы, Христофора Колумба и других исследователей

Высадка Колумба на Испаньоле. Гравюра 1594 г.

Изобретатель пороха монах Бертольд Шварц.

Гравюра 1643 г.

Иоганн Гутенберг – создатель печатного станка. Гравюра XVII в.

В книгопечатной мастерской. Гравюра XVII в.

Император Священной Римской империи Карл V. Художник Тициан.

1548 г.

Разгром Непобедимой армады.

Неизвестный английский художник конца XVI в.

«Армадный» портрет Елизаветы I. Художник Джордж Гауэр. 1588 г.

Мартин Лютер.

Художник Лукас Кранах Старший. 1528 г.

«95 тезисов» Лютера против индульгенций.

1517 г.

Лютер на Вормсском рейхстаге 1521 г.

Художник А. фон Вернер. XIX в.

Аугсбургский рейхстаг 1555 г. Гравюра XVI в.

Жан Кальвин.

Портрет середины XVI в.

Ульрих Цвингли. Гравюра XIX в. с оригинала XVI в.

Массовое убийство гугенотов-протестантов в Париже, начавшееся в ночь на 24 августа (праздник св. Варфоломея) 1572 г.

Утро у ворот Лувра. (Екатерина Медичи после Варфоломеевской ночи).

Художник Э. Деба-Понсан. 1880 г.

Битва на Белой горе 1620 г. Гравюра первой трети XVII в.

Военные костюмы Тридцатилетней войны.

Рисунок А. Розенберга. 1905 г.

Фердинанд II, император Священной Римской империи и король Чехии.

Неизвестный художник. Около. 1614 г.

Осада Ла-Рошели (ров и дамба). План 1627 г.

Король Франции Людовик XIII во время осады Ла-Рошели в 1628 г.

Людовик XIII и Ришелье въезжают в Ла-Рошель. Художник П. Куртийо.

XVII в.

Битва при Нёрдлингене 1645 г.

Подписание Мюнстерского мира 15 мая 1648 г.

Художник Герард Терборх. 1648 г.

Карта «Leo Belgicus» с изображением восставших провинций Нидерландов. 1609 г.

Жители Амстердама празднуют Мюнстерский мир.

Художник Б. ван дер Хелст. 1648 г.

Оливер Кромвель.

С портрета середины XVII в.

Суд над Карлом I 4 января 1648 г.

Казнь короля Англии Карла I. Гравюра XVII в.

Король Англии Вильгельм III. Художник Г. Неллер. 1690 г.

Высадка Вильгельма III Оранского в Англии 5 ноября 1688 г.

Вильгельм III и его жена Мария Стюарт были коронованы как король и королева Англии во время заседания британской палаты лордов

11 апреля 1689 г.

  В современной транскрипции Бартоломеу Диаш. – Сост.

  В современной транскрипции Франсишку д’Альмейда и Афонсу д’Альбукерки. – Сост.

  В современной транскрипции Мехико. – Сост.

  В современной транскрипции Эрнан Кортес. – Сост.

  В современной транскрипции Франсиско Писарро. – Сост.

  В современной транскрипции Франц фон Зикинген. – Сост.

  В современной транскрипции Шмалькальден. – Сост.

  В современной транскрипции Шмалькальденский союз. – Сост.

  В современной транскрипции Шмалькальденская война.

  Имеется в виду Мигель Сервет. – Сост.

  Имеется в виду Сулейман I Великолепный. – Сост.

  Габсбурги, австрийские и испанские, обыкновенно заключали браки в своей фамилии: так, жена Максимилиана была двоюродная его сестра, дочь Карла V, а Филипп II Испанский был женат на дочери Максимилиана. – Примеч. авт.

  В современной транскрипции мориски. – Сост.

  Имеются в виду Омейяды – династия в Арабском халифате и Кордовском эмирате. – Сост.

