Вам следует знать, что вы не сможете следить за приключениями Питера Пэна, если не познакомитесь с Кенсингтонским садом. Этот сад находится в Лондоне, где живёт король, и я водил Дэвида туда гулять почти каждый день, если мальчик не слишком капризничал. С одной стороны сад ограничен нескончаемым потоком омнибусов, над которыми ваша няня имеет такую власть, что стоит ей поднять палец, как любой из них немедленно останавливается и вы с няней спокойно переходите на другую сторону улицы. В сад ведут несколько ворот, но вы всегда входите через одни и те же. За ними начинается Большая Аллея, которая настолько же больше всех остальных дорожек, насколько ваш папа больше вас самих. Не могло ли так случиться, размышлял Дэвид, что сначала Большая Аллея была маленькой, но потом росла, росла и наконец стала совсем взрослой и что маленькие дорожки – её дети? Он нарисовал картину, которая немало его позабавила, как Большая Аллея-мама катает маленькую дорожку в коляске.

Если бы я стал показывать все достопримечательности Большой Аллеи, то мы бы не успели даже дойти до них, из-за того что уже надо было бы поворачивать назад, и поэтому я только укажу тростью на дерево Секко, то памятное место, где мальчик по имени Секко потерял один пенни, стал искать его и нашёл два. С тех пор там постоянно ведутся раскопки. Чуть дальше по дороге стоит крошечный деревянный домик, с которым связана одна ужасная история. В этом домике прятался Мармадюк Перри, который капризничал и вёл себя как девчонка три дня подряд и в наказание должен был пройти по Большой Аллее в платье своей сестры. Он спрятался в деревянном домике и согласился выйти оттуда только тогда, когда ему принесли бриджи с карманами.

Затем мы подходим к месту, где Большая Аллея образует Спуск, на котором проводятся все большие гонки. И даже если у вас нет ни малейшего желания бежать, вы всё равно бежите, как только начинается Спуск, такой он покатый. Если вы останавливаетесь на полпути – вы теряетесь, но поскольку как раз неподалёку есть ещё один деревянный домик, Дом Потерявшихся, то вас там и находят. Сбегать по Спуску – чудесное развлечение, но только оно не всегда доступно, потому что в ветреные дни вас в сад не пускают, а вместо вас по Спуску мчатся только опавшие листья. Мало кто умеет забавляться так, как опавший лист.

Продолжая идти по Большой Аллее, справа мы увидим Тропу Малышей, на которой так много колясок, что если бы няни только разрешили по ним прыгать, то можно было бы перебраться с одной стороны тропы на другую, не касаясь земли.

Ну а теперь мы у колодца Святого Говора, в котором воды было до самого верху, когда в него упал Мальком Смелый. Он был мамин любимец и разрешал ей обнимать себя на людях, потому что она была вдовой, но больше всего на свете любил путешествия и обожал играть с трубочистом, который убил множество медведей. Трубочиста звали Копоти, а как-то раз, когда они играли у колодца, Мальком упал в него и непременно утонул бы, если бы Копоти не нырнул следом и не вытащил мальчика. Вода смыла с трубочиста копоть, и он оказался пропавшим отцом Малькома. С тех пор Мальком больше не разрешал маме обнимать себя.

А теперь я расскажу о Круглом Пруде, который приводит в действие весь механизм сада. Пруд круглый потому, что он расположен в самом центре сада, и как только вы до него доходите, у вас пропадает всякое желание идти дальше. Круглый Пруд – это не Большая Аллея, и возле него вести себя всё время примерно – невозможно, как бы вы ни старались: дело в том, что сперва вы забываете, как надо себя вести, а когда вспоминаете, то уже так сильно забрызганы, что беречься дальше не имеет ни малейшего смысла. Кое-кто из взрослых пускает в Круглом Пруду лодки, причём такие большие, что их привозят на тележках. Иногда для этого используют детские коляски, и тогда ребёнку приходится идти пешком. Так что если в саду вам встретится малыш с кривыми ножками, знайте: ему пришлось пойти раньше срока потому, что коляска была нужна его отцу.

Вы мечтаете о паруснике, который можно было бы пускать в пруду, и в конце концов дядя дарит вам его. Как чудесно нести парусник к пруду в первый раз, обсуждать его достоинства с теми мальчишками, у которых нет дяди! Вскоре, однако, вы предпочтёте оставлять парусник дома, потому что самое приятное занятие на пруду – это пускать кораблики-деревяшки. На земле это обыкновенная деревяшка, отсюда и его название, но стоит вам опустить эту деревяшку в воду и взять в руки бечёвку, как она превращается в настоящий корабль. Вы идёте по берегу, таща его на бечёвке, и видите, как на его палубе появляются крошечные матросы, как паруса словно по волшебству надуваются и наполняются ветром. В бурные ночи вы отводите корабль в укромные бухточки, неизвестные величественным яхтам, но ночи кончаются быстро, и вот наш щеголеватый корабль снова ставит нос по ветру, киты снова пускают фонтаны, и вы скользите над затопленными городами, отбиваетесь от пиратов, бросаете якорь у коралловых островов. И всё это время вы остаётесь один, потому что вдвоём на Круглом Пруду трудно отважиться уплыть далеко, и хотя в течение всего плавания вы можете разговаривать сам с собой, отдавая приказания и тут же их выполняя, вы совершенно забываете и о том, когда надо идти домой, и где вы побывали, и какие ветры надували ваши паруса; можно сказать, что ваше сокровище скрыто в вашем трюме, который, возможно, будет открыт каким-нибудь другим мальчиком много лет спустя.

А вот в трюме у парусников пусто. Разве они навевали хоть кому-то воспоминания о золотых днях детства? О нет, вы вспоминаете совсем не о них, а о кораблях-деревяшках. Парусники – это игрушки, а их владельцы – неопытные салажата. Единственное, на что они способны, – это плавать по пруду взад-вперёд, тогда как деревяшка плавает по морям. О вы, обладатели парусников, вы, думающие, что все мы только и делаем, что восхищаемся вами, знайте же, что ваши суда могут здесь быть, а могут не быть, и будь они все до одного перевёрнуты и потоплены утками, всё равно Круглый Пруд ничего не потеряет.

Тропинки, как дети, тоже отовсюду сбегают к пруду. Одни из них – это обычные, специально проложенные тропинки, с перилами по обеим сторонам, зато другие – это тропинки-бродяги, то широкие, то настолько узкие, что вы можете легко встать над любой, расставив ноги, и пропустить её под собой. Зовут их Тропинки, Которые Проложили Себя Сами, и Дэвиду страшно хотелось посмотреть, как они это делают. Но, подобно всем прочим удивительным событиям, происходящим в саду, это случается, как мы убедились, по ночам, когда ворота закрываются. И ещё мы решили, что тропинки прокладывают себя сами потому, что для них это единственная возможность добраться до Круглого Пруда.

Недалеко отсюда начинается Серпентин. Это красивое озеро. И на дне его растёт затонувший лес. Если с берега заглянуть в озеро, то можно увидеть деревья, растущие верхушками вниз, а ночью, говорят, даже потонувшие звёзды. Если это правда, то их видит Питер Пэн, когда он плывёт по озеру в Дроздином Гнезде. В саду находится не всё озеро: большая его часть уходит далеко за мост, туда, где расположен остров, на котором родятся птицы, которые впоследствии должны стать мальчиками и девочками. Ни один настоящий человек, кроме Питера Пэна – а он лишь наполовину человек, – не может ступить на этот остров, зато каждый может написать на листке бумажки, кого он хочет (мальчика или девочку, блондина или брюнета), сделать из этого листка кораблик и пустить его на воду. К вечеру он достигнет острова Питера Пэна.

Если вы спросите свою маму, знала ли она о Питере Пэне, когда была маленькой, она ответит: «Ну конечно, милый», а если вы спросите её, ездил ли Питер Пэн в те дни на козле, она ответит: «Ну что за глупый вопрос! Конечно ездил!» Если вы затем спросите бабушку, знала ли она о Питере Пэне, когда была маленькой, она тоже ответит: «Конечно знала», но если вы её спросите, ездил ли он тогда на козле, она ответит, что никогда не слышала, что у него есть козёл. Может быть, она просто забыла, как забывает иногда твоё имя и зовёт тебя Милдред, хотя так зовут твою маму. Вряд ли, однако, можно забыть такую важную деталь, как козёл. Поэтому вы вправе утверждать, что, когда бабушка была маленькой, никакого козла у Питера Пэна не было. Это говорит о том, что, рассказывая историю Питера Пэна, начинать с козла, как делает большинство людей, так же глупо, как надевать сперва пиджак, а потом жилет.

Конечно, это говорит ещё и о том, что Питер никак не младше вашей бабушки, но поскольку возраст его уже давно не меняется, то это не имеет ни малейшего значения. Ему всегда будет одна неделя, и хотя он родился много лет назад, дня рождения у него ни разу не было и навряд ли когда-нибудь будет. Дело в том, что, когда Питеру исполнилось семь дней, ему расхотелось быть человеком. Он убежал через окно и полетел обратно в Кенсингтонский сад.

Если вы думаете, что Питер Пэн был единственным ребёнком, который хотел убежать, то это говорит лишь о том, что вы совсем забыли первые дни вашей жизни. Дэвид, например, впервые услышав историю о Питере Пэне, стал меня уверять, что он никогда не пытался убежать. Когда же я попросил его поднапрячь свою память, сжав кулаками виски, и он сдавил голову крепко, а потом ещё крепче, то вспомнил своё младенческое желание вернуться в кроны деревьев. За этим воспоминанием пришли и другие: как он лежал в кроватке, собираясь улизнуть, лишь только его мама заснёт, или как однажды она поймала его у самого дымохода. Все дети могли бы вспомнить что-нибудь похожее, если бы только покрепче прижали кулаки к вискам, ведь прежде чем стать людьми, они были птицами. Поэтому неудивительно, что первые недели они немного диковаты и у них чешутся лопатки, где ещё недавно были крылья. Так говорит Дэвид.

Теперь мне следует сказать о том, как создавалась эта история. Сначала я рассказывал её Дэвиду, потом он рассказывал мне (причём мы договорились, что его история не будет повторять мою), потом снова я, на этот раз с его добавлениями, и так далее. Сейчас уже невозможно определить, чья же она на самом деле – его или моя. В этой истории о Питере Пэне само повествование и большая часть назидательных отступлений – мои, хотя и не все, ведь ребёнок тоже может быть настоящим моралистом, зато все интересные факты об обычаях и привычках младенцев, находящихся ещё в облике птиц, – в основном воспоминания Дэвида, которые пришли к нему, когда он поднапрягся и крепко сжал виски кулаками.

Итак, Питер Пэн убежал через окно, на котором не было решётки. Стоя на карнизе, он увидел вдалеке верхушки деревьев – это, конечно же, был Кенсингтонский сад, – а увидев их, совершенно забыл, что теперь он – младенец в ночной сорочке, и полетел прямо туда над крышами домов. Просто поразительно, что ему удалось лететь без крыльев, но лопатки сильно зудели, и возможно… возможно, мы все смогли бы взлететь, если бы мы также не сомневались в своей способности к этому, как не сомневался в тот вечер храбрый Питер.

Он весело опустился на траву неподалёку от озера Серпентин и прежде всего лёг на спину и стал болтать ногами в воздухе. Он совсем забыл, что уже успел стать человеком, и считал себя настоящей птицей, то есть таким, каким он был ещё неделю назад, и когда ему не удалось поймать мошку, он не мог понять, что неудача постигла его потому, что он пытался схватить мошку рукой, чего настоящая птица не делает. Однако он понял, что, должно быть, наступил Запретный Час, поскольку кругом было множество фей. Впрочем, они были слишком заняты, чтобы обращать на него внимание. Феи готовили еду, носили воду, доили коров и занимались прочими подобными делами. При виде вёдер с водой Питера охватила жажда, и он полетел к Круглому Пруду попить. Он наклонился и окунул в воду клюв, вернее, то, что, по его мнению, было клювом. На самом же деле он опустил в воду свой нос, поэтому неудивительно, что напиться ему не удалось и жажда не утихла. Потом он попробовал попить из лужи, но только шлёпнулся в неё. Когда настоящая птица шлёпается в воду, она расправляет крылышки и чистит их клювом, но Питер никак не мог вспомнить, что же именно полагается сделать, и с недовольным видом отправился спать на ветку бука, который растёт около Тропы Малышей.

Поначалу Питеру было нелегко держать равновесие на ветке, но постепенно он вспомнил, как это делается, и заснул. Проснулся он задолго до рассвета, дрожа от холода и повторяя про себя: «Что-то мне не припомнить такой холодной ночи». Ему, конечно, приходилось бывать на улице и в более холодную погоду, но тогда он был птицей, а ведь всем известно, что, если птице ночь кажется тёплой, для малыша в одной ночной сорочке она достаточно холодна.

К тому же Питера стало беспокоить какое-то непонятное ощущение, будто ему заложило всю голову. Он услышал громкие звуки и стал вертеть головой, прислушиваясь. На самом деле это было его собственное сопение. Ему чего-то очень хотелось, но он никак не мог понять, чего именно. А хотелось ему, чтобы мама высморкала его нос, однако это не пришло ему в голову. И Питер решил обратиться к феям, чтобы те ему объяснили, что с ним происходит. Говорят, они многое знают.

Как раз в это время по Тропе Малышей, обняв друг дружку за талию, прогуливались две феи, и Питер спрыгнул с дерева, чтобы обратиться к ним. У фей бывают свои ссоры с птицами, но на вежливый вопрос они обычно отвечают вежливо, и поэтому Питер очень разозлился, когда при его появлении они пустились наутёк. Ещё одна фея, которая, развалившись на скамейке, изучала обронённую человеком почтовую марку, вскочила, услышав голос Питера, и в испуге спряталась за тюльпаном.

К немалому смущению Питера, он обнаружил, что все феи от него убегают. Несколько эльфов-дровосеков, которые спиливали гриб-поганку, удрали, побросав все инструменты. Молочница перевернула бидон и спряталась в нём. Вскоре весь сад был в панике. Феи толпами носились взад-вперёд по дорожкам, спрашивая друг друга, кто же из них испугался; огни в домах были потушены, двери забаррикадированы, а со стороны дворца Королевы Маб доносилась барабанная дробь, возвещавшая о выступлении королевской гвардии. По Большой Аллее двигался отряд улан, вооружённых листьями остролиста, которыми они кололи врагов. Со всех сторон Питер слышал крики маленького народца, что в саду после Запретного Часа остался человек, но ему ни на секунду не приходило в голову, что это говорят о нём. Ему всё сильней закладывало уши и нос, и всё сильней томило желание узнать, что же именно ему хочется сделать, но напрасно он пытался получить у фей ответ на столь важный для него вопрос – эти робкие создания убегали от него прочь, и даже уланы, к которым он хотел подойти у Спуска, быстро свернули на боковую аллею, притворившись, что видят его там. Потеряв надежду поговорить с феями, Питер решил обратиться к птицам, но вдруг вспомнил, что, когда он опустился на ветку бука, все птицы, сидевшие на дереве, улетели. Тогда это его не взволновало, сейчас же он ясно понял, что это значило. Все живые существа сторонились его! Бедный Питер Пэн! Он опустился на землю и заплакал, но даже сейчас не подумал, что для птицы он сидит абсолютно неправильно. Впрочем, для него это было только к счастью, ведь иначе он навсегда потерял бы веру в то, что он способен летать, а стоит хоть раз потерять эту веру, и вы никогда больше не сможете полететь. Причина того, что птицы могут летать, а мы – нет, очень проста: птицы верят, что они могут, и вера даёт им крылья.

До острова на озере Серпентин можно добраться только по воздуху, потому что лодкам людей запрещено там приставать, и, кроме того, вокруг всего острова из воды торчат шесты, на которых днём и ночью сидят птицы-часовые. Именно к этому острову и полетел Питер, чтобы поведать о своих горестях старому ворону Соломону. Опустившись на остров, Питер почувствовал облегчение и приободрился оттого, что наконец-то вернулся домой – так называют птицы свой остров. Все его обитатели, включая часовых, спали. Не спал один Соломон, который сидел, широко раскрыв один глаз. Он спокойно выслушал рассказ о злоключениях Питера и объяснил их причину.

– Посмотри на свою ночную сорочку, если не веришь, – сказал Соломон. Питер долго рассматривал свою одежду, потом взглянул на спящих птиц: на них ничего не было. – А какие пальцы у тебя на ногах: большие (как у птиц) или маленькие? – с некоторой жестокостью спросил Соломон, и Питер с ужасом увидел, что пальцы у него совсем крошечные. Потрясение было настолько велико, что даже насморк у него прошёл. – Распуши перья, – продолжал беспощадный ворон, и Питер стал изо всех сил стараться распушить перья, но не мог – ведь перьев у него не было. Весь дрожа, он встал на ноги и, впервые с тех пор, как стоял на карнизе, подумал об одной женщине, которая когда-то очень его любила.

– Пожалуй, я вернусь к маме, – неуверенно сказал он.

– Счастливого пути, – сказал старый ворон, как-то странно посмотрев на Питера.

Питер колебался.

– Чего же ты ждёшь? – вежливо спросил Соломон.

– Но ведь я ещё могу, – хриплым голосом спросил Питер, – ещё могу летать?

Дело в том, что он потерял веру.

– Бедняга, – пожалел его ворон, который в глубине души вовсе не был жесток. – Ты до конца жизни не будешь ни тем ни другим, ни птицей, ни человеком, и никогда больше не поднимешься в воздух, даже в самые ветреные дни. Ты будешь жить всегда здесь, на острове.

– И не смогу бывать даже в Кенсингтонском саду? – грустно спросил Питер.

– А как ты собираешься туда добраться? – поинтересовался Соломон. Он, однако, отнёсся к Питеру с большой добротой и пообещал обучить его всем птичьим повадкам, насколько Питер со своим неуклюжим телом сможет их перенять.

– Так я не буду обычным человеком? – спросил Питер.

– Нет.

– И я не буду настоящей птицей?

– Нет.

– А кем же я буду?

– Ты будешь Серединкой на Половинку, – ответил Соломон, и, видно, он действительно был мудрым вороном, потому что так всё и вышло.

Птицы на острове так и не привыкли к Питеру. Его причуды постоянно их раздражали, хотя не он был младше их, а они младше его. Каждый день из яиц вылуплялись всё новые и новые птицы и сразу начинали смеяться над Питером. Вскоре они улетали, чтобы стать человеческими младенцами, а из яиц вылуплялись новые, и так продолжалось вечно. Хитрые птицы-мамы, когда им надоедало высиживать своих птенцов, придумали, как заставить их проклюнуть яйца и появиться на свет раньше положенного срока: они просто шептали им, что сейчас самый удобный момент поглядеть, как Питер моется, пьёт или ест. Тысячи птиц собирались вокруг Питера каждый день посмотреть, как он всё это делает, точно так же как вы смотрите на павлинов, и прыгали от восторга, когда Питер руками хватал кусочки хлеба, которые они ему кидали, вместо того чтобы делать это как положено, то есть ртом. Еду для Питера по распоряжению Соломона птицы приносили из Кенсингтонского сада. Питер наотрез отказался есть червяков и мошек (что, по мнению птиц, было очень глупо), и поэтому они приносили ему в клювах кусочки хлеба. Так что если вы увидите, как птица тащит куда-то большую корку, не кричите ей вслед: «Жадина! Жадина!», как вы обычно делаете, поскольку, по всей вероятности, она несёт её Питеру Пэну.

Ночную сорочку Питер больше не носил. Дело в том, что птицы постоянно выпрашивали из неё кусочки, чтобы застилать гнёзда, а Питер, который был по природе очень добрым, не мог им отказать, поэтому, послушавшись совета Соломона, он спрятал то, что от неё осталось. Но и оставаясь совершенно нагим, Питер не страдал ни от холода, ни от уныния, как можно было бы подумать. Обычно он много резвился и веселился, и объяснялось это тем, что Соломон сдержал своё обещание и обучил Питера многим птичьим повадкам. Например, быть всем довольным, всегда делать что-нибудь нужное и считать, что работа имеет огромнейшее значение. Питер научился очень ловко помогать птицам строить гнёзда. Вскоре он уже мог строить лучше лесного голубя и почти так же хорошо, как чёрный дрозд, хотя вьюрка его мастерство и не удовлетворяло. Кроме того, Питер выкапывал рядом с гнёздами замечательные ямки для воды и пальцами вырывал из земли червяков для птенцов. Ещё он научился птичьему языку, по запаху отличал восточный ветер от западного, мог видеть, как растёт трава, и слышать, как под корой дерева ползают букашки. Но самое главное, чему научил Питера Соломон, – быть довольным и счастливым. Все птицы счастливы, если только вы не разоряете их гнёзда, и поскольку другого состояния чувств Соломон не знал, ему было нетрудно научить этому Питера.

Сердце Питера настолько переполнялось счастьем, что ему хотелось петь дни напролёт, петь от избытка радости, как птицы. Однако наполовину он оставался человеком, ему был нужен инструмент, на котором он мог бы играть. Поэтому он смастерил себе из тростника дудочку и частенько сидел весь вечер на берегу острова, стараясь подражать шелесту травы или журчанию воды. Он сгребал пригоршни лунного света и превращал его в музыку, отчего дудочка пела так чудесно, что даже птицы бывали сбиты с толку и спрашивали друг друга: «Это рыба резвится в озере или Питер своей игрой подражает резвящейся рыбе?» Иногда он играл рождения птицы, и тогда птицы-мамы поворачивались в гнёздах и смотрели, не появились ли птенцы.

Если вы в саду частый гость, то, наверное, знаете каштан у моста, который всегда зацветает раньше других каштанов, но, скорее всего, вам неизвестно, почему это происходит. Дело в том, что Питер, тоскующий по лету, играет на дудочке его приход, и каштан, который растёт ближе других деревьев к острову, где играет Питер, слышит его игру и верит, что лето уже настало.

Иногда, когда Питер сидел на берегу, негромко наигрывая на дудочке, его охватывали грустные мысли, отчего музыка тоже становилась грустной. А грустил он потому, что никак не мог добраться до сада, хотя тот виднелся под аркой моста. Питер знал, что ему никогда не бывать настоящим человеком, да вряд ли он и хотел им стать, но как он жаждал играть в те же игры, в какие играют все остальные дети, а лучшее место для игр, конечно же, Кенсингтонский сад. Птицы рассказывали Питеру, как играют мальчики и девочки, и слёзы сожаления навёртывались ему на глаза.

Может быть, вы спросите: почему он не переплыл озеро? Я вам отвечу: он не умел плавать. Ему очень хотелось узнать, как это делается, но на всём острове об этом знали только утки, а они были такие бестолковые. Они бы и рады были научить его, но все их объяснения сводились лишь к одному: «Вот так ты садишься на воду и вот так от неё отталкиваешься». Питер неоднократно пытался проделать всё сначала, но всякий раз уходил под воду раньше, чем успевал от неё оттолкнуться. Главное, что ему надо было узнать, – это как сидеть на воде и не тонуть, но утки лишь твердили, что столь элементарную вещь объяснить невозможно. Иногда к острову подплывали лебеди, и тогда Питер был готов отдать им весь хлеб, лишь бы они ответили, как сидеть на воде, но как только эти злобные создания все съедали, они шипели на Питера и уплывали.

Однажды он совсем поверил, что нашёл способ добраться до сада. Удивительный белый предмет, похожий на улетевшую газету, парил в небе над островом и вдруг как-то странно дёрнулся и перекувырнулся несколько раз подряд, словно птица, которой подбили крыло. Питер даже спрятался от испуга, но ему объяснили, что это всего лишь игрушка – воздушный змей и что он, должно быть, вырвал верёвку из рук какого-то мальчика и взмыл ввысь.

После этого Питер так сильно полюбил змея, что даже во сне клал на него руку. Птицы стали над ним смеяться, а по-моему, это была милая и трогательная картина, ведь Питер любил его за то, что тот принадлежал настоящему мальчику.

Хотя птицы и не одобряли этой привязанности Питера, те из них, кто постарше, относились к нему с благодарностью за то, что он ухаживал за их неоперившимися птенцами, когда те болели краснухой. Поэтому они предложили показать, как птицы могут запускать змея. Шесть из них взяли в клюв конец верёвки и поднялись в воздух, а вслед за ними, к изумлению Питера, полетел и змей, да ещё поднялся выше их.

– Ещё раз! – крикнул Питер, и птицы, существа по природе своей добрые, запускали змея несколько раз подряд, и после каждого запуска вместо благодарности Питер кричал одно и то же: «Ещё! Ещё раз!», что показывает, насколько прочно укоренились в нём мальчишеские привычки.

Наконец его храброе сердце переполнилось желанием осуществить один дерзкий план. Питер попросил птиц запустить змея ещё раз, чтобы самому прицепиться к его хвосту. На этот раз верёвку потянуло сто птиц, а Питер прицепился к змею, собираясь разжать руки, когда будет над садом. Змей, однако, развалился на куски ещё над озером, а Питер несомненно утонул бы, если бы не успел ухватиться за двух возмущённых лебедей и не заставил их отнести его на остров. После этого случая птицы заявили, что больше они не будут участвовать в столь безумной затее.

В конце концов Питер всё же сумел добраться до сада с помощью кораблика, который пустил Шелли, о чём я вам сейчас и расскажу.

Шелли был молодым джентльменом и настолько не взрослым, насколько это возможно. Он был поэтом, а поэты никогда не бывают по-настоящему взрослыми. Они презирают деньги, кроме тех, что необходимы на сегодняшний день, а у Шелли были деньги и на сегодня, и ещё пять фунтов сверх того. И вот, прогуливаясь по Кенсингтонскому саду, Шелли сделал кораблик из пятифунтовой банкноты и пустил его в озеро Серпентин.

К вечеру кораблик достиг острова, и стрижи принесли его к Соломону, который сначала принял его за обычное послание от какой-нибудь женщины, в котором она просила Соломона прислать ей хорошенького ребёнка. Когда Соломон развернул кораблик, пущенный Шелли, он был совершенно сбит с толку и собрал на совет своих помощников, которые, обойдя вокруг странной бумажки и как следует рассмотрев её, сошлись на том, что это послание какого-то жадного человека, который хочет сразу пятерых. Они так решили потому, что на бумажке стояла крупная цифра пять.

– Какая-то ерунда! – крикнул, рассердившись, Соломон и отдал бумажку Питеру, потому что всякие бесполезные предметы, которые волны выбрасывали на остров, обычно отдавались Питеру для игры.

Однако с этой ценной бумажкой Питер играть не стал, – он был очень наблюдательным малышом в ту неделю, которую провёл дома, и теперь сразу узнал, чтó это. Питер решил, что, располагая такой значительной суммой, он сможет наконец попытаться достичь Кенсингтонского сада. Он стал обдумывать все возможные способы и остановился (и очень мудро, на мой взгляд) на лучшем. Но сначала он должен был объявить птицам об истинной стоимости кораблика, и хотя они были слишком честны, чтобы требовать свой подарок назад, Питер видел, что им стало досадно. Они бросали такие мрачные взгляды на Соломона, который весьма гордился своей мудростью, что тот улетел на дальний конец острова и, сильно удручённый, сидел там, сунув голову под крыло. Питер хорошо знал, что без содействия Соломона на острове нельзя будет ничего добиться, и поэтому последовал за ним и постарался подбодрить.

Однако, чтобы завоевать расположение своего влиятельного друга, Питер этим не ограничился. Надо сказать, что Соломон отнюдь не собирался оставаться на своём посту до самой смерти, а хотел со временем уйти на покой и посвятить лучшие годы своей старости беззаботной жизни на некоем тисовом пеньке в Кенсингтонском саду, который ему особо приглянулся. Для этого он уже долгие годы понемногу делал запасы в своём чулке. Чулок, принадлежавший какому-то человеку, когда-то выбросило на берег, и ко времени, о котором я рассказываю, в нём уже было сто восемьдесят крошек, тридцать четыре ореха, шестнадцать хлебных корок, стирательная резинка и шнурок от ботинка. По подсчётам Соломона, он мог бы уйти на покой и иметь обеспеченную старость, когда чулок наполнится. Сейчас Питер дал Соломону один фунт. Он отрезал его от своей банкноты острой палочкой.

После этого Соломон навеки стал Питеру другом, и, посовещавшись, они позвали к себе дроздов. Скоро вы поймёте, почему приглашение получили одни дрозды.

Идея, предложенная на суд дроздов, принадлежала Питеру, хотя говорил в основном Соломон (он быстро раздражался, если говорили другие). Начал он с того, что выразил своё восхищение мастерством и изобретательностью, которые дрозды проявляют при постройке гнёзд. Птицы всё время спорят о лучшем способе постройки гнёзд, и поэтому такое начало сразу привело дроздов в хорошее расположение духа. Другие птицы, продолжал Соломон, не выкладывают свои гнёзда глиной, в результате чего они не держат воду. Соломон гордо вскинул голову, словно привёл неопровержимый довод, но тут явившаяся на эту встречу без приглашения полёвка крикнула: «Гнёзда строят, чтобы в них держать яйца, а не воду», после чего дрозды приуныли, а Соломон настолько растерялся, что несколько раз глотнул воды.

– А вспомни, – произнёс он наконец, – какими тёплыми становятся гнёзда от глины.

– А ты вспомни, – возразила полёвка, – что, когда в такое гнездо попадает вода, ей из него не уйти, и все ваши птенчики потонут.

Дрозды взглядом молили Соломона ответить на это чем-нибудь сокрушающим, но он опять растерялся.

– Сделай ещё глоток, – нахально посоветовала полёвка. Её звали Кейт, а все, кто носит такое имя, ужасно дерзки на язык.

Соломон и впрямь сделал ещё глоток, и это воодушевило его.

– Твоё гнездо, – заявил он, – если его поставить на воду, намокнет и развалится на куски, а дроздиное останется сухим, как спина лебедя.

Дрозды зааплодировали! Теперь-то они знали, почему они выкладывали гнёзда глиной, и когда полёвка выкрикнула: «Мы никогда не ставим свои гнёзда на воду!», они сделали то, что им следовало сделать с самого начала, – просто выпроводили её с собрания, которое после этого пошло как по маслу. Соломон объявил дроздам, с какой целью они собрались все вместе: их юный друг, Питер Пэн, желает, как все хорошо знают, пересечь озеро и добраться до Кенсингтонского сада, и он предлагает им помочь ему построить лодку.

Услышав это, дрозды заёрзали от беспокойства, отчего Питер Пэн стал опасаться за судьбу своего плана.

Соломон поспешил разъяснить, что он вовсе не имел в виду те неуклюжие лодки, какими пользуются люди, – нет, эта лодка должна быть простым дроздиным гнездом, только достаточно большим, чтобы выдержать Питера.

Но дрозды оставались мрачными, и сомнения Питера не рассеивались.

– Мы очень заняты, – ворчали дрозды, – а работа предстоит большая.

– Большая, – согласился Соломон, – и, конечно же, Питер не позволит вам работать на него за просто так. Вы должны помнить, что в данный момент он обладает значительными средствами, и вы будете получать такую зарплату, какую не получали ещё ни разу в жизни. Питер Пэн уполномочил меня сообщить вам, что он будет платить каждому по шесть пенсов в день.

Тут все дрозды запрыгали от радости, и в тот же день началось знаменитое Строительство Лодки. Обычные дела были заброшены. В это время года дрозды должны создавать семью и строить гнёзда, но все они строили только одно большое гнездо, так что скоро Соломону стало не хватать дроздов для удовлетворения запросов с земли. Из дроздов получаются пухленькие, довольно жадные карапузы, которые быстро задыхаются при ходьбе, но превосходно смотрятся в колясках, а женщины очень часто просят именно таких. Как вы думаете, что сделал Соломон? Он послал за ласточками, живущими под коньками крыш, и приказал им откладывать яйца в старые дроздиные гнёзда, а потом рассылал родившихся птенцов с уверениями, что они и есть настоящие дрозды! Позднее на острове этот год назвали годом ласточек, и если в саду вы встретите взрослых людей, которые пыхтят и отдуваются, словно считают себя более солидными, чем они есть на самом деле, то почти наверняка они родились в этот год. Спросите у них сами.

Питер был хозяин своему слову и платил своим работникам каждый вечер. Они рядами сидели на ветвях, учтиво ожидая, пока он нарежет из своей пятифунтовой банкноты полоски по шесть пенсов, после чего Питер выкрикивал по списку имена, и каждая птица, услышав своё имя, слетала вниз и получала шесть пенсов. Зрелище, наверно, было замечательное.

И вот наконец после многих месяцев работы лодка была построена. О, вам не представить себе радость Питера, когда он увидел, как с каждым днём дроздиное гнездо становилось всё больше и больше! С самого начала строительства он спал рядом с гнездом и, просыпаясь, часто шептал ему нежные слова, а когда гнездо выложили глиной и глина высохла, он стал спать прямо в нём. Он до сих пор спит в гнезде, сворачиваясь очаровательным клубочком, потому что устроиться в нём с некоторым удобством он мог, только свернувшись, как котёнок. Изнутри гнездо – тёмно-коричневое, зато снаружи – зелёное, так как оно сплетено из травинок и веточек, а когда они засыхают или вянут, то их заменяют новыми. Кроме того, то тут, то там попадаются пёрышки, которые выпали у дроздов во время работы.

Остальные птицы испытывали самую жгучую зависть. Одни из них пророчили, что лодка будет неустойчива, – но она сохраняла равновесие замечательно, другие говорили, что она будет протекать, но сквозь её стенки не просачивалось ни одной капли воды. Потом они сказали, что у Питера нет вёсел, чем привели дроздов в сильное замешательство, но Питер ответил, что вёсла ему не нужны, поскольку у него имеется парус, который был не что иное, как его ночная сорочка, и надо сказать, парус из неё получился на славу. В ту же ночь – к счастью, луна была полной – Питер взошёл на свой ковчег, как сказал бы капитан Фрэнсис Претти, и отчалил от острова. Прежде всего, сам не зная почему, он посмотрел вверх, прижав руки к груди, а потом устремил взгляд на запад.

Питер обещал дроздам для начала проделать несколько коротких путешествий, взяв их в качестве проводников, но, едва заметив вдали Кенсингтонский сад, манящий его из проёма моста, он не мог больше ждать ни минуты. Лицо его горело, но он ни разу не оглянулся, его маленькую грудь переполняла радость, которая прогнала былые опасения. Разве Питер был менее отважен, чем английские мореплаватели, идущие на запад навстречу Неведомому?

Сначала лодку носило по кругу, и Питер вернулся к тому же месту, от которого он начал своё путешествие, после чего он убавил парус, оторвав один из рукавов рубашки, и тут же был подхвачен ветром противоположного направления, что грозило ему неисчислимыми бедствиями. Тогда он свернул парус, и его отнесло к дальнему берегу, где вставали тёмные тени опасностей, о которых он мог лишь смутно догадываться, а там снова развернул свою ночную сорочку и стал медленно удаляться от того гиблого места, пока наконец его парус не поймал ветер, который понёс его в нужном направлении, причём с такой бешеной скоростью, что Питер чуть не разбился о мост. Чудом избежав столкновения, судёнышко миновало мост, и, к неописуемой радости Питера, его взору открылась восхитительная панорама сада. Однако, сделав попытку бросить якорь, которым служил обыкновенный камень, привязанный к верёвке от воздушного змея, Питер не достал дна и был вынужден держаться на некотором расстоянии от берега. Выбирая место высадки, он напоролся на затопленный риф, и силой удара его вышвырнуло за борт, но, находясь на волосок от гибели, он сумел уцепиться за борт судёнышка и вскарабкаться обратно. Тут поднялся страшный шторм, волны падали с таким грохотом, какого Питер никогда ещё не слышал, его швыряло во все стороны, а пальцы закоченели настолько, что их было не согнуть. В конце концов, избежав и этих опасностей, Питер благополучно вошёл в маленькую бухточку, и его лодка мирно закачалась на волнах.

Тем не менее на берегу Питера поджидали новые неприятности, ибо, совершив попытку высадиться, он увидел множество крошечных человечков, которые выстроились на берегу, чтобы помешать его намерению. Они пронзительно кричали, чтобы он убирался прочь, так как Запретный Час давно наступил. И их крики сопровождались угрожающим размахиванием остролистом; а несколько человечков несли стрелу, которую какой-то мальчик забыл в саду, – они собирались использовать её как таран.

Тогда Питер, узнавший в них фей, крикнул им в ответ, что он не обычный человек и не собирается причинять им никакого беспокойства, а, напротив, хочет стать их другом, что он нашёл замечательную бухту и не намерен покидать её, и ещё предупредил, чтобы они готовились к возможным последствиям, если нападут на него.

С этими словами Питер храбро спрыгнул на берег, и феи окружили его со всех сторон с намерением убить, но вдруг среди них поднялся сильный плач – это феи-женщины, которых было много в толпе, увидели детскую сорочку, приспособленную вместо паруса, и сразу прониклись к Питеру любовью. Они громко сетовали, что коленки у них слишком малы, чтобы его на них усадить, – я не могу дать этому никакого объяснения, так уж у женщин водится. Теперь и мужчины-эльфы, видя поведение женщин, чей ум они высоко ценили, вложили оружие в ножны и вежливо проводили Питера к своей королеве, которая пожаловала его пожизненным правом бывать в саду после наступления Запретного Часа: отныне он мог разгуливать где пожелает, а все феи получили указание всячески ему содействовать.

Таким было первое путешествие Питера в сад, и по несколько старомодному языку нашего рассказа вы можете заключить, что произошло это давным-давно. Но Питер не становится старше, и если бы мы сегодня вечером могли посмотреть, как он проплывает под мостом (чего мы, естественно, не можем), то, смею утверждать, мы бы увидели, как он плывёт в дроздином гнезде под парусом из ночной сорочки или же гребёт веслом в нашу сторону. Плывя под парусом, он садится, гребя веслом – встаёт. Несколько позже я расскажу вам, как он достал это весло.

Задолго до того времени, как ворота сада открываются, Питер проскальзывает обратно на остров, потому что люди не должны его видеть (для этого в нём слишком мало человеческого). Впрочем, ему и ночью хватает времени для игр. Играет он так же, как и настоящие дети, – по крайней мере, он так считает. На самом же деле играет он часто неправильно, и это – самое трогательное в Питере.

Видите ли, объяснить Питеру, как играют дети, некому, поскольку все феи, как правило, до вечера прячутся и поэтому ничего об этом не знают, а птицы, хотя и делают вид, будто им многое известно, могут поведать удивительно мало, когда приходит пора рассказывать. Они все правильно показали ему, как играют в прятки, и Питер часто играл сам с собой, но даже утки не могли объяснить, почему пруд так притягивает мальчишек. К вечеру утки забывали всё, что происходило днём, и помнили только, сколько кусочков кекса они проглотили. Утки – нудные создания, которые всё время жалуются, что нынче кексы уже не те, что были во времена их молодости.

Теперь вам понятно, почему Питеру приходилось многое додумывать самому? Он часто играл в кораблики на Круглом Пруду, но корабликом ему служили ворота от крокета, которые он нашёл в траве. Конечно же, он никогда не видел таких ворот и не знал, как с ними играть, поэтому и решил, что ими играют в кораблики. Эти ворота сразу же тонули, и Питеру приходилось лезть за ними в воду, лишь изредка ему удавалось протащить их по водной глади, и тогда он с гордостью думал, что догадался, как мальчики играют с воротами.

В другой раз, найдя детское ведёрко, Питер решил, что в нём сидят, и с таким упорством пытался устроиться там, что с великим трудом сумел из него выбраться. Ещё он нашёл воздушный шар, который прыгал по Спуску, словно играя сам с собой, и после захватывающей погони поймал его. Питер, однако, принял его за мяч, а поскольку синица по имени Дженни сказала, что мальчики поддают мяч ногой, он и ударил по нему. Больше он воздушного шара не видел.

Возможно, самой замечательной из всех найденных им игрушек была детская коляска. Она стояла под липой, рядом со входом в Зимний Дворец Королевы Фей, который окружают семь испанских каштанов. Питер подходил к ней с опаской, ведь птицы ни разу не упоминали ни о чём подобном. На тот случай, если коляска окажется живым существом, Питер вежливо к ней обратился, а затем, не получив ответа, подошёл поближе и осторожно до неё дотронулся. Он её легонько толкнул, и она побежала от него, отчего он подумал, что, наверно, она всё-таки живая. Впрочем, он не испугался – ведь она бежала от него – и, протянув руку, потянул её к себе. Однако на этот раз она побежала на него, и это настолько его ужаснуло, что он перепрыгнул через перила и стремглав помчался к своей лодке. Всё же не надо думать, что Питер был трусом, потому что на следующий вечер он вернулся к тому же месту, держа в одной руке корочку хлеба, а в другой – палку, но коляски там уже не было. Больше он колясок не встречал. Я обещал рассказать вам о его весле. Это была детская лопатка, которую Питер нашёл около колодца Святого Говора и принял за весло.

Вы, наверно, жалеете Питера Пэна за то, что он делал все эти ошибки. Если это так, то, по-моему, вы поступаете неумно. Я хочу сказать, что, конечно, иногда его надо пожалеть, но жалеть его всё время просто нелепо. Питер был уверен, что он великолепно проводит время в саду, а если ты в этом уверен, то тебе так же весело, как если бы ты действительно проводил его великолепно. Он играл без остановок, в то время как вы часто тратите время впустую, чтобы беситься или вести себя как девчонка. Питер не мог заниматься ни тем ни другим, потому что не знал, что это такое, так неужели, по-вашему, его и за это надо жалеть?

О, как он веселился! Он был настолько же веселее вас, насколько вы веселее своего отца. Иногда он вертелся как волчок и падал от одного только веселья. Вы видели, как борзые перепрыгивают через ограды сада? Так же и Питер прыгал через них.

И не забудьте о музыке, которую он наигрывал на своей дудочке. Джентльмены, которым случалось возвращаться домой поздно вечером, пишут потом в газеты, как они слышали в саду соловья, но на самом деле они слышали дудочку Питера. Конечно, у него не было мамы, – да и зачем она была ему нужна? За это его можно пожалеть, и то не очень, потому что сейчас я как раз собираюсь рассказать вам о том, как он её навестил. А помогли ему в этом феи.

Рассказывать о феях ужасно трудно, потому что о них мало что знают. Наверняка известно, пожалуй, только одно: они появляются везде, где есть дети. Когда-то давно детям запрещалось ходить в сад, и тогда в нём не было ни одной феи, а потом детей туда пустили, и в тот же вечер вслед за ними в сад толпой устремились феи. Они любят бывать там, где дети, и везде следуют за ними, но вы их редко видите, во‐первых, потому, что в светлое время они живут за ограждениями, заходить за которые вам нельзя, а во‐вторых, потому, что они страшно хитрые. После наступления Запретного Часа в них нет ни капли хитрости, зато до этого времени… Можете мне поверить.

Когда вы были птицей, вы знали фей очень хорошо, и в первые месяцы своей человеческой жизни тоже помнили о них немало. К великому сожалению, вы не могли только написать об этом, а потом постепенно всё забыли. Мне даже доводилось слышать, как некоторые дети утверждают, будто никогда не видели ни одной феи. Если такой разговор происходит в Кенсингтонском саду, вполне возможно, что всё это время они смотрят прямо на фею. Она обманывает их, выдав себя за что-нибудь другое. Это одна из их любимейших шуток. Обычно они притворяются цветами, потому что в Уголке фей, где собирается их двор, а также вдоль всей Тропы Малышей цветов так много, что на них просто не обращаешь внимания. Феи даже одеваются как цветы, меняя наряды с приходом нового времени года, надевая белое, когда цветут лилии, голубое – когда колокольчики и так далее. Особенно они любят время цветения крокуса и гиацинта, поскольку неравнодушны к нежным и мягким цветам, зато тюльпаны они считают кричащими и безвкусными (кроме белых, которые используют как колыбели для новорождённых фей), и поэтому иногда много дней подряд отказываются одеваться как тюльпаны, так что начало цветения тюльпанов – самое удобное время, чтобы их заметить.

Что касается домов, где феи живут, то искать их совершенно бесполезно. Дело в том, что по сравнению с нашими домами у них дома наоборот. Наши дома можно видеть днём и нельзя ночью. А их дома можно видеть ночью и нельзя днём, потому что дома у них цвета ночи, а я никогда не слышал, чтобы кто-то мог видеть ночь в дневное время. Всё это не значит, однако, что дома у них чёрные, ведь у ночи есть такие же краски, как и у дня. Их синие, красные и зелёные цвета такие же, как у нас, но только во много раз ярче, как будто их подсвечивают. Дворец построен из разноцветного стекла, и это самая прекрасная из всех королевских резиденций, но королева иногда жалуется, что её подданные низшего сословия любят смотреть через стены, чтобы узнать, чем она занимается. Они страшно любопытны и изо всех сил прижимаются носом к стеклу, отчего многие стали курносыми.

Феи никогда не делают ничего полезного, и в этом одно из их основных отличий от нас. Когда самый первый ребёнок впервые рассмеялся, его смех рассыпался на тысячи смешинок, которые запрыгали и закружились на месте. Так появились феи. Они делают вид, что заняты чрезвычайно важными делами, но если бы вы поинтересовались, чем же именно, то ничего толкового они бы ответить вам не смогли. Они ужасно невежественны и всё делают понарошку. Есть у них свой почтальон, но он со своей маленькой сумкой совершает обход лишь раз в год, под Рождество. Есть у них красивые школы, но в них совершенно ничему не учат, потому что главной фигурой в школе является самая юная ученица, которую избирают воспитательницей, и после того, как такая воспитательница делает перекличку, все дружно отправляются гулять и больше в школу не возвращаются. Стоит отметить тот факт, что в семьях у фей самый маленький член семьи всегда является главной фигурой и впоследствии превращается в принца или принцессу. Дети помнят такой порядок, и, по их мнению, у людей всё должно обстоять точно так же. Вот почему дети так смущаются, когда случайно увидят, как мама украдкой пришивает новые оборки на своё платье.

Все феи прекрасно танцуют. Свои пышные балы феи устраивают прямо под открытым небом в том месте, которое мы с вами называем кольцом фей. Его можно увидеть в траве даже через несколько недель после бала. До начала танцев никакого кольца на траве нет: феи вытаптывают его, вальсируя по кругу. Иногда внутри кольца можно найти грибы – это стулья фей, которые феи-слуги забыли убрать. Эти стулья и кольца – единственные видимые знаки, которые маленький народец оставляет после себя. Они не оставили бы и их, если бы не любили танцевать настолько, что последние фигуры танца выделывали в самый миг открытия ворот. Мы с Дэвидом нашли однажды кольцо фей совсем тёплым.

Однако существует один способ узнать о бале до его начала. Вы помните щит у входа в сад, на котором указано время закрытия сада? Так вот в день своего бала хитрые феи иногда незаметно меняют цифры на этом щите, и он извещает всех, что в этот день сад закрывается, например, в 6:30, а не в 7 часов, как должно было быть. Такой трюк позволяет феям начать бал на полчаса раньше.

Если бы в этот вечер вы смогли остаться в саду, как сделала знаменитая Мейми Маннеринг, вы бы увидели восхитительное зрелище: сотни очаровательных дам, спешащих на бал, супружеские пары с обручальными кольцами на талиях, одинаково одетые эльфы, поддерживающие шлейфы своих дам, бегущие впереди факельщики, которые вместо обычных факелов освещают путь физалисами. Вы бы увидели гардеробы, куда феи сдают свою верхнюю одежду, получая взамен номерки, и где они надевают бальные серебряные туфли; цветы, ушедшие с Тропы Малышей, чтобы посмотреть на бал, – их охотно пускают, потому что в случае нужды у них всегда можно одолжить булавку. Наконец, во главе праздничного стола вы бы увидели Королеву Маб, а за её стулом Лорда-Гофмейстера, который держит в руках одуванчик и дует на него всякий раз, когда её величеству угодно узнать время.

Скатерть на столе бывает разная – в зависимости от времени года, когда устраивается бал: в мае, например, она делается из цветов каштана. Десятки слуг-эльфов взбираются на каштаны и трясут ветки, отчего цветы, точно снег, падают вниз. Потом другие слуги сметают их вместе, пока они не становятся похожи на скатерть, – так и получается скатерть.

Есть у фей настоящие бокалы и настоящее вино трёх сортов – из тёрна, барбариса и первоцвета. Разливает его сама королева, но бутылки так тяжелы, что она не наливает, а только делает вид. Вначале подают бутерброды размером с трехпенсовую монетку, под конец – пирожки, такие крохотные, что от них не бывает даже крошек. Феи усаживаются на грибах и поначалу ведут себя вполне воспитанно: например, отворачиваются, когда кашляют, и так далее; но уже через некоторое время они забывают о манерах и начинают совать пальцы в масло, которое добывается из корней старых деревьев, а самые несносные – ползать по скатерти, слизывая сахар и другие лакомства. Когда королева видит это, она делает слугам знак всё убрать и объявляет танцы. Первой выступает королева, за ней – Лорд-Гофмейстер с двумя маленькими чашечками, в одной из них налит сок желтофиоли, а в другой – тюлений жир. Сок желтофиоли поднимает на ноги свалившихся от усталости танцоров, а тюлений жир помогает при ушибах. Когда Питер Пэн, играя на дудочке, убыстряет темп, феи тоже танцуют всё быстрее и быстрее, пока не валятся с ног. Вы, наверно, и сами догадались, что Питер Пэн заменяет феям оркестр. Он сидит в середине кольца, и сегодня феи даже представить себе не могут весёлый бал без его участия. Его инициалы «П. П.» стоят на уголках пригласительных билетов, рассылаемых самыми почтенными семействами. Феи умеют платить добром за добро, и после бала в честь совершеннолетия принцессы (а совершеннолетие у фей наступает после второго дня рождения, которое они отмечают каждый месяц) феи решили исполнить самое заветное желание Питера.

Вот как это было. Королева велела ему преклонить колено и объявила, что за его прекрасную игру она исполнит его заветное желание. Тут феи со всех сторон обступили Питера, чтобы лучше слышать, но он долго молчал, сам не зная, чего он хочет.

– Если бы я захотел вернуться к своей маме, вы исполнили бы такое желание? – спросил он наконец.

Надо сказать, феи сильно расстроились, услышав такую просьбу, потому что, вернись Питер к маме, они остались бы без его музыки. Королева презрительно пожала плечами.

– Фу! Всего-то! – сказала она. – Попросил бы чего-нибудь побольше.

– Разве это совсем маленькое желание? – поинтересовался Питер.

– Оно вот такое маленькое, – ответила королева, сложив ладони.

– Тогда какого же размера большое желание? – спросил Питер.

Королева отмерила расстояние на своей юбке, и оно оказалось весьма приличной длины.

Немного подумав, Питер решил:

– В таком случае я, пожалуй, возьму два маленьких желания вместо одного большого.

Феям, естественно, пришлось на это согласиться, хотя они и были немало поражены его хитростью. Первым желанием Питера было отправиться к маме, сохраняя, однако, возможность вернуться в сад, если дома его будет ждать разочарование. Второе желание он хотел бы оставить про запас.

Феи пытались убедить его пожелать чего-нибудь другого и даже чинили ему помехи.

– Я могу дать тебе возможность полететь к маминому дому, – говорила королева, – но я не смогу открыть для тебя дверь.

– Окно, из которого я вылетел, будет открыто, – уверенно произнёс Питер. – Мама всегда держит его открытым, надеясь, что я прилечу назад.

– Откуда ты знаешь? – удивлённо спросили феи. Питер и впрямь не мог объяснить, откуда он знает. Питер продолжал упорно настаивать на своём желании, и феям пришлось уступить. Чтобы дать ему возможность летать, феи поступили следующим образом: они стали щекотать ему лопатки, так что скоро он почувствовал на спине приятный зуд и поднялся в воздух. Он поднимался всё выше и выше, вылетел за пределы сада и полетел над крышами домов.

Какой это был восторг – летать! Вместо того чтобы направиться прямо к дому, Питер плавно обогнул собор Святого Петра, пронёсся мимо Хрустального Дворца и, пролетев над рекой и Риджентс-парком, подлетел к маминому окну. К этому времени он уже твёрдо решил, что второе его желание – стать птицей.

Как он и ожидал, окно было широко распахнуто, и Питер быстро в него проскользнул. На кровати спала его мама. Питер мягко опустился на деревянную спинку кровати и долго смотрел на неё. Она спала, положив голову на руку, и ямка в подушке походила на гнездо, выложенное её волнистыми каштановыми волосами. Питер вспомнил, что ночью его мама давала волосам свободу. Как красивы были оборки её ночной рубашки! Питеру было очень приятно, что у него такая красивая мама.

Однако лицо её было печально, и Питер знал, почему оно было печально. Её рука словно искала кого-то, и Питер знал, кого она хотела найти.

«О мамочка! – воскликнул про себя Питер. – Если бы ты только знала, кто сейчас сидит в ногах твоей кровати!»

Питер очень осторожно расправил сбившееся в комок одеяло и по выражению её лица понял, что стоит ему только позвать: «Мама!», пусть даже совсем тихо, как она сразу же проснётся. Мамы всегда просыпаются, если вы их зовёте. Как она вскрикнула бы от радости, как сжала бы его в объятиях! Да, ему стало бы хорошо, но как чудесно и радостно стало бы ей, его маме! Именно так, боюсь, Питер и думал. Он ни секунды не сомневался, что, возвращаясь к маме, он доставляет ей величайшее удовольствие. «Что может быть лучше, – думал он, – чем иметь собственного маленького мальчика? Как мамы им гордятся!» И надо сказать, так и должно быть.

Но почему же Питер так долго сидит на кровати? Почему не скажет маме, что он вернулся?

Дело в том, что Питер не знал, на что решиться. В нём боролись два желания: одну минуту он с тоской смотрел на маму, другую минуту он с тоской смотрел в окно. Что говорить, было бы приятно снова стать её мальчиком, но, с другой стороны, как замечательно было в саду! До конца ли он уверен, что ему понравится снова носить одежду? Он спрыгнул с кровати и выдвинул ящики шкафа посмотреть на свои старые вещи. Они лежали на том же месте, что и раньше, но он никак не мог вспомнить, как их надевать. Вот, например, носки – их носят на руках или на ногах? Он уже собрался примерить одни из них на руки, как вдруг случилось неожиданное. Может быть, из-за скрипа ящика, может быть, из-за чего-то другого, но его мама проснулась, и Питер услышал, как она произнесла его имя: «Питер», – словно оно было самым прекрасным для неё словом в языке. Он затаил дыхание и остался сидеть на полу, удивляясь, как она узнала, что он вернулся. Позови она его ещё раз, он крикнул бы в ответ: «Мамочка!» – и бросился бы к ней. Но она издала лёгкий стон и не произнесла больше ни слова, а когда Питер украдкой посмотрел на неё, она уже снова спала и на лице её блестели слёзы.

Увидев их, Питер почувствовал себя глубоко несчастным, и как вы думаете, что он сделал? Сидя на спинке кровати, он на дудочке сыграл своей маме колыбельную, которую сочинил сам, выразив мелодией ту нежность, с какой она произнесла: «Питер!», и играл до тех пор, пока лицо её не стало счастливым.

Он остался так доволен своей выдумкой, что чуть не разбудил маму лишь для того, чтобы услышать, как она произнесёт: «О Питер, как восхитительно ты играешь!» Однако, поскольку теперь она выглядела успокоенной, он снова стал бросать взгляды в сторону окна. Вы не должны думать, что он собирался улететь и никогда больше не возвращаться. Он уже вполне определённо решил снова стать сыном своей мамы, но сомневался: не лучше ли сделать это чуть позднее? Его беспокоило второе желание. Он уже раздумал превращаться в птицу, но совсем отказаться от использования второго желания было бы слишком расточительно, и уж конечно, не вернувшись к феям, он не сможет у них ничего попросить. Кроме того, если слишком долго приберегать второе желание, может случиться что-нибудь нехорошее. Ещё он спрашивал себя, не было ли жестоко с его стороны улететь, не попрощавшись с Соломоном.

– Мне бы ужасно хотелось ещё один-единственный разочек проплыть в моей лодке, – объяснял он извиняющимся тоном своей спящей маме. Он почти спорил с ней, как будто она могла его слышать. – Как здорово будет рассказать птицам о моём приключении! – продолжал он. – Я обещаю вернуться, – торжественно закончил Питер. И он не собирался нарушать своё слово.

В конце концов Питер улетел. Дважды он возвращался уже с подоконника, желая на прощание поцеловать маму, но всё же опасался, что от радости она может проснуться. Наконец он сыграл ей нежный поцелуй на дудочке и полетел назад в сад.

Прошло много ночей и даже месяцев, прежде чем он попросил у фей исполнить его второе желание. Боюсь, я не смогу вам точно сказать, почему он откладывал так долго. Во-первых, ему надо было очень со многими попрощаться, и не только с близкими друзьями, но и с сотнями любимых мест. Во-вторых, он должен был совершить последнее плавание, потом – самое последнее, потом – самое последнее из всех и так далее. Кроме того, в его честь давалось множество прощальных ужинов. И наконец, не обязательно так уж спешить, ведь у мамы хватит терпения ждать его бесконечно долго. Этот последний довод очень не нравился Соломону, поскольку им воспользовались ленивые птицы, не желавшие работать. У Соломона было несколько первоклассных девизов, чтобы заставить птиц работать, например: «Хотя яйцо можно снести и завтра, не откладывай и снеси его сегодня» – или: «В этом мире возможность даётся только раз». Питер же подавал прямо противоположный пример, – он всё откладывал и откладывал, и ничего плохого с ним не происходило. Птицы кивали на него и начинали лениться.

Однако не будем забывать, что, хотя Питер собирался к маме крайне медленно, он абсолютно твёрдо решил к ней вернуться. Лучшим доказательством этого служит то, что он чрезвычайно осторожно вёл себя с феями. Они страшно хотели, чтобы он остался в саду и продолжал для них играть, и с этой целью пытались поймать его в ловушку, заставив произнести что-то вроде: «Я хочу, чтобы трава не была такой мокрой»; некоторые из них продолжали танцевать, когда уже давно пора было остановиться, в надежде, что он им крикнет: «Я хочу, чтобы вы наконец остановились!» Тогда они могли объявить, что он произнёс своё второе желание. Питер, однако, разгадал их план и, хотя несколько раз уже начинал «Я хочу…», всегда успевал вовремя остановиться. Поэтому, когда он им смело заявил: «Я хочу немедленно отправиться назад к маме, раз и навсегда», – им оставалось лишь пожать плечами и отпустить его.

Наконец Питер понял, что надо спешить: он увидел во сне, что его мама плачет. И он знал, о чём она плачет, знал, что его объятия немедленно вернут улыбку её лицу. О, он не сомневался в этом ни секунды и так сильно желал прильнуть к её груди, что на этот раз полетел прямо к окну, которое всегда должно было быть для него открытым.

Но окно было закрыто и заставлено железной решёткой. Заглянув внутрь, Питер увидел, что его мама мирно спит, обняв рукой другого мальчика.

– Мама! Мама! – позвал Питер, но она его не слышала. Тщетно колотил он своими маленькими кулачками по железным прутьям. Рыдая, он полетел обратно в сад и никогда больше не видел маму. А каким славным, примерным сыном он собирался стать! Эх, Питер! Все мы, совершившие непоправимую ошибку, вели бы себя совершенно иначе, если бы имели возможность повторить всё сначала! Но Соломон прав – «В этом мире возможность даётся только раз», по крайней мере большинству из нас. Мы подлетаем к окну, но уже поздно: пробил Запретный Час. На окне железная решётка, и она не исчезнет вовек.

О Маленьком Домике в Кенсингтонском саду, единственном в мире домике, построенном для людей феями, слышали все. Но никто не видел его, за исключением, может быть, трёх-четырёх человек, которые не только видели его, но и спали в нём, потому что это единственный способ его увидеть. Дело в том, что, когда вы ложитесь спать, никакого домика нет, зато просыпаетесь вы уже под его крышей и выходите из него наружу.

Существует ещё один способ увидеть домик. Правда, в этом случае вы видите не столько сам домик, сколько свет в его окнах. Этот свет можно заметить после наступления Запретного Часа. Дэвид, например, вполне отчётливо видел его вдали сквозь деревья, когда мы возвращались домой с рождественского представления, а Оливер Бейли видел его как-то вечером, когда допоздна оставался в Темпле, где работает его отец. Анджела Клер (та самая, которая любит, когда у неё удаляют зуб, потому что после этого её угощают чаем в кафе) видела одновременно сотни и сотни огоньков, – должно быть, она застала момент, когда феи строят дом. Они строят дом каждую ночь, и всегда в разных уголках сада. Один из огоньков показался Клер больше других, хотя она и не была абсолютно уверена в этом – они постоянно прыгали то туда, то сюда, и поэтому вполне возможно, что больше остальных был какой-нибудь другой огонёк. Если же больше других был именно он, то это был огонёк Питера Пэна. Многие дети видели огоньки в окнах домика, так что в этом нет ничего особенного. Но Мейми Маннеринг стала известной благодаря тому, что впервые такой домик был построен именно для неё.

Мейми всегда была довольно чудны`м существом, а уж ночью она становилась совсем странной. Ей было четыре года, и днём она не очень отличалась от прочих детей. Она радовалась, когда её брат Тони, несколько высокомерный шестилетний мальчуган, обращал на неё внимание, с восхищением смотрела на него и тщетно пыталась ему подражать, а когда он пихал её, она совсем не обижалась и была только польщена. Играя в крикет, она задерживала удар, чтобы продемонстрировать вам свои новые туфли, хотя мяч был уже в воздухе. В общем, днём она была совершенно обычной девочкой.

Но когда опускалась ночная тень, у зазнайки Тони улетучивалось всё его презрение к Мейми, и он поглядывал на неё с опаской, что совсем не удивительно, поскольку с наступлением темноты на лице Мейми появлялось выражение, которое иначе как хитрым я назвать не могу. Вместе с тем оно было безмятежно, чем резко отличалось от беспокойных взглядов Тони. Тут он начинал дарить ей свои любимые игрушки (которые утром всегда брал назад), а она принимала их с пугающей улыбкой. Причина, по которой он вдруг начинал к ней подлащиваться, а она окутывалась такой таинственностью, состояла, говоря кратко, лишь в одном: оба они знали, что скоро их отправят спать. Именно тогда Мейми становилась безжалостной. Тони умолял её не делать этого, мама и их чернокожая няня грозились её наказать, но в ответ Мейми только улыбалась своей пугающей улыбкой. И когда они оставались с Тони одни в спальне, где горел лишь ночник, Мейми медленно поднималась на кровати, шепча:

– Шш!.. Что там?

Тони начинал упрашивать её:

– Там никого нет, – не надо, Мейми! Не делай этого! – и натягивал на голову одеяло.

– Он подходит ближе! – шепчет Мейми. – О, посмотри же на него, Тони! Он шевелит рогами твою постель, – он тебя бодает. Тони, о, бодает!

И так продолжалось до тех пор, пока Тони в ночной рубашке с пронзительным визгом не бросался вниз. Тогда кто-нибудь из взрослых поднимался наверх, чтобы отшлёпать Мейми, но она уже безмятежно спала – причём не притворялась, а спала на самом деле и во сне выглядела настоящим ангелочком, что, по-моему, только усугубляет её вину.

В саду они бывали, разумеется, днём, и говорил там в основном Тони. По его рассказам можно было заключить, что он – настоящий храбрец, и никто не гордился им больше, чем Мейми. Ей бы хотелось повесить на себя табличку с надписью, что она его сестра. Более всего она восхищалась им в те моменты, когда он с удивительной решительностью говорил (и это бывало часто), что однажды останется в саду после того, как ворота закроются.

– О, Тони, – говорила тогда Мейми с чрезвычайным уважением, – но ведь феи страшно рассердятся!

– Пожалуй! – беззаботно отвечал Тони.

– А может быть так, – продолжала Мейми, трепеща от возбуждения, – что Питер Пэн прокатит тебя в своей лодке?

– Я его просто заставлю, – отвечал Тони. Неудивительно, что Мейми так им гордилась.

Им, однако, не следовало бы говорить об этом громко, поскольку как-то раз их услышала фея, собиравшая остовы листьев, – феи ткут из них летние занавески. С тех пор Тони был взят феями на заметку. Они ослабляли перила, когда он собирался на них сесть, и он летел на землю вверх тормашками; они хватались за его шнурок, и он спотыкался и падал, они подкупали уток, и те топили его кораблики. Причина почти всех неприятностей, которые происходят с вами в саду, в том, что чем-то вы не угодили феям, поэтому следует соблюдать осторожность, когда вы говорите о них.

Мейми была из числа тех, кто любит для каждого дела назначать точный день, чего нельзя сказать о Тони. Если Мейми спрашивала, когда же он намерен остаться в саду после Запретного Часа, он просто отвечал: «В своё время». Из его ответа нельзя было понять, когда же придёт это «своё время», но если Мейми спрашивала его: «А сегодня ещё не время?», он со всей определённостью отвечал, что нет, сегодня время ещё не пришло. Из этого Мейми заключила, что он поджидает по-настоящему удобного случая.

Так мы приближаемся к одному дню, когда сад покрылся снегом, а на Круглом Пруду появился первый лёд: ещё недостаточно крепкий, чтобы по нему можно было кататься, но, по крайней мере, его можно было пробивать камнями. Именно этим и занимались многие умные мальчики и девочки.

Придя в сад, Тони и его сестра хотели пойти прямо к пруду, но их айя сказала, что сперва им надо пройтись, чтобы согреться. При этом она посмотрела на щит, где указывалось время закрытия сада. Там стояло полшестого. Бедная айя! Она была из тех нянь, которые постоянно смеются, оттого что в мире так много белых детей, но в тот день смеяться ей больше не пришлось.

Итак, они прошли взад-вперёд по Тропе Малышей, вернулись обратно, и когда снова подошли к щиту, она с удивлением увидела, что теперь там стояло пять часов ровно! Она не знала всех трюков и уловок фей и поэтому не поняла (в отличие от Тони и Мейми, которые сразу всё раскусили), что это феи поменяли час, чтобы начать свой бал пораньше. Няня сказала, что времени теперь осталось лишь на то, чтобы пройтись к Спуску и обратно, и когда дети шли рядом с ней, она и не подозревала, чтó волнует их маленькую грудь. Дело в том, что настал день, когда можно было увидеть бал фей. Тони понимал, что лучшей возможности не представится.

Не понять этого Тони просто не мог, поскольку Мейми намекнула ему совершенно недвусмысленно.

«Сегодня – пришло время?» – спрашивали её горящие глаза.

Тони тяжело вздохнул и кивнул. Горячей ладошкой Мейми сжала Тони руку – она была холодной. Мейми совершила очень добрый поступок: она сняла свой шарф и дала его Тони.

– Чтобы ты не замёрз, – прошептала она. Её лицо пылало, но лицо Тони было мрачным.

Когда на верху Спуска они повернулись, чтобы идти назад, он прошептал ей:

– Боюсь, няня будет за мной следить и я не смогу остаться.

За то, что на всём свете, где на каждом шагу поджидает столько опасностей, Тони боялся лишь их няню, Мейми сейчас восхищалась братом больше, чем когда-либо раньше. Она сказала громко:

– Пробежимся до ворот! – А шёпотом прибавила: – Там ты сможешь спрятаться.

И они побежали. Тони всегда легко обгонял Мейми, но она и не подозревала, что он может бегать так быстро, как он бежал сейчас. Она была уверена, что он хочет получше спрятаться, а для этого необходимо время. «Храбрец! Ну храбрец!» – говорили её преданные глаза. Вдруг словно ужасный удар обрушился на неё: вместо того чтобы спрятаться, её герой выбежал за ворота. При виде этого горького зрелища Мейми растерянно остановилась, словно полная горсть её любимейших сокровищ рассыпалась и разлетелась в стороны; от охватившего её презрения она не могла даже плакать. Затем, поддавшись нарастающему чувству протеста против всех скулящих трусов, она побежала к колодцу Святого Говора и спряталась там вместо брата.

Когда айя дошла до ворот и далеко впереди увидела Тони, она подумала, что Мейми тоже где-то недалеко, и вышла из сада. Над садом опустились сумерки, и люди покидали его. Вот вышел самый последний, которому всегда приходится бежать, чтобы успеть вовремя. Но Мейми никого не видела. Горючие слёзы застлали ей глаза, и она зажмурилась. Через некоторое время Мейми открыла глаза и почувствовала, как что-то ужасно холодное поднимается вверх по ногам и рукам и оседает в сердце. Это была неподвижная тишина сада. Затем раздался металлический удар – «бум», затем ещё удар в другом конце сада, затем «бум, бум» где-то совсем далеко. Это закрывались ворота. Не успел стихнуть последний удар, как Мейми ясно услышала чей-то голос:

– Ну вот и всё.

Голос был какой-то скрипучий и шёл, казалось, откуда-то сверху. Мейми подняла голову и увидела, как огромный вяз потягивается и зевает.

Только она хотела воскликнуть: «Я и не подозревала, что вы умеете говорить», – как металлический голос, который, казалось, принадлежал колодезному черпаку, обратился к вязу: «Там у вас наверху, наверно, ужасно холодно?», на что вяз ответил: «Не очень, но от долгого стояния на одной ноге она сильно затекает» – и яростно захлопал руками, как хлопает кучер, прежде чем тронуться. Мейми с удивлением увидела, что множество других деревьев делало то же самое. Она прокралась на Тропу Малышей и там спряталась под остролистом, который пожал плечами, но, по-видимому, особо не возражал против этого.

Холода Мейми совсем не чувствовала. На ней было красновато-коричневое пальто с поднятым капюшоном, из-под которого виднелось только её милое личико да несколько кудряшек. Всё остальное было спрятано под таким количеством тёплых одёжек, что Мейми напоминала шар. В талии она доходила до сорока дюймов.

Тем временем на Тропе Малышей происходило множество событий. Мейми пришла туда в тот самый момент, когда магнолия и персидская сирень перешагнули через поручни и быстро зашагали по аллее. Конечно, они двигались несколько неуверенно, но это оттого, что опирались на костыли. Куст бузины проковылял через тропу и остановился поболтать с молодой айвой и её подружками. У всех были костыли, которыми служили деревянные палки, что привязывают к молодым деревьям и кустам. Мейми часто их видела, но только сейчас поняла, для чего они служат.

Она посмотрела по сторонам и увидела эльфа. Это был эльф – уличный мальчишка, он бежал по тропе и закрывал плакучие деревья. Делалось это очень просто: он нажимал пружинку, спрятанную в стволе, и деревья закрывались, словно зонтики, осыпая снегом стоящие внизу растения.

– Гадкий, противный мальчишка! – в негодовании воскликнула Мейми. Она хорошо знала, каково это, когда снег падает тебе за шиворот.

К счастью, проказник-эльф был уже далеко, зато её услышала хризантема и воскликнула, явно кого-то ища:

– Скажите, пожалуйста! Что это такое?

После этого Мейми не оставалось ничего другого, как выйти из укрытия и показаться, что немало удивило всё растительное королевство.

– Лично нас это, конечно, совершенно не касается, – произнёс бересклет после того, как они все вместе пошептались, – но ты сама прекрасно знаешь, что тебе не полагается здесь находиться. Так что нам, наверно, следует сообщить о тебе феям. Как ты сама считаешь?

– Я считаю, что это вовсе ни к чему, – ответила Мейми. Её слова сильно всех озадачили, и они с раздражением ответили, что если она так считает, то они с ней спорить не собираются. – Я не стала бы вас просить, – продолжала убеждать их Мейми, – если бы считала это нечестным.

Конечно, после этих слов они просто не могли её выдать. Одни сказали: «Увы!», другие – «Такова жизнь!» – они умели быть ужасно язвительными. Мейми стало жаль тех, у кого не было костылей, и она от чистого сердца предложила им:

– Прежде чем отправиться на бал фей, давайте я помогу вам прогуляться и пройдусь с каждым по очереди: вы сможете на меня опереться.

Тут все дружно захлопали в ладоши, и Мейми стала брать одно растение за другим и гулять с ними по тропе взад-вперёд, обнимая самых хрупких рукой или пальцем и ставя их ногу прямо, когда она выворачивалась слишком уж нелепо. С иноземными растениями она обходилась так же любезно, как и с английскими, хотя и не понимала ни одного их слова.

В целом они вели себя неплохо, хотя одни хныкали, что с ними гуляют меньше, чем с Нэнси, Грэйс или Дороти, а другие кололись шипами. Правда, у них это получалось совершенно нечаянно, поэтому Мейми, которая к тому же была настоящая леди, не плакала. От долгой ходьбы Мейми устала, ей хотелось поскорее отправиться на бал, но зато она перестала бояться. Объяснялось это просто: уже наступила ночь, а в темноте, как вы помните, Мейми всегда вела себя странно.

Однако растения вовсе не собирались отпускать девочку.

– Если феи тебя увидят, – объясняли они, – то обязательно что-нибудь с тобой сделают: или убьют, или заставят нянчить их детей, или же превратят в какую-нибудь зануду вроде вечнозелёного дуба. – При этом они с притворной жалостью посмотрели на вечнозелёный дуб. Дело в том, что каждую зиму все растения охватывала страшная зависть к семейству вечнозелёных.

– Ха-ха! Неужели? – язвительно ответил дуб. – Вы бы только знали, как удобно стоять здесь застёгнутому на все пуговицы и смотреть, как вы, несчастные голыши, трясётесь от холода.

После этих слов все погрустнели (хотя, по правде говоря, они первые стали цепляться к дубу) и начали рисовать Мейми ужасную картину тех бедствий, которые будут её подстерегать, если она всё-таки решится пойти на бал.

Орешник поведал ей, что на этот раз весь двор против обыкновения пребывал в дурном расположении духа и причина этого крылась в том, что недавно прибывший с Востока Герцог Рождественских Маргариток испытывал танталовы муки из-за того, что его сердце оставалось холодным ко всем тем прекрасным дамам, у которых он искал избавления от своего недуга – неспособности любить. Он пробовал полюбить множество дам во многих странах, но не смог полюбить ни одну. Королева Маб, повелительница сада, не сомневалась, что её фрейлинам удастся обольстить герцога, однако, по словам доктора, его сердце оставалось, увы, таким же холодным, как и всегда. Этот довольно неприятный доктор, состоящий при герцоге в должности личного врача, ощупывал сердце герцога сразу после появления каждой очередной дамы, а потом качал лысой головой и бормотал всегда одно и то же:

– Холодное, совершенно холодное.

Честь королевы Маб, естественно, была задета. Сначала она приказала своему двору рыдать девять минут подряд, а потом обвинила во всём купидонов и издала указ, повелевающий им носить шутовской колпак до тех пор, пока замёрзшее сердце герцога не растает.

– О, мне бы так хотелось увидеть купидонов в шутовских колпачках! – воскликнула Мейми и побежала их искать. С её стороны это был очень рискованный шаг, потому что купидоны терпеть не могут, когда над ними смеются.

Где даётся бал фей – узнать всегда легко: между этим местом и всеми населёнными частями сада натянуты ленты, по которым приглашённые могут следовать на бал, не замочив бальных туфель. На этот раз ленты были красные и очень красиво выделялись на белом снегу.

Немного пройдя вдоль одной из них и никого не встретив, Мейми наконец увидела приближающуюся кавалькаду фей. Было похоже, однако, что они возвращаются с бала, и это немало удивило Мейми. Она едва успела спрятаться: согнув колени и раскинув в стороны руки, она притворилась садовой скамейкой. Кавалькада состояла из шести всадников спереди и шести сзади, посредине шла чопорная дама, за которой два пажа несли длинный шлейф, и на этом шлейфе, словно на диване, полулежала хорошенькая юная фея. Именно так принято путешествовать у фей-аристократов. Вместо платья на ней был надет золотой дождь, однако внимание Мейми привлекал отнюдь не он, а голубая и удивительно бархатистая шея юной особы, как нельзя лучше оттенявшая бриллиантовое колье. Феи благородного происхождения добиваются такого восхитительного голубого цвета следующим образом: они прокалывают кожу, и выступившая голубая кровь окрашивает шею. Только манекены в окнах ювелирных магазинов могут сравниться с ярким блеском бриллиантовых колье на голубых шеях фей.

Мейми также заметила, что вся кавалькада, по-видимому, пребывала в сильном возбуждении: феи задирали нос выше, чем это следует делать даже феям. Из этого Мейми сделала вывод, что перед ней, должно быть, одна из фрейлин, услышавших от герцогского доктора его неизменные слова: «Холодное, совершенно холодное».

Мейми пошла вдоль ленты дальше и дошла до подсохшей лужи, над которой лента висела словно мост. В эту лужу упала какая-то фея и теперь тщетно пыталась выбраться из неё. Сперва эта крошка ужасно испугалась появления Мейми, которая с самыми добрыми чувствами бросилась ей на помощь, но скоро она уже сидела на руке у Мейми, весело болтая. Она рассказала Мейми, что её зовут Брауни, что она идёт на бал и надеется завоевать любовь герцога, несмотря на то что она всего-навсего простая уличная певица.

– Конечно, – добавила она, – я не очень красива.

От этих слов Мейми стало неловко, потому что крошечное создание и впрямь не отличалось красотой по сравнению с другими феями. Девочка никак не могла придумать, что же сказать в утешение.

– Мне кажется, вы думаете, что у меня нет никаких шансов, – неуверенно произнесла Брауни.

– Этого я не говорила, – вежливо ответила Мейми. – Конечно, твоё лицо немножечко простовато, но… – Да, положение у Мейми было действительно неловкое.

К счастью, она вспомнила, как её отец однажды посетил благотворительный базар, где за полкроны можно было увидеть самых красивых женщин Лондона. Вернувшись домой и увидев свою жену, он, однако, не испытал ни малейшего разочарования. Напротив, он сказал: «Ты и представить себе не можешь, дорогая, какое это облегчение снова видеть милое, простодушное лицо».

Когда Мейми рассказала Брауни эту историю, та воспряла духом. Она больше ни капельки не сомневалась, что станет избранницей герцога, и со всех ног помчалась по ленте, на прощание крикнув, чтобы Мейми не ходила на бал, потому что королева может её за это наказать.

Однако Мейми, подгоняемая любопытством, пошла вперёд и вскоре у семи испанских каштанов увидела удивительный свет. Крадучись, она подошла поближе и выглянула из-за дерева.

Источник света располагался на высоте вашей головы и состоял из мириад светлячков, сцепившихся друг с другом и образовавших слепящий навес над кольцом фей. Вокруг кольца толпились тысячи маленьких человечков, но все они казались серыми тенями по сравнению с яркими фигурками в освещённом круге, которые так сверкали, что Мейми приходилось сильно зажмуриваться, когда она на них смотрела.

Мейми очень удивлялась и даже сердилась, что Герцог Рождественских Маргариток был способен хоть на одну-единственную секунду остаться равнодушным, и всё-таки его светлость сидел именно с равнодушной, сумрачной миной. О том, что он так ни на ком и не остановил свой выбор, говорил и пристыженный вид королевы и её двора (хотя они и пытались напустить на себя полное безразличие), и рыдания отвергнутых красавиц, и мрачное лицо самого герцога. Мейми также видела, как надменный доктор щупал сердце герцога и каждый раз, как попугай, повторял одно и то же. Особую жалость Мейми испытывала к купидонам, которые в шутовских колпаках жались по тёмным уголкам и каждый раз, когда доктор произносил: «Холодное, совершенно холодное», – качали опозоренными головами.

К её великому разочарованию, Питера Пэна нигде не было видно, но я могу объяснить, почему он опаздывал. Дело в том, что его лодку затёрло на озере плывущими льдинами и ему пришлось с трудом пробивать дорогу своим верным веслом.

Впрочем, феи едва ли заметили его отсутствие, ведь они не могли танцевать – так тяжело было у них на сердце. Когда они грустят, они забывают все па, зато когда веселы – тут же вспоминают их снова. Дэвид говорит, что феи никогда не скажут: «Мы счастливы». Они скажут иначе: «Нам хочется танцевать».

Сейчас же было видно, что танцевать им совсем не хочется. Вдруг среди зрителей раздался смех: они смеялись над Брауни, которая только что подошла и настаивала на своём праве быть представленной герцогу. Хотя Мейми и не верила в успех своей новой подруги, она вся вытянулась, чтобы получше видеть, как пойдут её дела. Похоже, никто, кроме самой Брауни, не верил, что у неё что-нибудь получится, зато она нисколько в этом не сомневалась. Вот её подвели к его светлости, и доктор, небрежно коснувшись пальцем его сердца (в алмазной рубашке герцога для удобства была проделана маленькая дырочка), начал уже механически повторять всё то же своё: «Холодное, совер…», когда вдруг остановился на полуслове.

– Что это? – воскликнул он. Он встряхнул сердце, как встряхивают часы, затем приложил к нему ухо. – Господи помилуй! – пробормотал доктор.

К этому моменту возбуждение зрителей, можете не сомневаться, достигло наивысшей степени. То тут, то там феи падали в обморок.

Затаив дыхание, все устремили взоры на герцога, который пребывал в крайнем возбуждении. Казалось, ему очень хотелось убежать.

– Господи помилуй! – снова и снова повторял доктор. Сердце уже совершенно явно пылало, и доктору пришлось отдёрнуть руку и сунуть пальцы в рот.

Все сгорали от любопытства.

Доктор отвесил герцогу низкий поклон и громко, с ликованием в голосе произнёс:

– Милорд, имею честь сообщить вашей светлости, что ваша светлость влюблены.

Вы не можете себе представить, какие последствия имели эти слова. Брауни протянула руки к герцогу, и он бросился в её объятия. Королева бросилась в объятия Лорда-Гофмейстера, а все придворные дамы попрыгали в объятия придворных джентльменов: этикет требует во всём следовать примеру королевы. Так за одну секунду свершилось пятьдесят свадеб, потому что у фей существует такой закон: если двое бросаются в объятия друг другу, то они считаются вступившими в брак. Конечно, не обошлось здесь и без священника.

О, как все веселились и плясали! Трубы трубили, тысячи пар схватились за лучи только что вышедшей луны, словно за ленты во время танцев на майских гуляниях, и закружились в вальсе по кольцу фей, отдавшись охватившему их порыву. Купидоны сорвали с себя ненавистные шутовские колпаки и побросали их высоко в воздух, – эта картина порадовала Мейми больше всего. А затем она взяла и всё испортила.

Ей было просто не удержаться. Радуясь успеху своей маленькой подруги и забыв обо всём на свете, она сделала несколько шагов вперёд и закричала в полном восторге:

– О, Брауни, как замечательно!

Все как стояли, так и застыли, музыка оборвалась на полуноте, свет погас, и всё это произошло так быстро, что вы и ахнуть не успели бы. Мейми охватило чувство надвигающейся беды. Она слишком поздно сообразила, что находится совершенно одна в том месте, где после закрытия ворот не должно оставаться ни одного человека. Она услышала многочисленные сердитые возгласы, увидела тысячи обнажённых мечей и испугалась. Завизжав от страха, Мейми помчалась прочь.

Как она бежала! Несколько раз она ложилась на землю, но затем снова и снова вскакивала и бежала дальше. В её головке теснились всякие ужасы, и она совсем забыла, где находится. Лишь одна мысль ни на секунду не покидала её: она должна бежать и бежать не останавливаясь, и в мыслях продолжала свой бег ещё долго после того, как свалилась под деревом и заснула.

На её лицо падали снежинки, а ей казалось, что это мама целует её перед сном. Её занесло снегом, а ей думалось, что это тёплое одеяло, и она даже попыталась натянуть его на голову. Услышав сквозь сон какие-то голоса, она решила, что это разговаривают папа с мамой, пришедшие посмотреть, как она спит. Но на самом деле это разговаривали феи.

Я с радостью могу сообщить вам, что они уже не хотели причинить ей зла. Только сначала, когда Мейми бросилась бежать, феи и эльфы огласили воздух криками: «Убьём её! Превратим во что-нибудь отвратительное!» и тому подобными. Им, однако, никак не удавалось снарядить погоню, потому что всем хотелось быть первыми и они только мешали друг другу, что дало герцогине Брауни время броситься к ногам королевы и попросить исполнить её желание.

Каждая невеста имеет право на исполнение желания, и Брауни попросила подарить ей жизнь Мейми.

– Проси всё, кроме этого, – твёрдо ответила Королева Маб, и все повторили.

– Всё, кроме этого.

Но когда Брауни поведала им, как Мейми выручила её из беды и тем самым помогла попасть на бал, к всеобщей радости и веселью, все дружно прокричали три раза «ура!» смелой девочке и целой армией выступили за ней, чтобы поблагодарить её. Впереди шёл королевский двор, за ним тянулись все остальные. Им не пришлось долго блуждать, потому что на снегу виднелись свежие следы.

Когда феи наконец нашли Мейми спящей под деревом, оказалось, что поблагодарить её просто невозможно, поскольку никто не мог её разбудить. Тем не менее они провели церемонию принесения благодарности по всем правилам: новый король взобрался на неё и прочитал длинное приветствие, только Мейми, к сожалению, его не слышала. Ещё они смели с неё снег, но скоро он снова засыпал её, и все поняли, что девочка может умереть от холода.

– Превратите её во что-нибудь, что не боится холода, – предложил доктор. Предложение показалось всем очень хорошим, но имелась одна загвоздка: единственное, что, по их мнению, не боится холода, – это снежинка, а снежинка, заметила королева, может растаять. Поэтому от предложения доктора пришлось отказаться.

Потом феи попытались отнести девочку под какое-нибудь укрытие, но, несмотря на то что их было очень много, они не смогли её поднять. Дамы уже начали подносить к глазам носовые платки, когда купидонам пришла наконец замечательная идея.

– Давайте построим вокруг неё домик, – предложили они.

Едва они успели выговорить последнее слово, как все поняли, что именно это и следует сделать. Мгновение спустя сотни эльфов-лесорубов бросились к деревьям, архитекторы засуетились вокруг девочки, измеряя её, а у её ног стали разбивать строительную площадку. Семьдесят пять каменщиков носили камни для фундамента, и первый камень заложила сама королева. Поставили сторожей, чтобы отгонять мальчишек. Строительные леса поднимались всё выше и выше, и воздух оглашали удары топоров да визг токарных станков. Наконец возвели крышу и застеклили окна.

Домик вышел как раз размером с Мейми, и выглядел он очаровательно. Некоторое замешательство у строителей вызвало то обстоятельство, что одна рука девочки была откинута в сторону, но они нашли выход из положения, пристроив к парадной двери веранду. Окна были размером с книжку-картинку, дверь чуть поменьше. Однако выйти из домика было очень легко, стоило только снять крышу. Радуясь своей сообразительности и находчивости, феи стали, по своему обычаю, отчаянно хлопать в ладоши. Им очень полюбился маленький домик, и они просто приходили в отчаяние при мысли, что дом уже достроен до конца. Они придумывали всё новые и новые доделки, а когда их выполняли, то придумывали другие. Например, двое строителей взобрались на крышу и установили там трубу.

– К сожалению, – вздохнули они, – теперь дом готов окончательно.

Но нет, вот ещё двое полезли на крышу и привязали к трубе дым.

– Теперь-то уж точно всё, – с неохотой признали они.

– А вот и нет, – воскликнул светлячок. – Если она проснётся и не увидит ночника, она испугается. Я стану её светильником.

– Не спеши, – подхватил торговец фарфором. – Что за светильник без подставки? Вот она.

Наконец, увы, доделаны и последние мелочи. Но нет, это ещё не конец!

– О ужас! – закричал торговец скобяными изделиями. – Дверь-то без ручки!

И он тут же её прибил.

Потом у двери в землю воткнули железную скобу, чтобы счищать грязь с ботинок, а одна старушка сбегала за ковриком и постелила его у входа. Плотники принесли бочку для сбора дождевой воды, а художники настояли на том, чтобы её расписать.

Ну вот и всё. Домик готов.

– Готов, как же! – презрительно заявил водопроводчик. – Как же он может быть готовым, когда в нём нет ни горячей, ни холодной воды?

И он провёл и горячую и холодную воду. Затем налетела целая армия эльфов-садовников с тележками, лопатами, луковицами и семенами и даже с настоящей теплицей. Вскоре справа от веранды были разбиты цветочные клумбы, слева раскинулся огород, а стены самого домика оказались обвитыми розами и ломоносами. Не прошло и пяти минут, как всё кругом уже цвело.

Домик теперь выглядел как на картинке и доделан был до самого последнего штриха, так что феям пришлось покинуть его и вернуться к своему празднику. Уходя, они все посылали домику прощальный поцелуй. Последней ушла Брауни. Она чуть отстала от остальных и бросила в трубу приятный сон.

Всю ночь изящный домик охранял Мейми от холода, о чём она и не подозревала. Когда сон подошёл к концу, утро уже начало вылупляться из яйца, и Мейми проснулась, испытывая неслыханное блаженство. Потом она чуть не заснула снова и сквозь сон позвала: «Тони!», думая, что спит в своей комнате. Не услышав ответа, она приподнялась и села, ударившись при этом головой о крышу, которая открылась, как крышка чемодана. К своему величайшему удивлению, Мейми увидела вокруг Кенсингтонский сад, весь покрытый снегом. Поскольку проснулась она не в своей детской, Мейми засомневалась, она ли это на самом деле, и чтобы рассеять свои сомнения, ущипнула себя за щеку. Убедившись, что она – это она, Мейми сразу вспомнила все свои приключения с того момента, когда ворота закрылись, до того, как она помчалась прочь от фей. Неясным оставалось лишь одно: как она очутилась в этом смешном домике? Мейми перешагнула через стену и оказалась прямо в саду, откуда смогла наконец рассмотреть домик, в котором провела всю ночь. Его вид просто заворожил её, и все её мысли были только о нём.

– Чудный! Милый! Замечательный домик! – кричала она в восторге.

То ли домик испугался человеческого голоса, то ли знал, что больше не понадобится, но как только Мейми произнесла первое слово, он начал уменьшаться, причём так медленно, что она долго отказывалась в это поверить. Вскоре, однако, ей пришлось признать, что в домике ей больше не поместиться. Ни в самом доме, ни в разбитом вокруг него садике ничего не исчезало, просто они с каждым мгновением становились всё меньше, а снег подбирался к домику всё ближе, покрывая всё новые кусочки земли. Вот домик сжался до размеров будки маленькой собачки, вот он уже не больше игрушечного Ноева ковчега, но всё так же отчётливо были видны и дым из трубы, и дверная ручка, и розы на стене. Светлячок-ночник тоже потихоньку гаснул, но его ещё можно было различить.

– Дорогой, милый домик, не уходи, – шептала Мейми, упав на колени. Домик сжался до размеров катушки для ниток, но в нём не исчезла ни одна деталь. Снег запорошил последний, оставшийся незанятым пятачок земли, и, когда Мейми с мольбой протянула руки, она ощутила лишь ровный снежный ковёр, покрывавший то место, где ещё недавно стоял домик.

Мейми от досады топнула ногой и стала тереть глаза кулаками, когда вдруг услышала чей-то ласковый голос:

– Не плачь, милая девочка, не плачь.

Она оглянулась и увидела красивого обнажённого мальчика, который задумчиво на неё смотрел. Она сразу поняла, что это Питер Пэн.

Мейми чувствовала некоторое замешательство, а Питер и знать не знал, что это такое.

– Надеюсь, ты хорошо отдохнула? – серьёзно спросил он.

– Да, спасибо, – ответила Мейми. – Мне было уютно и тепло. А тебе, – спросила Мейми, с трудом подавляя неловкость, – тебе разве ни капельки не холодно?

Слово «холодно» было, наверно, ещё одним, которое Питер совершенно забыл, и поэтому он сказал:

– Пожалуй, нет, хотя я могу и ошибаться. Понимаешь, дело в том, что я многого не знаю. Я ведь не совсем мальчик. Я, как говорит Соломон, Серединка на Половинку.

– Так вот как это называется, – задумчиво произнесла Мейми.

– Моё имя совсем другое, – объяснил мальчик. – Меня зовут Питер Пэн.

– О да, конечно, – сказала Мейми. – Я знаю, да и все это знают.

Вы и представить себе не можете, как обрадовался Питер, узнав, что люди о нём знают. Он попросил девочку рассказать ему всё, что люди говорят о нём, и она исполнила его просьбу. Они уже расположились на стволе упавшего дерева. Питер расчистил на нём от снега небольшой участок для Мейми, а сам сел прямо на снег.

– Подвигайся ближе, – сказала Мейми.

– Как это? – не понял сначала Питер, но когда она ему объяснила, он тут же так и сделал. Они долго беседовали, и Питер выяснил, что люди знают о нём много, хотя и не всё. Например, они не знали, как Питер хотел вернуться к маме и как окно оказалось закрытым, но поскольку воспоминания об этом событии всё ещё причиняли ему боль, он не стал о нём рассказывать.

– А известно ли им, что я играю точно так же, как и настоящие мальчики? – с гордостью спросил он. – Расскажи им, Мейми, расскажи!

И Питер стал объяснять ей, как он пускает по Круглому Пруду кораблик из ворот. Его рассказ поразил девочку.

– Ты играешь совсем, совсем неправильно, – сказала она, глядя на Питера широко раскрытыми глазами. – Это ни чуточки не похоже на то, как играют мальчики.

Услышав это, Питер слабо вскрикнул и впервые не знаю за сколько времени расплакался. Мейми стало очень его жаль, и она протянула ему свой платок. Питер, однако, не имел ни малейшего представления, как с ним обращаться, так что ей пришлось показать ему, то есть вытереть платком свои глаза. Потом Мейми снова протянула платок Питеру и попросила сделать то же самое. Он действительно сделал то же самое и вытер глаза, но только не свои, а Мейми. Она, впрочем, сделала вид, что именно этого и хотела.

Мейми было жаль Питера, и она предложила:

– Хочешь, я подарю тебе поцелуй?

Питер когда-то знал, что такое поцелуй, но уже успел позабыть.

– Спасибо, – сказал он, протягивая руку. Он решил, что Мейми хочет подарить ему какую-то вещь. Его слова просто потрясли девочку, но она понимала, что только смутит Питера, если станет объяснять ему его ошибку. Поэтому, проявив большой такт, она протянула Питеру оказавшийся в кармане напёрсток и сказала, что это и есть поцелуй. Бедный Питер! Он поверил ей и по сей день носит напёрсток на пальце, хотя более ненужного для него предмета и не придумать. Вы помните, что, хотя он оставался младенцем, свою маму он видел очень-очень давно. Так давно, что ребёнок, занявший его место, уже вырос и превратился в мужчину с бакенбардами.

Не следует думать, однако, что Питера Пэна надо лишь жалеть и что в его жизни нечем восхищаться. Если подобные мысли и приходили в голову Мейми, то она очень скоро поняла, насколько сильно ошибалась. С неподдельным восторгом слушала она рассказы Питера о его приключениях, особенно о том, как он плавает взад-вперёд между островом и садом в Дроздином Гнезде.

– Как это романтично! – воскликнула она, но Питер снова понурил голову. Это было ещё одно незнакомое слово, и он считал, что девочка просто презирает его.

– А Тони, наверно, не смог бы этого сделать? – робко спросил он.

– Нет, никогда, – убеждённо ответила Мейми. – Он бы испугался.

– А что такое испугаться? – нетерпеливо спросил Питер. Он решил, что испугаться – это очень здорово. – Я очень хочу, Мейми, чтобы ты научила меня пугаться, – добавил он.

– Этому тебя никто не сможет научить, – ответила девочка. Она сказала это от искреннего восхищения Питером, а он решил, что она считает его слишком глупым. Тогда Мейми рассказала ему о той злой шутке, какую она разыгрывала с Тони в темноте (она прекрасно знала, что это – шутка злая), но Питер опять не понял и воскликнул:

– О, как бы мне хотелось быть таким же храбрым, как Тони!

Мейми потеряла терпение.

– Ты в двадцать тысяч раз храбрее Тони, – сказала она. – Ты самый храбрый мальчик из всех, кого я знаю.

Питер долго не мог поверить, что она говорит это не в шутку, а когда наконец поверил, то закричал от радости.

– И если тебе очень хочется подарить мне поцелуй, – продолжала Мейми, – то пожалуйста, я не против.

Питер неохотно принялся стаскивать напёрсток с пальца. Он решил, что Мейми хочет взять его обратно.

– То есть не поцелуй, – быстро поправилась Мейми, – а напёрсток.

– А что это? – спросил Питер.

– Вот что, – сказала девочка и поцеловала его.

– Что ж, мне бы хотелось подарить тебе напёрсток, – серьёзно сказал Питер. Так он и сделал. Он подарил ей много напёрстков, а потом ему в голову пришла замечательная идея.

– Мейми, выходи за меня замуж, – предложил он.

Надо сказать, как это ни странно, но точно такая идея в то же самое время пришла и к Мейми.

– Я согласна, – ответила она, – но хватит ли в твоей лодке места для двоих?

– Хватит, если сесть поплотней друг к другу, – ответил Питер.

– Наверное, птицы будут недовольны?

На это Питер заверил Мейми, что птицы будут счастливы её принять, хотя я лично в этом несколько сомневаюсь. Ещё он добавил, что зимой птиц мало…

– Правда, – неохотно признал он, – им может понравиться твоя одежда.

Мысль, что придётся расстаться с одеждой, возмутила Мейми.

– Просто они всегда думают о своих гнёздах, – извиняющимся тоном объяснил Питер, – а некоторые кусочки твоей одежды, – он потрогал рукой мех шубки, – просто сведут их с ума.

– Свой мех я не отдам, – решительно сказала Мейми.

– Нет, конечно же нет, – согласился Питер, продолжая, однако, в восхищении его поглаживать. – А знаешь, Мейми, почему я люблю тебя? Потому что ты похожа на красивое гнездо.

От этих слов Мейми почувствовала себя неловко.

– По-моему, сейчас ты говоришь скорее как птица, чем как человек, – сказала она, отступая назад. Питер и впрямь даже походил сейчас на птицу. – В конце концов, – продолжала она, – ты ведь только Серединка на Половинку. – Тут Мейми почувствовала, насколько сильно она его задела, и поспешила добавить: – Но это, должно быть, очень здорово.

– Так пойдём со мной, милая Мейми, и ты станешь такой же, – упрашивал её Питер. Приближалось Время Открытия Ворот. Они отправились к его лодке.

– А ты совсем и не похожа на гнездо, – прошептал Питер, желая сказать ей что-нибудь приятное.

– Правда? А жаль. Мне бы очень хотелось на него походить, – ответила Мейми с чисто женской непоследовательностью. – К тому же, дорогой Питер, хотя я и не могу отдать птицам свой мех, я бы не возражала, если бы они свили гнездо прямо на нём. Представляю себе: у меня на шее – гнездо с пёстрыми яичками! Как это было бы чудесно!

Когда они подходили к озеру, Мейми охватила лёгкая дрожь.

– Конечно же, я часто, очень часто буду навещать маму, – сказала она. – Я вовсе не собираюсь прощаться с ней навсегда, вовсе нет.

– Конечно не навсегда, – подтвердил Питер. Однако в глубине души он знал, что всё может быть совсем не так, как Мейми думает. И он бы сказал ей об этом, если бы не боялся потерять её. А он очень этого боялся. Она ему нравилась, и он чувствовал, что не сможет без неё жить. «Со временем она забудет свою маму и будет счастлива со мной», – убеждал он себя и вёл Мейми всё дальше и дальше, мимоходом раздавая напёрстки.

Но даже когда Мейми увидела лодку и была поражена её красотой, она продолжала с волнением говорить о своей маме.

– Ты ведь прекрасно знаешь, Питер, что я ни за что бы не согласилась пойти, если бы не была абсолютно уверена, что смогу вернуться к маме, как только захочу. Ведь это так, Питер? Скажи же!

Он подтвердил, что это так, но больше не смел смотреть ей в глаза.

– А ты уверена, что твоя мама всегда будет ждать тебя? – угрюмо спросил он.

– Чтобы – моя мама – меня – не ждала? Как тебе такое могло прийти в голову? – воскликнула Мейми, и её лицо вспыхнуло.

– А она не закроет перед тобой дверь? – хриплым голосом спросил Питер.

– Дверь всегда, всегда будет открытой, – ответила Мейми, – и мама будет ждать меня около неё.

– Что ж, если ты так в этом уверена, – сказал Питер с некоторой жестокостью, – садись в лодку! – И он помог Мейми ступить в Дроздиное Гнездо.

– Но почему ты не смотришь мне в глаза, Питер? – спросила она, беря его за руку.

Питер хотел уйти от её взгляда, хотел оттолкнуть лодку от берега, но потом что-то комом подступило к его горлу, и он, выскочив из лодки, с потерянным видом уселся на снегу.

Мейми подошла к нему.

– Питер, дорогой, что с тобой? – спрашивала она, не понимая, в чём дело.

– О Мейми, – воскликнул Питер, – с моей стороны нечестно брать тебя с собой, ведь я-то знаю, что ты не сможешь вернуться! Твоя мама, – тут комок снова подступил к его горлу, – ты не знаешь их так, как знаю я.

И он рассказал печальную историю о том, как он наткнулся на закрытое окно. Мейми слушала, едва дыша.

– Но моя мама, – возражала она. – МОЯ мама…

– Да, и она тоже, – перебил её Питер. – Мамы все одинаковы. Может быть, она уже подыскивает себе нового ребёночка.

Мейми пришла в ужас:

– Нет, этого не может быть, я не верю! Просто твоя мама осталась одна, когда ты улетел, а у моей есть Тони, и, конечно же, ей одного хватит!

– Ты бы видела письма, которые Соломон получает от женщин, уже имеющих шестерых, – отвечал Питер с горечью.

И тут они услышали скрип ворот во всех концах сада. Наступил Час Открытия Ворот. Питер Пэн, испуганно оглянувшись, прыгнул в лодку. Он знал, что Мейми не пойдёт с ним, и изо всех сил старался сдержать слёзы. Зато Мейми рыдала в полный голос.

– А вдруг я опоздаю? – с отчаянием говорила она сквозь слёзы. – А вдруг, Питер, она уже подыскала кого-нибудь?

И снова Питер спрыгнул на берег, как будто Мейми звала его назад.

– Я приду сюда сегодня вечером и буду тебя искать, – сказал он, прижимая её к себе, – но если ты поспешишь, то, наверно, ещё успеешь.

Потом он запечатлел последний напёрсток на её милых губках и спрятал лицо в ладони, чтобы не видеть, как она уходит.

– Милый Питер! – прошептала ему Мейми.

– Милая Мейми! – прошептал в ответ несчастный мальчик.

Она бросилась в его объятия, как делают феи и эльфы на своих свадьбах, а потом поспешила прочь. Вы бы только знали, как она бежала! Питер, конечно же, вернулся в сад на следующий вечер, но Мейми нигде не нашёл. Так он узнал, что она успела вовремя. Он ещё долго надеялся, что когда-нибудь она вернётся к нему, и ему часто казалось, когда он подплывал к саду, что она стоит на берегу озера Серпентин, ожидая его, но Мейми больше не появилась. Она очень хотела вернуться, но боялась, что, увидев своего любимого Серединку на Половинку снова, не сможет скоро от него уйти, да и няня теперь не спускала с неё глаз. Однако Мейми часто с любовью вспоминала Питера Пэна и даже связала ему подхватку для чайника. Как-то раз она сидела, раздумывая, какой бы подарок сделать ему на Пасху, когда её мама вдруг задумчиво сказала:

– Подари-ка ему козла. Это будет самый нужный ему подарок.

– И он сможет на нём кататься и одновременно играть на дудочке! – воскликнула Мейми.

– Тогда, – сказала мама, – почему бы тебе не подарить ему твоего козла, того, которым ты по ночам пугаешь Тони?

– Но он ведь не настоящий, – ответила Мейми.

– Зато Тони он кажется очень даже настоящим.

– Да, мне он тоже кажется очень настоящим, – призналась Мейми, – но как же мне передать его Питеру?

Один такой способ мама знала. На следующий день они втроём с Тони (который, в общем-то, был славным мальчуганом, хотя до Мейми, конечно же, ему было далеко) пошли в сад. Мейми одна вошла в кольцо фей, и её мама, довольно сообразительная женщина, начала:

– Скажи мне, дочка, без загадок: получит Питер что в подарок?

На что Мейми отвечала:

– Дарю козла. Хоть нелегко, его кидаю далеко.

Потом заговорил Тони:

– Коль Питер здесь его найдёт, ко мне он больше не придёт?

Мейми ему отвечала:

– Клянусь и светом я, и тьмой: он не нарушит твой покой.

Потом Мейми написала Питеру записку и оставила её в укромном местечке. В ней она рассказала о своём подарке и просила его уговорить фей превратить козла в настоящего, чтобы на нём можно было ездить. Так всё и произошло. Питер нашёл письмо, обратился к феям, а тем ничего не стоило превратить козла в настоящего. Таким вот образом Питер и получил козла, на котором он сейчас разъезжает по саду, тихонько наигрывая на дудочке. Мейми сдержала своё обещание и больше не пугала брата козлом, хотя, как я слышал, она придумала кого-то другого. Пока она не выросла и не стала совсем большой, она продолжала оставлять подарки Питеру Пэну и писать ему записки, объясняющие, как с ними играть. Причём, насколько я знаю, другие дети тоже оставляют подарки Питеру. Оставляет их, например, Дэвид, у нас с ним есть для этого укромнейшее местечко, которое, если хотите, мы можем вам показать. Только прошу вас: не надо о нём говорить, если с нами будет наша собака Портос. Он страшно любит игрушки, и если бы ему удалось найти то место, он утащил бы их все до одной.

Питер, хотя и не забыл Мейми, снова стал, как всегда, весёлым и частенько от прилива счастья спрыгивает с козла, ложится на траву и весело болтает ногами в воздухе. Он совсем не грустит, о нет! Правда, время от времени у него и сейчас всплывают в памяти те времена, когда он был человеком, и он с особой добротой относится к ласточкам, прилетающим на его остров, потому что ласточки – это души умерших младенцев. Ласточки всегда строят гнёзда под карнизами домов, в которых они жили людьми, и даже пытаются влететь в детскую. Наверно, поэтому Питер и любит ласточек больше других птиц.

А что же с маленьким домиком? Каждую подходящую ночь (то есть каждую ночь, кроме той, когда даётся бал) феи строят маленький домик на тот случай, если кто-нибудь из детей потеряется в саду и останется там на ночь. Питер Пэн несёт дозор и разъезжает по саду на козле, разыскивая потерявшихся, а обнаружив кого-нибудь, везёт его к маленькому домику. Малыш просыпается, выходит из домика и видит его. Феи строят дом только потому, что он получается такой красивый, зато Питер трудится в память о Мейми да ещё потому, что он до сих пор любит поступать так, как, по его мнению, должны поступать настоящие мальчики.

Все дети (кроме Питера Пэна, о котором ты скоро услышишь) в конце концов становятся взрослыми. Рано или поздно они узнают, что должны вырасти. Венди узнала об этом так. Когда ей было два года, играла она однажды в саду, сорвала цветок и подбежала к матери. Должно быть, она была очень мила в эту минуту, потому что миссис Дарлинг прижала руку к сердцу и воскликнула:

– Ах, если б ты осталась такой навсегда!

Больше они об этом не говорили, но с тех пор Венди уже твёрдо знала, что вырастет. Об этом всегда узнаёшь, как только тебе исполнится два года. Два – это начало конца.

Тебе, конечно, известно, что Дарлинги жили в доме номер четырнадцать и до появления Венди главной в семье была мама, очаровательная женщина с романтическим воображением и прелестным насмешливым ртом. Романтическое воображение миссис Дарлинг походило на маленькие шкатулки, которые привозят из далёких восточных стран. Откроешь одну – а в ней другая, поменьше, а в той ещё одна, и так без конца! А в уголке её прелестного насмешливого рта прятался поцелуй, который Венди никак не удавалось поймать. Как она ни старалась, он всё ускользал от неё! Казалось бы, вот он, притаился в правом уголке рта, – а попробуй поймай!

Мистеру Дарлингу она досталась так: множество джентльменов, которые были юношами, когда она была девушкой, вдруг в один и тот же миг обнаружили, что любят её; они бросились со всех ног к её дому, чтобы предложить ей руку и сердце, но мистер Дарлинг крикнул извозчика, домчался туда первым и получил её в награду. Он получил всё – кроме самой последней шкатулочки и поцелуя, который прятался в уголке её рта. О шкатулочке он и не подозревал, а на поцелуй со временем махнул рукой. Венди считала, что получить этот поцелуй мог бы только Наполеон; ну а мне кажется, что и Наполеон ушёл бы ни с чем, в сердцах хлопнув дверью.

Мистер Дарлинг не раз хвастался Венди, что её мать не только любит, но и уважает его. Он был одним из тех глубокомысленных людей, что всё знают про акции и облигации. По-настоящему, конечно, о них никто ничего не знает, но он говорил о том, что акции поднялись или упали в цене, с таким видом, что ни одна женщина не могла бы отказать ему в уважении.

В день свадьбы миссис Дарлинг была вся в белом; поначалу она записывала все расходы с величайшей тщательностью и даже, казалось, находила в этом удовольствие, будто играла в какую-то весёлую игру; не было случая, чтобы она забыла хоть пучок петрушки; но мало-помалу она стала пропускать целые кочаны цветной капусты, а вместо них на страницах её расходной книги появились рисунки каких-то младенцев. Она рисовала их, вместо того чтобы заниматься подсчётами. То были догадки миссис Дарлинг.

Первой появилась Венди, затем Джон, а потом Майкл.

Недели две после появления Венди было неясно, смогут ли Дарлинги оставить её в семье – ведь прокормить лишний рот не так-то просто! Мистер Дарлинг безумно гордился Венди, но он был прежде всего человеком чести. И вот, присев на краешек кровати миссис Дарлинг и взяв её за руку, он занялся подсчётами, в то время как она смотрела на него с мольбой в глазах. Она готова была рискнуть, что бы их ни ожидало, но он был не таков. Он любил всё точно подсчитать с карандашом в руках, и если она своими предложениями сбивала его – что ж, он просто начинал всё сначала!

– Пожалуйста, не прерывай меня, – просил он. – Значит, так: один фунт семнадцать шиллингов дома и два шиллинга шесть пенсов – на службе; я могу отказаться от кофе на службе – скажем, десять шиллингов домой, – получается два фунта девять шиллингов шесть пенсов, да у тебя восемнадцать шиллингов и три пенса, итого три фунта семь шиллингов девять пенсов; в банке у меня пять фунтов, итого восемь фунтов семь шиллингов – кто это там ходит? – восемь… семь… девять… – не мешай мне, милая, – да ещё фунт ты одолжила соседу – молчи, дорогая, – значит, ещё фунт… и, дорогая… – ну вот и всё! Как я сказал – девять фунтов семь шиллингов и девять пенсов? Да, так и есть, девять, семь и девять. Вопрос теперь в том, сможем ли мы прожить год на девять фунтов семь шиллингов и девять пенсов в неделю?

– Ну конечно сможем, Джордж! – восклицала она.

Сказать по правде, она готова была на всё ради Венди. Но мистер Дарлинг твёрдо стоял на своём. Нет, он был просто великолепен!

– Не забывай про свинку! – предупреждал он её чуть ли не с угрозой в голосе.

И тут все начиналось сначала.

– Свинка – один фунт… То есть это я только так пишу, на самом деле, конечно, будут все тридцать шиллингов! Не прерывай меня! Корь – один фунт и пять шиллингов, краснуха – полгинеи. Итого – два и пятнадцать с половиной, не маши руками! Коклюш – пятнадцать шиллингов…

Так оно и шло, только результат каждый раз получался иной. Но в конце концов Венди всё-таки в семье оставили – свинку свели до двенадцати с половиной шиллингов, а корь и краснуху посчитали заодно.

Такое же волнение царило в доме и по поводу Джона, а Майклу пришлось и совсем туго; но оба были всё же приняты в семью, и вскоре всех троих можно было увидеть на улице: вместе с нянькой они чинно шли рядком в детский сад мисс Фулсом.

Миссис Дарлинг любила, чтобы в семье был порядок, а мистер Дарлинг хотел, чтобы у них всё было как у людей, так что, конечно, у детей была нянька. Но так как Дарлинги были бедны (ведь дети выпивали столько молока!), в няньки они взяли ньюфаундленда, собаку по кличке Нэна, у которой не было хозяев до тех пор, пока её не наняли Дарлинги. Она была собакой строгих правил и всегда относилась к детям с большим вниманием; Дарлинги познакомились с нею в Кенсингтонских садах, где она проводила большую часть своего свободного времени, заглядывая в детские коляски. К немалой досаде нерадивых нянек, она бежала за ними до самого дома и жаловалась на них хозяйкам.

Нэна оказалась просто сокровищем. Как строга она была во время купания! А ночью мгновенно вскакивала, стоило кому-нибудь из детей подать голос. Разумеется, её конура стояла в детской. Она прямо каким-то чудом понимала, когда на кашель можно не обращать внимания, а когда нужно завязать горло шерстяным чулком.

Всем лекарствам до последнего дня своей жизни она предпочитала старинные средства, вроде ревеня, а когда при ней заводили разговор о микробах, она только презрительно фыркала. В детский сад она провожала их по всем правилам: пока они вели себя хорошо – степенно шла рядом, а стоило кому-либо отбежать в сторону – живо возвращала его на место.

Если у Джона в этот день был футбол, она никогда не забывала его свитер, а на случай дождя всегда носила в зубах зонтик. В детском саду мисс Фулсом в подвале была комната, где няньки ждали детей, когда приходили за ними. Няньки сидели на скамейках, а Нэна лежала на полу – вот и вся разница! Они притворялись, что не замечают её, потому что она ниже их по своему положению, а она презирала их болтовню.

Нэна не любила, чтобы в детскую заходили гости, но если уж этого было не избежать, она мигом срывала с Майкла нагрудник и надевала другой, с голубыми лентами, одёргивала на Венди платье и прилизывала Джону волосы.

В детской царил образцовый порядок, и мистеру Дарлингу это было хорошо известно, и всё же он с тревогой думал о том, что скажут люди. Ведь он должен был помнить о своём положении в обществе.

Была у него и другая причина для беспокойства. Иногда мистеру Дарлингу казалось, что Нэна не восхищается им.

– Я знаю, она от тебя просто без ума, Джордж, – уверяла его миссис Дарлинг и подавала детям знак, чтобы они развеселили отца. Тут начинались пляски, и даже маленькой служанке Лизе, которая тоже жила у Дарлингов, порой разрешали принять в них участие. В своей длинной юбке и белоснежной наколке она выглядела просто крошкой, хоть и клялась, когда её брали в дом, что ей исполнилось десять лет. Какое это было веселье! Как они прыгали, кричали, плясали! Но больше всех веселилась миссис Дарлинг, она так бешено кружилась в танце, что виден был лишь поцелуй, притаившийся в уголке её рта. Будь ты попроворнее, может, ты и сумел бы его схватить! Словом, не было на свете другой такой весёлой и счастливой семьи, пока в доме не появился Питер Пэн.

Впервые миссис Дарлинг узнала о нём, когда стала однажды наводить порядок в мыслях своих детей. По вечерам, когда дети засыпали, хорошие матери начинают разбирать их мысли, раскладывая по местам всё, что накопилось в их головах за целый день. Если б ты как-нибудь не сразу заснул (только у тебя это, конечно, не выйдет), ты бы увидел, как мама разбирает твои мысли. Это очень интересно! Похоже, будто она прибирает в комоде. Думаю, что некоторые находки ей очень приятны, а другие – нет. Вот она, стоя на коленях, берёт что-то в руки, удивляется, как к тебе попала эта мысль, другую прижимает к щеке и гладит, как котенка, а третью торопливо убирает с глаз долой. А утром, когда ты проснёшься, все шалости и злые побуждения, с которыми ты заснул, будут свёрнуты и спрятаны на дне ящика, а сверху, на самом виду, будут разложены все твои самые лучшие мысли и намерения, вычищенные и выглаженные, – только надевай!

А видел ты когда-нибудь карту собственных мыслей? Врачи порой рисуют схемы некоторых частей твоего тела, и это бывает безумно интересно, но сделать карту твоих мыслей нелегко, ибо в голове у тебя всё перепутано и все время меняется. Чего-чего там только нет! Какие-то зигзаги вроде твоей температуры, вычерченной на листе бумаги; вероятно, это дороги на острове – ведь Нигдешняя страна всегда кажется нам островом: и всё там так ярко и удивительно – и коралловые рифы, и быстроходный бриг, ставший на якорь в заливе, и дикари, и пустые приюты, и гномы, но большей частью – портные, и пещера с бьющим из-под земли источником, и принц с шестью старшими братьями, и ветхая хижина, и крошечная старушка, у которой нос крючком. Во всем этом можно бы разобраться, но есть там ещё и первый день в школе, и отцы, и круглый пруд, и рукоделие, и убийства, и виселицы, и глаголы, после которых идёт дательный падеж, и шоколадный пудинг, и больное горло («Ну-ка скажи „а-а“!»), и расшатавшийся зуб («Три пенса, если вырвешь его сам!»), и длинные брюки, и многое-многое другое. И то ли это разные части острова, то ли просто одна карта просвечивает сквозь другую, – но только всё это страшно запутано, особенно потому что всё это находится в движении.

Конечно, Нигдешняя страна у каждого своя. У Джона, например, там была лагуна, над которой летали фламинго, и он на них охотился. А у Майкла, который был ещё очень мал, лагуны летали над фламинго. Джон жил на своём острове в перевёрнутой лодке, которую он вытащил на песок, Майкл – в вигваме, умело сшитом из листьев. У Джона друзей не было, у Майкла они появлялись по ночам, а Венди дружила с волчонком, которого бросили родители. Впрочем, между этими островами всегда есть семейное сходство, и, если б поставить их в ряд и велеть стоять смирно, ты бы увидел, что носы у них одинаковые – да и не только носы! К этим волшебным берегам вечно плывут в своих лодках дети. Там бывали и мы; нам и теперь ещё порой слышен шум нездешнего прибоя, но ступить на те берега нам больше не дано!

Из всех чудесных островов Нигдешний самый уютный и удобный: всё в нём рядом, прямо рукой подать, и приключений хоть отбавляй. Там скучать не приходится. Днём, когда играешь в остров Нигдешний со стульями и скатертью, он совсем не страшный, но вечером, за те две минуты, пока ты не заснул, он вдруг оживает. Вот потому-то в детской всегда горят ночники.

Время от времени, разбирая мысли своих детей, миссис Дарлинг находила в них что-нибудь непонятное, и самым загадочным для неё было слово «Питер». Среди знакомых у Дарлингов не было никакого Питера, и все же он то и дело попадался ей в мыслях у Джона и Майкла; ну а у Венди в мыслях он занимал главное место. Вглядевшись в это имя, миссис Дарлинг увидела, что буквы в нём крупнее, чем в других словах, и выглядит оно как-то дерзко.

– Да, он очень любит дерзить, – подтвердила со вздохом Венди, когда миссис Дарлинг расспросила её.

– Но кто же он, доченька?

– Питер Пэн! Ты ведь его знаешь, мама!

Миссис Дарлинг его не знала, но, задумавшись о своём детстве, припомнила какого-то Питера Пэна, который, по слухам, жил у фей. О нём рассказывали всякие чудеса: будто, когда дети умирают, он летит с ними часть пути, чтобы им не было страшно. В детстве она в него верила, но теперь, когда она вышла замуж и стала благоразумной, она усомнилась в его существовании.

– Но теперь уж он, конечно, вырос, – сказала она Венди.

– А вот и нет, – уверенно ответила Венди. – Он ростом точь-в-точь как я.

Она хотела сказать, что он не старше её да и ростом не больше; неизвестно, откуда она это знала, – просто знала, и всё!

Миссис Дарлинг рассказала об этом разговоре мужу, но он только рассмеялся.

– Уверяю тебя, – сказал он, – весь этот вздор от Нэны. Такое только собаке может прийти в голову. Ты не волнуйся – и всё забудется!

Однако ничего не забылось, а вскоре этот негодник не на шутку испугал миссис Дарлинг.

С детьми, бывает, приключаются самые невероятные вещи, которые их совсем не пугают. Скажем, неделю спустя они могут невзначай заметить, что, гуляя в лесу, встретили своего покойного отца и играли с ним. Так и Венди как ни в чём не бывало сообщила однажды утром матери удивительную новость. Видишь ли, миссис Дарлинг нашла на полу в детской какие-то листья, которых там, конечно, не было, когда дети ложились спать. Миссис Дарлинг ломала себе голову над тем, откуда они взялись, как вдруг Венди снисходительно улыбнулась и сказала:

– Ну конечно, опять этот Питер!

– Что ты говоришь, Венди?

– Противный мальчишка! Никогда не вытирает ноги, – вздохнула Венди. Сама она была очень аккуратна.

Она спокойно объяснила, что по ночам Питер прилетает иногда в детскую и, усевшись на спинку кровати у неё в ногах, играет на дудочке. К счастью, Венди никогда не просыпалась ночью, так что непонятно, откуда она это знала, – просто знала, и всё!

– Чепуха, дорогая! В дом нельзя войти, не постучав.

– По-моему, он влезает в окно.

– На третий этаж?!

– Так ведь ты нашла листья у окна, мама?

Да, ничего не скажешь, листья действительно лежали у окна. Миссис Дарлинг не знала, что и подумать, а Венди всё было понятно: не могло же ей это просто присниться!

– Доченька, – вскричала миссис Дарлинг, – но почему ты раньше мне ничего не сказала?

– Забыла, – весело бросила Венди. Она торопилась завтракать.

Нет, конечно, всё это ей просто приснилось!

Правда, под окном лежали листья… Миссис Дарлинг внимательно их рассмотрела; они были сухие и хрупкие, но миссис Дарлинг была совершенно уверена в том, что в Англии деревьев с такими листьями нет. Со свечой в руке она осмотрела весь пол в детской, ища следы таинственного посетителя. Она залезла кочергой в дымоход и простукала стены. Она спустила мерную ленту из окна – до земли было тридцать футов, а водосточной трубы, чтобы взобраться вверх, возле окна не было.

Ну конечно, Венди всё это просто приснилось!

Но нет, это был не сон; следующей же ночью произошли необычайные события, подтвердившие её слова, – с них-то всё и началось! Вечером дети, как всегда, лежали в постелях. У Нэны этот вечер был выходной, и миссис Дарлинг сама искупала детей и спела им колыбельную, пока один за другим они не выпустили её руки и не ускользнули от неё в страну сна.

Было так тихо и уютно, что собственные страхи показались ей смешными, и она спокойно уселась с рукоделием у камина.

Она шила для Майкла – близился день его рождения, когда он впервые должен был надеть рубашку. Она пригрелась у огня, детская была слабо освещена тремя ночниками, и вскоре шитьё выпало из её рук. Голова её опустилась на грудь – о, это было прелестное зрелище… И она заснула. Взгляни же на них: Венди и Майкл – вон там, Джон – здесь, а миссис Дарлинг у камина. Только четвёртого ночника в детской не было.

Ей снился сон. Ей снилось, что Нигдешний остров приблизился и оттуда появился необычный мальчик. Он её не встревожил, ей казалось, что она уже различала его черты раньше в лицах многих женщин, у которых не было детей. Возможно, он виделся ей на лицах и некоторых матерей.

Но в её сне он разорвал лёгкую завесу, которая затеняет Нигдешнюю страну, и она увидела, что Венди, Джон и Майкл смотрят туда.

Сам по себе сон этот ничего бы не значил, но, пока он ей снился, окно в детской распахнулось, и в комнату прыгнул мальчик. Вместе с ним влетел какой-то странный огонёк, не больше твоего кулака, который заметался по комнате словно живой, и этот-то огонёк, по-моему, и разбудил миссис Дарлинг.

Она вскрикнула и проснулась; увидев мальчика, она почему-то сразу поняла, что это Питер Пэн. Если бы в комнате в эту минуту был ты, или я, или Венди, мы бы заметили, что он очень похож на поцелуй, прятавшийся у миссис Дарлинг в уголке рта. Он был очень хорош собой, платье ему заменяли сухие листья и берёзовый сок, а зубы у него (нет, ты только подумай!) были все как один молочные. Они так и сверкали, будто жемчужные! Увидев взрослую, он заскрежетал на неё зубами.

Миссис Дарлинг закричала, и тотчас же, словно в ответ на звонок, дверь распахнулась, и в детскую вбежала Нэна – она вернулась домой после выходного. Нэна зарычала и бросилась на мальчика, но тот быстро выпрыгнул в окно. Миссис Дарлинг снова закричала – на этот раз от страха; она боялась, что он разобьётся о мостовую; она выбежала на улицу, но там его не было; она поглядела вверх, но не увидела ничего, кроме маленькой звёздочки, которая, как ей показалось, падала с неба.

Миссис Дарлинг вернулась в детскую и увидела, что Нэна что-то держит во рту – как оказалось, это была тень мальчика. Сам-то он ускользнул от Нэниных зубов, но тени его не повезло: она не успела выскочить вместе с ним – окно захлопнулось, и тень осталась в комнате.

Можешь не сомневаться, миссис Дарлинг оглядела её со всех сторон, но тень была самой обыкновенной.

Нэна тут же решила, как с ней поступить. Она вывесила тень за окно и подумала про себя: «Конечно, он скоро явится за нею; пусть она висит здесь на виду, тогда он легко её достанет, не потревожив детей».

Жаль только, что миссис Дарлинг не могла её там оставить: тень была очень похожа на неглаженое бельё, из-за неё весь дом стал выглядеть некрасиво. Миссис Дарлинг хотела показать тень мужу, но он как раз в это время подсчитывал, во сколько обойдутся зимние пальто для Джона и Майкла; чтобы сохранить ясность мысли, он обвязал голову мокрым полотенцем, и мешать ему сейчас было бы просто непростительно! К тому же миссис Дарлинг прекрасно знала, что в ответ он только скажет:

– Что ж ты хочешь, если в няньках у детей собака!

Она решила свернуть тень и спрятать её в комод – пусть полежит там, пока не наступит удобный момент рассказать обо всём мистеру Дарлингу. Ах, лучше б она этого не делала!

Случай представился через неделю, в пятницу. Ну конечно, это случилось в пятницу! Этой пятнице суждено было стать незабываемой для всей семьи.

– Ах, почему я не остереглась! – не раз говорила потом миссис Дарлинг мужу. – Ведь это была пятница!

А Нэна сидела по другую сторону от миссис Дарлинг и держала её за руку.

– Нет, нет, – неизменно отвечал мистер Дарлинг, – это я во всём виноват, я, Джордж Дарлинг! Mea culpa, mea culpa![1]

Он получил классическое образование.

Так они сидели длинными вечерами, перебирая мельчайшие подробности этого рокового дня, пока они не запечатлелись в их памяти, словно голова монарха на бракованных монетах, где изображение бывает пробито насквозь.

– Зачем только я обещала пойти на обед в дом номер двадцать семь! – говорила миссис Дарлинг.

– Зачем только я вылил лекарство в Нэнину миску! – говорил мистер Дарлинг.

– Зачем только я не притворилась, что лекарство вкусное! – говорили Нэнины глаза, полные слёз.

– А всё моя любовь к развлечениям, Джордж!

– А всё моё роковое чувство юмора, дорогая!

– А всё моя обидчивость по пустякам, дорогие хозяева!

И тут всегда кто-нибудь из них начинал рыдать. И Нэна при этом неизменно думала: «Да, конечно, не следовало им брать в няньки собаку!»

И не раз мистер Дарлинг сам утирал Нэне слёзы.

– Нет, но каков негодяй! – восклицал мистер Дарлинг, и Нэна вторила ему оглушительным лаем, но миссис Дарлинг никогда не ругала Питера: что-то в правом уголке рта мешало ей это сделать.

Так они и сидели в пустой детской, с грустью вспоминая всё, что случилось в тот ужасный вечер. Начался он обыкновенно, совсем как сотни других вечеров: Нэна приготовила воду, чтобы перед сном выкупать Майкла, и понесла его на спине к ванне.

– Не хочу я спать! – кричал Майкл. Он всё ещё думал, что последнее слово всегда должно оставаться за ним. – Не хочу! Не буду! Нэна, ещё нет шести! Я тебя не буду любить, Нэна! Не хочу я купаться, слышишь? Не хочу! Не буду!

Тут в детскую вошла миссис Дарлинг в белом вечернем платье. Она оделась пораньше, чтоб показаться дочери: Венди так любила смотреть на неё, когда она надевала это платье и ожерелье, которое подарил ей муж. На руке у миссис Дарлинг был Вендин браслет – она попросила его у Венди на этот вечер. Венди очень любила давать ей на вечер свой браслет.

Войдя в детскую, миссис Дарлинг увидела, что старшие дети играют: Венди была миссис Дарлинг, Джон – мистер Дарлинг, а Венди только что родилась.

– Я счастлив сообщить вам, миссис Дарлинг, что вы стали матерью, – говорил Джон точь-в-точь таким голосом, каким, возможно, говорил в тот день и сам мистер Дарлинг.

А Венди заплясала от радости, как, конечно, поступила в своё время и сама миссис Дарлинг.

Затем родился Джон, с торжественностью, подобающей, по его мнению, мужчине, а потом Майкл выскочил из ванны и сказал, что он тоже хочет родиться, но Джон грубо заявил, что больше детей им не нужно.

Майкл чуть не заплакал.

– Никому я не нужен! – сказал он.

И конечно, миссис Дарлинг не могла этого вынести.

– Нет, нужен, – сказала она. – Мне очень нужен третий ребёнок!

– Мальчик или девочка? – спросил Майкл без особой надежды.

– Мальчик!

Майкл бросился ей на шею.

Теперь, когда мистер и миссис Дарлинг и Нэна вспоминали об этом, слёзы сами собой навёртывались им на глаза. Ведь это был их последний вечер с детьми! И они продолжают вспоминать.

– В эту минуту я и влетел к вам, как ураган, да? – спрашивал мистер Дарлинг.

Теперь он презирал себя за это.

Действительно, мистер Дарлинг влетел тогда в детскую, как ураган. Правда, у него были на то серьёзные причины. Он тоже переодевался, чтобы идти в гости, и всё было хорошо, пока дело не дошло до галстука. Ты, конечно, можешь мне не поверить, но этот человек, который так хорошо разбирался в акциях и облигациях, был не в ладах с собственным галстуком. Иногда галстук поддавался ему без особой борьбы, но бывали случаи, когда для всех было бы лучше, если бы он забыл о своей гордости и пристегнул готовый галстук.

В тот вечер галстук опять отказался ему повиноваться. Мистер Дарлинг ворвался в детскую, сжимая в руке этого маленького и сильно помятого безобразника.

– Что случилось, папочка, милый?

– Случилось?! – закричал он не своим голосом. – Этот галстук! Он не желает завязываться! – В голосе его зазвучала опасная ирония. – Завязываться-то он завязывается, но только не на моей шее! Где угодно, только не на шее! На столбике от кровати – пожалуйста! Хоть двадцать раз! Но на моей шее – ни за что! Не желает – и всё тут!

Он, видно, думал, что миссис Дарлинг недостаточно ему сочувствует, и строго добавил:

– Предупреждаю тебя, пока галстук не завяжется на моей шее, мы в гости не пойдём! А если мы сегодня не пойдём в гости, я перестану ходить на службу, а если я перестану ходить на службу, мы с тобой будем голодать и наши дети окажутся на улице!

Но и тут миссис Дарлинг сохранила присутствие духа.

– Дай я попробую, милый, – сказала она.

Ведь он для того сюда и пришёл! Лёгкими прохладными пальцами она в один миг завязала ему галстук. Дети стояли вокруг и смотрели, как решается их судьба. Другой мужчина рассердился бы, увидев, как спокойно она всё сделала, но мистер Дарлинг был выше этого. Он небрежно поблагодарил её и тут же забыл свой гнев; не прошло и минуты, как он уже танцевал по комнате с Майклом на плечах.

– Как мы тогда веселились! – вспоминала миссис Дарлинг.

– В последний раз! – стонал мистер Дарлинг.

– Ах, Джордж, помнишь, как Майкл вдруг спросил меня: «Мама, а как я с тобой познакомился?»

– Ещё бы не помнить!

– Какие они были милые, правда, Джордж?

– Главное, что они были наши, такие родные! А теперь их у нас нет!

В эту минуту в детскую вошла Нэна, и надо же было так случиться, что мистер Дарлинг наткнулся на неё и к его брюкам пристала шерсть. Мало того что брюки новые – это была у него первая в жизни пара, обшитая тесьмой, и он закусил губу, чтобы не расплакаться. Конечно, миссис Дарлинг почистила брюки, но он снова стал говорить о том, какая это ошибка, что у детей в няньках собака.

– Но, Джордж, Нэна просто сокровище!

– Конечно, но иногда мне бывает как-то не по себе. Мне начинает казаться, что для неё наши дети всё равно что щенята!

– Ах нет, дорогой, она прекрасно знает, что у них есть души!

– Сомневаюсь, – протянул мистер Дарлинг, – сомневаюсь…

Тут-то ей и представился случай рассказать о странном мальчике. Сначала мистер Дарлинг только посмеивался, но, когда ему показали тень, он задумался.

– Эта тень мне незнакома, – сказал он, внимательно её разглядев, – но я совершенно уверен, что хозяин её – негодяй.

– Мы всё ещё говорили о тени, – произносит миссис Дарлинг, – когда Нэна принесла Майклу лекарство, помнишь? Ах, Нэна, больше ты никогда не будешь носить в зубах пузырёк с лекарством, и во всём этом виновата я!

Мистер Дарлинг был мужественным человеком, но в истории с лекарством он повёл себя не очень-то умно. Конечно, и у него были свои слабости: он был, например, глубоко убеждён в том, что всю жизнь героически пил лекарства, вот почему, когда Майкл стал увёртываться от ложки, которую поднесла ему Нэна, он строго сказал:

– Будь же мужчиной, Майкл!

– Не хочу! Не буду! – упрямо кричал Майкл.

Миссис Дарлинг пошла за шоколадкой, но мистер Дарлинг решил, что ей не хватает твёрдости.

– Не балуй его, мамочка! – закричал он ей вслед. – В твоём возрасте, Майкл, я выпивал любое лекарство не моргнув глазом. Только приговаривал: «Спасибо, дорогие папочка и мамочка, что вы даёте мне целый пузырёк, чтобы я выздоровел».

Ему казалось, что именно так всё и было, и Венди, которая стояла рядом в ночной рубашке, тоже поверила этому и сказала, чтобы приободрить Майкла:

– Твоё лекарство ещё противнее, правда, папа? То, что ты сейчас иногда пьёшь…

– Гораздо противнее, – сказал мистер Дарлинг смело. – Я бы его сейчас выпил, Майкл, тебе для примера, если б только не потерял пузырёк…

Не то чтоб он его потерял, а просто однажды поздно ночью, когда все в доме спали, он спрятал его на шкафу. Только он не знал, что маленькая служанка Лиза нашла пузырёк и поставила его опять на умывальник.

– Я знаю, где он, папочка! – обрадовалась Венди, всегда готовая услужить. – Сейчас я его принесу.

Не успел мистер Дарлинг и рта раскрыть, как она убежала. Мистер Дарлинг почему-то помрачнел.

– Джон, – сказал он, содрогаясь, – это невероятная гадость. Знаешь, такая липкая, сладкая, противная штука…

– Ты проглоти его побыстрее, папа, и всё! – весело посоветовал Джон.

Тут Венди примчалась обратно, в руках она несла стакан с лекарством.

– Я бежала со всех ног! – сказала она, с трудом переводя дыхание.

– Ты у нас молодец, – проговорил мистер Дарлинг с убийственной вежливостью, которой она не оценила, и упрямо добавил: – Майкл – первый!

– Папа – первый! – сказал Майкл. Он был недоверчив по природе.

– А если меня стошнит? – спросил мистер Дарлинг с угрозой в голосе.

– Ну же, папа! – торопил Джон.

– Попридержи язык, Джон! – приказал мистер Дарлинг.

Венди ничего не могла понять.

– Я думала, ты пьёшь лекарство совершенно спокойно, папа, – сказала она.

– Дело совсем не в том, – ответил он. – Ты же знаешь, у меня в стакане лекарства больше, чем у Майкла в ложке. – Его гордое сердце не могло этого вынести. – А это несправедливо! Я умирать буду, а всё же скажу: несправедливо.

– Папа, я жду! – холодно заметил Майкл.

– Ну и что же? Я тоже жду.

– Папа – жалкий трус!

– Сам ты жалкий трус!

– Я не боюсь!

– Ну и я не боюсь!

– Что ж ты не пьёшь?

– А ты что?

Тут Венди осенило:

– А почему бы вам не выпить вместе?

– Конечно, – сказал мистер Дарлинг. – Ты готов, Майкл?

– Раз, два, три! – сосчитала Венди.

Майкл лекарство проглотил, а мистер Дарлинг спрятал свой стакан за спину.

Майкл испустил яростный вопль.

– Ах, папа! – вскричала Венди.

– Что «ах, папа»? – спросил мистер Дарлинг строго. – Сейчас же прекрати этот крик, Майкл! Я хотел его принять, но… но не успел.

Просто ужасно, как они на него смотрели! Похоже, что они им совсем не восхищались.

– Послушайте, дети, – сказал он с мольбой в голосе, как только Нэна вышла в ванную. – Я придумал чудесную шутку. Я вылью своё лекарство Нэне в миску, а она подумает, что это молоко, и вылакает его!

Лекарство действительно было белое, как молоко, но дети, в отличие от мистера Дарлинга, не понимали таких шуток; они с упрёком смотрели, как он вылил лекарство в Нэнину миску.

– Как смешно! – воскликнул мистер Дарлинг.

Голос его звучал неуверенно, и они не решились его разоблачить, когда Нэна и миссис Дарлинг вернулись в детскую.

– Нэна, собачка, – сказал он, поглаживая её. – Я налил тебе молочка в миску, Нэна…

Нэна махнула хвостом, подбежала к миске и начала лакать, но тут же взглянула на мистера Дарлинга. Взглянула не сердито, только на глаза ей навернулась большая слеза, которая заставляет нас жалеть благородных собак, и она молча залезла в свою конуру.

Мистеру Дарлингу было страшно стыдно, но он не сдался. В ужасной тишине миссис Дарлинг понюхала миску.

– Ах, Джордж, – сказала она. – Ведь это твоё лекарство!

– Это была просто шутка! – вскричал он.

Миссис Дарлинг принялась утешать мальчиков, а Венди обнимала Нэну.

– Я из сил выбиваюсь, чтобы всем в доме было весело! – сказал мистер Дарлинг с горечью. – И хоть бы кто-нибудь меня понял!

А Венди всё обнимала Нэну.

– Ну конечно! – закричал он. – Обнимай её! Меня-то никто не обнимает! К чему?! Я только зарабатываю всем на хлеб. Зачем же меня обнимать?! Зачем?!

– Джордж, – попросила миссис Дарлинг. – Не так громко, пожалуйста. Слуги тебя услышат…

Почему-то они называли Лизу слугами.

– Ну и пусть, – отвечал он решительно. – Пусть весь свет слышит! Но я больше часу не потерплю, чтобы у меня в детской хозяйничала собака!

Дети заплакали, а Нэна подбежала к нему с мольбой в глазах, но он на неё даже не посмотрел. Он снова почувствовал себя настоящим мужчиной.

– Нечего, нечего, – воскликнул он, – тебе место во дворе, на привязи! Отправляйся туда сию же минуту!

– Джордж, Джордж, – прошептала миссис Дарлинг, – вспомни, что я тебе говорила о том мальчике!

Увы! Он и слышать ничего не желал. Он твёрдо решил показать, кто в доме хозяин, и, когда Нэна не послушалась его, он лаской выманил её из конуры, схватил за ошейник и выволок во двор. Ему было стыдно, и всё же именно так он и поступил. Всё это произошло из-за его слишком любящего сердца, которому так нужно было восхищение. Привязав Нэну во дворе, несчастный отец уселся в коридоре и закрыл лицо руками.

Тем временем миссис Дарлинг в полном молчании уложила детей и зажгла ночники.

Тут они услышали, как лает Нэна.

– Это он сажает её на цепь во дворе, – захныкал Джон.

Но Венди с ним не согласилась, хоть и она, конечно, не догадывалась, что сейчас произойдёт.

– Нет, – сказала она, – когда её обижают, Нэна лает по-другому. А так она лает, когда чует опасность.

Опасность!

– Ты уверена, Венди?

– Ну конечно.

Миссис Дарлинг задрожала и подошла к окну. Оно было заперто на задвижку. Она посмотрела на ночное небо, густо усыпанное звёздами. Они толпились вокруг дома, словно им не терпелось посмотреть, что там произойдёт, но миссис Дарлинг этого не заметила. Не заметила она и того, что две самые маленькие звёздочки подмигнули ей, будто хотели предупредить её о чем-то. И всё же безотчётный страх сжал ей сердце.

– Как мне не хочется сегодня идти в гости! – сказала она.

Даже Майкл, который уже засыпал, понял, что она чем-то встревожена.

– Когда ночники зажжены, нам нечего бояться, правда, мама? – спросил он.

– Конечно, дорогой, – ответила она. – Это мама оставляет их следить за своими детишками.

Она подошла к кроваткам, сначала к одной, потом к другой и третьей, напевая колыбельную, и маленький Майкл крепко обнял её.

– Мама, – сказал он, – я так рад тебе!

Это были последние слова, которые миссис Дарлинг услышала от него перед долгой разлукой.

Дом номер двадцать семь был совсем близко, но в тот день выпал лёгкий снежок, и мистер и миссис Дарлинг шли осторожно, чтобы не испачкать обувь. На улице, кроме них, никого не было, и все звёзды внимательно следили за ними.

Звёзды очень красивы, но они могут только наблюдать за тем, что происходит, а сделать ничего не могут. Это наказание наложено на них за какой-то проступок, который они совершили так давно, что ни одна звезда уже не помнит, что это было. Старым звёздам давно уже всё наскучило, и они смотрят на мир стеклянным взглядом и молчат, но юным всё внове, и они без устали мигают, переговариваясь друг с другом. Звёзды не очень-то любят Питера, потому что он часто подкрадывается к ним сзади и пытается их задуть, но в тот вечер им было скучно, вот почему они были на его стороне и с нетерпением ждали, чтобы взрослые ушли. Как только дверь дома номер двадцать семь захлопнулась за мистером и миссис Дарлинг, на небесах поднялось волнение и самая крошечная звёздочка из Млечного Пути пропищала:

– Питер, давай!

Когда мистер и миссис Дарлинг ушли, ночники у детских кроваток с минуту горели ясно. Это были очень милые ночники, и нам остаётся только пожалеть, что они заснули и проглядели Питера; но Вендин ночник почему-то заморгал и так широко зевнул, что два других тоже принялись зевать и так, не закрывая ртов, и заснули.

В комнате был в это время и другой огонёк, в тысячу раз ярче, чем ночники. Пока я говорю тебе об этом, он успел заглянуть в шкаф, пошарил в ящиках комода и вывернул все карманы. Он искал тень Питера. И знаешь, это был совсем не огонёк, а маленькая фея, не больше твоей ладони (правда, она ещё росла); она так быстро носилась по комнате, что казалось, будто это огонёк пляшет в воздухе. Звали её Динь-Динь; одета она была очень изысканно – высохший листок с глубоким квадратным вырезом у шеи изящно облегал её фигурку. Она была слегка склонна к полноте.

Через минуту после появления феи юные звёзды дунули, распахнули окно в детской, и в комнату влетел Питер. Часть пути он нёс Динь-Динь в руках, и потому к его пальцам пристала волшебная пыльца.

– Динь! – позвал он тихонько, убедившись, что дети спят. – Динь, где ты?

Она была в кувшине, и ей это страшно нравилось – никогда раньше она не бывала в кувшинах.

– А ну вылезай! Ты не знаешь, куда они девали мою тень?

В ответ раздался дивный звон, будто зазвенели золотые бубенчики. Это язык фей. Вы, дети, не можете его услышать, но если бы вдруг услышали, то сразу поняли бы, что уже слышали его когда-то.

Динь сказала, что тень в большой коробке (она хотела сказать – в комоде), и Питер тотчас подскочил к ящикам и начал обеими руками выгребать из них содержимое и швырять всё на пол, словно король, бросающий медяки в толпу. Он скоро нашёл свою тень и так обрадовался, что захлопнул ящик, не заметив, что в нём осталась Динь.

Если он о чем-нибудь и думал в эту минуту (а я подозреваю, что думать было не в его привычках), то, конечно, только о том, что тень тотчас же прирастёт к нему, стоит только прижать её покрепче; когда же этого не случилось, он пришёл в ужас. Он попытался прилепить её мылом, взятым из ванной, но у него ничего не вышло. Дрожь пронизала Питера, он уселся на пол и расплакался.

Его плач разбудил Венди, и она села в постели. При виде незнакомого мальчика, плачущего на полу, она не испугалась, а скорее приятно удивилась.

– Мальчик, – спросила она вежливо, – почему вы плачете?

Питер тоже умел быть необычайно вежливым – он выучился светским манерам на праздниках у фей; он встал и с чрезвычайной учтивостью поклонился Венди. Ей это очень понравилось, и, сидя в постели, она ответила ему поклоном.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Венди Мойра Анджела Дарлинг, – ответила она не без гордости. – А вас?

– Питер Пэн.

Она уже знала, что это Питер, но всё же его имя показалось ей коротким.

– И всё? – спросила она.

– Да! – ответил он резко. Впервые в жизни он почувствовал, что имя у него и вправду коротковато.

– Простите, – сказала Венди Мойра Анджела.

– Чепуха, – отрезал Питер.

Она спросила, где он живёт.

– Второй поворот направо, – сказал Питер, – а потом прямо, до самого утра.

– Какой смешной адрес!

У Питера сжалось сердце. Он подумал, что адрес, пожалуй, и в самом деле смешной.

– Нет, не смешной! – сказал он.

– Я не то хотела сказать, – поправилась Венди, вспомнив, что Питер был её гостем. – Я хотела спросить: на письмах так и пишут?

«Лучше б она не вспоминала про письма», – подумал Питер.

– Не получаю никаких писем! – сказал он презрительно.

– Но ваша мама получает?

– Нет у меня никакой мамы! – ответил он.

У него не только не было мамы, но не было ни малейшего желания её иметь. Он считал, что про матерей вообще зря говорят столько хорошего. Но у Венди сердце сразу заныло от жалости.

– Ах, Питер, теперь понятно, почему ты плачешь! – вскричала она, спрыгнула с кровати и подбежала к нему.

– И вовсе я не поэтому плакал, – сказал он с негодованием. – Я плакал потому, что никак не могу прилепить свою тень. А вообще я и не думал плакать!

– Она отлепилась?

– Да.

Тут Венди увидела тень, лежащую на полу; тень была такая мятая, что Венди стало невыносимо жалко Питера.

– Какой ужас! – сказала она.

Впрочем, она не могла сдержать улыбку, увидев, что Питер пытался прикрепить её мылом. Уж эти мальчишки!

К счастью, она тут же сообразила, как помочь горю.

– Её надо пришить, – сказала она высокомерно.

– Что такое «пришить»? – спросил он.

– Ой, какой ты невежа!

– Вот и неправда!

Ей было очень приятно, что он не знает таких простых вещей.

– Я тебе её пришью, маленький, – сказала она. Непонятно, почему она его так назвала – ведь он был с неё ростом.

Она достала свою рабочую шкатулку и принялась пришивать тень ему к пяткам.

– Боюсь, что тебе будет немножко больно, – предупредила она.

– О, я не заплачу! – сказал Питер.

Он уже был уверен, что никогда в жизни не плакал. Он сжал зубы и не заплакал, и скоро тень уже вела себя вполне прилично, хоть и выглядела всё же немножко помятой.

– Надо было её прогладить, – сказала Венди задумчиво.

Но Питера, как и всех мальчишек, это ничуть не заботило, и он в восторге запрыгал по комнате. Увы, он уже забыл, что своим счастьем обязан Венди. Он был уверен, что сам пришил себе тень.

– Какой я умный! – кричал он радостно. – Нет, вы только подумайте, какой я умный! – И он закукарекал.

Мне очень грустно в этом признаться, но самодовольство было одной из самых привлекательных черт Питера. По правде говоря, не было на свете большего зазнайки, чем Питер.

Венди возмутилась.

– Ну и самодовольство! – воскликнула она с едкой издёвкой. – А я, по-твоему, тут совсем ни при чём?

– Нет, отчего же, ты тоже кое-что сделала, – ответил небрежно Питер и продолжал плясать.

– Кое-что! – сказала она свысока. – Что ж, если я здесь не нужна, я могу и удалиться…

И с большим достоинством она прыгнула в постель и с головой накрылась одеялом.

Питер подумал, что она выглянет, если он притворится, будто уходит, но, когда из этого ничего не вышло, он присел к ней на кровать и легонько толкнул её ногой.

– Венди, – сказал он, – не удаляйся. Я всегда так кричу, когда я собой доволен.

Но она осталась под одеялом.

– Венди, – сказал он голосом, перед которым не устояла ещё ни одна женщина, – Венди, от одной девочки больше пользы, чем от двадцати мальчишек.

Венди, конечно, была женщиной до самых кончиков своих пальцев, хоть пальчики эти и были совсем невелики, и она высунула голову.

– Ты правда так думаешь, Питер?

– Да, думаю.

– По-моему, это очень мило с твоей стороны, – заявила она. – Тогда я опять встану.

И она села рядом с ним на кровати.

– Хочешь за это поцелуй? – спросила Венди.

Питер протянул руку.

– Разве ты не знаешь, что такое «поцелуй»? – спросила Венди в смятении.

– Буду знать, когда ты мне его дашь, – ответил он холодно.

И, чтобы не обидеть его, Венди дала ему напёрсток.

– Ну а теперь, – сказал он, – вот тебе поцелуй. Хочешь?

Она сдержанно ответила:

– Ну что ж, пожалуй…

И наклонила к нему лицо. Это было очень глупо с её стороны, потому что он просто сунул ей в руку желудёвую пуговицу. Она медленно выпрямилась и сказала вежливо, что всегда будет носить его «поцелуй» на цепочке. Так она и сделала – это было очень кстати, потому что впоследствии он спас ей жизнь.

Когда люди в нашем кругу знакомятся, они обычно интересуются возрастом друг друга, и потому Венди, которая всегда старалась вести себя как полагается, спросила у Питера, сколько ему лет. Это был не очень удачный вопрос – так порой бывает на экзамене, когда тебе предлагают грамматику, в то время как тебе хотелось бы написать, какие короли правили в Англии.

– Не знаю, – ответил Питер смущённо, – но я ещё очень молод…

Он действительно не знал, сколько ему лет, только смутно кое о чём догадывался, но сказал он совсем другое:

– Знаешь, Венди, я убежал из дому в тот день, когда родился.

Это было странно, но интересно, и Венди, вспомнив, как в таких случаях поступают в гостях, легонько похлопала себя по ночной рубашке, давая ему понять, что он может придвинуться к ней поближе.

– Я услышал, как мои родители говорили о том, кем я буду, когда вырасту, и убежал, – сказал Питер тихо.

Он был чрезвычайно взволнован.

– А я не хочу становиться взрослым, – продолжал он с жаром. – Я хочу всегда быть мальчишкой и ни о чём не думать! Вот я и убежал в Кенсингтонские сады и стал жить там с феями.

Венди глядела на него с глубочайшим восхищением, и он подумал, что она восхищается его побегом из дома; на самом же деле её поразило то, что он был знаком с феями. Венди вела такой скромный домашний образ жизни, что знакомство с феями показалось ей чем-то изумительным. Она засы`пала его вопросами о феях, что очень удивило Питера, ибо феи ему часто надоедали, лезли под ноги и прочее, так что порой ему приходилось задавать им трёпку. Всё же в целом они ему нравились, и он рассказал ей, как феи появились.

– Знаешь, Венди, когда первый младенец впервые засмеялся, смех его разлетелся на тысячи кусочков – вот откуда пошли феи.

Скучный это был разговор, но ей, как домоседке, он очень понравился.

– Так что в результате, – сказал он добродушно, – на каждого мальчика и девочку должна быть одна фея.

– Должна? Но разве так оно и есть?

– Нет. Дети сейчас так много знают, что очень рано перестают верить в фей, а всякий раз, когда кто-нибудь из них говорит: «Я в фей не верю», какая-нибудь фея тут же падает и умирает.

Скоро ему наскучил этот разговор, и тут он заметил, что Динь что-то притихла.

– Не знаю, куда она задевалась, – сказал он и встал. – Динь, где ты?

От восторга сердце громко забилось у Венди в груди.

– Питер! – вскричала она и схватила его за руку, – неужели у нас в детской настоящая фея?

– Она только что была здесь, – сказал он с нетерпением. – Ты ничего не слышишь, а?

Оба прислушались.

– Я слышу только, будто где-то звенят бубенчики, – сказала Венди.

– Это Динь! У фей такой голос, понимаешь? Кажется, я тоже теперь слышу.

Звон шёл из комода, и Питер скорчил весёлую гримасу.

– Венди, – прошептал он с восторгом, – кажется, я запер её в комоде!

Когда он выпустил наконец бедную Динь, она заметалась по детской, вопя от гнева.

– Ну что ты кричишь? – возразил ей Питер. – Ну хорошо, я виноват, но откуда мне было знать, что ты там?

Венди не слушала его.

– Ах, Питер! – воскликнула она. – А не могла бы она остановиться на минуточку? Я хочу её получше разглядеть.

– Они очень редко останавливаются.

Но Венди всё же увидела, как это романтическое создание присело на минутку на большие часы с кукушкой.

– Какая прелесть! – воскликнула она, хотя лицо у Динь всё ещё было перекошено от злости.

– Динь, – сказал Питер с улыбкой, – эта дама хочет, чтобы ты была её феей!

Динь что-то дерзко прокричала в ответ.

– Что она говорит, Питер?

Ему пришлось объяснить:

– Она не очень-то вежлива. Говорит, что ты большая, неуклюжая девчонка и что она моя фея.

Он стал уговаривать Динь:

– Ты ведь знаешь, тебе нельзя быть моей феей, Динь, – ведь я джентльмен, а ты дама!

На это Динь только ответила:

– Ну и дурак!

И скрылась в ванной.

– Она фея низшего разряда, – сказал Питер в её оправдание. – Её зовут Динь-Динь, потому что она паяет чайники и кастрюльки.

Они уселись вдвоём в кресло, и Венди снова засыпала его вопросами:

– Значит, ты больше не живёшь в Кенсингтонских садах?

– Иногда живу.

– А чаще где же ты живёшь?

– С пропавшими мальчишками.

– А кто это?

– Это мальчики, которые выпали из колясок, когда няньки смотрели в другую сторону. Если никто не потребует их обратно через неделю, их отсылают на остров Нигдешний, чтобы не было лишних расходов. Я у них капитан.

– Как это, должно быть, чудесно!

– Да, – согласился коварный Питер, – но иногда нам бывает очень грустно. Понимаешь, общество у нас исключительно мужское.

– Как, разве среди вас нет девочек?

– Конечно нет! Ты же знаешь, девочки умные, они из колясок не падают.

Это страшно понравилось Венди.

– По-моему, – сказала она, – ты ужасно мило говоришь о девочках. А вот Джон, – и она указала рукой на старшего брата, – он нас просто презирает!

Вместо ответа, Питер встал и одним ударом ноги сбросил Джона вместе с одеялом на пол. Одним ударом! Это показалось Венди несколько дерзким для первой встречи, и она твёрдо сказала Питеру, что у неё в доме он не капитан. Джон, однако, продолжал крепко спать на полу, и она не стала его тревожить.

– Я знаю, Питер, ты хотел сделать мне приятное, – сказала она, смягчаясь. – За это можешь подарить мне поцелуй.

Она забыла, что Питер не знает, что это такое.

– Я так и знал, что ты возьмёшь его назад, – сказал он не без горечи и протянул ей напёрсток.

– Ах нет, – сказала добрая Венди, – я хотела сказать не «поцелуй», а «напёрсток».

– Что это такое?

– А вот что!

И она поцеловала его.

– Смешно! – сказал Питер серьёзно. – Ну а теперь хочешь получить от меня напёрсток?

– Как знаешь, – ответила Венди, на этот раз держа голову очень прямо.

Она получила «напёрсток» от Питера и почти тут же вскрикнула от боли.

– Что случилось, Венди?

– Кто-то дёрнул меня за волосы!

– Это, верно, Динь. Что это с ней? Раньше она никогда так не безобразничала…

И правда, Динь летала вокруг них и выкрикивала всякие обидные слова.

– Венди, она говорит, что за каждый напёрсток будет дёргать тебя за волосы.

– Но почему?

– Почему, Динь?

И снова Динь прокричала в ответ:

– Дурак!

Питер так ничего и не понял, зато Венди поняла. Она немного огорчилась, когда он признался, что прилетал в детскую не для того, чтобы повидаться с ней, а чтобы послушать сказки.

– Понимаешь, я не знаю ни одной сказки. И пропавшие мальчишки тоже!

– Какой ужас! – воскликнула Венди.

– А знаешь, – продолжал Питер, – почему ласточки лепят гнёзда под крышами? Чтобы слушать сказки! Ах, Венди, твоя мама рассказывала такую чудесную сказку!

– Какую?

– Про принца. Он ещё не мог найти девушку с хрустальным башмачком.

– Питер, – заволновалась Венди, – это была Золушка, а он нашёл её, и они жили счастливо до самой смерти.

Питер так обрадовался, что вскочил и бросился к окну.

– Куда ты? – крикнула она. Сердце у неё защемило.

– Рассказать мальчишкам!

– Не уходи, Питер! – попросила она. – Я знаю много-много сказок.

Именно так она и сказала, и потому не может быть никакого сомнения в том, что уговаривала его она. И он вернулся. Глаза у него жадно блестели, это должно было бы насторожить Венди, но не насторожило.

– А какие сказки я могла бы вам рассказать! – воскликнула она.

Тогда Питер схватил её и потащил к окну.

– Пусти меня! – приказала она.

– Полетим со мной, Венди! Ты будешь рассказывать нам сказки!

Конечно, ей было очень приятно, что он её так просит, но она сказала:

– Ах нет, я не могу… Что будет с мамой?! И потом, я не умею летать…

– Я тебя научу.

– Вот было бы чудесно!

– Я научу тебя вскакивать ветру на спину, и мы улетим!

– О‐о! – простонала она, захлёбываясь от восторга.

– Венди, Венди, вместо того чтобы лежать в этой глупой постели, ты могла бы летать со мной по небу и шутить со звёздами!

– О‐о!

– И знаешь, Венди, там есть русалки!

– Русалки? С хвостами?

– С длинными-предлинными.

– Ах! – вскричала Венди. – Увидеть русалку!

Тут Питер проявил ужасное коварство.

– Венди, – сказал он, – а как мы тебя будем уважать!

Венди задрожала. Она изо всех сил старалась остаться дома.

Но Питер не знал жалости.

– Венди, – продолжал этот хитрец, – а по вечерам ты будешь подтыкать нам одеяла.

– О‐о!

– Нам ещё никто никогда не подтыкал одеяла!

– О‐о!

И она протянула к нему руки.

– И ты могла бы штопать нам чулки и пришивать нам карманы. У нас на всех ни одного кармана!

Разве она могла устоять?!

– Да, это было бы замечательно! – сказала она. – Питер, а Джона и Майкла ты тоже научишь летать?

– Научу, если хочешь, – сказал он равнодушно.

Она подбежала к Джону и Майклу и стала их расталкивать.

– Проснитесь, – сказала она, – Питер Пэн здесь! Он сейчас научит нас летать!

Джон протёр глаза и сказал:

– Встаю. – Он и не заметил, что лежит на полу. – Э, да я уже, кажется, встал.

Майкл тоже проснулся. При виде Питера глаза его засверкали, словно новенький перочинный ножик с шестью лезвиями и пилкой, но тут Питер подал им знак молчать. В глазах у них мелькнуло то страшное лукавство, которое появляется у детей, когда они прислушиваются к звукам из взрослого мира. В доме было тихо. Значит, всё в порядке. Впрочем, стоп! Тут что-то не так! Нэна весь вечер просто разрывалась от лая, а теперь вдруг замолчала. Эта тишина и насторожила их.

– Гаси свет! Прячься! Живо! – скомандовал Джон в первый и последний раз за всю эту историю.

Вот почему, когда в детскую вошла Лиза, держа Нэну за ошейник, ей показалось, что всё в порядке; в детской было темно, и она готова была поклясться, что слышит, как дети сладко посапывают во сне. На самом-то деле эти негодники сопели нарочно, спрятавшись за оконными занавесками.

Лиза была страшно сердита на Нэну: она месила на кухне рождественский пудинг, а тут ей пришлось всё бросить из-за каких-то глупых собачьих подозрений. Она даже не заметила, что к щеке у неё пристала изюминка. Чтобы заставить Нэну замолчать, она решила свести её на минутку в детскую, но только, конечно, под надзором.

– Вот, смотри, подозрительное ты животное, – сказала она, радуясь, что Нэна в немилости. – Ничего с ними не случилось, с твоими любимцами. Спят себе спокойно в кроватках. Слышишь, как они ровно дышат?

Тут Майкл, обрадовавшись, что они так ловко провели Лизу, засопел ещё громче и чуть всё не испортил. Нэна поняла, что здесь что-то не так, и стала рваться из Лизиных рук.

Но Лиза ни о чём не догадалась.

– Ну хватит, Нэна! – сказала она строго и потащила Нэну из детской. – Добром тебе говорю: если ты опять станешь лаять, я сбегаю за хозяином и хозяйкой! Ну и выдерет тебя тогда хозяин!

И она снова привязала несчастную собаку во дворе.

Ты думаешь, Нэна перестала лаять? Сбегать за хозяином и хозяйкой? Этого она как раз и хотела! Ты думаешь, она испугалась побоев? Ей было всё равно, только бы спасти детей! Но Лиза, к несчастью, опять занялась пудингом, и Нэна, видя, что ждать от неё помощи нечего, прыгала и прыгала на цепи, пока наконец не оборвала её. Через минуту она уже вбежала в столовую дома номер двадцать семь и воздела передние лапы к небу – она всегда так поступала, когда нужно было сообщить что-нибудь особенно важное.

Мистер и миссис Дарлинг тут же поняли, что в детской происходит что-то ужасное, и, не прощаясь с хозяйкой, бросились на улицу. Но с того момента, как трое негодников сладко сопели, спрятавшись за оконными занавесками, прошло уже целых десять минут, а за десять минут Питер Пэн может много чего натворить!

Теперь давайте вернёмся в детскую.

– Опасность миновала, – сказал Джон, выходя из своего укрытия. – Нет, Питер, ты правда умеешь летать?

Вместо ответа, Питер вспрыгнул на камин и сделал круг по комнате.

– Вот здорово! – закричали Майкл и Джон в один голос.

– Как мило! – воскликнула Венди.

– Да, я милый! Я очень милый! – согласился Питер, снова забывшись.

Им показалось, что летать очень просто, и они попытались взлететь – сначала с пола, а потом с кроватей, – но только падали, а не взлетали.

– Послушай, как это у тебя получается? – спросил Джон, потирая коленку. Он всегда отличался деловитостью.

– Надо просто подумать о чем-нибудь приятном и удивительном, – объяснил Питер, – и сам не заметишь, как поднимешься в воздух!

И он показал им, как это делается.

– Здорово у тебя получается! – сказал Джон. – А ну-ка повтори, но только медленно.

И Питер повторил – сначала медленно, а потом быстро.

– А‐а, понял! – вскричал Джон.

Но очень скоро он убедился, что ничего не понял. Никто из них не мог и секунды продержаться в воздухе, хотя Майкл уже читал двухсложные слова, а Питер и азбуки-то не знал.

Конечно, Питер просто шутил, ведь всем известно, что без волшебной пыльцы взлететь невозможно. К счастью, как мы уже говорили, на пальцах у Питера оставалось немного пыльцы, и он дунул ею на всех троих. Результаты превзошли их ожидания.

– А теперь пошевелите плечами, – сказал Питер. – Вот так! Ну, отрывайтесь!

Все они стояли на своих кроватях, и доблестный Майкл взлетел первый. Он и не думал, что взлетит, но вдруг оказался где-то под потолком.

– Я ле-тю-у! – закричал он, едва оторвавшись от опоры.

Тут Джон тоже поднялся в воздух и встретился с Венди около ванной.

– Как чудесно!

– Как удивительно!

– Взгляните на меня!

– Взгляните на меня!

– Взгляните на меня!

Конечно, они летали не так изящно, как Питер, и ноги у них болтались во все стороны, но головами они то и дело стукались о потолок, а это одно из самых приятных ощущений! Сначала Питер немножко поддерживал Венди, но Динь так сердилась, что пришлось ему от этого отказаться.

И они летали, вверх и вниз, и кружили, кружили по комнате.

– Это восхитительно! – повторяла Венди.

– Послушайте, – сказал вдруг Джон. – А почему бы нам не улететь?

Именно на это и подбивал их Питер. Майкл ничего не имел против: ему хотелось узнать, за сколько дней он пролетит миллиард миль. Но Венди колебалась.

– Русалки! – напомнил ей Питер.

– О‐о!

– А потом, там ещё есть пираты!

– Пираты! – воскликнул Джон и схватил свою праздничную шляпу. – Летим сию же минуту!

В это самое мгновение мистер и миссис Дарлинг выбежали вслед за Нэной из дома номер двадцать семь. Они выбежали на середину мостовой, чтоб взглянуть на окно в детской. Окно ещё было закрыто, но комната была ярко освещена, и – о-о, это было страшнее всего! – на занавесках они увидели три тени. Три тени в ночных рубашонках кружили по комнате. Кружили не по полу, а по воздуху!

Нет, не три, а целых четыре тени!

Мистер и миссис Дарлинг с трепетом распахнули дверь в дом. Мистер Дарлинг хотел тут же ринуться в детскую, но миссис Дарлинг сделала ему знак, чтобы он не шумел. Она даже попробовала убедить своё сердце, чтобы оно не так громко стучало.

Успеют ли они добежать до детской? Если успеют, то как они обрадуются, а мы все вздохнём с облегчением, но рассказывать будет не о чём. Ну а если не успеют, обещаю тебе, что в конце концов всё будет хорошо.

Они бы успели, если б за ними не следили юные звёздочки.

Снова звёзды дунули, распахнули окно, и самая крошечная из них заглянула в детскую и крикнула:

– Эй, Питер, cave![2]

И Питер понял, что нельзя терять ни минуты.

– Вперёд! – скомандовал он и вылетел в ночь, а за ним Джон, Майкл и Венди.

Мистер и миссис Дарлинг с Нэной вбежали в детскую, но было уже поздно. Птички улетели.

«Второй поворот направо, а потом всё прямо до самого утра».

Так Питер объяснил Венди дорогу на остров, но даже птицы, у которых всегда при себе карты, куда они заглядывают на свистящих ветром перекрёстках, не нашли бы дорогу по этому адресу. Питер просто болтал, что ему в голову придёт.

Сначала дети полностью полагались на него, к тому же летать было так приятно, что они потеряли много времени, кружа вокруг церковных шпилей и прочих увлекательных предметов, которые попадались им на пути.

Джон и Майкл пустились наперегонки, и Майкл пришёл первым.

С презрением они вспоминали теперь, что совсем недавно летать по комнате казалось им чуть ли не чудом.

Совсем недавно! Впрочем, когда же это было? Они как раз летели над морем, когда эта мысль начала серьёзно беспокоить Венди. Джон считал, что это уже второе море и третья ночь с тех пор, как они покинули свой дом.

Было то темно, то светло, то очень холодно, то слишком жарко. На самом деле им хотелось есть, или они просто притворялись, потому что Питер придумал такой необычный способ добывать им пропитание. Увидев птиц, которые несли что-нибудь съедобное, он гнался за ними и выхватывал добычу у них прямо из клюва, а птицы гнались за ним и вырывали её обратно; и так они подолгу гонялись друг за другом и наконец расставались с наилучшими пожеланиями. Но Венди с тревогой подумала, что Питер, видно, не понимает, что это очень странный способ добывать хлеб насущный. Правда, другого способа он, видно, не знал.

Детям очень хотелось спать, и тут уж они не притворялись: это было очень опасно – стоило им задремать, как они тотчас падали вниз. Самое ужасное было то, что Питер находил это очень забавным.

– Падает, опять падает! – радостно кричал он, увидев, как Майкл камнем летит вниз.

– Спаси его! Спаси! – молила Венди, с ужасом глядя на бурное море внизу.

Помедлив, Питер устремлялся вниз и подхватывал Майкла в тот самый миг, когда тот готов был погрузиться в воду; это выходило у него очень здорово, но он всегда тянул до последней минуты, и всем было ясно, что его больше радовала собственная ловкость, чем спасение человеческой жизни. К тому же он очень любил разнообразие, и игра, которая нравилась ему сейчас, через минуту могла ему наскучить, так что всегда могло случиться, что ты начнёшь падать, а он не обратит на тебя никакого внимания.

Сам-то он мог спать на лету и не падать при этом на землю: ложился себе на спину и плыл словно по течению. Он был такой лёгкий, что, если дунуть ему в спину, он летел гораздо быстрее.

– Пожалуйста, будь с ним повежливее! – шепнула Венди Джону, когда они играли в весёлую игру «Делай как я».

– Тогда скажи ему, чтоб не задавался, – ответил Джон.

В этой игре Питер, конечно, был заводилой: он летел низко-низко над морем и проводил рукой по хвостам встречных акул, совсем как ты порой, идя по улице, проводишь пальцем по железным прутьям решётки. Джон и Майкл, как ни старались, не могли за ним угнаться, а Питер, будто назло, то и дело оглядывался – видно, хотел проверить, сколько хвостов они пропустили. Пожалуй, он и вправду немножко задавался.

– Не сердите его! – уговаривала Венди братьев. – Что с нами будет, если он нас бросит?

– Вернёмся домой, – сказал Майкл.

– А мы найдём без него дорогу?

– Ну, тогда полетим дальше, – предложил Джон.

– В том-то и ужас, Джон! Конечно, нам придётся лететь дальше. Ведь мы не умеем останавливаться!

Так оно и было: Питер совсем забыл их этому научить.

Джон сказал, что в крайнем случае нужно просто лететь всё вперёд и вперёд, никуда не сворачивая, Земля-то круглая, так что в конце концов они попадут домой, прямо к своему окну.

– А кто нас будет кормить, Джон?

– Я очень ловко вырвал еду из клюва у орла! – похвастался Джон. – Правда, Венди?

– С двадцатой попытки, – напомнила Венди. – А кроме того, посмотри, стоит Питеру от нас отвернуться, как мы начинаем налетать на тучи.

И правда, они вечно на что-нибудь налетали. Конечно, сейчас они летели гораздо лучше, хотя по-прежнему слишком сильно болтали ногами, но если на пути им встречалась туча и они пробовали её обогнуть, то обязательно на неё натыкались. Если бы с ними была Нэна, она давно бы уже забинтовала Майклу голову.

Иногда Питер оставлял их одних, и тогда им становилось тоскливо. Он летал настолько быстрее, что часто бросался стремглав в сторону, в погоню за каким-нибудь приключением, за которым дети не могли угнаться. А потом возвращался, смеясь над какой-то ужасно забавной историей, которую он рассказал одной встречной звёздочке, – только он уже не помнил, что это была за история! – или блестя приставшими к нему русалочьими чешуйками – только он уже позабыл, что там произошло! Всё это было очень обидно, ведь дети ни разу в жизни не видели русалок.

«Если он так быстро их забывает, – думала Венди, – разве можно надеяться, что и нас он будет помнить?»

Действительно, иногда, возвращаясь, он не помнил, кто они такие, или если и помнил, то очень смутно. Венди в этом не сомневалась. Она видела, как поначалу он смотрел на них без всякого выражения, словно собираясь кивнуть и пролететь мимо, и только потом в глазах у него мелькало какое-то воспоминание; однажды ей даже пришлось сказать ему, как её зовут.

– Я Венди! – сказала она с волнением.

– Послушай, Венди, – зашептал он виновато, – если ты заметишь, что я тебя не узнаю, всегда говори: «Я Венди!» И повторяй это до тех пор, пока я тебя не вспомню.

Всё это было, конечно, не очень-то весело. Правда, чтобы искупить свою вину, он показал им, как нужно ложиться на спину попутного ветра, и скоро они научились спокойно спать в таком положении. Как это было приятно! Они бы с удовольствием поспали подольше, но Питеру спать быстро надоедало, и он будил их громким криком:

– Остановка! Нам сходить!

Так с небольшими размолвками, но, в общем, очень весело летели они к острову, и наконец через много-много лун они увидели его. Тебе будет интересно узнать, что летели они всё время прямо вперёд, – не только потому, что Питер и Динь хорошо знали дорогу, но и потому, что остров сам летел им навстречу. Лишь таким способом и можно ступить на его волшебные берега.

– Вон он! – сказал Питер спокойно.

– Где? Где?

– Туда смотрят все стрелки…

И правда, тысячи золотых стрелок указывали детям на остров: это их друг Солнце, прежде чем скрыться на ночь, помогало им найти дорогу.

Венди, Джон и Майкл привстали в воздухе на цыпочки, чтобы получше разглядеть остров. Как ни странно, они сразу его узнали и, пока их не охватил страх, громко кричали от радости. Это был не тот крик, которым приветствуют что-то, о чём долго мечтали и наконец увидели, – так встречают старого друга, возвращаясь домой на каникулы.

– Джон, вон твой залив!

– Венди, смотри! Черепахи прячут яйца в песок!

– Джон, а вон твой фламинго с перебитой лапкой!

– Майкл, вон твоя пещера!

– Джон, кто это прячется там в кустах?

– Это волчица с волчатами. Венди, ведь это и есть твой волчонок!

– А вот моя лодка, Джон! И борт у неё пробит!

– Да нет же! Ты что, забыл? Мы же сожгли твою лодку!

– И всё-таки это она! Слушай, Джон, я вижу дым от костра краснокожих!

– Где? Покажи! Интересно, вышли они на тропу войны или нет? Надо посмотреть, как дым подымается вверх.