  В современной транскрипции герцог Альба (Фернандо Альварес де Толедо-и-Пиментель). – Сост.

  В современной транскрипции Антониу. – Сост.

Молчаливый было его прозвище. – Примеч. авт.

  Имеется в виду Антуан Перрено, кардинал де Гранвель. – Сост.

  Имеются в виду гёзы. – Сост.

 В современной транскрипции – Альба. – Сост.

  Имеется в виду Луис де Рекесенс-и-Суньига. – Сост.

  В современной транскрипции статхаудер. – Сост.

  Имеются в виду Франсиско Гомес де Сандоваль-и-Рохас (первый герцог де Лерма), и Кристобаль Гомес де Сандоваль-и-де ла Серда (первый герцог де Уседа). – Сост.

  Имеется в виду Гаспар де Гусман Оливарес-и-Пиментель, известный как граф-герцог де Оливарес. – Сост.

  В современной транскрипции Жуан, герцог де Браганса. – Сост.

  В современной транскрипции Гуго Гроций. – Сост.

  В современной транскрипции Уолси. – Сост.

  В современной транскрипции Томас Мор. – Сост.

  В современной транскрипции Томас Кромвель. – Сост.

  В современной траскрипции Реджинальд Пол. – Сост.

  В современной транскрипции Джейн Сеймур. – Сост.

  В соврменной транскрипции Екатерина Парр. – Сост.

  Маргарите, дочери Генриха VII. – Примеч. авт.

  В первый раз на Магдалине Валуа, во второй – на Марии Гиз, вдове герцога Лонгвиля. – Примеч. авт.

  В современной транскрипции Джон Дадли. – Сост.

  В современной транскрипции Джейн Грей. – Сост.

  Тауэр. – Сост.

  Имеется в виду Франциск II. – Сост.

  В современной транскрипции Дарнли (Генри Стюарт). – Сост.

  В современной транскрипции Ботвелл (Джеймс Хепберн). – Сост.

  В современной транскрипции Фрэнсис Дрейк. – Сост.

  Имеется в виду Фрэнсис Бэкон. – Сост.

  В современной транскрипции Лодовико Моро. – Сост.

  В современной транскрипции Гонсало де Кордова. – Сост.

  В современной транскрипции Баярд (Пьер Террейль). – Сост.

  В современной транскрипции Лоренцо Медичи (герцог Урбино). – Сост.

  В современной транскрипции Андреас Везалий. – Сост.

  Англичане помогали испанцам по отношениям королевы Марии к Филиппу II. – Примеч. авт.

  Сен-Кантен. – Сост.

  В современной транскрипции Антуан де Бурбон. – Сост.

  Королевские фавориты. – Сост.

  Так названная от имени у цинического философа Мениппа, известного своими злыми насмешками. – Примеч. авт.

  Имеются в виду «Опыты» Мишеля де Монтеня. – Сост.

  Имеется в виду Анри Куаффье де Рюзе, маркиз де Сен-Мар. – Сост.

  Имеется в виду Вестеросский риксдаг. – Сост.

  Вероятно, имеется в виду партия арманьяков во Франции начала XV в. – Сост.

  В современной транскрипции Роскилле. – Сост.

  В современной транскрипции Тисса. – Сост.

  В современной транскрипции Дензил Оллес, Артур Хаселриг, Джон Пим, Джон Хемпден и Уильям Строд. – Сост.

  В современной транскрипции Несби и Нортгемптон. – Сост.

  Вероятно, имелось в виду еврейского синедриона. – Сост.

  В современной транскрипции Томас Гоббс. – Сост.

  В современной транскрипции Аргайла. – Сост.

  В современной транскрипции Черчилля. – Сост.

  В современной транскрипции Поль де Гонди. – Сост.

  В современной транскрипции Пьер Гассенди. – Сост.

  В современной транскрипции Антуан Арно. – Сост.

  В современной транскрипции Жак Бенинь Боссюэ. – Сост.