– Вот они! Прямо за Рекой Чудес!

– А‐а, вижу, вижу… Да, можешь не сомневаться, они на тропе войны…

Питеру было немного неприятно, что они так много знают про остров; впрочем, час его торжества приближался, потому что вскоре, как я уже говорил, на них напал страх. Это случилось, когда исчезли золотые стрелки и остров погрузился во тьму.

Бывало, дома, когда дело шло к ночи, Нигдешний остров темнел и становился страшноватым. На нём появлялись места, куда не ступала нога человека, они разрастались, в них шевелились чёрные тени, рёв диких зверей звучал как-то совсем по-другому, и, что хуже всего, ты уже не был уверен, что в конце концов победишь. Ты радовался, что в детской горят ночники. Тебе даже приятно было, когда Нэна говорила, что там камин и больше ничего и что Нигдешний остров просто выдумка!

Конечно, тогда остров и был выдумкой, но сейчас он стал настоящим, с каждой минутой он всё больше темнел, и не было ночников, и где теперь Нэна?

Днём все летели порознь, но теперь дети жались к Питеру. Куда девалась его беспечность? Глаза у него блестели, и стоило им до него дотронуться, как их пронзало, будто электрическим током. Они уже летели над этим жутким островом, летели так низко, что порой ветки деревьев лезли им в лицо. Ничего страшного не было видно, и всё же они летели так медленно и с таким трудом, словно им приходилось пробиваться сквозь ряды невидимых врагов. А иногда они просто повисали в воздухе, пока Питер не пробивал им путь кулаками.

– Не хотят, чтобы мы приземлялись, – заметил Питер.

– Кто… не хочет? – спросила Венди, дрожа от страха.

Но Питер не ответил. Может, он и не знал ответа. Он разбудил Динь, спавшую у него на плече, и отправил её вперёд.

Временами он замирал на месте и, приложив к уху руку, прислушивался, глядя вниз горящими глазами. Как только он не поджёг ими лес, непонятно. А потом снова летел дальше.

Мужество его просто ужасало.

– Чего ты сейчас хочешь, – спросил он небрежно Джона, – приключений или чаю?

– Сначала чаю, – быстро ответила Венди, и Майкл благодарно сжал ей руку.

Но Джон, который был похрабрее, заколебался.

– А приключение какое? – спросил он осторожно.

– Там, внизу, прямо под нами, спит в траве пират, – сказал Питер. – Если хочешь, можем спуститься и убить его…

– Я его не вижу, – сказал Джон после долгого молчания.

– А я вижу!

– А вдруг он проснётся? – спросил Джон внезапно севшим голосом.

– За кого ты меня принимаешь? – рассердился Питер. – Неужели я убил бы его во сне? Сначала я разбудил бы его, а потом бы убил. Я всегда так делаю.

– Да ну? И много ты их убил?

– Видимо-невидимо!

– Вот здорово! – сказал Джон.

Впрочем, он всё же решил сначала напиться чаю. Помолчав, он спросил, много ли сейчас на острове пиратов.

– Столько ещё никогда не бывало, – ответил Питер.

– А кто у них капитан?

– Крюк, – ответил Питер, и, когда он произнёс это ненавистное имя, лицо его стало очень суровым.

– Что? Джэс Крюк?

– Он самый!

Тут, знаешь, Майкл заплакал, и даже Джон начал заикаться, потому что им была хорошо известна репутация капитана Крюка.

– Он был боцманом у Чёрной Бороды, – хрипло прошептал Джон. – Он из них всех самый страшный. Его даже Корабельный Повар боялся.

– Да, это он и есть, – подтвердил Питер.

– А какой он? Огромный, да?

– Сейчас не такой уж, как раньше…

– То есть как это?

– Я его подкоротил немножко.

– Ты?

– Да, я, – сказал Питер резко. – А что?

– Нет, ничего. Я не хотел тебя обидеть.

– Ну ладно, чего там!

– Послушай, а как ты его укоротил?

– Да отрубил ему правую кисть, и всё тут!

– Значит, он не может сейчас драться?

– Ещё как может!

– Он что, левша?

– Приделал себе железный крюк и теперь бьёт им направо и налево.

– Железный крюк?! О‐о!

– Послушай, Джон, – сказал Питер.

– Да?

– Говори: «Есть, капитан!»

– Есть, капитан!

– Все, кто служит под моей командой, – сказал Питер, – дают мне торжественную клятву. Ты тоже поклянись!

Джон побледнел.

– Если мы встретимся с Крюком в открытом бою, ты уступишь его мне! Клянись!

– Клянусь! – сказал преданный Джон.

Тут к ним подлетела Динь, и в её свете они увидели друг друга и немножко повеселели. К несчастью, она не могла лететь так же медленно, как они, и потому кружила вокруг них, обводя их светящимся кольцом. Венди это нравилось, но Питер объяснил ей, в чём здесь опасность.

– Динь говорит, – сказал он, – что пираты заметили нас ещё до наступления темноты и выкатили Длинного Тома.

– Это их большая пушка?

– Да. Конечно, Динь им видна, и, если они догадаются, что мы летим вместе, они тут же откроют огонь.

– Венди!

– Джон!

– Майкл!

– Скажи ей, чтобы она сейчас же улетела от нас, Питер! – закричали все трое разом.

Но он отказался.

– Ей кажется, что мы заблудились, – ответил он холодно. – Ей страшно. Не могу же я прогнать её, если ей страшно!

На мгновение яркое кольцо разомкнулось, и кто-то нежно ущипнул Питера.

– Тогда скажи ей, – попросила Венди, – чтобы она погасила свой свет!

– Не может она его погасить! Это, пожалуй, единственное, чего не могут сделать феи. Когда она заснёт, он сам потухнет. У звёзд он тоже гаснет во сне…

– Тогда скажи ей, чтобы она сейчас же заснула! – сказал решительно Джон.

– Не может она заснуть, если ей не хочется. Это второе единственное, чего не могут сделать феи!

– По-моему, – проворчал Джон, – только это от них и требуется…

Тут его тоже ущипнули, но без всякой нежности.

– Был бы у кого-нибудь из нас карман, – сказал Питер, – мы бы её туда посадили.

Но они улетели из дому в такой спешке, что на всех четверых у них не было ни одного кармана. Тут Питеру пришла в голову блестящая мысль. У Джона была шляпа!

Динь согласилась продолжить путешествие в шляпе, только если её понесут в руках. Шляпу взял Джон, хоть Динь и надеялась, что её понесёт Питер. Потом она перешла к Венди, потому что Джон жаловался, что шляпа бьёт его по коленям. Это, как ты увидишь дальше, ни к чему хорошему не привело: Динь не желала быть обязанной Венди!

В чёрной шляпе Джона огонёк Динь был надёжно спрятан, и они продолжали путь в полном молчании. Казалось, никогда раньше не слышали они такой тишины! Лишь где-то вдали раздавался плеск воды – это, как объяснил им Питер, дикие звери лакали воду из ручья, да ещё порой доносился какой-то лёгкий скрежет, словно ветки поскрипывали на ветру; впрочем, Питер сказал, что это индейцы точат свои ножи.

Вскоре и эти звуки замерли. Тишина показалась Майклу зловещей.

– Хоть бы что-нибудь услышать! – воскликнул он.

И словно в ответ, раздался ужасающий грохот. Это пираты выстрелили из Длинного Тома.

Громкое эхо жадно отозвалось в горах:

– Где они? Где они? Где они?

Так наши перепуганные друзья узнали разницу между выдуманным островом и настоящим.

Когда отзвуки выстрела стихли, Майкл и Джон обнаружили, что остались одни в темноте. Джон всё ещё перебирал ногами, а Майкл плыл по воздуху, хоть и не понимал, как это у него получается.

– Ты убит? – прошептал в страхе Джон.

– Ещё не знаю, – тихо ответил Майкл.

Теперь-то мы знаем, что никто из них не пострадал. Питера, правда, отнесло воздушной волной далеко в море, а Венди швырнуло вверх вместе с Динь.

Пожалуй, было бы лучше для Венди, если б она выронила шляпу…

Не знаю, внезапно ли эта мысль пришла Динь в голову, или она всю дорогу об этом мечтала, но только она тут же выскочила из шляпы и принялась завлекать Венди в ловушку.

Динь была совсем не такая уж плохая – вернее, она была то совсем плохая, то вдруг совсем хорошая. С феями всегда так: они такие крошки, что, к несчастью, два разных чувства одновременно в них не умещаются. Правда, им разрешено меняться – только это должна быть полная перемена! Сейчас Динь безумно ревновала Венди. Конечно, Венди не поняла её прелестного звона (скажу тебе по секрету, я-то уверен, что на самом деле в нём было немало обидных для Венди слов), но ей послышалось в нём искреннее участие, а Динь порхала вокруг, словно хотела сказать:

– Лети за мной, и всё будет хорошо!

Что ещё оставалось бедной Венди?!

Она позвала Питера, а потом Джона и Майкла, но только насмешливое эхо откликнулось на её зов.

Она ещё не знала, что Динь всем сердцем настоящей женщины ненавидит её. Растерянная, шатаясь от усталости, она последовала за Динь к своей погибели.

С приближением Питера Нигдешний остров снова пробудился к жизни. Конечно, было бы правильнее сказать: «вернулся к жизни», но Питер всегда говорил «пробудился», и потому я тоже употребляю это слово.

Обычно в его отсутствие жизнь на острове замирает. Феи встают по утрам на час позже, дикие звери воспитывают своих детёнышей, индейцы шесть дней в неделю с утра до ночи едят и пьют не переставая, а пираты и пропавшие мальчишки при встрече только показывают друг другу нос. Однако с возвращением Питера, который ненавидит спокойствие, все снова принимаются за своё: приложи ухо к земле – и ты услышишь, что жизнь на острове просто бьёт ключом.

В этот вечер расстановка сил на острове была такая. Пропавшие мальчишки выслеживали Питера, пираты выслеживали пропавших мальчишек, индейцы выслеживали пиратов, а дикие звери выслеживали индейцев. Они кружили и кружили по острову, но не натыкались друг на друга, потому что все шли с одинаковой скоростью.

Все жаждали крови, кроме мальчишек; как правило, мальчишки тоже её жаждали, но сегодня им не терпелось увидеть своего капитана. Мальчишек на острове бывает то больше, то меньше, смотря по тому, сколько их убивают и всякое такое; когда они подрастают, что противоречит правилам, Питер их немного укорачивает; сейчас их было шестеро, и двое из них близнецы, если считать близнецов за двоих.

Давай сделаем вид, будто мы прячемся вон там, среди зарослей сахарного тростника, и посмотрим, как они крадутся гуськом, держа руки на кинжалах.

Питер велел им, чтобы они ни в чём не походили на него, и потому они носят шкуры медведей, которых сами убили; они в этих шкурах лохматые и круглые, как шары, и, когда падают, катятся по земле. Вот почему они так уверены в себе и не боятся упасть.

Первым идёт Шалун, самый незадачливый из всей этой доблестной компании. Не везёт ему, хоть он далеко и не трус! У него на счету меньше приключений, чем у других мальчишек, потому что всё самое интересное обязательно происходит тогда, когда он на минутку отлучится. Бывало, увидит, что всё спокойно, и отправится собрать хворосту для костра, а вернётся – мальчишки подтирают с пола кровь. Невезение придало его лицу оттенок лёгкой грусти, но не ожесточило его, а скорее, напротив, смягчило, так что из всех мальчишек он самый добрый и скромный. Бедный Шалун, сегодня ночью тебя поджидает опасность… Смотри, как бы тебе не попасться на удочку! Ты себе этого не простишь! Знай, фея Динь-Динь задумала сегодня коварный план, ей нужен исполнитель, а она считает тебя самым простодушным из всех мальчишек. Шалун, берегись коварной Динь!

Как мне хотелось бы, чтобы он нас услышал! Но ведь по правде-то мы не на острове, и он идёт вперёд, грызя ногти.

Вторым идёт весёлый и беспечный Задавака, а за ним – Малыш, тот, что на ходу режет из дерева свистульки и весело пляшет под собственную музыку. Малыш больше всех о себе воображает. Ему кажется, что он помнит всё, что было до того, как он пропал, все нравы и обычаи тех дней, вот почему нос у него дерзко вздёрнут. Четвёртым идёт Задира, самый отчаянный из всех; ему так часто приходилось выходить из рядов, когда Питер строго говорил: «Виновный – шаг вперёд!» – что теперь он, не думая, делает шаг вперёд, даже если он совсем не виноват.

Последними идут Близнецы. Описать их невозможно – того и гляди примешь одного за другого! Питер плохо себе представлял, что такое близнецы, а то, чего не знал он, не разрешалось знать и другим, вот почему Близнецы не могли сказать о себе ничего определённого и только держались поближе друг к другу и пытались всем угодить, словно извинялись за что-то.

Мальчишки исчезают во мраке, а за ними, после перерыва – впрочем, очень короткого, так как на острове всё происходит быстро, – выходят на их след пираты. Их ещё не видно, но голоса их слышны, и поют они всегда одну и ту же страшную песню:

Более кровожадных бандитов ещё не видывал свет! По ним давно уже плакала верёвка. Вот немного впереди, как всегда наклонив голову к земле и прислушиваясь, сверкая золотыми дублонами в ушах и загаром на мускулистых руках, идёт Красавчик Чекко, тот самый Чекко, который приказал вырезать своё имя кровавыми буквами на спине тюремщика в Гао. Этот огромный негр, что идёт за ним, поменял множество имён с тех пор, как отказался от того, которым матери до сих пор пугают своих детей на берегах Гуиджимо. За ним – Билл Джукс, весь покрытый татуировкой, тот самый Билл Джукс, которому по приказу Флинта, капитана «Моржа», дали сотню ударов плёткой, прежде чем он выпустил из рук мешок с золотыми луидорами, а за Биллом – Куксон, говорят, он брат Чёрного Мэрфи (только это не доказано), а за ним – Старки-джентльмен, служивший когда-то младшим учителем в закрытой школе, – он даже убивает не без учтивости! – и Лапша, у которого руки растут задом наперёд, и Верзила, что служил у капитана Моргана, и боцман Неряха, как ни странно, очень милый человек, который вонзал нож так нежно, что на него невозможно было обидеться, и Роберт Маллинз, и Альф Мейсон, и многие другие негодяи, издавна наводившие на всех ужас в Карибском море.

В окружении этого тёмного сброда, огромный и мрачный как ночь, ехал Джеймс Крюк (он всегда подписывался «Джэс Крюк»), о котором шла слава, что это единственный человек, которого боялся сам Корабельный Повар. Он возлежал на грубо сколоченной колеснице, которую везли пираты, а вместо правой кисти у него был железный крюк, и он то и дело подгонял им пиратов. Обращался он с ними, как с псами, и они подчинялись ему беспрекословно, как псы. Его смуглое лицо было смертельно бледно, волосы падали ему на плечи длинными локонами, на небольшом расстоянии походившими на чёрные витые свечи, что придавало грозный вид его прекрасному лицу. Глаза у него были нежно-голубые, как незабудки, в них светилась безграничная скорбь, и, лишь когда он ударял тебя своим крюком, в них вспыхивали вдруг две красные точки, озарявшие их свирепым пламенем. В манерах он всё ещё сохранил нечто величественное, так что даже когда он раскраивал тебе череп, то делал это не без достоинства, и говорят, что он славился как прекрасный рассказчик. Страшнее всего он бывал в те минуты, когда проявлял наибольшую учтивость, – это, вероятно, и есть знак настоящего воспитания; изящество речи, не изменявшее ему, даже когда он бранился, и благородство манер свидетельствовали о том, что он не ровня своим подчинённым. Обладая безграничной храбростью, он, по слухам, боялся только вида собственной крови – она была густой и весьма необычного цвета. В одежде он старался подражать стилю, связанному с именем Карла II, – когда-то в начале своей бурной карьеры он услышал, что про него говорили, будто он странным образом похож на злосчастных Стюартов, – а во рту держал мундштук собственного изобретения, в который вкладывались одновременно две сигары. И конечно, самой мрачной его чертой был железный крюк.

А теперь давай-ка убьём какого-нибудь пирата, чтобы продемонстрировать, как это делает Крюк. Кого бы нам выбрать? Ну вот хотя бы Верзилу. Вот они идут, Верзила вдруг спотыкается и налетает на капитана, помяв его кружевной воротник; взмах страшного крюка, что-то с треском рвётся, крик – тело незадачливого Верзилы отброшено в сторону, а пираты, не оглядываясь, идут мимо. А капитан даже не вынул сигары изо рта. Таков тот ужасный человек, с которым предстоит сразиться Питеру Пэну.

Кто же из них победит?

Следом за пиратами тропою войны, видимой только опытному глазу, бесшумно крадутся индейцы – у всех ушки на макушке. Их обнажённые тела блестят жиром и краской, в руках они держат ножи и томагавки. Это свирепое племя Пиканини (не путать с добрыми Делаверами или Гуронами). Впереди идёт на четвереньках Великий Малый Барс, увешанный таким количеством скальпов, что они мешают ему продвигаться в принятой им сейчас позиции. А замыкает шествие Тигровая Лилия, самая своевольная из принцесс. Она идёт с гордо поднятой головой, прекраснейшая из темнокожих красавиц, гордость племени Пиканини, то кокетливая, то холодная; любой из краснокожих удальцов, не раздумывая, взял бы её в жёны, но она старается держаться подальше от алтаря, милее всего её сердцу томагавк. Смотри, они ступают по сухим веточкам так, что ни одна из них не хрустнет!

Ты только слышишь их затруднённое дыхание. Это потому, что они слишком много ели в последние дни и немножко растолстели, – но ничего, это ненадолго, скоро опять похудеют. А сейчас лишняя полнота может сильно им повредить.

Индейцы исчезают, как и появились, бесшумно, словно тени, и вот уже их место заняли дикие звери. Кого только нет в этой огромной процессии: тут и львы, и тигры, и медведи, и всякие мелкие хищники, которые обычно до смерти их боятся. На этом благословенном острове все они, а особенно те, что охотятся на людей, живут бок о бок, одной дружной семьёй! Языки свисают у них из пасти – они сегодня голодны.

Когда наконец и они исчезают из виду, из лесу выползает огромная Крокодилица. Ею замыкается круг. Скоро мы узнаем, кого она выслеживает!

А за Крокодилицей вскоре снова появляются мальчишки, и так они всё и кружат по острову, пока кто-нибудь не остановится или не изменит скорость. Вот тогда-то и начинается куча-мала!

Все они зорко смотрят вперёд, и никто не подозревает, что опасность может подкрасться сзади. Как видишь, остров совершенно всамделишный!

Первыми вышли из круга мальчишки. Они повалились на траву возле своего подземного дома.

– Хоть бы Питер скорее вернулся! – говорили они, боязливо озираясь. Как странно, не правда ли? Ведь каждый из них повыше своего капитана да и пошире в обхвате.

– Один я не боюсь пиратов! – сказал Малыш.

Теперь ты понимаешь, почему он так и не сделался всеобщим любимцем?!

Но тут вдалеке послышался какой-то шум, и он поспешно добавил:

– Но я тоже хочу, чтоб он поскорее вернулся… Интересно, узнал он что-нибудь про Золушку?

Они заговорили о Золушке, и Шалун сказал, что, наверное, его мама была очень на неё похожа.

О мамах они беседовали только в отсутствие Питера – это была запретная тема, одна глупость, по его мнению.

– Я помню про свою маму только одно, – сказал Задавака. – Она часто говорила папе: «Ах, если бы у меня был собственный счёт в банке!» Не знаю, что это такое, но мне бы так хотелось подарить ей этот счёт!

Тут вдалеке раздался какой-то шум. Ты или я, конечно, никогда бы ничего не расслышали, но мальчишки прожили всю жизнь в лесу и тут же смекнули, в чём дело. Это были пираты, они пели свою ужасную песню:

Хо-хо! Пиратское житьё —Весёлые деньки!Давно скучает по тебеВерёвка из пеньки!

В тот же миг пропавшие мальчишки… Но где же они? Их здесь уже нет. Зайцы и те не скрылись бы из виду быстрей!

Тебе-то я могу сказать, куда они делись. Все, кроме Задаваки, который пошёл на разведку, уже сидят в своём домике под землёй. Прелестный дом! И ты там скоро побываешь! Но только как они туда попали? Поблизости нет даже кучи хвороста, которая могла бы прикрыть вход. Вглядись попристальнее! Видишь на поляне семь толстых деревьев с дуплом, куда легко может пролезть мальчишка? Это и есть семь дверей в подземный дом! Вот уже много лун подряд ищет их Крюк. Неужели он найдёт их сегодня?

Пираты вышли на поляну. Зоркий глаз Белоручки заметил в лесу Задаваку, и в тот же миг он выхватил пистолет. Но тут железный крюк впился ему в плечо.

– Капитан, отпустите! – завопил Белоручка, извиваясь.

Сейчас мы впервые услышим голос капитана. О‐о, это мрачный голос!

– Сначала опусти пистолет, – сказал капитан с угрозой.

– Это один из тех мальчишек! Вы же сами их ненавидите! Я мог бы уложить его на месте.

– Конечно, и на звук выстрела сюда сбежались бы краснокожие. Ты, видно, хочешь расстаться со своим скальпом?

– Может, мне им заняться, капитан? – спросил добродушный Неряха. – Пощекотать его Джонни Штопором?

Неряха любил всему давать приятные прозвища. Джонни Штопором он называл свой кинжал, потому что всегда наносил им кручёные удары. У Неряхи вообще было много милых привычек. Например, после боя он протирал не оружие, а свои очки.

– Джонни работает беззвучно, – напомнил он капитану.

– Сейчас не время, – произнёс Крюк мрачно. – Что мне один? Мне нужны все семеро! Рассыпаться по лесу! Искать!

Пираты исчезли между деревьями, а капитан Крюк и Неряха остались одни на поляне. Крюк тяжко вздохнул. Не знаю, почему так случилось, – может быть, потому, что вечер был тих и прекрасен? – только капитану захотелось поведать преданному боцману историю своей жизни. Он говорил долго и горячо, но Неряха умом не блистал и так ничего и не понял.

Вдруг он услышал слово «Питер». Он насторожился.

– Больше всех, – говорил Крюк страстно, – я хочу схватить их капитана, Питера Пэна. Это он отрубил мне кисть.

И он с угрозой потряс крючком.

– Давно уже я хочу пожать ему этим руку! Да я разорву его в клочья!

– Но вы же сами говорили, – заметил Неряха, – что этот крючок стоит двадцати рук! Им так хорошо причёсываться… И вообще он очень полезен.

– Конечно, – отвечал капитан. – Будь я матерью семейства, я предпочёл бы, чтобы у всех моих детей было вот это вместо этого. – И капитан с гордостью поглядел на свою железную руку и с презрением на другую. Но вдруг он помрачнел, в лице его что-то дрогнуло. – Питер бросил мою руку Крокодилице. Она как раз проползала мимо.

– Я часто замечал, – сказал Неряха, – что вы почему-то не любите крокодилов.

– Не крокодилов, – поправил его Крюк, – а Крокодилицу! – Он заговорил тише. – Ей так понравилась моя рука, что с того самого дня, Неряха, она всюду следует за мной, от моря к морю, от острова к острову, и ждёт не дождётся, когда получит всё остальное.

– Это в своём роде комплимент, – отметил Неряха.

– Не нужны мне её комплименты! – рявкнул с обидой Крюк. – Мне нужен Питер Пэн! Это он дал ей отведать моей крови.

Он присел на большой гриб.

– Неряха, – сказал он хрипло. Голос его дрожал. – Эта Крокодилица давно бы сожрала меня, только, на счастье, она проглотила будильник. Он тикает у неё в животе и предупреждает меня об опасности. Стоит мне услышать «тик-так, тик-так», как я спасаюсь бегством!

Он засмеялся, но смех его звучал невесело.

– Когда-нибудь, – заметил Неряха, – завод у будильника кончится, и тогда она до вас доберётся…

Крюк облизнул пересохшие губы.

– Да, – сказал он, – эта мысль не даёт мне покоя.

Тут капитан почувствовал, что снизу его почему-то припекает.

– Послушай, Неряха, это сиденье жжётся! – рявкнул он. – Ах, винтики-шпунтики, да я горю!

Они осмотрели гриб, на котором сидел капитан. Гриб был большой и крепкий – у нас такие не растут. Они потянули его – он остался у них в руках, ибо непрочно сидел в земле. И вот странность: из оставленной им дыры тотчас повалил дым.

Капитан и Неряха переглянулись.

– Труба! – закричали они в один голос.

И правда, они нашли трубу от подземного дома. Мальчишки прикрывали её грибом, когда вблизи появлялись враги.

Сквозь дым пираты услышали голоса. Мальчишки чувствовали себя в безопасности в своём подземном доме и весело болтали о всяких пустяках.

Пираты мрачно прислушались к их звонким голосам, а потом опять накрыли трубу грибом. Оглядевшись, они заметили семь больших дуплистых деревьев.

– Вы слышали, они говорят, что Питера Пэна нет на острове! – прошептал Неряха, и рука его сама собой потянулась к Джонни Штопору.

Крюк кивнул. Он долго стоял неподвижно, погруженный в размышления, и наконец ужасная улыбка заиграла на его тёмном лице. Неряха только этого и ждал.

– Откройте мне ваш план, капитан! – вскричал он.

– Вернуться на корабль, – произнёс Крюк медленно, сквозь зубы, – испечь огромный… сдобный… сладкий… пирог! Покрыть его сверху глазурью. Внизу у них наверняка только одна комната – ведь труба-то одна. Глупые кроты не понимают, что им не нужен отдельный вход для каждого. А это значит, что у них нет матери. Пирог мы положим на берегу Залива Русалок. Мальчишки всегда там купаются и играют с русалками. Они найдут пирог и, конечно, съедят его весь без остатка – у них ведь нет матери, и они не знают, как опасно съесть разом такой огромный… сдобный… сладкий… пирог!

Он расхохотался, и на этот раз смех его звучал очень весело.

– Ага! Вот они и умрут!

Неряха слушал его с восторгом.

– Чудеснейший, коварнейший план! В жизни не слышал ничего лучше! – воскликнул он.

И они заплясали от радости и запели:

Держи, трави! Когда иду,Трясутся все вокруг.Простись с башкой, когда тебяПогладит Джимми Крюк!

Но они так и не допели свою песню до конца: что-то зашуршало в траве, они умолкли и прислушались. Было так тихо, что, казалось, если бы с дерева упал листок, он заглушил бы этот шорох. Но вот он всё ближе и ближе, вот уже звучит совсем отчётливо.

Тик-так, тик-так, тик-так…

Крюк затрепетал.

– Крокодилица! – прошептал он и бросился бежать.

Боцман кинулся за ним.

Это действительно была Крокодилица. Она обогнала индейцев, которые теперь шли по следу остальных пиратов, и ползла дальше, за капитаном.

Мальчишки снова вылезли на лужайку, однако впереди их поджидала новая опасность: из лесу стремглав выбежал Задавака, а за ним – стая волков! Языки свисали у них из пасти, и от их воя кровь стыла в жилах.

– Спасите! Спасите! – закричал Задавака, падая на землю.

Что было делать?

Питер был бы очень доволен, если б узнал, что в час испытания мальчишки прежде всего подумали о нём.

– А что сделал бы Питер? – спросили они хором. – И тут же ответили: – Ну конечно, он сделал бы вот так!

Мальчишки разом нагнулись, просунули головы между ногами и грозно посмотрели на волков. Можешь не сомневаться, это самый лучший способ отпугнуть волков! Мгновение тянулось целую вечность, и всё же победа осталась за ними. Мальчишки двинулись вперёд, сохраняя всё ту же устрашающую позу, – волки поджали хвосты и убежали.

Задавака поднялся с земли. Его глаза всё ещё были широко раскрыты – от страха перед волками, подумали мальчишки. Но дело было не в волках!

– А я что видел! – воскликнул он.

Мальчишки окружили его.

– Удивительную вещь! Большую белую птицу! Она летит сюда!

– Какая это птица?

– Не знаю, – отвечал Задавака в ужасе. – Она, кажется, страшно устала и всё стонет на лету: «Бедная Венди!»

– «Бедная Венди»?

– Помню, помню, – тут же сказал Малыш. – Да, есть такие птицы, которые называются венди.

– Смотрите, вон она! – закричал Задира, указывая вверх.

Венди в эту минуту была у них прямо над головой, и они услышали её грустный крик. Но ещё отчётливее долетал до них пронзительный голос Динь-Динь. Ревнивая фея отбросила всякое притворство и, шныряя вокруг Венди, безжалостно щипала её со всех сторон.

– Здравствуй, Динь! – закричали удивлённые мальчишки.

В ответ она крикнула:

– Питер велел вам застрелить эту Венди!

Они привыкли подчиняться Питеру беспрекословно.

– Сейчас! – закричали простодушные мальчишки. – Где наши луки и стрелы?

И тут же бросились к деревьям. Один Шалун остался, потому что лук и стрелы были у него с собой. Динь это заметила и потёрла свои маленькие ручки.

– Давай, Шалун! – завопила она. – Вот Питер обрадуется!

Шалун радостно вставил в лук стрелу.

– Динь, посторонись! – крикнул он и выстрелил.

Венди упала на землю.

Когда остальные мальчишки вылезли со своими луками из деревьев, глупый Шалун стоял с видом победителя над бездыханной Венди.

– Вы опоздали! – гордо сказал он. – Эту Венди убил я. Питер будет так мною доволен!

– Болван! – крикнула с дерева Динь и поспешила убраться восвояси.

Никто её не услышал. Мальчишки окружили Венди. Весь лес, казалось, замер. Если бы сердце у Венди билось, они бы его услышали.

Первым заговорил Малыш.

– Но ведь это совсем не птица, – прошептал он испуганно. – По-моему, это девочка…

– Девочка? – переспросил Шалун и задрожал.

– И мы её убили, – сказал Задавака хрипло.

Тут они все как один сняли шапки.

– Теперь понятно, – протянул Задира. – Питер достал нам девочку…

– …чтобы она о нас заботилась, – сказал Близнец. – А ты взял и застрелил её!

Конечно, мальчишкам было жаль Шалуна, но себя они жалели ещё больше, и, когда он шагнул к ним, они от него отвернулись.

Шалун страшно побледнел, но во всём облике его появилось достоинство, которого не было раньше.

– Да, я её убил, – сказал он задумчиво. – Никогда раньше я не видел ни одной девочки, разве только во сне, и тогда я говорил ей: «Мамочка! Мама!» Когда же наконец она к нам прилетела, я взял и убил её.

Он повернулся и побрёл прочь.

– Останься! – закричали, жалея его, мальчишки.

– Нет, – ответил он, содрогаясь. – Я так боюсь Питера.

И в эту тяжёлую минуту они услышали громкий петушиный крик. У мальчишек душа ушла в пятки: это был голос Питера. Он всегда таким криком извещал их о своём прибытии.

– Питер! – закричали мальчишки.

– Спрячем её, – зашептались они и торопливо окружили Венди.

Один Шалун остался в стороне. В воздухе снова прозвенел петушиный крик, и Питер опустился на землю.

– Здоро`во, ребята! – закричал он.

Они отдали ему честь, а затем опять наступила тишина. Питер нахмурился.

– Я вернулся, – сказал он в сердцах. – Что ж вы не кричите «ура»?

Они открыли рты, но не могли произнести ни звука. Впрочем, Питер так торопился сообщить им радостную весть, что не стал обращать на это внимание.

– Замечательные новости, ребята! – весело сказал он. – Я достал вам всем маму!

И снова никто не произнёс ни звука, только бедный Шалун упал на колени. Питер забеспокоился:

– Вы её не видели? Она летела сюда.

– О горе нам, горе! – закричал кто-то.

А другой добавил:

– О мрачный день!

Шалун поднялся.

– Питер, – сказал он спокойно. – Я покажу её тебе.

Никто не двинулся с места.

– Отойдите, Близнецы, – сказал Шалун. – Пусть Питер увидит.

Все расступились, и Питер увидел Венди; он смотрел на неё и думал, ибо не знал, что надо делать дальше.

– Она умерла, – сказал он в замешательстве. – Ей, верно, страшно, что она умерла.

А что, если взять да и ускакать, посмеиваясь, от неё на одной ножке далеко-далеко и никогда больше сюда не возвращаться. Как бы все обрадовались, если б он это сделал! И как весело поскакали бы за ним следом!

Но Питер взглянул на стрелу, которая попала Венди в сердце. Он вынул стрелу и повернулся к мальчикам.

– Чья? – спросил он сурово.

– Моя, – ответил Шалун, снова падая на колени.

– Злодейская рука! – воскликнул Питер, занося стрелу, словно это был кинжал.

Но Шалун не дрогнул. Он обнажил грудь.

– Пронзай меня, Питер! – сказал он твёрдо. – Пронзай меня в самое сердце!

Дважды заносил Питер руку, и дважды рука его падала.

– Не могу, – сказал он с ужасом. – Что-то останавливает мою руку.

Все в изумлении уставились на Питера – все, кроме Задаваки, который в эту минуту, к счастью, взглянул на Венди.

– Ой! – закричал он. – Это она, это девочка Венди тебя останавливает! Взгляните на её руку!

И правда, Венди – о чудо! – подняла руку. Задавака склонился над ней и почтительно прислушался.

– Кажется, она сказала «Бедный Шалун!», – прошептал Задавака.

– Она жива, – произнёс Питер кратко.

– Девочка Венди жива! – подхватил Малыш.

Питер опустился на колени и увидел висевшую у неё на цепочке пуговицу. Помнишь, он сам подарил её Венди?

– Видите? – сказал он. – Стрела ударила вот сюда и отскочила. Это мой подарок, называется «поцелуй». Он спас ей жизнь.

– Помню, помню, – тут же вмешался Малыш. – Дайте-ка мне посмотреть… Да, это самый настоящий поцелуй.

Но Питер его не слушал. Он просил Венди поскорее поправляться, чтобы он мог показать ей русалок. Венди, конечно, промолчала, она ещё не пришла в сознание, но что это за жалобный стон прозвучал вверху?

– Это Динь, – сказал Задира. – Она плачет, потому что мы не убили эту Венди!

Тут мальчишкам пришлось поведать Питеру о преступлении Динь. Ну и рассердился же он!

– Послушай, Динь, я тебе больше не друг! – закричал Питер. – Уходи отсюда. Оставь меня навсегда!

Динь опустилась ему на плечо и стала молить о прощении, но Питер смахнул её прочь. Только когда Венди снова шевельнула рукой, он немного смягчился.

– Ну хорошо, оставь меня не навсегда, а… на неделю!

Думаешь, Динь поблагодарила Венди за то, что та шевельнула рукой? И не подумала! Она бы сейчас с удовольствием её ущипнула. Странные существа эти феи! Немудрёно, что Питер, который знал их лучше всех, частенько их поколачивал.

Но что же делать с Венди? Ведь её здоровье внушает серьёзные опасения.

– Давайте отнесём её вниз, в дом, – предложил Задира.

– Да-да, – поддержал его Малыш, – в таких случаях именно так и поступают с девочками.

– Нет, – возразил Питер, – не нужно её трогать. Это неуважительно.

– Я совершенно с тобой согласен, – сказал Малыш.

– Но ведь она умрёт, если мы оставим её лежать здесь! – взволновался Шалун.

– Конечно умрёт, – согласился Малыш. – Но что же делать?

– Я знаю! – воскликнул Питер. – Давайте построим вокруг неё домик!

Мальчишки пришли в восторг.

– А ну-ка бегите, – приказал Питер, – и принесите снизу всё самое лучшее. Тащите сюда всё! Да пошевеливайтесь!

Все засуетились, словно портные в ночь перед свадьбой. Они спустились вниз и притащили постели, а потом побежали за дровами, и тут вдруг, откуда ни возьмись, к ним подошли Джон и Майкл. Они спали на ходу, останавливались, просыпались, делали шаг вперёд и снова засыпали.

– Джон, а Джон, – хныкал Майкл. – Проснись, Джон. Где наша Нэна, Джон? Где мама?

Джон тёр глаза и говорил:

– Да, правда, мы летели по воздуху.

Можешь мне поверить, они вздохнули с облегчением, увидев Питера.

– Здравствуй, Питер! – закричали они.

– Здорóво! – ответил он дружелюбно, хотя, сказать по правде, он их совершенно не помнил.

Питер в эту минуту был очень занят: он измерял шагами Венди, чтобы решить, какой величины дом ей потребуется. Он, конечно, хотел ещё оставить место для стола со стульями. Джон и Майкл посмотрели на него.

Они спросили:

– Венди спит?

– Да, спит, – ответил Питер.

– Давай разбудим её, Джон, и пусть она приготовит нам ужин, – предложил Майкл.

Но тут он увидел мальчишек – они прибежали с ветками для строительства дома.

– Взгляни-ка, Джон! – закричал Майкл.

– Задира! – сказал Питер громко, как настоящий капитан. – Позаботься, чтобы эти мальчики тоже строили дом!

– Есть, капитан!

– Строили дом? – удивился Джон.

– Для этой Венди, – объяснил Задира.

– Для Венди? – ужаснулся Джон. – Но она всего-навсего девчонка!

– Вот именно, – ответил Задира, – а мы её покорные слуги.

– Вы? Слуги Венди?

– Да, – отвечал Питер, – и вы тоже. А ну за работу!

И поражённых братьев утащили пилить, строгать и строить.

– Сначала стол со стульями и камин, – командовал Питер, – а потом построим вокруг дом!

– Верно, верно, – сказал Малыш. – Именно так и строят всегда дома! Я это ясно теперь вспоминаю.

Питер подумал обо всём.

– Малыш, сходи-ка за доктором, – приказал он.

– Есть, капитан!

И Малыш убежал, почёсывая в затылке. Он знал, что Питеру возражать нельзя, и через минуту вернулся, нацепив шляпу Джона и приняв очень серьезный вид.

– Прошу вас, сэр, – сказал Питер, идя ему навстречу. – Вы доктор?

Разница между Питером и другими мальчиками в такие минуты заключалась вот в чём: они знали, что это всё понарошку, а для него что понарошку, что всерьёз – всё было одно и то же. Это их иногда беспокоило, особенно когда приходилось делать вид, что они уже пообедали. Если же они переставали играть, он больно бил их по рукам.

– Да, доктор, детка, – отвечал с тревогой Малыш. Руки у него были все в синяках.

– Сэр, – сказал Питер, – у нас серьёзно заболела девочка.

Венди лежала у самых их ног, но у Малыша хватило ума притвориться, будто он не видит её.

– Так-так, – сказал он. – Где же больная?

– Да вон, на лужайке.

– Хорошо, сейчас я суну ей в рот стеклянную палочку, – сказал Малыш и притворился, что так и поступил.

Питер ждал. Малыш сделал вид, что вынул у Венди изо рта градусник и поднёс его к глазам. Это был волнующий момент.

– Ну что? – спросил Питер.

– Так-так, – ответил Малыш. – Это ей помогло.

– Я очень рад! – воскликнул Питер.

– Поите её бульоном из большой чашки с носиком, – сказал Малыш. – А вечером я вас опять навещу.

Он отдал шляпу Джону и громко вздохнул, он всегда так вздыхал, почувствовав, что опасность миновала.

В лесу в это время стучали топоры, и скоро всё, что было нужно для постройки дома, лежало у Вендиных ног.

– Если б только знать, какие дома ей нравятся! – сказал кто-то.

– Питер! – крикнул другой. – Посмотри, она шевельнулась во сне.

– Она открыла рот, – заметил третий и почтительно заглянул в него. – Ах, какая прелесть!

– Может, она споёт нам во сне? – сказал Питер. – Венди, спой нам, какой тебе хотелось бы дом.

В ответ Венди спела, не открывая глаз:

Мальчишки радостно засмеялись: по счастью, на ветках, которые они принесли, застыла красная смола, а вся земля вокруг была покрыта мхом. И они принялись за работу, весело напевая:

И Венди чуть ли не с жадностью ответила:

Они пробили кулаками окна, ну а вместо занавесок пусть будут большие жёлтые листья. Но где же взять розы?

– Розы! – потребовал Питер.

Они тут же сделали вид, что посадили чудесные розы и пустили их виться по стене.

Но дети?

Чтобы Питер не вздумал потребовать от них детей, они быстро запели:

Питеру это очень понравилось, и он притворился, что это он сам всё придумал.

Домик вышел очень красивый, и Венди, верно, в нём было очень уютно, только, конечно, теперь они не могли её видеть. Питер обошёл домик. Ничто не ускользало от его орлиного взора. Казалось, всё готово, а ему всё чего-то не хватало.

– Где дверной молоток? – спросил он строго.

Всем стало стыдно, но Шалун тут же оторвал подошву от своего башмака, и из неё вышел прекрасный дверной молоток.

Теперь всё в порядке, подумали они. Куда там!

– А где труба? Нам необходима труба! – сказал Питер.

– Конечно, разве можно без трубы? – важно поддержал его Джон.

Лучше бы он молчал! Питер быстро обернулся, сорвал у него с головы шляпу, выбил у неё дно и поставил её на крышу. Труба вышла отличная, и из неё тотчас же, словно в благодарность, повалил дым! Теперь наконец всё действительно было готово. Оставалось только постучать в дверь.

– Принять праздничный вид! – скомандовал Питер. – Первое впечатление – очень важная штука.

Он был рад, что никто не спросил у него, что такое «первое впечатление», мальчишкам было не до того – они принимали праздничный вид.

Питер вежливо постучал в дверь; мальчишки затаили дыхание; вокруг всё замерло, в лесу не слышно было ни шороха, только Динь-Динь, усевшись на ветку, открыто смеялась над мальчишками.

Интересно, откроют ли им дверь, думали мальчишки. И если откроют, то кто? Девочка? А какая она?

Дверь отворилась, и из дома вышла девочка. Это была Венди. Они быстро сдёрнули шапки. Она очень удивилась. Это-то им и было нужно.

– Где я? – спросила Венди.

Конечно, первым выскочил Малыш.

– Девочка Венди, – сказал он, – ты в доме, который мы построили для тебя.

– Пожалуйста, скажи, что он тебе нравится! – закричал Задавака.

– Прелесть что за дом! – воскликнула Венди.

Этого-то они от неё и ждали.

– А мы твои дети! – закричали Близнецы.

Тут все пропавшие мальчишки упали на колени и, протянув к ней руки, закричали:

– Девочка Венди, будь нашей мамой!

– Мамой? – переспросила Венди, сияя. – Конечно, мне бы этого очень хотелось, но только я ещё слишком мала. У меня нет настоящего опыта.

– Не важно! – сказал Питер.

Можно было подумать, что он лучше всех в этом разбирался. На самом-то деле, как ты сам понимаешь, он знал обо всём этом гораздо меньше других.

– Тёплая материнская забота – вот всё, что нам нужно! – сказал он.

– Ах, – воскликнула Венди, – это как раз по мне!

– Вот видишь! – закричали мальчишки в один голос. – Мы это сразу заметили.

– Что ж, – сказала она, – я постараюсь. А ну-ка, неслухи, идите сию же минуту домой! Ноги у вас, конечно, мокрые! Так я и знала! А перед сном я как раз успею досказать вам сказку о Золушке!

Тут все втиснулись в домик. Не знаю, как они там все поместились, но на Нигдешнем острове и не такое случается. Это был первый из множества счастливых вечеров, которые они провели с Венди. А потом она уложила их в огромную кровать в подземном доме и подоткнула каждому одеяло. Сама же она легла в домике наверху, а Питер обнажил шпагу и встал на страже у дверей, ибо по лесу рыскали волки, а где-то вдали слышались крики пирующих пиратов. Маленький дом выглядел так спокойно и уютно в темноте. Занавешенные окошки светились, из трубы весело шёл дымок, а у дверей стоял на страже Питер.

Спустя немного и он заснул, так что подгулявшим феям, возвращавшимся домой с весёлой вечеринки, пришлось перелезать через него. Если б на их дорожке лежал кто-нибудь другой, они бы наверняка подстроили ему какую-нибудь гадость, но Питера они просто щёлкали по носу и шли себе мимо.

На следующее утро Питер первым делом обмерил Венди, Джона и Майкла, чтобы подобрать им деревья для входа в подземный дом. Крюк, как ты помнишь, смеялся над мальчиками – зачем это им понадобилось по дереву на брата? – но он ничего в этом не понимал, ибо для того, чтобы с лёгкостью спускаться и подыматься по дереву, надо, чтобы оно тебе было как раз впору, а мальчики все были разные в объёме. Если же дерево тебе впору, тогда стоит только влезть в дупло и поглубже вдохнуть, как тут же летишь с нужной скоростью вниз. А чтобы подняться, надо попеременно вдыхать и выдыхать, и тогда медленно лезешь кверху. После должной тренировки это получается само собой, без усилий, и к тому же необычайно изящно.

Но конечно, нужно точно подходить под дупло. Вот почему Питер обмеривает всех троих так тщательно, будто собирается заказывать им костюмы; разница только в том, что костюмы подгоняют на тебя, а тут тебя подгоняют под дерево. Обычно это достигается очень легко: наденут на тебя всякой одежды или, наоборот, снимут всё лишнее; но если ты кое-где в неподходящих местах толстоват или если единственное свободное дерево имеет неправильную форму, Питер быстро придаст тебе нужный вид. А потом надо всегда быть начеку, чтобы не потолстеть и не похудеть, а это, как радостно обнаружила Венди, очень для всех полезно.

Венди и Майкл подошли к своим деревьям с первой же примерки, а Джона пришлось немножко подогнать.

Через несколько дней они уже быстро скользили вверх и вниз по своим деревьям – ну прямо как вёдра в колодце.

А как горячо полюбили они дом под землёй! Особенно привязалась к нему Венди.

Там была одна большая комната, как и должно быть, конечно; пол был земляной, и, если тебе хотелось пойти на рыбалку, ты мог накопать червей прямо тут же, не выходя из дома; а из пола торчали крепкие грибы очень приятного цвета, на которых можно было сидеть, как на табуретках. Посреди комнаты росло Нигдешнее дерево, вернее, оно пыталось расти, но каждое утро его спиливали под корень. К вечеру оно снова вырастало по пояс, и тогда на него клали дверь и ужинали на нём, словно на столе, а убрав посуду, снова спиливали до основания, чтобы было больше места для игр.

Был в подземном доме и камин, огромный и, что самое главное, вроде передвижной: его можно было зажечь в любом углу комнаты, и Венди натягивала перед ним верёвки из древесных волокон, чтоб сушить у огня бельё. Кровать на день поднималась, но ровно в половине седьмого её опускали, и тогда она занимала полкомнаты; на ней спали все мальчики, кроме Майкла. Они лежали тесно, словно сельди в бочке. Поворачиваться на другой бок поодиночке было строго-настрого запрещено – только когда кто-нибудь подавал сигнал, все разом перекатывались на другой бок.

Конечно, Майкл тоже должен бы спать со всеми, но Венди очень хотелось, чтобы в доме был младенец, а Майкл был самым маленьким. Сам знаешь, с женщинами лучше не спорить! Словом, Майкл спал в корзине, которую подвешивали к потолку, словно люльку.

Как видишь, жили они просто, без затей. Вероятно, доведись медвежатам жить в подземном доме, они бы устроились там точно так же. Исключением был один уголок, вернее, маленькая, словно клетка для канарейки, ниша в стене: то были личные покои Динь-Динь. Дверь ей заменяла крошечная занавеска: одеваясь и раздеваясь, Динь, особа утончённая до крайности, всегда задёргивала её. Никакая женщина, будь она хоть во сто крат больше её ростом, не смогла бы устроить такого изящного будуара. Софа (Динь только так её и называла) была настоящая «королева Маб» с витыми ножками, а покрывала она всё время меняла – в зависимости от того, какое дерево было в цвету. Трюмо у неё было «Кот в сапогах» (в хорошем состоянии таких трюмо, по словам фей, торгующих мебелью, известно только три); умывальник был «пряничный домик» с откидной крышкой, комод – подлинная «Спящая красавица VI», а большой ковер и коврики – ранние (и лучшие!) «Марджори и Робин-малиновка». Висела там ещё люстра – «Хрустальный башмачок», хоть Динь её никогда не зажигала, потому что, ты ведь помнишь, она освещала всё сама. Обо всём остальном доме Динь отзывалась в самых презрительных выражениях. Впрочем, этого, верно, следовало ожидать! Жилище её, хоть и очень красивое, имело чрезвычайно самодовольный вид, чем напоминало вечно задранный нос.

Венди, по-моему, находила новую жизнь необыкновенно увлекательной: ведь с этими буянами-мальчишками хлопот было без конца. Порой за несколько недель она не могла выбрать ни минутки, чтобы выйти на воздух, – разве что вечером, когда все укладывались спать, но и тогда она брала с собой штопку. Готовка, доложу я тебе, тоже занимала много времени. Питались они в основном поджаренными плодами хлебного дерева, бататами, кокосовыми орехами, запечённой свининой и бананами, а запивали всё это напитком «пой-пой» из огромных тыквенных бутылок, но они никогда не знали заранее, станут ли есть по-настоящему или понарошку, – всё зависело от того, в каком настроении будет Питер. Иногда он ел по-настоящему, если ему вдруг приходило в голову, что в том-то и состоит игра, но уплетать за обе щёки, просто чтобы чувствовать приятную тяжесть в желудке, он не умел. А ведь это-то больше всего и любят все дети. Это, да ещё поговорить о еде! А когда он ел понарошку, он настолько верил в то, что действительно ест, что округлялся прямо на глазах. И тогда волей-неволей всем приходилось следовать его примеру. Это было очень обидно! Правда, если тебе удавалось доказать ему, что ты так исхудал, что собственное дерево тебе велико, он разрешал тебе поесть по-настоящему.

По вечерам, уложив мальчиков спать, Венди любила посидеть у камина с шитьём. Только тогда, как она говорила, она и могла вздохнуть спокойно. Она что-нибудь шила мальчикам и ставила на колени двойные заплаты. Коленок своих они не жалели – уж можешь мне поверить!

Сидя у камина с целой корзиной чулок – в каждой пятке по дырке! – она всплёскивала руками и приговаривала:

– Ну как тут не позавидовать старым девам!

И лицо её при этом сияло.

Ты, верно, не забыл про её любимого волчонка? Ну так вот, он очень скоро узнал, что Венди прилетела на остров, разыскал её и бросился к ней в объятия. С тех пор он всюду ходил за ней следом.

Время шло. Вспоминала ли Венди своих любимых родителей? Мне трудно ответить на этот вопрос. Ведь время на острове идёт совсем по-другому, чем у нас: его исчисляют лунами и солнцами, но и лун, и солнц там больше, чем у нас. Боюсь, что Венди не очень-то беспокоилась о папе и маме; она была совершенно уверена в том, что окно в детской будет всегда для неё открыто. Вот почему она совсем не волновалась. Её только порой смущало то, что Джон помнил родителей очень смутно, – кажется, он с ними где-то встречался? – а Майкл так и вовсе готов был поверить, что его мама – Венди. Это её немножко пугало, и, обуреваемая благородным желанием исполнить свой долг и воскресить в их памяти родной дом, она задавала им сочинения, стараясь, чтобы они были похожи на те, которые сама она писала в школе. Другим мальчикам всё это казалось страшно интересным, и они сделали себе грифельные доски и тоже садились за стол и потели над вопросами, которые Венди писала на своей доске и передавала по кругу. Вопросы были самые обычные: «Какого цвета были у мамы глаза? Кто был выше – папа или мама? Какие были у мамы волосы – тёмные или светлые? Постарайся ответить на все три вопроса». Или: «Напиши сочинение не меньше чем на две странички на одну из следующих тем: 1) Как я провёл свои школьные каникулы; 2) Сравни характер папы и мамы». Или ещё: «1) Опиши, как смеётся мама; 2) Опиши, как смеётся папа; 3) Опиши, какое платье надевала мама, когда шла в гости; 4) Опиши конуру и её обитательницу».

Вопросы были совсем простые, и, если ты не мог на них ответить, нужно было поставить крестик. Грустно было смотреть, сколько крестиков набиралось даже у Джона. На все вопросы, конечно, отвечал только Малыш; он был уверен, что займёт первое место, но писал он ужасные глупости, так что на самом деле неизменно бывал последним. Всё это было очень грустно!

Питер не писал сочинений и не отвечал на вопросы. Во-первых, он презирал всех мам, кроме Венди, а во‐вторых, он один на всём острове не умел ни читать, ни писать – ни словечка! Он был выше этого.

А ты заметил, что Венди составляла вопросы в прошедшем времени? «Какого цвета были у мамы глаза?»… и так далее. Дело в том, что Венди тоже начала понемножку всё забывать.

Приключений на острове, как ты сейчас увидишь, было хоть отбавляй; но как раз в это время Питер изобрёл – не без Вендиной помощи, конечно, – новую игру, которая страшно его забавляла до тех пор, пока он вдруг не потерял к ней всякий интерес. Как я тебе уже говорил, такая участь постигала все его игры. Новая игра состояла в том, чтобы притвориться, будто на свете вообще не существует никаких приключений, и делать то же самое, что Джон и Майкл делали всю жизнь: сидеть на стульях, играть в мячик, толкаться, ходить на прогулку и возвращаться домой, не убив даже гризли. Питер, спокойно сидящий на стуле, – вот это было зрелище! Выглядел он при этом очень торжественно: сидеть спокойно казалось ему безумно смешно, и он изо всех сил сдерживался, чтобы не рассмеяться. Теперь он хвастался, что выходил погулять, потому что это так полезно для здоровья! В течение многих лун это казалось ему самым необычным приключением, и Джону и Майклу приходилось делать вид, что они тоже в восторге, иначе он бы очень сурово с ними обошёлся.

Нередко Питер уходил из дому один, а когда он возвращался, невозможно было с уверенностью сказать, было с ним какое-нибудь приключение или нет. Порой он не обмолвится о нём ни словечком – видно, начисто забудет, что там произошло, – а потом кто-нибудь пойдёт прогуляться и найдёт под кустом убитого пирата; порой же чего только Питер не наплетёт – глядь, а под кустом никого нет! Бывало, он возвращался домой с перевязанным лбом, и тогда Венди ворковала над ним и промывала рану тёплой водой, а он в это время рассказывал какую-нибудь невероятную историю. Венди никак не могла решить, верить ему или не верить.

Конечно, на острове бывало множество и самых настоящих приключений – Венди это знала, потому что сама в них участвовала; но ещё больше бывало и других – настоящих всего лишь наполовину или даже того меньше; Венди это знала, потому что в этих приключениях участвовали мальчики, а они клялись, что приключения были настоящие от начала и до конца. Но если описать все эти приключения, получилась бы книжка толщиной с латинский словарь, так что лучше я расскажу тебе о том, что произошло на острове за какой-нибудь час. Какой бы час выбрать? Вот ведь задача!

Может, подерёмся с индейцами в Малышовом ущелье? Бой был кровавый, но самое интересное, что в этом бою мальчики сделали одно важное открытие: оказывается, Питер в самый разгар сражения мог вдруг взять и перейти на другую сторону. В этой битве, когда победа улыбалась то индейцам, то мальчикам, он неожиданно крикнул:

– А я краснокожий! Шалун, а ты кто?

И Шалун ответил:

– И я краснокожий! А ты, Задавака?

И Задавака сказал:

– И я тоже! А ты, Близнец?

И так все до единого в один миг стали краснокожими; разумеется, битва на этом могла бы и кончиться, но только индейцам это так понравилось, что они тут же решили стать пропавшими мальчишками – всего на один раз, конечно, – и бой разгорелся с новой силой.

Самое удивительное в этой битве было то, что… впрочем, мы ведь ещё не решили, на каком приключении остановиться. Пожалуй, тебе будет гораздо интереснее услышать, как однажды ночью индейцы напали на подземный дом: они задумали спуститься вниз по дуплистым деревьям, но так в них застряли, что пришлось их вытаскивать, словно пробки.

Или, может, рассказать тебе о том, как Питер спас жизнь Тигровой Лилии в Заливе Русалок, после чего они стали союзниками?

А ещё я мог бы поведать тебе о пироге, который пираты испекли в надежде, что мальчишки съедят его и умрут; они всё подсовывали его мальчишкам, но Венди всякий раз успевала выхватить его у детей из рук, так что со временем пирог зачерствел и стал твёрдым как камень, и мальчишки использовали его как метательный снаряд; однажды сам Крюк споткнулся о него в темноте и растянулся во весь рост.

А хочешь, я расскажу тебе о птицах, друзьях Питера, или лучше о Птице-Небылице, которая свила себе гнездо на дереве, склонившемся над заливом, о том, как гнездо упало в воду, но она продолжала сидеть в нём, согревая яйца своим теплом, и Питер приказал её не трогать? Это очень поучительная история, но лучше всего в ней конец, потому что мы узнаем о том, как велика бывает птичья благодарность; впрочем, если рассказать тебе об этом, нужно тогда рассказать и обо всём, что случилось у залива, а это уж два приключения вместо одного!

А однажды (это история короткая, но не менее увлекательная) Венди заснула на огромном листе кувшинки, а Динь вместе с другими уличными феями стала отталкивать лист от берега: ей хотелось отправить спящую Венди обратно на материк. К счастью, лист прохудился, и Венди проснулась; она решила, что пора купаться, и поплыла к берегу.

А ещё я мог бы рассказать тебе о том, как Питер однажды бросил вызов львам. Он начертил стрелой вокруг себя круг и крикнул целой стае львов:

– А вот слабó вам войти в этот круг!

Венди с мальчиками взобрались на деревья и, затаив дыхание, ждали; они ждали много часов, но ни один лев не решился принять вызов.

Какое же из всех этих приключений выбрать? Давай лучше кинем жребий!

Ну-ка, что там выпало?

Залив!

Пожалуй, было бы лучше, если б выпало ущелье, или даже пирог, или лист кувшинки. Конечно, можно переиграть и выбрать что-нибудь поинтереснее. Но уговор дороже денег – залив так залив!

Закрой-ка глаза покрепче, и, если тебе повезёт, ты увидишь в темноте чудесное светлое пятно; зажмурься изо всех сил – и пятно поплывёт, задвижется, а краски станут такими яркими, что, кажется, ещё миг – и они разгорятся пожаром. В эту минуту ты и увидишь Залив Русалок. Он явится сюда на мгновение. Чудесное мгновение! Пока ты на материке, не рассчитывай на большее. Удлинить бы это мгновение вдвое, и ты услышал бы шум прибоя и пение русалок.

Долгие летние дни дети проводили на берегу залива: плавали, лежали на воде, играли в русалочьи игры. Впрочем, не думай, что русалки с ними дружили. Ничуть не бывало! Венди было очень горько, что за всё время, проведённое на острове, она не услышала от русалок ни одного доброго слова. Тихонько подкравшись к берегу залива, она смотрела, как они целой толпой грелись на солнышке (любимым их местом была Скала Покинутых) и лениво расчёсывали волосы. Венди не могла этого спокойно видеть! Иногда она крадучись подплывала к ним совсем близко, но стоило русалкам завидеть Венди, как они тут же ныряли на дно, да ещё норовили обрызгать её хвостами!

С мальчиками они обращались не лучше. Питер, конечно, был исключением: он часами болтал с русалками на Скале Покинутых, а когда какая-нибудь из них забывалась и начинала дерзить, он тут же наступал ей на хвост. Однажды он принёс Венди в подарок настоящий русалочий гребень.

Если тебе случалось слышать, как русалки плачут и стонут в новолуние, ты уже этого никогда не забудешь! Но залив в это время опасен для смертных, и Венди никогда не подходила к нему при лунном свете: она не боялась (конечно, Питер пошёл бы с нею), но просто считала, что в семь часов все должны лежать в постели.

Зато в солнечные дни, после дождя, Венди частенько приходила к заливу посмотреть, как русалки выплывают наверх поиграть с разноцветными пузырьками; их там в такие дни видимо-невидимо, они весело бьют по пузырькам хвостами и пасуют их, как мячи, друг другу. Ворота расположены с обоих концов радуги, ловить мяч руками разрешается только вратарям. Порой в заливе играют сотни русалок. Это очень красивое зрелище!

Но стоило детям войти в игру, как русалки тотчас же пропадали, и мальчикам ничего не оставалось делать, как играть без них. Впрочем, нам достоверно известно, что исподтишка они следили за мальчиками и не считали для себя зазорным поучиться у них. Джон, например, изобрёл новый приём: он отбивал пузырёк не руками, а головой, и русалки-вратари тут же последовали его примеру. Вот и всё, чем Джона вспоминали на острове.

Приятно было также посмотреть, как мальчики лежат на Скале Покинутых после обеда. Венди строго следила за тем, чтобы они соблюдали тихий час. Обедали они часто понарошку, зато спать должны были по-настоящему. Так они и лежали на солнышке, сверкая своим загаром, а она с важным видом сидела рядом. Скала была ненамного больше их кровати, но им к тесноте было не привыкать. Вот и сейчас они там дремали, или, вернее, лежали с закрытыми глазами, а когда им казалось, что Венди не смотрит в их сторону, щипались. Она сидела и сосредоточенно шила.

Занятая шитьём, она не заметила, как изменился залив. Лёгкая дрожь пробежала по воде, солнце скрылось, и по заливу поползли холодные тени. Венди попробовала вдеть нитку в иголку, но не смогла и подняла глаза: залив, который всегда был таким ласковым и весёлым, стал суровым и враждебным.

Она поняла, что близится что-то тёмное и мрачное, как ночь. Нет, ещё темнее и страшнее, чем ночь. Оно ещё далеко, но пробежавшая по заливу дрожь предупреждает о его приближении. Что это? Что это?

Ей вспомнилось всё, что она слышала о Скале Покинутых: так эту скалу называли потому, что злые капитаны высаживают на неё провинившихся матросов и оставляют их там на погибель. Когда наступает час прилива, вода поднимается, покрывает скалу, и матросы тонут.

Конечно, нужно было тут же разбудить мальчиков – хотя бы потому, что спать на холодном камне вредно. Но Венди была неопытной мамой и этого не знала; что бы ни случилось, думала она, после обеда надо полчасика поспать. Вот почему она их не разбудила, хоть ей и было страшно и очень хотелось услышать мужские голоса. Даже услышав вдалеке приглушённый плеск вёсел, она не стала будить мальчиков, хотя сердце бешено заколотилось у неё в груди. Она стояла над ними, оберегая их сон. Какая она храбрая, правда?

Хорошо, что среди мальчиков был Питер, который чуял опасность даже во сне. Он вскочил, будто никогда не спал, и громким тревожным криком поднял остальных.

С минуту он стоял неподвижно, прислушиваясь, а потом воскликнул:

– Пираты!

Мальчики сгрудились вокруг него. Он как-то странно улыбался, и Венди, увидев эту улыбку, задрожала. В такие минуты спорить с ним было бесполезно – нужно подчиняться, и всё. Резко и чётко прозвучал его приказ:

– Ныряй!

В воздухе мелькнули ноги, и залив мгновенно опустел. Лишь Скала Покинутых одиноко торчала из воды, будто это её оставили одну на погибель.

Лодка приближалась. Это была пиратская шлюпка, в ней сидели трое – Неряха, Старки-джентльмен, а третий? Кто же был третий? Неужели? Да, это она, Тигровая Лилия – пираты взяли её в плен. Она была связана по рукам и ногам и знала, что её ждёт. Пираты решили оставить её связанной на скале; такой конец был для дочери её племени ужаснее, чем смерть от огня или пыток, ибо разве в книге её народа не написано, что сквозь воду нет пути к счастливым охотничьим угодьям краснокожих? И всё же лицо её было бесстрастно: дочь вождя, она готова была встретить смерть, как подобает дочери вождя. Она это твёрдо решила.

Пираты поймали её, когда она взобралась на их бриг с ножом в зубах. Бриг ничем не охранялся, ибо Крюк хвастался, что один звук его имени всякого отпугнёт. Теперь судьба Тигровой Лилии также послужит защитой кораблю. В эту ночь ветер далеко разнесёт её крик.

В том мраке, который пираты принесли с собой, они не заметили скалу, пока не наткнулись на неё.

– Эй, соня, проснись! – заорал чей-то голос с ирландским акцентом. Это был боцман Неряха. – Не видишь, что ли? Вот она, скала! Та-а-ак! Значит, мы её здесь ссадим, а сами смотаем удочки. Пусть себе тонет.

Мгновение – и прекрасная индианка на скале. Какой ужас! Она не сопротивлялась, она слишком горда для этого.

Но что это там темнеет у подножия скалы? Пираты их не видят, но тебе я могу сказать – это головы Питера и Венди. Венди горько рыдает – такую трагедию она видит впервые в жизни. Питер повидал уйму всяких трагедий и все их забыл. Он и не думает жалеть Тигровую Лилию, но он сердит на пиратов. Двое против одной! И он решил спасти храбрую девушку. Конечно, легче было бы подождать, пока пираты уплывут, но Питер никогда не выбирал лёгких путей.

Он всё, что угодно, умел и теперь решил притвориться.

– Эй, вы, бездельники! – закричал он голосом капитана Крюка. Сходство было прямо поразительное.

– Капитан! – прошептали пираты, от удивления выпучив друг на друга глаза.

– Он, верно, плывёт к нам, – сказал Старки.

Они ничего не видели в темноте.

– Мы хотим оставить эту краснокожую на скале! – крикнул Неряха.

– Освободите её! – услышали они в ответ.

– Освободить?!

– Да, перережьте верёвки и отпустите её.

– Но, капитан…

– Не перечить! Сию же минуту освободите её, слышите? – кричал Питер. – А не то смотрите! Крюк мой давно по вас плачет!

– Странно… – прошептал Неряха.

– Капитану лучше не прекословить, – ответил испуганный Старки-джентльмен.

– Есть, капитан! – заорал Неряха и перерезал верёвки.

Тигровая Лилия тотчас, словно угорь, скользнула между ног Старки-джентльмена в воду.

Конечно, находчивость Питера восхитила Венди, но она знала, что и он восхищён своим успехом, и, чтобы он не выдал себя петушиным криком, протянула руку, чтобы зажать ему рот. Но она не успела этого сделать – над заливом снова прогремел голос капитана:

– Эй, на шлюпке!

На этот раз это был действительно Крюк. Может, Питер и собирался закричать по-петушиному, но губы его сложились трубочкой, и он присвистнул от удивления.

– Эй, на шлюпке! – снова прозвучало над заливом.

Тут Венди поняла: капитан был здесь, где-то совсем рядом.

Он плыл к шлюпке, а так как пираты подняли над бортом фонарь, чтобы он плыл на свет, он вскоре был у шлюпки. При свете фонаря Венди увидела, как железный крюк впился в борт; она видела его тёмное лицо, искажённое злобой. Вот он уже в лодке – с одежды его ручьями стекает вода. Венди задрожала, она бы охотно уплыла прочь, но Питер и слышать об этом не желал. Радость жизни и самодовольство переполняли его.

– Ну и молодец же я! – прошептал он. – Правда, я молодец?

Венди была с ним вполне согласна, и всё же, подумала она, хорошо, что никто, кроме неё, его не слышал. Что бы о нём подумали!

Знаком он велел ей молчать и слушать.

Пираты никак не могли понять, зачем капитан здесь; он сидел, подперев голову своим крюком, погружённый в мрачное раздумье.

– Капитан, что-нибудь случилось? – робко спросили пираты.

Но тот лишь глухо застонал в ответ.

– Он вздыхает, – сказал Неряха.

– И снова вздыхает, – прибавил Старки-джентльмен.

– И в третий раз вздыхает, – заметил Неряха.

– Что случилось, капитан?

И тут раздался страстный крик, рвущийся из самого сердца.

– Всё кончено! – воскликнул Крюк. – Мальчишки нашли себе маму.

Как ни страшно было Венди, сердце её возликовало.

– О горький день! – простонал Старки-джентльмен.

– А что такое мама? – спросил Неряха. Он был совсем невеждой.

Венди поразилась.

– Как?! Он не знает, что такое мама? – вскричала она.

С этой минуты она точно знала: если бы можно было иметь любимого пирата, она, не задумываясь, выбрала бы Неряху.

В ту же минуту Питер сунул её головой в воду, потому что Крюк вздрогнул и спросил:

– Что это?

– Я ничего не слышал, – ответил Старки-джентльмен и поднял фонарь над головой.

Вглядевшись, пираты увидели странную вещь. Это было гнездо, о котором я тебе рассказывал. Оно плыло по воде, а в нем сидела Птица-Небылица.

– Смотри, – сказал Крюк, указывая на неё Неряхе. – Вот что такое мама. Какой урок! Гнездо, как видно, упало в воду, но разве мать оставит своих птенцов? Никогда!

Голос его дрогнул, словно на миг ему вспомнилось другое, счастливое время, когда… – но резким движением крюка он отогнал воспоминания.

Поражённый Неряха уставился на Птицу, уплывающую в своём гнезде, а подозрительный Старки спросил:

– Если она мама, может, она околачивается здесь, чтобы помочь Питеру?

Крюк вздрогнул.

– Да, это меня и тревожит, – отвечал он.

Радостный голос Неряхи вывел его из мрачного раздумья.

– Капитан, – сказал Неряха, – а что, если мы похитим маму этих мальчишек и сделаем её своей мамой?

– Прекрасная мысль! – обрадовался Крюк. И тут же мысль эта приняла в его блестящем уме форму целого плана. – Мы схватим их всех и притащим к себе на бриг, мальчишек мы бросим в море, а Венди станет нашей мамой.

Тут Венди опять не сдержалась.

– Ни за что! – закричала она. И тут же снова нырнула.

– Что это?

И опять они ничего не увидели. Это ветер свистит в ушах, решили пираты.

– Ну что ж, согласны вы на этот план, мои страшненькие? – спросил Крюк.

– Вот вам моя рука, – сказали Неряха и Старки-джентльмен в один голос.

– А вот вам мой крюк! Поклянёмся выполнить наш замысел.

И они поклялись. Они вылезли на скалу, и тут Крюк вспомнил про Тигровую Лилию.

– А где же краснокожая? – спросил он вдруг. Он, бывало, порою шутил с ними, и они решили, что это опять шутка.

– Всё в порядке, капитан! – спокойно ответил Неряха. – Мы её отпустили.

– Отпустили?! – вскричал Крюк.

– По вашему приказу, – пробормотал боцман.

– Вы же крикнули нам, чтоб мы её отпустили, – объяснил Старки-джентльмен.

– Ах ты, спички-ящики! – загремел Крюк. – Что за чертовщина?

Лицо его почернело от злости; впрочем, он сразу понял, что они верят тому, что говорят, – это его поразило.

– Ребята, – сказал он с лёгкой дрожью. – Я ничего такого вам не кричал.

– Странно, – сказал Неряха.

Пиратам стало не по себе. Тогда Крюк закричал, но голос его звучал неуверенно.

– О дух, витающий над этим тёмным заливом! Слышишь ли ты меня?

Конечно, Питеру бы помолчать, но он не мог удержаться. Он тут же ответил Крюку его же голосом:

– Да, фунтики-шпунтики! Я тебя слышу!

В этот страшный миг Крюк не изменился в лице, но Неряха и Старки в ужасе прильнули друг к другу.

– Кто ты, незнакомец? – закричал он. – Отвечай!

– Я Джеймс Крюк, – ответил голос. – Капитан «Весёлого Роджера».

– Это ложь! – хрипло взревел Крюк. – Ложь!

– Ах ты, спички-ящики! – ответил голос. – Выражайся поосторожнее, а не то проколю тебя якорем!

Тут Крюк решил пойти на хитрость.

– Если ты Крюк, – сказал он чуть ли не смиренно, – ответь мне, кто же тогда я?

– Треска, – ответил голос. – Всего лишь треска!

– Треска? – повторил Крюк без выражения, и в этот миг (но не раньше!) его гордый дух надломился. Он увидал, как отшатнулись от него пираты.

– Неужели всё это время мы подчинялись какой-то треске? – пробормотали они. – Это оскорбительно для нашей гордости.

Эти псы уже готовились броситься на своего хозяина, но он на них даже не взглянул – было какое-то величие в его трагической фигуре. Этим страшным словам он и не думал противопоставить их веру в себя, главное для него была собственная вера в себя. Он чувствовал, что она пошатнулась.

– Не покидай меня, мой храбрый, – сказал он самому себе.

В глубинах его чёрной души было что-то женственное, как и у всех великих пиратов, и порой на него нисходило какое-то предчувствие. Вдруг он решил сыграть в «да» и «нет».

– Крюк, – закричал он, – есть у тебя другой голос?

Питер, разумеется, не мог удержаться и весело ответил собственным голосом:

– Да!

– А другое имя?

– Да!

– Овощ? – спросил Крюк.

– Нет!

– Минерал?

– Нет!

– Животное?

– Нет!

– Мужчина?

– Нет!

На этот раз в голосе Питера зазвучало презрение.

– Мальчишка?

– Да!

– Обыкновенный мальчишка?

– Нет!

– Необыкновенный мальчишка?

К величайшему огорчению Венди, Питер ответил:

– Да!

– Ты в Англии?

– Нет!

– Здесь?

– Да!

Крюк совершенно запутался.

– Теперь вы его спрашивайте, – сказал он пиратам, утирая вспотевший лоб.

Неряха задумался.

– Я ничего не могу придумать, – сказал он с сожалением.

– Не догадаешься! Не догадаешься! – кричал с гордостью Питер. – Сдаёшься?

Конечно, он слишком увлёкся игрой, и злодеи тотчас это заметили.

– Сдаёмся, сдаёмся! – закричали они.

– Так знайте! – воскликнул Питер. – Я Питер Пэн!

Пэн! В ту же минуту Крюк снова стал самим собой, а пираты снова стали его верными псами.

– Теперь он у нас в руках! – завопил Крюк. – В воду, Неряха! Старки, следи за шлюпкой! Взять его! Живым или мёртвым!

С этими словами он прыгнул в воду, и в тот же миг раздался весёлый голос Питера:

– Эй, мальчишки, готовы?

– Да! – раздалось со всех сторон.

– На пиратов! Вперёд!

Схватка была короткой и решительной. Первым пролил вражескую кровь Джон – он храбро прыгнул в шлюпку и бросился на Старки. Последовала напряжённая борьба – и нож был вырван из руки пирата. Он прыгнул за борт, а Джон бросился за ним следом. Шлюпку стало относить от скалы.

В воде между тем шёл бой, блестела сталь, слышались хриплые крики. В суматохе порой доставалось и своим. Неряха вонзил было свой штопор Шалуну под четвёртое ребро, но тут на него кинулся Задира. А подальше от скалы Старки наседал на Малыша и Близнецов.

А где же Питер? Питер искал дичь покрупнее.

Мальчиков нельзя было обвинить в отсутствии храбрости, но они пасовали перед капитаном. Его железный крюк словно очертил в воде вокруг него круг смерти, и они бросились от него врассыпную, как испуганные рыбки.

И всё же был храбрец, не боявшийся капитана, – он готов был войти в круг.

Как ни странно, встретились они не в воде. Крюк полез на скалу, чтобы немного отдышаться, и в тот же миг, только с другой стороны, на неё стал карабкаться Питер. Скала была скользкой, словно лёд, и им пришлось ползти на четвереньках. Они не видели друг друга. В поисках опоры они протянули руки – руки их встретились, в удивлении они подняли головы – и столкнулись нос к носу. Так произошла эта встреча.

Немало прославленных героев признавались, что порой перед схваткой сердце у них сжималось от страха. Случись это с Питером, я, не колеблясь, рассказал бы тебе об этом. Ведь ему предстояло сразиться с единственным человеком, которого боялся сам Корабельный Повар. Но сердце у Питера и не думало сжиматься, напротив, его так и распирало от счастья, и он радостно сверкнул зубами. С быстротой молнии выхватил он из-за пояса у Крюка нож и уж хотел было вонзить его в капитана, как вдруг заметил, что стоит на скале выше своего врага. Драться в таком положении было бы нечестно. И Питер подал капитану руку, чтобы помочь ему подняться выше.

Тут-то Крюк и впился в него зубами.

У Питера помутилось в глазах – не от боли, а от несправедливости. Он почувствовал себя совершенно беспомощным. Он только с ужасом смотрел на Крюка, широко раскрыв глаза. Так бывает со всеми детьми, когда они впервые столкнутся с несправедливостью. Они твёрдо верят в то, что с ними должны поступать по справедливости. И когда ты этого не выполнишь, они смогут полюбить тебя опять, но уже не смогут быть такими, как раньше. Все мы помним первую несправедливость в нашей жизни – все, кроме Питера. С ним часто поступали несправедливо, но он всегда забывал об этом. Должно быть, в этом и состоит главное отличие Питера от всех нас.

И вот, столкнувшись сейчас с несправедливостью, он повёл себя так, будто с ним это случилось впервые. Он только беспомощно смотрел на капитана. Дважды железный крюк вонзался ему в грудь.

Через несколько минут мальчишки увидели Крюка: он изо всех сил плыл к своему бригу, на его страшном лице не видно было торжества, оно всё побелело от ужаса. За ним гналась Крокодилица. В другое время мальчишки поплыли бы за ним с радостными криками, но сейчас им было не до того: они никак не могли найти Венди и Питера. Они обыскали весь залив, громко звали их, но всё напрасно. Они нашли шлюпку и поплыли в ней к берегу.

– Венди! Питер! – кричали они всю дорогу. Но в ответ раздавался только насмешливый хохот русалок.

– Должно быть, они поплыли или полетели домой, – решили мальчишки.

Они не очень волновались, потому что верили в Питера. Им уже было даже весело – ведь сегодня они поздно лягут спать, и в этом во всём виновата сама мама Венди!

Когда голоса их замерли вдали, над заливом воцарилась мёртвая тишина. Внезапно её нарушил слабый крик:

– На помощь! На помощь!

Что это? Там у скалы виднелись две фигуры. Девочка была без сознания, мальчик поддерживал её голову над водой. Из последних сил Питер втащил Венди на скалу и рухнул рядом. Он слышал, как поднимается прилив, и знал, что скоро вода зальёт их, но он так устал, что не мог шевельнуться. Вскоре он тоже потерял сознание.

К скале подплыла русалка, ухватила Венди за ноги и стала потихоньку стаскивать её в воду. Почувствовав, что Венди ускользает, Питер вздрогнул и открыл глаза. И вовремя: ещё минута, и Венди была бы в воде! Ему пришлось открыть ей всю правду.

– Мы на скале, Венди, – сказал он, – но она всё уменьшается. Скоро её покроет вода.

Она не понимала.

– Надо торопиться, – бодро сказала она.

– Да, – произнёс он слабым голосом.

– Поплывём или полетим?

Он больше не мог от неё таиться.

– Как, по-твоему, Венди, ты добралась бы до острова без меня?

Пришлось ей признаться, что она очень устала. Он застонал.

– Что с тобой? – забеспокоилась она.

– Я не могу тебе помочь, Венди. Крюк меня ранил. Я не могу ни плыть, ни лететь.

– Неужели мы так и утонем?

– Смотри, как поднимается вода.

Они закрыли глаза руками, чтобы не видеть этого страшного зрелища. Они были уверены, что скоро наступит конец. Вдруг что-то зашуршало у Питера за спиной, как бы спрашивая: «Не могу ли я вам помочь?»

Это был бумажный змей, которого Майкл смастерил несколько дней назад. Он вырвался у Майкла из рук и улетел.

– Змей Майкла, – сказал Питер равнодушно.

Но через мгновение он схватил змея за хвост и подтянул к себе.

– Он поднял Майкла с земли! – воскликнул Питер. – Почему бы ему не поднять и тебя?

– Нас обоих!

– Двоих он не вытянет. Майкл и Задира пробовали, но у них ничего не вышло.

– Давай бросим жребий, – предложила отважная Венди.

– Нет! Ты ведь девочка!

Он обвязал хвост змея вокруг её пояса. Венди изо всех сил цеплялась за Питера, она не хотела оставлять его одного.

– Прощай, Венди! – сказал Питер и столкнул её со скалы. Змей взмыл высоко в небо и скоро скрылся из виду. Питер остался один.

Вода уже почти совсем закрыла скалу, только маленькая площадка оставалась сухой. Скоро и она исчезнет. Бледные блики света скользнули по воде, и вот послышались звуки – самые мелодичные и самые печальные на свете: это русалки, глядя на луну, запели свои песни.

Питер не был похож на других мальчишек, но тут и ему стало страшно. Дрожь пробежала по его телу, будто волна по морю; но на море волна бежит за волной, а Питер дрогнул только раз. В тот миг он гордо выпрямился, и на лице его заиграла улыбка; сердце стучало у него в груди, словно барабан. Казалось, оно говорило: «Умереть – вот это настоящее приключение!»

Русалки, пропев все свои песни, отправились одна за другою домой, в свои подводные спальни. Питер был слишком далеко и не мог услышать, как русалки захлопнули за собой двери; но на каждой двери в коралловых пещерах, где живут русалки, висит крошечный колокольчик, и он звенит, когда дверь открывают и закрывают (как во всех лучших домах у нас на материке). И звон колокольчиков Питер услышал.

А прилив всё поднимался и поднимался, вот уже вода подкралась к его ногам. Чтобы скоротать время до той минуты, когда она поглотит его, Питер стал следить за каким-то предметом, плывущим по воде. Сначала он принял его за кусок бумаги, возможно разорванного змея, – интересно, подумал он от нечего делать, когда он доплывёт до берега.

Вскоре он заметил, что предмет этот, как ни странно, плывёт будто к какой-то цели, борясь с приливом и иногда даже одолевая его; когда ему это удавалось, Питер, который всегда был на стороне слабого, громко хлопал в ладоши. Какой отважный кусок бумаги!

Впрочем, какая же это бумага?!

Да это Птица-Небылица! Она из последних сил пытается добраться в своём гнезде до Питера. Она гребёт крыльями (с той поры как её гнездо упало в воду, она этому научилась), стараясь подогнать своё необычное судно к скале, но силы её на исходе. Она приплыла, чтобы спасти Питера, отдать ему гнездо, хоть в нём и лежат яйца. Не понимаю я её! Конечно, он пожалел её в своё время, но ведь не раз бывало, что он её и дразнил. Просто, видно, у неё, так же как и у миссис Дарлинг и всех остальных, сердце таяло, когда она глядела на его молочные зубы.

Она окликнула Питера и всё ему объяснила, а Питер в ответ спросил, что она здесь делает, только, конечно, они совсем не понимали друг друга. В сказках люди без труда разговаривают с птицами; жаль, что я рассказываю тебе не сказку, а то бы я, конечно, сказал, что Питер знал птичий язык и поблагодарил Птицу за её предложение, но правда превыше всего, поэтому я говорю тебе только то, что было на самом деле. Так вот, они не только не понимали друг друга, но и так распалились, что совсем забыли о вежливости.

– Лезь в гнездо! – кричала Птица, стараясь произносить слова медленно и раздельно. – Ты мо-жешь добрать-ся в нём до бе-ре-га. Я очень у-ста-ла, не мо-гу под-плыть к те-бе бли-же. По-про-буй до-плыть до гне-зда сам!

– Что ты там крякаешь? – кричал Питер в ответ. – Что тебе надо?

– Лезь в гне-здо! – кричала Птица и повторяла всё снова.

Тогда Питер тоже начал кричать медленно и раздельно:

– Что ты там кря-ка-ешь?

Птица рассердилась – Небылицы вообще очень вспыльчивые.

– Ах ты, упрямый ослёнок! – завопила она. – Почему ты не делаешь, как тебе велят?

Питер догадался, что она ругает его, и закричал наугад:

– От такой и слышу!

Тут, как ни странно, оба крикнули в один голос:

– Замолчи!

– Замолчи!

И всё же Птица решила во что бы то ни стало спасти его. Собрав последние силы, она подтолкнула гнездо к скале и взмыла в воздух, чтобы Питер понял наконец, чего она хочет.

И Питер понял, ухватился за гнездо и махнул ей в знак благодарности рукой. Она кружила у него над головой – не для того, чтобы выслушивать его благодарность, и не для того, чтобы увидеть, как он перебирается в гнездо, но чтобы посмотреть, как он поступит с яйцами.

В гнезде лежали два больших белых яйца. Питер взял их в руки и задумался. Птица закрыла глаза крыльями, чтобы не видеть, что будет дальше, правда, она не удержалась и подглядывала сквозь перья.

Не помню, говорил ли я тебе, что на скале торчал шест; его вбили пираты былых времён, чтобы отметить место, где они спрятали клад. Мальчишки нашли эти сокровища, и, когда им хотелось немножко развлечься, они швыряли полными горстями золотые дублоны, бриллианты и жемчуг чайкам, которые жадно набрасывались на них, думая, что это еда, а потом улетали, возмущённо крича и ругаясь. Этот шест всё ещё торчал на скале, и Старки повесил на него свою брезентовую шляпу. Так она и висела до сих пор – непромокаемая, глубокая, с большими полями. Питер положил в неё яйца и пустил её в залив. Она чудесно держалась на воде.

Птица-Небылица сразу поняла, что он задумал, и громко выразила своё восхищение им, – увы! Питер петушиным криком выразил своё согласие с ней. Потом он влез в гнездо, поставил в нём шест вместо мачты, а вместо паруса прикрепил свою рубашку. А Птица опустилась на шляпу. Они поплыли в разные стороны, весело попрощавшись друг с другом.

Конечно, добравшись до острова, Питер привязал свой корабль на виду, чтобы Птица сразу его нашла, но ей так понравилась шляпа, что она и не подумала возвращаться в гнездо. Так оно и плавало по воде, пока не рассыпалось на куски, и Старки часто выходил на берег залива и с горечью смотрел на Небылицу, сидящую на его шляпе. Так как мы больше не увидимся с нею, может быть, стоит сказать, что теперь все Птицы-Небылицы вьют гнёзда в виде шляпы с широкими полями, на которые выходят погулять их птенцы.

Как все обрадовались, когда Питер появился в подземном доме! Он вернулся сразу же вслед за Венди (бумажный змей порядком поплутал, прежде чем доставить её на место). У всех нашлось что рассказать, но, пожалуй, самым удивительным было то, что, несмотря на поздний час, они всё ещё не лежали в постели. Это так их взбудоражило, что они принялись выдумывать всякие предлоги, чтобы не ложиться ещё подольше, – требовали, чтобы Венди перевязала им раны, словом, придумывали, что могли. Но Венди, как ни радовалась она тому, что всё вернулись домой живыми и невредимыми, взглянула на часы, ужаснулась и строго сказала:

– Спать! Спать!

Пришлось им лечь.

Правда, на следующий день она была с ними особенно ласковой и перевязывала всех подряд. До самого вечера мальчики играли в раненых – хромали или держали руки на перевязи.

После битвы в заливе индейцы стали большими друзьями мальчиков. Питер спас Тигровую Лилию от страшной участи, и теперь краснокожие смельчаки со своей предводительницей готовы были на всё для него. Ночи напролёт сидели индейцы в засаде близ подземного дома, поджидая нападения пиратов – всем было ясно, что оно должно состояться с минуты на минуту. Индейцы бродили вокруг дома даже днём, покуривая трубку мира; вид у них был такой, будто они не отказались бы закусить, если бы у мальчиков что-нибудь осталось от обеда.

Питера они звали не иначе как Большой Бледнолицый Отец и, разговаривая с ним, падали ниц – ему это безумно нравилось. Боюсь, что такое обращение его немного испортило.

– Большой Бледнолицый Отец рад, что воины племени Пиканини защищают его вигвам от пиратов, – говорил он важно, глядя, как они валяются у него в ногах.

А прекрасная индейская принцесса говорила:

– Тигловая Лилия длуг Питела Пэна. Пител спас мне жизнь. Я не позволю пилатам его обидеть.

Она была такая красавица, что больно было видеть, как она перед ним унижается, но Питер считал, что так оно и должно быть, и снисходительно отвечал:

– Это хорошо. Питер Пэн сказал своё слово.

Тогда индейцы понимали, что больше он не желает их слушать, и смиренно умолкали; правда, со всеми остальными мальчиками они обращались гораздо вольнее: они считали их храбрыми воинами – и не более того. При встрече они небрежно роняли:

– Здоро`во!

И разговаривали с ними как с равными. Обиднее всего было то, что Питер Пэн вёл себя, как будто так и надо.

В глубине сердца Венди сочувствовала мальчикам, но она считала своим долгом во всём поддерживать главу семьи.

– Папочка лучше нас в этом разбирается, – неизменно говорила она.

А про себя думала, что индейцам не следовало бы называть её «скво».

Теперь я расскажу тебе о вечере, который надолго запомнился детям как Всем Вечерам Вечер, – он был полон приключений, приведших к самым неожиданным последствиям. День прошёл мирно и без особых событий, словно хотел сберечь силы к концу; вот уже индейцы завернулись в одеяла и встали на стражу, а дети сели ужинать – все, кроме Питера, который вышел узнать, который час. Для того чтобы узнать время на острове, надо было найти Крокодилицу и подождать, пока в животе у неё начнут бить часы.

Ужин на этот раз был не всамделишный, мальчики сидели вокруг стола и громко чавкали, при этом они так кричали и ссорились, что Венди, по её словам, чуть не оглохла. Конечно, шум её не очень пугал, но ей не нравилось, что они всё хватают руками, а потом сваливают вину на Шалуна, который якобы толкнул их под локоть.

За столом не полагалось давать сдачи, все споры решала Венди, надо было только поднять правую руку и сказать: «Я жалуюсь на такого-то». Однако обычно мальчики почему-то забывали об этом правиле или, наоборот, слишком увлекались им.

– Тише! – крикнула Венди, объяснив им в двадцатый раз, что говорить всем вместе нельзя. – Ты поужинал, Малышик?

– Не совсем, мамочка, – ответил Малыш, сделав вид, что заглядывает в чашку.

– Он и не принимался за молоко, – вставил Задавака.

Ябедничать не полагалось, и Малыш тотчас поднял руку.

– Я жалуюсь на Задаваку! – сказал он быстро.

Но Джон поднял руку ещё раньше.

– В чём дело, Джон?

– Можно, я сяду на стул Питера? Всё равно его сейчас нет.

– Сесть на папин стул?! – возмутилась Венди. – Конечно нельзя!

– Он ведь нам не папа, – ответил Джон. – Он даже не знал, как ведут себя папы, пока я ему не показал.

Ворчать не полагалось, и Близнецы закричали:

– Мы жалуемся на Джона!

Тут руку поднял Шалун. Он всегда вёл себя гораздо скромнее всех остальных (по правде говоря, у остальных скромности не было и в помине), и Венди относилась к нему особенно мягко.

– Как по-твоему, – спросил Шалун неуверенно, – я не могу быть папой?

– Нет, Шалун.

Если Шалун начинал говорить (что случалось не очень часто), он уже не мог остановиться. Как глупо, правда?

– Если я не могу быть папой, – произнёс он печально, – может, Майкл разрешит мне стать вместо него младенцем?

– И не подумаю! – отрезал Майкл.

Он уже улёгся в свою корзину.

– Если я не могу быть младенцем, – сказал Шалун ещё печальнее, – можно, я буду Близнецом?

– Нельзя! Нельзя! – закричали Близнецы. – Ты думаешь, это легко?

– Если я не могу быть никем интересным, хотите, я покажу вам фокус? – предложил Шалун.

– Не хотим! – заорали все разом.

Тогда наконец он сдался.

– Так я и знал, – сказал он с тяжёлым вздохом.

Тут всех словно прорвало.

– А Малыш кашляет прямо на стол!

– А Близнецы начали ужин со сладкого!

– А Задира ест фисташки с миндалём!

– А Задавака говорит с набитым ртом!

– Я жалуюсь на Близнецов!

– А я на Задиру!

– А я на Задаваку!

– Ох уж эти мне дети! – вздохнула Венди. – Жизни от них нет!

Она велела им убрать со стола, а сама села за штопку – целая груда чулок, и в каждом, как полагается, дырка на коленке.

– Ве-е-нди! – канючил Майкл. – Я уже вырос из люльки.

Но Венди и слушать его не желала.

– Должен же кто-то лежать в люльке, – сказала она. – А ты самый маленький. Без люльки в доме как-то пусто.

Она сидела и шила, а мальчики весело играли вокруг. Вглядись пристальнее в их весёлые лица! Запомни получше, как они пляшут возле камина! Таких счастливых вечеров в подземном доме было немало, но этот вечер последний.

Над головой у них послышались шаги, и Венди, конечно, первая их узнала.

– Дети, папа идёт! Он любит, когда вы встречаете его на пороге!

Наверху индейцы распростёрлись перед Питером.

– Смотрите в оба, смельчаки! Я сказал своё слово.

А потом, как всегда, мальчики втащили Питера за ноги из дерева в дом. Они частенько делали это и раньше, но сегодня – в последний раз.

Мальчикам Питер принёс орехи, а Венди сообщил точное время по крокодильим часам.

– Ах, Питер, ты их балуешь, – сказала Венди, притворяясь недовольной.

– Ну что ты, старушка! – ответил Питер, вешая ружьё.

– Это я ему сказал, что мам надо называть «старушка»! – шепнул Майкл Задире.

– Я жалуюсь на Майкла, – тут же сказал Задира.

Первый Близнец подбежал к Питеру:

– Пап, мы хотим танцевать!

– Танцуй, танцуй, мой мальчик! – ответил Питер.

Он был в чудесном настроении.

– А мы хотим, чтобы ты тоже танцевал!

По правде говоря, Питер танцевал лучше их всех, но он прикинулся удивлённым:

– Я?! Да мои старые кости будут так греметь, что заглушат музыку.

– И мама тоже!

– Что?! – воскликнула Венди. – До танцев ли мне, с такой оравой?

– Но ведь сегодня суббота, – уговаривал Малыш.

Вряд ли это была суббота, во всяком случае, мальчики не могли этого знать, потому что они давно уже потеряли счёт дням; но каждый раз, когда им чего-нибудь очень хотелось, они говорили: «Ведь сегодня суббота» – и добивались своего.

– Верно, ведь сегодня суббота, Питер, – сдалась Венди.

– С нашими-то фигурами, Венди!

– Но ведь мы среди своих! Это наши дети…

– Да, ты права!

В конце концов мальчикам разрешили потанцевать, только велели сначала надеть ночные рубашки.

– А знаешь, старушка, – сказал Питер, греясь у камина и глядя на Венди, вертевшую в руках чулок с огромной дыркой на пятке, – нет ничего приятнее на свете, чем сидеть вечерком у огня в кругу своей семьи, наслаждаясь заслуженным отдыхом!

– Да, это чудесно! – подхватила Венди. Она была ужасно довольна. – А знаешь, Питер, у Задиры твой нос.

– А Майкл становится похож на тебя!

Венди подошла к Питеру и положила руку ему на плечо.

– Милый Питер, – сказала она, – у нас теперь столько детей, и я, конечно, уже не та, что прежде. Но ты не хочешь никаких перемен, правда?

– Не хочу, Венди.

Конечно, он не хотел никаких перемен, но посмотрел на неё как-то странно – часто моргая, словно не знал, спит он или бодрствует.

– Что с тобой, Питер?

– Я просто подумал, – ответил он испуганно, – это ведь всё понарошку, правда? Будто я их отец?

– Ну конечно, – сказала Венди сдержанно.

– Видишь ли, – продолжал он виновато, – я почувствую себя таким стариком, если я им взаправду отец.

– Но они наши дети, Питер, твои и мои.

– Но ведь это не так, Венди? – спросил он с тревогой.

– Конечно нет, если ты этого не хочешь, – ответила она.

В ответ послышался вздох облегчения.

– Питер, – сказала Венди, пытаясь придать своему голосу твёрдость. – Как ты ко мне относишься?

– Как преданный сын, Венди.

– Так я и думала.

Она встала, ушла в дальний угол комнаты и села там.

– Ты какая-то странная! – недоумевал Питер. – И Тигровая Лилия тоже. Она хочет мне кем-то быть, но только не мамой.

– Конечно не мамой, – сказала Венди холодно.

Теперь я понимаю, почему ей не нравились индейцы.

– Тогда кем же?

– Девочкам нельзя говорить об этом первыми.

– Ну, как хочешь, – произнёс Питер с лёгким раздражением. – Может, Динь-Динь мне скажет, в чём дело?

– Динь-то тебе конечно скажет, – ответила презрительно Венди. – Она вообще бессовестная!

Тут Динь, которая подслушивала весь этот разговор из своего будуара, что-то дерзко прокричала в ответ.

– Она говорит: «Ну и пусть бессовестная!» Она этим даже гордится! – перевёл Питер.

Тут ему в голову пришла неожиданная мысль.

– Может, Динь хочет быть моей мамой?

– Болван! – злобно крикнула Динь.

Она так часто повторяла это слово, что Венди понимала его теперь без перевода.

– Я готова согласиться с нею! – сказала Венди резко.

Нет, ты можешь себе представить? Именно так она и сказала! Правда, весь этот разговор был для неё очень мучителен, к тому же она ведь не знала, что их ожидает в тот вечер. Если бы знала, она бы, конечно, сдержалась.

Никто из них не знал, что их ждёт. Может, оно и лучше, что они ничего не знали. Это дало им ещё целый счастливый час; то был их последний час на острове, а потому давай порадуемся, что в нём шестьдесят счастливых минут. Они пели и плясали в ночных рубашонках. Песенка была пресмешная: они притворялись, будто их пугают собственные тени; им и в голову не приходило, что скоро вокруг них сгустятся настоящие тени и им будет по-настоящему страшно. Как весело они плясали, а в самый разгар веселья валили друг друга на кровать, а с кровати на пол! И вот уже они не пляшут, а бросают друг в друга подушками, а подушки просят кинуть их ещё разок, будто предчувствуя, что это в последний раз. А сколько сказок они рассказали друг другу! Даже Малыш попросил в тот вечер рассказать сказку, но начало у неё было такое скучное, что он сам пришёл в ужас.

– Скучноватое начало, – сказал он мрачно. – Давайте притворимся, будто это конец!

Все улеглись в постель, и Венди стала рассказывать свою сказку, которую мальчики любили больше всех других, а Питер ненавидел. Обычно стоило только Венди начать эту сказку, как он зажимал уши или уходил из дому; поступи он так и на этот раз, возможно, они всё ещё были бы на острове.

Но в этот вечер он остался сидеть на месте. Сейчас ты узнаешь, что из этого вышло.

– Ну так слушайте, – сказала Венди, начиная свою сказку. Люлька, в которой лежал Майкл, стояла у её ног, а семеро мальчиков лежали на кровати. – Жил-был один человек…

– Пусть лучше будет женщина! – перебил Задира.

– Пусть лучше будет белая мышь! – вставил Задавака.

– Успокойтесь, – сказала Венди, – будет там и женщина, и…

– Мам! – закричал первый Близнец. – Правда, там будет женщина? И она не умрёт, нет?

– Нет, конечно нет.

– Я очень рад, что она не умрёт, – сказал Шалун. – А ты рад, Джон?

– Конечно.

– А ты, Задавака?

– Пожалуй.

– А вы, Близнецы?

– И мы рады.

– Ах, боже мой, – вздохнула Венди.

– А ну потише! – прикрикнул на мальчиков Питер, решив, что надо дать Венди рассказать её сказку, хотя ему самому эта сказка казалась просто чудовищной. Он всегда стоял за справедливость.

– Этого человека, – продолжала Венди, – звали мистер Дарлинг, а эту женщину – миссис Дарлинг.

– Я с ними знаком, – похвалился Джон, чтобы позлить остальных.

– И я, кажется, тоже, – сказал Майкл неуверенно.

– Они были муж и жена, – объяснила Венди. – И угадайте, кто у них был?

– Белые мыши! – весело закричал Задавака.

– Нет!

– Никак не догадаюсь, – сказал Шалун, хоть он и знал эту сказку наизусть.

– Тише, Шалун. У них было трое потомков.

– А что такое потомки?

– Ну вот, например, ты, Близнец, – потомок.

– Слышишь, Джон? Я потомок!

– Потомки – это просто дети, – сказал Джон.

– Ах, боже мой! – вздохнула Венди. – У этих детей была верная няня по имени Нэна, но однажды мистер Дарлинг рассердился и посадил её на цепь во дворе, и тогда дети улетели из дому.

– Чудесная сказка! – сказал Задавака.

– Они улетели, – продолжала Венди, – на Нигдешний остров, где живут пропавшие мальчишки.

– Так я и думал, – сказал Задира взволнованно. – Не знаю почему, но только я так и думал!

– Венди! – закричал Шалун. – Скажи, а среди пропавших мальчишек был Шалун?

– Да.

– Я в сказке! Ура! Задавака, я в сказке!

– Тише, успокойтесь! Подумайте лучше о бедных родителях, оставшихся без детей!

– О‐о! – застонали мальчики разом, хотя бедные родители их ни капельки не беспокоили.

– Подумайте о пустых кроватках!

– О‐о!

– Как всё это грустно, – сказал первый Близнец весело.

– Конец у этой сказки, по-моему, будет печальный, – подхватил второй Близнец. – А ты как думаешь, Задавака?

– Я очень волнуюсь.

– Если бы вы знали, как велика материнская любовь, – сказала Венди с торжеством, – вы бы не волновались.

Она приближалась к тому месту в своей сказке, которое Питер ненавидел всей душой.

– Материнская любовь – это вещь, – сказал Шалун и изо всех сил ударил Задаваку подушкой. – Как по-твоему, Задавака?

– Пожалуй, – ответил Задавака и ударил Шалуна подушкой.

– Понимаете, – продолжала спокойно Венди, – наша героиня знала, что мама всегда оставляет окно открытым, чтобы дети могли прилететь обратно, вот почему они так долго не возвращались и жили в своё удовольствие.

– А потом они вернулись?

– Давайте заглянем в будущее, – сказала Венди, подходя к самому трудному и самому чудесному месту в сказке.

И все мальчики вытянули шеи, чтобы легче было заглянуть в будущее.

– Прошли годы… Кто эта изящная женщина неопределённого возраста, выходящая из вагона на лондонском вокзале?

– Ах, Венди, кто она? – закричал Задавака, словно он слышал эту сказку впервые.

– Неужели это… Да… Нет… Да, так оно и есть… Неужели это прекрасная Венди?!

– О‐о!

– А эти два рослых юноши, что с таким достоинством идут рядом с нею? Неужели это Майкл и Джон? Да, так и есть!

– О‐о!

– «Смотрите, дорогие братья, – говорит Венди, указывая наверх. – Окно открыто! Вот награда за нашу веру в материнскую любовь». И они влетели в окно, к маме и папе. Задёрнем же занавес над этой счастливой сценой, ибо перо не в силах её описать.

Вот и вся сказка. Мальчикам она нравилась так же, как и самой рассказчице. Всё в этой сказке так, как должно быть, правда? Мы улетаем, словно самые бессердечные существа (дети все таковы, но они так милы!), живём, ни о ком не думая, а потом, как только нам потребуется особое внимание, мы благородно возвращаемся домой, уверенные, что нас встретят объятиями, а не шлепками.

Так велика была их вера в материнскую любовь, что они решили: ещё немножко можно ни о ком не думать!

Но у одного из них не было этой веры, и, услышав конец сказки, он глухо застонал.

– Что с тобой, Питер? – вскричала Венди, подбегая к нему.

Она решила, что он заболел, и осторожно пощупала ему живот.

– Где у тебя болит?

– Это совсем другая боль, – сказал Питер загадочно.

– Какая же? Говори!

– Венди, ты не знаешь, что такое матери!

Мальчики в ужасе окружили Питера, его волнение их напугало, и он поведал им то, о чём молчал до сих пор.

– Было время, – сказал он, – когда и я, как вы, думал, что моя мама всегда будет держать окно открытым, и я не возвращался много лун подряд, но вот наконец я прилетел домой. И что же? Окно было заперто, потому что мама совсем забыла обо мне, а в моей кровати спал другой мальчик!

Не знаю, так ли всё было на самом деле, но Питер так думал, и это их испугало.

– Ты уверен, что мамы все такие?

– Да!

Так вот, значит, какие они! Изменщицы, жабы!

Значит, лучше не рисковать, подумали они. Уж кто-кто, а дети знают, когда следует уступить.

– Венди, вернёмся домой, – закричали Джон и Майкл разом.

– Хорошо, – согласилась она, крепко обнимая братьев.

– Сегодня? – вскричали, растерявшись, пропавшие мальчишки.

В глубине сердца (или того, что каждый из них называл своим сердцем) они твёрдо верили, что могут прекрасно обойтись и без мам, – это только мамам кажется, будто без них нельзя обойтись.

– Сию же минуту, – ответила Венди решительно, потому что в голову ей пришла ужасная мысль: «А что, если мама уже надела – хотя бы частично – траур?»

В своём волнении она и не подумала о том, каково сейчас Питеру, она только строго сказала ему:

– Питер, ты всё устроишь, что нужно?

– Пожалуйста, – ответил он так спокойно, будто она попросила его передать орехи.

Они и не подумали сказать: «Как жаль, что приходится расставаться!» Если ей это не пришло в голову, то уж Питер сам ни за что этого не скажет! Но конечно, ему было очень горько, и он так рассердился на взрослых, которые вечно всё портят, что, вылезая в своё дерево, он нарочно стал дуть с быстротой пять раз в секунду. Дело в том, что на острове существует поверье, будто стоит тебе дунуть, как тут же кто-то из взрослых умирает, а Питеру хотелось поскорее им отомстить.

Затем, отдав необходимые распоряжения индейцам, он вернулся в подземный дом, где в его отсутствие разыгралась недостойная сцена. Мысль о том, что они могут потерять Венди, привела пропавших мальчишек в ужас. Они окружили её, и в голосах их зазвучала угроза.

– Нам теперь будет хуже, чем до неё, – говорили они.

– Мы её не отпустим!

– Возьмём её в плен!

– Закуём её в цепи!

В этом отчаянном положении инстинкт подсказал Венди, к кому обратиться за помощью.

– Шалун! – крикнула она. – Защити меня!

Не правда ли, странно? Она попросила о помощи Шалуна, самого глупого из всех! Однако на этот раз Шалун показал себя настоящим мужчиной. Куда девалась вся его глупость?

– Конечно, я всего-навсего Шалун, – сказал он с достоинством, – и никто не обращает на меня внимания. Но первого, кто посмеет тронуть Венди, я проткну насквозь!

И он вытащил свой кинжал – в эту минуту солнце его славы поднялось в зенит. Мальчишки в смущении отступили. Тут вернулся Питер, и они сразу поняли, что от него поддержки не жди. Не такой он был человек, чтобы держать на острове девочку против её воли!

– Венди! – сказал Питер, шагая из угла в угол. – Я попросил индейцев провести вас через лес. Ты ведь быстро устаёшь, когда летишь.

– Спасибо, Питер.

– А потом, – продолжал он резко (ведь он привык, чтобы ему повиновались беспрекословно), – Динь покажет вам путь через море. Разбуди-ка её, Задавака!

Задаваке пришлось постучать дважды, прежде чем Динь удостоила его ответом, хоть она давно уже сидела на кровати и прислушивалась к разговору.

– Кто там? Как ты смеешь? Убирайся отсюда! – закричала она.

– Динь, тебе велено встать и проводить Венди! – крикнул Задавака. – Она улетает!

Конечно, Динь страшно обрадовалась, что Венди улетает, но ей совсем не хотелось её провожать, и она выложила всё, что думала, не стесняясь в выражениях. А потом притворилась, что снова заснула.

– Она сказала, что никуда не полетит! – воскликнул Задавака, ужасаясь такому чудовищному неповиновению.

Питер решительно направился к спальне этой молодой особы.

– Динь! – крикнул он. – Если ты сию же минуту не встанешь и не оденешься, я отдёрну занавеску и все увидят тебя в неглиже.

Увидят её неодетой! Этого Динь не могла стерпеть! Она тут же спрыгнула на пол.

– Кто сказал, что я не встаю?

Мальчишки между тем печально смотрели на Венди, готовую к путешествию. Они грустили не только потому, что она их покидала, но и потому, что знали: впереди её ждёт что-то хорошее, чего они никогда не увидят. Новизна, как всегда, манила их.

А Венди решила, что их волнуют более благородные чувства, и растаяла.

– Знаете, – сказала она, – если вы полетите с нами, то я почти уверена, что смогу уговорить папу и маму усыновить вас.

Приглашение предназначалось в первую очередь Питеру, но мальчишки думали только о себе и тут же запрыгали от радости.

– А они не подумают, что нас слишком много? – спросил Задавака, едва подпрыгнув вверх.

– Нет, – ответила Венди, быстро прикинув всё в уме. – Только придётся в гостиной поставить несколько кроватей. А по первым четвергам каждого месяца будем прятать их за ширмы.

– Питер, можно нам полететь? – взмолились мальчишки.

Конечно, они думали, что если они полетят, то и он полетит с ними; впрочем, это их не очень беспокоило. Ради новизны дети готовы покинуть всё самое дорогое.

– Летите, – сказал Питер с горькой улыбкой.

И они бросились собирать свои вещи.

– А теперь, Питер, – сказала Венди, думая, что всё уладилось, – выпей на дорогу лекарство.

Она очень любила поить их лекарством и, несомненно, слишком этим увлекалась. Правда, это была просто вода, но вода из тыквенной бутылки; Венди всегда встряхивала бутыль и считала капли, что, верно, придавало воде какие-то лечебные свойства. На этот раз, однако, ей не пришлось дать Питеру лекарство. Накапав сколько нужно, она повернулась к Питеру, но, увидев его лицо, почувствовала, что сердце у неё сжалось.

– Собирай свои вещи, Питер! – закричала она, задрожав.

– Нет, – ответил он с деланым равнодушием. – Я с вами не лечу, Венди.

– Нет, летишь!

– Нет, не лечу!

И чтобы показать ей, что ему всё равно, он запрыгал по комнате и весело засвистел в свою равнодушную свирель. Ей пришлось бегать за ним, хотя это было очень унизительно.

– Мы найдём твою маму, – уговаривала она.

Сказать по правде, если у Питера и была когда-то мама, то он по ней больше не скучал. Он и без неё прекрасно обходился. Он всё хорошенько обдумал, и если что-то и помнил о матерях, то одни лишь их недостатки.

– Нет, – сказал Питер твёрдо. – А вдруг она скажет, что я уже взрослый, а я хочу навсегда остаться мальчиком и веселиться вовсю.

– Но, Питер…

– Нет.

Пришлось сказать остальным:

– Питер остаётся.

Питер остаётся! Мальчики в недоумении уставились на него; на плечах они держали палки, а с палок свисали узелки. Если Питер остаётся, прежде всего подумали они, он, чего доброго, ещё захочет, чтобы и они остались. Но Питер был слишком горд для этого.

– Если вы найдёте своих мам, – сказал он зловещим голосом, – надеюсь, они вам понравятся.

Мальчикам стало как-то не по себе. Это замечание – такое бессердечное, правда? – заставило их призадуматься. Может, глупо было улетать?

– Ну ладно, – заметил Питер, – хватит хныкать и суетиться! Прощай, Венди!

И он бодро протянул ей руку, словно давая понять, что теперь им действительно пора уходить, так как у него ещё уйма всяких дел.

Пришлось Венди удовольствоваться рукопожатием, ведь о «напёрстке» не было и речи.

– Ты не забудешь менять бельё? – спросила она, медля.

Она всегда следила, чтобы бельё менялось вовремя.

– Не забуду.

– И будешь принимать лекарство?

– Хорошо.

Больше, казалось, говорить было не о чем – последовало неловкое молчание. Питер, однако, был не из тех, кто даёт выход своему горю на людях.

– Динь, ты готова? – крикнул он.

– Да.

– Тогда лети вперёд!

Динь выпорхнула через ближайшее дерево: но никто не последовал за нею, потому что в эту самую минуту пираты предательски напали на индейцев. Наверху, где только что царило полное спокойствие, раздались пронзительные крики и скрежет стали. Внизу наступила мёртвая тишина. Мальчики открыли рты – да так и забыли их закрыть. А Венди упала на колени и протянула руки к Питеру. Все руки были протянуты к Питеру, их будто ветром к нему отнесло, они беззвучно молили Питера не оставлять их в беде. Питер схватил свою шпагу (ту самую, которой, если он не ошибался, он заколол Корабельного Повара), и в глазах у него блеснула жажда битвы.

Пираты застигли индейцев врасплох – верное доказательство того, что коварный Крюк поступил нечестно, потому что застать индейцев врасплох честным путём ещё не удавалось ни одному белолицему.

Неписаный закон гласит, что нападать всегда должны краснокожие, и с коварством, свойственным этому племени, они нападают обычно незадолго до рассвета, когда, как известно, белолицые падают духом. Белолицые меж тем выстроили грубый частокол на вершине вон того пологого холма, у подножия которого бежит ручей, ибо быть далеко от воды – смерти подобно. Там ждут они нападения: новички крепко сжимают в руках пистолеты и хрустят сухими веточками, а старые волки сладко спят почти до самого рассвета. Всю долгую чёрную ночь напролёт краснокожие лазутчики ползут, словно змеи, по земле, да так искусно, что ни одна травинка не шелохнётся. Кусты бесшумно смыкаются за ними, словно песок, в который ныряет крот. Не слышно ни звука, только порой кто-нибудь из краснокожих залает, как койот, а за ним и все остальные; кое-кому лай этот удаётся получше, чем самим койотам, – те, по правде говоря, лаять совсем не умеют. Так проходят долгие ночные часы; белолицым новичкам, впервые проходящим это испытание, такие ночи даются с трудом, но стреляным воробьям, побывавшим во многих передрягах, нипочём и ужасный лай, и ещё более ужасное молчание.

Таков обычай, и Крюку он был так хорошо известен, что, нарушив его, он не может отговориться незнанием – оправдания ему нет и быть не может.

Храброе же племя Пиканини, со своей стороны, полностью положилось на его честь, и всё их поведение в ту ночь разительно отличается от того, как повёл себя Крюк. Пиканини строго придерживались правил, чтобы не уронить чести своего племени. Благодаря той обострённости чувств, которая так восхищает белолицых, погружая их в то же время в отчаяние, они поняли, что пираты высадились на остров, как только услышали, как в лесу хрустнула под ногой веточка, и тут же – нет, это было неправдоподобно! – начался лай койотов. Надев мокасины задом наперёд, доблестные Пиканини тайно изучили каждую пядь земли – от того места, где высадился Крюк со своими силами, и до самого подземного дома. Они нашли там всего один холм с ручьём внизу – у Крюка не было выбора, он должен был стать лагерем здесь и ждать рассвета. Разузнав всё это с хитростью чуть ли не дьявольской, краснокожие завернулись в одеяла и спокойно уселись вокруг подземного дома: с тем хладнокровием, которым по праву гордится их племя, они ждали страшного мгновения, когда они начнут сеять вокруг бледную смерть.

Так, в мечтах о том, каким изощрённым пыткам подвергнут они Крюка на рассвете, и застиг вероломный капитан этих доверчивых дикарей. Судя по рассказам тех немногих, кому удалось уцелеть во время кровавой бойни, он и не подумал остановиться у холма, хотя при ярком свете луны холм был отчётливо виден; мысль о том, что он должен дожидаться нападения, явно не тревожила его, он даже не пожелал дожидаться конца ночи, но шёл всё вперёд и вперёд, в его коварном уме билась одна мысль: «Напасть! И как можно скорее!»

Что было делать удивлённым краснокожим? Искушённые во всех видах военного искусства, кроме того, которое продемонстрировал Крюк, они беспомощно трусили за ним следом, подвергая себя смертельной опасности попасться на глаза врагу и жалобно лая, подобно койотам.

Доблестная Тигровая Лилия сидела, окружённая самыми крепкими своими воинами, как вдруг из кустов на них ринулись вероломные пираты. Завеса упала с глаз краснокожих, они поняли, что победы им не видать. Больше не будет пыток у столба. Их самих ожидают счастливые охотничьи угодья. Они это поняли, но повели себя, как подобает сынам своих отцов. У них ещё было время выстроиться в боевую фалангу, которую трудно было бы разбить, если б только они поторопились и поднялись с земли побыстрее, но древние традиции не одобряли поспешности. В законах сказано, что доблестный краснокожий не должен выражать удивления в присутствии белолицых. Вот почему, как ни ужасно было внезапное появление пиратов, индейцы с минуту сидели неподвижно, с застывшими лицами, словно враг явился сюда по их приглашению. И, лишь отдав должное обычаю (какая выдержка, какая храбрость!), они схватились за оружие, в воздухе зазвучали боевые клики, но было уже поздно.

Перо отказывается описать эту битву: то была не битва, а кровавое побоище. Там погиб весь цвет краснокожего воинства. Правда, смерть некоторых из них была отомщена – за Тощего Волка поплатился головой Альф Мейсон; больше он не будет смущать покой мирных мореплавателей; а вместе с ним сложили свои буйные головы и Джо, и Скаури, и Чэс, и Тёрли, и Пёс Фоггерти. Тёрли настиг томагавк Великого Тигрёнка, которому в конце концов удалось вырваться из кольца врагов вместе с Тигровой Лилией и немногими уцелевшими.

Предоставим историку решать, в какой мере следует винить Крюка в избранной им тактике. Останься он со своими пиратами ждать нападения на холме, всем им, возможно, пришёл бы конец – справедливости ради не следует об этом забывать. Вероятно, ему нужно было бы предупредить противника, что он собирается воевать новым методом. С другой стороны, такое предупреждение лишило бы его нападение внезапности, сведя всю его стратегию на нет. Как видишь, вопрос этот очень сложен.

А что чувствовал капитан в торжественный час победы? Его верные псы, отдуваясь и вытирая ножи, искоса поглядывали на него, держась на всякий случай подальше, но им не дано было заглянуть в его сердце. В сердце капитана Крюка должно бы царить ликование, однако лицо его было по-прежнему мрачно – зловещая и грустная загадка, телом и духом он был не похож на своих подчинённых.

До полного завершения его плана было ещё далеко: индейцы были разгромлены, но ведь не к этому он стремился. Он выкурил их, словно пчёл из улья, чтобы побыстрее добраться до мёда. Ему нужен был Пэн, Пэн и Венди, и вся их компания, но в первую голову – Пэн!

Питер был всего лишь мальчишкой. Казалось бы, почему этот мужчина так ненавидел его? Правда, он бросил капитанскую руку Крокодилице, раззадорил её, что – ввиду её упрямства – очень усложнило жизнь капитана, но даже и это не может оправдать столь злобной и беспощадной мстительности. Сказать по правде, было в Питере что-то, что приводило Крюка в бешенство. Не мужество Питера, и не его приятная внешность, и даже не… Впрочем, что толку играть в прятки! Мы-то хорошо знаем, в чём было дело. Придётся сказать об этом прямо: Питер был слишком уверен в себе!

Этого Крюк вынести не мог, от одной мысли об этом его железная рука начинала дёргаться, что очень досаждало ему по ночам. Несчастный чувствовал себя, как лев в клетке, в которую залетел воробей.

Сейчас нужно было срочно решить, рубить ли деревья или попробовать протолкнуть в них пиратов. Капитан оглядел своих верных псов жадными глазами, выбирая тех, кто был потоньше. Пираты задрожали: они-то знали, что, если понадобится, он протолкнёт их поленом.

А что же мальчишки? Мы оставили их при первых звуках битвы: они окаменели, раскрыв рты, с мольбой протягивая к Питеру руки; мы возвращаемся к ним в тот миг, когда они закрывают рты и опускают руки. Страшный шум битвы затих почти так же внезапно, как и начался, пронёсся мимо, словно яростный порыв ветра, – они знают, что судьба их решилась.

Но кто победил?

Пираты, которые жадно прильнули к деревьям, чтобы узнать, что происходит внизу, услыхали, как мальчишки спрашивают друг друга об этом. Увы, до них долетел и ответ Питера!

– Если индейцы победили, они будут бить в тамтам – они всегда так делают, когда побеждают.

Надо тебе сказать, что боцман Неряха нашёл этот барабан и сейчас как раз сидел на нём.

– Не слыхать вам больше тамтама! – пробормотал он (про себя, конечно, ибо приказано было соблюдать полную тишину).

К его изумлению, однако, Крюк знаком приказал ему бить в барабан. Едва Неряха понял злодейский замысел капитана, он пришёл в восторг. Никогда ещё, верно, простодушный боцман так не восхищался коварным Крюком.

Дважды Неряха ударил в барабан, а затем радостно прислушался.

– Тамтам! – донёсся голос Питера. – Индейцы победили!

Несчастные мальчишки громко закричали «Ура!», чем весьма порадовали притаившихся наверху злодеев, и стали прощаться с Питером. Это удивило пиратов; впрочем, недоумение их заглушала подлая радость при мысли о том, что мальчишки сейчас будут наверху. Они ухмыльнулись, подмигнули друг другу и весело потёрли руки. Крюк молча и быстро распорядился: по пирату на каждое дерево, а остальным выстроиться в шеренгу на расстоянии двух шагов.

Чем скорее мы покончим со всем этим ужасом, тем лучше. Первым из своего дерева вылез Задира. Вылез – и тут же попал в лапы Красавчика Чекко, который швырнул его Неряхе, а Неряха – Старки, а Старки – Биллу Джуксу, а Билл – Лапше, и так они его бросали из рук в руки, пока не кинули к ногам Чёрного пирата. Всех остальных мальчиков ждала та же участь – их безжалостно срывали с деревьев, словно спелые плоды, и швыряли от пирата к пирату, как тюки при разгрузке корабля.

Только с Венди, которая вылезла последней, поступили иначе. Сам Крюк подошёл к ней, предложил, склонясь в насмешливом поклоне, ей руку и препроводил её к тому месту, где пираты затыкали мальчикам рты. Всё это он проделал с такой учтивостью и изяществом, что Венди даже не ужаснулась, – он её просто обворожил. Простим ей это – ведь она всего лишь маленькая девочка.

Может быть, я напрасно сплетничаю и мне следовало бы умолчать о том, что в первую минуту Венди была очарована Крюком, – говорю я об этом только потому, что её ошибка привела к самым неожиданным последствиям. Если бы она гордо отвергла его (с какой радостью рассказал бы я тебе об этом!), её бы швырнули по цепи, как и всех остальных, и тогда Крюк не увидел бы собственными глазами, как связывают мальчиков; а если бы он не увидел собственными глазами, как их связывают, он не разгадал бы секрета Малыша, а без этого он не совершил бы злодейского покушения на Питера.

Связывали мальчиков для того, чтобы они не улетели; для удобства их сгибали пополам, ногами к ушам, – у Чёрного пирата была наготове длинная верёвка, которую он разрезал на девять равных кусков. Всё шло быстро до тех пор, пока не подошла очередь Малыша: он оказался очень похожим на те злосчастные пакеты, которые никак не удаётся завязать, – обвяжешь их шнурком, глядишь, а на узел шнурка не хватает. В ярости пираты стали пинать Малыша, совсем как ты в подобных случаях пинаешь пакет (хотя по справедливости пинать следовало бы шнурок), и, как ни странно, остановил их сам Крюк. Он злобно и торжествующе улыбался. Пока его верные псы тщетно потели, стараясь связать злосчастного Малыша (только затянешь покрепче в одном месте – вылезает в другом!), гениальный ум Крюка углубился в суть дела; его интересовали не следствия, но причины, и, судя по радостному выражению его лица, он их обнаружил. Малыш побелел от ужаса – ему стало ясно, что Крюк проник в его тайну.

А тайна была вот какая: если мальчишка, который так растолстел, пролезает в дерево, то в это дерево пролезет и взрослый (средних размеров, конечно). Бедный Малыш! В этот миг он был несчастнейшим из смертных, он боялся за Питера и горько раскаивался в своём поступке. Когда ему бывало жарко, он совершенно не владел собой и без конца пил воду, в результате чего он страшно растолстел, и вместо того, чтобы похудеть под своё дерево, он взял и расширил дерево по себе.

Разгадав тайну злосчастного Малыша, Крюк возликовал: теперь наконец-то Питер у него в руках, но он ни словом не выдал коварный план, который родился в глубине его чёрного сердца, он только знаком велел переправить пленных на бриг и оставить его одного.

Да, но как же доставить пленных на корабль? Конечно, теперь, когда они так связаны, их можно было бы просто катить под гору, как бочки, но путь лежит через болото. И снова гениальный Крюк нашёл выход из положения. Он указал на домик Венди: его можно использовать вместо носилок. Мальчиков побросали в дом, четверо дюжих пиратов подняли его на плечи и понесли, а остальные шли следом и горланили свою любимую песню. Так эта необычайная процессия прошла через весь лес. Не знаю, плакал ли кто-нибудь из детей, – если и плакал, то пиратская песня заглушала плач; но перед тем, как домик исчез в лесу, из трубы его появилось крошечное облачко дыма, – казалось, оно посылало вызов бесчестному Крюку.

Крюк его увидел, и Питеру это только повредило. Если в груди разъярённого пирата и оставалась капля жалости, при виде храброго облачка дыма она бесследно испарилась.

Один в наступающих сумерках, Крюк первым делом прокрался к дереву Малыша. Убедившись, что пролезть в него нетрудно, он погрузился в глубокое раздумье. Шляпу свою он швырнул на траву, чтобы ветерок освежил ему голову. Как ни черны были его замыслы, глаза его синели нежно, словно барвинки. Он напряжённо вслушивался, стараясь уловить, что происходит внизу, но там было так же тихо, как и наверху, – дом под землёй, казалось, был ещё одним пустым жилищем в безлюдном мире.

Неужели этот мальчишка спал? А может, притаился у входа с кинжалом в руке?

Оставалось одно – спуститься вниз. Крюк сбросил свой плащ на землю и, закусив губу, пока на ней не выступила кровь непристойного цвета, влез на дерево. Он был человек храбрый, и всё же ему пришлось задержаться на миг, чтобы отереть со лба пот, который капал, словно воск с горящей свечи. А потом он нырнул в неизвестность.

Он благополучно спустился вниз и на мгновение застыл на месте, стараясь отдышаться. Когда глаза его привыкли к полумраку, он стал различать отдельные предметы, взор его с жадностью остановился на огромной кровати. Настал долгожданный час! На кровати лежал Питер и крепко спал.

Надо тебе сказать, что Питер и не подозревал, какая трагедия разыгралась наверху. Оставшись в одиночестве, он поиграл немного на свирели, тщетно пытаясь уверить себя, что ему всё равно. Потом решил, что не будет пить лекарство – назло Венди. Потом улёгся на кровати, прямо на покрывало, чтобы ещё больше ей досадить, потому что она всегда следила, чтобы мальчики хорошенько укрывались, – кто знает, а вдруг к утру похолодает? Тут он чуть не расплакался, но, подумав о том, как рассердилась бы Венди, если бы узнала, что он смеётся, нарочно рассмеялся, да так, смеясь, и заснул.

Иногда, правда не часто, Питер видел сны, и сны эти бывали намного грустнее, чем у других мальчиков. Они продолжались часами, он горько плакал во сне, но не просыпался. Должно быть, сны эти были как-то связаны с загадкой его существования. Венди, бывало, заметит, что он плачет во сне, вынет его из кровати, посадит на колени и начнёт нашёптывать ласковые слова, а когда он затихал, она клала его обратно в кровать, осторожно, стараясь не разбудить, чтобы он не узнал об унижении, которому она его подвергла.

Но в этот день Питер заснул сразу, и во сне ему ничего не снилось. Он спал спокойно и безмятежно, одна рука свесилась с кровати, ногу он подогнул под себя, а смеющийся рот его был приоткрыт, так что видны были его молочные зубы. Таким беззащитным и нашёл его Крюк. Он молча стоял у входа, глядя на своего врага. Неужто сердце его не дрогнуло от жалости? Мы знаем, что этот человек был не вовсе лишён добрых чувств: он любил цветы (так мне говорили) и нежную музыку (даже сам неплохо играл на клавесине); признаемся честно, что идиллическая картина, открывшаяся ему внизу, глубоко взволновала его. Возможно, лучшие чувства взяли бы верх и он покинул бы – не без борьбы – подземный дом, если бы не одно обстоятельство.

Видишь ли, даже во сне Питер выглядел страшно самонадеянным. Приоткрытый в улыбке рот, повисшая вниз рука, нога, согнутая в колене, – во всей его позе было такое самодовольство, какого ещё не видывал свет. И надо же, чтобы именно таким увидел его человек, чрезвычайно болезненно воспринимающий это свойство! Сердце у Крюка окаменело. Если бы оно и разорвалось теперь от ярости на тысячу кусочков, каждый из них вырвался бы из его груди и кинулся бы на спящего обидчика.

Хотя тусклый свет от ночника падал на кровать, в которой спал Питер, Крюк стоял в темноте, и, когда он решился шагнуть крадучись вперёд, он неожиданно наткнулся на преграду: это была дверца от дерева Малыша, не доходившая до притолоки. Поначалу Крюк её не заметил, так как смотрел поверх неё. Он попытался её открыть, но, к ярости своей, обнаружил, что она заперта изнутри, а задвижка так далеко внизу, что ему не дотянуться. Его воспалённому воображению представилось, что в лице и во всей фигуре спящего Питера самонадеянности ещё прибавилось, и он затряс дверь, а потом налёг на неё всем телом. Неужто Питеру и на этот раз удастся спастись?

Но что это? Злобному взору Крюка представился стакан, в который Венди налила лекарство для Питера, – стакан стоял на приступочке, совсем близко от Крюка. Он тут же разгадал, что` в стакане, и понял, что теперь Питер в его власти.

Чтобы не попасть живым в руки врагов, Крюк всегда носил с собой смертельный напиток – он изготовил его сам, смешав яд из множества колец с секретом, которыми он в своё время завладел. Он долго кипятил эту смертельную смесь, пока не получил совершенно неизвестную науке жёлтую жидкость, которая, возможно, была самым ужасным ядом из всех существующих на земле.

Он добавил в стакан Питера пять капель этой жидкости. Рука его дрожала – впрочем, скорее от радости, чем от стыда. Он не смотрел на спящего, не потому, что боялся пожалеть его, а просто чтобы не пролить ни капли яда. Затем он кинул на Питера долгий торжествующий взгляд, круто повернулся и с трудом влез в дерево. Когда он выбрался наверх, можно было подумать, будто сам дух зла вырвался из заточения на волю. Надев шляпу набекрень, он завернулся в плащ, словно стремясь укрыться от ночи (только сам он был чернее самой кромешной тьмы), и, бормоча что-то себе под нос, скрылся меж деревьев.

А Питер всё спал. Свеча оплыла и погасла, комната погрузилась во мрак, а он всё спал. Было, должно быть, часов десять по крокодильим часам, когда он внезапно проснулся и сел на кровати. Он не знал, что его разбудило. Но тут он услышал, как кто-то тихонько стучит в дверь.

В ночной тишине этот осторожный стук казался почти зловещим. Питер нащупал в темноте свой кинжал и крепко сжал его в руке. Потом он крикнул:

– Кто там?

Долгое молчание было ему ответом, потом снова раздался стук.

– Кто ты? Отвечай!

Тишина.

Питер пришёл в восторг – пуще всего в жизни он любил этот восторг. В два прыжка он очутился у двери. Его дверь доходила до самого верха, не то что у Малыша, и что за ней – он не знал; не видел его и тот, кто находился за дверью.

– Отвечай, а то не открою! – крикнул Питер.

В ответ послышался нежный звон:

– Впусти меня, Питер.

Динь! Питер распахнул дверь. Динь влетела в комнату, вся растрёпанная и взволнованная, лицо её раскраснелось, а платье было заляпано грязью.

– Что случилось?

– Ни за что не отгадаешь! – вскричала Динь. – Попробуй догадайся с трёх раз!

– А ну выкладывай! – заорал Питер.

И в одной сбивчивой фразе, длинной, как бумажная лента, которую фокусник в цирке вытягивает изо рта, она рассказала ему о том, что пираты схватили Венди и мальчиков.

Сердце бешено запрыгало у Питера в груди. Венди связана, Венди на пиратском корабле! Та самая Венди, которая так любила, чтобы во всём был порядок!

– Я спасу её! – крикнул он и бросился к оружию.

В этот миг ему пришло в голову, что он может ещё и порадовать Венди. Он может принять лекарство.

И Питер взял в руки стакан с роковым напитком.

– Нет! Нет! – взвизгнула Динь.

Она слышала, как, пробираясь по лесу, Крюк бормотал что-то о том, что он сделал.

– Но почему?

– Лекарство отравлено!

– Отравлено? Кто мог его отравить?

– Крюк!

– Ерунда! Как он мог сюда попасть?

Увы, на это Динь не могла ничего ответить, ибо даже она ничего не знала о мрачной тайне Малышового дерева. И всё же она своими ушами слышала, что говорил в лесу Крюк. Сомнений быть не могло. Лекарство было отравлено.

– К тому же, – сказал Питер, – я никогда не смыкаю глаз!

И знаешь, он сам верил своим словам.

Тут он поднёс стакан ко рту. Что толку спорить? Нужно было действовать! С быстротою молнии Динь подлетела к стакану и осушила его до дна.

– Как ты смеешь? Это моё лекарство! – возмутился Питер.

Но Динь не отвечала. Она пошатнулась в воздухе и начала медленно падать.

– Что с тобой? – ахнул Питер.

Ему вдруг стало страшно.

– Да, оно отравлено, – прошептала Динь. – И теперь я умираю.

– Ой, Динь, ты его выпила, чтобы спасти меня?

– Да.

– Но почему, Динь?

Крылья уже не держали её, но последним усилием она вспорхнула ему на плечо и ласково куснула его в подбородок.

– Болван! – шепнула она ему на ухо.

Шатаясь, она долетела до своей комнатки и повалилась на кровать.

В отчаянии Питер упал возле неё на колени – голова его почти закрыла вход в нишу. Свет её с каждой минутой слабел, и Питер знал, что, когда он совсем померкнет, Динь не станет. Ну а ей было очень приятно, что он плачет; она подставила ему под подбородок пальчик и смотрела, как слёзы капают на него, а потом на пол.

Она что-то шептала, но так тихо, что поначалу он не мог разобрать её слов. Наконец он понял. Она говорила, что, верно, поправится, если дети верят в фей.

Питер взмахнул руками. Была уже ночь, и дети были так далеко, но он позвал всех, кому сейчас снился Нигдешний остров и кто поэтому был гораздо ближе к нему, чем ты думаешь: мальчиков и девочек в ночных рубашках и голых негритят, спящих в люльках, подвешенных между пальмами.

– Вы верите в фей? – крикнул он.

Динь даже привстала на кровати, до того ей не терпелось узнать, как решится её судьба.

Вдали зазвучали голоса. Ей показалось, что они кричат: «Да! Да!» Но вдруг она ошиблась?

– Как по-твоему, что они кричат? – спросила она Питера.

И тогда он крикнул во весь голос:

– Если верите, хлопните в ладоши! Не дайте Динь умереть!

В ответ раздались громкие хлопки. Раз, два, три… Сколько их!

А вон там не хлопают…

А там даже свистят…

Внезапно хлопки смолкли: верно, испуганные мамы кинулись к кроваткам своих детей, чтобы узнать, что случилось. Но Динь была спасена. Голос её окреп, потом она спрыгнула с кровати и вот уже носится по комнате, задорная и дерзкая, как прежде. Ей и в голову не пришло поблагодарить тех, кто её спас, зато ей бы очень хотелось надрать свистунам уши!

– А теперь надо спасать Венди!

Из-за облаков показалась луна. Она увидела Питера в тот миг, когда он вылезал из своего дерева; отправляясь в столь опасное путешествие, он разделся почти донага и вооружился до зубов. Конечно, он предпочёл бы, чтобы ночь была не такая лунная. Тогда он мог бы лететь низко над землёй, и ничто не ускользнуло бы от его взора; но сейчас тень его в неверном свете луны разбудила бы птиц, спящих на деревьях, предупредив бдительного неприятеля о его приближении.

Теперь он горько пожалел о том, что населил свой остров птицами с такими замысловатыми именами: они совсем дикие, и с ними очень трудно договориться.

Пришлось ему ползти по земле, как индейцу, – к счастью, он это делал великолепно. Но только куда ползти? Он вовсе не был уверен в том, что пираты переправили детей на корабль. За ночь выпал снежок и занёс все следы. На острове царила мёртвая тишина, будто Природа, ужаснувшись недавнему кровопролитию, безмолвно застыла на месте. В своё время Питер обучил детей некоторым лесным обычаям, которые сам он узнал от Тигровой Лилии и Динь-Динь, он не сомневался, что в час испытаний дети вспомнят о них. Малыш, если только представится случай, выжжет, скажем, пометки на деревьях. Задира будет швырять семена на дорогу, ну а Венди бросит свой носовой платок где-нибудь на самом виду. Но для того, чтобы увидеть эти знаки, нужно было дождаться утра, а Питер не мог ждать.

Мимо проползла Крокодилица, и опять всё затихло – ни звука, ни шороха, но Питер знал, что его подстерегает смерть. Может, она прячется вон за тем деревом? А может, накинется на него сзади?

И он произнёс страшную клятву:

– На этот раз Крюк или я!

Он то полз вперёд, словно уж, а то перебегал освещённые луной полянки; он прижимал к губам палец, а другую руку держал на кинжале. Он был ужасно счастлив.

Над бухтой капитана Кидда, в которую впадает Пиратская река, мигал зелёный огонёк – там стоял на якоре пиратский бриг «Весёлый Роджер», злодейское судно, заросшее грязью до самого трюма, отвратительное, словно усыпанная окровавленными перьями земля. Он давно уже наводил ужас на те широты, и сторожить его было совсем ни к чему – одно его имя было ему достаточной защитой.

Ночная мгла окутывала бриг, ни один звук не доносился сквозь неё до берега. На бриге царила тишина – только стучала швейная машинка, за которой сидел Неряха. Трудолюбивый и услужливый Неряха! Бедный, трогательный Неряха! Не знаю, почему он был таким бесконечно трогательным, возможно, потому, что сам он об этом не догадывался; но даже люди мужественные торопились отвернуться, если он попадался им на глаза, и не раз летним вечером, когда сам Крюк глядел на него, из глаз у него фонтаном брызгали слёзы. Впрочем, об этом, как и о многом другом, бедный Неряха и не подозревал.

Два-три пирата стояли, облокотясь о поручни, наслаждаясь гнилыми испарениями ночи, другие сидели развалясь возле бочек с порохом и играли – кто в кости, кто в карты; а четверо дюжих пиратов, притащивших домик, в изнеможении лежали на палубе и крепко спали, искусно откатываясь то в одну сторону, то в другую, чтобы Крюк, проходя мимо, не хватил их как-нибудь ненароком своей клешнёй.

В глубокой задумчивости шагал Крюк по палубе. Непостижимый человек! Час его торжества настал. С Пэном покончено, мальчишки на бриге ждут казни. Это был самый злодейский поступок с тех пор, как он поверг во прах Корабельного Повара. И, зная, сколь велико человеческое тщеславие, разве мы удивились бы, дружок, если б капитан теперь мерил палубу неверными шагами, вне себя от радости?

Но нет! Поступь его была размеренна и медлительна, она вторила мрачному ходу его мыслей. Крюк был глубоко удручён.

Это нередко случалось с ним в ночной тиши, когда он оставался один на один со своими мыслями на палубе брига. Он был так одинок! Больше всего этот непостижимый человек страдал от одиночества, когда его окружали верные псы. Ведь они были настолько ниже его по своему положению.

Конечно, звали его совсем не Крюк. Если бы я раскрыл тайну его настоящего имени, по всей стране даже сейчас прокатилась бы волна возмущения; но те, кто умеет читать между строк, давно уж, верно, догадались, что он воспитывался в одной из самых прославленных наших закрытых школ. Традиции этой славной школы были для него так же святы, как и умение одеваться со вкусом (собственно говоря, традиции эти во многом и заключаются в том, чтобы одеваться со вкусом). Даже и теперь он никогда не позволил бы себе подняться на корабль в том же платье, в каком брал его на абордаж, а ходил он, конечно, сутулясь, – эта походка выделяла всех, кто когда-либо учился в его славной школе. Но выше всего он ставил хорошие манеры, которые отличают лишь воспитанных людей.

Хорошие манеры! Как ни низко он пал, ему всё ещё было ясно, что это самое главное.

Где-то в глубине – может, в глубине его сердца? – он слышал тихий скрип, будто скрипели ржавые петли огромных ворот, а потом настойчивый стук, как бывает в бессонную ночь.

– Ну, как ты сегодня? – спрашивал неотступный голос. – Надеюсь, хорошо?

– Слава! – восклицал он. – Сегодня мне улыбнулась слава!

– Слава? – повторял далёкий голос его школы. – Разве люди воспитанные могут в чём-то отличаться?

– Меня одного боялся Корабельный Повар! – настаивал Крюк. – А Корабельного Повара боялся даже Флинт.

– Флинт? Корабельный Повар? – звучал убийственный ответ. – Разве они учились в нашей школе?

Больше всего капитана мучила мысль: разве человек воспитанный думает о воспитанности?

Эта мысль терзала его беспрестанно. Она впивалась в него, словно железный коготь, и пот градом катил по его бледному лицу и заливал камзол. Снова и снова он отирал лицо рукавом, но остановить этот поток было невозможно.

О нет, не завидуй Крюку!

Внезапно его коснулось предчувствие ранней кончины. Может быть, это ужасная клятва Питера взошла на его корабль? Его охватило мрачное желание произнести, пока ещё было время, предсмертную речь.

– Было бы лучше для Крюка, – вскричал он, – если бы у него было меньше тщеславия!

Только в самые чёрные для себя часы он говорил о себе как о постороннем:

– Меня не любят дети!

Как странно, что он вдруг подумал о том, что раньше его никогда не волновало, – может, стук швейной машинки навёл его на эти мысли? И долго он бормотал что-то про себя, уставившись на Неряху, который мирно строчил в полной уверенности, что его боятся все дети.

Боятся! Боятся Неряху! Да они уже все успели его полюбить (конечно, я говорю о тех, кто находился в ту ночь на борту пиратского корабля). Он наговорил им ужасных вещей и бил их – бил ладонью, потому что кулаком он бить не мог, но они ещё сильнее привязались к нему за это. Майкл уже примерил его очки.

Сказать бедному Неряхе, что детям он очень нравится! Крюку не терпелось это сделать, но это было бы слишком жестоко. Снова и снова он возвращался мыслями к этой тайне: почему им так нравится Неряха? Так ищейка, напав на след, ни за что не оставляет его. Если Неряха так всем нравится – то почему? Внезапно Крюку показалось, что он нашёл ответ на этот вопрос. Это было ужасно! Как?

Неужели потому, что Неряха воспитанный и сам того не подозревает, что, как известно, и есть настоящая воспитанность.

Крюк вспомнил: чтобы предложили твою кандидатуру в общество «Поп», нужно доказать, что ты и не подозреваешь о том, что ты человек воспитанный.

С криком ярости он занёс свой железный крюк над головой Неряхи, но вдруг остановился. Его удержала внезапная мысль:

– Убить человека только за то, что он хорошо воспитан?

И голос далёкой школы тут же ответил:

– Воспитанные люди так не поступают!

Несчастный Крюк почувствовал, что силы оставили его, и, словно срезанный цветок, он упал на палубу.

Верные его псы решили, что он на время выбыл из игры, мгновение – и дисциплины как не бывало: они пустились в такой буйный пляс, что он тут же вскочил на ноги, словно на него вылили ведро ледяной воды. Во всём его облике не было и следа недавней слабости.

– А ну молчать, подлые псы! – крикнул он. – А не то проколю вас якорем!

Все тут же смолкли.

– Заковали вы детей в цепи, чтобы не улетели?

– Да, капитан.

– Тогда тащите их на палубу!

Несчастных пленников приволокли из трюма, всех, кроме Венди, и выстроили в ряд перед Крюком. Казалось, он их не замечал. Он сидел развалясь с колодой карт в руках, мыча себе под нос обрывки какой-то грубой песни (впрочем, отказать ему в музыкальности было бы несправедливо). Сигара у него во рту время от времени разгоралась, бросая зловещий отблеск на его лицо.

– Слушайте меня, храбрецы! – произнёс он наконец решительно. – Шестерых из вас сегодня ночью я отправлю по доске в море. Двоих оставлю. Мне нужны юнги. Кто будет у меня юнгой?

Когда мальчиков выводили из трюма, Венди сказала им: «Постарайтесь без нужды не раздражать его». И вот Шалун вежливо выступил вперёд. Ему претила мысль о службе под началом Крюка, но он чутьём понимал, что лучше свалить за это вину на кого-нибудь отсутствующего; и хотя он не отличался особым умом, всё же знал, что только матери всегда готовы принять вину на себя. Это знают все дети – и относятся к матери свысока, без конца пользуясь при этом её слабостью.

Шалун решил быть благоразумным и сказал:

– Видите ли, сэр, наверно, моя мама не захочет, чтоб я был пиратом. А твоя, Малыш?

И он подмигнул Малышу, и тот тут же сокрушённо произнёс (можно было подумать, что он глубоко сожалеет об этом):

– Наверно, и моя не захочет, чтобы я был пиратом. А твоя, Близнец?

– Нет, наверно, – ответил, не задумываясь, первый Близнец. – А твоя, Задавака?

– Заткните им глотки! – рявкнул Крюк.

И их оттащили в сторону.

– Ну а ты, парень? – сказал Крюк, обращаясь к Джону. – Похоже, что ты не трус. Разве тебе никогда не хотелось стать пиратом, храбрец?

Нужно тебе сказать, что Джон и вправду нет-нет да и мечтал об этом, особенно на уроках арифметики; его поразило, что Крюк обратился именно к нему.

– Да, я подумывал об этом, – признался он. – Мне хотелось, чтобы меня звали Джек Кровавая Рука.

– Молодец! Хорошее имечко! Так мы и будем тебя звать, если ты пойдёшь ко мне юнгой, храбрец.

– Что ты на это скажешь, Майкл? – спросил Джон.

– А меня как будете звать? – спросил Майкл.

– Джо Чёрная Борода!

Майкл заколебался – и немудрёно!

– Ну как, Джон?

Он хотел, чтобы решение принял Джон, ну а Джон, конечно, хотел, чтобы решение принял Майкл.

– А мы останемся верными подданными Короля? – спросил Джон.

– Ну нет! – прошипел Крюк сквозь зубы. – Вы должны будете принести присягу: «Долой Короля!»

Возможно, Джон вёл себя до того не слишком хорошо, но тут он не сплоховал.

– Тогда я отказываюсь! – крикнул он, стукнув кулаком по пороховой бочке прямо под носом у Крюка.

– И я отказываюсь! – подхватил Майкл.

– Британия – владычица морей! – взвизгнул Задира.

Разъярённые пираты надавали им зуботычин, а Крюк прорычал:

– Вы сами подписали себе приговор! Ведите наверх их мать! Готовьте доску!

Увидав, что Билл Джукс и Чекко тащат роковую доску, мальчишки побледнели. Не забывай, ведь они ещё маленькие. Но когда на палубу вывели Венди, они постарались принять бодрый вид.

Я никогда не смогу тебе описать, до чего Венди презирала пиратов. Мальчишкам хотя бы чудилось в пиратстве какое-то величие, но Венди видела только, что на корабле такая ужасная грязь, будто его испокон века не мыли. Стёкла в иллюминаторах были такие пыльные, что на них так и хотелось написать: «Грязнули», – что Венди и сделала, пока её вели на палубу. Но когда мальчики окружили её, она, конечно, уже не думала об иллюминаторах.

– Ну, красотка, – сказал Крюк голосом сладким, как сироп, – сейчас ты увидишь, как твои детишки пройдутся по доске.

Как ни изыскан был наряд Крюка, брыжи его были грязноваты – вспомни, как пот катил с него градом, когда он предавался своим тайным мыслям, и тут он вдруг заметил, что Венди не отводит от брыжей взгляда. Он попытался поскорее прикрыть их рукой, но было поздно.

– Они должны умереть? – спросила Венди, взглянув на него с таким бесконечным презрением, что Крюк чуть не лишился чувств.

– Да, должны! – отрезал Крюк. – А ну молчать! – И с торжеством в голосе объявил: – Последнее слово матери к сыновьям.

В эту минуту Венди была просто великолепна!

– Вот моё последнее слово, дорогие мальчики, – сказала она твёрдо. – Это говорю вам не я, но ваши настоящие мамы: «Если вы должны умереть, то мы надеемся, что вы умрёте как истинные англичане!»

Даже пираты были потрясены, а Шалун взволнованно крикнул:

– Я оправдаю твою надежду, мама! А ты, Задавака?

– Оправдаю! А ты, Близнец?

– Оправдаю! А ты, Джон?

Но тут Крюк опомнился.

– Привязать её к мачте! – заревел он.

К мачте Венди привязывал Неряха.

– Послушай, милая, – прошептал он, – если ты пообещаешь стать моей мамой, я тебя спасу.

Но она не могла этого обещать даже Неряхе.

– Нет уж, лучше не надо мне никаких детей, – сказала она с презрением.

Мне грустно признаться, что, пока Венди привязывали к мачте, никто из мальчиков даже не взглянул в её сторону. Их взоры были прикованы к доске: они должны были пройти по ней за борт – в воду! Они уже не надеялись, что смогут храбро встретить свой конец, мысли их мешались. Они только смотрели и дрожали.

Взглянув на них, Крюк осклабился и шагнул к Венди. Он хотел повернуть ей голову так, чтобы она видела, как одного за другим мальчишек побросают в воду. Но он так и не дотронулся до неё, так и не услышал её горестного крика. Внезапно он услышал что-то совсем другое.

– Тик-так, тик-так!

Крокодилица!

Её услышали все: и пираты, и мальчики, и Венди; и тут же все взгляды метнулись в одну сторону – не на воду, откуда раздавалось тиканье, а на Крюка. Все знали, что опасность грозит ему одному и что в этой трагедии они будут зрителями, а не действующими лицами.

Ужасно было видеть, как он меняется на глазах. Ноги у Крюка подкосились, и он рухнул на палубу.

А тиканье всё приближалось.

И все с ужасом подумали: «Сейчас Крокодилица залезет на борт».

Даже железный крюк бездействовал, будто знал, что он не нужен. Оказавшись в таком ужасном одиночестве, другой бы человек лежал себе там, где упал, не открывая глаз, но гигантский ум Крюка ни на секунду не переставал работать, и, следуя его указаниям, Крюк потихоньку пополз на коленях по палубе – подальше от страшного тиканья. Пираты с уважением расступились перед ним; оказавшись у фальшборта, Крюк заговорил.

– Спрячьте меня, – прохрипел он.

Пираты столпились вокруг него; они не смотрели за борт. Что толку сопротивляться? Это была Судьба.

Только когда Крюк укрылся за пиратами, мальчики опомнились и кинулись к борту: любопытство гнало их посмотреть, как Крокодилица будет влезать на палубу. Но их ждало самое удивительное открытие этой Ночи из Ночей: на помощь им пришла совсем не Крокодилица. На помощь им пришёл Питер!

Питер подал им знак молчать – он не хотел, чтобы их радостные крики выдали его раньше времени. А потом он снова затикал.

Странные вещи происходят с нами на жизненном пути, но мы не сразу их замечаем. Например, мы вдруг понимаем, что давным-давно оглохли на одно ухо, давным-давно – ну, скажем, с полчаса.

Так было в ту ночь и с Питером. Когда мы его покидали, он пробирался по лесу, прижав палец к губам, а другую руку держа на кинжале. Он видел, как мимо проползла Крокодилица, и ничего особенного не заметил, однако немного спустя он вспомнил, что она почему-то не тикала. Сначала это показалось ему странным, но потом он догадался, что просто, должно быть, завод в будильнике кончился.

Питер и не подумал пожалеть несчастное создание, потерявшее самого близкого спутника своей жизни. Зато он тут же начал размышлять, как бы употребить это несчастье себе на пользу: он решил громко тикать, чтобы дикие звери подумали, что это Крокодилица, и не тронули его. Тикал он прекрасно, и это привело к одному неожиданному последствию. Крокодилица тоже услышала его тиканье, услышала – и поползла за ним. Трудно сказать, почему она это сделала: потому ли, что надеялась отобрать у Питера потерянное, или потому, что подумала, будто это она сама тикает. Как все, кто одержим одной идеей, она была глупа как пробка.

Питер благополучно добрался до берега и пустился вплавь; он даже не заметил, что уже не идёт, а плывёт. Я знаю некоторых животных, которые чувствуют себя одинаково хорошо в воде и на суше. Но людей таких, кроме Питера, я не знаю.

Он плыл, а в голове у него стучала одна мысль: «Крюк или я!» Он так долго тикал, пробираясь по лесу, что и сейчас продолжал тикать, совершенно не отдавая себе в этом отчёта. Если б он это заметил, то, конечно, перестал бы.

Лезть на бриг с громким тиканьем ему в голову не пришло, хотя, согласись, это было бы очень остроумно. Напротив, он был уверен, что влез на борт корабля тихо, словно мышка, вот почему он так удивился, увидев, что пираты шарахаются от него, как от чумы, а у Крюка вид такой жалкий, точно он услышал Крокодилицу!

Крокодилица! Стоило Питеру вспомнить про неё, как он тут же услышал тиканье. Сначала он подумал, что это Крокодилица, и быстро оглянулся. Но тут он вспомнил, что тикает сам, – и тотчас всё понял. «Какой я умный!» – мгновенно решил он и знаком приказал мальчишкам не аплодировать.

В эту минуту на баке показался рулевой Эд Тейнт, он медленно шёл по палубе. А теперь, читатель, засекай время по своим часам! Питер вонзил в него свой кинжал. Джон прикрыл злосчастному пирату рот рукой, чтобы заглушить его предсмертный стон. Эд Тейнт упал навзничь. Четверо мальчиков подхватили его, чтобы не слышно было, как тело стукнется о палубу. Питер махнул рукой – и Эд Тейнт полетел за борт. Послышался лёгкий всплеск, а потом всё смолкло. Сколько секунд по твоим часам?

– Один! – сказал кто-то.

Это Малыш открыл счёт.

А Питер уже исчез в капитанской каюте – и хорошо сделал, потому что пираты начали собираться с духом и вот-вот могли оглянуться. Было слышно, что они тяжело дышат, значит другой, самый страшный, звук смолк.

– Она уползла, капитан, – сказал Неряха и протёр очки. – Всё в порядке!

Крюк медленно поднял голову и прислушался, так напряжённо, что уловил бы самый далёкий отзвук тиканья. Вокруг царила мёртвая тишина, и Крюк выпрямился во весь свой огромный рост.

– Тогда за дело! – вскрикнул он, осклабившись. – Где наша дощечка?

Сейчас он ненавидел мальчишек ещё сильнее, чем раньше, – ведь они были свидетелями его позора. И он запел свою страшную песню:

Чтобы ещё больше напугать мальчишек, он начал приплясывать, делая вид, что идёт по доске, и корчить страшные рожи. Какое недостойное поведение! Наплясавшись вволю, он сказал:

– Что ж, погладить вас на прощание плеткой-девятихвосткой?

Мальчики упали на колени.

– Нет, нет! – закричали они так жалобно, что все пираты заулыбались.

– Неси-ка сюда плётку, Джукс, – приказал Крюк, – она в моей каюте.

В каюте! Но в каюте прятался Питер! Мальчики переглянулись.

– Есть, капитан! – радостно отвечал Джукс и, широко шагая, направился в каюту.

Мальчики провожали его глазами. Они и не заметили, что Крюк снова затянул свою песню, а пираты принялись ему подпевать:

Мы никогда не узнаем конца этой песни – её прервал ужасный вопль, долетевший из капитанской каюты. Он прокатился по всему кораблю и замер. А потом раздался петушиный крик, который был хорошо знаком мальчикам, но пиратам показался ещё страшнее, чем тот отчаянный вопль.

– Что это? – спросил Крюк.

– Два, – сказал Малыш спокойно.

Итальянец Чекко минуту колебался, а потом бросился в каюту. Он выскочил оттуда, шатаясь, с изменившимся лицом.

– Что с Биллом Джуксом? – прошипел Крюк, подбегая к нему. – Отвечай, пёс!

– А то с ним, что он помер, – отвечал глухо Чекко. – Заколот насмерть.

– Билл Джукс мёртв?! – вскричали изумлённые пираты.

– В каюте темно, хоть глаз выколи, – бормотал Чекко. – А в углу стоит что-то страшное и кричит петухом… Вы слышали этот крик…

Пираты пали духом, а мальчики пришли в восторг. Крюк всё заметил.

– Чекко, – приказал он своим самым железным голосом. – Иди в каюту и притащи сюда этого петушка.

Чекко, храбрейший из храбрых, затрепетал.

– Нет! – завопил он. – Нет!

Крюк поднёс свою железную руку к глазам – казалось, он что-то тихо шептал ей.

– Так ты идёшь, Чекко? – спросил он задумчиво. – Да?

Чекко всплеснул в отчаянии руками, но пошёл. Тут уж пиратам было не до песен! Все прислушались, и снова раздался вопль, а за ним – кукареканье.

Все молчали – все, кроме Малыша.

– Три, – сказал он.

Крюк жестом подозвал к себе своих псов.

– А ну, бочки-ящики, кто притащит этого петуха? – загремел он.

– Подождите, пусть выйдет Чекко, – проворчал Старки.

Пираты поддержали его.

– Ты, кажется, вызвался пойти, Старки? – спросил капитан вкрадчиво, пошептавшись с железным крюком.

– Разрази меня гром, и не думал!

– А мой крюк говорит мне, что вызвался, – отвечал капитан, подходя к Старки поближе. – Может, лучше не сердить его, а? Что ты на это скажешь, Старки?

– Пусть меня лучше вздёрнут на рею! – заявил упрямый Старки.

И опять все его поддержали.

– Это что? Мятеж? – спросил Крюк ещё вкрадчивее, чем прежде. – А Старки – ваш вожак?

– Пощади, капитан! – захныкал Старки, дрожа всем телом.

– То-то, – сказал Крюк и протянул ему свою железную руку. – Пожмём друг другу руки, Старки.

Старки оглянулся, взглядом умоляя о помощи, но все от него отвернулись. Он сделал шаг назад, но Крюк двинулся на него – в глазах его мелькнула красная искра. С отчаянным криком Старки вскочил на Длинного Тома и бросился с него прямо в море.

– Четыре, – сказал Малыш.

– Ну, джентльмены, – любезно обратился к пиратам Крюк, – кто-нибудь ещё мечтает о мятеже?

Он схватил фонарь, поднял свою железную руку и с угрозой произнёс:

– Я сам притащу сюда этого крикуна!

И быстрыми шагами направился в каюту.

Как Малышу не терпелось сказать: «Пять!» Он облизал губы и открыл рот, но тут из каюты вышел, пошатываясь, Крюк. Фонаря в руке у него не было.

– Что-то задуло мне фонарь, – произнёс он неуверенно.

– Что-то! – повторил Маллинз.

– А где Чекко? – спросил Лапша.

– Там же, где и Билл Джукс, – отвечал капитан. – Он мёртв.

Крюк не торопился вернуться в каюту, и это произвело на пиратов самое неблагоприятное впечатление – они снова зароптали. Пираты все как один суеверны, вот почему Куксон сказал:

– Говорят, когда корабль проклят, на нём всегда появляется кто-то лишний.

– Я слышал, что он всегда появляется на пиратском корабле, – прошептал Маллинз. – А видели вы у него хвост, капитан?

– А я слышал, – сказал ещё кто-то, бросив на Крюка злобный взгляд, – что самый отвратительный человек на борту и есть этот лишний!

– А крюк у него есть, капитан? – нагло поинтересовался Куксон.

И все заорали вразнобой:

– Корабль проклят! Проклят!

Тут мальчики не выдержали и разразились радостными криками. Крюк совсем забыл о своих пленниках, но, услышав их крики, он круто повернулся. Лицо его осветилось.

– А ну-ка, ребята, – крикнул он пиратам, – слушайте меня! Откройте дверь каюты и загоните их туда. Посмотрим, кто кого! Если они убьют его, нам же лучше, а если он их, мы тоже плакать не будем.

Пираты посмотрели на Крюка с восхищением (это в последний раз они на него так смотрят!) и быстро исполнили приказ. Мальчиков затолкали в каюту (они при этом делали вид, что отчаянно сопротивляются) и заперли за ними дверь.

– А теперь послушаем, – сказал Крюк.

И все прислушались. Пираты не решались взглянуть на дверь, но Венди, которая всё это время стояла привязанная к мачте, не отрывала от двери глаз. Она ждала не воплей и не петушиного крика: она ждала появления Питера.

Ждать ей пришлось недолго. Питер нашёл в каюте то, что искал, – ключ, чтобы разомкнуть мальчикам цепи. И вот они потихоньку прокрались наверх, забрав с собой всё оружие, какое нашлось у капитана в каюте. Питер знаком велел им попрятаться и перерезал верёвки, связывавшие Венди. Теперь все они могли бы бежать с корабля, чего же проще?

Но нет! Помнишь клятву: «Крюк или я!»? Вот почему, освободив Венди, Питер шепнул ей, чтобы она тоже спряталась, а сам встал на её место у мачты, завернувшись в плащ. Потом он набрал в лёгкие воздуха и закричал по-петушиному.

Пираты решили, что этот крик извещает их о том, что мальчики, все как один, лежат мёртвые в каюте, и их охватила паника. Крюк пытался их ободрить, но они и слушать его не желали; они оскалились, как настоящие псы (это он сделал их псами), и он понял, что стоит ему отвести от них взгляд, как они разом бросятся на него.

Но Крюк не сдавался. Он решил взять их лаской, а не удастся – так пустить в ход железную руку.

– Ребята, – сказал он, – я всё обдумал. На корабле есть кое-кто лишний. От него нужно избавиться.

– Что верно, то верно, – отозвались пираты. – Есть тут один с крючком!

– Нет, ребята, нет! Это девчонка! Женщина на пиратском корабле приносит несчастье. Надо от неё избавиться – и всё будет хорошо!

Кое-кто из пиратов вспомнил, что то же самое говаривал Флинт.

– Что ж, попробуем, – протянули они с сомнением.

– Швыряйте девчонку за борт! – закричал Крюк.

И они бросились к мачте.

– Теперь уж тебе никто не поможет, милая, – злорадно прошипел Маллинз.

– Нет, поможет, – услышал он в ответ.

– Кто же?

– Мститель Пэн!

И с этими словами Питер сбросил плащ.

Тут всем стало ясно, кто прятался в каюте, убивая одного пирата за другим. Дважды Крюк открывал рот, пытаясь что-то сказать, и дважды ему изменял голос. По-моему, в этот страшный миг его злодейское сердце разрывалось на куски.

Наконец голос вернулся к нему, и он крикнул:

– Рубите его!

Но в крике его не было прежней уверенности.

– Вперёд, мальчишки! Вперёд! – зазвенел голос Питера.

И палубу огласил звон оружия.

Держись пираты вместе, победа, несомненно, была бы за ними, но они растерялись и забегали по палубе, нанося удары вслепую, – каждому из них казалось, что он последний из оставшихся в живых. В одиночном бою пираты, конечно, были сильнее мальчиков, однако они не нападали, а только защищались, и мальчики спокойно выбирали себе жертву и набрасывались на неё вдвоём. Кое-кто из злодеев прыгнул в море, другие попрятались по тёмным углам, но тут их разыскивал Малыш – он не принимал участия в битве, он бегал по кораблю с фонарём в руках, а найдя пирата, светил ему прямо в лицо, так что тот, ослеплённый, ничего не видел, тут-то его и приканчивал один из мальчиков. Все молчали, слышался только скрежет оружия да порой вопль и всплеск – и мерный голос Малыша:

– Пять… Шесть… Семь… Восемь… Девять… Десять… Одиннадцать…

Если я не ошибаюсь, больше пиратов на корабле не осталось, кроме капитана, конечно, который сражался как одержимый; казалось, он был неуязвим. Мальчики окружили его плотным кольцом, но он отбивал их атаки одну за другой. С пиратами они покончили без особых трудов, но этот человек в одиночку был не слабее их всех, вместе взятых. Снова и снова бросались мальчики на капитана, и снова и снова он отбрасывал их назад. Он поднял одного из мальчиков на крюк и прикрывался им, как щитом.

Внезапно в круг прыгнул ещё один мальчик, он только что пронзил своей шпагой Маллинза.

– Шпаги в ножны, ребята! – закричал он. – Этот человек мой!

И Крюк оказался лицом к лицу с Питером. Мальчики отступили и окружили их кольцом.

Долго смотрели друг на друга два врага: капитана пробирала лёгкая дрожь, а Питер загадочно улыбался.

– Так, Пэн, – произнёс наконец Крюк. – Значит, всё это твоих рук дело.

– Да, Джеймс Крюк, – ответил Питер сурово. – Это всё моих рук дело!

– Дерзкий и гордый мальчишка, – сказал Крюк, – готовься к смерти!

– Злобный и мрачный человек, – отвечал Питер, – я нападаю!

Не тратя больше слов впустую, они скрестили шпаги. Поначалу трудно было сказать, на чьей стороне перевес. Питер дрался великолепно, с необычайным проворством парировал он удары. Порой ему удавалось обмануть бдительность противника, и, обойдя его искусную защиту, он делал выпад, но рука его была недостаточно длинной, и он не мог вонзить шпагу в грудь капитана. Крюк, ничуть не уступавший Питеру в искусстве фехтования, хоть и не был столь проворен, своей тяжеловесной атакой принудил его к отступлению. Он уже готовился торжествовать, собираясь прикончить Питера ударом, которому когда-то обучил его в Рио сам Корабельный Повар (это был его излюбленный приём). Он сделал выпад, но шпага его пронзила воздух. Другой, третий – всё напрасно! Тогда он решил перейти врукопашную и прикончить Питера ударом своего крюка, который всё это время рвал воздух в клочья, но Питер увернулся и, собрав все свои силы, вонзил ему шпагу под рёбра. При виде собственной крови, цвета которой, как ты, наверное, помнишь, Крюк не выносил, капитан выронил шпагу. Казалось, всё было кончено.

– Ну! – закричали мальчики.

Но Питер поклонился, великолепным жестом предлагая противнику поднять шпагу. Крюк не заставил себя просить, хоть в голову ему и пришла горькая мысль, что Питер ведёт себя как человек воспитанный.

До этого момента он думал, что дерётся с каким-то дьяволом, но тут его одолели мрачные предчувствия.

– Кто ты такой, Пэн? Кто ты такой? – проговорил он хрипло.

– Я юность! Я радость! – отвечал беспечно Питер. – Я птенец, разбивший свою скорлупу!

Конечно, он просто болтал вздор; однако несчастный Крюк решил, что Питер сам не знает, кто он такой и что собой представляет, а это, как известно, отличает только самых воспитанных людей.

– Ну что ж, продолжим! – воскликнул капитан в отчаянии.

Теперь он молотил шпагой, словно цепом на току; каждый её удар рассёк бы надвое любого, будь то взрослый мужчина или мальчик, но Питер порхал вокруг, будто его ветром относило от удара. Снова и снова делал он молниеносные выпады и колол врага.

Капитан совсем пал духом. Это страстное сердце не желало больше жить, оно желало только одного: увидеть, что Питер плохо воспитан, и охладеть навеки.

Внезапно Крюк швырнул шпагу, кинулся к пороховому складу и поджёг его.

– Ещё две минуты, – закричал он, – и корабль разнесёт в куски!

«Сейчас, – думал он, – сейчас мы узнаем, каков он на самом деле».

В тот же миг Питер кинулся в склад, выскочил оттуда с горящим запалом в руках и не моргнув глазом швырнул его в море.

Ну а как себя показал сам Крюк? Что ж, мы можем с радостью отметить, что, хоть он и пошёл по ложному пути, в чём мы ему ничуть не сочувствуем, в конце концов он всё же не изменил традициям своего народа. Мальчики летали вокруг, глумясь и издеваясь над ним, а он медленно отступал, отбиваясь вслепую своей железной рукой, но мыслями он был далеко. Он шёл сутулясь по спортивному полю своей далёкой юности, его вызывали к директору, он болел за футбольную команду своей славной школы. И ботинки у него были как надо, и жилет как надо, и галстук как надо, и носки как надо!

Джеймс Крюк, ты не вовсе лишён героизма. Простимся же, Джеймс Крюк! Пробил твой последний час!

Увидев, что Питер медленно подлетает к нему с обнажённым кинжалом в руке, он вскочил на фальшборт, чтобы броситься в море. Он не знал, что там его поджидает Крокодилица. Мы ведь нарочно остановили часы, пусть он лучше не знает о том, что его ждёт. Прими на прощание этот скромный знак уважения, капитан!

Не откажем ему и ещё в одной, последней, радости. Стоя на фальшборте, он оглянулся на Питера, легко скользящего по воздуху, и знаком предложил ему бить не кинжалом, а ногой. Питер так и поступил – он пнул Крюка ногой.

Сбылась страстная мечта капитана!

– Воспитанные люди так не поступают! – закричал он с насмешкой и, довольный, упал в море.

Так погиб Джеймс Крюк.

– Семнадцать! – пропел Малыш.

Но он немного ошибся в счёте. В ту ночь только пятнадцать пиратов поплатились жизнью за свои преступления, двоим удалось спастись. Первым был Белоручка; правда, он попал в плен к индейцам, которые заставили его нянчить краснокожих детишек. Печальный конец для пирата! Вторым был боцман Неряха; он и поныне бродит в своих очках по свету и собирает скудное подаяние, рассказывая, будто был единственным человеком, которого боялся Джеймс Крюк.

Венди, конечно, в битве не участвовала и только смотрела на Питера блестящими глазами; когда же всё было кончено, она вспомнила о своих обязанностях. Она похвалила всех без исключения и, как полагается, содрогнулась, когда Майкл показал ей то место, где он убил пирата, а потом повела всех в капитанскую каюту и указала на часы, висевшие на гвоздике. И знаешь, который был час? Половина второго ночи!

Вот это да! Такого они и представить себе не могли! Можешь не сомневаться, Венди тут же уложила их спать в пиратском кубрике, всех, кроме Питера. Он вышел на палубу и долго шагал там при свете звёзд, а потом заснул возле Длинного Тома. В ту ночь ему снова снились страшные сны, он плакал во сне, и Венди крепко обнимала его и старалась утешить.

Когда на корабле пробило две склянки, все уже были на ногах. На море вздымались волны. Боцман Малыш стоял на палубе с концом в руках и жевал табак. Мальчики вырядились в пиратскую одежду, укоротив её, где нужно, чисто побрились и высыпали на палубу. Ходили они теперь по-морскому, враскачку, то и дело подтягивая брюки.

Нужно ли говорить, кто был капитаном? Задавака стал первым помощником капитана, а Джон – вторым. На борту была одна женщина. Остальные мальчики плыли простыми матросами и спать должны были в кубрике. Питер уже привязал себя к рулю, но прежде он велел свистать всех наверх и обратился к матросам с короткой речью: он выразил надежду, что они с честью, как и подобает доблестным морякам, выполнят свой долг, правда, ему известно, что на корабле собрался весь сброд, какой только был в Рио и на Золотом Берегу, а потому, если кто-нибудь вздумает ему перечить, он разорвёт его в клочки. Его суровая прямота понравилась матросам, и они ответили ему громкими криками одобрения. Последовали быстрые слова команды, бриг развернулся и взял курс на материк.

Изучив корабельные карты, капитан Пэн рассчитал, что при попутном ветре они прибудут к Азорским островам двадцать первого июня, а оттуда, чтобы сэкономить время, он решил лететь.

Кое-кому из мальчиков хотелось, чтобы «Весёлый Роджер» стал честным кораблём, но другие считали, что лучше оставить его пиратским; впрочем, капитан Пэн обращался с ними, как с псами, и они не решались даже подать ему круговое прошение. Приходилось подчиняться беспрекословно – так оно было вернее. Малышу досталась дюжина плетей за то, что он растерялся, когда получил приказ спустить лот. А пока все сошлись на том, что Питер ещё не стал окончательно пиратом только потому, что хотел усыпить бдительность Венди и что всё, возможно, изменится, как только будет готов новый костюм, который Венди против своей воли перешивала ему из самых ужасных одеяний Крюка. Позже мальчики передавали друг другу шёпотом, что в первый же вечер, когда Питер надел этот костюм, он долго сидел в капитанской каюте с Крюковым мундштуком во рту, правую руку он сжал в кулак – и только согнутый указательный палец угрожающе торчал вверх, точно крюк.

А теперь, вместо того чтобы следовать за кораблём, вернёмся к опустевшему дому, который трое наших беглецов бессердечно покинули столько дней назад. Нам стыдно, что мы так давно не заглядывали в дом номер четырнадцать; впрочем, миссис Дарлинг на нас, конечно, не сердится. Если бы мы вернулись раньше и вошли к ней с выражением сочувствия на лице, она бы наверняка нам сказала: «Зачем вы здесь? Не думайте обо мне. Возвращайтесь поскорее назад и присматривайте там за детьми». Пока матери таковы, дети всегда будут этим пользоваться, а те будут ещё пуще стараться!

Даже сейчас мы решаемся войти в знакомую детскую только потому, что законные её обитатели уже подлетают к дому; мы просто торопимся вперёд, чтобы проверить, хорошо ли просушены простыни и не ушли ли куда-нибудь в гости мистер и миссис Дарлинг. Мы просто гонцы – и не более того. Хотя подожди-ка… Почему это простыни должны быть хорошо просушены? Ведь дети улетели, даже не оглянувшись на прощание! Пусть бы они вернулись домой и узнали, что родители их уехали на субботу и воскресенье за город. Вот это было бы им поделом! Мне давно уже хочется их проучить.

Но – увы! Если бы мы так всё устроили, миссис Дарлинг ни за что бы нас не простила.

Одного мне ужасно хотелось бы: предупредить её, как это делают авторы, что дети возвращаются, что они будут дома в следующий четверг. Это сильно испортило бы тот сюрприз, который они готовят родителям. Ещё на корабле они представляли себе, как всё будет: мамину радость, папины возгласы, Нэнин прыжок через всю комнату, чтобы обнять их первой; им и в голову не приходило, что следовало бы подготовиться к хорошей порке. Как приятно было бы предупредить мистера и миссис Дарлинг об их возвращении и всё испортить беглецам! Представляешь, они врываются в дом, а миссис Дарлинг даже Венди не хочет поцеловать, а мистер Дарлинг с досадой говорит: «Чёрт побери, опять здесь эти мальчишки!»

Впрочем, за такое нас в этом доме тоже не поблагодарят. Мы уже немножко знаем миссис Дарлинг: можно не сомневаться, что нам же ещё и достанется за то, что мы захотели лишить детей невинного развлечения.

«– Но, дорогая миссис Дарлинг, до следующего четверга ещё десять дней! Если мы предупредим вас заранее, вы не будете так горевать эти десять дней.

– Да, но какою ценой вы хотите этого добиться! Лишить детей десяти радостных минут!

– Ах вот как вы на это смотрите!

– Ну конечно! А как ещё можно на это смотреть?»

Ты видишь, у этой женщины нет гордости. Я собирался сказать о ней много хорошего, но теперь я её презираю и ничего о ней не скажу. К тому же её вовсе не нужно предупреждать, чтобы всё было готово, – у неё и так всё давно готово. Простыни просушены, и она никогда не уходит из дому, и – взгляни-ка! – окно в детскую открыто. Мы ей совсем не нужны – прямо хоть возвращайся на корабль! Впрочем, раз уж мы здесь, можно здесь и остаться. Посмотрим, что будет дальше. Да, мы всего лишь сторонние наблюдатели, и только. Никому мы на деле не нужны. Что ж, будем смотреть и говорить всякие гадости, авось досадим кому-нибудь.

В детской спальне только одно изменение: с девяти утра до шести вечера конуры в ней нет. Когда дети улетели, мистер Дарлинг понял, что во всём виноват он: ведь это он велел привязать Нэну во дворе, да и вообще с первой минуты до последней Нэна вела себя гораздо умнее его. Конечно, как мы с тобой видели, он был человек простодушный – он бы вполне сошёл за мальчишку, если бы только не лысина, к тому же он любил справедливость и не боялся поступать так, как считал правильным. Хорошенько поразмыслив обо всём после исчезновения детей, мистер Дарлинг опустился на четвереньки и полез в конуру. Как ни молила его миссис Дарлинг вернуться, он отвечал ей грустно, но твёрдо:

– Нет, дорогая, тут мне и место!

Горько каясь в своей ошибке, он дал клятву, что не покинет конуру до того дня, пока не вернутся дети. Конечно, жаль его было, но, что бы ни делал мистер Дарлинг, он всегда хватал через край, хотя быстро остывал. И вот теперь не было человека смиреннее, чем когда-то гордый Джордж Дарлинг: по вечерам он сидел в конуре и беседовал с женой о детях и об их милых шалостях.

К Нэне он теперь относился очень уважительно. Правда, в конуру он её не пускал, но в остальном всячески старался угодить ей.

Каждое утро конуру с мистером Дарлингом ставили в кеб и отвозили на службу, а в шесть часов привозили домой. Нельзя не восхититься выдержкой этого человека! Вспомни, как беспокоился он раньше о том, что скажут люди, а ведь теперь каждое его движение привлекало к себе внимание. Конечно, он страшно мучился в душе, но сохранял спокойный вид, даже когда ребятишки отпускали о его домике нелестные замечания, и всегда учтиво снимал шляпу, если в конуру заглядывала женщина.

Возможно, он вёл себя не очень разумно. Но зато так благородно! Вскоре все узнали, почему он обрёк себя на жизнь в конуре, и он стал любимцем публики. Толпы народа бежали с громкими криками за кебом, когда мистер Дарлинг проезжал по улицам; прелестные девушки осаждали его просьбами дать им автограф; о нём писали в газетах лучшего разбора, а самые блестящие дамы приглашали его к обеду, добавляя в постскриптуме: «Пожалуйста, приезжайте в своей конуре!»

В тот замечательный четверг миссис Дарлинг сидела одна в детской, поджидая Джорджа; глаза у неё были грустные-прегрустные. Стоит мне вглядеться в её лицо и вспомнить, какой весёлой она была раньше, как я понимаю, что всё же не смогу сказать о ней ничего плохого. Правда, она слишком уж любит своих гадких детей, но ведь она в этом не виновата. Взгляни-ка, она заснула в кресле! А уголок её рта – на него всегда смотришь раньше всего! – почти совсем увял. Рукой она держится за сердце – видно, оно у неё болит? Одним больше всех нравится Питер, другим – Венди, ну а мне больше всех нравится миссис Дарлинг. Давай развеселим её! Шепнём ей тихонько, что эти негодники возвращаются.

Им всего-то осталось две мили, а летят они быстро, но ей мы просто скажем, что они в пути.

Давай?

Ах, зря мы это сделали! Она вздрогнула, позвала их и проснулась, а в комнате никого нет, кроме Нэны.

– Знаешь, Нэна, мне снилось, что мои дорогие вернулись!

У Нэны глаза застлали слёзы, но она только мягко коснулась лапой колен своей хозяйки. Так они и сидели вместе, пока в детскую не внесли конуру. Мистер Дарлинг высунул голову, чтобы поцеловать жену. И знаешь, хоть на лице у него и прибавилось морщин, оно теперь было как-то мягче.

Шляпу он отдал Лизе, и та приняла её с презрительной миной. Лиза никогда не отличалась воображением – куда ей понять такого человека, как мистер Дарлинг! Под окнами раздавались крики толпы, которая бежала за ним до самого дома. Конечно, мистер Дарлинг не мог оставаться к ним равнодушным.

– Нет, вы только послушайте, – сказал он. – Как всё-таки это приятно!

– Подумаешь, толпа мальчишек, – фыркнула Лиза.

– Сегодня были и взрослые, – возразил мистер Дарлинг и покраснел; она вздёрнула подбородок, а он, как ни странно, не сделал ей за это замечания.

Всеобщее поклонение совсем не вскружило голову мистеру Дарлингу – напротив, он стал ещё милее. Высунувшись по пояс из конуры, он поговорил с миссис Дарлинг о своём успехе у публики и успокаивающе похлопал её по руке, когда она выразила опасение, что он может загордиться.

– Это могло бы случиться, если б я был слабым человеком, – сказал он. – Ах, лучше бы я был слабым человеком!

– Но, Джордж, – спросила миссис Дарлинг робко, – ты ведь не перестал раскаиваться, правда?

– Нет, конечно, милая! Взгляни, как я казню себя: живу в конуре!

– Тебе ведь это не по душе? Правда, Джордж? Ты уверен, что это не доставляет тебе удовольствия?

– Дорогая моя, что ты говоришь?!

Можешь не сомневаться, она тут же попросила у него прощения; потом его стало клонить ко сну, и он свернулся в конуре калачиком.

– Дорогая, поиграй мне на рояле в детской, – сказал он. – Так я скорее засну.

Она пошла в соседнюю комнату, а он, забывшись, крикнул ей вслед:

– И закрой здесь окно! Мне дует!

– Ах, Джордж, никогда не проси меня об этом. Окно должно быть всегда открыто. Всегда! Всегда!

Тут уж ему пришлось попросить у неё прощения. Она заиграла, и вскоре он уснул, а пока он спал, в детскую влетели Венди, Джон и Майкл.

Ах нет! Я написал это, потому что таков был их план. Мы слышали о нём перед тем, как покинуть корабль, но с тех пор, видно, что-то случилось, потому что в комнату влетели совсем не они, а Питер и фея Динь.

Стоило только Питеру заговорить, как всё разъяснилось.

– Скорее, Динь, – прошептал Питер. – Закрой окно, запри его на задвижку! Так! Теперь нам с тобой придётся выбираться через дверь. Ничего! Зато, когда сюда прилетит Венди, окно будет закрыто. Она решит, что мама забыла о ней, и вернётся со мной на остров!

Теперь всё ясно! А я-то не понимал, почему, перебив всех пиратов, Питер не возвратился на остров. Динь спокойно могла бы проводить детей. А он, оказывается, вон что задумал! По-твоему, Питер понимает, что делает? Нет! Посмотри, он пляшет от радости!

Потом он заглянул в детскую, чтобы узнать, кто это там играет.

– Это мама Венди! – шепнул он Динь. – Она очень красивая, но моя мама ещё красивее! А на губах у неё множество напёрстков. Но у моей мамы их ещё больше!

Он, конечно, ничего не знал о своей маме, просто он любил иногда прихвастнуть.

Песенка, которую играла миссис Дарлинг (она называется «Дом, милый дом»), была ему незнакома, но он понимал, что она зовёт: «Вернись, Венди! Венди, вернись!»

– Не видать вам Венди! – воскликнул он радостно. – Окно-то закрыто!

Музыка смолкла, и Питер снова заглянул в дверь, чтобы узнать почему. Он увидел, что миссис Дарлинг уронила голову на большой чёрный ящик, а в глазах у неё слёзы.

«Она хочет, чтобы я отпер окно, – подумал Питер. – Но я не открою! Не открою, и всё!»

И он снова заглянул в дверь: из глаз миссис Дарлинг текли слёзы.

«Она ужасно любит Венди», – подумал Питер. Он был очень сердит на миссис Дарлинг: как она не понимает, почему Венди нельзя вернуться. Это было так просто: «Я тоже люблю её. Нельзя же её разорвать пополам!»

Но она не желала его слушать, и ему стало грустно.

Питер отвернулся, но миссис Дарлинг всё стояла у него перед глазами. Он запрыгал по комнате, корча гримасы, но, когда он остановился, она уже снова была тут как тут: стоит и стучит ему прямо в сердце.

– Ну ладно, – сказал он и судорожно глотнул. А потом отодвинул щеколду на окне. – Пошли, Динь! – крикнул он и горестно усмехнулся. – Не нужны нам эти дурацкие мамы…

И они улетели.

Вот почему, когда Венди, Джон и Майкл вернулись, окно всё же было открыто, хотя, конечно, они того не заслуживали. Они влетели в детскую и опустились на пол, не чувствуя за собой никакой вины; младший совсем не помнил родного дома.

– Джон, – спросил он, с сомнением оглядываясь вокруг, – я, кажется, здесь был когда-то?

– Конечно, глупыш! Вон твоя кроватка!

– И правда, – сказал Майкл, но в голосе его не было уверенности.

– Смотрите! – закричал Джон. – Конура!

Он подбежал к конуре и заглянул в дверцу.

– В ней, должно быть, спит Нэна, – сказала Венди.

Но Джон тихо свистнул.

– Ну и ну! – удивился он. – В ней человек!

– Это папа! – воскликнула Венди.

– Покажите папу, – заволновался Майкл.

Он долго смотрел на мистера Дарлинга.

– Пожалуй, он меньше того пирата, которого я убил, – разочарованно протянул он наконец.

Я рад, что мистер Дарлинг не проснулся. Как бы он огорчился, услышав эти слова – первые слова, которые произнёс его маленький Майкл!

Венди и Джон немного удивились, увидев отца в конуре.

– По-моему, раньше он не спал в конуре? – сказал Джон неуверенно, словно боясь положиться на свою память.

– Джон, – спросила Венди, запинаясь, – может, нам только казалось, что мы хорошо помним старую жизнь?

Им стало тоскливо и жутко – и поделом!

– Мама очень беспечна, – сказал юный негодник Джон. – Почему её нет дома? Ведь сегодня день нашего возвращения!

В эту минуту миссис Дарлинг снова заиграла.

– Это мама! – воскликнула Венди, заглянув в дверь.

– Верно, – сказал Джон.

– Значит, ты нам не мама, Венди? – спросил Майкл. Ему очень хотелось спать.

– Ну конечно нет! – Тут Венди впервые охватило раскаяние. – Нам давно надо было вернуться!

– Давайте подкрадёмся к ней сзади, – предложил Джон, – и закроем ей глаза!

Но Венди, которая понимала, что радостную весть нельзя сообщать так внезапно, предложила другое.

– Давайте ляжем тихонько в кровати, – сказала она, – будто мы и не улетали.

Когда миссис Дарлинг вошла в детскую, чтобы посмотреть, заснул ли её муж, дети уже лежали в кроватках. Они думали, что она закричит от радости, но она молчала. Она их увидела, но никак не могла поверить, что это и вправду они. Знаешь, она так часто видела во сне, что они снова лежат в кроватках, что ей показалось, будто она снова грезит.

Она уселась в кресло у камина, как, бывало, сиживала с ними раньше. Дети ничего не понимали, их охватил необоримый страх.

– Мама! – закричала Венди.

– Это Венди! – воскликнула миссис Дарлинг. Но ей всё ещё казалось, будто это сон.

– Мама!

– Это Джон! – сказала она.

– Мама! – закричал Майкл.

Теперь и он узнал её.

– Это Майкл! – сказала она и протянула к ним руки.

Она протянула руки к своим бессердечным детям, уверенная, что снова, как и прежде, сон тут же рассеется. Но нет, Венди, Джон и Майкл соскочили с кроватей и бросились к ней. Да, она обнимала их, и это был не сон!

– Джордж! Джордж! – закричала она, как только к ней вернулся голос.

Мистер Дарлинг проснулся, и в комнату пулей влетела Нэна. Ах, какое это было счастье, какая чудесная встреча! Но её не видел никто, кроме одного странного мальчика, который не отрываясь смотрел в окно. Он знал много радостей, недоступных другим детям, но сейчас он был свидетелем счастья, в котором ему было отказано навсегда.

Надеюсь, ты хочешь узнать, что стало с другими мальчишками? Они ждали внизу, чтобы дать Венди время рассказать о них; досчитав до пятисот, они поднялись наверх. Они не влетели в окно, а поднялись по лестнице, потому что им казалось, что это произведёт лучшее впечатление. Сняв шапки, они выстроились в ряд перед миссис Дарлинг, пожалев в глубине души, что одеты в пиратский наряд. Они молчали, но глазами умоляли их принять. Им надо бы так же смотреть и на мистера Дарлинга, но они забыли о нём.

Конечно, миссис Дарлинг тут же сказала, что берёт их к себе, но мистер Дарлинг как-то странно загрустил. Ещё бы, подумали мальчики, ведь их шестеро! Пожалуй, это многовато!

– Да! – произнёс мистер Дарлинг, строго взглянув на свою дочь. – Ты ничего не делаешь наполовину.

Близнецы решили, что он говорит о них. Первый Близнец был очень гордый, он покраснел и сказал:

– Вы полагаете, что нас слишком много, сэр? Тогда мы можем уйти.

– Папа! – испугалась Венди.

Но он всё ещё хмурился. Он понимал, что ведёт себя недостойно, но ничего не мог с собой поделать.

– Мы спим, поджав ноги, – сказал Задавака.

– Я всегда стригу их сама, – подхватила Венди.

– Джордж! – воскликнула миссис Дарлинг.

Ей было больно, что её любимый муж показывает себя в невыгодном свете.

Мистер Дарлинг разрыдался, и тут все вышло наружу. Он сказал, что не меньше миссис Дарлинг хочет их усыновить, но только почему они не спросили и его согласия? Почему они обращаются с ним как с пустым местом в его же собственном доме?

– По-моему, он совсем не пустое место! – тут же воскликнул Шалун. – Как по-твоему, он пустое место, Задира?

– Нет, что ты! А по-твоему как, Малыш?

– Конечно нет! А по-твоему, Близнец?

Выяснилось, что ни один из них не считал мистера Дарлинга пустым местом. Мистер Дарлинг почему-то очень обрадовался и сказал, что устроит их всех в гостиной, если они там поместятся.

– Поместимся, сэр! – заверили они его.

– Тогда «делай как я»! – закричал он весело. – Между нами говоря, я вовсе не уверен, что у нас есть гостиная, но мы делаем вид, что она есть, а это ведь одно и то же. Гоп-ля-ля!

И он отправился, приплясывая, на поиски гостиной, а мальчики закричали «Гоп-ля-ля!» и побежали, приплясывая, за ним. Не помню, удалось ли им найти гостиную, но место для всех мальчиков нашлось.

Что же до Питера, то перед тем, как вернуться на остров, он повидался с Венди ещё раз. Он не стал вызывать её, но, пролетев мимо окна, словно ненароком задел за стекло, чтобы Венди могла, если захочет, открыть окно и окликнуть его. Так она и сделала.

– Прощай, Венди! – крикнул он.

– Как, разве ты улетаешь?

– Да.

– Питер, – сказала она, запинаясь, – а тебе не хотелось бы поговорить с моими родителями об одной очень приятной вещи?

– Нет.

– Это касается меня, Питер!

– Нет!

Миссис Дарлинг подошла к окну – она теперь глаз не спускала с Венди. Она сказала Питеру, что усыновила остальных мальчиков и будет рада усыновить его.

– А в школу вы меня отдадите? – спросил он хитро.

– Да.

– А потом на службу?

– Вероятно.

– И я скоро стану взрослым?

– Да, очень скоро.

– Не хочу я ходить в школу и учить скучные уроки, – горячился он. – Не хочу я быть взрослым! Подумать только – вдруг я проснусь с бородой!

– Питер, – сказала Венди, всегда готовая утешить его, – борода тебе очень пойдёт.

А миссис Дарлинг протянула к нему руки. Но он оттолкнул её.

– Назад! Меня никто не поймает! Не буду я взрослым!

– Но где же ты будешь жить?

– Вместе с Динь, в домике, который мы построили для Венди. Феи обещали поднять его на верхушку одного из деревьев, на которых они спят ночью.

– Ах, какая прелесть! – воскликнула Венди с таким жаром, что миссис Дарлинг покрепче обняла её.

– Я думала, все феи умерли, – сказала миссис Дарлинг.

– Там всё время рождаются новые, – заметила Венди. Она теперь всё знала про фей. – Понимаешь, когда новорождённый засмеётся в первый раз, на острове тут же рождается маленькая фея, так что пока на свете есть новорождённые, будут и маленькие феи. Они живут в гнёздах на верхушках деревьев: феи-девочки белого цвета, а мальчики – сиреневые. А ещё есть голубенькие – это глупыши, которые никак не могут решить, кем они хотят быть: мальчиками или девочками.

– Ну и повеселюсь же я! – воскликнул Питер, следя за Венди краешком глаза.

– Зато по вечерам, – сказала Венди, – тебе будет очень скучно одному у камина.

– Со мной будет Динь!

– Она для тебя палец о палец не ударит, – колко ответила Венди.

– Ябеда! – закричала Динь неизвестно откуда.

– Это не важно, – сказал Питер.

– Ах, Питер, ты же знаешь, что важно.

– Тогда полетим со мной!

– Мама, можно?

– Нет, нельзя. Наконец-то ты со мной, дома, и я никуда тебя не отпущу.

– Ему так нужна мама!

– И тебе тоже, родная.

– Ну и не надо, – сказал Питер, как будто он звал её только из вежливости.

Но миссис Дарлинг увидела, как задрожали у него губы, и сделала великодушное предложение: она будет отпускать Венди на неделю каждый год, чтобы она делала в его доме весеннюю уборку. Венди предпочла бы что-нибудь более определённое, – весна была ещё так далеко! – но Питер улетел довольный. У него не было чувства времени, и думал он только о приключениях, их у него было множество – то, что я тебе рассказал, всего лишь сотая их часть. Венди, должно быть, это понимала, потому что на прощание она сказала жалобно:

– Питер, ты не забудешь обо мне до весны?

Питер, конечно, обещал, а потом улетел. Он унёс с собой поцелуй миссис Дарлинг. Тот самый поцелуй, который прятался в уголке её рта и никому не давался, Питеру дался без труда. Странно, правда? Но миссис Дарлинг, судя по всему, была этому рада.

Мальчиков, само собой, отдали в школу. Всех их приняли прямо в третий класс, только Малыша отправили сначала в четвёртый, а потом в пятый (самый старший класс в этой школе – первый). Не прошло и недели, как они поняли, какими они были ослами, что не остались на острове, но было уже поздно: мало-помалу они привыкли и стали такими же обыкновенными, как ты и я или младший Дженкинс. И знаешь, что всего грустнее? Понемногу они разучились летать.

Поначалу Нэна привязывала их за ноги к кроватям, чтобы они не улетели во сне, а днём они любили притворяться, будто падают на ходу с омнибуса, но вскоре они перестали рваться с постелей по ночам и обнаружили, что, падая с омнибуса, расшибают себе носы. Прошло немного времени, и они уже не могли догнать собственную шапку, если она слетала вдруг с головы. Они объясняли это отсутствием практики: но, говоря по правде, дело было в том, что они больше не верили в Нигдешний остров.

Дольше других верил Майкл, хотя мальчики и смеялись над ним, вот почему весной, когда Питер прилетел за Венди, он видел, как она улетела. Она отправилась в путь в платье, которое соткала себе на острове из листьев и ягод. Она боялась только одного: как бы Питер не заметил, что платье стало ей коротко, но он был так занят рассказами о себе, что ничего не заметил.

Она думала, что они будут наперебой вспоминать старые времена, но новые приключения вытеснили из его памяти всё, что было прежде.

– Кто это Крюк? – спросил он с интересом, когда она заговорила о его заклятом враге.

– Неужели ты не помнишь? – изумилась она. – Ты ещё убил его и спас нам жизнь.

– Убитых я забываю, – бросил он небрежно.

Когда Венди робко выразила надежду, что Динь ей обрадуется, он спросил:

– А кто такая Динь?

– Ах, Питер! – вскричала Венди с ужасом.

Она рассказала ему про Динь, но он всё равно её не вспомнил.

– Их тут так много, – сказал он. – Может, она умерла?

Должно быть, он был прав, ведь феи долго не живут, но они такие маленькие, что и короткая жизнь кажется им достаточной.

Венди горько было услышать, что год для него промелькнул, словно день. А ей он показался таким долгим! Но Питер был всё так же мил, и они устроили чудесную весеннюю уборку в маленьком домике на верхушке дерева.

На следующий год Питер не прилетел. Она ждала его в новом платье – в старое она уже просто не влезала, но он так и не появился.

– Может, он болен? – сказал Майкл.

– Он никогда не болеет, ты ведь знаешь!

Майкл подошёл к ней поближе и прошептал испуганно:

– А может, его никогда и не было, Венди?!

И если бы Майкл не заплакал, Венди заплакала бы сама.

Питер прилетел на следующую весну, и самое странное было то, что он и не подозревал, что пропустил целый год.

Больше в детстве Венди его не видела. Ещё какое-то время она старалась не расти – ради него! А когда в школе ей вручали награду за прилежание, ей казалось, что она изменяет ему. Годы шли, а этот ветрогон так и не появлялся, и, когда наконец они встретились, Венди была уже замужем, и Питер для неё был всё равно что пыль на дне старой коробки, в которой когда-то лежали её игрушки. Венди выросла. Не надо жалеть её. Она была из тех, кто любит расти. Под конец она даже обогнала других девочек на один день – и всё по собственному желанию!

Мальчики все тоже выросли, песенка их спета, так что не стоит больше о них говорить. Вон, видишь, Близнецы, Задавака и Задира идут на службу? В одной руке у каждого портфель, а в другой – зонтик, и так они ходят каждый день. Майкл стал машинистом. Малыш женился на знатной даме, и теперь он у нас лорд. А видишь судью в парике, который выходит вон из той двери, обитой железом? Когда-то его звали Шалун. А вон тот бородатый, который даже сказки не может рассказать своим детям, был когда-то Джоном.

В день свадьбы на Венди было белое платье с розовым поясом. Странно, что Питер не появился в церкви и не заявил протест против заключения брака.

Прошли годы, и у Венди родилась дочка. Это слово нужно было бы вывести не чернилами, а золотой краской.

Её назвали Джейн. У неё всегда был немножко удивлённый вид, будто с той самой минуты, как она появилась на свет, на языке у неё вертелись всякие вопросы. Когда же она подросла и научилась говорить, она засы`пала всех вопросами, главным образом про Питера Пэна! Она очень любила слушать рассказы о Питере, и Венди рассказывала ей всё, что могла припомнить о нём, сидя в той самой детской, из которой когда-то они улетели. Сейчас это была детская Джейн, которую отец купил под три процента у мистера Дарлинга, разлюбившего лестницы. Миссис Дарлинг давно умерла и была позабыта.

В детской теперь стояли только две кровати: на одной спала Джейн, а на другой – няня. Конуры в детской не было, потому что и Нэна скончалась. Она умерла от старости. В последние дни ладить с ней было нелегко: она твёрдо верила в то, что она одна знает, как надо воспитывать детей, а все другие ничего в этом не смыслят.

Раз в неделю няня маленькой Джейн уходила вечером погулять, и тогда Венди сама укладывала Джейн. Вот тут-то и начинались рассказы. Джейн накрывалась с головой простынёй, притягивала к себе Венди и шептала в темноте:

– А сейчас что мы видим?

– Я ничего сегодня не вижу, – говорит Венди.

Ей всё кажется, что, если бы их услышала Нэна, она бы сказала, что сейчас не время для разговоров.

– Нет, видишь, – говорит Джейн. – Ты видишь, как ты была маленькая.

– Это было так давно, золотце! – отвечает Венди. – Ах, как летит время!

– А как оно летит? – спрашивает хитрушка Джейн. – Как ты, когда ты была маленькая?

– Как я? Знаешь, Джейн, иногда мне кажется, что я вовсе и не умела летать.

– Нет, умела!

– Ах, как это было чудесно, когда я летала!

– А почему ты теперь не летаешь, мама?

– Потому что я выросла, милая. Взрослые летать не умеют.

– Почему?

– Потому что летать может только тот, кто весел, бесхитростен и бессердечен. А взрослые уже не такие.

– А что это значит: «весел, бесхитростен и бессердечен»? Я тоже хочу быть весёлой, бесхитростной и бессердечной.

А иногда Венди говорит дочке, что видит что-то в темноте.

– По-моему, – говорит она, – я вижу нашу детскую.

– Да, – говорит Джейн. – А ещё что?

И начинается рассказ о том незабываемом вечере, когда Питер прилетел за своей тенью.

– И знаешь, какой он был глупый! – рассказывает Венди. – Он хотел прилепить её мылом, а когда ему это не удалось, он заплакал. Тут я проснулась и пришила ему его тень.

– Ты пропустила, – говорит Джейн, которая знает эту сказку не хуже матери. – Когда ты увидела, что он сидит на полу и плачет, что ты ему сказала?

– Я села в постели и спросила: «Мальчик, почему вы плачете?»

– Да, верно, – соглашается Джейн и удовлетворённо вздыхает.

– А потом мы улетели с ним на Нигдешний остров. Там были феи, и пираты, и краснокожие, и Залив Русалок, и подземный дом, и домик на земле.

– А тебе что больше всего нравилось?

– Пожалуй, подземный дом.

– И мне тоже. А что тебе Питер сказал на прощание?

– Он сказал мне: «Жди меня всегда, и как-нибудь ночью ты услышишь мой петушиный крик».

– Да!

– Но увы! Он обо мне забыл.

Венди произносит эти слова с улыбкой. Теперь ты понимаешь, до чего она взрослая?

– А как он кричал по-петушиному? – спросила однажды вечером Джейн.

– Вот так!

И Венди попробовала закричать по-петушиному, как Питер.

– Нет, не так, – сказала серьёзно Джейн, – а вот как!

И она закричала по-петушиному, да так похоже, что Венди вздрогнула.

– Золотце, а ты откуда знаешь?

– Я часто слышу его во сне, – ответила Джейн.

– Ну да, конечно! Многие девочки слышат его во сне, но я одна слышала его наяву.

– Счастливица! – сказала Джейн.

Но однажды ночью случилось непоправимое. Была весна. Венди, как всегда, рассказала дочке сказку, и та уснула в своей кроватке. Венди сидела на полу, у самого камина, склонившись к огню, чтобы лучше было видно, – она штопала, а другого света в детской не было. И вдруг она услышала петушиный крик. Окно распахнулось, как когда-то, и в комнату влетел Питер Пэн.

Он совсем не изменился, и Венди тут же заметила, что зубы у него все как один молочные.

Он как был, так и остался мальчиком, а она стала взрослой. Она сидела пригнувшись у камина и боялась шевельнуться. Она чувствовала себя виноватой, но что ей было делать? Большая, взрослая женщина!

– Здравствуй, Венди, – сказал он, не замечая перемены, потому что думал он, как всегда, в основном о себе. К тому же в темноте её белое платье можно было принять за ночную рубашку, в которой он увидел её впервые.

– Здравствуй, Питер, – ответила она тихо, стараясь сжаться в комочек. А в глубине её души раздался голос: «Отпусти меня, женщина, отпусти!»

– Послушай, а где же Джон? – спросил он, заметив вдруг, что в детской всего две кровати.

– Джона сейчас здесь нет, – пролепетала она.

– Майкл спит? – спросил он, мельком взглянув на Джейн.

– Да, – ответила Венди. И в ту же минуту почувствовала, что изменяет не только Питеру, но и Джейн. – Это не Майкл, – добавила она быстро, словно стремясь уйти от наказания.

Питер вгляделся внимательнее.

– Послушай, тут что-то новенькое?

– Да.

– Мальчик или девочка?

– Девочка.

Теперь-то он должен понять. Ничуть не бывало!

– Питер, – сказала Венди, запинаясь, – ты хочешь, чтобы я полетела с тобой?

– Конечно! За этим я сюда и прилетел. – И он строго добавил: – Ты что, забыла, что сейчас весна? Пора делать весеннюю уборку.

Она знала, что бесполезно говорить ему о том, сколько вёсен он пропустил.

– Я не могу полететь с тобой, – сказала она виновато. – Я разучилась летать.

– Чепуха! Я быстро тебя научу!

– Ах, Питер, не трать на меня волшебную пыльцу!

Она поднялась с пола: и тут наконец он почуял недоброе.

– Что это? – спросил он, отступая.

– Я зажгу свет, – сказала она, – и тогда ты сам всё увидишь.

Пожалуй, впервые в жизни Питер испугался.

– Не зажигай! – закричал он.

Она положила руку на голову злосчастного мальчишки. Она уже давно не была той девочкой, которая плакала из-за него; теперь она была взрослой женщиной, и она улыбнулась ему, но в глазах у неё стояли слёзы.

Она зажгла свет, и Питер увидел. Он вскрикнул, как от удара, а когда высокая красивая женщина нагнулась, чтобы взять его на руки, он отпрянул в сторону.

– Что это? – спросил он снова.

Пришлось ему сказать.

– Я теперь старая, Питер. Мне даже не двадцать лет, а намного больше. Я давно уже выросла.

– Ты же обещала не расти!

– Я ничего не могла поделать. Я вышла замуж, Питер.

– Неправда! Нет!

– Нет. Правда. А девочка в кровати – моя дочка!

– Неправда!

Впрочем, тут он ей, пожалуй, поверил. Он шагнул к кровати и замахнулся на Джейн кинжалом. Но конечно, он её не ударил. Вместо этого он опустился на пол и горько заплакал, а Венди не знала, как его утешить, хотя когда-то она сделала бы это в одну минуту. Теперь она была всего лишь взрослой женщиной, и она выбежала из комнаты, чтобы как-то собраться с мыслями.

А Питер всё плакал, и вскоре его плач разбудил Джейн. Она села на постели и с любопытством на него посмотрела.

– Мальчик, – сказала она, – почему вы плачете?

Питер встал с пола и поклонился ей, а она ответила на поклон, сидя на кровати.

– Здравствуйте, – сказал он.

– Здравствуйте, – ответила Джейн.

– Меня зовут Питер Пэн, – сообщил он.

– Да, я знаю.

– Я прилетел за своей мамой, – пояснил он ей. – Чтобы забрать её на остров.

– Да, я знаю, – сказала Джейн. – Я вас давно уже жду.

Когда наконец Венди решилась войти в детскую, она увидела удивительную картину. Питер сидел на спинке кровати и громко кричал по-петушиному, а Джейн в ночной рубашонке кружила по комнате. Она была вне себя от счастья.

– Она моя мама, – объявил Питер.

Джейн опустилась на пол и встала рядом с ним, глядя на него такими глазами, какими, по его мнению, и должны смотреть на него девочки.

– Ему так нужна мама, – сказала Джейн.

– Да, я знаю, – ответила Венди грустно. – Мне ты можешь об этом не говорить.

– Прощай, – сказал Питер Венди и поднялся в воздух, а бесстыдница Джейн полетела за ним следом.

Ей уже казалось, что летать гораздо легче, чем ходить.

Венди бросилась к окну.

– Нет, нет! – закричала она.

– Только на весеннюю уборку, – сказала Джейн. – Он хочет, чтобы я всегда делала у него весеннюю уборку.

– Если б только я могла полететь с тобой! – вздохнула Венди.

– Ты же не умеешь летать, – сказала Джейн.

Конечно, в конце концов Венди разрешила им улететь. Взгляни на неё хорошенько в последний раз. Вон она стоит у окна и смотрит им вслед, а они тают в небе, словно звёзды на рассвете.

И пока мы смотрим на Венди, волосы её белеют, а сама она всё уменьшается, ибо всё это случилось очень давно. Теперь уже и Джейн взрослая, как все, и у неё растёт дочка по имени Маргарет; и каждую весну, кроме тех, когда он забывает, Питер прилетает за Маргарет и берёт её с собой на Нигдешний остров, где она рассказывает ему сказки про него же самого, а он слушает и восхищается. Когда же Маргарет вырастет, у неё тоже будет дочка, и она тоже будет улетать к Питеру Пэну, и так будет продолжаться, пока дети веселы, бесхитростны и бессердечны.

Жил-был маленький трубочист, и звали его Том. Имя коротенькое, и ты его наверняка уже слышал, так что легко запомнишь. Жил он в большом городе на севере страны, где было полным-полно труб, которые приходилось чистить. Том зарабатывал много денег, но тратил их его хозяин. Том не умел ни читать, ни писать. И он никогда не умывался, потому что там, где он жил, не было воды. И никто не учил его молиться, он даже не слыхал о Боге, хотя ему часто приходилось слышать такую божбу, такие ругательства, которых детям лучше не знать. Полдня он смеялся, а полдня плакал. Он плакал, когда карабкался по тёмным дымоходам, обдирая в кровь локти и коленки; и ещё он плакал, когда зола и сажа попадали ему в глаза, и когда хозяин колотил его, и когда он оставался голодным. А смеялся он по вечерам, играя в «вышибалочку» с другими мальчишками, или в чехарду, или швыряя камнями в проезжавших лошадей, эту забаву он любил больше других – если, конечно, рядом была стенка, за которой можно было спрятаться. Что до чистки труб, и постоянного голода, и порки, то он считал, что так уж устроен мир, где есть и дождь, и снег, и гром; он вёл себя по-мужски, переносил все невзгоды стоически, как старый ослик, попавший в бурю. А потом мальчик «встряхивал ушами» и был снова весел. Ещё он мечтал о том времени, когда вырастет и станет сам себе хозяином, и будет сидеть в трактире да пить пиво и курить трубку, и играть в карты на деньги, и носить длинные брюки, а ещё у него будет собака, и, когда у неё родятся щенки, он будет носить их в кармане куртки, ведь он станет взрослым, а им всё можно! И у него тоже будут ученики, два или три, если он сможет себе это позволить. И он будет так же запугивать их и раздавать оплеухи, как и его хозяин. А вечерами они будут тащить к дому мешки с сажей, а он будет ехать на своём ослике, с трубкой в зубах и цветком в петлице, прямо как король во главе своего войска. Да, наступят ещё хорошие времена! Так что в те дни, когда хозяин разрешал Тому допить осадок со дна пивной кружки, Том бывал самым весёлым парнишкой во всём городе.

Однажды во двор дома, где жил Том, въехал мальчик-грум. Том как раз спрятался за стенкой, чтобы кинуть под ноги коня камень, так было принято у них в округе приветствовать чужаков. Но мальчик заметил его и крикнул:

– Эй, не знаешь ли ты, где живёт мистер Граймс[3], трубочист?

Мистер Граймс – да это же хозяин Тома! Ну а Том всегда соблюдал выгоду своего хозяина и вежливо обращался с заказчиками, поэтому он незаметно избавился от камня и подошёл к мальчику.

Мистера Граймса просили завтра явиться в усадьбу сэра Джона Хартховера. Дело в том, что прежнего трубочиста засадили в тюрьму, а трубы пора было чистить. Передав поручение, мальчик тотчас уехал на своём прекрасном коне, и Том даже не успел спросить, за что же посадили прежнего трубочиста. Том сам уже успел побывать в тюрьме, и, конечно, ему было интересно узнать, за что сажают взрослых трубочистов. Кроме того, грум был таким чистеньким, у него были такие серые бриджи, серые гетры, серая куртка и снежно-белый галстук с булавкой и чистое румяное лицо, что Том с неприязнью оглядел самого себя – и решил, что мальчишка просто надутый индюк, важничавший из-за своей шикарной одежды, и что тот совсем не знает, как зарабатывать себе на жизнь. Поэтому Том кинулся было за своим камнем, но вовремя остановился: дело есть дело, а потому нужно соблюдать неписаное перемирие.

Хозяин так обрадовался, услышав о своём новом заказчике, что перво-наперво хорошенько поколотил Тома, а потом отправился в трактир и выпил пива зараз больше, чем, бывало, выпивал за два вечера. Нужно же было это для того, чтобы проснуться наутро вовремя, ведь чем больше болит голова, тем приятнее встать спозаранку и выйти на свежий воздух. Встав в четыре утра, он прежде всего снова отколотил Тома, чтобы научить его быть приличным мальчиком (совсем так, как колотят детей в наших школах), ведь сегодня они отправлялись в очень приличный дом, и стоило постараться, чтобы произвести наилучшее впечатление на заказчика.

И вот они отправились в путь, впереди мистер Граймс на ослике, а за ним Том вместе со всеми щётками. Прочь со двора, вверх по улице, мимо закрытых ставен и усталых, зевающих полицейских.

Вот они миновали шахтёрский посёлок, весь тихий и сонный; вот уже прошли дорожную заставу и вышли на просёлочную дорогу и двинулись вдоль куч шлака, а вокруг было тихо-тихо, лишь подъёмный механизм в шахте на соседнем поле хрипел и стонал. Но вскоре дорога побелела и кучи, насыпанные вдоль неё, тоже. Шлак сменили трава и цветы, покрытые росой, а в небе раздалась песнь жаворонка, разливающего свои вечные трели во славу солнца.

Вокруг было тихо. Старушка Земля всё ещё спала, и спящей она смотрелась ещё лучше, чем бодрствующей, – как и многие люди. Спали огромные вязы в зелёно-золотых лугах, спали коровы под ними; дремали облака, спустившиеся прямо на землю и на ветви вязов; всё ожидало солнца с его вечным «Подъём!», чтобы встать и заняться каждодневными делами.

А они всё шли и шли, и Том без устали вертел головой по сторонам, ведь он никогда ещё не бывал за городом. Ему так хотелось пробежаться по лугу, нарвать цветов, поискать птичьи гнёзда! Но не стоило даже заикаться об этом, мистер Граймс был деловым человеком.

Вскоре они поравнялись с бедной ирландкой, она медленно шла по дороге, неся за спиной свою поклажу. Голова её была покрыта серым платком, а юбка была ярко-красного цвета, так что становилось ясно, что она из Голуэя. Ни башмаков, ни чулок на ней не было, и шла она, чуть прихрамывая, как если бы она уже сильно устала или натёрла себе ногу. Но она была высокая и красивая, с лучистыми серыми глазами и густыми волосами. И она так приглянулась мистеру Граймсу, что, поравнявшись с ней, он крикнул:

– Тяжкая дорога для таких симпатичных ножек, а? А ну, красавица, залезай на моего осла да поехали вместе!

Но ей, наверное, не понравились вид и голос мистера Граймса, и она спокойно ответила:

– Спасибо, уж лучше я пойду с твоим помощником.

– Ну, как хочешь, – проворчал Граймс, закуривая свою трубку.

И вот она уже идёт рядом с Томом и расспрашивает мальчика про его житьё-бытьё: где он живёт, да что он знает, да кто он такой, и вскоре уже Тому казалось, что никогда ещё он не встречал такой приятной женщины. А шепчет ли он молитву, прежде чем лечь спать? Нет, он не знает никаких молитв… кажется, её это расстроило.

Потом он спросил её, где она живёт, и она ответила – далеко-далеко, у самого моря. А что это – море, какое оно? И она стала рассказывать Тому, как шумит море, накатываясь на прибрежные скалы своими огромными волнами в тёмные зимние ночи; и каким тихим бывает оно весёлыми летними днями, когда в нём купаются дети; и много что ещё рассказала она, так что Тому захотелось самому всё увидеть и обязательно искупаться в чудном море.

Наконец они поравнялись с холмом, у подножия которого протекал ручей. А из маленькой пещерки, возле известняковой глыбы, вытекал небольшой ключ, поднимаясь ввысь настоящим фонтаном, он набухал водой, напевая свою песню, и был он таким чистым, таким прозрачным, что нельзя было понять, где кончается вода и начинается воздух.

Тут Граймс остановился, Том тоже, глядя на пещерку и думая, живёт ли в ней кто-нибудь. Но Граймс не думал ни о чём таком, он слез с осла, подошёл к источнику, наклонился и окунул в чистую воду свою безобразную голову – и вода помутнела.

А Том тем временем быстро-быстро собирал полевые цветы. Ирландка помогала ему и даже показала, как их связать, чтобы получился букетик. Но тут Том заметил, что хозяин его умывается, и застыл на месте с разинутым ртом. А когда Граймс кончил, Том выпалил:

– Ой, хозяин, я никогда такого не видел!

– И не увидишь. Не чистота меня волнует, а прохлада. Я не какой-нибудь шахтеришка, который вывозится так, что каждую неделю ему приходится умываться.

– Нельзя ли и мне подойти и окунуть голову в воду? – спросил бедняжка Том. – Наверное, это так же приятно, как сунуть голову под струю из колонки, к тому же здесь нет полицейских.

– А ну топай! – рявкнул Граймс. – К чему тебе умываться? Ты же не напивался так, как я, и голова у тебя не трещит!

– Подумаешь! – отвечал Том.

И он помчался к ручью и стал умываться.

Граймс и так уже был обозлён, ведь женщина предпочла его обществу Тома. Поэтому он кинулся за мальчиком с ругательствами, схватил его за шиворот и стал колотить.

– Неужели тебе не совестно, Томас Граймс? – вскричала ирландка.

Граймс на секунду замер, поражённый тем, что она знает его имя, но тут же ответил:

– Нет, ни сейчас, ни когда-либо, – и продолжал колотить Тома.

– Заметно. Если бы ты хоть раз в жизни устыдился, ты давно бы уже пошёл в Вендейл.

– Что знаешь ты про Вендейл? – заорал Граймс, не выпуская Тома.

– Всё. Я знаю даже, что случилось в Олдермирской роще почти два года назад, в Мартынов день в ноябре.

– Ну да? – завопил Граймс.

Он бросил Тома, перебрался через изгородь и оказался лицом к лицу с женщиной. Том думал, что Граймс её ударит. Но нет, уж очень смелый у неё был вид.

– Да, я там была, – спокойно произнесла она.

Выругавшись, Граймс вдруг сказал:

– Что-то ты не похожа на ирландку.

– Не важно, кто я. Я видела то, что видела, и, если ты ещё раз ударишь мальчика, я расскажу всё, что знаю.

Похоже было, что Граймс здорово испугался. Он тут же молча уселся на ослика и позвал Тома.

– Стойте! – молвила женщина. – Мы ещё свидимся с вами, и вот что я скажу вам обоим: кто к чистоте стремится, чистым будет, а кто в грязи погряз, тот грязным и останется. Помните!

Она повернулась и пошла прочь по лугу. Граймс постоял немного, как если бы его стукнули. Потом он кинулся за ней с воплем:

– Стой, вернись!

Но на лугу никого не было.

Не спряталась ли она? Да нет, там негде спрятаться. Всё же Граймс поискал её вокруг, да и Том тоже, он был удивлён не меньше Граймса. Но как они ни искали, её и след простыл.

Граймс вернулся к своему ослу, и видно было, что он напуган. Он молча тронулся в путь, попыхивая свеженабитой трубкой, и даже не вспоминал про Тома.

Пройдя ещё мили три и ещё чуть-чуть, они добрались до ворот Усадьбы.

Да, шикарные были ворота, все из железа, рядом домик привратника, по бокам каменные столбы, и на каждом – жуткое страшилище, с клыками, рогами и хвостом, эти штуки украшали щиты, которые прикрывали в бою предков сэра Джона во времена Алой и Белой роз. В предусмотрительности им не откажешь, ведь стоило врагам завидеть таких страшилищ, как они тут же пускались наутёк.

Граймс позвонил в колокольчик, и тотчас у ворот появился привратник.

– Меня предупредили о твоём приходе, – сказал он, открывая ворота. – Иди вперёд по аллее, да смотри, чтобы при выходе я не обнаружил у тебя зайца или кролика из наших угодий, уж меня ты не обманешь, так и знай.

– Разве что положу его в мешок с сажей, – пошутил Граймс, и они оба рассмеялись.

– Ну, коли ты такой умный, лучше уж я провожу вас до дома, – решил привратник.

– Давай-давай, ведь за охрану дичи тебе деньги платят, а не мне.

И привратник пошёл вместе с ними. К изумлению Тома, они с Граймсом всю дорогу шутили и смеялись.

Сначала они чуть ли не милю шли по липовой аллее, и один раз Том, весь дрожа от страха и восторга, заметил оленя, дремавшего среди папоротника. Никогда ещё Тому не приходилось видеть такие огромные деревья, и, взглянув вверх, он решил, что само голубое небо отдыхает на их кронах. Но сильнее всего его озадачил какой-то непонятный не то шорох, не то шёпот, сопровождавший их по пути, так что наконец Том набрался храбрости и спросил у привратника, в чём тут дело.

Говорил Том очень вежливо и на всякий случай именовал привратника «сэр», это очень понравилось слуге, и тот объяснил мальчику, что в цветах липы гудят пчёлы.

– А что такое пчёлы? – спросил Том.

– Они делают мёд.

– А что такое мёд? – спросил снова Том, но тут Граймс фыркнул:

– Заткнись!

– Ничего, – вмешался привратник, – он вежливый парень, да ненадолго его хватит, если он останется при тебе.

Граймс расхохотался, решив, что это комплимент.

– Хотел бы и я быть привратником, – сказал Том, – тогда я жил бы в таком же прекрасном месте, носил бы такие же брюки и свисток, как у вас.

Привратник рассмеялся: он-то был достаточно добр.

Ну вот они подошли ещё к одним большим железным воротам перед домом, и Том уставился на цветущие рододендроны и азалии, а потом на особняк. Сколько же в нём труб, и давно ли построен дом, и как звали того, кто его построил, и сколько же ему заплатили?

Да, задай он свои вопросы, на них трудно было бы ответить, потому что Хартховер строили в девяносто разных эпох, да следовали девятнадцати разным стилям, и смотрелся особняк так, как будто бы кто-то построил целую улицу самых разных домов, а потом ссыпал их в кучу и перемешал гигантской ложкой.

Но Том и его хозяин не вошли в дом через парадный вход, как какие-нибудь графы или епископы, нет, они обошли дом кругом, и долго же им пришлось кружить; они вошли в дом через чёрный ход, а дверь им открыл зевавший прислужник; а потом они прошли по маленькому коридору, где их встретила домоправительница, одетая в такой красивый цветастый халат, что Том принял её за миледи. И она принялась давать Граймсу наставления, как и что сделать, как если бы это он сам полез в трубу, а Граймс лишь кланялся и тихонько шипел Тому:

– Слышал, негодник?

Том слушал и запоминал – всё, что мог.

Потом домоправительница отвела их в огромную залу, вся мебель там была укрыта коричневой бумагой, и велела им приступать к делу таким громким и величественным голосом, что Том задрожал. Но хозяин пнул его пару раз, после чего Том полез прямо в камин и стал карабкаться вверх по дымоходу. А в комнате устроилась горничная, чтобы присматривать за мебелью.

Не могу сказать тебе точно, сколько труб уже вычистил Том на своём коротком веку. Сколько же труб было в Усадьбе? Он потерял им счёт. К тому же они не были похожи на привычные городские трубы. Такие ещё встречаются в старых деревенских домах – большие и изогнутые, к тому же дом без конца перестраивали, меняли и трубы, так что местами один дымоход переходил в другой. Том совсем заблудился среди них. Правда, его это совсем не волновало, хотя вокруг царил кромешный мрак, он ведь привык к тёмным трубам так же, как крот привыкает к своему подземелью. Но вот наконец он спустился вниз, как ему казалось, туда же, откуда и начал. И оказался на каминном коврике в комнате, каких он ещё никогда не видел.

Да, никогда ещё он такого не видывал. Ему не приходилось бывать в благородных домах, а там, где он бывал, ковры к их приходу свёртывали, занавески убирали, мебель накрывали бумагой и тряпками, а картины – специальными фартуками. Случалось ему, правда, задумываться над тем, как же выглядят комнаты после того, как трубы прочищены и все чехлы сняты. И вот он увидел как, и ему это очень понравилось.

Комната была вся в белом – белые занавески на окнах, белый полог у кровати, белая мебель, белые стены; на полу цветастый ковёр, на стенах картины в золочёных рамах. На картинах были изображены дамы и господа, собаки и кони. Кони ему понравились, а собаки не очень, среди них не было ни бульдогов, ни терьеров. Две картинки поразили его сильнее всего. Одна ему понравилась. На ней был изображён мужчина в длинной хламиде, а вокруг него стояли дети и их мамы. Неплохая картинка для комнаты, где живёт леди, – а что здесь живёт леди, Том не сомневался.

На другой картинке был нарисован человек, прибитый гвоздями к кресту, и это Тома поразило. Где-то он уже видел похожую картинку, но зачем она здесь? «Бедняга!» – подумал Том. Но зачем же неизвестная леди повесила такую картинку у себя в комнате? Может, это её родственник, убитый дикарями? Тому стало грустно, и он отвернулся.

Потом он увидел столик с умывальными принадлежностями, и это его тоже поразило. Там стоял тазик, кувшин, лежали мыло, щётки и полотенца. А рядом стояла большая ванна, наполненная чистой водой, – и всё для того, чтобы умыться! «Ну и грязнуля здесь живёт! – подумал Том. – Неужели ей приходится так много отмываться? Но как же ей удаётся прятать всю грязь? Ведь вокруг-то всё такое белое!»

Он повернулся к кровати и увидел на постели «грязнулю» – и затаил дыхание.

На белоснежной подушке, под белоснежным покрывалом, лежала самая хорошенькая и самая чистая девочка, какую Тому только приходилось видеть. Щёки у неё были почти такие же белые, как подушка, а распущенные волосы лежали на подушке и на покрывале, как золотые нити. Ей, наверное, было почти столько же лет, сколько Тому, или чуть больше. Но об этом Том не думал. Рассматривая её нежную кожу и светлые волосы, Том подумал: «Это человек или кукла, каких я видел в лавках?» Но тут он заметил, что она дышит, и понял, что она живая.

Нет, не может быть, чтобы она была грязнулей. И тут Том подумал: «А может, все становятся такими чистыми, если умоются?» Он посмотрел на свою руку, попытался стереть с неё сажу и подумал впервые в жизни, а слезет ли с него когда-нибудь эта грязь? «Уж конечно, и я бы выглядел лучше, если бы был таким же чистым, как она». Оглядевшись, он вдруг заметил маленького чёрного уродца в лохмотьях, глаза у него были воспалённые, красные, а зубы белые. Он сердито накинулся на неизвестного. Что нужно здесь такой чёрной обезьяне?

И тут Том наткнулся на зеркало.

Да, перед ним было огромное зеркало, и впервые в жизни Том рассмотрел, до чего же он грязный. И тогда он разрыдался от стыда и злости. Он затопал ногами, схватил каминные щипцы и швырнул их на пол, и шум поднялся такой, как если бы к хвостам десяти тысяч бешеных собак привязали десять тысяч жестянок.

Ну и подпрыгнула маленькая чистенькая леди в своей чистенькой постельке! А увидев Тома, она закричала пронзительно, что твой павлин. В комнату влетела толстая старая няня. Увидев Тома, она решила, что он вломился сюда, чтобы ограбить, украсть, изувечить и поджечь. Кинувшись на него, она успела схватить его за куртку. Но куда ей было удержать Тома, не однажды побывавшего у полицейских в руках! Больше того, он прекрасно умел вырываться от того, кто его ловил. Да он никогда не смог бы смотреть в лицо своим приятелям, если бы его сумела поймать эта старушка. Он вмиг проскользнул под рукой старой няни, кинулся к окну и выскочил вон.

Ему не пришлось прыгать с высоты, хотя он, не задумываясь, сделал бы это. Не пришлось ему и спускаться по водостоку, что было для него привычным делом. Как-то раз он залез на церковную крышу по водосточной трубе, как он сам утверждал, чтобы поискать птичьи яйца, хотя полицейский говорил, что он хотел что-то украсть. И Том тогда просидел на крыше до самого обеда, а потом спустился вниз по другой трубе – и был таков.

Под окном росло дерево с крупными листьями и сладко пахнувшими белыми цветами, почти такими же большими, как голова Тома. Наверное, это была магнолия, но Том и слова такого не знал. Он соскользнул вниз по стволу дерева, как кошка, промчался по газону, перемахнул через изгородь и понёсся по парку, а старая няня кричала из окна:

– Грабят! Убивают! Пожар!

Младший садовник, косивший траву, увидел Тома, швырнул косу, поранил ногу и потом пролежал целую неделю в постели, но сейчас он ничего не заметил, так как кинулся в погоню за бедным Томом. Молочница услышала шум, споткнулась о ведро, опрокинула его, пролив на землю всё содержимое, но всё же помчалась в погоню. Конюх, чистивший коня сэра Джона, от неожиданности выпустил его, конь умчался вскачь и охромел через пять минут. Но конюх тоже бросился в погоню. Старый слуга, только что подъехавший к воротам на пони, так заспешил, что хвост бедного пони зацепился за железные прутья изгороди (насколько я знаю, он всё ещё там), но слуга тоже побежал вслед за Томом. Пахарь бросил и коней и плуг, один конь прыгнул через изгородь, а другой рванулся в сторону и упал в канаву, увлекая за собой плуг. Но всё же пахарь понёсся за Томом. Привратник, проверявший свои силки, выпустил всю добычу и прихлопнул капканом собственный палец. Но он тоже погнался за Томом. Сам сэр Джон выглянул из окна своего кабинета (он привык вставать рано), услышав шум и крики, он поднял голову, и пролетавшая птичка капнула ему прямо в глаз, а глаз потом так воспалился, что пришлось вызывать врача. Но и сэр Джон выскочил из дома и помчался в погоню за Томом!

А вот и наша знакомая ирландка, уж не знаю, каким путём дошла она до Усадьбы, должно быть, собираясь просить милостыню. Но и она кинула свою поклажу и побежала за Томом.

Словом, даже тогда, когда в оранжерею пробралась лиса и её убили, переколотив тонны стекла и разломав кучи цветочных горшков, – так вот, даже тогда не было такого шума, грома, топота, переполоха, суматохи, воплей и полного забвения достоинства, покоя и порядка, как в тот день, когда Граймс, садовник, конюх, доярка, слуга, сэр Джон, пахарь, привратник, да и наша знакомая ирландка, носились по парку, крича «Держи вора!». Должно быть, они все считали, что Том утащил не меньше чем на тысячу фунтов драгоценностей, распихав их по пустым карманам. Даже сороки и дрозды летели за ним, и стрекотание птиц напоминало лисью охоту.

И всё это время бедняга Том мчался босиком по парку, как маленькая чёрная горилла, спасающаяся в лесу. Увы! Рядом не было большого чёрного папы-гориллы, который бы сшиб с ног садовника, одной лапищей закинул бы доярку на дерево, а другой лапищей вышиб бы дух из сэра Джона и щёлкнул бы зубами на привратника.

Впрочем, у Тома никогда не было папы, так что он не привык ждать от кого-то защиты. Он привык сам заботиться о себе. Он мог бы мчаться рядом с дилижансом пару миль и больше, если бы ему пообещали за это монетку, а ещё он умел делать колесо десять раз подряд, чего ты наверняка не сумеешь. Потому-то преследователи и не могли его догнать, – надеюсь, что совсем не догнали.

Понятное дело, Том бежал к лесу. Он никогда ещё не был в лесу, но он был достаточно сообразительным парнишкой и понимал, что сможет спрятаться в кустах или влезть на дерево, словом, что там у него больше шансов, чем на открытом месте. Не знай он этого, он был бы глупее мыши или пескаря.

Но, добравшись до леса, он понял, что лес совсем не похож на то, что он себе представлял. Он кинулся прямо в заросли рододендронов и тут же запутался в ветвях. Он исколол себе руки и ноги, пытаясь вырваться на волю.

«Надо бежать, – подумал Том, – а то запутаюсь тут, придёт кто-нибудь и „поможет“ мне, чего я совсем не хочу».

Но куда же ему было бежать?

Он рванулся из зарослей и налетел головой на стену.

Налетать головой на стену не особенно приятно, тем более если сверху падает камень, попадает тебе промеж глаз, так что искры сыплются. Ну вот, Том стукнулся головой, но ничуть не расстроился, а тут же полез вверх, как белка.

И вот он уже выбрался на волю, туда, где до самого горизонта тянулись вересковые пустоши, скалы и болота.

Да, Том был совсем не глупым парнишкой, куда умнее, чем, например, старый жеребец. Ведь Тому было уже десять лет, и мозгов от рождения у него было побольше.

Он знал, что стоит ему пойти назад, как ищейки собьются со следа. Он спустился со стены и пробежал с полмили.

И все, кто за ним гнался, помчались с одной стороны стены, а он понёсся в противоположном направлении с другой стороны.

Наконец он добежал до низинки, спустился в неё, повернулся к стене спиной и храбро зашагал вперёд.

Лишь наша знакомая ирландка заметила, куда пошёл Том. Всё то время, что длилась погоня, она была чуть-чуть впереди всех. Но она и не шла, и не бежала. Двигалась она так легко и грациозно, что только белые ступни мелькали над травой, и вы не смогли бы с ходу сказать, какая нога впереди. Потеряв её из виду, преследователи стали спрашивать друг друга, кто она, и решили наконец, что она заодно с Томом.

А она бесшумно шла за Томом. Никто – ни сэр Джон, ни его слуги – больше никогда её не встречал. Что ж, с глаз долой – из сердца вон: они её быстро забыли.

А Том всё шагал и шагал по вересковой пустоши, глядя по сторонам. Он оказался в новом незнакомом мире.

Вот огромные пауки сидят прямо посреди своих сетей; завидев Тома, они начинают так быстро раскачиваться, что делаются совсем невидимыми. А вон там ящерицы, коричневые, серые и зелёные. Том было решил, что это змеи, которые могут его ужалить. Но ящерицы напугались ещё больше, чем он, и исчезли в траве. А вот самое красивое, что видел Том в своей жизни, – большой рыжий зверь с пушистым хвостом, на конце хвоста – белое пятно. Вокруг катаются рыжие щенята, визжат, тявкают, дёргают друг друга и свою мать. Но тут они заметили Тома, и тотчас зверь – а это была матушка-лиса – схватил одного из щенят зубами, остальные выстроились гуськом, и все они исчезли из виду.

Том весело зашагал дальше – и чуть не умер от страха. Что-то зашумело – «фрр-пхх-фррр!» – прямо ему в лицо, и шум был такой ужасный, что бедняга решил, будто начался конец света. На самом деле это был тетерев, он купался в песке (так как воды там не было), и Том едва не наступил на него.

Он всё шёл и шёл, сам не зная куда и зачем, просто ему нравилось странное новое место и свежий воздух. Вот он взобрался на высокий холм, и местность изменилась. Вместо травы – известняк с глубокими трещинами между глыбами, покрытыми папоротником. Ему пришлось скакать с камня на камень, временами он не мог удержаться, скользил и обдирал ноги. Но он продолжал идти, сам не зная зачем.

Что сказал бы Том, если бы он заметил нашу знакомую ирландку, шедшую за ним? Но или он не оглядывался назад, или она слишком хорошо пряталась за камнями и кустами, только он её не видел.

Том здорово проголодался, и ему очень хотелось пить: ведь он бежал так долго, а солнце стояло уже совсем высоко, скалы раскалились, как печка, и горячий воздух дрожал над ними, как над известковой ямой, так что всё вокруг, казалось, дрожало и плавилось от нестерпимого жара.

Но есть было нечего и пить тоже.

Ягодников вокруг было полно, но был июнь, так что Том видел лишь цветы. Что до воды, то кто же видел воду в известняке? Временами ему попадалась глубокая тёмная нора, и он думал, что это труба в доме какого-нибудь подземного карлика. Много раз ему слышался шум и плеск воды, протекавшей глубоко под землёй. Ах, как ему хотелось попасть туда, вниз, смочить запёкшиеся губы! Но хоть он и был храбрым маленьким трубочистом, в такую трубу он не решался лезть.

Так шёл он всё дальше и дальше, пока голова у него не закружилась от жары, и тут ему послышался колокольный звон.

– Где колокольня, там дома и люди, может быть, мне дадут там поесть и попить!

И он заспешил из последних сил, уверенный в том, что слышит звон колоколов.

Но вскоре он остановился, огляделся и молвил:

– Ой, до чего же велик мир!

Да, так оно и было – много чего можно увидеть, если достичь вершины холма.

Далеко позади виднелась Усадьба, и тёмный лес, и сияющая река; слева, далеко внизу, дымились шахты города; далеко-далеко река расширялась, уходя к морю, на её глади виднелись крохотные белые блёстки – корабли. Перед ним, как на огромной карте, расстилались поля, фермы, деревни, тёмные рощицы. Казалось, всё это лежит у его ног, но он сообразил, что всё это очень далеко.

Справа поднимались утёс за утёсом, холм за холмом, пока всё не сливалось с голубым-голубым небом. Между холмами и болотами, прямо у его ног, было нечто, куда Том устремился душой и телом.

Глубокая зелёная скалистая лощина, очень узкая, поросшая лесом. А среди деревьев, далеко-далеко под ним, – блеск ручья. Ах, если бы ему удалось спуститься туда! На берегу ручья он увидел крышу крохотного домика, вокруг него – клумбы и грядки крохотного садика. По садику двигалось что-то красное, отсюда оно казалось не больше мухи. Приглядевшись, Том рассмотрел женщину в красной юбке. Может быть, у неё найдётся что-нибудь поесть? В ушах у него снова зазвенело. Наверняка там внизу есть деревня. Там его никто не знает, да и новости из Усадьбы до них ещё не дошли, даже если сэр Джон и послал в погоню всю полицию графства. Сейчас он спустится туда!

Да, Том был прав, думая, что здесь о нём ничего не знают, ведь он пробежал добрых десять миль. Но он ошибался, полагая, что спустится за пяток минут, – домик был на расстоянии не меньше мили, да ещё и на тысячу футов вниз.

Однако он был храбр и потому пустился в путь. Ноги он давно уже натёр, и он просто умирал от голода и жажды. А колокола звонили так громко, что он подумал, уж не в голове ли у него они подняли такой трезвон? Но река внизу пела и сверкала на солнце, и вот что он услышал:

Чиста и прохладна,Чиста и прохладнаВ ручье, что смеётся,И в тихом пруду,Чиста под утёсом,Чиста у ограды,Где церковь старинная,Дети в саду,Где всё безмятежно,Всё дышит покоем,Я с рыбкой и птичкой играю шутя,Чиста и прозрачна для чистых душою,Умойся, напейся, и мать и дитя.Мутна и зловонна,Мутна и зловоннаТечёт через город дымящий река,Где серые доки,Где чёрные стоки,Где грязные душат меня берега,Где жирная пена в потоке клубитсяИ птицы испуганно мимо летят…Ну кто же над грешницей может склониться?Прочь, прочь поспешите, и мать и дитя.Сильна и свободна,Сильна и свободнаСквозь шлюзы открытые к морю спешу,Очистив потоки,Ручьи и притоки,Я снова простором и волей дышу,Где солнышко волны мне позолотило,Где воды прозрачны до самого дна…Я словно душа,Что когда-то грешила,Но долго молиласьИ вот прощена.Я снова прекрасною стала рекою,И мать, и дитя, вы побудьте со мною[4].

Да, целая миля да ещё тысяча футов вниз.

Да, до домика было очень далеко, хотя Тому сначала показалось, что он бы шутя докинул камешек до садика, где возилась женщина в красной юбке. Дно лощины было очень узким, шириной с небольшое поле, а потом сразу тёк ручей. А дальше – серые скалы, серые болота, серые пустоши, всё серое-серое, до самого неба.

Ну вот, Том зашагал вниз. Сначала – три сотни футов крутого каменистого склона, поросшего вереском, он совсем ободрал себе ноги, прыгая с камня на камень – прыг-скок, бум-бум, и ему всё казалось, что он легко закинет камешек в сад.

Потом три сотни футов по известняковым террасам, таким ровным, как если бы плотник измерил их своей линейкой и вытесал одну под другой. Там ничего не росло.

У вас бы, наверное, закружилась голова, но у Тома ничего такого не бывало. Он был, как я уже упоминал, храбрым маленьким трубочистом; оказавшись на вершине крутого утёса, он не стал кричать «Папа, папа!» (впрочем, у него ведь не было папы), нет, он лишь промолвил:

– Годится!

Несмотря на то что очень устал, он запрыгал вниз, со склона на склон, по камням и кустам, кувырком и кубарем, как будто он был весёлой обезьянкой и у него было четыре руки.

Но он так и не заметил, что наша знакомая ирландка следует за ним.

Но теперь он уж вовсе устал. Пылающее солнце иссушило его, влажный лес совсем выдавил из него остатки сил. Пот стекал с него ручьями, он тёк даже с кончиков пальцев на руках и на ногах, и Том стал чище, чем был. Но там, где он прошёл, оставались грязные следы, и тёмный след так и остался на утёсе. В Вендейле же с тех пор развелось множество чёрных жуков, и всё из-за Тома: папа-жук, прародитель всех сегодняшних чёрных жуков, как раз собирался на собственную свадьбу, нарядившись в небесно-голубой сюртук и алые гетры… и тут мимо прокатился чумазый Том.

Наконец-то мальчик добрался до подножия холмов. Но что это? Он вовсе не на равнине, так часто бывает, когда спускаешься с горы. Внизу были беспорядочно нагромождены известняковые валуны, размером и с твою голову, и с целую вагонетку, а в щелях между ними росли папоротники и вереск. И на них палило солнце.

И тут Том почувствовал: всё, он выдохся, не добраться ему через эти кучи.

Он больше не мог идти. Солнце палило, но его зазнобило. Он давно уж ничего не ел, его замутило. Ему и пройти-то осталось всего футов двести по ровненькому лужку, но он не мог больше двигаться. Он слышал, как напевает ручей, но ему казалось, что до воды ещё миль сто.

Он упал на траву, и осмелевшие жучки побежали по его телу, а мухи усаживались прямо на нос. Не знаю, смог бы он подняться, если бы не комары и муравьи. Комары начали кусать его и изо всех сил зудеть в уши, а муравьи принялись покусывать ладони и ступни, там, где с Тома слез толстый слой сажи, так что наконец он очнулся, поднялся и, шатаясь, побрёл вдоль низенькой изгороди, по узенькой тропке к дверям домика.

Домик был чистенький и симпатичный, в саду рос плющ, и все кусты были подстрижены так, что в них угадывались самые причудливые образы – павлины, трубы, чайники… А из открытых дверей раздавался такой шум, как если бы кричали все лягушки, какие есть на свете, предвещая самый жаркий день (не знаю, как им это удаётся узнать, да и вы не знаете, и никто не знает).

Он медленно добрёл до открытой двери, увитой вьющимися розами, и осторожно заглянул внутрь.

У пустого очага, над которым висел котелок со сладкими травками, сидела очаровательная старушка в красной юбке, коротком домашнем халате поверх юбки, в чистом белом чепце, поверх которого была повязана чёрная шёлковая косыночка. У ног её сидел кот, должно быть, он приходился дедом всем котам на свете; а напротив неё на двух скамейках разместились двенадцать или четырнадцать чистеньких розовощёких детишек. Они что-то учили, повторяя урок вслух.

Такой приятный домик, такой сияющий чистотой каменный пол, такие старые обои на стенах, такой старый комод чёрного дерева, где стояли кувшины, медная и глиняная посуда и часы, начавшие куковать, едва Том появился на пороге. (Не думай, что часы напугались, увидев Тома, просто было уже ровно одиннадцать часов…)

Дети, как один, вздрогнули, заметив чёрную фигурку у дверей, девочки расплакались, а мальчики стали над ним смеяться, и все они тыкали в Тома пальцами, что было совсем невежливо. Но Том так устал, что ни на что уже не обращал внимания.

– Кто ты такой и что тебе нужно? – вскричала старушка. – Трубочист! Уходи прочь! Мне ничего не надо чистить.

– Воды, – прошептал бедный Том.

– Воды? – отвечала она резко. – Поди к ручью!

– Но я не дойду до него, – прошептал Том. – Я умираю от голода и жажды. – И он повалился на ступеньки.

Старушка поправила очки и рассматривала его секунду. И вторую. И третью.

– Да он совсем ослабел, бедняжка, – сказала она наконец. – Что ж, ребёнок есть ребёнок, даже если он трубочист.

– Воды! – прошептал Том.

– О господи. – Она вскочила, подошла к Тому и пощупала его лоб. – Тебе сейчас нельзя воды, я принесу молока.

И она ушла в другую комнату, а вскоре вышла оттуда, неся кружку молока и кусочек хлеба.

Том залпом выпил молоко и поднял глаза. Ему стало куда лучше.

– Откуда ты пришёл?

– Оттуда. – И Том показал назад и наверх.

– Из Хартховера? Через холмы? И спустился по склону? А ты не лжёшь?

– Зачем? – И Том прислонился к косяку.

– А как же ты там оказался?

– Я бежал из Усадьбы. – Том так устал, что даже не стал ничего выдумывать, а просто коротко объяснил старушке, что с ним произошло.

– О господи, так ты ничего не украл?

– Нет.

– Да уж, я тебе верю. Ну и ну, от самой Усадьбы, да по нашему склону! А что же ты не ешь?

– Не могу.

– Но хлеб вкусный, я сама его испекла.

– Не могу… а что, сегодня воскресенье?

– Нет, а почему ты спрашиваешь?

– В голове у меня звонят колокола, – объяснил Том, склоняя голову к коленям и закрывая глаза.

– Бедняжка, да ты совсем болен, пойдём со мной, я тебя уложу куда-нибудь. Я бы положила тебя в постель, да уж очень ты грязный.

Но Том не мог даже встать, и тогда старушка кое-как подняла его и помогла добраться до сарайчика, а там уложила его на кучу душистого сена и велела поспать как следует. Ей нужно было кончить урок, а потом она снова придёт к нему.

И она ушла в дом, думая, что Том уснул.

Но Том не уснул.

Он крутился, вертелся и метался на своей мягкой душистой постели, и было ему так жарко, что он мечтал о холодном ручье, а потом ему пригрезилась чистенькая девочка, кричавшая: «Ты такой грязнуля, иди умойся!», а потом голос ирландки сказал: «Кто в чистоте живёт, тот чистым и останется». А потом снова зазвонили колокола, на сей раз так близко, что он уверился: да, сегодня воскресенье, старушка не права. Ему нужно пойти к ручью и умыться. И он громко произнёс в полусне:

– Мне надо быть чистым, да, мне надо быть чистым!

И тотчас он очутился на лугу, повторяя:

– Мне надо быть чистым!

И он пошёл вперёд в полусне, как часто бывает с детьми, когда они болеют. Он ничему не удивлялся, просто пошёл к ручью, лёг на траву и посмотрел вниз, в чистейшую прозрачную воду, а крошечные форели ринулись врассыпную, напуганные его чёрным лицом. Сначала он окунул руку – ах, какая прохладная вода!

– Я поплыву, как рыбка, я хочу стать чистым-чистым! – произнёс Том.

Он быстро разделся, не замечая, что его старая одежонка уже рвётся на части, и опустил в прохладную воду стёртые ноги. А потом пошёл по ручью, который становился всё глубже и шире. И чем дальше он шёл, тем громче звенели колокола в его голове.

Но по-прежнему он не замечал, что за ним следует ирландка.

Она ступила в чистую воду, и тотчас серый платок и красная юбка исчезли, растворяясь в воде, а вокруг неё взвились зелёные водоросли, белые лилии сплелись венком на её волосах, и феи воды подхватили её и унесли от берега – она ведь была их королевой, да и не только их.

– Где же ты была? – спрашивали они.

– Я разглаживала подушки под головами больных и нашёптывала им сладкие сны; открывала окошки, чтобы впустить свежий воздух; уводила детишек от застоявшихся прудов и глубоких канав; отвлекала женщин, бежавших в лавку за выпивкой; ловила за руку мужей, готовых отколотить своих жён; помогала тем, кто сам себе помочь не умеет; так, пустяки, но я очень устала. И я привела вам нового братца, мне пришлось следить за ним всю дорогу, чтобы он не погиб по пути.

Тут все феи воды рассмеялись от радости.

– Милые мои, пока что он не должен вас видеть, он совсем ещё зверёк, у зверей он и будет учиться. Не надо играть с ним, не надо разговаривать, и не показывайтесь ему на глаза. Но следите, чтобы никто не причинял ему зла.

Тут феи расстроились, но они всегда повиновались королеве.

А она уплыла по течению. Конечно, Том ничего этого не видел и не слышал. Впрочем, если бы и услышал или увидел, наша история бы не изменилась, ведь ему было жарко, он умирал от жажды, и ему так хотелось стать чистым, и всё это враз, так, что он кинулся в воду не глядя.

Но не провёл он в воде и двух минут, как тут же уснул, и никогда ещё не приходилось ему так сладко спать. Снились ему зелёные луга, рослые вязы, спящие коровы.

А потом ему ничего не снилось.

Старушка же, покончив с уроками, пошла взглянуть на Тома, но его там уже не было.

Тогда она вернулась в дом, думая обиженно, что Том её обманул и всё выдумал.

Но на следующий день она стала думать иначе. Дело в том, что, когда погоня закончилась, сэр Джон и остальные вернулись в особняк, и вид у них был глупейший.

А когда сэр Джон расспросил няню о случившемся, вид у всех стал ещё глупее. Когда же сэр Джон выслушал Элли, ему стало совсем не по себе. Она видела, как в комнате её стоял маленький грязный трубочист и горько плакал, вот и всё. Конечно, проснувшись и увидев его, она очень испугалась и закричала. Ну и что? Мальчик ничего не тронул, и по следам, оставшимся от его грязных ног, было видно, что он даже не сошёл с каминного коврика, пока няня не накинулась на него, тогда он двумя прыжками достиг окна и скрылся.

Сэр Джон отпустил Граймса и пообещал дать ему пять шиллингов, если Граймс приведёт к нему мальчика и тот подтвердит рассказ Элли. И не надо его бить. И сэр Джон, и Граймс считали, что Том вернулся домой.

Том не пришёл и вечером, так что наутро Граймс пошёл в полицию заявить об исчезновении мальчика. Но никто ничего не слышал про Тома, и со вчерашнего дня в городе его не видели. Никому и в голову не приходило, что он мог одолеть десять миль пешком по такой жаре, пройти холмы, болота и пустоши и спуститься в Вендейл по отвесным скалам.

Так что на следующий день мистер Граймс явился в Хартховер с кислым лицом. Но сэра Джона не было дома, он уехал по делам. Что ж, мистер Граймс просидел в людской весь день, попивая крепкий эль. И он забыл все свои печали задолго до того, как сэр Джон вернулся домой.

Добрый сэр Джон плохо спал минувшей ночью, и наутро он сказал жене:

– Милая моя, не иначе как мальчик со страху помчался в пустошь и заблудился. Бедняга, он на моей совести, но я знаю, что делать.

И он поднялся в пять утра, принял ванну, надел охотничью куртку и гетры, пошёл в конюшню, старый краснолицый джентльмен с твёрдой, как доска, рукой, с широкой, как у быка, спиной. Он оседлал охотничьего коня, взял с собой и привратника, и егеря, и младшего привратника, и младшего смотрителя, и ещё ищейку на длинном поводке – огромного пса ростом с телёнка, цвета серого гравия на дорожке, с чёрными бархатными ушами и носом и с глоткой, как у колокола. Пёс довёл их до того места, где Том забегал в лес, взвыл, сообщив им всё, что знал.

Потом они добрались до того места, где Том влетел лбом в стену, и перебрались через неё. И так они двигались и двигались друг за другом, ведь сэр Джон специально отправился в путь так рано, пока жаркое солнце не высушило все следы, все запахи.

И наконец они добрались до вершины последнего утёса, и пёс остановился, поднял к ним морду и пролаял на собачьем языке:

– Говорю вам, он тут и спустился!

Они не могли поверить тому, что маленький мальчик пешком преодолел такое расстояние. А когда они посмотрели на крутой утёс, они решили, что он не мог тут спуститься. Но коли пёс уверен в этом, так тому и быть.

– Да простит нас Господь! – сказал сэр Джон. – Если мы и найдём его, то вон там, внизу, разбившимся о камни. – Он шлёпнул себя по ноге рукой в охотничьей перчатке и спросил: – Ну, кто из вас спустится по этому утёсу? Эх, скинуть бы мне лет двадцать! Двадцать фунтов тому, кто спустится туда и сообщит мне, что с парнишкой!

А вместе с ними был тот самый маленький грум, который приезжал в город, чтобы передать Граймсу заказ сэра Джона. И он сказал:

– Могу и бесплатно, парень-то был что надо и для трубочиста очень вежливый.

И вот он пустился в путь, маленький грум, щеголеватый на вершине утёса и очень потрёпанный у его подножия. Он порвал и гетры, и бриджи, и куртку, и у него лопнули подтяжки и башмаки, он потерял шляпу, хуже того, он потерял булавку от галстука, а ведь она была из чистого золота, он выиграл её на соревнованиях в Мэлтоне, и на булавке была изображена голова лошади, совсем как живая, хотя и очень маленькая, и вот он её лишился. Но Тома он по пути не увидел.

А в это время сэр Джон и его спутники объезжали скалы и пустошь, чтобы попасть в Вендейл кружным путём.

Так они все и добрались до домика старушки, и все дети, прилежно учившие с ней уроки, высыпали наружу, и сама она вышла навстречу всадникам. Увидев сэра Джона, она низко-низко присела, ведь она арендовала у него клочок земли.

– Ну, как дела, милая? – спросил сэр Джон.

– Будь здоров, Хартховер, – отвечала она, всегда называя его только так, как было принято в северных краях. – Добро пожаловать в Вендейл! Неужели ты охотишься на лис, сейчас ведь не сезон?

– Я вышел на охоту за странной дичью, – отвечал он.

– Отчего ж ты так печален?

– Я ищу маленького трубочиста, вчера он бежал из моего дома.

– Ох, Хартховер, ты всегда был милостив, ты не накажешь его, если я тебе расскажу, что тут было?

– Нет, милая, нет. Боюсь, мы напугали его до смерти и гнались за ним полдня, и всё по ошибке, а теперь вот пёс привёл нас сюда по его следам…

И тут старушка расплакалась:

– Значит, он рассказал мне правду, ах, бедняга! Нужно верить людям. – И тут она рассказала сэру Джону всё, что вчера произошло.

– Давайте сюда пса, – велел сэр Джон.

И пёс взял след от сарайчика и повёл их к ручью, и дальше, туда, где ручей впадает в чистую широкую реку, и они все увидели на берегу одежонку Тома. И они решили, что мальчик утонул.

А что же Том?

Ага, теперь-то и начинается самое интересное.

Проснувшись – а он, конечно же, проснулся, – так вот, проснувшись, Том обнаружил, что плавает в большом ручье и что он стал совсем крошечным, меньше четырёх дюймов[5] длиной. Если быть совсем точным, в нём было 3,87902 дюйма росту.

Словом, феи превратили его в дитя воды.

Ты что, никогда не слышал про детей воды?

Как бы то ни было, Том стал одним из них. Стало быть, и сэр Джон, и привратник, и смотритель, и младший привратник, и младший смотритель, и мальчик-грум ошибались. И сэр Джон очень расстроился. Они же не знали, что Том жив, и не просто жив, а весел, чист и здоров – по крайней мере телом.

Феи отмыли его в быстром течении, пока он спал, и всё, что в нём было от природы чистого, выплыло наружу. Совсем как бабочка, вылетающая из кокона, который свивает гусеница.

Однако добрый сэр Джон решил, что Том утонул, и винил во всём самого себя. И все, кто был там, видя, что сэр Джон заплакал, тоже вытирали слёзы. Не оплакивал Тома лишь Граймс, сэр Джон выдал ему десять фунтов, и Граймс пил-гулял целую неделю. Сэр Джон попытался узнать что-либо про отца и мать Тома, но узнал лишь, что мать умерла, а отец Тома на каторге.

Что до девочки Элли, она целую неделю не играла в куклы и в конце концов сделала маленький надгробный камень и поставила его в Вендейле, там, где спят все минувшие поколения поселян. И часто старушка рассказывала своим ученикам про маленького трубочиста и пела им старинную песенку, сидя за прялкой и занимаясь шитьём, она шила себе то, что сама называла «свадебным платьем». Дети мало что понимали в песне, но она им очень нравилась, и они часто напевали вслед за старушкой:

Когда природа вся в цвету,Всё молодо вокруг,Гусь – словно лебедь на лету,И каждый встречный – друг,Седлай скорее скакунаИ отправляйся в путь.Кровь молодая течь должна,Как должен ветер дуть.Когда природа отцвела,Ветшает всё вокруг,Когда забава не мила,Всё валится из рук, —Вернись, найди меж дряхлых лицЛицо, что ты любил,Когда звенело пенье птиц,Когда ты молод был[6].

Но это лишь слова, а душой песни была сама старушка с её сморщенным добрым лицом, её стареньким тонким голосом, с забытой мелодией, под которую она напевала. Этого на бумаге не передать.

И всё это время Том плавал в чистой воде, вокруг шеи его трепыхались крошечные плавники, он был постоянно весел, а уж чист он был, как и всякая другая рыбка.

Том стал настоящей амфибией, он умел плавать под водой и бегать по суше. К тому же он впервые в жизни был чистым, и ему не приходило в голову, что теперь он постоянно голый – его это не волновало.

Он не помнил, что когда-то был грязным. Он позабыл все прежние печали: и грязные тёмные трубы, и усталость, и голод, и постоянные колотушки. Он позабыл своего хозяина, и Хартховер, и маленькую девочку в белом, словом, он позабыл свою прежнюю жизнь, включая те плохие слова, которые так часто употреблял Граймс.

Том жил в воде и был счастлив. На суше его заставляли работать столько, что он бывал чуть жив от усталости, а теперь у него наступили каникулы. Он плавал, рассматривал всё, что ему попадалось под водой, и наслаждался погодой – ведь под водой солнце не бывает слишком жарким, а мороз – слишком холодным.

Но что же он ел? Наверное, кашку на воде и водяное молоко, ведь и земные младенцы на первых порах не едят ничего другого. Впрочем, мы же не знаем, что именно ест водяное население, тем более водяные дети.

Иногда он бродил по гладким дорожкам, глядя на жучков, носящихся среди камней так же, как кролики суетятся на суше; или рассматривал росшие под водой цветы; или забирался в щёлку и наблюдал за личинками, поедающими водоросли с такой же жадностью, с которой ты бы съел сливовый пудинг; а часто ему попадались незнакомые существа, такие забавные, что Том не мог удержаться от смеха. Иногда он забирался в водяной лес. Тебе-то показалось бы, что это всего лишь заросли водорослей, но ты же помнишь, что Том стал совсем крошечным. Там ему попадались водяные обезьянки и водяные белки, у них у всех было по шесть ног (у водяного населения обычно бывает не меньше шести ног, кроме детей воды, конечно). Зверьки бегали по веткам. А ещё там росли тысячи водяных цветов. Но когда Том попытался сорвать один цветок, тот уполз от него и свернулся в комочек. И Том понял, что водяные цветы живые, и не стал их трогать. Словом, он начал понимать, что в мире куда больше интересного, чем кажется на первый взгляд.

А ещё Том обнаружил, что под водой все создания разговаривают. Конечно, язык их отличается от нашего, так же как отличается от человеческого язык лошадей, собак и птиц. Вскоре Том научился понимать их и разговаривать с ними. Да, будь он хорошим мальчиком, он быстро завёл бы себе друзей. Но увы! Он ничем не отличался от многих мальчишек, которым очень нравится ловить жуков или бабочек и мучить их просто так. И вскоре самые маленькие водяные существа начали прятаться по углам при виде Тома, и никто с ним не разговаривал.

Конечно, водяные феи грустили, видя, как ведёт себя Том, и думали, что было бы хорошо показаться ему, обнять его да объяснить, что он поступает неправильно. А потом поиграть с ним, ведь он просто скучал и не знал, куда себя деть. Но королева не разрешала.

Однажды он отыскал кокон и расковырял его, чтобы посмотреть, кто там внутри. А внутри была личинка, но она не могла говорить, потому что голова её была замотана тончайшими нитями. Зато остальные личинки, которые уже были готовы вылупиться, высунули головы и стали хором кричать на Тома:

– Ах ты негодник! Она только-только замоталась в кокон, ей бы поспать две недели, а потом она бы вылетела отсюда на прекрасных прозрачных крыльях, отложила бы чудесные яйца, а теперь ты разломал её домик и она умрёт. Зачем ты нас мучаешь?

Том уплыл от них подальше. Ему стало стыдно, и он начал безобразничать ещё больше – так часто бывает с маленькими мальчиками, которые в чём-то провинятся, но не желают в том сознаваться.

Он доплыл до маленького пруда, где резвились крохотные форели, и начал ловить их за хвосты, но они выскальзывали у него из рук и выпрыгивали из воды от страха. Том и не заметил, как навстречу ему выплыла огромная коричневая форель и накинулась на него с раскрытым ртом.

Умчавшись от неё, Том пошёл дальше, надувшись на весь свет. Ему было очень одиноко. Тут он увидел уродца, который был ненамного больше его самого. Неведомое существо сидело возле самого берега, у него было шесть ног, здоровенный живот и безобразная голова с двумя огромными глазами и ослиной мордой.

– Ой, какой урод! – воскликнул Том.

И он начал корчить рожи перед уродцем, а потом придвинулся к нему совсем близко и показал незнакомцу нос.

И что ты думаешь? Неизвестно откуда высунулась длинная лапа с щипцами на конце и ухватила Тома за нос! И он не мог вырваться.

– Ой, отпусти, мне больно! – завопил Том.

– Ну так не мешай и мне, – отвечал неизвестный, – я хочу разделиться.

Том пообещал не мешать ему и спросил:

– Почему ты хочешь разделиться?

– Потому что все мои братья и сестры уже разделились и превратились в прекрасных крылатых созданий. Вот и я хочу разделиться, не мешай мне!

Том замер с открытым ртом. И неизвестный надулся, растянулся, и вдруг – хлоп! бум! трах! – он весь разломился пополам.

И тогда изнутри показалось удивительное хрупкое и мягкое существо, такое же гладкое, как Том, только очень слабенькое и бледненькое, как ребёнок, долго проболевший и пролежавший в комнате без свежего воздуха. Ножки у него едва двигались, и оно оглядывалось кругом с таким смущённым выражением лица, какое бывает у девушки, впервые в жизни попавшей на бал. А потом оно медленно зашагало по травинке вверх.

Том был так поражён, что и слова не вымолвил, лишь таращился во все глаза. Он тоже всплыл наверх и стал смотреть, что же будет дальше.

Стоило неведомому существу оказаться на ярком тёплом солнце, как с ним произошла удивительная перемена. Оно на глазах стало сильнее и твёрже, тело его начало переливаться чудесными красками, чёрными, голубыми и жёлтыми, оно всё пошло кругами и полосками; на спине его развернулись прозрачные крылья, целых четыре штуки, а глаза его стали такими огромными, что сделались больше самой головы и засверкали, как десять тысяч бриллиантов!

– Ой, как же ты красив! – сказал Том и протянул руку, чтобы потрогать своего недавнего знакомца.

Но тот взмыл в воздух, повисел так на своих крыльях и опустился рядом с Томом.

– Тебе не поймать меня, я стал стрекозой, королём всех мух! Теперь я буду танцевать на луче солнца, летать над рекой, как ястреб, ловить комаров, и ещё я найду себе красавицу-жену, вот что!

И он взлетел повыше и принялся ловить комаров.

– Вернись, вернись! – закричал Том. – Как ты прекрасен! Мне так одиноко, поиграй со мной, а я не стану тебя ловить!

– Да тебе и не поймать меня, но я полетаю и вернусь и поболтаю с тобой. О, какое огромное дерево, какие на нём листья!

Это был всего лишь куст, но ведь до сих пор король мух видел лишь водяные растения, а они никогда не бывают такими высокими, как на суше. Кроме того, он был близорук, как все стрекозы, которые видят не дальше ярда от своего носа (как и многие люди, хотя они совсем не так красивы, как он).

Что же, он вернулся и рассказал Тому о том, что видел. Он очень гордился своей окраской и роскошными крыльями, но, если ты помнишь, сначала он был беспомощным уродцем, так что его можно простить. Он много рассказывал о том, что видел на лугах и в лесу, а Тому нравилось слушать – сам-то он ничего не помнил. Так они и подружились.

Рад сказать, что Том многому научился в тот день и долгое время никому не причинял зла. Вскоре личинки привыкли к нему и показывали, как строятся их домики, а потом он наблюдал, как лопается кокон и из него вылетает совсем другое существо, крылатое, живущее не в воде, а в воздухе. Иногда он мечтал о том, чтобы и у него были крылья.

Помирился он и с форелями, они быстро забывают обиды. Часто они играли в зайца и гончих, и Том пытался подпрыгивать из воды, чтобы перевернуться в воздухе, как рыбка, и упасть обратно, но у него никогда ничего не получалось. Больше всего ему нравилось смотреть, как рыбки ловят мух, пролетающих слишком низко над водой, и жуков, падающих с ветвей деревьев прямо в воду. А ещё он любил наблюдать за зелёными гусеницами, которые вдруг спускались на своих зелёных канатах с дерева почти к самой воде, а потом неизвестно почему подтягивались обратно, сматывая канатик в клубок.

Часто Том ловил всё, что попадалось, – гусениц, комаров, мух – и отдавал их своим друзьям-рыбкам. Может быть, не очень хорошо по отношению к насекомым, но нужно ведь и о друзьях подумать.

Но вскоре он перестал ловить мух, потому что случайно познакомился с одной из них, и вот как это случилось.

Как-то раз Том нежился на солнышке, ловил мошек и отдавал их форели, и тут он увидел незнакомую муху, тёмно-серую, с коричневой головой. Муха была ещё маленькая, но старалась вести себя, как большая (как и многие из вас); склоняла голову, трясла крыльями, расправляла ножки и топорщила волоски на брюшке. Вместо того чтобы улететь, мушка села Тому на палец и пропищала тонюсеньким, пронзительным голоском:

– Спасибо, пока не надо!

– Что? – спросил Том, немного удивлённый такой наглостью.

– Не надо мне твою ногу, можешь не выставлять её, я и на пальце хорошо себя чувствую! Ах, слетаю-ка я к своей семье, а потом вернусь поболтать с тобой, пожалуйста, не убирай ногу, она мне пригодится!

Через пять минут мушка вернулась и примостилась на ноге Тома, болтая без умолку:

– Ты что же, живёшь под водой? И что там хорошего? Я тоже там жила, но там так грязно, что я решила: пора это прекратить. Вылетела на поверхность и оделась, нравится тебе мой наряд?

– Нравится, – ответил Том.

– А теперь я отправляюсь танцевать! – запела мушка.

И она улетела и танцевала три дня и три ночи, пока не свалилась в воду, где её и съела проплывавшая мимо рыбка (но Том этого не знал).

А как-то раз Том сидел на листике кувшинки вместе со своим другом – королём стрекоз. Тот наелся комаров и теперь засыпал на солнышке, лениво болтая с Томом о тех временах, когда они оба ещё жили под водой.

И вдруг Том услышал очень странный звук, ворчание, пыхтение, скрипение, подвывание, как будто бы в один мешок сунули двух голубей, девять мышей, трёх морских свинок и крохотного щенка, да и пустили мешок плыть по течению.

Он посмотрел туда, откуда доносился шум, и увидел зрелище столь же странное, сколь и сопровождавший его звук: по воде катился огромный шар, и казалось, что он сделан из мягкого коричневого меха, на солнце он сверкал, как стеклянный. В то же время это был и не совсем шар, потому что временами он разворачивался и расползался в стороны, а потом снова свёртывался в шар. И шум от него всё усиливался да усиливался.

Том спросил короля стрекоз, не знает ли тот, в чём дело, но его приятель был слишком близорук и ничего не увидел. Тогда Том ловко прыгнул в воду и поплыл вперёд. И что же? Оказалось, что плывут, катаются, валяются, ныряют, веселятся, дерутся, целуются, кусаются, размахивают лапами и свёртываются в один шар четыре или пять чудесных зверьков.

Но стоило самой большой зверюшке увидеть Тома, как она кинулась за ним с криком:

– Скорее, детки, тут кое-что съестное!

Она кинулась на беднягу Тома, сверкая злыми глазами и ухмыляясь так, что виднелись все её острые зубы. И хотя Тому она показалась очень красивой, он подумал про себя: «Красив тот, кто красиво поступает», и тотчас нырнул, спрятался между корнями кувшинки, а потом начал её дразнить.

– А ну вылезай, а не то будет хуже! – пригрозила старая выдра.

Но Том спрятался за двумя корешками и продолжал корчить рожи, точно так же, как он, бывало, корчил рожи старушкам, спрятавшись за густой изгородью. Конечно, это не свидетельствует о хорошем воспитании, но ты же помнишь, что у Тома вообще не было воспитания.

– Поплыли отсюда, дети, – наконец сказала мама-выдра с отвращением. – Это несъедобно, я думаю, это всего лишь головастик или тритон, даже гнусные щуки их не едят.

– Я не тритон! – возмутился Том. – У них хвосты!

– Ты головастик, – уверенно сказала выдра. – Я же вижу, у тебя две руки, и я уверена, что у тебя есть хвост!

– А вот смотри! – Том повернулся, и, конечно, никакого хвоста у него не было, как и у тебя.

Выдра могла бы сказать, что Том – лягушонок; но, как и многие взрослые люди, она не любила признавать свои ошибки и настаивала на своём.

– Раз я сказала, что ты головастик, так оно и есть, а потому ты не годишься в пищу приличным существам вроде моих детей. Сиди там, среди корней, пока тебя не съест лосось (она знала, что лосось не станет есть Тома, но хотела испугать «головастика»). Да-да, они съедят тебя, а мы съедим их!

И она злобно расхохоталась – если ты когда-нибудь видел выдру, то, возможно, слышал и этот жуткий смех. Когда слышишь его впервые, кажется, что это хохочет призрак или водяной.

– А кто такой лосось? – спросил Том.

– Рыба, головастик, рыба, лосось – повелитель рыб, а мы – повелители лососей! Мы охотимся на них, загоняем их в угол и съедаем. Ах, как они глупы! Запугивают всю рыбу в реке и в пруду, пескарей, форелей, а стоит им увидеть нас – и они пугаются и дрожат от ужаса. Мы их ловим и перегрызаем им горло, и… – Она облизнулась. – Да, они скоро придут, я чую дождь, он идёт сюда с моря, а за дождями плывут лососи, и мы будем есть, есть целыми днями!

И выдра так надулась от гордости, что сделала колесо, а потом поднялась над водой, ухмыляясь, как Чеширский кот.

– И откуда же они плывут? – спросил Том, дрожа от страха.

– С моря, глупыш, с моря, если бы они жили там, им бы ничто не угрожало, но эти глупцы уплывают из моря, плывут по реке, тут-то мы их и караулим. Ах, сколько рыбы мы ловим, и как мы потом веселимся, катаемся на солнце и спим среди камней! Да, детки, не будь людей, мы жили бы совсем хорошо!

– А что такое люди? – спросил Том. Но тут ему показалось, что он и так знает.

– Это такие двуногие. Не будь у тебя хвоста, ты был бы таким же, как они. Конечно, они намного больше, они ловят рыбу крючками и сетями, иногда и мы в них запутываемся; и они ловят омаров. Они убили моего бедного мужа, когда он поплыл на охоту, чтобы принести мне поесть. Ах, он отдал свою жизнь за вас, детки!

И она так расстроилась при воспоминании, что тут же поплыла прочь, и на время Том потерял её из виду. Да, вовремя она уплыла – на берегу появились семь лающих терьеров, они начали прыгать по воде у берега, выть и скрести песок, показывая охотнику, что тут кто-то есть. Том спрятался среди кувшинок, пока собаки не убрались прочь, – он же не знал, что это феи воды явились, чтобы избавить его от выдры.

Но он не мог забыть, как выдра говорила об огромном море и широкой реке. И чем больше он думал о её словах, тем больше ему хотелось посмотреть на них. Он не мог бы объяснить почему. Но чем больше он размышлял о море, тем грустнее становилось ему в маленьком ручье. Ему захотелось выбраться в мир и насладиться всеми чудесами света.

И он как-то раз отправился вниз по течению. Но ручей сильно обмелел, и когда Том добрался до самых мелких мест, то уже не мог оставаться под водой, потому что воды не осталось. Солнце припекло спину, и ему стало плохо. Он вернулся к себе и целую неделю пролежал в воде.

Но вот однажды вечером, в сильную жару, он увидел… нечто.

Весь день он ничего не делал, как и форели, лежавшие на дне, хотя они могли бы выскакивать из воды и ловить мух. Том дремал, уткнувшись в бок знакомой форели, от неё шла хоть какая-то прохлада, а вокруг было невыносимо жарко и даже вода нагрелась.

К вечеру внезапно потемнело, Том выглянул наверх и увидел чёрные тучи, укутавшие небо, кроны деревьев и утёсы, как одеяла. Он не то чтобы испугался, но притих – потому что всё кругом стихло. Ни шёпота ветерка, ни чириканья птички. А вот и первые крупные капли дождя падают в воду, одна из них шлёпнулась Тому на нос, и он спрятался под воду.

Загрохотал гром, засверкала молния, она помчалась по всему Вендейлу, с тучи на тучу, с утёса на утёс, а гром гремел так, что всё вокруг тряслось. Том смотрел на грозу из воды, и ему казалось, что ничего прекраснее он ещё не видел.

Но он не высовывал голову на поверхность, потому что дождь хлынул, как из ведра, по водной глади рассыпались пули – град взбивал пену, и вода начала прибывать, всё выше и выше, и вот уже это целая река, несущая камни, сучья, жуков, червяков, личинки, сосновые иглы, старый башмак, и обрывки, и обрезки, и огрызки, и обмотки, и то, и другое, и третье, и чего там только не было, хватило бы на девять музеев!

Том спрятался за камнем, потому что течение стало столь сильным, что стоять он не мог. Но форели вылетели в ревущий поток и принялись хватать жуков, личинок, червяков, отбирать их друг у друга, наедаться до отвала.

И вот в отблеске молний Том увидел, что по всему дну кишмя кишат угри, они извиваются, вертятся, торопятся куда-то. Давно уже они не показывались из своих щелей и пещерок, Том их раньше почти не встречал. Но теперь все они повылезали наружу и неслись куда-то так, что он перепугался. Но вот Том услышал, как они повторяют:

– Какая чудная гроза! Сколько воды! Скорее к морю, скорее к морю!

А вот и выдра со своим выводком мчится вместе со всеми. Увидев Тома, она крикнула:

– Эй, головастик, если хочешь повидать мир, сейчас самое время, скорее к морю, завтра мы позавтракаем лососиной, скорее к морю!

Тут сверкнула такая молния, каких Том ещё не видел, и выдры исчезли, а Том увидел – да, он был уверен в том, что видел! – трёх прелестных беленьких девочек, они держались за руки и пели:

– Скорее к морю! Скорее к морю!

– О, подождите, возьмите меня с собой! – закричал Том.

Но они уже исчезли из виду, однако сквозь гром, и молнии, и ветер, и шум воды до него донеслись ясные чистые голоса:

– Скорее к морю! Скорее к морю!

– Скорее к морю? – вскричал Том. – Все спешат к морю, и я поспешу. Прощай, форель!

Но рыбки были так заняты поглощением жучков и личинок, что не обратили на Тома внимания. И ему не пришлось долго прощаться.

Ну что ж, вниз по течению, по бурной воде, при свете молний; мимо высоких утёсов, вокруг которых росли берёзки, то ярко-белые в свете молнии, то чёрные, как ночь; мимо ям, откуда на него выскакивали огромные рыбины, разевавшие пасть и тотчас угрюмо плывшие обратно – невидимые Тому феи отсылали их прочь; через отмели и ревущие пороги, где Том совсем ослеп и оглох; мимо омутов, где метались на ветру кувшинки; мимо спящих деревень; под тёмными арками мостов – к морю, к морю! Том не мог бы, да и не хотел бы, остановиться: он спешил к морю, чтобы увидеть огромный мир, и лососей, и волны, и само море.

А когда пришло утро, Том оказался в реке, где жили лососи.

А потом он доплыл до того места, где река расходилась в разные стороны и разливалась так широко, что он не мог увидеть противоположных берегов.

Тут он слегка испугался и остановился.

– Наверное, это и есть море! Ну и широкое! Если я поплыву дальше, то наверняка потеряюсь или кто-нибудь съест меня. Подожду-ка я выдру, или угря, или ещё кого знакомого, чтобы они сказали мне, куда же дальше!

И он поплыл назад, туда, где начиналась широкая отмель, заполз в расщелину и стал ждать. Но и выдра, и угри уже давно уплыли к самому морю.

А Том заснул, он так устал после своего ночного путешествия! Когда он проснулся, река стала уже почти совсем прозрачной, чудесного янтарного оттенка, хотя вода и стояла очень высоко. Вскоре он увидел такое, что заставило его подскочить на месте: он знал, что перед ним одно из тех чудес, которые ему так хотелось увидеть.

Вот так рыба! В десять раз крупнее самой крупной форели, в сотню раз крупнее Тома, она неспешно плыла против течения с такой же скоростью, с какой Том плыл по течению.

Вот так рыба! С головы до кончика хвоста она сияла чистейшим серебром, и то тут, то там мелькали алые точечки; с шикарным загнутым носом, шикарной загнутой губой и шикарными светящимися глазами, и как же гордо она смотрит вокруг, глядит направо и налево, как будто бы всё тут принадлежит ей. Наверное, это и есть лосось, король всех рыб!

Том так перепугался, что готов был кинуться в свою щёлку, но лосось и не собирался его трогать. Лосось – джентльмен среди рыб, он выглядит благородным и гордым, и он ни с кем не станет ссориться, он всегда занят своим делом и не обращает внимания на грубиянов.

Лосось окинул Тома беглым взглядом и проплыл дальше, не обращая на него никакого внимания, лишь вода закипела от взмахов его мощного хвоста. Через минуту мимо Тома проплыла ещё рыбина, и ещё, и ещё, и все они без усилия двигались против течения, работая мощными хвостами, изредка выпрыгивая из воды, так что чешуя их сверкала серебром на солнце. Том пришёл в такой восторг, что мог бы смотреть на них весь день.

Но вот и последняя рыбина, она плывёт медленнее, останавливается, оглядывается назад, и что-то её беспокоит. И тут Том рассмотрел, что эта рыбина помогает другой, без точечек, одетой в чистое серебро от носа до кончика хвоста.

– Милая, ты устала, передохни вот тут, – и гигант подтолкнул свою спутницу как раз к тому валуну, где примостился Том.

Это был лосось со своей женой. Лососи, как настоящие джентльмены, выбирают себе жену на всю жизнь, заботятся о ней и любят её, дерутся за неё, если надо, и кормят её, когда надо. Они совсем не похожи на других рыб – щуку, плотву или ещё кого, ведь много есть таких созданий, которые совсем не заботятся о жёнах.

Но тут лосось увидел Тома и свирепо воззрился на него.

– Что тебе здесь надо?

– Пожалуйста, не ешьте меня, – вскричал Том. – Вы так красивы, мне так хочется ещё посмотреть на вас!

– Вот как? – учтиво ответил лосось и стал ещё величественнее на вид. – Извини, мой милый, теперь-то я вижу, кто ты. Мне уже попадались такие же крохотные создания, обычно они ведут себя вполне пристойно. Один из них даже оказал мне маленькую услугу, надеюсь, я смогу ему когда-нибудь отплатить. Мы тебе не помешаем, отдохнём чуть-чуть и в путь.

Ах, как он прекрасно был воспитан, какие у него манеры!

– Значит, вы видели таких, как я? – спросил Том.

– Да, мой милый. Да вот прошлой ночью один из них выплыл оттуда и предупредил мою жену, что в реке стоят сети, оставшиеся ещё с прошлой зимы, и он показал нам, как их обойти.

– Значит, в море есть дети? – Том захлопал в ладоши. – Значит, мне будет с кем играть? Как я рад!

– А разве в твоей речке не было детей? – спросила жена лосося.

– Нет, и мне было одиноко! По-моему, я видел троих вчера ночью, но они тут же исчезли, все так спешили к морю. Мне не с кем было играть, только с личинками, и с форелью, и со стрекозой.

– Фи, какая вульгарная компания!

– Милая, даже если у него и была плохая компания, манеры у него всё же приличные, – заметил лосось.

– Да, верно, но бедняжка! Как же он жил среди личинок, стрекоз и форелей! – Она совсем загнула губу и с презрением поглядела вокруг.

– А чем вам не угодили форели? – поинтересовался Том.

– Мой милый, да мы просто не упоминаем их; к сожалению, они приходятся нам дальней роднёй, но почёта нашему семейству не приносят. Много-много лет назад они были такими же, как мы, но были ленивы, трусливы и жадны. И вместо того, чтобы каждый год отправляться к морю, на мир посмотреть и себя показать, вместо того, чтобы расти, становиться такими же мощными, как мы, они начали оставаться в речушках и ручейках по пути, есть червяков и всякую грязь. И они наказаны по заслугам: они стали такими уродами – коричневые, пятнистые, маленькие. Их вкусы… ах, они опускаются до того, что едят наших детей.

– Да, и тем не менее они пытаются возобновлять с нами знакомство, – добавила леди. – Один из них как-то раз сделал предложение моей приятельнице! Такая наглость!

– Надеюсь, ни одна из рыб нашей породы не снизойдёт до разговора с рыбами их породы, – величественно произнёс лосось. – Если бы я увидел такое, я бы обоих предал смерти на месте.

Том рассказал лососю про злую выдру, после чего рыбы проследовали своим путём. А Том медленно, осторожно поплыл вдоль берега. Много-много дней исследовал он прибрежные воды, ведь до моря были ещё целые мили. Наверное, он бы никогда не нашёл туда дороги, если бы феи не помогали ему (хотя он не видел их прелестных лиц и не ощущал прикосновений их нежных рук).

Как-то с ним случилось странное происшествие. Стояла ясная сентябрьская ночь, луна так ярко освещала воду, что Том никак не мог уснуть, хотя и зажмуривал глаза изо всех сил. Наконец он выбрался на поверхность и уселся на маленький утёс, глядя на большую жёлтую луну и пытаясь понять, что же это такое и почему оно смотрит на него. Он смотрел, как лунный свет пляшет на волнах, на тёмных кронах деревьев, на покрытых инеем лугах, слушал, как ухает сова, и как мычит где-то корова, и тявкает лиса, и хохочет выдра; он принюхивался к сладкому аромату берёз и медового вереска, растущего далеко-далеко вверху. И, не зная отчего, он почувствовал себя счастливым.

Внезапно он увидел нечто прекрасное. Ярко-красный огонёк пронёсся по берегу и кинулся в воду длинным языком пламени. Том – а он был любопытным мальчишкой, как ты помнишь, – немедленно поплыл туда, чтобы узнать, что там. Он подплыл к берегу туда, где неведомый свет остановился над мелководьем.

И там, прямо под источником света, лежали пять или шесть крупных лососей, смотревших на огонь выпученными глазами и покачивавших огромными хвостами так, как будто бы им это очень нравилось.

Том поднялся к самой поверхности, чтобы поближе рассмотреть чудесный свет, и случайно шлёпнул по воде рукой.

Тотчас голос произнёс:

– Там рыба.

Он не знал, что означают эти слова, но он как будто бы узнавал и звуки, и голос; присмотревшись, он заметил на берегу трёх огромных двуногих, один из них держал источник света в руке, тот сверкал и шипел, а у другого в руках был длинный шест. Том понял, что перед ним люди, и очень испугался, он заполз в щёлку между камнями и стал оттуда смотреть, что же будет дальше.

Мужчина с фонарём склонился к воде, всмотрелся вглубь и сказал:

– Вон того здоровенного, дружище, он потянет фунтов на пятнадцать; не дрогни!

Том почувствовал приближение опасности и хотел предупредить глупых рыб, которые всё таращились на свет, как зачарованные. Но прежде чем он сообразил, что делать, шест ударил вниз, в воду, раздался ужасный всплеск, бедный лосось попытался извернуться, но поздно – Том увидел, как шест пронзил его и как рыбину вытащили наверх.

И вдруг за спинами трёх мужчин оказались ещё трое, они кинулись друг на друга, посыпались удары, поднялся шум, а слова летели такие, которые он уже когда-то слышал. Он задрожал, ему стало совсем не по себе, теперь он знал, что это плохие, вредные слова. И тут он начал всё вспоминать.

Да, перед ним – люди, и они дерутся: свирепая, отчаянная драка, какие Том уже много раз видел.

Он заткнул свои крошечные ушки, ему хотелось уплыть подальше; как хорошо, что теперь он – дитя воды, что он ничего общего не имеет с кошмарными грязными людьми в противной одежде и с противными словами на устах. Но он не решался выползти из щёлки, хотя камень над его головой так и трясся от схватки браконьеров с охранниками.

Внезапно раздался мощный всплеск, что-то вспыхнуло, зашипело и погасло, и всё стихло. Недалеко от Тома прямо в воду свалился один из браконьеров, тот, что держал факел. Его тут же затянуло в глубокую яму, где он и остался. А остальные тем временем искали его на берегу.

Том долго-долго выжидал, пока всё успокоится. Потом он выглянул из щёлки и увидел на дне человека. Наконец он собрался с мужеством и поплыл к нему.

– Может быть, он заснул в воде, как я когда-то?

Ему очень захотелось посмотреть на человека, он сам не знал почему. Да, нужно взглянуть на него. Он подкрадётся и потом убежит. Том медленно плавал кругами вокруг упавшего, а тот совсем не шевелился, и наконец малыш осмелел и подплыл совсем близко.

Луна светила так ярко, что Том без труда рассмотрел лицо лежащего. А рассмотрев, сразу вспомнил: это его бывший хозяин, Граймс.

Том развернулся и помчался прочь изо всех сил.

– Ну и ну! А вдруг и он превратится в дитя воды? Ужас! А что, если он найдёт меня и снова примется колотить?

Он проплыл немного вверх по течению, забрался под ольховый корень и провёл там остатки ночи. Но едва наступило утро, он поплыл обратно, чтобы проверить, не превратился ли мистер Граймс в дитя воды.

Том с опаской плыл вперёд, заглядывая во все щёлки и под все камни, прячась за каждым корешком. Нет, Граймс всё ещё лежал там. Днём Том снова отправился посмотреть, он никак не мог успокоиться. Граймса там уже не было, и Том решил, что он превратился в дитя воды.

Бедный Том мог бы так не переживать: мистер Граймс не превратился ни во что хорошее. Но Том не знал, что произошло, и долгое время боялся наткнуться на Граймса где-нибудь на глубине. Он не знал, что феи воды унесли тело Граймса туда, куда надо, и оставили его там, где положено оставлять в таких случаях. Во всяком случае, Граймс больше никогда не охотился на лососей. Похоже, что единственный способ борьбы с браконьером – это сунуть его под воду на двадцать четыре часа, как Граймса. Когда ты вырастешь, веди себя достойно, не тронь рыбу или дичь, которая тебе не принадлежит и на которую нельзя охотиться. Можно ведь получить разрешение, если уж очень хочется, и тогда все будут относиться к тебе нормально и никто не назовёт тебя браконьером.

Ну а Том отправился в путь – он боялся оставаться там, где мог встретить Граймса. Он продвигался всё дальше и дальше, пока не увидел далеко-далеко впереди в тумане красный бакен. А потом он с изумлением обнаружил, что течение разворачивается и течёт обратно к берегу!

Начался прилив, но Том-то этого не знал. Вдруг вся вода вокруг стала солёной. А потом что-то изменилось в нём самом. Он стал лёгким, как свет, и ему показалось, что он только что хорошо отдохнул. Он трижды подпрыгнул вверх, над водой, на целый ярд, да ещё и перевернулся в воздухе, как лосось, впервые попавший в благородные солёные воды моря – прародителя всего живого.

Он уже не боялся прилива, несущего его назад. Прямо перед ним на воде приплясывал красный буй, туда-то он и поплыл. Навстречу ему попались большие стаи окуней и кефали, носившиеся за креветками, но Том не обратил на рыб внимания (они на него – тоже). Потом ему попался огромный сверкающий тюлень, плывший вслед за форелью. Тюлень высунул из воды голову и плечи, вытаращившись на Тома. А Том совсем не испугался, он лишь сказал:

– Добрый день, сэр. Как прекрасно море!

А старый тюлень вместо того, чтобы укусить Тома, подмигнул ему сонными влажными глазами и ответил:

– Доброго прилива, малыш! Ты ищешь своих братьев и сестёр? Они все играют вон там!

– О, неужели у меня наконец-то появятся друзья! – воскликнул Том.

Он доплыл до буйка и забрался на него (он совсем выдохся), уселся там и осмотрелся, но вокруг никого не было.

Лёгкий бриз разметал в стороны туман, и крохотные волны весело заплясали вокруг буйка, а тот плясал вместе с ними. Тени от облаков неслись по сияющей голубой бухте, пытаясь догнать друг друга. Волны радостно кидались на широкий берег, усыпанный белым песком, запрыгивали на утёсы, чтобы посмотреть на зелёные поля за ними, скатывались вниз и разбивались на волночки, а потом собирались в одно целое и снова начинали свою вечную игру. Крачки кружили над Томом, как гигантские стрекозы с чёрными головами, чайки смеялись в вышине, как заигравшиеся девочки, а Том смотрел и не мог наглядеться, слушал и не мог наслушаться. Он был бы совсем счастлив, если бы нашёл других детей воды. Но вот прилив кончился. Том слез с буйка и поплыл искать себе друзей – увы! никого не было.

Временами ему казалось, что он слышит смех, но это были лишь брызги воды. Иногда ему казалось, что он видит что-то на дне, но это были всего лишь ракушки. А как-то раз прямо из песка на него взглянули чьи-то сияющие глаза! Он нырнул и начал сгребать песок в сторону, крича:

– Не уходи, мне так хочется найти кого-нибудь, с кем можно играть!

Но из песка на него выскочил огромный палтус с безобразными глазами и перекошенным ртом, взмахнул хвостом и – прочь по дну. Да так быстро, что сшиб Тома с ног. Тогда Том сел на дно моря и разрыдался.

Он так долго плыл сюда, преодолел столько препятствий, пережил столько опасностей, а детей воды так и не нашёл! Ах, как несправедливо!

Тяжело, конечно, и жалко Тома. Но все люди, и дети в том числе, не могут сразу получить желаемое: нужно подождать, а то и потрудиться, мой милый.

Длинными-длинными днями, переходившими в длинные-длинные недели, сидел Том на буйке, глядя на море, мечтая о том, чтобы к нему явились другие дети воды. Но их всё не было.

Тогда он начал спрашивать всех морских жителей (не важно, что некоторые из них были очень странными, а другие и вовсе ни на что не похожи):

– А вы не видели где-нибудь детей воды?

Некоторые отвечали «да», другие ничего не отвечали. Он спрашивал окуней, но те с такой жадностью гонялись за креветками, что не снисходили до ответа.

А как-то раз мимо проплыла целая флотилия пурпурных морских улиток, каждая из них сидела на пенистой губке, и Том закричал:

– Ой, какие же вы красивые! Скажите, откуда вы? И не встречали ли вы детей воды?

А морские улитки отвечали:

– Откуда мы, мы и сами не знаем, и куда плывём, тоже не знаем. Наша жизнь проходит в море-океане, солнце согревает нас сверху, а тёплое течение подогревает снизу, и нам этого достаточно. Да, наверное, встречались нам и дети воды. Много странного попадается на пути.

Ах, красивые глупые создания, они поплыли дальше, и волны вынесли их на берег.

А потом появилась очень странная рыба – это была луна-рыба. Казалось, что кто-то взял толстого поросёнка и разделил его пополам, а потом заложил его в пресс и давил до тех пор, пока тот не стал плоским; тело-то у него было большое, а рот совсем крошечный, не больше, чем у Тома, а голосок тоненький, скрипучий:

– Не знаю, не знаю. Я собиралась в Чесапик, в Америку, но, похоже, заблудилась, а всё это тёплое течение виновато, да я заблудилась. Не мешай, не болтай, я заблудилась, мне надо подумать!

А потом Том увидел стадо дельфинов: папы, мамы и дети так и катились по воде, сверкая на солнце (дело в том, что феи воды каждое утро начищают их и покрывают лаком). Вид у них был такой добродушный, что Том набрался храбрости и заговорил с ними.

– Тшш! Тшшш! – отвечали они, потому что не умели говорить ничего другого.

А потом появилась стая акул, они нежились на солнце, и каждая из них была величиной с лодку, так что Том сначала испугался. Но это были весёлые ленивые акулы, не такие, как белые акулы-убийцы, или голубые акулы, или рыба-молот, эти-то едят людей. А есть ещё рыба-пила, касатка, они нападают даже на китов!

Но здесь были другие акулы, они подплывали к буйку и тёрлись об него широкими спинами, а потом всплывали повыше и грелись на солнце и подмигивали Тому. Но они ничего не отвечали на его вопросы. Они объелись сельдью и совсем поглупели. Том очень обрадовался, когда проплывавший мимо бриг отпугнул их прочь, – надо тебе сказать, что некоторые акулы ужасно пахнут, так что Тому приходилось зажимать себе нос.

А потом появилось очень красивое существо, такая серебряная лента с острой головкой и длинными зубами. Оно было очень грустным и явно чувствовало себя не очень хорошо. Временами оно беспомощно валилось на бок, потом поворачивалось и плыло дальше, мерцая, как белое пламя, а потом снова замирало.

– Откуда ты? – спросил Том. – Что с тобой?

– Я плыву из тёплых краёв, где на песчаных берегах растут сосны, но я поплыл на север, следуя за изменчивым тёплым течением, пока не наткнулся на холодные айсберги. Эти ледяные горы плывут по океану, я заплутал среди них и весь промёрз. Но дети воды вытащили меня оттуда и помогли мне добраться до тёплых краёв. Теперь я прихожу в себя, но мне всё ещё не по себе, мне грустно. Ах, никогда мне не добраться до дома!

– Значит, ты встречал детей воды? Где же они, далеко отсюда?

– Встречал, они помогли мне и прошлой ночью, а не то меня бы съел большой чёрный дельфин.

Какая досада! Дети воды где-то близко, а он не может их найти!

И вот Том покинул буй и начал вылезать на песок, он бродил по берегу среди камней или забирался по ночам на утёс, среди светящихся водорослей, во время низких октябрьских приливов, и звал детей воды, и плакал, но ни разу ему никто не ответил. Вскоре он совсем похудел от беспокойства и переживаний.

Но как-то раз он нашёл себе товарища по игре. Увы, это был всего лишь омар, но это был замечательный омар – на клешнях его жили ракушки (а это – знак большого достоинства среди омаров), и такого украшения нельзя купить ни за какие деньги, как не купишь за деньги чистую совесть или королевскую награду.

Том никогда ещё не видал омаров, и он думал, что никогда ещё ему не попадалось такое странное, удивительное и нелепое существо. Одна клешня у него была вся в шишках, а вторая в зазубринах. Тому очень нравилось смотреть, как омар вцеплялся в водоросли шишковатой клешнёй и нарезал себе салат зубчатой клешнёй, потом принюхивался к водорослям, как обезьяна, и совал их в рот. А маленькие ракушки, жившие на его конечностях, каждый раз выбрасывали сети и ловили всё, что оставалось от его блюда.

Но больше всего Тома изумляло, как легко омар срывался с места: хлоп – и скачок, как у лягушки. Да, он здорово прыгал что взад, что вперёд. Например, захочется ему попасть в расщелину, до которой десяток ярдов. Что же он делает? Если бы он влезал в неё вперёд головой, то развернуться-то в ней он бы уже не смог. Поэтому он поворачивался к ней хвостом, расправлял по спине усы (в усах его заключено шестое чувство, хотя никто и не знает точно, что это такое), поворачивал глаза назад, а потом – готовьсь, пли! – прыгал прямо в щёлку. После чего выглядывал оттуда, и на его морде было написано: «Ну что, ты так не можешь?»

Том и его спросил про детей воды.

Да, омар их видел, но они его не интересовали. Беспокойные крошечные создания, помогают рыбам и ракушкам, попавшим в беду. Что касается его, то ему, омару, было бы стыдно, если бы он попал в такое положение, где ему должны были бы помогать такие крошки, у них и скорлупы-то нет. Да, и он прожил уже достаточно долго, чтобы уметь самому о себе позаботиться, да!

Надменный омар, что и говорить, и не очень-то вежливо он обращался с Томом. Но он был таким забавным, и Тому так надоело быть одному, что он даже не спорил со своим приятелем. Часто они сидели в какой-нибудь расщелине и подолгу болтали о том о сём.

Примерно тогда и случилось с Томом такое, что он едва было не лишился возможности когда-либо встретить детей воды, – такое странное и важное приключение.

Случилось так, что на том самом берегу как-то раз прогуливалась Элли, та самая девочка в белом, помнишь? А вместе с ней один очень мудрый человек, профессор Оппрсттмлннтиссс.

Они с Элли прогуливались, и профессор показывал ей примерно одно из тысячи прекрасных, увлекательных явлений, которые можно было наблюдать в тот день. Но его уроки Элли не нравились. Ей куда больше нравилось играть с детьми или уж играть в куклы, потому что она могла бы сделать вид, что они живые, и потому она серьёзно ответила:

– Всё это меня не волнует, я не могу тут играть, и никто тут со мной не разговаривает. Если бы в воде водились дети, как в старые времена, я бы обрадовалась.

– Дети – в воде, ну не странно ли?! – удивился профессор.

– Да, я знаю, что раньше в воде водились дети, и русалки, и водяные. Я видела их на картинке дома, там нарисована красавица, она сидит в повозке, которую везут дельфины, а вокруг неё несутся дети, и один из них сидит у неё на коленях. Вокруг плавают морские люди, они веселятся и дуют в большие раковины. Картина называется «Триумф Галатеи», и ещё там видна горящая гора. Картина висит у нас над лестницей, я часто смотрела на неё, когда была ещё совсем маленькой, и она мне часто снилась; она так прекрасна, что должна быть правдивой.

Профессор знал, что, если вещь и прекрасна, это не означает, что она существует в жизни. Он запустил в воду сачок и вытащил… нашего Тома!

Выдернув сачок, он увидел малыша, запутавшегося в ячейках сети, и воскликнул:

– Ах, какая большая голотурия! Да ещё с руками! Наверное, из класса синапта!

И профессор вынул Тома из сачка.

– Ба, да у неё и глаза есть! Наверное, это цефалопод, поразительно!

– Я не цефалопод! – закричал Том во всю мочь: ему не нравилось, когда его обзывали, да ещё и незнакомым словом.

– Но это же дитя воды! – вскричала Элли, и она была права.

– Ерунда, моя милая, – отвечал профессор, тыча в Тома пальцем. – Тебе, наверно, показалось.

Всё это время Том пребывал в неописуемом испуге. Он молчал и не шевелился, хотя его и обозвали голотурией и цефалоподом. Он боялся, что, коли уж он попал в руки человека в одежде, тот сможет и его одеть и превратить в грязного маленького трубочиста.

Но когда профессор снова ткнул его пальцем, Том не выдержал. Напугавшись и разозлившись от боли, он развернулся, как мышка, загнанная в угол, и укусил профессора за палец.

– Как, у неё и зубы есть! – изумился профессор, роняя малыша.

Том тотчас кинулся в водоросли и нырнул в воду.

– Но это же дитя воды, я слышала, как оно разговаривало, – закричала Элли. – Сейчас оно уплывёт!

Она спрыгнула с камня и попыталась поймать Тома.

Но Том уже скрылся в воде. А Элли поскользнулась, упала и ушиблась головой так сильно, что осталась лежать на песке.

Профессор поднял её на руки и попытался привести в чувство, он чуть не плакал, потому что очень любил девочку. Но она не отзывалась. Тогда он отнёс Элли в дом и позвал гувернантку. Элли уложили в постель, и там она лежала бледная и недвижимая. Лишь изредка она кричала:

– Дети воды! Дети воды!

Но никто не понимал, чего она хочет, а профессор догадывался, но молчал.

И вот через неделю, в прекрасную лунную ночь, в раскрытое окно влетели феи. Они принесли Элли крылья, такие красивые, что она тут же проснулась и захотела их померить. Она надела крылья, вылетела вместе с феями в окно, промчалась над городком, к морю, и исчезла в тумане.

И долгое, долгое время никто ничего о ней не слышал.

А что же малыш Том?

Как я уже сказал, он прыгнул в воду. Но он не мог не думать об Элли. Правда, он не помнил, кто она, но знал, что это маленькая девочка (хотя она была в сотни раз больше его). Ничего удивительного: размер не имеет ничего общего с родством. Крошечный росток может оказаться родственником могучего дерева, а крохотный котёнок Вик знает, что львица – тоже в некотором смысле кошка, хотя она в двадцать раз длиннее его. Так и Том знал, что Элли – маленькая девочка, и вспоминал её весь день, и ему так хотелось с ней поиграть. Но вскоре ему пришлось задуматься совсем о другом.

Как-то он брёл вдоль скал по мелководью, смотрел, как окуни ловят креветок, а губаны грызут ракушки (вместе со скорлупой). И тут он увидел круглую клетку, сплетённую из зелёных ивовых ветвей; а в клетке сидел его приятель омар, и вид у него был совершенно пристыженный. И так как у омара не было пальцев на клешнях, то он заламывал рожки.

– Ты что, плохо себя вёл и тебя засадили в клетку? – спросил Том.

Омар слегка разгневался, но он был так подавлен, что не стал возражать, и лишь ответил:

– Я не могу выбраться.

– А зачем ты туда залез?

– Да вот за этой дохлой рыбкой, такая гадость! – Да, когда он увидел наживку, она показалась ему душистой и вкусной, но тогда он был снаружи, а теперь сидел внутри и не мог вылезти.

– Как же ты залез туда?

– А вон там сверху есть круглая дырка.

– Почему же ты не можешь вылезти через неё?

– Высоко! Я уже прыгал – вверх, вниз, вбок, наверное, четыреста раз подряд, и всё без толку. Всё время падаю на дно.

Том поглядел на ловушку и тотчас понял, в чём тут дело, – ты тоже сразу сообразишь, если видел силок на омара.

– Высунь хвост наверх, и я тебя вытащу, – сказал Том.

Но омар был так глуп и так неуклюж, что никак не мог угодить хвостом в дырку. Как многие охотники на лис, например, они достаточно умны, пока занимаются своим делом, но стоит им оказаться в незнакомом месте, и они просто голову теряют. Вот омар и потерял хвост, то есть никак не мог сообразить, что же ему делать.

Том забрался наверх и пытался схватить неуклюжего омара за хвост, а когда ему это удалось, то, как и следовало ожидать, он сам свалился в ловушку.

– Ну и ну! – сказал Том, осматриваясь. – Слушай, давай-ка отломай все острые концы от прутьев клешнями, для тебя это пустяковая работа, а потом мы легко выберемся.

– И как я сам не догадался? – обрадовался омар. – С моим-то жизненным опытом!

Он тут же принялся за работу, но не успел сделать и половины, как над ними как будто бы тёмное облако нависло – выдра!

Ах, как она ухмыльнулась, узнав Тома!

– А, это ты, тебе всегда во всё надо вмешаться, ты всюду суёшь свой нос, вот и попался! Уж я отомщу тебе за то, что ты предупредил лососей обо мне!

И она полезла наверх, чтобы влезть в ловушку.

Том перепугался до смерти, а выдра отыскала отверстие и полезла внутрь. Но едва она просунула голову в дырку, как бравый омар защемил ей клешнёй нос и вцепился в неё мёртвой хваткой.

И вот они все трое в ловушке, там и так тесно, а они толкаются, дерутся, омар щиплет выдру, та старается стукнуть лапой омара, и оба они толкают и пихают бедного Тома, так что он уже и дышать не может. Уж и не знаю, что бы с ним случилось дальше, если бы ему не удалось забраться на спину выдре, а оттуда – наружу.

Он очень обрадовался, оказавшись на свободе, но не бросать же в беде омара! Поэтому он улучил момент, схватил омара за хвост и изо всех сил дёрнул на себя. Но омар не выпускал выдру из клешнёй.

– Эй, да она же уже утонула! – закричал Том. – Отпусти её!

И правда, выдре пришёл конец, ведь ей нужно иногда выныривать из воды, чтобы вздохнуть, а тут омар так защемил ей нос, что она вообще не могла дышать.

Однако омар всё держался за неё.

– Да вылезай же, глупый! – закричал Том. – Ты ждёшь, чтобы тебя рыбаки поймали? Смотри, они уже тащат ловушку наверх!

Но омар ничего не слышал, и рыбак втащил его вместе с ловушкой к себе в лодку. Тут наконец глупый омар сообразил, что дела плохи, и едва рыбак выдернул его наружу, он изо всех сил рванулся на свободу и плюхнулся в воду.

А тем временем с Томом произошло самое чудесное приключение из всех, какие ему пришлось испытать до сих пор: он встретил дитя воды.

Да, самое настоящее дитя воды, такое же, как он. Увидев Тома, крошечное существо закричало:

– Новый ребёнок! Новый ребёнок! Ах, какая радость!

И они с Томом побежали навстречу друг другу, обнялись и расцеловались.

– Ах, где же вы были до сих пор? – спросил Том. – Я так долго вас искал, и мне было так одиноко!

– Мы давно уже здесь. Нас тут сотни! Неужели ты нас не слышал – мы каждый день поём, играем и шумим, прежде чем идти домой?

– Прекрасно! Мне всё время виделись существа, похожие на вас, но я думал, что это ракушки, я не думал, что есть другие дети воды.

– Ну, пойдём, помоги мне немного, а то придут остальные, а я ещё не кончил!

– А что надо делать?

– Прошлой ночью была буря, сверху скатился огромный валун и попортил наш утёс, видишь, все цветы и водоросли порваны, помяты, надо снова всё посадить, поставить на место кораллы, расправить анемоны, и у нас будет чудесный сад.

И вдвоём они принялись за работу: посадили растения, разровняли песок и успели всё кончить до начала прилива. А потом Том услышал смех, шутки, песни, крики и шум возни, всё это сливалось с пением волн. И тут он понял, что постоянно слышал детей воды, просто его глаза и уши были раньше закрыты.

И вот они перед ним, десятки и сотни, одни такие же, как Том, другие поменьше, третьи побольше, и все в белых купальничках. Узнав, что у них появился новый товарищ, они кинулись обнимать и целовать Тома, а потом стали плясать вокруг него, и Том почувствовал себя совсем счастливым.

– Домой, домой! – наконец закричали все хором. – Домой, или начнётся отлив и мы окажемся на суше! Мы выправили все погнувшиеся водоросли, выровняли песок, разложили на место камни, уложили на место ракушки, так что и следов от бури не осталось.

Вот почему пруды, образовавшиеся среди морских камней, так спокойны после бури: дети воды всегда наводят там порядок.

А где же дом детей воды? На волшебном острове, конечно.

Остров зарос кедрами, на нём живут всевозможные птицы, его овевают все ветерки света, возле него водятся все рыбы моря, а в пещерках под его берегом живут дети воды. А феи воды учат их всему, что может пригодиться в их жизни.

Да, там были тысячи детей – куда больше, чем сумел бы сосчитать Том, и даже больше, чем сумел бы сосчитать ты. Там были дети, не знавшие радости на земле, потому что их грубые матери пили и ругались, как мужчины, и совсем не заботились о детях; там были дети, которых постоянно колотили их отцы; там были дети, которых никто не воспитывал раньше и ничему не учил; и дети, погибавшие раньше от болезней; все маленькие дети, которых бросают без присмотра, и они могут опрокинуть на себя кипящий чайник, или упасть в очаг, или умереть с голоду в заброшенных полуразрушенных домах, или замёрзнуть от холода в парке; дети, погибавшие от холеры и скарлатины, от всего того, что дети и знать не должны – и не будут знать, я верю, наступит такой день, когда все взрослые станут заботиться обо всех детях! Там были дети, погибавшие во время войны, дети, которых колотили жестокие учителя в школах… Там были дети, никому не нужные раньше, и всех их забрали сюда феи и воспитывали их, и присматривали за ними, и учили их добру.

Хотелось бы мне рассказать тебе, что теперь, когда у Тома появились друзья, он делал только добро, но увы! Нет, от плохих привычек так легко не избавиться. Он пугал крабов, тормошил ракушки, чтобы они раскрылись, и щекотал кораллы, чтобы они закрылись, – словом, он всем не давал покоя, не трогал лишь водяных змей, потому что с ними шутки плохи. Он даже совал в рты анемонам маленькие камешки, чтобы они подумали, будто наступил час обеда. Да чего он только не творил!

Дети предупреждали его:

– Смотри, скоро появится миссис Воздаяние, ей это не нравится!

Но Том не обращал внимания на их слова, пока…

Да, вот это была дама так дама! Едва дети увидели её, они выстроились рядком, поспешно расправили одежды и пригладили волосы, а руки заложили за спины – точь-в-точь так, как бывает, когда в школу является инспектор.

На ней была чёрная шляпа, чёрная шаль, большие зелёные очки на большом загнутом носу, а в руках у неё были розги. Она была так уродлива, что Тому захотелось скорчить ей рожу, но он не решился – из-за розог, конечно. Знаешь, что такое розги? Это такие гибкие берёзовые прутья, в старое время детей секли ими за малейшую провинность, даже в школе.

Она смотрела на детей, переводя взгляд с одного на другого, и хотя она молчала, но видно было, что она довольна. Потом она принялась раздавать гостинцы – морские яблоки и апельсины, морские тянучки и леденцы, а самым лучшим она выдавала морское мороженое, его делают из молока морской коровы, и оно не тает под водой.

Ты что, не веришь мне? Ну так приходи посмотреть!

А Том смотрел на гостинцы, пока глаза у него не округлились и во рту не появились слюни. Он всё ждал, когда же настанет его черёд, и он настал. Старая дама подозвала его к себе и быстро сунула ему в рот… холодную твёрдую гальку!

– Как же вы жестоки! – закричал Том, плача от обиды.

– А ты жестокий мальчик, – отвечала она. – Ты кладёшь анемонам в рот гальку, вот и я поступила с тобой так же.

– Кто вам рассказал? – спросил Том.

– Ты сам, – ответила миссис Воздаяние.

Том ведь даже рта не раскрывал до сих пор и очень удивился.

– Да-да, каждый из вас всё сам мне рассказывает, и я точно знаю, кто что натворил. И не пытайся что-то от меня скрыть. Иди, мой милый, веди себя прилично, и я больше не буду класть тебе в рот камешки – если ты перестанешь совать их в рот другим живым существам.

– Но я же не знал, что им от этого плохо! – закричал Том.

– Что ж, теперь ты знаешь. Да, я постоянно слышу от людей те же слова и постоянно отвечаю: может быть, вы не знаете, что огонь обжигает, но это не значит, что он вас не обожжёт; если вы не знаете, что грязь порождает болезни, это не значит, что вам удастся их избежать. Вот и твой приятель-омар не знал, что не стоит забираться в ловушку, да ведь забрался и не мог вылезти.

«Ой, она и правда всё знает!» – подумал Том. Так оно и было.

– Ты кричишь, что не подумал, но это не значит, что ты избежишь наказания за дурной поступок. Правда, наказание не столь велико, как в тех случаях, когда человек знает и всё равно делает дурно (и тут она посмотрела на него, и глаза у неё оказались очень добрыми).

– Не слишком ли вы суровы к бедному ребёнку? – спросил Том.

– Нет, я же твой лучший друг. Видишь ли, уж так я устроена – не могу не наказать за дурное. Мне это совсем не нравится, и мне всегда вас всех жаль. Но так я устроена от природы. Я похожа на заводскую машинку, у которой внутри пружинки, завели – надо двигаться, пока завод не кончится.

– А давно ли вас заводили? – поинтересовался Том. Хитрюшка подумал, что, может быть, завод когда-нибудь кончится и тогда его проделки останутся безнаказанными. Граймс ведь забывал иной раз завести часы, когда поздно приходил из трактира, может, и её тоже забудут подкрутить?

– Давным-давно, так давно, что я и сама не помню, когда это было, меня завели на всю жизнь.

– Надо же, видно, долго же им пришлось вас делать и длинная же понадобилась пружина! – сказал Том.

– Никто меня не «делал», малыш. Я буду жить столько же, сколько сама Вечность, хотя я так же молода, как само Время.

И тут на лице удивительной дамы появилось очень интересное выражение – серьёзное, грустное, но очень-очень доброе. Она подняла глаза наверх, глядя вдаль, за моря, за небеса, далеко-далеко, и на лице её, на губах заиграла такая терпеливая, такая нежная улыбка, что Том перестал считать её уродиной. Он улыбнулся ей, и удивительная фея спросила:

– А ты ведь считал меня уродиной, да?

Том повесил голову и жутко покраснел.

– Да так оно и есть, посмотри, я самая уродливая фея на свете, и такой мне придётся быть, пока люди не переменятся. А когда это произойдёт, когда Добро победит Зло, я стану такой же прекрасной, как моя сестра, она красивее всех фей на свете, её зовут миссис Поощрение. Она начинает там, где я кончаю. Что ж, будь хорошим мальчиком, поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы они поступали с тобой; в воскресенье к вам придёт моя сестра, миссис Поощрение. Может быть, она тебя заметит и научит прилично себя вести, она умеет это лучше, чем я. – И фея ушла.

Всю субботу Том старался вести себя хорошо, ему так хотелось гостинца! Он не пугнул ни одного краба, не щекотал живые кораллы, не бросал камешки в рот анемонам и трудился со всеми детьми. И вот утром в воскресенье появилась прекраснейшая фея на свете, и дети стали петь и плясать от радости.

Что до прекрасной дамы, я не могу описать тебе цвет её глаз или волос, да и Том бы не сумел. Стоит лишь поглядеть на неё – и сразу ясно, что это самая добрая, самая красивая, самая весёлая фея, какую кто-либо видел и ещё захочет увидеть. Правда, Том рассмотрел, что она высокая, такого же роста, как её сестра. Но по ней сразу было видно, что она всё знает про малышей и умеет с ними нянчиться, к ней так и хотелось прижаться, потрогать, потереться, и ясно было, что она каждому сумеет ответить и каждого успеет приласкать. Всё свободное время она посвящала игре и занятиям с детьми – ведь на то и рождаются дети, чтобы их растить, чтобы с ними играть, чтобы понимать: дети – главное сокровище жизни.

Стоило ей появиться, как все малыши вцепились в её платье, усадили её на камень, вскарабкались ей на спину, на плечи, на руки, и все дети так и мурлыкали от счастья, как котята.

А Том стоял в стороне и таращился на них, потому что не мог понять, что происходит. Его никто ещё не ласкал.

– Кто же ты, малыш? – спросила она.

– Новенький, новенький! – закричали дети. – У него никогда не было мамы, и он не понимает, что это такое!

– Что ж, теперь я буду его мамой, освободите ему место получше, да поскорее!

Тут она взяла в охапку кучу малышей, девять сотен одной рукой и тринадцать сотен другой, и, смеясь, разбросала их в стороны. А дети визжали от восторга и быстро-быстро плыли к ней, как головастики, и снова вцеплялись в неё и висели, как гирлянды.

Она взяла Тома на руки, прижала его к сердцу, поцеловала его, погладила, поговорила с ним, шепча на ушко нежные, ласковые, тёплые слова. Никогда ещё он не испытывал такого! А Том всё смотрел и смотрел на неё, и не мог наглядеться, говорить он не мог, потому что впервые в жизни его сердце и всё существо было переполнено любовью, и он всё смотрел и смотрел на неё, пока не уснул.

Проснувшись, он услышал, что она рассказывает детям сказку. Эта сказка начинается каждое Рождество и не кончается никогда. И все слушали и слушали, и им не надоедало. Потом Том опять заснул, а когда проснулся, она всё ещё держала его на руках.

– Не уходи! – попросил Том. – Мне так хорошо, меня ещё никто никогда не брал на руки и никто так не ласкал.

– Не уходи! – закричали все дети. – Спой нам песенку.

– Что ж, я спою вам песенку. Какую?

– Как я потеряла куклу! – закричали дети хором.

И она запела:

Ах, какая кукла у меня была,Так она румяна, так она мила.Лучше всех на свете куколка моя.Но однажды куклу потеряла я.Видно, позабыла где-то на лугу,Отыскать никак я куклу не могу.Целую неделю слёзы я лила,Но вчера, представьте, куклу я нашла.У неё, бедняжки, был ужасный вид,Платьице порвалось, и румянец смыт,Мало что осталось от её кудрей,И коровы ручку оттоптали ей.Все твердят, что надо новую купить,Только не могу я куклу разлюбить,Потому что старые с куклой мы друзьяИ она по-прежнемуСамая прелестная,Самая любимаяКуколка моя[7].

А кончив, спросила Тома:

– Ну как, ты не будешь больше мучить морских зверьков? Мне надо уходить, но я ещё вернусь к вам, так что же?

– А ты придёшь и ещё меня приласкаешь? – спросил Том.

– Конечно, малыш. Я бы с радостью взяла тебя с собой, да нельзя. – И она ушла.

С тех пор Том никогда больше не мучил никаких зверьков, и по сей день он никому не позволяет издеваться над живыми существами.

А теперь начинаем самое печальное.

Дело в том, что малыш Том ни о чём и думать не мог, кроме как о морских леденцах и тянучках, ему их хотелось всё больше и больше, и он всё думал: когда же появится странная дама и сколько она ему даст сладостей? Он думал о леденцах днём и видел их во сне ночью, и что же случилось?

Он стал искать то место, где хранились сладости, он прятался, крался за ней по пятам, стоило ему заметить её на расстоянии, он выслеживал и вынюхивал – и наконец нашёл: сладости хранились в красивой перламутровой шкатулке, а шкатулка стояла в глубокой расщелине.

Ему очень хотелось залезть в шкатулку, но он боялся; а залезть туда ему хотелось всё сильнее и сильнее, и он стал бояться всё меньше; он дошёл до того, что стал и наяву грезить о лакомствах, и тогда он перестал бояться совсем. Как-то ночью, когда все дети уснули, он выбрался из постели, залез в расщелину, и смотри-ка – шкатулка оказалась раскрытой!

Увидев столько там всего, он ужасно испугался и стал жалеть, что забрался сюда; а потом он решил, что потрогает одну… а потом – что лизнёт одну… а потом – что съест одну… а потом две… три… четыре конфеты; а потом он подумал, что с ним будет, если его застанут за этим занятием, и стал быстро-быстро запихивать леденцы в рот, так быстро, что не чувствовал вкуса и не получал никакого удовольствия; а потом его замутило, и он решил съесть одну последнюю… и ещё одну… и так съел всё.

И всё это время миссис Воздаяние стояла у него за спиной.

Она сняла очки, чтобы хуже видеть; ей было очень жаль Тома, и брови у неё загнулись вверх, а глаза так расширились, что могли бы вместить в себя все печали света; по щекам её текли крупные слёзы.

– Ах ты, бедняжка! – прошептала она. – Ты такой же, как все!

Но Том её не услышал.

Она промолчала и на другой день, когда Том подошёл к ней за своей конфетой вместе со всеми, весь дрожа от страха, она просто дала ему леденец. А он-то боялся, что она раскроет шкатулку и увидит, что там пусто!

Но когда фея посмотрела ему в глаза, он затрясся, как листок на ветру, – и промолчал. Она дала ему леденец, и он решил, что она ничего не заметила.

Однако стоило ему лизнуть лакомство, как его замутило, он убежал ото всех, и целую неделю потом ему было плохо.

Вот снова настал день, когда старая дама угощала всех детей сладостями, и снова Том подошёл к ней вместе со всеми, и снова она посмотрела ему в глаза – и снова он промолчал. Глаза её наполнились слезами, но она ничего не сказала. Надо тебе знать, что Том и видеть не мог сладкое, но всё же взял свою долю.

А потом появилась миссис Поощрение, и Том думал, что она обнимет и поцелует его, но она строго сказала:

– Я не могу тебя обнять, ты весь такой колючий и жёсткий!

И тут Том впервые заметил, что он стал колючим, как морской ёж!

Что было делать? Том убежал, спрятался в какую-то норку и разрыдался. Никто не жалел его, никто не хотел с ним играть, и он прекрасно знал почему.

Он чувствовал себя очень несчастным всю неделю. И вот когда уродливая фея снова пришла со своими леденцами и снова посмотрела ему в глаза, он понял, что не в силах больше это выносить, и закричал:

– Я не хочу леденцов, я их видеть не могу!

А потом он расплакался и рассказал фее всё, что натворил.

Он весь дрожал, ожидая наказания. Но она обняла и поцеловала его, это было не особенно приятно, потому что подбородок у неё кололся, как у мужчины (или у очень старой женщины). Но Тому так долго было плохо, что он очень обрадовался: уж лучше пусть тебя поцелует старая уродливая колючая фея, чем совсем-совсем никто.

– Конечно, я прощаю тебя, малыш, – сказала она, – я всегда прощаю тех, кто сознаётся.

– Значит, вы избавите меня от этих ужасных колючек?

– Увы! Ты сам их заработал, придётся самому и избавляться.

– А как? – И Том снова расплакался.

– Наверное, тебе пора начать учиться, найду-ка я тебе учительницу, а уж она научит тебя, как избавиться от колючек.

Тома очень напугали слова об учительнице, он думал, что придёт ещё одна старушка с розгами или дубинкой. Но, может быть, ему достанется какая-нибудь старушка получше, вроде той, что жила в Вендейле?

Что же ты думаешь? Вскоре фея явилась перед ним, ведя за руку симпатичную девочку с длинными локонами, они струились за ней золотым облаком, и на ней была длинная одежда, похожая на серебряную гладь воды при луне.

– Ну вот, учи его всему, что сама знаешь, – сказала фея.

– Постараюсь, – отвечала девочка, однако по виду её было ясно, что Том ей не совсем по душе. Она посмотрела на Тома исподлобья, и он ответил ей мрачным взглядом (на самом деле ему просто стало стыдно).

Казалось, девочка не знает, с чего начать. Может быть, она так никогда бы и не начала, если бы Том не разрыдался и не попросил её начать как можно скорее, чтобы помочь ему избавиться от ужасных колючек. И тут она сразу поняла, что надо делать. И конечно, ей стало жалко Тома.

И вот она стала каждый день учить Тома чему-нибудь полезному: по воскресеньям она уходила домой, а взамен приходила добрая фея. Прошло несколько недель, девочка обучила Тома всему, что знала сама, и колючки его исчезли, он стал снова гладким и чистым.

– Ой, я тебя знаю! – обрадовалась девочка. – Ты – тот маленький трубочист, который однажды забрался ко мне в спальню!

– Я тоже тебя знаю! – вскричал Том. – Ты была вся в белом и спала в белой постели!

Он хотел было обнять и поцеловать её, но не решился. И они рассказали друг другу обо всём, что с ними произошло. Как он попал в воду, упав в ручей, и как она упала с камня; как он плыл к морю и как феи вынесли её из окна; а рассказав всё, что с ними произошло, они принялись рассказывать всё друг другу по новой, и не могу тебе сказать, кто из них тарахтел быстрее.

А потом они снова начали учиться, и дела пошли так хорошо, что они не заметили, как пробежали целых семь лет.

Может быть, ты решил, что все эти семь лет Том был счастлив и ничего другого не желал. Но сказать тебе по правде, это было не так. Ему не давала покоя одна и та же мысль: куда уходит Элли по воскресеньям?

На его расспросы Элли отвечала:

– Лучше места и быть не может!

И Тому очень хотелось туда попасть.

– Элли, мне надо узнать, почему я не могу пойти с тобой в это замечательное место, а то не будет мне покоя и тебя изведу своими расспросами, – сказал он наконец.

– Спроси наших фей, – ответила Элли.

Когда пришла миссис Воздаяние, Том спросил её.

– Мальчики, игравшие с морскими животными, не могут туда попасть, – объяснила фея. – Если ты хочешь попасть туда, надо сначала побыть там, где тебе совсем не понравится, делая то, что тебе не нравится, помогая тому, кто тебе не нравится.

– А что, и Элли пришлось там побывать?

– Спроси её.

И Том спросил.

Элли покраснела и ответила:

– Да, Том, ведь сначала я совсем не хотела приходить сюда, мне куда больше нравилось там, дома, и ещё я тебя боялась…

– Потому что я был такой колючий?

– Да, но теперь-то ты совсем другой, и мне нравится приходить сюда.

– Вот так, – сказала фея, – может быть, и тебе сначала где-то кто-то не понравится, но ты поймёшь, что приносишь пользу, и привыкнешь, как Элли привыкла к тебе?

Том повесил голову, не зная, что и сказать.

А потом пришла её прекрасная сестра, и Том подумал: «Эта фея такая молодая и прекрасная, наверное, она скажет мне что-нибудь получше». Но и от второй феи он получил такой же ответ, как от первой.

Том почувствовал себя очень несчастным. Когда Элли ушла домой в следующее воскресенье, он весь день места себе не находил, он не желал слушать сказки фей про хороших детей: подумаешь, хорошие дети, ведь они постоянно делали не то, что им хотелось: кому-то помогали, начинали работать, когда сами ещё были детьми, чтобы родители могли прокормить их младших братьев и сестёр. И Том убежал и спрятался среди камней.

Когда Элли снова пришла к нему, он стеснялся смотреть ей в лицо – ему казалось, она смеётся над ним из-за того, что она уже заработала себе право жить там, где ей нравится, а он нет. Элли же не могла понять, что с ним такое, и очень расстроилась. Наконец и Том расплакался, но отказался объяснить Элли, в чём дело.

Он пропадал от любопытства! Его уже не интересовали друзья, морские дворцы, его вообще ничего теперь не интересовало. Так оно, пожалуй, и лучше: ему стало всё равно, где быть и что делать.

– Ох, я стал так несчастлив здесь, что лучше мне уйти, – сказал он наконец. – Элли, пойдёшь со мной?

– Нет, нельзя, феи говорят, что если уж ты решишься, то ты должен идти один. Том, не надо тыкать палкой этого краба, ему же больно! И феи тебя накажут!

Том чуть было не сказал, что ему всё равно, но вовремя остановился. Да, краб не виноват в его бедах.

– Уж я знаю, чего она хочет, – жалостно всхлипнул он. – Она хочет, чтобы я пошёл к этому ужасному Граймсу. А я его терпеть не могу. Если я отыщу его, он превратит меня в грязного трубочиста, я давно этого боюсь.

– Нет, я точно знаю, что детей воды никто не может превратить в трубочистов или причинять им вред.

– Понятно. Значит, тебе хочется, чтобы я ушёл, – сказал вредный Том. – Ты хочешь, чтобы я ушёл, потому что я тебе надоел.

Тут Элли широко раскрыла глаза, и по щекам её потекли слёзы.

– Ах, Том, Том! – грустно воскликнула она. – Том! Том!

– Элли! Элли! – закричал Том.

Но что это? Они уже не видят друг друга, и голоса их замирают вдали.

Том перепугался не на шутку. Он плавал долго-долго и быстро-быстро, он заглянул под каждый камешек, в каждую пещерку, но так и не смог найти её. Он звал и звал её, но она не отвечала. Он спрашивал других детей, но никто её не видел. Тогда он вылез наверх и стал звать миссис Воздаяние – и это было самое умное, что он мог сделать.

– Ой, пожалуйста, я обидел Элли, я её убил, помогите!

– Не убил, конечно, – отвечала фея, – но ты её обидел, поэтому я отослала её домой, и теперь вы не увидитесь – не знаю, как долго.

Тут Том заплакал так горько и слёзы потекли такие солёные, что прилив в тот день был на 0,3954620819 дюйма выше, чем накануне.

– Как же вы могли! Как вы могли! Ну ничего, пусть мне весь свет придётся обойти, я всё равно найду её!

Фея не стала наказывать Тома, наоборот, она взяла его на руки так нежно, как это делала её сестра, и объяснила ему, что её вины тут нет. Помнишь, она была как заводная и ей приходилось делать своё справедливое волшебство независимо от того, нравилось оно ей самой или нет. Так уж она была устроена. А потом она объяснила ему, что детство кончилось и ему пора идти по свету, чтобы становиться мужчиной. И что он должен пройти этот путь в одиночестве, самостоятельно, как все, кто рождается на свет. Нужно идти по свету своими ногами, смотреть на всё своими глазами, нюхать всё своим носом, самому стелить свою постель и обжигать свои собственные пальцы, если уж придётся. А ещё она рассказала ему, что мир – прекрасное и удивительное место, под водой же находится лишь его часть. И что мир чудесен для тех, кто храбр, честен, благороден и трудолюбив. И ещё она сказала ему, чтобы он ничего не боялся, ведь он уже многому научился и умеет отличать Добро от Зла. В конце концов она так утешила Тома, что он готов был отправиться в путь хоть сейчас.

– Вот только бы разок увидать Элли!

– А зачем?

– А вдруг она меня не простила?

И тотчас перед ним явилась Элли, улыбаясь так нежно, что ясно было – её обида давно прошла. Том расцеловал бы её, да снова постеснялся.

– Элли, я иду, я иду, Элли, даже если мне придётся идти на край света! Правда, мне совсем не хочется идти, и это самая настоящая правда.

– Ничего, негодник, тебе там понравится! – сказала фея. – Ты и сам это знаешь в глубине души. Посмотри-ка, что бывает с теми, кто делает лишь то, что им нравится.

Тут она извлекла из какой-то расщелины большой альбом с фотографиями (надо тебе сказать, что все её вещи совсем не боялись воды).

На первом фото они увидели таких Ленивцев, живших в стране Наготове у подножия горы Безделья, поросшей Ерундой.

Вместо домов у них были пещеры из мягкого туфа, они нежились на солнышке и купались в тёплых ручейках; там было так тепло, что джентльмены разгуливали по улице в шляпах и подтяжках, а дамы собирали пух, чтобы сделать из него платья на зиму – летом-то им и вовсе ничего не требовалось.

Временами они садились под деревья с разинутыми ртами и ждали, пока фрукты сами упадут им в рот. Врагов у них не было, не было и оружия. Всё там было готовое, лишь руку протяни, и то им бывало лень. Старая суровая фея Нужда никогда не посещала их, и им совсем не приходилось пользоваться мозгами.

Ну и так далее. Беззаботная же у них жизнь!

– Весело живут, – сказал и Том.

– Ты считаешь? – отвечала фея. – А видишь вон там, вдалеке, остроконечную гору? Видишь, как из неё валит дым?

– Да.

– Видишь, сколько пепла и золы вокруг?

– Да.

– Что ж, посмотри, что случилось через пятьсот лет.

Гора взорвалась, как бочонок с порохом, и из неё повалил пар, а потом и жидкость, как из выкипающего чайника! И треть населения взлетела на воздух, треть была засыпана пеплом, так что лишь треть осталась в живых.

– Вот что бывает с теми, кто живёт возле горящей горы и не принимает мер предосторожности! – сказала фея.

– Почему же вы их не предупредили? – спросила Элли.

– Я предупреждала их, как могла: пускала дым из горы, ведь где дым, там и огонь. Я разбрасывала вокруг раскалённые камни и посыпала всё пеплом. Но если уж люди не желают видеть правду, их ничем не заставишь, милые мои. Вот они и придумали, будто бы дым идёт изо рта великана, живущего в горе (уж я им такого не рассказывала), а камни будто бы оставались от костров каких-то гномов, ну и тому подобную чепуху. В таком случае учить можно только розгой. – И она повернула страницу в альбоме, чтобы показать, что же случилось ещё через пятьсот лет. И что же? Оставшиеся в живых Ленивцы даже не подумали что-либо менять в своей жизни; хуже того, они и не подумали переезжать: если гора один раз взорвалась, говорили они, то уж второй-то раз такого быть не может. А тебе не кажется, что бывает как раз наоборот?

Их осталось совсем мало, но они лишь повторяли: чем меньше, тем сытнее! Правда, еды им доставалось не так уж и много, деревья погибли при извержении вулкана, и люди питались корешками да земляными орехами. Находились среди них такие, кто поговаривал о необходимости возделывать землю; были и такие, кто предлагал перебраться в другие места. Некоторые вспоминали старинные предания, где рассказывалось об их родине – стране Трудолюбия. Но делать-то они ничего не желали!

И вот фея повернула ещё страницу, ещё пятьсот лет, и что же? Немногие Ленивцы стали жить на деревьях, а под деревьями бродили львы!

– Ой, их почти совсем не осталось! – воскликнула Элли.

– Да, ведь для того, чтобы влезть на дерево, нужны сила и воля, а у них мало кто обладал такими качествами, – сказала фея.

– Но они стали совсем другими – крупные, широкоплечие и совсем не похожи на людей! – удивился Том.

– Да, они стали совсем другими, женщины теперь выходят замуж лишь за самых сильных, вот и дети стали сильнее.

И она перевернула страницу – ещё пятьсот лет. Да, людей стало ещё меньше, но были они сильнее и свирепее. У них странным образом изменилась форма стопы: они цеплялись за ветви большими пальцами ног и рук. Дети удивились и спросили фею, в чём тут дело.

– Да в том, что им пришлось трудиться руками и ногами, иначе они бы не выжили. Впрочем, они сжили со света остальных, тех, кто был послабее.

– Ой, какой волосатый! – воскликнула Элли.

– Да, он станет вождём племени, – объяснила фея.

И она повернула страницу. Да, у волосатого вождя было много волосатых детей и ещё больше мохнатых внуков. А все женщины племени хотели быть жёнами волосатых и сильных мужчин, климат ведь стал сырым, и выжить могли только самые волосатые. Все, кто не обзавёлся шерстью, чихали, кашляли, болели и умирали.

Ещё пятьсот лет… их ещё меньше.

– Смотрите-ка, один из них выкапывает корешки из земли, и он разучился ходить прямо! – сказала Элли.

Да, изменилась не только форма стопы, но и спина.

– Да они же стали обезьянами! – вскричал Том.

– Увы, да, – отвечала фея. – Они так поглупели, что разучились даже думать. Да и говорить они почти не умеют. Каждое поколение детей забывало по нескольку слов, а новые придумать не умело, вот и весь язык постепенно исчез. Кроме того, они стали такими свирепыми, такими грубыми и подозрительными, что не доверяют друг другу, забиваются в чащу леса и целыми месяцами не слышат человеческого голоса, так что многие уже совсем забыли, что такое человеческая речь. Боюсь, скоро они полностью превратятся в обезьян, и всё потому, что они делали лишь то, что им нравится.

Да, так вот и пришёл конец весёлой жизни Ленивцев. Когда Том и Элли досмотрели альбом, вид у них стал очень грустный.

– Разве вы не могли им помочь, чтобы они не превратились в обезьян? – спросила Элли после долгого молчания.

– Сначала могла бы, моя милая. Если бы они вели себя по-человечески и делали то, что им так не нравилось, – трудились бы. Но чем больше они бездельничали, тем глупее и неуклюжее они становились, пока наконец не дошли до такого состояния, когда никто уже не смог бы им помочь: они ведь загубили собственный разум. Вот оттого-то я и стала такой уродливой, и не знаю, стану ли я когда-нибудь хоть наполовину такой же красивой, как моя сестра.

– А где же они теперь? – спросила Элли.

– Там, где положено, моя милая.

– И так бывает со всеми? – спросил Том.

– Милый малыш, ты сам едва не превратился в обезьяну, – вздохнула фея. – Если бы ты не решился отправиться в путь по белу свету, как и подобает мужчине, боюсь, ты кончил бы тем же, чем кончают все головастики, – сидел бы в пруду и квакал.

– Ну нет уж! – воскликнул Том. – Чем сидеть в тине и квакать, лучше трудиться! Я сейчас же отправляюсь в путь!

– Ну, я готов идти хоть на край света! – сказал наш Том.

– Что же, так и должен говорить смелый парень, – похвалила его фея. – Но тебе придётся идти даже дальше конца света, чтобы отыскать мистера Граймса, потому что он попал на Край Пустоты. Тебе придётся добраться до Сверкающей стены, пройти сквозь Белые врата, которые никогда не открывались, там ты увидишь Мирный залив и Гавань матушки Кэри, туда уплывают киты, когда им приходит пора отправляться на покой. А там уж матушка Кэри расскажет тебе, как добраться до Края Пустоты, и там ты отыщешь Граймса.

– Но как я доберусь до Сверкающей стены?

– Мальчик должен сам отыскать свой путь в жизни, иначе он никогда не станет взрослым мужчиной! Спрашивай рыб в море и птиц в небе, и если ты никого из них не обижал раньше, они тебе помогут.

– Что ж, путь предстоит неблизкий, надо отправляться! Прощай, Элли, мне надо идти, чтобы стать мужчиной!

– Ты добьёшься своего, Том, я верю в тебя. Я знаю, ты не забудешь меня, и мы ещё встретимся. Я буду ждать.

Она пожала ему руку и пожелала счастливого пути. Тому ужасно хотелось поцеловать её на прощание, но он снова не решился. Он пообещал, что никогда её не забудет, и действительно, он помнил её первые минут пять, пока не увидел перед собой большой и прекрасный мир. Однако, хотя она и не занимала теперь все его мысли, я рад сообщить тебе, что в сердце его не было места кому-то другому.

И вот он стал спрашивать всех рыб в море и всех птиц на земле, но никто не знал, где находится Сверкающая стена.

Но вскоре показалась стая буревестников, а ведь они – цыплята матушки Кэри, и Том крикнул:

– Не знаете ли вы дорогу к Сверкающей стене?

– Тебе нужна Сверкающая стена? Летим с нами! Матушка Кэри посылает нас по морям-океанам, чтобы мы указывали дорогу всем птицам, летим скорее!

И вот Том помчался вместе с буревестниками на северо-восток, прямо по ветру, который дул изо всех сил и нёс их над бурунами, над бурными волнами, как стаю летающих рыб.

Вскоре они увидели нечто ужасное – огромный корабль, попавший в глубокую впадину, паруса и мачты у него накренились так, что окунались в воду, волны раскачивали его из стороны в сторону, палубы у него были выдраены до блеска, и на борту не было видно ни одной живой души.

Буревестники подлетели к кораблю и огласили воздух жалобными стонами, им было жаль потерпевших крушение, а кроме того, они надеялись найти в воде куски солонины. Том же забрался на борт, хотя ему было страшно и грустно.

И что же? Он увидел привязанную к мачте колыбельку, а в колыбельке спал младенец.

Том подошёл к колыбельке, но вдруг из-под неё выскочил маленький чёрно-коричневый терьер, и залаял на Тома. Как ни старался Том, он не мог взять младенца! Конечно, пёс не мог причинить Тому вреда, но он не подпускал его к ребёнку. Долго кружили они по палубе, пока на них не обрушилась огромная зелёная волна, унёсшая в воду всех.

– Малыш, малыш! – закричал Том. И замолк.

Он увидел, как колыбелька медленно опускается на дно, как по-прежнему улыбается во сне ребёнок и как к нему спешат феи воды, берут его осторожно на руки и уносят – куда? Конечно, на остров, где живут дети воды.

А что же было с собакой?

Попав в воду, пёс начал изо всех сил рваться наверх, кашляя и захлёбываясь, и наконец он так раскашлялся, что выскочил из своей земной шкуры и превратился в водяную собаку. Тут он стал носиться вокруг Тома, прыгать по волнам, огрызаться на медуз и рыб, а потом он помчался за Томом и уже не покидал его.

И вот они отправились в путь вместе, и плыли, плыли, пока не увидели стаю мелких рыб, которые поедали дохлого кита.

– Они покажут тебе дорогу, – закричали буревестники, – мы не можем лететь на север, там холодно, там айсберги, холод застудит нам лапы. А эти глупые рыбёшки плавают повсюду.

Том и буревестники попытались отвлечь рыб от их занятия, но они так усердно объедались, что ничего не слышали.

– Эй, вы! – закричали наконец птицы. – Помогите ему, а не то матушка Кэри вас накажет!

– Ну-ка, покажись! – сказал старый толстый окунь, подплывая к Тому. – Мы, конечно, любим поесть, но мы не ленивы, и если надо, то поможем. Расскажи-ка мне, где ты был да куда плывёшь.

Том вежливо ответил на вопросы, чем доставил удовольствие старику, и тот похвалил его за храбрость.

– Не всякий добирается до наших мест в одиночку! – сказал он.

– Поплыли, дружище, – наконец сказал он. – На сегодня я наелся, пора и доброе дело сделать, тем более что это для матушки Кэри.

И вот уже перед ними возвышается Сверкающая стена, сквозь туман и бурю видно её сияние. Но перед ней бушуют волны, в волнах видны ледяные глыбы, временами они налетают друг на друга и растирают друг друга в порошок! Тому стало страшно – как бы и его не стёрло в порошок!

Но тут летучие рыбы подхватили Тома с псом и перелетели через льды и мимо ревущих волн, мимо гремящих глыб и поставили их на ноги у подножия Сверкающей стены.

– А где же ворота? – спросил Том.

– Здесь нет ворот.

– Что же мне делать?

– Ныряй под плавучую льдину, если храбрости хватит.

– Не затем я столько плыл, чтобы повернуть назад, вперёд!

– Что ж, счастливого пути тебе, малыш, – прокричали рыбки. – Мы сразу поняли, что ты стоящий парень!

– А разве вы со мной не поплывёте?

– Нет, нам нельзя, нельзя, – запричитали рыбки.

И вот Том нырнул прямо под огромную белую глыбину, заменявшую врата, которые ещё никогда не открывались, и поплыл под ней в кромешной тьме, по самому дну ледяного моря, и так плыл он семь дней и ночей.

И ему не было страшно.

Но вот впереди забрезжил свет, а над головой показалась чистая, прозрачная вода. И тогда он стал всплывать – вверх, вверх, на тысячу сажен вверх, сквозь тучи водяных мотыльков, порхавших вокруг него. Там были мотыльки с розовыми головками, розовыми крыльями и опаловыми тельцами, еле-еле шевелившиеся в воде; были коричневые мотыльки, носившиеся туда-сюда очень быстро; жёлтые креветки, скакавшие, как лягушки; медузы, не скакавшие и не летавшие, они лениво болтались на воде да зевали и не желали уступать дорогу. Пёс доогрызался на всех до того, что у него челюсти свело. А Том никого не замечал – так сильно ему хотелось выбраться наверх, на свет, и увидеть, куда же попадают киты после смерти.

Да, ну и пруд – целое море: много-много миль в окружности, а воздух над ним такой прозрачный, что ледяные утёсы вдали казались совсем близкими, рукой подать. И по всей поверхности чудного моря лежали спящие киты.

Том подплыл к одному из них и спросил, не знает ли он, как попасть к матушке Кэри.

– Вон она, посредине.

Том вгляделся, но ничего не увидел, кроме остроконечного айсберга.

– Это она и есть, – пояснил кит, – плыви туда.

И Том поплыл, а вскоре увидел величавую старую даму – беломраморную даму, сидевшую на беломраморном троне.

Увидев Тома, она благосклонно взглянула на него:

– И чего же ты ищешь, молодой человек? Давненько не видала я здесь детей воды!

Том рассказал ей, куда идёт, и спросил, не знает ли она дорогу до Конца Пустоты.

– Да ты же бывал там, малыш, вспомни-ка!

И она посмотрела Тому в глаза, а он посмотрел в её огромные голубые глаза – и вспомнил. Но стоило ему отвести от неё глаза, как он всё забыл. И так повторилось много раз.

– Что же мне делать, мадам? Я не могу стоять тут и смотреть на вас!

– Придётся тебе обойтись без меня, как обходятся без меня люди девять десятых своей жизни. Взгляни-ка на своего пса, он знает, куда идти, и не забудет. Тебе попадутся существа, которые не пропустят тебя через их владения без моего подарка, вот, возьми. Пёс будет идти за тобой, а тебе придётся идти задом наперёд, иначе ты ничего не найдёшь.

– Но я же ничего не смогу увидеть! – вскричал Том.

– Напротив, так уж всё устроено: будешь смотреть вперёд – ничего не увидишь, поэтому оглядывайся назад и будь осторожен, а главное, не забывай смотреть на пса, его-то ведёт инстинкт, так что он с пути не собьётся. Ты будешь идти, как бы глядя в зеркало.

Том был изумлён, но спорить не стал: он уже давно понял, что феи не ошибаются.

Он ужасно устал. Он ведь шёл назад и постоянно оглядывался, чтобы видеть, куда идёт пёс. Но он не поворачивался, лишь следил за псом и позволял ему самому выбирать дорогу. Они шли в прохладу и жару, по прямой дорожке и по извилистым тропам, по мокрым и по сухим путям, по холмам и долинам, и ни разу Том не потерял из виду пса. Так и вышло, что они ни разу не сбились с пути.

И вот Том попал на знаменитый остров, во времена великого путешественника капитана Гулливера он назывался остров Лапута, а старая фея назвала его по-новому: остров Томтодди – людей с головами, но без тел.

Приблизившись к острову, Том услышал странный шум: ворчание, рычание, пыхтение, сопение, вой и плач, и визг, и треск, и он подумал, что там, должно быть, взялись кольцевать крошечных поросят, или подрезают уши породистым щенкам, или топят нежеланных котят. Но, подойдя совсем близко, он стал различать в общем шуме отдельные слова. Это Томтодди пели единственную песенку, какую они знали, и пели они её с утра до ночи и с ночи до утра:

– Я не выучил урока, а учитель уже здесь!

Добравшись до берега, Том увидел большой столб, на одной стороне которого было начертано:

«Игрушки запрещены».

Эта надпись так поразила Тома, что он не стал читать, что там на другой стороне. Он огляделся, ища жителей острова, но вместо мужчин, женщин и детей увидел лишь редьку да редиску, свёклу да брюкву, однако все они были сморщенные, высохшие, и из них росли поганки. Те, что ещё не поросли поганками и сорняками, принялись кричать Тому на десятке разных языков (и на всех с ошибками):

– Я не выучил урока, помоги мне!

Тут Том споткнулся о самую большую репу, какую когда-либо можно было встретить на грядке, и репа завопила:

– Эй, расскажи мне что-нибудь!

– О чём? – спросил Том.

– О чём угодно. Стоит мне что-то узнать, я тут же всё забываю. Моя матушка утверждает, что мой интеллект не годится для усвоения методической науки и что мне надо потреблять информацию в целом, генерально.

Том отвечал, что он не знает никаких генералов и даже с солдатами незнаком. Но он принялся рассказывать о том, что повидал во время путешествия. И чем больше репа слушала, тем больше она забывала. Из неё всё время вытекала какая-то жидкость, Том думал, что это слёзы, но оказалось, что это вытекают мозги – от перегрузки. Вскоре все соки из репы вытекли, осталась лишь шкурка, и Том бежал оттуда в испуге: вдруг решат, что он съел бедный овощ!

Том был напуган и изумлён всем, что увидел вокруг, и он не мог понять, куда же он попал. Кого бы спросить? Наконец он споткнулся о старую трость, она была полузасыпана землёй, но когда-то знавала лучшие времена – ведь вместо головы у неё был набалдашник с королевской головой.

– Видишь ли, когда-то все они были нормальными детьми, и если бы им позволили нормально расти, то из них бы выросли нормальные взрослые. Но глупые папы и мамы не позволяли им заниматься всем тем, что так любят дети: собирать полевые цветы, лепить пирожки из глины, искать птичьи гнёзда и плясать хоровод по вечерам, как все малыши. Нет, родители каждый день задавали им кучу уроков и заставляли их зубрить, зубрить, зубрить, всю неделю они готовились к каким-нибудь экзаменам, а по воскресеньям занимались в воскресных школах. Каждую субботу они сдавали экзамены за неделю, в конце каждого месяца – экзамены за месяц, в конце каждого года – экзамены за год. Всё-то они зубрили по семь раз, как будто бы недостаточно выучить что-то однажды, но хорошо. И вот мозги у них непомерно раздулись, головы выросли, а всё остальное сморщилось и исчезло. И все они превратились в свёклы, брюквы, репы и прочее, знаешь, такие овощи, у которых есть лишь голова, и ничего больше. А их глупые родители продолжали настаивать на своём и обрывали даже листья, стоило появиться какой-нибудь зелени. Все знают, что зелень – это свежесть и юность.

– Ах, если бы наша добрая фея знала об этом, она прислала бы волчки, мячи, камешки, куклы, и все они стали бы жизнерадостными детьми! – сказал Том.

– Увы, поздно, теперь они никогда не смогут играть. Посмотри, ноги их превратились в корешки и вросли в землю, они ведь никогда даже не гуляли, всё учились да учились, сидя в тёмных, душных домах. А вон и экзаменатор, тебе лучше скрыться с глаз долой. А то он начнёт экзаменовать и тебя, и твоего пса заодно, а потом примется за остальных детей воды. От него не сбежишь, нос у него может вытягиваться на девять тысяч миль, он вынюхивает детей где угодно – сквозь замочные скважины и дымоходы, сверху и снизу, в любой комнате, и он постоянно экзаменует детей и их учителей тоже. Но наша добрая старая фея обещала мне, что настанет день, когда его хорошенько выпорют, уж тут-то и я смогу принять участие.

Том отошёл в сторону и стал ждать, когда же появится главный экзаменатор.

Но когда он появился и заметил Тома, то стал кричать на него так громко, требуя, чтобы Том подошёл ближе и сдал экзамены, что Том развернулся и кинулся прочь изо всех сил, а пёс мчался за ним. И вовремя: бедные редиски, репки, брюквы, свёклы вокруг начали лопаться от испуга, и шум стоял такой, как на поле боя во время пушечной атаки, так что Том решил, что они вот-вот взлетят на воздух.

Он прыгнул в море и быстро-быстро поплыл прочь, распевая:

– Прощай, несчастный остров! Как хорошо, что я не знаю больше ничего, кроме чтения, письма и счёта!

Наконец Том добрался до большого здания, выбрался на берег и пошёл к нему, думая, не там ли мистер Граймс. Однако навстречу ему с воплями «Стой! Стой!» кинулись три или четыре… полицейские дубинки!

Однако Том даже не удивился, он уже устал удивляться. И он не испугался – он ведь не сделал ничего дурного.

Он остановился, и, когда передняя дубинка поравнялась с ним, грозно вопрошая, что ему тут надо, он показал пропуск, который дала ему матушка Кэри. И дубинка воззрилась на пропуск, изо всех сил выпучив свой единственный глаз, торчавший сверху.

– Ну ладно уж, проходи, – сказала наконец дубинка. – А я, пожалуй, пройду с тобой.

Том не стал возражать, сказать по правде, ему даже стало спокойнее рядом с дубинкой в незнакомом месте.

– А где же твой полицейский? – спросил Том.

– Мы не похожи на те неуклюжие глупые дубинки, сделанные людьми в наземном царстве. Тем беднягам нужен целый человек, чтобы он их носил, а мы выполняем свою работу сами, и хорошо выполняем.

– А почему у тебя такая петля на рукоятке? – спросил Том.

– Как почему? Кончив дежурство, мы идём домой и подвешиваемся на гвоздь.

Том не знал, что на это можно сказать, и они пошли в молчании, пока не добрались до больших железных дверей. Это была тюрьма. Тогда дубинка наклонилась и дважды стукнула в дверь головой.

В двери приоткрылось окошечко, и из него выглянуло огромное старинное ружьё, начинённое зарядами. Том слегка отшатнулся при виде такого привратника.

– За что его осудили? – спросило ружьё глубоким низким голосом, шедшим из его широкого дула.

– Извините, сэр, его не осудили, этот молодой человек явился к нам от её превосходительства, ему нужен трубочист Граймс.

– Граймс? – переспросило ружьё.

Оно исчезло за дверью, может быть, для того, чтобы сверить список заключённых.

– Граймс находится в трубе триста сорок пять, – раздался вновь голос. – Молодому человеку лучше проследовать на крышу.

Том посмотрел вверх, на стену, и подумал, что ему никогда туда не забраться – она была, наверное, миль девяносто длиной. Но стоило ему поделиться своими опасениями с дубинкой, как она развернулась и так лихо поддала Тому снизу, что он мигом взлетел на крышу, едва успев прихватить пса.

Там ему попалась навстречу ещё одна дубинка, Том объяснил ей, зачем пришёл, и дубинка повела его к Граймсу.

– Боюсь, что это всё бесполезно, – предупредила она Тома по дороге. – Он ни в чём не раскаивается, это самый жестокий, самый грубый, самый бездушный субъект из всех, за какими мне приходится присматривать. Он мечтает лишь о пиве да трубке с табаком, а у нас ничего такого, конечно, не позволяют.

Они пошли по свинцовым полоскам, которыми была выстелена крыша, и всё вокруг было так перепачкано сажей, что Том подумал: «Да, давненько тут ничего не чистили!» К его удивлению, сажа не прилипала к его ногам и он оставался чистым.

Вот они и пришли к трубе 345. Из неё торчали плечи и голова мистера Граймса, он был такой грязный, такой заплывший, что Том еле признал его. Во рту его торчала давно потухшая трубка.

– Внимание, мистер Граймс, – позвала дубинка, – к вам посетитель.

Но мистер Граймс выругался и закричал:

– Трубка-то потухла!

– Не выражайтесь тут да слушайте, что вам говорят! – крикнула дубинка. Подпрыгнув, она стукнула Граймса по голове, совсем как Петрушка лупит по голове своих врагов в кукольном представлении, так что мозги мистера Граймса затрещали, как сухие орехи в скорлупе. Он попытался выдернуть руку из трубы, чтобы потереть голову, но не мог, и потому ему пришлось послушать, что говорят другие.

– Ну и ну! Это же Том! Ах негодник, ты что, явился сюда, чтобы посмеяться надо мной?

– Нет, я хочу помочь вам! – отвечал Том.

– Мне ничего не нужно, кроме пива, да здесь этого не дадут, а ещё я бы с радостью разжёг эту проклятую трубку, но и этого тут не разрешат.

– Давайте я помогу вам, – предложил Том. Он поднял уголёк (вокруг было много тлевших угольков) и поднёс его к трубке Граймса, но уголёк тотчас погас.

– Бесполезно, – сказала дубинка, прислоняясь к трубе. – Бесполезно, говорю я вам. Сердце у него такое холодное, что всё вымораживает.

– Конечно, и я в этом виноват! – закричал Граймс. – Я сам во всём виноват. Пожалуйста, не надо меня бить, руки-то у меня заняты, а то ты бы не решилась меня ударить!

Дубинка вновь прислонилась к трубе, не обращая внимания на Граймса, хотя она и была готова принять меры к пресечению любого беспорядка.

– Неужели я не сумею вам помочь? – спросил Том. – Неужели вас нельзя вызволить из трубы?

– Нет, – вмешалась дубинка, – он попал сюда, а тут каждый сам отвечает за свои поступки.

– Да, конечно, – проворчал Граймс. – Разве я просил, чтобы меня поместили в эту тюрьму? Разве я просил, чтобы меня заставляли чистить ваши вонючие трубы? Просил, чтобы под ногами у меня поджигали солому, так, чтобы мне приходилось лезть повыше? Разве я просил, чтобы мне дали застрять в самой грязной трубе? Разве я просил, чтобы меня оставили тут торчать – на сто или тысячу лет, я уж и счёт потерял? И ни пива, ни трубки, ничего, что нужно настоящему мужчине!

– Нет, – раздался звучный суровый голос. – Да ведь и Том не просил, чтобы ты с ним так дурно обращался, когда он был ещё совсем маленьким ребёнком на земле.

И перед ними возникла миссис Воздаяние. Увидев её, дубинка приняла стойку смирно, а затем поклонилась. И Том поклонился тоже.

– Пожалуйста, не думайте обо мне, – попросил он. – Это всё прошло. Но неужели я ничем не могу помочь бедняге мистеру Граймсу? Нельзя ли сдвинуть несколько кирпичей, чтобы он мог высвободить руки?

– Попробуй.

Том начал дёргать и раскачивать кирпичи, из которых была сложена труба, но не сумел их сдвинуть. Тогда он попытался вытереть сажу с лица мистера Граймса, но оно стало ещё грязнее.

– Неужели я проделал такой длинный путь, пережил столько опасностей впустую? – воскликнул он.

– Оставь-ка меня в покое, – посоветовал Граймс. – Ты добрый малый, но лучше тебе уйти. Скоро начнётся ураган, дождь и град, и он вышибет тебе глаза.

– Какой ураган?

– Тот, что обрушивается на мою голову каждый день. Пока он не приблизится, кажется, что идёт тёплый дождик, но стоит ему добраться до меня, как начинает сыпать ужасный град.

– Этот град больше не падёт на твою голову, – сказала фея. – Я уже говорила тебе, что это такое: слёзы твоей матери, которую ты покинул, они замёрзли и превратились в град из-за твоего ледяного сердца. Но она обрела вечный покой, и слёз больше нет.

Граймс помолчал, и глаза у него стали грустные.

– Стало быть, моей матушки больше нет, а я-то ни разу её не вспомнил. Добрая была женщина, всегда так любила детей и до самой старости учила их всему, что знала сама, там, в Вендейле. Лишь я причинял ей постоянную боль…

– Она учила детей в Вендейле? – обрадовался Том.

И он рассказал Граймсу, как когда-то давно попал в дом к старушке, которая сначала не хотела и видеть его, потому что он был трубочистом, а потом накормила и напоила его.

– Ещё бы, самый вид трубочиста был ей ненавистен, и всё из-за меня, – сказал Граймс. – Я сбежал из дома, стал трубочистом и никогда не навещал её, никогда не посылал ей ни гроша. А теперь вот поздно, поздно!

И тут он разрыдался, и трубка выпала у него изо рта и разбилась на мелкие кусочки.

– Эй, если бы я мог снова очутиться там, в Вендейле, если бы я снова стал маленьким, если бы я увидел наш чистый ручей и её садик, всё могло бы быть иначе! Но поздно, поздно. Иди, малыш, не смотри на рыдающего мужчину, я же гожусь тебе в отцы. Я никого никогда не боялся и никогда не плакал. Да, поделом мне, поделом. Как постелил, так и буду спать… Грязный был – грязным и остался, верно говорила та ирландка, а я-то её не послушал. Сам во всём виноват, а теперь поздно, поздно. – И тут он зарыдал так горько, что Том не выдержал и тоже заплакал.

– Никогда не бывает слишком поздно, – сказала фея, и голос у неё стал таким нежным, что Том поднял глаза. Старая уродливая фея на мгновение стала такой прекрасной, что Том было решил, будто бы сюда явилась её прекрасная сестра.

Да, никогда не бывает поздно. Старый Граймс всё рыдал, и его собственные слёзы сделали то, чего не могли сделать замёрзшие слёзы его матушки; ни Том и никто другой не смог бы помочь ему, потому что свои ошибки каждый должен исправлять сам. Слёзы Граймса смыли всю сажу и всю грязь с его лица и одежды, вымыли кирпичи и расшатали кладку, труба рассыпалась, и Граймс вылез из неё на крышу. Увидев это, дубинка подскочила, собираясь хорошенько его стукнуть, чтобы загнать обратно в трубу, как пробку в бутылку. Но старая фея остановила её и обратилась к Граймсу:

– Послушаешься ли ты меня теперь?

– Да, мадам, вы сильнее меня и мудрее меня.

– Что ж, выбирайся. Но помни: ослушаешься меня, станешь опять творить зло – попадёшь в ещё худшее место.

– Простите, мэм, но я вас раньше никогда не видел, как же я мог вас ослушаться?

– Не видел? А кто сказал тебе: в грязи живёшь – грязным и останешься?

Граймс поднял на неё глаза, и Том поднял на неё глаза. Голос старой феи напомнил им ирландку, встреченную давным-давно, в тот день, когда они с Томом отправились в Хартховер.

– Я ещё тогда предостерегла тебя, но ты не послушался. Каждое грубое слово, каждое злое дело, каждая попойка, каждый день без умывания – вот они-то и сложили для тебя эту ужасную трубу!

– Если бы я знал…

– Думаю, ты знал, что делаешь, ты творил Зло и тем самым шёл против меня, даже и не зная этого. Что ж, вылезай, может быть, у тебя остался ещё один шанс.

Граймс встряхнулся, и что же? Если бы не шрамы у него на лице, он выглядел бы как обычный работящий мужчина. Так, как и должен был бы выглядеть обычный работящий трубочист.

– Отведите его вниз, – повелела фея дубинке, – да выдайте пропуск.

– И что он должен делать?

– Пусть вычистит кратер Этны, там уже работают другие, такие как он. Но если в то время, как они работают, кратер загрязнится и снова случится землетрясение, приведите их всех сюда, и я разберусь, в чём там дело.

И дубинка увела мистера Граймса, а он даже не сопротивлялся.

Насколько мне известно (а может, неизвестно), он по сей день чистит кратер Этны.

– Что ж, ты сделал своё дело, – сказала фея Тому. – Хочешь вернуться назад?

– С радостью, но как?

– Я выведу тебя отсюда по запасной лестнице, только сначала я завяжу тебе глаза: это моя собственная лестница, и её никому нельзя показывать.

– Я никому ничего не скажу, мадам.

– Тебе так кажется, мой милый. Стоит тебе оказаться среди людей, как ты забудешь своё обещание, так что будет лучше, если я всё же завяжу тебе глаза. – Одной рукой она наложила ему на глаза повязку, а другой через секунду сняла её и сказала: – Ну вот, всё в порядке.

Том так и разинул рот, ему-то показалось, что они стояли на месте, но когда он огляделся, то увидел, что он и правда на какой-то лестнице. Описать её невозможно, потому что никто точно не знает, что это такое.

Сначала Том увидел высокие чёрные кедры, чётко вырисовывавшиеся на фоне розового восхода. Потом он увидел родной остров, отражавшийся в спокойном серебряном море. Ветер пел тихую песню в кронах деревьев, вода напевала свою мелодию, забегая в пещерки, морские птицы распевали на все голоса, летя навстречу заре, а лесные птицы подпевали им с берега. Воздух был полон пением, и в нём постепенно стал слышен один чистый нежный голос. Это пела утреннюю песнь молодая девушка.

Когда Том оказался возле острова, он увидел прелестное юное создание – девушку, сидевшую у самой воды, она болтала в волнах ногами и тихо пела. Но вот она подняла голову… конечно, это была Элли!

– Ах, Элли, как ты выросла!

– Ах, Том, как ты вырос! – вскричали они одновременно.

Да, она превратилась в высокую красивую женщину, а он – в высокого симпатичного мужчину.

– Наверное, я выросла, я ждала и ждала тебя, мне кажется, прошли века, а я всё ждала! Я уж стала бояться, что ты не придёшь.

– Века? – удивился Том.

Впрочем, он столько всего повидал в своих странствиях, что устал удивляться. Кроме того, стоило ему увидеть Элли, как он позабыл обо всём на свете. И вот он стоит и смотрит на Элли, а она стоит и смотрит на него. И так им понравилось это занятие, что они простояли, не шевелясь, семь часов или семь лет, кто знает.

Наконец они услышали, как фея зовёт их:

– Дети, дети, да посмотрите же и на меня!

– Но мы же и смотрим на вас! – отвечали они.

Они повернулись к ней и хором вскричали:

– Да кто же вы?

– Вы – миссис Воздаяние!

– Нет, вы – миссис Поощрение!

– Смотрите ещё, – произнесла фея.

– Вы – та ирландка, которую я повстречал когда-то давно!

Ни та, ни другая, ни третья – всё сразу!

– Имя моё написано в моих глазах, прочтите его!

И они посмотрели в её огромные глубокие нежные глаза, и цвет их менялся быстро-быстро, как меняются отблески света в чистейшем алмазе.

– Прочтите моё имя! – произнесла она снова.

Тут глаза её блеснули таким нестерпимым светом, что дети невольно закрыли лица руками.

– Не пришло ещё ваше время, мои милые, не пришло, – сказала она с улыбкой. Потом она повернулась к Элли. – Теперь ты можешь брать его с собой по воскресеньям, Элли. Он сделал то, чего совсем не хотел делать, он стал мужчиной и завоевал своё право быть рядом с тобой.

И Том стал проводить вместе с Элли воскресенья, а потом и будние дни. Он продолжал учиться и стал известным учёным, он знает всё про железные дороги, моторы и машины, и телеграф, и всё-всё-всё. Правда, он не знает, почему из куриных яиц нельзя вывести крокодила и ещё кое-какие пустяки, но этого ведь никто не знает. Зато пока он жил под водой, он узнал много такого, что было никому на земле не известно.

– И что же, женился он на Элли или нет? – спросишь ты: сказка-то кончается.

Милый мой, разве ты не знаешь, что в сказках кто-нибудь женится на принцессе или кто-нибудь выходит замуж за принца? Ну вот, а Том – простой трубочист, полюбивший не принцессу, а обычную девочку. Что до Элли, то она – обычная девочка, полюбившая не принца, а трубочиста. Поэтому я и не могу тебе сказать, что они в конце концов решили. Знаю лишь, что чем взрослее они становились, тем сильнее любили друг друга и никогда не разлучались.

– А что стало с псом Тома? – спросишь ты.

Ну как же, его легко увидеть в любую ясную июльскую ночь. Старое созвездие Пса жутко устаёт от июльской жары, прячется за облаками, и тогда на его место забирается пёс Тома. Новая метла чисто метёт, говорят в народе. Это я к тому, что пёс Тома любит своё занятие и следит за тем, чтобы в июле была хорошая погода.

Вот и всё, мои милые, сказке конец.

Крот ни разу не присел за всё утро, потому что приводил в порядок свой домик после долгой зимы. Сначала он орудовал щётками и пыльными тряпками. Потом занялся побелкой. Он то влезал на приступку, то карабкался по стремянке, то вспрыгивал на стулья, таская в одной лапе ведро с извёсткой, а в другой – малярную кисть. Наконец пыль совершенно запорошила ему глаза и застряла в горле, белые кляксы покрыли всю его чёрную шёрстку, спина отказалась гнуться, а лапы совсем ослабели.

Весна парила в воздухе и бродила по земле, кружила вокруг него, проникая каким-то образом в его запрятанный в глубине земли домик, заражая его неясным стремлением отправиться куда-то, смутным желанием достичь чего-то, неизвестно чего.

Не стоит удивляться, что Крот вдруг швырнул кисть на пол и сказал:

– Всё!

И ещё:

– Тьфу ты, пропасть!

И потом:

– Провались она совсем, эта уборка!

И кинулся вон из дома, даже не удосужившись надеть пальто. Что-то там, наверху, звало его и требовало к себе. Он рванулся вверх по крутому узкому туннелю. Туннель заменял ему дорожку, посыпанную гравием и ведущую к главным воротам усадьбы, которая есть у зверей, живущих значительно ближе к воздуху и солнышку, чем Крот.

Он спешил, скрёб землю коготками, стремительно карабкался, срывался, снова скрёб и рыл своими маленькими лапками, приговаривая:

– Вверх, вверх, и ещё, и ещё, и ещё!

Пока наконец – хоп! – его мордочка не выглянула на свет, а сам он не заметил, как стал радостно кататься по тёплой траве большого луга.

– Ух, здорово! – восклицал он. – Здорово! Намного лучше, чем белить потолок и стены!

Солнце охватило жаром его шёрстку, лёгкий ветерок ласково обдул разгорячённый лоб, а после темноты и тишины подземных подвалов, где он провёл так много времени, восторженные птичьи трели просто его оглушили.

Крот подпрыгнул сразу на всех четырёх лапах в восхищении от того, как хороша жизнь и как хороша весна, если, конечно, пренебречь весенней уборкой. Он устремился через луг и бежал до тех пор, пока не достиг кустов живой изгороди на противоположной стороне луга.

– Стоп! – крикнул ему немолодой кролик, появляясь в просвете между кустами. – Гони шесть пенсов за право прохода по чужой дороге!

Но Крот даже взглядом его не удостоил и, презрительно сдвинув с пути, в нетерпении зашагал дальше, мимоходом поддразнивая всяких других кроликов, которые выглядывали из норок, чтобы узнать, что там случилось.

– Луковый соус! Луковый соус! – бросал им Крот, и это звучало довольно глумливо, потому что кому приятно напоминание, что твою родню подают к столу под луковым соусом!

К тому времени, когда он был уже далеко, кролики придумывали колкость ему в ответ и начинали ворчать и упрекать друг друга:

– Какой же ты глупый, что ты ему не сказал…

– А ты сам-то, сам-то чего ж…

– Но ты же мог ему напомнить…

И так далее в этом же роде. Но было уже, конечно, поздно, как это всегда бывает, когда надо быстро и находчиво оборвать насмешника.

…Нет! На свете было так хорошо, что прямо не верилось! Крот деловито топал вдоль живой изгороди то в одну, то в другую сторону. Пересекая рощицу, он видел, как всюду строили свои дома птицы, цветы набирали бутоны, проклёвывались листики. Всё двигалось, радовалось и занималось делом. И вместо того чтобы услышать голос совести, укоряющий: «А побелка?», он чувствовал один только восторг оттого, что был единственным праздным бродягой посреди всех этих погружённых в весенние заботы жителей. В конце концов, самое лучшее во всяком отпуске – это не столько отдыхать самому, сколько наблюдать, как другие работают.

Крот подумал, что он полностью счастлив, как вдруг, продолжая бродить без цели, он оказался на самом берегу переполненной вешними водами реки. Он прежде никогда её не видел; такого, как ему представилось, гладкого, лоснящегося, извивающегося огромного зверя, который куда-то нёсся, за кем-то гнался, настигал, хватал, тут же оставлял, смеялся, моментально находил себе другого приятеля, кидался на него и, пока тот отряхивался от речных объятий, бросался на него снова. Всё вокруг колебалось и переливалось. Блики, бульканье, лепет, кружение, журчание, блеск.

Крот стоял очарованный, околдованный, заворожённый. Он пошёл вдоль реки. Так идёт маленький рядом со взрослым, рассказывающим волшебную сказку. И наконец, утомившись, присел на берегу. А река всё продолжала рассказывать свои прекрасные переливчатые сказки, которые она несла из глубины земли к морю, самому ненасытному на свете слушателю сказок.

Крот сидел на травке, поглядывал на противоположный берег и вдруг заметил, что прямо под кромкой берега темнелся вход в норку, как раз над поверхностью воды.

«Ах, – стал мечтательно раздумывать Крот, – каким прелестным жильём могла бы оказаться такая норка для зверя со скромными запросами, любящего малюсенькие прибрежные домики, вдали от пыли и шума…»

И пока он приглядывался, ему показалось, что нечто небольшое и яркое мерцает там, прямо посреди входа, потом оно исчезло, затем снова мигнуло, точно крошечная звёздочка. Но вряд ли звёздочка могла появиться в таком неподходящем месте. Она была слишком маленькой и слишком яркой, чтобы оказаться, например, светлячком.

Крот всё смотрел и смотрел. Он обнаружил, что «звёздочка» подмигивает именно ему. Таким образом выяснилось, что это глаз, который немедленно начал обрастать мордочкой, точно картинка рамой, коричневой мордочкой с усами. Степенной круглой мордочкой с тем самым мерцанием в глазу, которое и привлекло внимание Крота. Маленькие, аккуратные ушки и густая шелковистая шерсть. Ну конечно, это был дядюшка Рэт – Водяная Крыса.

Оба зверя постояли, поглядели друг на друга с некоторой опаской.

– Привет, Крот, – сказал дядюшка Рэт – Водяная Крыса.

– Здравствуй, Рэт, – сказал Крот.

– Не хочешь ли зайти ко мне? – пригласил дядюшка Рэт.

– Хорошо тебе говорить «зайти», – сказал Крот, слегка обидевшись.

Дядюшка Рэт на это ничего не ответил, нагнулся, отвязал верёвку, потянул её на себя и легко ступил в маленькую лодочку, которую Крот до сих пор не замечал. Она была выкрашена в голубой цвет снаружи, в белый – изнутри, и была она размером как раз на двоих, и Кроту она сразу же пришлась по душе, хотя он пока ещё не совсем понимал, для чего существуют лодки. Дядюшка Рэт аккуратно грёб, направляясь к противоположному берегу, и, причалив, протянул переднюю лапу, чтобы поддержать Крота, боязливо ступившего на дно лодки.

– Опирайся! – сказал он. – Смелее!

И Крот не успел оглянуться, как уже сидел на корме настоящей лодки.

– Вот это денёк! – восклицал он, пока Рэт отталкивал лодку и вновь усаживался за вёсла. Можешь себе представить, ведь я ни разу в жизни не катался на лодке. Ни разу!

– Что?

Дядюшка Рэт – Водяная Крыса так и остался с разинутым ртом.

– Никогда не ка… Ты ни разу в жизни не… Я не представля… Слушай, а зачем ты жил до сих пор на свете?

– Думаешь, без лодки и жить, что ли, нельзя? – неуверенно возразил Крот. Он уже готов был поверить, что и в самом деле без лодки не проживёшь!

Крот восседал, развалившись на мягкой подушке, и рассматривал вёсла, уключины и вообще все те чудесные вещи, которыми была оборудована лодка, и с приятностью ощущал, как дно под ним слегка покачивается.

– Думаю? Да я просто в этом убеждён! – сказал дядюшка Рэт, наклоняясь вперёд и энергично взмахивая вёслами. Поверь мне, мой юный друг, что нету дела, которым и вполовину стоило бы заниматься, как попросту – попросту – повозиться с лодкой, ну просто повозиться, ну просто…

– Осторожно, Рэт! – вдруг закричал Крот.

Но было уже поздно. Лодка со всего маху врезалась в берег. Зазевавшийся, размечтавшийся гребец лежал на дне лодки, и пятки его сверкали в воздухе.

– …повозиться с лодкой, – договорил он, весело смеясь. – С лодкой, в лодке или возле лодки. Это не имеет значения. Ничего не имеет значения. В этом-то вся прелесть. Не важно, поплывёшь ты в лодке или не поплывёшь, доплывёшь, куда плыл, или приплывёшь совсем в другое место, или вовсе никуда не приплывёшь, важно, что ты всё время занят и при этом ничего такого не делаешь, а если ты всё-таки что-то сделал, то у тебя дел все равно останется предостаточно, и ты можешь их делать, а можешь и не делать – это решительно все равно. Послушай-ка! Если ты сегодня ничего другого не наметил, давай-ка махнём вниз по реке и хорошо проведём время. А?

Крот пошевелил всеми пальцами на всех четырёх лапах, выражая этим своё полное удовольствие, глубоко, радостно вздохнул и в полном восторге откинулся на подушки.

– О, какой день!.. Какой день!.. – прошептал он. – Поплыли! Сейчас же!

– Тогда минуточку посиди спокойно, – сказал дядюшка Рэт.

Он закрепил петлёй верёвку на металлическом колечке у причала, взобрался по откосу к своей норе и вскоре появился снова, сгибаясь под тяжестью плетёной корзины, у которой просто распирало бока.

– Засунь её под лавку, – сказал он Кроту, передавая корзину в лодку. После этого он отвязал верёвку и снова взялся за вёсла.

– Что в ней? – спросил Крот, ёрзая от любопытства.

– Жареный цыплёнок, – сказал дядюшка Рэт коротко, – отварной язык-бекон-ростбиф-корнишоны-салат-французские булочки-заливное-содовая…

– Стоп, стоп! – завопил Крот возбуждённо. – Этого слишком много!

– Ты в самом деле так думаешь? – спросил его дядюшка Рэт с серьёзной миной. – Но я всегда всё это беру с собой на непродолжительные прогулки, и мои друзья каждый раз мне говорят, что я скупердяй и делаю слишком ничтожные запасы.

Но Крот уже давно не слушал. Его внимание поглотила та новая жизнь, в которую он вступал. Его опьяняли сверкание и рябь на воде, запахи, звуки, золотой солнечный свет. Он опустил лапу в воду и видел бесконечные сны наяву.

Дядюшка Рэт – Водяная Крыса, добрый и неизменно деликатный, грёб себе и грёб, не мешая Кроту, понимая его состояние.

– Мне нравится, как ты одет, дружище, – заметил он после того, как добрых полчаса прошло в молчании. – Я тоже думаю заказать себе чёрный бархатный костюм, вот только соберусь с деньгами.

– Что? – спросил Крот, с трудом возвращаясь к действительности. – Прости меня, я, должно быть, кажусь тебе неучтивым, но для меня это всё так ново. Так, значит, это и есть речка?

– Не речка, а река, – поправил его дядюшка Рэт, – а точнее, Река с большой буквы, понимаешь?

– И ты всегда живёшь у реки? Это, должно быть, здорово!

– Возле реки, и в реке, и вместе с рекой, и на реке. Она мне брат и сестра и все тётки, вместе взятые, она и приятель, и еда, и питьё, и, конечно, как ты понимаешь, баня и прачечная. Это мой мир, и я ничего другого себе не желаю. Что она не может дать, того и желать нет никакого смысла, чего она не знает, того и знать не следует. Господи! Сколько прекрасных часов мы провели вместе! Хочешь – летом, хочешь – зимой, осенью ли, весной ли, у неё всегда есть в запасе что-нибудь удивительное и интересное. Например, в феврале, когда полые воды высоки, в моих подвалах столько воды, что мне в жизни не выпить! А мутные волны несутся мимо окон моей парадной спальни! А потом, наоборот, вода спадает и показываются островки мягкого ила, которые пахнут, как сливовый пудинг, а тростник и камыши загораживают путь весенним потокам, и тогда я могу ходить почти что по её руслу, не замочив ботинок, находить там вкусную свежую пищу, отыскивать вещи, выброшенные легкомысленными людьми из лодок…

– И тебе никогда не бывает скучно? – отважился перебить его Крот. – Только ты и река, слова больше не с кем сказать?

– Слова не с кем… Нет, я не должен судить тебя слишком строго, – добродушно заметил дядюшка Рэт. – Ты тут впервые. Откуда же тебе знать! Да ведь берега реки так густо заселены всяким народом, что многие даже переселяются в другие места. О нет, нет! Сейчас совсем не то, что бывало в прежние времена! Выдры, зимородки, разные там другие птицы, шотландские курочки – решительно все вертятся у тебя целый день под ногами, и все требуют, чтобы ты для них что-нибудь делал, как будто у тебя нет никаких своих забот!

– А вот там что? – спросил Крот, показывая на густой тёмный лес, обрамлявший прибрежные заливные луга.

– Это? А, это просто Дремучий Лес, – заметил дядюшка Рэт коротко. – Мы, береговые жители, не так уж часто туда заглядываем.

– А разве… а разве там живут не очень хорошие эти… ну… – проговорил Крот, слегка разволновавшись.

– М‐да, – ответил дядюшка Рэт. – Ну, как тебе сказать… Белки, они хорошие. И кролики. Но среди кроликов всякие бывают. Ну и, конечно, там живёт Барсук. В самой середине. В самой, можно сказать, сердцевине. Ни за какие деньги он не согласился бы перебраться куда-нибудь в другое место. Милый старый Барсук! А никто его и не уговаривает, никто его и не трогает. Пусть только попробуют! – добавил он многозначительно.

– А зачем его трогать? – спросил Крот.

– Ну там, конечно, есть и другие, – продолжал дядюшка Рэт, несколько колеблясь и, по-видимому, выбирая выражения. – Ласки там, горностаи, лисы, ну и прочие. Вообще-то, они ничего, я с ними в дружбе. Проводим время вместе иногда и так далее, но, понимаешь, на них иногда находит, короче говоря, на них нельзя положиться, вот в чём дело.

Кроту было хорошо известно, что у зверей не принято говорить о возможных неприятностях, которые могут случиться в будущем, и поэтому он прекратил расспросы.

– А что за Дремучим Лесом? – решился он спросить спустя долгое время. – Там, где синева, туман и вроде бы дымят городские трубы, а может, и нет, может, это просто проплывают облака?

– За Дремучим Лесом – Белый Свет. А это уже ни тебя, ни меня не касается. Я там никогда не был и никогда не буду, и ты там никогда не будешь, если в тебе есть хоть капелька здравого смысла. И пожалуйста, хватит об этом. Ага! Вот наконец и заводь, где мы с тобой устроим пикник.

Они свернули с основного русла, поплыли, как казалось на первый взгляд, к озерку, но это было на самом деле не озеро, потому что туда вела речная протока. К воде сбегали зелёные лужочки. Тёмные, похожие на змей, коряги виднелись со дна сквозь прозрачную, тихую воду. А прямо перед носом лодки, весело кувыркаясь и пенясь, вода спрыгивала с плотины. Она лилась на беспокойное, разбрасывающее брызги мельничное колесо, а колесо вертело жернова деревянной мельницы. Воздух был наполнен успокаивающим бормотанием, глухим и неясным, из которого время от времени возникали чьи-то чистые, бодрые голоса.

Было так прекрасно, что Крот смог только поднять кверху передние лапки и, затаив дыхание, произнести:

– Ух ты!

Дядюшка Рэт бортом подвёл лодку к берегу, привязал её, помог выйти ещё не вполне освоившемуся Кроту и вытащил на берег корзину с провизией.

Крот попросил разрешения распаковать корзинку, на что дядюшка Рэт охотно согласился. Он с большим удовольствием растянулся на травке, в то время как Крот с воодушевлением выудил из корзинки скатерть и расстелил её на траве, потом один за другим стал доставать таинственные свёртки и разворачивать их, каждый раз замирая и восклицая:

– О! О! О!

Когда всё было готово, дядюшка Рэт скомандовал:

– Ну, старина, набрасывайся!

И Крот тут же с удовольствием подчинился этой команде, потому что он начал уборку, как водится, очень рано, и с тех пор маковой росинки у него во рту не было, а с утра произошло столько всяких событий, что ему казалось, что миновал не один день.

– Что ты там увидел? – спросил вдруг дядюшка Рэт, когда они заморили червячка и Крот смог на минуточку оторвать свой взгляд от скатерти.

– Я смотрю на ровный ряд пузырей, которые движутся по поверхности воды. Мне это кажется странным.

– Пузыри? Ага! – произнёс дядюшка Рэт каким-то щебечущим голосом, точно приглашая кого-то разделить с ними завтрак.

Возле берега из воды показалась широкая гладкая морда, и дядюшка Выдра вылез на сушу, передёргивая шкуркой и отряхивая с себя воду.

– Вот жадюги! – сказал он, направляясь к разложенным на скатерти яствам. – Ты чего ж не пригласил меня, Рэтти?

– Да мы как-то неожиданно собрались, – пояснил дядюшка Рэт. – Кстати, познакомься, мой друг – мистер Крот.

– Очень приятно, – сказал дядюшка Выдра.

И они тотчас стали друзьями.

– Какая везде суматоха! – продолжал дядюшка Выдра. – Кажется, весь белый свет сегодня на реке. Я приплыл в эту тихую заводь, чтобы хоть на минутку перевести дух и уединиться, и вот, здравствуйте, наткнулся на вас. Извините, я не совсем то хотел сказать, ну, вы понимаете.

Сзади в кустах, ещё кое-где покрытых сухой прошлогодней листвой, что-то зашуршало, из чащи выглянула втянутая в плечи полосатая голова, уставилась на них.

– Иди сюда, Барсук, старый дружище! – крикнул дядюшка Рэт.

Барсук двинулся было на два-три шага, но, пробормотав: «Хм! Компания собралась!», тут же повернулся и скрылся из виду.

– Вот он всегда так, – разочарованно заметил Рэт. – Ну просто не выносит общества. Сегодня мы его, конечно, больше не увидим. Кто тебе нынче встретился на реке? – спросил он дядюшку Выдру.

– Ну, во‐первых, конечно, наш достославный мистер Тоуд – Жаба. В новенькой лодочке, одет весь с иголочки, в общем, всё новое и сплошная роскошь.

Дядюшка Рэт и дядюшка Выдра поглядели друг на друга и рассмеялись.

– Когда-то он ходил под парусом, – сказал дядюшка Рэт. – Потом яхта ему надоела и загорелось – вынь да положь – плоскодонку с шестом. Больше ничем не желал заниматься, хлебом не кормите, дайте только поплавать на плоскодонке с шестом. Чем кончилось? Ерундой! А в прошлом году ему взбрело в голову, что он просто умрёт без дома-поплавка. Завёл себе барку с домом, и все мы без конца гостили на этой барке, и все мы притворялись, будто это нам страшно нравится. Ему уже виделось, как он весь остаток жизни проведёт в доме на воде, только ведь не успеет мистер Тоуд чем-либо увлечься, как уже остывает и берётся за что-нибудь следующее.

– И при всём том хороший парень, – заметил дядюшка Выдра задумчиво. – Но никакой устойчивости… особенно на воде.

С того местечка за островком, где они расположились, было видно основное русло реки, и как раз в это время в поле зрения внезапно вплыла спортивная двойка. Гребец, невысокий, толстенький, изо всех сил грёб, сильно раскачивая лодку и поднимая тучи брызг, и видно было, что он очень старается. Дядюшка Рэт встал и окликнул его, приглашая присоединиться к обществу, но мистер Тоуд – потому что это был он – помотал головой и с прежним старанием принялся за дело.

– Он опрокинется ровно через минуту, – заметил дядюшка Рэт, снова усаживаясь на место.

– Это уж непременно, – хихикнул дядюшка Выдра. – А я вам никогда не рассказывал интересную историю, которая называется «Мистер Тоуд и сторож при шлюзе»? Вот как это было…

Сбившаяся с пути франтоватая мушка-веснянка крутилась как-то неопределённо, летая над водой то вдоль, то поперёк течения, видно опьянённая весной. И вдруг посреди реки возник водоворот, послышалось – плюх! – и мушка исчезла. И дядюшка Выдра, между прочим, тоже. Крот оглянулся. Голос дядюшки ещё звенел у него в ушах, а между тем место на травке, где он только что сидел развалясь, было решительно никем не занято. И вообще, гляди хоть до самого горизонта, ни единой выдры не увидишь.

Но вот на поверхности воды снова возник ряд движущихся пузырьков. Дядюшка Рэт мурлыкал какой-то мотивчик, а Кроту вспомнилось, что, по звериному обычаю, запрещено обсуждать неожиданное исчезновение товарища, куда бы он ни девался и по какой причине или даже вовсе без всяких причин.

– Ну так, – сказал дядюшка Рэт, – я думаю, нам уже пора собираться. Как вам кажется, кому из нас лучше упаковывать корзинку? – Он говорил так, что было ясно: ему самому с этим возиться неохота.

– Позволь, позволь мне! – выпалил Крот.

И дядюшка Рэт, конечно, позволил.

Но укладывать корзинку оказалось вовсе не так приятно, как распаковывать.

Это обычно так и бывает. Но Крот сегодня был расположен всему радоваться. Поэтому он справился с делом без особого раздражения. Хотя когда он уже всё сложил и крепко стянул корзинку ремнями, то увидел тарелку, которая уставилась на него из травы. А потом, когда положение было исправлено, дядюшка Рэт обратил его внимание на вилку, которая, между прочим, лежала на самом виду. Но этим дело не кончилось, потому что обнаружилась ещё и банка с горчицей, на которой Крот сидел, сам того не замечая.

Предвечернее солнце стало понемногу садиться. Дядюшка Рэт не спеша грёб к дому, находясь в мечтательном расположении духа, бормоча себе под нос обрывки стихов и не очень-то обращая внимание на Крота.

А Крот был весь полон едой, удовольствием и гордостью и чувствовал себя в лодке как дома (так ему, во всяком случае, казалось), а кроме того, на него мало-помалу стало находить какое-то беспокойство, и вдруг он сказал:

– Рэтти, пожалуйста, позволь теперь мне погрести.

Дядюшка Рэт улыбнулся и покачал головой:

– Погоди, ещё не пора. Сначала я должен дать тебе несколько уроков. Это вовсе не так просто, как тебе кажется.

Крот минутку-другую посидел спокойно. Но чем дальше, тем больше он завидовал своему другу, который так ловко, так легко гнал лодку по воде, и гордыня стала ему нашёптывать, что он мог бы и сам грести ни капельки не хуже. И он вскочил и ухватился за вёсла так неожиданно, что дядюшка Рэт, который глядел куда-то вдаль и продолжал бормотать стихи, от неожиданности полетел со скамьи так, что ноги его оказались в воздухе, а торжествующий Крот водрузился на его место.

– Прекрати, дуралей! – закричал на него дядюшка Рэт со дна лодки. – Ты не умеешь… Ты сейчас перевернёшь лодку!

Крот рывком закинул вёсла назад, приготовился сделать мощный гребок. Но он промахнулся и даже не задел вёслами поверхности воды. Его задние ноги взметнулись выше головы, и сам он очутился на дне лодки поверх распростёртого там хозяина. Страшно испугавшись, он схватился за борт, и в следующий момент – плюх! – лодка перевернулась, Крот очутился в воде и понял, что вот-вот захлебнётся. Ох какая вода оказалась холодная, и ох до чего же она была мокрая!

И как звенела она у Крота в ушах, когда он опускался на дно, на дно, на дно! И каким добрым и родным казалось солнышко, когда он, отфыркиваясь и откашливаясь, выныривал на поверхность. И как черно было его отчаяние, когда он чувствовал, что погружается вновь. Но вот твёрдая лапа схватила его за загривок. Это был Рэт, и он смеялся. Во всяком случае, Крот чувствовал, как смех от сильного плеча дядюшки Рэт спускается по лапе и проникает ему, Кроту, в загривок.

Дядюшка Рэт схватил весло и сунул его Кроту под мышку, потом то же самое он проделал с другой стороны и, пристроившись сзади, отбуксировал несчастного зверя на берег. Он выволок его и усадил на землю. Это был не Крот, а размокший, плачевного вида тюфяк, набитый печалью.

Дядюшка Рэт слегка отжал из него воду и примирительно сказал:

– Ладно уж, глупышка, побегай вдоль берега, пока не пообсохнешь и не согреешься. А я поныряю, поищу корзинку.

Так несчастному Кроту, абсолютно мокрому снаружи и посрамлённому изнутри, пришлось маршировать взад-вперёд, пока он немного не пообсох.

Тем временем дядюшка Рэт опять вошёл в воду, доплыл до опрокинутой лодки, перевернул её, привязал у берега и по частям выловил своё скользящее по волнам имущество. Затем он нырнул на самое дно и, отыскав корзину, не без труда вытащил её на берег.

Когда всё было снова готово к отплытию, и подавленный, вконец расстроенный Крот вновь занял место на корме, и они тронулись в путь, Крот сказал глухим, дрожащим от волнения голосом:

– Рэтти, мой благородный друг! Я вёл себя глупо и оказался неблагодарным. У меня просто сердце замирает, как я себе представлю, что из-за меня чуть не пропала эта прекрасная корзинка. Я оказался совершеннейшим ослом, я это знаю. Прошу тебя, прости и забудь, пусть всё будет по-прежнему, хорошо?

– Хорошо, хорошо, – бодро отозвался дядюшка Рэт. – Так уж и быть. Мне немного понырять не вредно! Я ведь всё равно в воде с утра до ночи. Так что не расстраивайся, забудь и не думай. А знаешь что? Я считаю, тебе было бы не худо немного пожить у меня. В моём доме всё просто и без затей, не то что у мистера Тоуда (правда, ты пока что не видел его усадьбы), всё-таки я думаю, что тебе у меня будет неплохо. Я научу тебя грести и плавать, и скоро ты совсем освоишься на реке, не хуже нас, речных жителей.

Крот так был тронут добротой своего друга, что у него перехватило горло и куда-то подевался голос, и ему даже пришлось тыльной стороной лапки смахнуть набежавшие слезинки.

Но дядюшка Рэт деликатно отвернулся, и понемногу Крот опять пришёл в прекрасное настроение и даже смог дать отпор двум шотландским курочкам, которые судачили по поводу его грязноватого вида.

Когда они добрались до дому, дядюшка Рэт растопил камин в гостиной, прочно усадил Крота в кресло возле огня, одолжив ему свой халат и свои шлёпанцы, развлекал его всякими историями до самого ужина. Это были захватывающие истории, особенно для такого далёкого от реки зверя, как Крот. Дядюшка Рэт рассказывал о запрудах и неожиданных наводнениях, о страшной зубастой щуке, о пароходах, которые швыряются опасными твёрдыми бутылками или кто-то швыряет с них, а может, и они сами, кто же их знает, о цаплях и о том, какие они гордячки, не со всяким станут разговаривать, о приключениях у плотины, о ночной рыбалке, в которой обычно принимает участие дядюшка Выдра, и о далёких экскурсиях с Барсуком. Они весело вдвоём поужинали, но вскоре заботливому хозяину пришлось проводить сонного Крота наверх, в лучшую спальню, где тот сразу же положил голову на подушку и спокойно заснул, слыша сквозь сон, как его новообретённый друг Река тихонечко постукивает в окно.

Этот день был только первым в ряду таких же дней, и каждый из них был интереснее предыдущего, а лето тем временем разгоралось, созревало, продвигалось всё вперёд и вперёд.

Крот научился плавать и грести, полюбил проточную воду и, приникая ухом к тростниковым стеблям, умел подслушивать, что им всё время нашёптывает и нашёптывает ветер.

– Рэтти, – сказал Крот однажды ясным летним утром, – я хочу тебя о чём-то попросить, можно?

Дядюшка Рэт сидел на берегу реки и напевал песенку. Он только что её сам сочинил, и она, надо сказать, очень ему нравилась. Он не обращал внимания ни на Крота, ни на кого бы то ни было вообще. Он с раннего утра досыта наплавался в реке вместе со своими друзьями-утками. Когда вдруг утки неожиданно становились в воде вниз головой, как это свойственно уткам, он тут же нырял и щекотал им шейки, как раз в том месте, где мог оказаться подбородок, если бы он у них был, до тех пор щекотал, пока им не приходилось торопливо выныривать на поверхность. Они выныривали, разбрызгивая воду, сердясь и топорща на него свои пёрышки, потому что невозможно сказать всё, что ты о ком-то думаешь, когда у тебя голова под водой. Под конец они уже просто взмолились и попросили его заняться своими собственными делами и оставить их в покое.

Ну вот, дядюшка Рэт и отстал от них, и уселся на бережке на солнышке, и сочинил про них песенку, которую он назвал

– Мне что-то не очень, Рэтти, – заметил Крот осторожно. Сам он не был поэтом, стихи ему были как-то безразличны, он этого не скрывал и говорил всегда искренне.

– И уткам тоже не очень, – бодро заметил дядюшка Рэт. – Они говорят: «И почему это нельзя оставить других в покое, чтобы они делали как хотят, что хотят и когда хотят, а надо вместо того рассиживать на берегах, и отпускать всякие там замечания, и сочинять про них разные стишки, и всё такое прочее? Это довольно-таки глупо». Вот что говорят утки.

– Так оно и есть, так оно и есть! – горячо поддержал уток Крот.

– Вот как раз и нет! – возмутился дядюшка Рэт.

– Ну, нет так нет, – примирительно отозвался Крот. – Я вот о чём хотел тебя попросить, не сходим ли мы с тобою в Тоуд-Холл? Я столько слышал: «Жаба – мистер Тоуд – то, да мистер Тоуд – сё», а до сих пор с ним не познакомился.

– Ну разумеется, – тут же согласился добрый дядюшка Рэт и выкинул на сегодня поэзию из головы, – Выводи лодку, и мы туда быстренько доплюхаем. К нему, когда ни появись, всё будет вовремя. Утром ли, вечером ли, он всегда одинаковый. Всегда в хорошем настроении, всегда рад тебя видеть, и каждый раз ему жаль тебя отпускать.

– Мистер Тоуд, наверно, очень хороший зверь, – заметил Крот, садясь в лодку и берясь за вёсла в то время, как дядюшка Рэт устраивался поудобнее на корме.

– Он действительно просто замечательный зверь, – ответил дядюшка Рэт. – Такой простой и привязчивый и с хорошим характером. Ну может, он не так уж умён, но все же не могут быть гениями, и, правда, он немножечко хвастун и зазнайка. Но всё равно у него много превосходных качеств, у нашего мистера Тоуда, в самом деле, много превосходных качеств.

Миновав излучину, они увидели красивый и внушительный, построенный из ярко-красного кирпича старинный дом, окружённый хорошо ухоженными лужайками, спускающимися к самой реке.

– Вот и Тоуд-Холл, – сказал дядюшка Рэт. – Видишь слева бухточку, где на столбике объявление: «Частная собственность. Не чалиться»? Там как раз его лодочный сарай, там мы и оставим свою лодку. Справа – конюшни. А это, куда ты смотришь, банкетный зал. Самое старое строение из всех. Мистер Тоуд довольно богат, и у него, пожалуй, самый хороший дом в наших краях. Только мы при нём это особенно не подчёркиваем.

Легко скользя, лодка пересекла бухту, и в следующий момент Крот стал сушить вёсла, потому что они уже въезжали в тень большого лодочного сарая. В сарае было много хорошеньких лодочек, подвешенных к поперечным балкам при помощи канатов или поднятых на стапеля. Ни одной лодки не было спущено на воду, и вообще здесь всё выглядело как-то заброшенно и неуютно, и казалось, что сюда уже давно никто не заглядывал.

Дядюшка Рэт поглядел вокруг.

– Понимаю, – сказал он. – С лодочным спортом покончено. Ему надоело, он наигрался. Интересно, какая новая причуда теперь им овладела? Пошли поищем, где он. Очень скоро мы сами всё это услышим, не беспокойся.

Они сошли на берег и двинулись наискосок через весёлые цветущие лужайки на поиски хозяина, на которого вскорости и наткнулись, найдя его сидящим в плетёном кресле с очень сосредоточенным выражением лица. Огромная карта была расстелена у него на коленях.

– Ура! – закричал он, вскакивая, лишь только завидел их. – Это замечательно!

Он горячо пожал лапы обоим, не дожидаясь, пока ему представят Крота.

– Как это мило с вашей стороны! – выплясывал он возле гостей. – Я только что собирался послать кого-нибудь в лодке за тобой, Рэтти, и дать строгий наказ немедленно тебя привезти, как бы ты там ни был занят. Вы мне очень нужны оба. Ну, чем вас угостить? Войдите в дом, перекусите немножечко. Вы даже не представляете себе, как здорово, что вы появились именно сейчас!

– Давай-ка посидим тихонько хоть минутку, Тоуд, – сказал дядюшка Рэт, усаживаясь в кресло, в то время как Крот занял другое, бормоча учтивые слова насчёт «прелестной резиденции».

– Самый прекрасный дом на всей реке! – воскликнул мистер Тоуд хвастливо. – На всей реке и вообще где бы то ни было, если хотите, – добавил он.

Дядюшка Рэт легонько толкнул Крота. К сожалению, мистер Тоуд заметил это и страшно покраснел. Наступило неловкое молчание. Потом мистер Тоуд расхохотался:

– Да ладно, Рэтти. Ну, у меня такой характер, ты же знаешь. И на самом-то деле это ведь не такой уж плохой дом, правда? Признайся, что тебе он тоже нравится. А теперь послушай. Будем благоразумны. Вы как раз те, кто мне нужен. Вы должны мне помочь. Это чрезвычайно важно.

– Полагаю, это связано с греблей, – заметил дядюшка Рэт с невинным видом. – Ты делаешь большие успехи, хоть и поднимаешь брызги чуть-чуть больше, чем надо. Но если ты проявишь терпение и поупражняешься как следует, то ты…

– Вот ещё, лодки! – перебил его мистер Тоуд с отвращением в голосе. – Глупые мальчишеские забавы! Я уже давным-давно это оставил. Пустая трата времени, вот что я вам скажу. Мне просто до слёз вас жалко, когда я вижу, как вы тратите столько драгоценной энергии на это бессмысленное занятие. Нет, я наконец-то нашёл стоящее дело, истинное занятие на всю жизнь. Я хочу посвятить этому остаток своей жизни и могу только скорбеть о зря потраченных годах, выброшенных на пустяки. Пойдёмте со мной, Рэтти, ты и твой доброжелательный друг, если он будет так любезен, здесь недалеко идти, всего лишь до конюшни. Там вы кое-что увидите.

Он пошёл вперёд, указывая им путь в сторону конюшенного двора, а следом за ним двинулся дядюшка Рэт с выражением крайнего сомнения на лице. И что же они увидели? Во дворе стояла выкаченная из каретного сарая новёхонькая цыганская повозка канареечно-жёлтого цвета, окаймлённая зелёным, и с красными колёсами!

– Ну! – воскликнул мистер Тоуд, покачиваясь на широко расставленных лапах и раздуваясь от важности. – Вот вам истинная жизнь, воплощённая в этой небольшой повозочке. Широкие просёлки, пыльные большаки, вересковые пустоши, равнины, аллеи между живыми изгородями, спуски, подъёмы! Ночёвки на воздухе, деревеньки, сёла, города! Сегодня здесь, а завтра – подхватились – и уже совсем в другом месте! Путешествия, перемены, новые впечатления – восторг! Весь мир – перед вами, и горизонт, который всякий раз иной! И заметьте, это самый прекрасный экипаж в таком роде, свет не видал более прекрасного экипажа. Войдите внутрь и посмотрите, как всё оборудовано. Всё в соответствии с моим собственным проектом!

Кроту было необыкновенно любопытно поглядеть, и он торопливо поднялся на подножку и полез внутрь повозки. Дядюшка Рэт только фыркнул и остался стоять, где стоял.

Всё было сделано действительно очень разумно и удобно. Маленькие коечки, столик, который складывался и приставлялся к стене, печечка, рундучки, книжные полочки, клетка с птичкой и ещё – чайники, кастрюльки, кувшинчики, сковородки всяких видов и размеров.

– Полный набор всего, чего хочешь! – победоносно заявил мистер Тоуд, откидывая крышку одного из рундучков. – Видишь, печенье, консервированные раки, сардины – словом, всё, чего ты только можешь пожелать. Здесь – содовая, там – табачок, почтовая бумага и конверты, бекон, варенье, карты, домино, вот ты увидишь, – говорил он, пока они спускались на землю, – ты увидишь, что ничего, решительно ничего не забыто, ты это оценишь, когда мы сегодня после обеда тронемся в путь.

– Я прошу прощенья, – сказал дядюшка Рэт с расстановкой, жуя сухую соломинку, – мне показалось или я в самом деле услышал что-то такое насчёт «мы» и «тронемся в путь» и «после обеда»?

– Ну милый, ну хороший, ну старый друг Рэтти, ну не начинай разговаривать в такой холодной и фыркучей манере, ну ты же знаешь, ты просто должен со мной поехать! Я просто никак не могу без тебя обойтись, ты уж, пожалуйста, считай, что мы уговорились. И не спорь со мной – это единственное, чего я совершенно не выношу. Не собираешься же ты всю жизнь сидеть в своей старой, скучной, тухлой речке, жить в прибрежной норе и только и знать, что плавать на лодке? Я хочу показать тебе мир! Я хочу сделать из тебя зверя, как говорится, с большой буквы, дружочек ты мой?

– Мне наплевать! – сказал дядюшка Рэт упрямо. – Я никуда не еду, и это совершенно твёрдо. Я именно собираюсь провести всю жизнь на реке в прибрежной норе и плавать на лодке, как плавал. Мало того, Крот тоже останется со мной и будет делать всё то, что делаю я, правда, Крот?

– Да, конечно, – отозвался верный Крот, – я всегда буду с тобой, и как ты скажешь, так всё и будет. И всё-таки, знаешь, было бы вроде весело… – добавил он задумчиво.

Бедный Крот! Жизнь Приключений! Для него всё было так ново, так интересно. Его манили новые впечатления. К тому же он просто влюбился с первого взгляда в канареечный экипажик и его замечательное оборудование.

Дядюшка Рэт понял, что творится в его голове. Он заколебался. Он не любил никого огорчать, а к тому же любил Крота и готов был почти на всё, чтобы порадовать его. Мистер Тоуд пристально глядел на обоих.

– Пошли в дом, перекусим чего-нибудь, – сказал он дипломатично. – Мы всё это обсудим. Ничего не надо решать сразу. Мне, в общем-то, всё равно. Я хотел доставить вам удовольствие, ребята. «Жить для других» – таков мой девиз.

Во время ланча – а он был отличным, как всё вообще в Тоуд-Холле, – мистер Тоуд всё-таки не удержался. Не обращая никакого внимания на дядюшку Рэта, он играл на неопытной душе Крота, как на арфе. По природе разговорчивый, с богатым воображением, тут же он просто не закрывал рта. Он рисовал перспективу путешествия, вольной жизни, всяких дорожных удовольствий такими яркими красками, что Кроту с трудом удавалось усидеть на стуле. Постепенно как-то само собой получилось, что путешествие оказалось делом решённым, и дядюшка Рэт, внутренне не очень-то со всем согласный, позволил своей доброй натуре взять верх над его личным нежеланием. Ему было трудно разочаровывать друзей, которые успели глубоко погрузиться в планы и предчувствия, намечая для каждого в отдельности занятия и развлечения, планируя их на много недель вперёд.

Когда все окончательно созрели для поездки, мистер Тоуд вывел своих компаньонов на луг за конюшней и велел поймать старую серую лошадь, которой предстояло во время путешествия выполнять самую тяжёлую и пыльную работу, хотя, к её неудовольствию, с ней никто предварительно не посоветовался. Она открыто предпочитала луг, и поэтому некоторое время пришлось потратить, чтобы её изловить. Тем временем мистер Тоуд набил рундучки ещё плотнее всякими необходимыми вещами, а лошадиные торбы с овсом, мешочки с луком, охапки сена и всякие мелкие корзинки прикрепил снизу ко дну повозки.

Наконец лошадь изловили и запрягли, и путешественники тронулись в путь, все что-то говоря разом, кто сидя на козлах, кто шагая рядышком с повозкой, – кому как заблагорассудилось.

Было золотое предвечерье. Запах пыли, которую они поднимали по дороге, был густой и успокаивающий. Из цветущих садов по обеим сторонам дороги их весело окликали птицы. Добродушные путники, которые попадались навстречу, останавливались и здоровались с ними, говорили несколько слов в похвалу красивой повозки, а кролики, сидя на крылечках своих домов, спрятанных в живой изгороди, поднимали передние лапки и восклицали: «Ах! Ах! Ах!»

Поздним вечером, усталые и счастливые, находясь уже очень далеко от своего дома, они свернули на пустырь, распрягли лошадь, чтобы она попаслась. Они уселись поужинать на травке возле повозки. Мистер Тоуд хвастался тем, что он предпримет в ближайшие дни; а звёзды вокруг них всё разгорались и разгорались, и жёлтая луна, которая молча появилась неизвестно откуда, придвинулась, чтобы побыть с ними и послушать, о чём они говорят. Наконец они улеглись на свои коечки, и мистер Тоуд, блаженно вытягивая ноги под одеялом, сказал сонным голосом:

– Спокойной ночи, ребята! Вот это настоящая жизнь для джентльмена! И не говорите мне больше ни слова о реке.

– Я не говорю о реке, Тоуд, ты же видишь, я ничего не говорю. Но я думаю о ней, – вздохнул Рэт печально. – Я думаю о ней всё время!

Крот высунул лапу из-под одеяла, нащупал в темноте лапу друга и пожал её.

– Я сделаю, как ты захочешь, Рэтти, – прошептал он. – Хочешь, мы завтра рано утром убежим? Очень-очень рано? И вернёмся в нашу милую норку на реке?

– Нет, погоди, уж доведём дело до конца, – ответил дядюшка Рэт тоже шёпотом. – Спасибо тебе. Но я предпочёл бы находиться рядом с мистером Тоудом, пока это путешествие не завершится. Небезопасно оставлять его одного. За ним надо приглядеть. Впрочем, всё скоро кончится. Его причуды недолговечны. Спокойной ночи!

Конец был даже ближе, чем Рэт мог предположить. Надышавшись свежим воздухом и получив массу новых впечатлений, мистер Тоуд спал так крепко, что, сколько его ни трясли утром, вытрясти его из постели не удалось. Так что дядюшка Рэт и Крот спокойно и мужественно принялись за дела, и, пока дядюшка Рэт обихаживал лошадь, разжигал костёр, мыл оставшуюся от ужина посуду и готовил завтрак, Крот отправился в ближайшую деревню, которая была вовсе не близко, чтобы купить молока и яиц и ещё кое-что необходимое, что мистер Тоуд, конечно, позабыл взять с собой. Когда вся трудоёмкая работа была сделана и оба зверя, уставшие донельзя, присели отдохнуть, на сцене появился мистер Тоуд, свеженький и весёлый, и тут же принялся расписывать, какую приятную и лёгкую жизнь они теперь ведут по сравнению с заботами и хлопотами домашнего хозяйства.

Они прелестно провели этот день, ездили туда-сюда по заросшим травкой холмам, вдоль узеньких переулочков и остановились на ночлег, опять подыскав подходящий пустырь. Но только уж теперь гости следили, чтобы хозяин по-честному делал свою долю работы. А кончилось дело тем, что, когда на следующее утро пришло время трогаться в путь, мистер Тоуд не был в таком уж восторге от простоты кочевой жизни и даже сделал попытку снова улечься на койку, откуда был извлечён силой.

Путешественники двигались по узким деревенским улочкам и только к обеду выехали на большак. Тут катастрофа, стремительная и непредвиденная, буквально обрушилась на них. Катастрофа, которая оказалась решающей в их путешествии и совершенно перевернула дальнейшую жизнь их друга, «достославного мистера Тоуда».

Они тихонечко двигались по дороге, Крот шагал впереди повозки, возле лошадиной морды, и беседовал с лошадью, потому что лошадь жаловалась, что на неё никто не обращает внимания, а мистер Тоуд и дядюшка Рэт шли позади повозки, разговаривая друг с другом, во всяком случае, Тоуд говорил, а дядюшка Рэт время от времени вставлял: «Да, именно так» – или: «А ты что ему ответил?», сам же в это время думал о чём-то совершенно постороннем, когда далеко позади себя они услышали какое-то предупреждающее бормотание, напоминающее отдалённое жужжание пчелы. Оглянувшись, они увидели небольшое облачко пыли, в центре которого находилось что-то очень энергичное, что приближалось к ним с невероятной скоростью, время от времени из-под пыли вырывалось какое-то «би-би», словно невидимый зверь жалобно выл от боли. Почти не обратив на это внимания, друзья вернулись было к прерванной беседе, как вдруг в один миг мирная картина совершенно изменилась. Порывом ветра и вихрем звуков их отбросило в ближайшую канаву, а ЭТО, казалось, неслось прямо на них!

«Би-би» нахально ворвалось им прямо в уши, и на мгновение они успели увидеть сверкающее стекло и богатый сафьян, и великолепный автомобиль – огромный, такой, что перехватило дыхание, с шофёром, напряжённо вцепившимся в руль, – на какую-то долю секунды завладел всей землёй и воздухом, швырнул в них окутавшее и ослепившее их облако пыли, уменьшился до размеров пятнышка вдали и снова превратился в пчелу, жужжащую в отдалении.

Старая серая лошадь, которая ступала по дороге, мечтая о своём лужке возле конюшни, совершенно растерялась в этих суровых обстоятельствах и потеряла над собой контроль. Она стала пятиться, пятиться, не останавливаясь, несмотря на все усилия Крота, не обращая внимания на его призывы к её разуму, она толкала повозку назад и назад к глубокой канаве, что шла вдоль дороги. Повозка на секунду повисла над бездной, покачнулась, послышался душераздирающий «крак!», и канареечно-жёлтая повозка, их радость и гордость, лежала на боку в канаве, разбитая вдребезги.

Дядюшка Рэт носился взад и вперёд по дороге, не помня себя от злости.

– Эй, вы, негодяи! – кричал он, потрясая обоими кулаками в воздухе. – Вы – мерзавцы! Разбойники с большой дороги! Вы – дорожные… свиньи! Я подам на вас в суд! Я вас по судам затаскаю!

Его тоска по дому мгновенно улетучилась, и он ощущал себя шкипером канареечно-жёлтого судна, посаженного на мель из-за удали моряков судна-соперника, и он пытался припомнить все те прекрасные и ядовитые слова, которыми он пиявил владельцев паровых катеров, когда они подплывали слишком близко к берегу и поднятая ими волна подмывала коврик в его гостиной.

Мистер Тоуд уселся в пыль посреди дороги, вытянул задние лапы перед собой и не отрываясь глядел туда, где исчез автомобиль. Дышал он прерывисто, на лице откуда-то появилось безмятежное и счастливое выражение, и время от времени он мечтательно бормотал: «Би-би!»

Крот попытался успокоить лошадь, в чём через некоторое время и преуспел. Потом он поглядел на повозку, которая валялась на боку в канаве. Это было действительно печальное зрелище. Все стёкла и панели разбиты вдребезги, оси разбросаны по всему белу свету, птица в клетке плачет и просится, чтобы её выпустили.

Дядюшка Рэт подошёл к Кроту, но даже их общих усилий не хватило, чтобы выровнять разбитую повозку.

– Эй, Тоуд, – закричали они в один голос, – что ты сидишь, иди помоги нам!

Мистер Тоуд не ответил ни словечка, он даже не шелохнулся, и они забеспокоились, что же такое с ним случилось. Он был как зачарованный. Счастливая улыбка играла на губах. Взгляд был устремлён вслед их погубителю. Время от времени он бормотал: «Би-би!» Дядюшка Рэт потряс его за плечо.

– Ты идёшь помогать нам или нет? – спросил он довольно жёстко.

– Великолепное, потрясающее видение… – пробормотал мистер Тоуд, не трогаясь с места. – Поэзия движения. Истинный способ путешествовать. Единственный способ передвигаться! Сегодня – здесь, а завтра уже там, где ты смог бы в другом случае оказаться только через неделю! Прыжок – и ты уже перепрыгнул деревню, скачок – и ты уже перескочил через город! Всегда ты – это чей-то горизонт! О радость! О би-би! О боже мой, боже мой!

– Перестань валять дурака, Тоуд! – прикрикнул Крот.

– Подумать только, что я этого не знал, – продолжал мистер Тоуд всё на той же мечтательной ноте. – О бессмысленно потраченные мною годы! Ведь я даже и не знал, мне даже и не снилось! Но теперь, когда я знаю, теперь, когда я полностью отдаю себе отчёт! О, какая дорога, усеянная цветами, простирается теперь передо мной! О, какие облака пыли будут расстилаться вслед за мной, когда я буду проноситься мимо с этаким беззаботным видом! Какие кареты я буду опрокидывать в канавы, шикарно проносясь мимо них и даже не оглядываясь! Глупые, жалкие повозки, ничтожные повозки, канареечно-жёлтые повозки!

– Что с ним делать? – спросил Крот у своего друга.

– Да ничего, – ответил дядюшка Рэт твёрдо. – Потому что мы ничего и не сможем сделать. Видишь ли, я-то его давно знаю. Теперь на него наехало. У него снова бзик. Это сразу не пройдёт. Будет бредить, как лунатик, погружённый в прекрасный сон, и толку от него никакого не будет. Не обращай на него внимания. Пойдём поглядим, что можно сделать с повозкой.

Тщательное исследование показало, что, если бы им даже, паче чаяния, и удалось поднять повозку, к дальнейшему использованию она всё равно уже непригодна. Оси совершенно поломались, а откатившееся колесо просто разлетелось в щепки.

Дядюшка Рэт связал вожжи узлом и закинул их на спину лошади, взял ее под уздцы, а в свободную лапу – клетку с её истеричной обитательницей.

– Пошли, – сказал он Кроту с мрачным видом. – До ближайшего городка не то пять, не то шесть миль, и нам предстоит пройти их пешком. Чем скорей мы пойдём, тем лучше.

– А что же будет с мистером Тоудом? – обеспокоенно спросил Крот, когда они тронулись в путь. – Как же мы оставим его посреди дороги, ведь он явно не в себе? Это даже опасно. Представь себе, что ещё одно ЭТО промчится по дороге?

– Наплевать на него! Я с ним больше дела иметь не желаю!

Но не успели путники пройти и десяти шагов, как за спиной у них послышалось шлёпанье ног, и мистер Тоуд присоединился к ним, взял их обоих под ручку и, всё ещё задыхаясь, снова вперил свой взор в пустоту.

– Послушай-ка, Тоуд, – резко обратился к нему дядюшка Рэт, – как только мы доберёмся до города, ты должен сразу же отправиться в полицейский участок, узнать, что им известно про этот автомобиль и кто его хозяин, и подать на него жалобу. А потом тебе надо найти кузнеца или колесника и позаботиться, чтобы повозку доставили в город и привели в порядок. Это, конечно, займёт время, но она не совсем безнадёжно поломана. Мы с Кротом пока сходим в гостиницу и снимем удобные номера, где мы могли бы пожить, пока повозку чинят. За это время ты немножко отойдёшь от пережитого потрясения.

– Участок? Жалоба? – бормотал мистер Тоуд, будто во сне. – Мне? Мне жаловаться на это прекрасное, небесное видение, которого я был удостоен? Чинить повозку? Я навсегда покончил с повозками! Я больше никогда и не взгляну на повозку, я даже и слышать о ней ничего не желаю. О, Рэтти! Ты даже и не знаешь, как я вам благодарен, что вы согласились на это путешествие. Я бы один без вас не поехал, и тогда… тогда бы мне никогда не явился этот лебедь, этот луч солнца, этот громовой удар! Этот обворожительный звук никогда не коснулся бы моего уха, а этот колдовской запах – моего обоняния. Я всем обязан вам, мои самые лучшие друзья!

Дядюшка Рэт отвернулся от него в полном отчаянии.

– Теперь ты видишь, – обратился он к Кроту поверх головы обезумевшего приятеля. – Он безнадёжен. Я сдаюсь. Как только мы дойдём до города, отправимся тут же на вокзал, и, если нам повезёт, мы ещё сегодня к вечеру доберёмся домой, на Берег Реки. И если только ты когда-нибудь обнаружишь, что я снова отправился на увеселительную прогулку с этим противным типом… – Он фыркнул и все свои дальнейшие слова на протяжении их утомительного пути адресовал исключительно Кроту.

Прибыв в город, они тут же отправились на вокзал и поместили своего незадачливого приятеля в зал ожидания второго класса, дав носильщику два пенса и строго наказав не спускать с него глаз. Потом они пристроили лошадь в гостиничной конюшне и отдали кое-какие распоряжения относительно повозки и её содержимого. И вот наконец почтовый поезд высадил их на станции недалеко от Тоуд-Холла, и они проводили зачарованного, грезящего наяву хозяина до самой двери, ввели внутрь, велели экономке, чтобы она его покормила, раздела и уложила в постель. После этого они вывели свою лодку из лодочного сарая и поплыли вниз по реке, к себе домой. Уже совсем поздним вечером они сели поужинать в своей уютной гостиной в речном домике, к величайшей радости и удовлетворению дядюшки Рэта. Весь следующий день дядюшка Рэт провёл, нанося визиты друзьям и болтая с ними о том о сём, а к вечеру отыскал Крота, который к тому времени хорошо выспался и в прекрасном настроении сидел с удочкой на берегу.

– Слыхал новости? – сказал Рэт. – По всему берегу только об этом и говорят. Тоуд отправился в город первым поездом. Там он купил себе самый большой и самый дорогой автомобиль.

Кроту уже давно хотелось познакомиться с Барсуком. По тому, как о нём говорили, Крот заключил, что Барсук – очень важная фигура, и, хотя он редко появлялся, его влияние на всех отчётливо ощущалось. Но когда бы Крот ни обратился с просьбой к дядюшке Рэту, тот каждый раз отвечал очень неопределённо.

– Хорошо, хорошо, – говорил дядюшка Рэт. – Он сам как-нибудь появится, тогда я тебя с ним познакомлю. Отличный парень! Но ты должен принимать его не только таким, какой он есть, но и когда он есть.

– А ты не мог бы пригласить его сюда, устроить, например, званый обед или что-нибудь такое? – спросил Крот.

– Да он не придёт, – просто ответил дядюшка Рэт. – Барсук ненавидит общество, и приглашения, и обеды, и всё такое в этом духе.

– Ну а предположим, мы с тобой сами сходим к нему?

– Я убеждён, что ему это решительно не понравится, – сказал дядюшка Рэт с тревогой. – Он такой застенчивый, да нет, он бы просто на нас обиделся! Я ещё ни разу не решился явиться к нему в дом, хотя мы с ним очень давно знакомы. Кроме того, нам просто нельзя. Он живёт в самой середине Дремучего Леса.

– Ну и что? – заметил Крот. – Помнишь, ты же говорил, что там нет ничего особенного.

– Ну говорил, – ответил дядюшка Рэт уклончиво. – Но мы пока что туда не пойдём. Не сейчас, понимаешь? Это очень далеко, и в это время года он, во всяком случае, не бывает дома, и вообще он сам придёт, ты подожди.

Кроту пришлось удовлетвориться этим объяснением. Но Барсук всё не появлялся, а каждый день приносил свои развлечения, и так продолжалось до того времени, пока лето окончательно не ушло и холод, дождь и раскисшие дороги не заставили сидеть дома, а набухшая река неслась мимо окон с такой скоростью, что ни о какой гребле даже и подумать было невозможно. В это время Крот снова поймал себя на том, что мысли его неотступно вертятся вокруг Барсука, который живёт своей непонятной жизнью совершенно один в своей норе в самой глуши Дремучего Леса.

Зимой дядюшка Рэт много спал: рано ложился, а по утрам вставал очень поздно. В течение короткого дня он сочинял стихи или занимался какими-нибудь другими домашними делами, и, конечно, кто-нибудь из зверей постоянно заглядывал к ним поболтать. Само собой, было много рассказов, полных интересных наблюдений и всяких удачных сравнений, все пускались в воспоминания о лете и о том, каким оно выдалось.

О, лето было роскошной главой в великой книге Природы, если внимательно в неё вчитаться. С бесчисленными иллюстрациями, нарисованными самыми яркими красками! Они изображали весь нескончаемый пёстрый карнавал, который разворачивался на берегу реки прекрасными живыми картинами. Первым появился алый вербейник, потряхивая спутанными локонами, заглядывая с берега в зеркало реки и улыбаясь собственному отражению. А потом не задержался и кипрей, нежный и задумчивый, как облако на закате. Окопник белый, взявшись за руки с алым, приполз следом. Наконец однажды утром застенчивый и робкий шиповник тихо ступил на сцену, и каждому становилось так очевидно, как будто об этом возвестили аккорды струнного оркестра, переходящие в гавот, что июнь окончательно наступил. На сцене ожидался ещё один персонаж – пастушок, который будет резвиться с нимфами, рыцарь, которого дамы ждут у окошек, принц, который поцелуем пробудит к жизни спящую принцессу – лето. И когда таволга, весёлая и добродушная, одетая в благоухающий кремовый камзольчик, заняла своё место, то всё было готово на сцене, чтобы летний спектакль начался.

Ах, какой это был спектакль! Сонные звери, укрывшись от дождя и ветра, стучавших в двери, в своих уютных норках, вспоминали ясные рассветы за час до восхода солнца, когда туман, ещё не успевший рассеяться, тесно прилегал к поверхности воды. Нырнёшь в холодную воду и бежишь по берегу, чтобы согреться. А вслед за этим появлялось солнце, и преображались земля, вода и воздух. Серое становилось золотым, и рождался цвет оттого, что солнце снова с ними. Они вспоминали послеобеденную лень жаркого летнего полудня, когда можно было зарыться в густой травяной подлесок и чувствовать, как солнышко проникает туда маленькими золотыми пятнышками. А потом купание и катание по реке, прогулки вдоль пыльных улочек и по тропинкам среди спелой пшеницы. А после этого, наконец, длинные вечера, когда завязывались ниточки добрых отношений, возникали дружеские связи, составлялись планы на завтрашний день. Было о чём поговорить в короткие зимние дни, когда звери собирались возле камина. Но у Крота всё-таки оставалась ещё горсточка свободного времени, и вот однажды, когда дядюшка Рэт, сидя в кресле возле огня, то задрёмывал, то пытался срифмовать слова, которые никак не рифмовались, он принял решение пойти самому и изучить Дремучий Лес и, может, завязать знакомство с Барсуком.

Стоял тихий холодный день, небо над головой было стального цвета, когда он шмыгнул наружу из тёплой гостиной. Земля вокруг была гола и безлистна, и он подумал, что никогда ещё не заглядывал так глубоко в суть вещей, как в этот зимний день, когда природа была погружена в свой ежегодный сон и точно сбросила с себя все одежды. Холмы и лощины, карьеры и все скрытые листьями местечки, которые летом казались таинственными копями, интересными для исследования, теперь были печально доступны со всеми их секретами и, казалось, просили пока не замечать их неприкрытой бедности, доколе они снова не наденут свои богатые маскарадные костюмы и не очаруют опять своими прежними обманами. С одной стороны, всё это выглядело жалко, а с другой – вселяло надежду и даже подбадривало. Его радовало то, что он по-прежнему любит землю, неприкрашенную, застывшую, лишённую наряда. Он разглядел её, что называется, до костей, и кости эти оказались красивы, крепки и естественны. Он сейчас вовсе и не мечтал о тёплых зарослях клевера или о шелесте заколосившихся трав. Ветки живой изгороди без листьев, голые сучья бука и вяза казались красивыми, и в бодром настроении он шёл, не останавливаясь, в сторону Дремучего Леса, который чернел внизу, точно грозный риф в каком-нибудь тихом южном море.

Поначалу, когда он только вошёл в лес, его ничто не встревожило. Сухие сучки потрескивали под ногами, поваленные деревья перегораживали путь, грибы на стволах напоминали карикатуры, пугая его в первый момент своей похожестью на что-то знакомое, но далёкое. Всё это казалось ему поначалу забавным и весёлым. Но лесная глубь понемногу заманивала, и он уже проникал туда, где было таинственно и сумеречно, где деревья начинали подкрадываться к нему всё ближе, а дупла стали кривить рты.

Здесь было очень тихо, темнота надвигалась неуклонно, быстро, сгущаясь и спереди и позади него, а свет как бы впитывался в землю, как вода в половодье. И вдруг стали появляться гримасничающие рожицы. Сначала ему показалось, что он неясно увидел где-то там, из-за плеча, чьё-то лицо: маленькую злую клинообразную рожицу, которая глядела на него из дупла. Когда он повернулся и поглядел на неё в упор, она исчезла.

Он ускорил шаги, бодро убеждая самого себя не позволять себе воображать всякое, а то этому просто конца не будет. Он миновал ещё одно дупло, и ещё одно, и ещё, а тогда – ну да! да нет! ну да, конечно! – маленькое узкое личико с остренькими глазками, оно мелькнуло на мгновение и скрылось в дупле. Он заколебался, потом подбодрил сам себя и, сделав усилие, пошёл дальше. И потом вдруг – точно они были там всё время – у каждого дупла, а их были сотни, вблизи и в отдалении, оказалась своя рожица, которая появлялась и тут же исчезала, и каждая делала гримасу или вперяла в него злобный, ненавидящий взгляд.

Если бы, думалось ему, он мог оторвать свой взгляд от этих углублений в стволах, похожих на отверстия органных труб, эти мерзкие видения немедленно прекратились бы. Он покинул тропу и устремился в нехоженый лес.

Тогда вдруг послышался свист. Когда Крот впервые его услыхал где-то далеко за спиной, свист был пронзительный, но негромкий. Но он всё же заставил Крота поспешить. Такой же пронзительный, но негромкий свист, зазвучавший далеко впереди, привёл его в замешательство, внушив желание вернуться. Когда он в нерешительности остановился, свист вдруг возник сразу справа и слева, казалось, что кто-то этот свист ловит и передает дальше через весь лес, до самого отдалённого уголочка. Эти, которые передавали свист, были бодры и энергичны и ко всему готовы. А Крот… Крот был один и не вооружён, и на помощь звать ему было решительно некого, а ночь уже наступала.

И тогда вдруг послышался топот. Он подумал, что это падают сухие листья, такой лёгкий и нежный был этот звук сначала. Потом, постепенно нарастая, звук приобрёл свой ритм, и его ни за что другое и принять было нельзя, как за топ-топ-топ маленьких ножек, топающих пока что очень далеко. Спереди или сзади он доносился? Сначала казалось, что спереди, потом – сзади, потом – и оттуда и оттуда сразу. Топот рос и умножался, пока он не стал слышен отовсюду, и, казалось, надвигался и окружал его. Когда он встал неподвижно и прислушался, он увидел несущегося прямо через чащу кролика. Он ожидал, что кролик приостановится или, наоборот, кинется от него в сторону. Вместо этого зверёк мазнул по нему боком, проскакивая мимо, мордочка искажена, глаза огромные.

– Спасайся, дурак, спасайся! – услышал Крот его бормотание, когда кролик, завернув за ствол дерева, скрылся в норке каких-то своих знакомых.

Топот усилился, зазвучал как внезапный град, ударивший по ковру из сухих листьев. Теперь казалось, будто весь лес куда-то мчался, бежал, догонял, устремляясь к чему-то или к кому-то. Крот тоже в панике побежал, без цели, не зная куда и зачем. Он на что-то натыкался, во что-то проваливался, под чем-то проскакивал, от чего-то увёртывался. Наконец он укрылся в глубокой тёмной расщелине старого вяза, которая казалась уютной, надёжной, может, даже и безопасной, хотя кто мог знать наверное? Так или иначе, он слишком устал, чтобы бежать дальше, у него хватило сил, чтобы свернуться калачиком на сухих, занесённых в расщелину ветром листьях, в надежде, что здесь он в безопасности хоть на время. И пока он так лежал, дрожа, будучи не в состоянии успокоить дыхание, прислушиваясь к топоту и свисту в лесу, он наконец-то понял, понял до самого донышка то, что называется страхом и с чем сталкиваются жители полей, лесов и разных зарослей, то, что испытывают они в самые тёмные минуты своей жизни, от чего дядюшка Рэт тщетно пытался его оградить, – Ужас Дремучего Леса!

Тем временем дядюшка Рэт в тепле и уюте дремал возле своего камина. Листочек с неоконченным стихотворением соскользнул с колен, голова откинулась, рот приоткрылся, а сам он уже бродил по зелёным берегам текущих во сне речек. Затем уголёк в камине осыпался, дрова затрещали, пыхнули язычком пламени, и он, вздрогнув, проснулся. Вспомнив, чем он занимался, перед тем как задремать, он нагнулся и поднял с пола стихи, попытался вникнуть в них, потом оглянулся, ища глазами Крота, чтобы спросить, не придёт ли ему в голову подходящая рифма.

Но Крота не было.

Он прислушался. В доме было очень тихо.

Тогда он позвал:

– Кро-от! Дружочек! – несколько раз и, не получив ответа, вышел в прихожую.

Шапки Крота на вешалке не было. Его галоши, которые обычно стояли возле подставки для зонтов, тоже отсутствовали.

Дядюшка Рэт вышел из дома и тщательно обследовал размокшую поверхность земли, надеясь найти его следы. Следы, конечно, отыскались. Галоши были новые, остренькие пупырышки на подошвах ещё не стёрлись. Он видел их отпечатки в грязи, ведущие прямо в сторону Дремучего Леса. Минуту-другую дядюшка Рэт постоял в задумчивости. Вид у него был очень мрачный. Потом он вернулся в дом, обвязался ремнём, сунул за него пару пистолетов, взял в руки дубинку, которая стояла в прихожей в углу, и быстрыми шагами двинулся по Кротовым следам.

Уже наступили сумерки, когда он добрался до опушки и без колебаний погрузился в лес, с тревогой глядя по сторонам, высматривая хоть какой-нибудь признак присутствия своего друга. То тут, то там злые рожицы выглядывали из дупел, но тут же исчезали при виде доблестного зверя, его пистолетов, его здоровенной серой дубинки, зажатой в лапах; и свист, и топот, которые он отчётливо слышал, как только вошёл в лес, постепенно смолкая, совсем замерли, стало очень тихо. Он мужественно шёл через весь лес в самый дальний его конец. Потом он плюнул на тропинки и стал ходить поперёк леса, всё время громко окликая:

– Кротик! Кротик! Кротик! Где ты? Это я, твой друг, Рэт!

Он терпеливо обыскивал лес уже в течение часа, а может, и больше, когда наконец, к своей радости, услышал тихий отклик. Идя на голос, он пробирался сквозь сгущающуюся темноту к комлю старого вяза с расщелиной, откуда и доносился слабенький голосок:

– Рэтти! Неужели это в самом деле ты?

Дядюшка Рэт заполз в расщелину и там обнаружил Крота, совершенно измученного и всё ещё дрожащего.

– О, Рэт! – закричал он. – Как я перепугался, ты не можешь себе представить!

– Вполне, вполне понимаю, – сказал дядюшка Рэт успокаивающим тоном. – Тебе не стоило ходить, Крот. Я изо всех сил старался тебя удержать. Мы, те, кто живёт у реки, редко ходим сюда поодиночке. Если уж очень понадобится, отправляемся хотя бы вдвоём, так оно бывает лучше. Кроме того, есть тысяча вещей, которые надо знать, мы в них разбираемся, а ты пока что – нет. Я имею в виду всякие там пароли, и знаки, и заговоры, и травы, которые при этом должны быть у тебя в кармане, и присловья, которые ты при этом произносишь, и всякие уловки и хитрости, которые совсем просты, когда ты их знаешь, но их обязательно надо знать, если ты небольшой и несильный или если ты попал в затруднительное положение. Конечно, когда ты Барсук или Выдра, тогда совсем другое дело.

– Уж, наверное, доблестный мистер Тоуд не побоялся бы прийти сюда один, правда? – спросил Крот.

– Старина Тоуд? – переспросил дядюшка Рэт, смеясь от души. – Да он сам носа сюда не покажет, насыпь ты ему полную шапку золотых монет. Кто угодно, только не он!

Крота очень ободрил беззаботный смех друга, так же как и вид его дубинки и двух сверкающих пистолетов, и он перестал дрожать и почувствовал себя смелее и понемногу стал приходить в нормальное расположение духа.

– Ну вот, – сказал дядюшка Рэт, – теперь нам надо с тобой взять себя в руки и отправиться домой, пока осталась ещё хоть капелька света. Не годится тут ночевать, ты сам понимаешь. Слишком холодно, и вообще…

– Милый Рэтти, – сказал несчастный Крот. – Мне очень жаль, но я просто не в силах двинуться от усталости, и с этим ничего не поделаешь. Ты должен дать мне отдохнуть ещё чуточку, чтобы ко мне вернулись силы, если они вообще хоть когда-нибудь вернутся.

– Хорошо, хорошо, – сказал добросердечный Рэт. – Валяй отдыхай. Всё равно уже ни зги не видно, а попозже, может, покажется молодой месяц.

Таким образом, Крот хорошенечко зарылся в сухие листья, вытянулся и вскоре заснул. Правда, сон его был беспокойным и прерывистым. А дядюшка Рэт тоже, кое-как накрывшись листьями, чтоб было потеплее, прилёг и стал терпеливо ждать, держа на всякий случай пистолет наготове.

Когда Крот наконец, отдохнувший и бодрый, проснулся, дядюшка Рэт сказал:

– Ну, я сейчас погляжу, всё ли снаружи спокойно, и нам уже в самом деле пора.

Он подошёл ко входу в их убежище и высунул голову наружу. Затем Крот услышал, как он спокойно сказал самому себе:

– Ого! Ого! Вот это да!

– Что происходит, Рэтти? – спросил Крот.

– Снег происходит. А вернее, просто идёт. Снегопад, вот что.

Крот, присев на корточки рядом с дядюшкой Рэтом, выглянул из укрытия и увидел, что лес совершенно изменился. Ещё совсем недавно он казался ему таким страшным! Ямы, дупла, лощины, лужи, рытвины и другие чёрные угрозы путешествующему быстро исчезали, сияющий волшебный ковёр возникал повсюду и казался слишком нежным для грубых шагов. Тонкая белая пыльца наполняла воздух, ласково касаясь щеки крошечными иголочками, а чёрные стволы деревьев выступали, как бы подсвеченные необычным, идущим от земли светом.

– Так, так, ну, ничего не поделаешь, – сказал дядюшка Рэт, немного поразмыслив. – Мне кажется, Крот, нам надо двигаться и не терять присутствия духа. Хуже всего то, что я не знаю точно, где мы находимся. И к тому же этот снег всё изменил, и всё выглядит совершенно иначе!

Действительно, всё кругом изменилось до неузнаваемости. Крот ни за что бы не догадался, что это тот же самый лес. Но делать было нечего, и они отважно двинулись в путь, выбрав направление, которое казалось наиболее обещающим. Они шли, держась за лапы и подбадривая себя тем, что оба притворялись, будто узнают старого друга в каждом следующем дереве, мрачно и молча их приветствовавшем. Или находили полянки, прогалины и тропинки с якобы знакомым изгибом, который перебивал монотонную одинаковость белизны и древесных стволов, упрямо отказывавшихся отличаться друг от друга.

Час или два спустя они совсем утратили ощущение времени. Они остановились, уставшие, потерявшие всякую надежду, решительно не зная, что дальше делать, и сели на поваленный ствол перевести дух и хоть прикинуть, как же им быть. У них всё ныло и болело от усталости и ушибов. Они несколько раз проваливались в ямы и вымокли насквозь. Снегу нападало столько, что они едва брели через сугробы, с трудом переставляя свои маленькие лапки, а деревья росли всё чаще и чаще и были уж совсем неотличимы одно от другого. Казалось, этому лесу нет конца, и начала у него тоже нет, нет и никакой разницы в любом его месте, и что самое худшее – выхода из него тоже никакого нет.

– Мы не можем тут долго рассиживаться, – сказал дядюшка Рэт. – Надо нам ещё раз попытаться выбраться или вообще что-нибудь предпринять. С таким холодом не шутят, а снег скоро сделается глубокий-глубокий, настолько, что нам через него вброд не перейти.

Он огляделся вокруг и сказал:

– Послушай, вот что приходит мне в голову. Видишь, вон там, чуть пониже, лощина, там земля какая-то маленько горбатая, кочковатая какая-то, вроде изрытая. Давай спустимся туда, попробуем поискать какое-нибудь убежище, какую-нибудь пещерку или норку с сухим полом, где можно укрыться от этого пронзительного ветра и снежной завирухи. Там мы хорошенечко отдохнём, а потом снова попробуем выбраться, а то мы с тобой оба до смерти устали. Кроме того, снег может перестать или ещё вдруг найдётся какой-нибудь выход.

Они снова поднялись и, с трудом пробираясь, пошли в сторону лощины в поисках пещерки или хоть подветренного уголка, который укрыл бы их от ветра и метели. Они как раз осматривали тот кочковатый участок, о котором говорил дядюшка Рэт, когда Крот споткнулся и, взвизгнув, полетел на землю ничком.

– Ой, лапа! Ой, моя бедная лапа!

И он уселся прямо на снег, обхватив заднюю лапу передними.

– Бедняжка! – посочувствовал дядюшка Рэт. – Ну, скажи, как тебе сегодня не везёт, а! Ну-ка, покажи лапу. Конечно, – продолжал он, опускаясь на колени, чтобы получше рассмотреть, – лапа порезана, никаких сомнений. Погоди, сейчас я достану платок и перевяжу.

– Я, должно быть, споткнулся о сучок или пень, – сказал Крот печально. – Ой, как болит!

– Уж очень ровный порез, – заметил Рэт, внимательно рассматривая лапу. – Нет, никакой это не сучок и не пень. Это порезано острым краем чего-то металлического. Странно! – Он на минуту задумался и стал исследовать близлежащие рытвины и кочки.

– Какая тебе разница, об чего я порезался? – сказал Крот, от боли забывая, как надо говорить правильно. – Всё равно больно, обо что бы я ни порезался.

Но дядюшка Рэт, после того как крепко стянул ранку платком, не обращая внимания на Крота, стал изо всех сил раскапывать снег. Он разгребал его, копал, расшвыривал всеми четырьмя лапами, а Крот взирал на него нетерпеливо, время от времени вставляя:

– Ну, Рэт, ну пошли же!

И вдруг дядюшка Рэт закричал:

– Ура!

И потом:

– Уррра! Урра-ра-ра!

И начал из последних сил отплясывать джигу прямо на снегу.

– Что ты нашёл, Рэтти? – спросил Крот, всё ещё держа заднюю лапу обеими передними.

– Иди и посмотри! – сказал дядюшка Рэт в восторге, продолжая плясать.

Крот дохромал до того места и внимательно посмотрел.

– Ну и что, – сказал он с расстановкой, – я вижу достаточно хорошо. Я видел такую штуку тысячу раз и раньше. Знакомый предмет, я бы сказал. Скоба для того, чтобы счищать грязь с обуви. Что из этого? Чего выплясывать вокруг железной скобы?

– Но неужели ты не понимаешь, что это значит для нас? – воскликнул дядюшка Рэт нетерпеливо.

– Я понимаю, что это значит, – ответил Крот. – Это обозначает, что какой-то беззаботный и рассеянный тип швырнул этот предмет посреди Дремучего Леса, где об него обязательно споткнётся любой прохожий. Довольно бездумный поступок, я бы сказал. Когда мы доберёмся до дому, я непременно пожалуюсь… кому-нибудь, вот увидишь.

– О господи! О господи! – воскликнул дядюшка Рэт в отчаянии от такой тупости. – Сейчас же перестань разглагольствовать, иди и разгребай снег!

И он сам тут же принялся за работу, и снег летел во все стороны.

Его дальнейшие старания опять увенчались успехом, и на свет появился довольно потёртый дверной коврик.

– Видал, что я тебе говорил! – воскликнул он с торжеством.

– Ничего ты мне не говорил, – заметил Крот, что было истинной правдой. – Ну нашёл ещё один предмет, ну домашний предмет, изношенный и выброшенный за ненадобностью, чему, как я вижу, ты безумно радуешься. Лучше давай быстренько спляши джигу вокруг него, если тебе так уж хочется, и, может, мы пойдём дальше и не будем больше тратить время на помойки. Его что, по-твоему, едят, этот коврик? Или, может быть, спят под ним? Или можно на нём по снегу поехать домой, как на санях-самоходах, а? Ты, несносный грызун!

– Ты… хочешь… сказать, – закричал дядюшка Рэт, волнуясь, – что этот коврик тебе ничего не говорит?!

– На самом-то деле, Рэт, – отозвался Крот с раздражением, – хватит уж этих глупостей! Ну скажи, кто и когда слышал, чтобы дверные коврики умели говорить? Они не разговаривают. Они совсем не такие. Они знают своё место.

– Да послушай ты, ты – толстолобый зверь! – ответил дядюшка Рэт, уже по-настоящему сердясь. – Кончай болтать. Молчи и копай. Копай, рой, скреби и ищи. Особенно там, где пригорочки, если ты хочешь спать эту ночь на сухом и в тепле, потому что это наша самая последняя возможность!

И дядюшка Рэт с жаром набросился на соседний сугроб, ощупывая всё вокруг своей дубинкой и яростно раскапывая снег.

Крот тоже озабоченно копал, больше для того, чтобы не огорчать друга, чем с какой-либо другой целью, потому что, как он считал, его друг просто понемножечку сходил с ума.

Минут десять усердной работы, и дубинка наткнулась на что-то, что отозвалось пустотой. Рэт копал до тех пор, пока не сумел просунуть лапу и пощупать, потом попросил Крота, чтобы он подошёл помочь ему. Оба зверя стали изо всех сил копать и копали до тех пор, пока даже Кроту не стало ясно, зачем они это делали. В том, что казалось на первый взгляд сугробом, обнаружилась крепкого вида дверь, выкрашенная в тёмно-зелёный цвет. Сбоку висела железная петля звонка, а чуть ниже была укреплена небольшая медная табличка, на которой была красивыми, аккуратными буквами выгравирована надпись, которую они прочли при свете луны:

МИСТЕР БАРСУК

Крот повалился в снег от удивления и восторга.

– Рэтти! – закричал он в раскаянии. – Ты чудо! Настоящее чудо, вот кто ты! Теперь я всё понял! Ты всё это вычислил шаг за шагом в твоей мудрой голове с того самого момента, как я упал и порезал лапу! Ты увидел порез, и тут же твой проницательный ум сказал тебе: «Не иначе как железная скоба!» Тогда ты взялся копать и отыскал эту самую скобу. Но остановился ли ты на этом? Нет! Кто-нибудь мог бы, но только не ты! Твой интеллект продолжал трудиться. «Найти бы мне теперь дверной коврик, – сказал ты самому себе, – и тогда моя теория подтвердится». И конечно, ты находишь коврик. Ты, Рэт, такой умный, что ты мог бы найти чего бы ты только ни захотел. «Ну, так эта дверь существует, словно я видел её своими глазами. И ничего другого не остаётся, как её обнаружить». Ну конечно, я читал про такие вещи в книгах, но я никогда не встречался с этим в жизни. Тебе бы надо отправиться туда, где тебя по-настоящему оценят. Ты же тут среди нас, простых ребят, пропадаешь. Если бы у меня была такая голова, как у тебя, Рэтти…

– Но поскольку её у тебя нет, – прервал его дядюшка Рэт довольно сердито, – я думаю, что ты, разглагольствуя, просидишь всю ночь на снегу. Немедленно поднимайся, хватайся за петлю и звони, а я буду стучать.

Пока дядюшка Рэт стучал, накидываясь на дверь со своей дубинкой, Крот набросился на звонок, чуть ли не повис на железной петле и раскачивался на ней, болтая обеими задними лапами в воздухе, и было слышно, что где-то вдали, в глубине отзывается колокольчик.

Они терпеливо ждали, перетаптываясь с ноги на ногу, чтобы вконец не озябнуть, и ждали, как им показалось, довольно долго. Наконец они услышали медленное шарканье, которое приближалось к двери изнутри. Кроту представилось, будто кто-то идёт в ковровых шлёпанцах, которые ему велики и у которых стоптаны задники. Так оно и было на самом деле.

Послышался звук отодвигаемого засова, дверь приоткрылась всего на несколько дюймов, как раз на столько, чтобы можно было просунуть длинную мордочку и глянуть парой заспанных глазок.

– Так, если это повторится ещё раз, – сказал недовольный голос, – я ужасно рассержусь. Кто это смеет беспокоить жителей в это время и в такую ночь? Ну-ка, отвечайте.

– Барсук! – закричал дядюшка Рэт. – Впусти нас, пожалуйста, это я, Рэт, и мой друг, Крот, мы заблудились в снегу.

– Что? Рэтти? Мой милый дружище! – воскликнул дядюшка Барсук уже совсем другим голосом. – Входи же, оба входите, скорее. Боже мой, да вы, должно быть, прямо погибаете! Подумать только! Заблудились в снегу! И не где-нибудь, а в Дремучем Лесу, да ещё в такую поздноту! Ну давайте входите, входите.

Оба путника чуть ли не перекувырнулись друг через друга, так им хотелось поскорее попасть внутрь, и оба с удовольствием и облегчением услышали, как за ними захлопнулась дверь.

На Барсуке был длинный халат и действительно совершенно стоптанные шлёпанцы; он держал в лапе плоский ночник и, скорее всего, направлялся в спальню, когда его застиг их настойчивый стук. Он посмотрел на них и по-доброму каждого потрепал по голове.

– Это вовсе не такая ночь, когда маленьким зверькам можно бродить по лесу, – сказал он отечески. – Боюсь, это всё твои проказы, Рэтти. Ну, идёмте, идёмте на кухню. Там пылает камин, и ужин на столе, и всё такое прочее.

Он шёл, шаркая, неся перед собой свечу, а они в приятном ожидании следовали за ним, подталкивая друг друга по длинному, мрачному и, по правде говоря, довольно обшарпанному коридору в прихожую, от которой, как им показалось, расходились другие коридоры и переходы, таинственные и на вид бесконечные. Но в прихожую выходили также ещё и крепкие, дубовые двери. Одну из них дядюшка Барсук распахнул настежь, и они сразу же очутились в тепле и свете большой, с пылающим камином кухни. Пол в кухне был из старого, исшарканного кирпича, в огромном устье камина пылали брёвна, в углу – уютное место для отдыха, исключавшее самую мысль о сквозняке. Там стояли два кресла с высокими спинками, лицом обращённые друг к другу, приглашая расположенных к беседе гостей посидеть в них. Посередине помещения стоял длинный стол, сколоченный из простых досок, положенных на козлы, вдоль стола по обеим сторонам тянулись две скамьи. В торце стола, возле которого стояло отодвинутое кресло, были видны остатки ужина, простого, но обильного. Ряды чисто вымытых тарелок подмигивали с полок буфета, стоящего в дальнем углу кухни, а с балок над головой свешивались окорока, пучки высушенных трав, сетки с луком, корзины, полные яиц. Казалось, что в этом месте доблестное воинство вполне могло бы устроить пир после славной победы над врагом, или сборщики урожая, человек сто, могли бы отпраздновать Праздник Урожая с песнями и плясками, или, на худой конец, двое-трое закадычных друзей без больших запросов могли бы удобно усесться за этим столом, посидеть, покурить, поболтать всласть. Рыжеватый кирпичный пол посылал улыбки продымлённому потолку, дубовые табуретки, отполированные до блеска частым употреблением, обменивались бодрыми взглядами друг с другом, тарелки в буфете подмигивали кастрюлькам на полках, а весёлый отсвет камина играл решительно на всём без всякого разбора.

Добрейший Барсук усадил их у огня на табуретки и посоветовал скинуть мокрую одежду и обувь. Потом он сходил и принёс им халаты и шлёпанцы, самолично промыл Кроту ранку на ноге тёплой водичкой и залепил пластырем, и нога сделалась как и была, а может, даже и ещё лучше! Им, приведённым сюда метелью, наконец-то обсохшим и согревшимся в объятиях света и тепла, слышавшим за спиной звон накрываемых на стол тарелок, теперь, когда они обрели надёжное пристанище, казалось, что холодный, бездорожный Дремучий Лес не тут, снаружи, а где-то далеко, за много-много миль, и всё, что они там пережили, – это полузабытый страшный сон.

Когда наконец нежданные гости основательно «поджарились», Барсук призвал их к столу, где он сервировал для них трапезу. Они изрядно проголодались и до того, но, когда они увидели ужин, который был накрыт для них, им захотелось съесть всё. Вопрос был только в том, на что наброситься сначала, потому что всё было так привлекательно! Довольно продолжительное время беседа вообще исключалась, а когда она возобновилась, то приобрела тот достойный сожаления характер, который возникает от разговора с набитым ртом.

Правда, дядюшка Барсук не обращал на это решительно никакого внимания, так же как и на локти, положенные на стол, или на то, что все говорят разом. Поскольку сам он не любил бывать в обществе, то полагал, что условности не имеют значения. (Мы, конечно, понимаем, что он ошибался и что его взгляд на это был слишком узок; всё это имеет значение, а почему – долго объяснять.) Он сидел в своём кресле во главе стола, мрачно кивая головой, пока пришельцы рассказывали о своих злоключениях. Казалось, его не удивляло решительно ничего в их рассказах. Он не приговаривал: «Я вас предупреждал» – или: «Я же об этом сто раз говорил», и не поучал их, что, мол, надо было так-то и так-то поступить, и не упрекал их, что, мол, почему они не сделали то-то и то-то. Это необычайно расположило к нему Крота.

Когда с ужином наконец-то покончили и каждый из них почувствовал, что съесть ещё хотя бы кусочек небезопасно, потому что шкура может лопнуть, и что теперь ему наплевать на всех и вся, они собрались возле догорающих, затягивающихся пеплом угольков большого камина, и каждый подумал, как это прекрасно сидеть так поздно, и ничего не бояться, и быть таким сытым. После того как они поболтали о том о сём, Барсук спросил с большим интересом в голосе:

– Ну, хорошо. А теперь расскажите, какие новости в ваших краях. Как поживает наш приятель Тоуд?

– О, чем дальше, тем хуже, – сказал дядюшка Рэт с сожалением, а Крот, который сидел в кресле, наслаждаясь теплом от камина и задрав ноги выше головы, постарался напустить на себя искренне печальный вид. – Ещё одна автомобильная катастрофа на прошлой неделе. И очень сильная, – продолжал дядюшка Рэт. – Понимаешь, он хочет сам сидеть за рулём, а к этому ну просто безнадёжно неспособен. Нанял бы он лучше приличного, надёжного, хорошо обученного зверя в шофёры, да платил бы ему как следует, да поручил бы ему дела, связанные с автомобилем, всё бы и наладилось. Но где уж там! Он считает себя прирождённым шофёром и решительно никого не слушает, вот отсюда неприятности и получаются.

– И сколько же у него их было? – спросил Барсук подавленно.

– Машин или катастроф? – спросил Рэт. – Впрочем, что касается нашего приятеля, то это, в конце концов, одно и то же. Это уже седьмая. А что до предыдущих… Ты ведь помнишь его каретный сарай? Он весь забит, ну то есть абсолютно весь, до самой крыши забит обломками его предыдущих автомобилей, и кусочки-то эти размером не больше твоей шляпы. Я думаю, тебе всё ясно, не так ли?

– Он уже три раза попадал в больницу, – вставил Крот. – А уж сколько денег он переплатил на штрафы, даже страшно подумать!

– Да и это ещё полбеды, – сказал дядюшка Рэт. – Он богатый, конечно, это всем известно, но не миллионер же! Дело в том, что он никуда не годный шофёр, не признающий ни правил, ни законов. Одно из двух: либо он разорится, либо погибнет в катастрофе. Барсук, подумай! Ведь мы – его друзья, не должны ли мы что-нибудь предпринять?

Барсук глубоко задумался.

– Послушайте! – сказал он через некоторое время довольно сурово. – Вы, надеюсь, понимаете, что я ничего не могу сделать теперь?

Оба его приятеля наклонили головы, вполне понимая, что он имел в виду. Согласно звериному этикету, никого из зверей нельзя заставлять, чтобы он совершил что-либо героическое или требующее приложения всех сил или даже сравнительно небольшого напряжения, когда речь идёт о зиме. В это время все звери сонные, а некоторые по-настоящему спят. Все так или иначе зависят от погоды. И все отдыхают от пламенных летних дней, когда каждый мускул подвергался серьёзному испытанию и вся их энергия была пущена в ход.

– Хорошо, – сказал Барсук. – Тогда так и решим. Как только год переломится, ночи станут короче, ну, знаете, когда начинаешь ёрзать и хочется вскочить и быть уже вполне бодрым к тому времени, как солнце встанет, а то и раньше, ну, вы сами понимаете…

Оба кивнули с серьёзным видом. Они понимали.

– Ладно. Тогда мы, – продолжал Барсук, – то есть ты, и я, и вот ещё наш друг Крот, – мы тогда за него серьёзно возьмёмся. Мы не позволим ему валять дурака. Мы его заставим войти в разум, даже силой, если понадобится. Эй, да ты спишь, Рэт?

– Нет, нет, нет, – сказал дядюшка Рэт, вздрагивая и просыпаясь.

– Он после ужина уже раза два или три засыпал, – засмеялся Крот.

Он-то чувствовал себя вполне бодрым и даже оживлённым, сам не зная почему. А причина была, несомненно, в том, что он был и по рождению, и по воспитанию подземный житель, и дом Барсука был в том же духе, что и его собственный, вот почему он себя тут так хорошо чувствовал. А дядюшка Рэт, чьи окна выходили на прохладную, дышащую ветерком реку, естественно, находил, что воздух тут тяжёл и душен.

– Ну, пора нам всем ложиться, – сказал Барсук, вставая и доставая для них плоские подсвечники. – Пошли со мной, я покажу вам ваши апартаменты. И не спешите утром вставать, завтрак в любое время, когда пожелаете.

И он повёл своих гостей в комнату, которая служила наполовину спальней, а наполовину – кладовой. Большую часть занимали зимние запасы Барсука, груды яблок, репы и картошки, корзины, полные орехов, и кувшин с мёдом. Но две небольшие, чисто застланные кровати, стоявшие на незаставленной части пола, так и манили к себе, а бельё было хоть и грубоватой ткани, но приятно пахло лавандой, так что дядюшка Рэт и Крот, в тридцать секунд стряхнув с себя всю одежду, нырнули в чистые простыни с великой радостью и удовлетворением.

В точном соответствии с предписанием доброго хозяина оба усталых путника на следующее утро спустились к завтраку очень поздно и обнаружили яркий огонь, пылающий в камине, и двух юных ёжиков, сидевших на лавке за столом, евших овсяную кашу из деревянных мисок. Ёжики положили ложки, вскочили и вежливо поклонились вошедшим.

– Сидите, сидите, – сказал им дядюшка Рэт приветливо, – доедайте. Вы, юноши, откуда взялись? Наверное, заблудились в снегу, а?

– Да, сэр, – почтительно отозвался старший из ёжиков. – Я и вот Билли, мы было пошли в школу, мама нам велела, и мы, конечно, заблудились, сэр, и Билли испугался и начал плакать, потому что он ещё маленький и пугается. Мы как раз оказались возле двери мистера Барсука, возле чёрного хода, и решились постучать, сэр, потому что мистер Барсук, он, как известно, очень добрый…

– Понимаю, понимаю, – сказал дядюшка Рэт, отрезая тонкий кусочек ветчины от большого окорока, а Крот тем временем положил пару яиц в кастрюльку. – А как там погода? И не говори «сэр» через каждые два слова.

– Кошмарная погода, сэр, снегу навалило – ужас! – сказал ёжик. – На улицу не выйдешь.

– А где Барсук? – спросил Крот, подогревая кофе.

– Хозяин удалился в кабинет, сэр, и сказал, что будет очень занят всё утро, и просил не беспокоить его ни под каким видом.

Эти слова были понятны всем присутствующим. Дело в том, что когда ты живёшь изо всех сил целые полгода подряд, то другие полгода ты спишь или дремлешь. И неловко всё время повторять, что тебе хочется спать, когда у тебя в доме гости. Неудобно как-то об этом без конца напоминать. Всем было ясно, что Барсук, как следует позавтракав, удалился в свой кабинет, уселся в кресло, задрал ноги на стул, что стоит напротив, положил на мордочку красный платок и занялся тем, чем обычно занимаются в это время года.

Колокольчик на входной двери громко зазвонил, и дядюшка Рэт, лапы которого были перепачканы маслом, потому что он намазывал себе хлеб, послал маленького Билли поглядеть, кто там пришёл.

Было слышно, как в прихожей кто-то долго отряхивается, и вскоре Билли вернулся в сопровождении дядюшки Выдры, который с громкими приветствиями кинулся обнимать друзей.

– Ну, хватит, хватит, – пробормотал дядюшка Рэт, прожёвывая ветчину.

– Я так и знал, что вы здесь, – бодро заметил дядюшка Выдра. – Там, на берегу реки, все в панике: «Рэт не ночевал дома, и Крота тоже нигде нет, что-нибудь, наверное, ужасное случилось», и следы ваши, конечно, занесло снегом. Но я так и знал. Когда кто попадёт в затруднение, тот отправляется к Барсуку или Барсук сам как-то об этом узнаёт, и я пошёл прямо сюда, в Дремучий Лес, по снегу. Ух как там сегодня красиво! Солнце встало красное-красное, окрасило розовым снег сквозь чёрные стволы деревьев. И такая тишина! А время от времени целая шапка снега – шлёп! – срывается с ветки, и ты отскакиваешь и ищешь, где бы укрыться. За ночь прямо ниоткуда воздвиглись снежные дворцы, и снежные пещеры, и снежные мосты, и террасы, и крепостные валы. Играть бы и играть во всё это часами. Там кое-где валяются огромные ветки – они рухнули под тяжестью снега, а малиновки по ним скачут с таким важным видом, точно это они всё сделали. Пока я шёл, гусиный клин пролетел у меня над головой высоко в небе, потом парочка-троечка грачей покружилась над деревьями. Поглядели, полетали и отправились по домам с брезгливым выражением. Ни одного здравого существа не встретилось, чтобы порасспросить о вас. На полпути я встретил кролика – он сидел на пеньке и начищал свою глупую мордочку передними лапами. Ох и испугался же он, когда я подкрался к нему сзади и положил лапу на плечо. Мне пришлось пару раз его стукнуть, чтоб добиться хоть какого-нибудь толку. В конце концов мне удалось вытянуть из него, что какой-то кролик видел в Дремучем Лесу Крота вчера вечером. В кроличьих норах вчера только и разговору было, как Крот, задушевный друг нашего Рэтти, попал в переплёт и заблудился. Они все нарочно стали его заманивать и водить по лесу кругами.

«Почему же вы не поспешили на помощь? – спросил я. – Конечно, ума у вас лишнего нет, но всё-таки вас целые сотни, и есть среди вас здоровые парни, и норы ваши под землёй расходятся во все стороны, и вы не могли его позвать и помочь ему укрыться в безопасном месте? Хотя бы попытались устроить его как-нибудь поудобнее!»

А он только сказал: «Что? Мы? Кролики?» Ну, я стукнул его ещё разок и пошёл дальше. Во всяком случае, я хоть кое-что узнал, а если бы мне ещё попались Они, я бы узнал и побольше, но Они боялись мне попадаться.

– И тебе не было нисколько… ну… жутко? – спросил его Крот, вспоминая при словах «Дремучий Лес» пережитые накануне страхи.

– Жутко? – улыбнулся дядюшка Выдра, сверкнув набором крепких белых зубов. – Я бы показал им «жутко», попробовали бы Они со мной свои штучки! Крот, дружище, не в службу, а в дружбу, поджарь мне кусочек-другой ветчинки, я страшно голоден, а потом мне надо перекинуться парочкой слов с Рэтти, мы с ним сто лет не виделись.

Добродушный Крот, отрезав несколько кусочков от окорока, велел ежатам их поджарить, а сам вернулся к прерванному завтраку. А дядюшка Выдра и дядюшка Рэт, усевшись нос к носу, завели оживлённую беседу, обсуждая специфические речные новости, и надо сказать, что такая беседа бесконечна и течёт и журчит, как сама река.

Тарелка с жареной ветчиной была опустошена и отправлена для добавки, когда в кухню вошёл Барсук, зевая и потягиваясь. Он поздоровался со всеми как обычно – спокойно и просто, задав каждому по доброму вопросу.

– Дело идёт к обеду, – сказал он Выдре. – Оставайся и поешь с нами, утро такое холодное, и ты, наверно, здорово проголодался?

– Да, весьма основательно, – сказал дядюшка Выдра, подмигивая Кроту. – При одном взгляде на этих молодых обжор, этих молодых ежей, набивающих животы жареной ветчиной, кто хочешь начнёт умирать с голоду.

Ежата как раз почувствовали, что снова проголодались после овсяной каши и большого труда, который пришлось затратить, жаря ветчину. Они робко взглянули на Барсука, но сказать ничего не решились.

– Ну, ребятишки, теперь вам пора домой к маме, – сказал Барсук ласково. – Я кого-нибудь пошлю вас проводить.

Он дал каждому из них по шестипенсовой монетке, потрепал по головке, и ежата ушли, почтительно кланяясь и дотрагиваясь до козырьков.

Вскоре все опять уселись за стол.

Крот оказался рядом с дядюшкой Барсуком, и, поскольку те двое были всё ещё погружены в речные сплетни и ничто не могло их от этого занятия отвлечь, он воспользовался случаем и заметил Барсуку, как уютно и по-домашнему он чувствует себя у него в доме.

– Под землёй ты всегда знаешь, где ты находишься, – сказал Крот. – Ничего с тобой не случится, и никто на тебя не набросится. Ты сам себе хозяин, и тебе не надо ни с кем советоваться и обращать внимание, кто что о тебе скажет. Там, над головой, что-то происходит, а тебе до этого нет никакого дела, и ты ни о ком и не думаешь. А как захочешь – раз! – и можешь подняться наверх, и пожалуйста – всё тебя дожидается, и всё к твоим услугам.

– Именно это я всегда и говорю, – сказал Барсук. – Нигде нет такой тишины и покоя, как под землёй. И нигде ты не чувствуешь себя в большей безопасности. А если вдруг мыслям твоим станет тесно и тебе захочется простора, стоит только копнуть, поскрести – и пожалуйста! А если тебе покажется, что твой дом чересчур велик, закопай парочку проходов – вот и всё. Никаких тебе плотников, никаких строителей, никаких советов через забор, а главное – никакой погоды! Погляди на Рэтти. Стоит только паводку подняться на парочку футов выше обычного, и вот он уже вынужден перебираться в гостиницу, в неуютный и неудобный номер, и к тому же страшно дорогой. Возьми мистера Тоуда. Я ничего не хочу сказать, Тоуд-Холл – это лучший дом во всей округе, если говорить о доме как таковом. Ну а вдруг пожар? Что тогда будет с ним? А вдруг ураган снесёт черепицу? Или стена треснет? Или окно разобьётся? Что тогда будет с ним? Или вдруг сквозняк, я ненавижу сквозняки! Нет, наверху, пожалуйста, работайте, веселитесь, гуляйте – всё это хорошо. Но жить надо под землёй. Я в этом глубоко убеждён.

Крот поддержал его всей душой, и дядюшка Барсук в конце концов с ним очень подружился.

– После обеда я покажу тебе весь свой дом, – сказал он. – Я думаю, тебе он понравится. Ты понимаешь толк в архитектуре.

После еды, когда те двое уселись в уголочек возле камина и затеяли оживлённый спор насчёт угрей, Барсук засветил фонарь и пригласил Крота следовать за ним. Они пересекли прихожую и двинулись по одному из главных коридоров. Колеблющийся свет фонаря на мгновение высвечивал по обеим сторонам разные помещения – то маленькие, величиной не больше шкафа, а иные такие просторные и впечатляющие, как парадная столовая в Тоуд-Холле. Узенький проход, шедший под прямым углом к главному, привёл их к другому коридору, и тут всё повторилось сначала. Крот был потрясён размерами и размахом всех этих ответвлений, длиной сумрачных переходов, толстыми сводами набитых припасами кладовых, солидностью кирпичной кладки, колоннами, арками, прочно вымощенными полами.

– Откуда же ты нашёл силы и время всё это построить? – вымолвил он наконец. – Это потрясающе!

– Было бы действительно потрясающе, если бы я всё это построил сам, – ответил Барсук просто. – Но в действительности я этого ничего не делал. Я только расчищал коридоры и помещения по мере надобности. Их здесь вокруг ещё гораздо больше. Я вижу твоё недоумение и сейчас тебе всё объясню. Видишь ли, давным-давно на том месте, где теперь шумит Дремучий Лес, задолго до того, как он вырос таким, каким ты его знаешь, тут был город – человеческий город. Здесь, где мы с тобой сейчас стоим, они жили: ходили, разговаривали, спали, занимались своими делами. Здесь они держали конюшни и пировали, отсюда они отправлялись на войну или уезжали торговать. Это был могущественный народ, они были богаты и умели хорошо строить. Строили они крепко, потому что верили, что их город будет стоять вечно.

– Что же всё-таки с ними со всеми случилось? – спросил Крот.

– Кто знает? – сказал Барсук. – Народы приходят, живут, процветают, строятся, а потом уходят. Таков их удел. А мы остаёмся. Здесь жили барсуки, я слыхал, задолго до того, как построился город. Мы можем на время уйти, переждать, перетерпеть, а потом появиться снова. Мы всегда будем.

– И что же случилось, когда люди отсюда ушли?

– Когда люди ушли, – продолжал дядюшка Барсук, – за дело взялись сильные ветры и затяжные ливни – терпеливо, не останавливаясь, день за днём, год за годом. Может быть, и мы, барсуки, как могли, помогали – кто знает? Вниз, вниз, вниз опускался город, опускался, разрушался, исчезал. И тогда вверх, вверх, вверх потянулся лес. Постепенно проросли семена, молодые деревца вытягивались и крепли, на помощь им явились ежевика и папоротники. Листья опадали, становились перегноем, образуя почву, и покрывали руины. Весенние ручьи нанесли земли и песку, засыпали щели, и вот наш дом был опять готов, и мы переселились в него. То же самое происходило там, наверху. Явились звери, им здесь понравилось, они осели, устроились, стали расселяться, и жизнь вошла в свою колею. Они не утруждали себя мыслями о прошлом, они о нём никогда не думают, им некогда. Место это, конечно, холмистое, кочковатое, здесь полно ям и всяких рытвин, но в этом есть и преимущества. Звери не думают и о будущем. Возможно, люди опять сюда явятся, может статься, опять всего лишь на время. Сейчас Дремучий Лес плотно населён, среди его обитателей есть и хорошие, и плохие, и так себе, никакие. Я, конечно, не называю имён. Разнообразие и создаёт мир. Но я могу себе представить, что ты уже и сам о них кое-что знаешь.

– Ох, кажется, знаю! – сказал Крот, поёживаясь.

– Ну, ничего, ничего, – сказал Барсук, похлопывая его по плечу, – это было твоё первое знакомство с ними. На самом деле они не такие уж плохие. Что ж, надо ведь жить и давать жить другим. Но завтра я кое с кем поговорю, и у тебя больше не будет никаких неприятностей. Мои друзья ходят в этих краях где хотят, иначе кое-кому придётся иметь дело со мной.

Вернувшись назад, они увидели, что дядюшка Рэт беспокойно мечется взад-вперёд по кухне. Воздух подземелья был для него слишком тяжёл и действовал ему на нервы; казалось, что он всерьёз думает, что речка куда-нибудь сбежит, если он не приглядит за ней хорошенько. Он надел пальто и сунул свои пистолеты за пояс.

– Пошли, Крот, – сказал он нетерпеливо, увидев входящих. – Нам надо выйти засветло, я не хочу снова ночевать в Дремучем Лесу.

– Хорошо, дружочек, – отозвался дядюшка Выдра. – И я с вами пойду, я тут каждую тропинку с закрытыми глазами найду. И если кому-нибудь по дороге придётся оторвать голову, положитесь на меня, я оторву.

– Не суетись, Выдра, – сказал дядюшка Барсук. – Мои туннели ведут гораздо дальше, чем ты думаешь. И у меня есть запасные выходы в разных местах опушки, хотя я и не всех в это посвящаю. Если уж вы действительно собрались, то воспользуйтесь одним из моих коротких путей. Не беспокойтесь и посидите ещё немножко.

Но дядюшка Рэт продолжал волноваться о своей реке, и Барсук, взяв в руки фонарь, повёл их сырым и душным туннелем, который то извивался в каменистой породе, то нырял вниз, под кирпичные своды, и тянулся, как им показалось, на несколько миль. Наконец сквозь заросли, скрывавшие выход, забрезжил слабый дневной свет. Наскоро со всеми попрощавшись, Барсук поспешно выпихнул их наружу. Он постарался, чтобы всё по возможности приняло прежний вид, замаскировав вход хворостом, опавшими листьями и ветками ползучего кустарника. И тут же удалился.

Они увидели, что стоят на самой опушке Дремучего Леса. Позади них громоздились валуны: ежевичные плети, обнажённые корни деревьев – всё было навалено и переплетено друг с другом. Перед ними лежало огромное пространство спокойно дремлющих, обрамлённых чёрными на фоне снега живыми изгородями, а там, далеко, поблескивали воды старого друга – Реки, и зимнее солнце висело, низкое и красное, возле самого горизонта.

Дядюшка Выдра, как знающий все тропинки, возглавил всю компанию, и они двинулись гуськом, напрямик через поле туда, где в живой изгороди был лаз к реке. Остановившись возле него и оглянувшись, они окинули взглядом сразу всю массу леса, тёмную, плотную, пугающую, мрачно возвышающуюся среди окружающей её белизны. Они тут же повернулись и заторопились к дому, к каминному теплу и милым, знакомым вещам, на которых играют отблески огня, к голосу воды, который бодро звучит за окном, к реке, которую они знали и которой доверяли в любых её настроениях. Она никогда не пугала их никакими неожиданностями.

И пока Крот торопливо шагал, сладко предвкушая тот момент, когда он снова окажется дома, среди вещей, которые он знал и любил, он ясно понял, что он не лесной зверь, что жить ему надлежит возле возделанного поля и живых изгородей, недалеко от хорошо вспаханной борозды, выпаса, ухоженного сада, деревенской улочки, по которой можно не спеша пройтись вечерком.

Не для него – для других – эта суровая жизнь, полная лишений, требующая стойкости и упорства, не для него открытия, столкновения, которые неизбежны в этих медвежьих углах; он должен быть мудрым, должен держаться приятных и безопасных мест, по которым пролегает его стезя, и на ней его ждёт немало приключений, по-своему увлекательных, их хватит ему до конца дней.

Овцы беспорядочно толпились у плетня, прочищая свои тонкие ноздри и топая изящными передними ножками, высоко задирая головы. В морозном воздухе лёгкий парок поднимался над овечьим загоном, когда двое друзей в прекрасном настроении проходили мимо, без умолку болтая и смеясь. Они возвращались через поля и сёла, проведя целый день с дядюшкой Выдрой, охотясь и исследуя обширные гористые места, где многие речушки, впадающие в их собственную реку, начинались малюсенькими ручейками.

Тени короткого зимнего дня уже надвигались на них, а им было ещё порядочно идти. Шагая наугад через пашню, они услышали овец и направились туда, и вот, прямо за овечьим загоном, они обнаружили утоптанную тропу, идти по которой становилось совсем легко, а к тому же направление дороги как раз отвечало тому тоненькому голоску, который живёт в каждом звере и который всегда безошибочно может сказать: «Да, совершенно верно, дорога ведёт к дому».

– Похоже, что мы идём в деревню, – сказал Крот с некоторым сомнением, замедляя шаги, потому что тропа постепенно превратилась в дорожку, а дорожка – в улицу, которая сейчас и собиралась поручить их заботам хорошо вымощенной щебнем дороги.

Звери не очень-то любят деревни, и их собственные тропы, по которым идёт оживлённое движение, прокладываются независимо от деревенских дорог, несмотря на то что в деревне есть церковь, почта и пивная.

– Да ничего, – сказал дядюшка Рэт, – в это время года мужчины, женщины, дети, собаки, кошки – вообще все надежно сидят дома, возле печек. Мы быстренько проскользнём без всяких неприятностей и даже можем взглянуть на них через окошки и посмотреть, что они делают, если хочешь.

Ранние декабрьские сумерки совершенно завладели маленькой деревушкой, когда они подходили к ней на мягких лапах по только что выпавшему, тонкому, как зубной порошок, снежку. Почти ничего не было видно, кроме тёмных, оранжево-красных квадратов по обеим сторонам улочки, откуда свет от камина или от лампы переливался через оконные переплёты в темноту лежащего снаружи мира. Большинство низких решётчатых окошек не были стыдливо прикрыты гардинами, и для заглядывающих с улицы все обитатели домиков, собравшиеся вокруг обеденного стола, занятые рукоделием или со смехом беседующие и жестикулирующие, обладали той прелестной грацией, которую даже самый опытный актёр не смог бы уловить и передать, – той естественной грацией, которая сопутствует полному неведению, что за тобой наблюдают.

У обоих зрителей, переходивших от «театра» к «театру», бывших довольно далеко от собственного дома, в глазах появлялась печаль, когда они видели, как кто-то гладит кошку или берёт на руки уснувшего малютку и переносит его на постель, или как уставший человек потягивается и выколачивает трубку о тлеющее в камине полено.

Но ощущение дома и уюта особенно чётко исходило от одного завешенного тюлем, обращённого к ночи лицом окна: так отделён был стенами и занавесками этот тёплый, уютный мир от внешнего мира Природы, что, казалось, он совершенно о нём позабыл.

Близко к белому тюлю висела птичья клетка, силуэт её ярко вырисовывался на фоне штор, каждая проволочка, каждая жёрдочка были ясны и узнаваемы, всё, вплоть до зёрнышек и наполовину склёванного вчерашнего кусочка сахара. На средней жёрдочке помещалась и сама нахохлившаяся птица, голова надёжно зарыта в пёрышки; она была так близко, что им представлялось, захоти они и хорошенечко постарайся, они смогут её погладить. Даже кончики её хохолка, точно нарисованные карандашом, были видны на их экране.

И пока они смотрели, маленькое существо забеспокоилось, проснулось, встряхнуло пёрышки и подняло головку. Они разглядели даже щёлочку в клюве, когда птица с недовольным видом зевнула, огляделась и снова спрятала голову в пёрышках на спине, они увидели, как взъерошившиеся было пёрышки вернулись на своё место и затихли. Потом порыв холодного ветра схватил их за загривок, мокрый снег, попавший за воротник, больно ужалил и точно разбудил ото сна, и они сразу же осознали, что ноги у них замёрзли и устали, что их собственный дом – на утомительном расстоянии отсюда.

Дома внезапно кончились, и сразу же с обеих сторон дороги сквозь темноту пробился к ним дружелюбный запах полей, и они взбодрились, приготовившись к последнему длинному переходу домой. А такой переход, как мы знаем, рано или поздно кончается, и кончается он щелчком замка, растопленным камином и встречей со знакомыми вещами, которые приветствуют нас как давно отсутствовавших путешественников, вернувшихся из-за дальних морей. Они шагали споро и молча, каждый занятый своими собственными мыслями. Мысли Крота в значительной степени вращались вокруг ужина, потому что было темно и местность была, как ему казалось, незнакомой, и он послушно шёл позади своего друга, целиком полагаясь на него.

Дядюшка Рэт шагал, как обычно, немного впереди, подняв плечи и устремив пристальный взгляд на ровную серую дорогу прямо перед собой, так что он и не глядел на бедного Крота и упустил тот момент, когда Крота вдруг настиг неясный призыв и пронзил его, как электрическим током. С людьми дело обстоит иначе, мы давно утратили тонкость наших физических ощущений, и у нас даже и слов таких нет, чтобы обозначить взаимное общение зверя с окружающими его существами и предметами. В нашей речи, например, есть только слово «запах» для обозначения огромного диапазона тончайших сигналов, которые день и ночь нашёптывают носу зверя, призывая, предупреждая, побуждая к действию, предостерегая и останавливая. Это был один из таких таинственных волшебных призывов из ниоткуда, который в темноте настиг Крота, пронизал его насквозь каким-то знакомым чувством, хотя пока он не мог отчётливо вспомнить каким. Он остановился как вкопанный, а нос его изо всех сил старался нащупать и ухватить тоненькую ниточку, этот телеграфный проводок, который донёс так сильно его взволновавший зов. Мгновение – и он его снова поймал, и на этот раз воспоминания обрушились на него потоком.

Дом! Вот что обозначали эти мягкие прикосновения маленьких невидимых рук. Чьи-то ласковые призывы, как лёгкое дуновение, влекли, притягивали и манили всё в одном и том же направлении. Ну да, он где-то тут, совсем близко от него в эту минуту, его старый дом, который он так торопливо оставил, никогда к нему больше не возвращался с того дня, когда впервые он обнаружил реку! И вот теперь дом высылал своих разведчиков и посыльных, чтобы они его захватили и привели назад. С момента своего исчезновения в то ясное весеннее утро он о нём почти ни разу не вспомнил, погружённый в свою новую жизнь со всеми её радостями и сюрпризами, новыми и захватывающими приключениями. И вот теперь, когда на него нахлынули воспоминания о былом, собственный его дом вставал в темноте перед его мысленным взором удивительно ясно! Старенький, конечно, и небольшой, и неважно обставленный, но его, его дом, который он сам для себя построил и куда бывал счастлив вернуться после дневных трудов. И дом тоже, очевидно, бывал с ним счастлив, и теперь тосковал по нему, и хотел, чтобы он вернулся, и сообщал ему об этом, касаясь его носа. Он печалился и легонько упрекал Хозяина; но без горечи и злобы, просто напоминая ему, что он близко и ждёт его. Голос был отчётлив, призыв не оставлял сомнений. Крот должен его немедленно послушаться и пойти.

– Рэтти! – позвал он, приходя в весёлое возбуждение. – Обожди! Вернись! Ты мне нужен! Скорее!

– Не отставай, Крот, – бодро отозвался дядюшка Рэт, продолжая шагать.

– Ну пожалуйста, постой, Рэтти! – молил бедняжка Крот в сердечной тоске. – Ты не понимаешь, тут мой дом, мой старый дом! Я его унюхал, он тут близко, совсем близко! Я должен к нему пойти, я должен, должен! Ну пойди же сюда, Рэтти, ну постой же!

Дядюшка Рэт был к этому времени уже довольно далеко, настолько далеко, что не расслышал звенящую, молящую нотку в голосе друга. Он даже не мог ясно расслышать, о чём говорил Крот. И к тому же его беспокоила погода, потому что он тоже улавливал в воздухе запах – запах надвигающегося снегопада.

– Крот, мы не должны медлить, честное слово! – крикнул он, оборачиваясь. – Мы вернёмся сюда завтра за тем, что ты там нашёл. Но нам нельзя останавливаться сейчас, уже поздно, и снег опять вот-вот повалит, и я не очень хорошо знаю дорогу, и надо, чтобы ты тоже принюхался, ну будь умником, иди, иди сюда скорее!

И дядюшка Рэт двинулся дальше, даже не дожидаясь ответа.

А бедный Крот стоял один на дороге, и сердце его разрывалось, и печальный всхлип копился, копился где-то у него в глубине, чтобы вот-вот вырваться наружу. Но преданность другу выдержала даже и такое испытание. Кроту ни на секунду не приходило в голову оставить дядюшку Рэта одного. А тем временем дуновения, исходившие от его старого дома, шептали, молили, заклинали и под конец уже стали настойчиво требовать. Он не мог позволить себе дольше находиться в их заколдованном кругу. Он рванулся вперёд, при этом в сердце что-то оборвалось, пригнулся к земле и послушно пошёл по следам дядюшки Рэта, а слабые, тонюсенькие запахи, всё ещё касающиеся его удаляющегося носа, упрекали за новую дружбу и бессердечную забывчивость.

Сделав усилие, он догнал ничего не подозревающего дядюшку Рэта, который тут же начал весело болтать о том, что они будут делать, когда вернутся домой, – и как славно растопят камин в гостиной, и какой ужин он собирался приготовить, – нисколько не замечая молчания и подавленности своего друга. Но наконец, когда они отошли уже довольно далеко и проходили мимо пеньков в небольшой рощице, которые окаймляли дорогу, он остановился и сказал:

– Послушай, Крот, дружище, у тебя смертельно усталый вид, и разговора в тебе уже никакого не осталось, и ноги ты волочишь, точно они у тебя налиты свинцом. Давай минуточку посидим, передохнём. Снег пока ещё не начинается, да и большую часть пути мы уже прошли.

С покорностью отчаяния Крот опустился на пенёк, стараясь овладеть собой, потому что чувствовал, что вот сейчас, сейчас оно вырвется наружу. Всхлип, с которым он так долго боролся, отказался признать себя побеждённым. Наверх и всё наверх пробивал он себе путь к воздуху, а ему вдогонку другой всхлип, и ещё один, друг за другом, сильные и напористые, пока Крот наконец не сдался и не зарыдал откровенно и беспомощно, потому что он понял: поздно, и то, что едва ли можно назвать найденным, теперь наверняка окончательно потеряно.

Рэт, потрясённый и огорчённый таким сильным приступом горя, какое-то время не решался заговорить. Но вот он произнёс очень спокойно и сочувственно:

– Что с тобой, дружочек? Что могло произойти? Скажи-ка, в чём дело, и давай подумаем, чем можно помочь.

Кроту было трудно просунуть хоть словечко между частыми всхлипами, которые следовали один за другим, душили его и не давали говорить.

– Я знаю… это… это маленький тёмный домишко, – прорыдал он отрывисто, – не то что твоя удобная квартира… или прекрасный Тоуд-Холл, или огромный дом Барсука… но он был моим домом… и я его любил… а потом ушёл и забросил его… и вдруг я почувствовал его… там, на дороге… я тебя звал, а ты даже и слушать не хотел… и мне вдруг сразу всё вспомнилось… и мне нужно было с ним повидаться, о господи, господи, а ты даже не обернулся, Рэтти, и мне пришлось уйти, хотя я всё время слышал его запах, и мне казалось, что моё сердце разорвётся. Мы могли бы просто зайти и взглянуть на него, Рэтти, только взглянуть, он же был рядом, а ты не хотел обернуться, Рэтти, не хотел обернуться! О господи, господи!

Воспоминание принесло с собой новый взрыв горя, и всхлипы опять овладели им и не давали говорить.

Дядюшка Рэт глядел прямо перед собой, ничего не отвечая и только ласково похлопывая Крота по плечу. Через некоторое время он мрачно произнёс:

– Теперь я всё понимаю! Какой же я оказался свиньёй! Настоящая свинья! Свинья, и больше ничего!

Он подождал, пока буря рыданий несколько поутихла, всхлипы стали ритмичнее, потом он ещё подождал, пока Крот стал чаще шмыгать носом, чем всхлипывать, тогда он встал с пенька и заметил спокойным голосом:

– Ну, теперь уже нам точно надо идти, старина!

И двинулся по дороге назад, по трудному пути, который они уже было преодолели.

– Куда ты (всхлип) идёшь (всхлип), Рэтти?

– Мы найдём твой маленький домик, дружище, – ответил он ласково. – Поднимайся, пошли, нам ещё придётся его поискать, и тут без твоего носа не обойдёшься.

– О, вернись, не ходи, пожалуйста, Рэтти! – закричал Крот, вставая и устремляясь следом. – Бесполезно, я тебе говорю. Чересчур поздно и чересчур темно, и отсюда чересчур далеко, и снег пошёл! И… я не собирался тебе всего рассказывать, всё получилось ненарочно, случайно! И подумай о реке и твоём ужине!

– Да провались она, река, вместе с ужином! – горячо откликнулся дядюшка Рэт. – Я тебе уже сказал, я отыщу твой домик, даже если мне придётся проискать его всю ночь. Так что бодрись, старина, хватай меня под руку, и мы очень скоро туда доберёмся.

Всё ещё шмыгая носом, умоляя и внутренне сопротивляясь, Крот нехотя позволил повлечь себя назад по дороге, но понемногу окончательно покорился непреклонному своему приятелю, который весёлыми анекдотами и рассказами пытался поднять его настроение, чтобы обоим дорога показалась короче.

Когда наконец дядюшка Рэт почувствовал, что они приближаются к тому месту на дороге, где Крот его впервые окликнул, он сказал:

– Ладно, хватит болтать. Теперь – за дело. Пусти в ход свой нос и сосредоточься, пожалуйста.

Небольшой кусочек пути они прошли в молчании, как вдруг дядюшка Рэт ощутил рукой, просунутой под руку товарища, лёгкие удары, словно электрическим током пронизывающие тело Крота. Он тут же освободил руку, отстал на шаг и ждал, весь превратившись во внимание.

Сигналы поступали!

Крот постоял минуточку, весь напрягшись, в то время как его задранный нос, слегка подрагивая, ощупывал воздух.

Потом коротенькая перебежка вперёд, потеря следа, проверка, немного назад и потом медленное, уверенное продвижение вперёд. Дядюшка Рэт, волнуясь, старался держаться к нему поближе, пока Крот, слегка напоминающий лунатика, пересёк сухую канаву, продрался сквозь лаз в живой изгороди и бежал, узнавая дорогу нюхом, через поле, лишённое чьих-либо следов и растительности, слабо освещённое неяркими звёздными лучами. И вдруг внезапно, даже не подав знака, он куда-то нырнул, но дядюшка Рэт был начеку и тут же последовал за ним вниз по туннелю, куда привёл Крота его неошибающийся нос.

Туннель был узкий, воздуха в нём было мало, в нём стоял сильный запах сырой земли, так что дядюшке Рэту показалось, что прошло довольно много времени, прежде чем этот проход кончился и он смог выпрямиться, расправить плечи и отряхнуться. Крот чиркнул спичкой, и при её свете дядюшка Рэт разглядел, что они стоят на чисто выметенной и посыпанной песочком площадке, а прямо перед ними – парадный вход в домик Крота и на верхушке звонка красивыми готическими буквами написано: «Кротовый тупик».

Крот снял с гвоздя фонарь и засветил его. Дядюшка Рэт увидел, что они находятся во дворе перед домом. Садовая скамейка стояла справа от двери, машинка для стрижки газона – слева. Крот был аккуратным зверем и не мог допустить, чтобы у него во дворе другие звери протаптывали неопрятные дорожки, которые всегда кончаются взрыхлённым холмиком земли. На стенах висели проволочные корзины, в которых рос папоротник, они сменялись полочками, на которых стояли гипсовые статуэтки. У одной стены дворика был устроен кегельбан, а вдоль него стояли скамьи и маленькие деревянные столики с круглыми подставками, которые намекали на то, что тут угощают пивом.

В центре был маленький прудик с бордюром из ракушек, в котором плавали золотые рыбки. Из середины пруда поднималось занятное сооружение, тоже отделанное ракушками, увенчанное большим шаром из посеребрённого стекла, который отражал всё вкривь и вкось и выглядел очень приятно.

Личико Крота засияло при виде всех этих дорогих ему предметов, и он поспешно распахнул двери перед своим другом, зажёг лампочку в прихожей и оглядел свой старый дом. Он увидел пыль, которая покрывала всё толстым слоем, увидел, как печально, пусто выглядит его заброшенное жильё, осознал его маленькие размеры, старенькую обстановку и, снова зарыдав, рухнул на стул в прихожей и зарылся носом в лапы.

– О, Рэтти, – воскликнул он в отчаянии, – и зачем только я это сделал? Зачем я тебя притащил в этот старый нетопленый домишко, да ещё в такую ночь, когда ты бы мог уже быть на речном берегу и сушил бы ноги возле пылающего камина, а тебя бы окружали все твои милые вещи!

Дядюшка Рэт не обратил ни малейшего внимания на эти скорбные упрёки, которые Крот делал самому себе, он носился взад-вперёд, осматривая комнаты и шкафчики, зажигал лампы и свечи и всюду их расставлял.

– Какой прелестный домик! – воскликнул он бодро. – Такой компактный! Так хорошо распланирован! И всё есть, и всё на своих местах. Мы с тобой прекрасно проведём время. Сначала нам надо растопить камин. Сейчас я этим займусь, я всегда всё очень здорово нахожу. Это твоя гостиная? Прелестно! Это ты сам придумал приделать коечки к стене? Великолепно! Сейчас я принесу дрова и уголь, а ты неси тряпку. Крот, она в ящике стола на кухне, давай вытирай пыль. Ну, шевелись же, старина!

Ободрённый этими словами, Крот поднялся, стал энергично вытирать пыль, возвращая вещам их прежний лоск. А дядюшка Рэт носился с охапками дров и вскоре развёл весёлый огонь, который зашумел в трубе.

Рэт позвал Крота к огню обогреться, но Крот снова впал в тоску, рухнул на одну из кушеток в чёрном отчаянии и зарылся лицом в пыльную тряпку.

– Рэт, – простонал он, – а что же будет с твоим ужином, бедный, замёрзший, голодный, уставший зверь? У меня ничего нет, ничего, ни крошечки.

– Ну до чего же ты любишь сразу падать духом! – сказал дядюшка Рэт с упрёком. – Я только что совершенно отчётливо видел консервный нож в кухне на полке, а всем известно, что это обозначает, что где-то по соседству должна оказаться и консервная банка. Встряхнись, возьми себя в руки, и давай займёмся розысками продовольствия.

Они взялись за поиски, исследуя каждый буфет и выворачивая содержимое каждого ящика. В конечном счёте результат оказался не таким уж печальным, хотя мог бы быть и получше: банка сардин, коробочка с печеньем, немецкие колбаски, упакованные в серебряную бумажку.

– Вот тебе и банкет, – заметил дядюшка Рэт, накрывая на стол. – Я знаю некоторых, которые дорого бы заплатили, чтобы оказаться сегодня за нашим столом.

– И хлеба нет, – печально простонал Крот, – и масла нет…

– И бургундского нет, и паштета из гусиной печёнки, – подхватил дядюшка Рэт, смеясь. – Это напоминает мне… Слушай, а куда ведёт эта маленькая дверца? Ну конечно, в погреб! Буквально всё есть в этом доме! Погоди минуточку!

Он направился к двери и вскоре вернулся, немного подзапылившись, но неся по бутылке пива в каждой лапе и ещё под мышками.

– Ни в чём ты себе не отказываешь, Крот, – заметил он. – Это действительно самый милый маленький домик из тех, где мне приходилось бывать. Ты где достал эти гравюрки? Они делают дом таким уютным. Неудивительно, что ты так его любишь, Крот. Расскажи-ка мне поподробнее, как тебе удалось сделать его таким.

И пока дядюшка Рэт расставлял тарелки, ножи, вилки, горчицу, которую он приготовил в яичной подставке, Крот, всё ещё вздрагивая от недавно пережитых огорчений, начал рассказывать сперва скромно, а потом всё более воодушевляясь предметом рассказа, как это было спланировано, и как то было продумано, и как это просто свалилось в руки в виде подарка от тётушки, и как то удалось совершенно случайно разыскать, а то удачно купить, а вот это было куплено в результате больших трудов и строгой экономии, когда пришлось обходиться без того и без другого. Хорошее настроение окончательно вернулось к Кроту, и ему захотелось пойти и приласкать своё имущество, осветить все предметы лампой и объяснить гостю, в чём достоинство каждой вещи, и рассказать о них подробно, совершенно забывая об ужине, в котором оба так нуждались. Дядюшка Рэт, который был отчаянно голоден, но старался это скрыть, рассматривал всё, наморщив брови, и серьёзно кивал, приговаривая:

– Великолепно!

Или:

– Это замечательно!

В тех случаях, когда ему представлялась возможность вставить хоть слово.

Наконец ему удалось завлечь Крота и усадить за стол. Когда он всерьёз занялся консервным ножом и сардинами, снаружи, со двора, донеслись какие-то звуки, вроде бы шарканье маленьких ножек по гравию и смущённые тоненькие голоса, а потом стали долетать обрывки фраз:

– А теперь все постройтесь в линеечку. Подними немного фонарь, Томми. Откашляйтесь. Не вздумайте кашлять после того, как я скомандую «раз, два, три». Где маленький Билли? Иди, куда ты запропастился, мы тебя все дожидаемся.

– Что происходит? – спросил дядюшка Рэт, прерывая свои труды.

– Я думаю, это, должно быть, полевые мыши, – ответил Крот с некоторой гордостью в голосе. – Они в это время года ходят по домам и поют песни. У них тут целое общество организовано. И они никогда от меня уже не уходят, ко мне приходят к последнему, потому что я всегда их хорошо угощаю. Они напомнили бы мне старые добрые времена.

– А ну-ка, поглядим на них! – воскликнул дядюшка Рэт, вскакивая и устремляясь к двери.

Они распахнули дверь, и их взорам предстало умилительное зрелище. Во дворе, освещённом слабыми лучами газового рожка, восемь или десять полевых мышек стояли полукругом, на шейках – красные шерстяные шарфики, передние лапки глубоко засунуты в карманы, а задние подпрыгивают, чтобы не замёрзнуть. Ясными глазками-бусинками, робея, они поглядывали друг на друга, хихикая, шмыгая носами и то и дело пуская в ход рукава своих пальтишек. Когда дверь открылась, самый старший из них сказал:

– Ну, раз, два, три!

И тоненькие, пронзительные голоса понеслись вверх, в воздух, исполняя старинную песню, которую сочинили их праотцы на бурых, скованных морозом полях или где-нибудь в занесённом снегом уголке, сочинили и передали потомкам, чтобы эти песни пелись в декабре месяце на холодных улицах перед освещёнными окнами. Голоса постепенно замолкли, певцы, смущённые, но улыбающиеся, искоса обменялись взглядами, затем последовала тишина. Но только на одну минуту. Потому что сверху и издалека, по туннелю, по которому они только что прошли, до их ушей долетел еле уловимый звон дальних колоколов, вызванивающих весёлую и звонкую колокольную мелодию.

– Хорошо спето, ребятки! – сердечно похвалил их дядюшка Рэт. – А теперь давайте все заходите, погрейтесь у камина и съешьте чего-нибудь горяченького.

– Да-да, заходите, полевые мышки, – воскликнул Крот возбуждённо. – Подумать только, совсем как в старые добрые времена! Закройте за собой дверь. Пододвигайте скамейку к камину. Теперь вы минуточку подождите, пока мы… О, Рэтти!

Крот сел на скамью, и слёзы уже подступили к его глазам.

– Что же мы с тобой делаем! Нам же нечем их накормить!

– Это ты предоставь мне, – сказал очень властный в этот момент дядюшка Рэт. – Эй, послушай-ка, ты, с фонариком! Подойди-ка сюда, мне надо с тобой поговорить. Ну-ка, скажи мне, тут какие-нибудь магазины работают в это время?

– Ну конечно, сэр, – почтительно ответил старший полевой мышонок. – В это время года наши магазины всегда работают в любой час.

– Тогда послушай, – сказал дядюшка Рэт, – быстренько собирайся вместе со своим фонариком и купи…

Тут последовал длинный приглушённый разговор, и Крот расслышал только обрывки, такие как: «Только свежего, понял?», «Нет, одного фунта достаточно», «Гляди, чтоб от Баггинса, другого мне не надо, нет, нет, только высшего сорта, если там нет, поищи в другом месте», «Да, конечно, только домашний, никаких консервов, ну, давай, постарайся!». Наконец послышался звон монет, переходящих из лап в лапы, мышонок получил большую корзинку, чтобы сложить туда покупки, и умчался вместе со своим фонариком.

Другие полевые мышки уселись на лавке рядком, как на насесте, постепенно согреваясь и яростно почёсывая высыпавшие от холода пупырышки. Кроту не удалось вовлечь их в непринуждённый разговор, и он заставил их одного за другим называть имена бесчисленных братишек, которые были ещё слишком малы, чтобы отправиться петь песни, но которые в скором будущем ждали на это родительского разрешения.

Дядюшка Рэт тем временем внимательно изучал этикетку на одной из пивных бутылок.

– Я полагаю, что это старый Бэртон, – заметил он одобрительно. – Разумный Крот! Это как раз то, что нужно! Мы сможем сделать подогретый эль! Давай-ка готовь всё остальное, дружище, а я пока повытаскиваю пробки.

В самое короткое время смесь была готова, жестяной кувшинчик засунут в раскалённое сердце камина, и скоро каждый полевой мышонок прихлёбывал, и кашлял, и давился (потому что горячий эль не так-то легко проглатывается), вытирая глаза и смеясь, и вообще забывая, что он когда-либо в жизни замерзал.

– Они и спектакли ставят, эти ребятишки, – объяснял Крот дядюшке Рэту. – Сами их сочиняют и сами после разыгрывают. У них это здорово получается! В прошлом году было отличное представление про то, как полевого мышонка взяли в плен корсары и заставили грести на галере, и как он убежал, и вернулся домой, а его любимая ушла в монастырь. Ну-ка, вот ты! Я помню, ты участвовал, встань и представь что-нибудь.

Тот мышонок, к которому обращались, встал, смущённо захихикал, оглядел комнату и онемел. Его приятели зааплодировали, Крот уговаривал и подбадривал, а дядюшка Рэт даже обнял его за плечи и встряхнул, но ничто не могло победить его страха перед публикой. Они все трудились над ним, как члены Королевского общества спасения на водах над вытащенным из воды утопленником, когда услышали щелчок замка, и дверь открылась, и вновь появился мышонок с фонариком, сгибаясь под тяжестью корзины.

Разговоры о разыгрывании пьесы тут же прекратились, едва лишь солидное и вполне реальное содержимое корзины было выгружено на стол. Все кинулись что-то делать или что-нибудь подносить, подгоняемые генеральскими командами дядюшки Рэта. В несколько минут ужин был готов, и Кроту на мгновение показалось, что всё это с ним происходит во сне. Он уселся во главе стола и увидел, что его ещё минуту назад пустынная поверхность была тесно уставлена пикантными закусками, увидел, как проясняются личики его маленьких друзей, без проволочки навалившихся на еду. Крот и сам позволил себе, потому что он умирал с голоду, наброситься на кушанья, которыми, точно по волшебству, всех наделил дядюшка Рэт. Он подумал, что это, в конце концов, очень счастливое возвращение домой. А потом все ели и говорили о старых добрых временах и полевые мышки знакомили дядюшку Рэта с последними местными сплетнями и отвечали, как могли, на сотни его вопросов. Дядюшка Рэт почти ничего не говорил, а только следил за тем, чтобы каждый гость получил то, что ему вкусно, и чтобы порция была большая, и чтобы Крот решительно ни о чём не беспокоился и не тревожился.

Ножи и вилки отстучали и замолкли. Мышки стали собираться по домам, изливая на хозяина благодарности и пожелания, а карманы их были набиты гостинцами для младших братьев и сестричек, ожидавших дома. После того как дверь закрылась за последним из них и звяканье фонариков замерло вдали, Крот и дядюшка Рэт снова раздули огонь, пододвинули к нему стулья, приготовили себе ещё по одной, последней чашечке горячего эля и сели поговорить о событиях минувшего долгого дня. Наконец дядюшка Рэт, зевнув во весь рот, сказал:

– Крот, дружище, я валюсь с ног. «Засыпаю» – это просто не то слово. Твоя койка где, вот здесь, у этой стены? Очень хорошо, а я лягу на той. Какой восхитительный у тебя домик, всё так удобно!

Он забрался на свою койку, хорошенечко завернулся в одеяло, и дремота окутала его и втянула в себя, как заворачивает и втягивает в себя жатка полосу спелого ячменя.

И Крот тоже был рад улечься, повернувшись к стене, без промедления, и вскоре голова его оказалась на подушке в полном удовлетворении.

Но прежде чем сомкнуть глаза, он позволил им обойти старую комнату, розовую от догорающего огня, отблески которого то играли, то отдыхали на знакомых и дружелюбных предметах, что бессознательно уже давно стали частью его самого и теперь, по-видимому улыбаясь, радовались его возвращению, не затаив никаких обид. Он пришёл в такое настроение, в которое тактичный дядюшка Рэт спокойно и терпеливо как раз и старался его привести. Он отчётливо видел, какой это простой, обыкновенный, даже узенький, домик, но также отчётливо он сознавал особое значение вот такой надёжной пристани в существовании каждого. Он вовсе не хотел отказаться от своей новой жизни с её изумительными пространствами, повернуться спиной к солнцу и воздуху и ко всему тому, что они ему давали. Нет. Мир там, наверху, был силён, он был слышен ему даже и здесь, и Крот знал, что он туда вернётся. Но было хорошо сознавать, что ему и оттуда есть куда возвратиться, и что этот домик – это его домик, и что на все эти предметы, которые так ему рады, он может положиться и рассчитывать, что они всегда приветят его – радостно и душевно.

Это случилось ясным утром в самом начале лета. Река вошла в свои привычные берега и вернулась к обычной скорости. Жаркое солнце, казалось, так и выманивало из земли всё зелёное – все кустики, и стрелочки, и стебельки – и тянуло к себе, как на верёвках. Крот и дядюшка Рэт встали на рассвете, озабоченные делами, связанными с лодками и с началом гребного сезона, красили и лакировали, чинили вёсла, приводили в порядок подушки, разыскивали лодочные крюки и так далее. Они доедали завтрак в маленькой гостиной и горячо обсуждали планы на предстоящий день, когда раздался сильный стук в дверь.

– Тьфу ты! – сказал дядюшка Рэт, весь перемазавшись яйцом. – Крот, погляди, пожалуйста, кто это там, раз ты уже кончил есть.

Крот пошёл отпирать неожиданному посетителю, и дядюшка Рэт услышал его удивленный возглас. Затем Крот распахнул дверь гостиной и торжественно провозгласил:

– Мистер Барсук!

Подумать только! Это же небывалый случай, чтобы Барсук нанёс им официальный визит. Он вообще ни к кому не ходил с визитами. Если он кому был нужен, тот его сам выслеживал, когда Барсук, пытаясь остаться незамеченным, проскальзывал вдоль живой изгороди ранним утром или поздним вечером. Или же его надо было ухитриться застать в его собственном доме в середине леса. И было это совсем даже не просто.

Барсук вошёл в комнату тяжёлой поступью и остановился, глядя на обоих с серьёзным выражением лица. Дядюшка Рэт уронил ложку на скатерть и сидел разинув рот.

– Час пробил! – сказал Барсук наконец с большой торжественностью.

– Какой час? – спросил дядюшка Рэт, с тревогой бросая взгляд на каминную полку, где стояли часы.

– Спроси лучше, чей час, – ответил дядюшка Барсук. – Так вот, час нашего друга Жабы, который зовётся мистер Тоуд. Его час пробил. Я же сказал, что возьмусь за него, как только зима совсем кончится, и я собираюсь взяться за него сегодня!

– Ну конечно! Его час пробил! – в восторге закричал Крот. – Теперь я вспомнил! Мы научим его быть благоразумной жабой!

– И именно сегодня утром! – продолжал Барсук, берясь за спинку кресла. – Вчера вечером я получил сведения из весьма надёжного источника, что ещё один новый и исключительно мощный автомобиль прибывает в Тоуд-Холл, чтобы его либо одобрили, либо вернули. Вполне возможно, что в этот самый момент Тоуд облачается в своё идиотское одеяние, которое он обожает и которое превращает его из (относительно, конечно) вполне миловидной жабы в Нечто, что приводит любого порядочного зверя в истерическое состояние. Мы должны взяться за дело, иначе будет поздно. Вы оба немедленно пойдёте вместе со мной в Тоуд-Холл, и мы доведём до конца работу по его спасению.

– Ты совершенно прав! – воскликнул дядюшка Рэт, вскакивая. – Мы спасём этого бедного, несчастного зверя. Мы его наставим на путь истинный! Он будет самый наставленный из всех когда-либо существовавших на свете жаб.

И они двинулись по дороге выполнять свою миссию милосердия, и Барсук возглавлял их шествие. Звери, когда их несколько, ходят как положено – весьма разумно – по одному в затылок, а не рассеиваются по дороге, потому что так не поможешь друг другу в случае опасности или беды.

Они достигли парадной аллеи, ведущей к фасаду Тоуд-Холла, и издали увидели сверкающий новый автомобиль. Он стоял у подъезда, огромный, выкрашенный в красный цвет, который так нравился хозяину. Как только они приблизились к двери, она распахнулась и мистер Тоуд, облачённый в защитные очки-консервы, кепку, гетры и необыкновенных размеров плащ, важно спустился по ступенькам, натягивая на передние лапы шофёрские краги.

– Привет, ребята! – воскликнул он бодро, завидев пришедших. – Вы как раз поспели вовремя, чтобы совершить весёленькую… весёлень…кую, ве…

Его сердечные возгласы взметнулись и тут же рухнули при виде твёрдых и суровых выражений на лицах друзей, не отвечающих на приветствие. Приглашение, которое он собирался произнести, так и осталось непроизнесённым.

Барсук решительно поднялся по ступенькам.

– Ведите его в дом, – жёстко сказал он своим товарищам.

А после того как мистер Тоуд, несмотря на энергичные протесты и сопротивление, был водворён в дом, Барсук обратился к шофёру, на чьём попечении был новый автомобиль:

– Прошу прощения, но вы больше не понадобитесь. Мистер Тоуд передумал. Автомобиль ему не подходит. Я прошу вас принять к сведению, что это окончательно. Вы свободны.

Затем он последовал за остальными и захлопнул дверь.

– Ну так вот, – сказал он, обращаясь к хозяину дома, когда все четверо оказались в прихожей. – Прежде всего сними с себя это одеяние и не смеши людей.

– И не подумаю! – ответил мистер Тоуд с большой отвагой. – Что означает это грубое насилие? Я требую немедленного объяснения!

– В таком случае снимите с него это всё, – коротко приказал Барсук.

Чтобы выполнить распоряжение, им пришлось разложить мистера Тоуда на полу, при этом он отчаянно лягался и по-всякому их обзывал. Дядюшка Рэт сел на него верхом, а Крот снимал с него один за другим предметы шофёрского наряда, затем его снова поставили на ноги. Хвастливой самоуверенности мистера Тоуда порядком поубавилось после того, как с него были сняты его прекрасные доспехи. Теперь, когда он снова был просто мистер Тоуд, а не Гроза Дорог, он тихонечко подхихикивал, переводил умоляющий взгляд с одного на другого, и казалось, что он отлично понимает, что происходит.

– Ты великолепно знал, что этим должно рано или поздно кончиться, Тоуд, – сурово объяснил ему Барсук. – Ты пропустил мимо ушей все наши предупреждения, ты продолжаешь транжирить деньги, которые тебе оставил отец, ты создаёшь нам, зверям, плохую репутацию в окрестностях своей бешеной ездой, авариями и скандалами с полицией. Независимость и всё такое прочее – это прекрасно. Но мы, звери, никогда не позволяем своим друзьям вести себя по-дурацки сверх известного предела, а ты до этого предела уже дошёл. Ты, конечно, во многих смыслах хороший парень, и я не хочу обходиться с тобой уж слишком жестоко. Я сделаю ещё одну попытку заставить тебя образумиться. Ты выйдешь сейчас со мной в курительную комнату, и там ты услышишь кое-что о себе самом. И мы поглядим, когда ты оттуда выйдешь, будешь ли ты тот самый Тоуд, который туда вошёл.

Барсук взял его крепко под руку, повёл в курительную комнату и закрыл за собою дверь.

– Из этого не будет толку, – сказал дядюшка Рэт презрительно. – Разговорами его не вылечишь. Он на словах пообещает что хочешь.

Они уселись в кресла поудобнее и стали терпеливо ждать. Через закрытую дверь им слышалось жужжание голоса Барсука с подъёмами и падениями волн его ораторской речи. Постепенно они заметили, что его проповедь стала прерываться глубокими всхлипываниями, вырывавшимися, видимо, из груди их приятеля мистера Тоуда, существа мягкосердечного и нежного, которого легко было наставить – в данный конкретный момент – на любой истинный путь.

Через три четверти часа дверь открылась и в комнату вернулся Барсук. Он вёл за лапу обмякшего и ослабевшего хозяина дома.

Кожа на нём обвисла мешками, ноги подкашивались, щёки были изрыты бороздами от слёз, в изобилии пролившихся в результате трогательной беседы, которую с ним провёл дядюшка Барсук.

– Сядь сюда, Тоуд, – сказал дядюшка Барсук мягко, указывая ему на стул. – Друзья мои, – продолжал он, – я счастлив известить вас, что Тоуд наконец осознал ошибочность своего поведения. Он искренне раскаивается в неправильных поступках, совершённых в прошлом, и он обещал навсегда расстаться с автомобилем. Он дал мне честное слово.

– Это прекрасные новости, – заметил Крот серьёзно.

– Да, действительно очень хорошие новости, – вставил дядюшка Рэт с сомнением, – если только… если только…

Говоря это, он очень пристально посмотрел на мистера Тоуда и заметил у того нечто в печальном глазу. Точно этот глаз взял и незаметно подмигнул.

– Теперь осталось сделать ещё только одну вещь, – заметил удовлетворённый Барсук. – Тоуд, я хочу, чтобы ты перед лицом находящихся здесь друзей торжественно повторил то, с чем ты полностью только что согласился там, в курительной комнате. Во-первых, что ты сожалеешь о том, что ты натворил, и что ты понимаешь всю глупость своего поведения.

Последовала долгая-долгая пауза. Тоуд в отчаянии переводил взгляд с одного на другого, но звери ждали в мрачном молчании. Наконец он заговорил.

– Нет, – сказал он, слегка надувшись, но твёрдо. – Я не сожалею. И вовсе это не было никакой глупостью. Это было просто замечательно!

– Что? – закричал поражённый Барсук. – Ты, сума перемётная, разве ты только что не сказал там…

– Да, да, там, – сказал Тоуд нетерпеливо. – Я мог бы сказать что угодно – там. Ты так красноречив, дорогой Барсук, и так трогательно говоришь и так убедительно, и формулируешь всё так ужасно здорово, ты можешь из меня верёвки вить – там, и ты это прекрасно знаешь. Но я после обдумал кое-что, мысленно вернулся к разным событиям, и я нахожу, что нисколечко не сожалею и не раскаиваюсь, так что было бы просто совсем нехорошо говорить, будто я сожалею, когда это не так, ведь верно?

– Значит, ты не даёшь обещания больше не прикасаться ни к одному автомобилю?

– Ну конечно нет! – отозвался мистер Тоуд с жаром. – Совсем наоборот, клятвенно вас заверяю, что как только увижу какой-нибудь автомобиль, то я – би-би! – тут же на нём и укачу!

– Не говорил ли я тебе? – обратился дядюшка Рэт к Кроту.

– Ну хорошо, – сказал дядюшка Барсук, поднимаясь. – Раз ты не поддаёшься уговорам, попробуем, чего мы сможем достичь силой. Я всё время опасался, что этим кончится. Ты часто приглашал нас, всех троих, погостить у тебя, Тоуд, в этом твоём прелестном доме. Так вот, мы принимаем твоё приглашение. Когда мы как следует наставим тебя на путь истинный, мы, может, и съедем, но не раньше. Ну-ка, тащите его наверх и заприте в спальне, пока мы тут обо всём договоримся.

– Всё для твоей же пользы, Тоуд, дружище, – приговаривал дядюшка Рэт, пока они волокли его наверх, а Тоуд лягался и брыкался, оказывая сопротивление своим верным друзьям. – Подумай, как нам будет всем вместе весело! Помнишь, ведь бывало раньше. Вот только пусть с тебя сойдут… ну, эти странные припадки.

– Мы будем хорошо смотреть за всем в твоём хозяйстве, пока ты поправишься, Тоуд, – сказал Крот. – И мы последим, чтобы твои деньги не транжирились, как это было до сих пор.

– И не будет больше этих печальных историй с полицией, Тоуд, – добавил Рэт, поворачивая ключ в замке и убирая его в карман.

Пока они спускались по лестнице, мистер Тоуд посылал им вслед ругательства через замочную скважину. Трое друзей собрались внизу на совещание.

– Нам предстоит довольно нудное дело, – сказал Барсук, вздыхая. – Никогда не видел его таким решительным. Ну, ничего, справимся. Его нельзя ни на секунду оставлять без присмотра. Мы будем караулить его по очереди, пока этот дурман окончательно не испарится из его организма.

Они составили расписание дежурств. Каждый из них обязывался по очереди спать в спальне у поднадзорного, и поделили они между собой дневные дежурства.

Вначале мистер Тоуд был просто невыносим. Когда на него накатывало, он устанавливал стулья в спальне так, что они несколько напоминали автомобиль, забирался на самый первый из них, наклонялся вперёд, вперял взгляд прямо перед собой и гудел и тарахтел, подражая автомобилю. Когда приступ достигал своей вершины, он летел кувырком со стульев, валился на пол навзничь и лежал так некоторое время. Казалось, он был очень доволен. Однако, по мере того как проходило время, эти приступы становились всё реже, а друзья вовсю старались направить его внимание на что-нибудь другое. Но интерес к окружающим предметам, казалось, не оживал, и он становился всё более подавленным и вялым.

Одним прекрасным утром дядюшка Рэт, чья очередь была заступать на дежурство, поднялся наверх, чтобы сменить Барсука, который весь уже ёрзал от желания размять ноги, пройтись по лесу, отдохнуть в своём подземном доме.

– Тоуд ещё в постели, – сказал он, когда они вышли переговорить за дверь спальни. – Ничего другого от него не добьёшься, и только оставьте его в покое, может, ему скоро полегчает, и очень-то о нём не тревожьтесь и так далее. Ты будь начеку, Рэт: когда он тихий и покладистый, послушный, как первый ученик воскресной школы, тогда, значит, он обязательно что-то замышляет. Я уверен, что он собирается что-то отмочить. Я его знаю. Ну, мне пора.

– Как мы себя чувствуем, старина? – спросил дядюшка Рэт бодрым голосом, подходя к постели.

Ему пришлось несколько минут подождать ответа. Наконец слабый голос отозвался:

– Большое спасибо, милый Рэтти! Как мило с твоей стороны, что ты спрашиваешь об этом. Но сперва скажи, как ты сам и как милейший Крот?

– О, мы-то в порядке, – ответил дядюшка Рэт. – Крот, – добавил он неосторожно, – собирается пройтись вместе с Барсуком, они вернутся только к обеду, а мы с тобой проведём приятное утро вдвоём, и я постараюсь, чтобы тебе было весело. Давай, будь умником, скоренько вставай. Ну кто же хандрит в такое приятное утро?

– Милый, добрый Рэтти, – пробормотал мистер Тоуд. – Как плохо ты представляешь себе мое состояние. «Скоренько вставай…» Я не уверен, встану ли я вообще. Однако не тревожься обо мне. Мне всегда так тяжело быть обузой для друзей. Но я скоро перестану вас обременять. Я надеюсь, осталось уже недолго.

– Я тоже надеюсь, – сказал дядюшка Рэт сердечно. – Ты был сущим мучением для всех нас последнее время. И я очень рад слышать, что всё это скоро кончится. К тому же погода чудесная, и грибной сезон вот-вот откроется. Это нехорошо с твоей стороны, Тоуд. Не то что нам жаль своих усилий, но мы из-за тебя столького лишаемся!

– Боюсь, как раз вам жаль именно своих усилий, – проговорил Тоуд томным голосом. – Я могу это понять. Это естественно. Вы устали от забот обо мне. Я не должен больше просить вас ни о чём. Я – тяжкое бремя, я понимаю.

– Конечно, – сказал дядюшка Рэт. – Но скажи, в чём твоя просьба, я что хочешь для тебя сделаю, только бы ты стал снова разумным зверем.

– Если бы я мог поверить, Рэтти, – пробормотал Тоуд ещё более слабым голосом, – я бы попросил тебя, это уже, наверное, в последний раз, сходить в деревню, и побыстрее, потому что уже и сейчас может оказаться поздно, и привести ко мне доктора. Впрочем, не тревожь себя. Тебе это только беспокойство, может, лучше пусть всё идёт как идёт.

– Да ты что, зачем тебе доктор? – спросил дядюшка Рэт, подходя поближе и внимательно вглядываясь в него.

Тоуд лежал неподвижно, распластавшись, голос его был слаб, и вообще он был какой-то не такой.

– Ты наверняка заметил в последнее время… – пробормотал Тоуд. – Впрочем, зачем? Замечать – это только себя беспокоить. Завтра, конечно, может быть, ты себе и скажешь: «Ах, если бы я только заметил раньше. Ах, если бы только я что-нибудь предпринял!» Но нет. Это всё только одно беспокойство. Не обращай внимания, забудь, что я сказал.

– Послушай-ка, старина, – сказал дядюшка Рэт, начиная тревожиться. – Конечно, я схожу за доктором, если ты серьёзно думаешь, что он тебе нужен. Но с чего бы тебе стало вдруг так плохо? Давай-ка поговорим о чём-нибудь другом.

– Боюсь, дорогой друг, – сказал Тоуд с печальной улыбкой, – что «поговорить» в данном случае вряд ли поможет, да и доктор поможет вряд ли… Но нужно ухватиться хотя бы за соломинку. Да, и по пути к доктору – хотя мне просто невыносимо нагружать тебя лишним поручением, но ты будешь идти мимо – попроси, пожалуйста, нотариуса наведаться ко мне. Это было бы удобно. Бывают моменты, я бы сказал точнее – настаёт момент, когда приходится сталкиваться с неприятными обязанностями, какой бы ценой они ни доставались измученной душе.

– Нотариуса? Должно быть, ему и в самом деле плохо, – сказал себе перепугавшийся дядюшка Рэт, выбегая из комнаты, но не забывая как следует запереть дверь.

Выйдя из дома, он остановился в раздумье. Двое товарищей были далеко, и ему не с кем было посоветоваться.

«Наверное, лучше сделать всё возможное, – подумал он, – и раньше бывало, что Тоуд воображал себя смертельно больным, но я ни разу не слыхал, чтобы он заговаривал о нотариусе. Если с ним на самом деле ничего не происходит, доктор просто скажет ему, что он осёл, и подбодрит его, а это уже кое-что. Сделаю ему это одолжение, схожу, это ведь много времени не отнимет».

И Рэт помчался в сторону деревни, для того чтобы выполнить акт милосердия.

Мистер Тоуд легко спрыгнул с кровати, как только услыхал, что ключ повернулся в замке, и наблюдал за другом в окно, с нетерпением ожидая, когда тот скроется из виду. Затем он от души посмеялся, надел самый лучший костюм из тех, что оказались в комнате, набил карманы деньгами, которые достал из ящика туалетного стола; потом связал простыни узлами и, устроив из них импровизированную верёвку, закрепил её за центральную раму старинного, в стиле Тюдор, окна, которое придавало такой элегантный вид его спальне; потом выбрался через это самое окно, легко соскользнул на землю и, взяв курс в направлении, противоположном тому, куда ушёл дядюшка Рэт, двинулся в путь, легкомысленно насвистывая весёлый мотивчик.

Для дядюшки Рэта настал довольно мрачный час, когда Барсук и Крот наконец вернулись. Бедняге пришлось предстать перед ними со своим прискорбным и неубедительным изложением событий.

Можно легко себе представить едкие, если даже не сказать саркастические, замечания, которые отпускал Барсук, поэтому здесь нет нужды их повторять. Но что было особенно горько дядюшке Рэту, так это то, что даже Крот, который сколько мог пытался оправдывать друга, не удержался, чтобы не сказать:

– На этот раз ты оказался слегка тупицей, Рэтти! Ну и мистер Тоуд, я вам доложу!

– Он так это ловко разыграл, – сказал удручённый дядюшка Рэт.

– Он тебя разыграл, – возразил сердито Барсук. – Ну, разговорами делу не поможешь. В данный момент он исчез, это совершенно ясно. И что хуже всего, он сейчас так возгордится от своего, как ему будет казаться, умного поступка, что может натворить любые глупости. Одно утешение, что мы с вами теперь свободны и не должны тратить свои драгоценные часы на дежурство. Но давайте будем ночевать в Тоуд-Холле ещё некоторое время. Тоуд может в любой момент вернуться – на носилках или под конвоем полиции.

Так говорил Барсук, ещё не зная, что для них припасено у будущего и как много воды, и при этом довольно мутной, утечёт, прежде чем Тоуд с удобством усядется в кресло в своём родовом Тоуд-Холле.

Тем временем Тоуд, весёлый и беззаботный, быстро шагал вдоль дороги уже за много миль от дома. Вначале он пробирался тропами, пересёк не одно поле и несколько раз менял направление, опасаясь погони. А сейчас, чувствуя себя в безопасности и притом, что солнышко ему широко улыбалось и вся Природа хором присоединялась к самохвальной песенке, которую внутри него пело его сердце, он шёл по дороге, почти что танцуя, совершенно довольный собой.

– Ловко обделано дельце! – заметил он самому себе, похохатывая. – Мозг против грубой силы – и мозг вышел победителем, как и должно быть. Бедный старый Рэтти! Ох! И достанется ему, когда вернётся Барсук! Стоящий парень Рэтти, с огромными достоинствами, но очень мало интеллекта и абсолютно никакого образования. Мне надо будет как-нибудь им заняться и посмотреть, не удастся ли мне сделать из него что-нибудь путное.

Исполненный самодовольных мыслей, подобных этим, он шагал, задрав голову, пока не дошёл до маленького городка, где вывеска «Красный Лев», которая раскачивалась над тротуаром посредине главной улицы, напомнила ему, что он в этот день не завтракал, и ему страшно захотелось есть после продолжительной прогулки. Он важно вошёл в гостиничное кафе, спросил самый лучший обед, какой только можно было подать без предварительного заказа, и сел за столик.

Когда он успел съесть примерно половину того, что стояло перед ним на столе, приближающийся и слишком знакомый ему звук заставил его вздрогнуть и затрепетать. «Би-би» становилось всё ближе и ближе, и было слышно, как автомобиль свернул во двор гостиницы и замер. Мистер Тоуд вынужден был ухватиться за ножку стола, чтобы скрыть нахлынувшие на него чувства. Тут же приехавшая компания вошла в кафе, все голодные, возбуждённые, весёлые, и разговор только об одном – об удовольствиях, пережитых за утро, и достоинствах «колесницы», которая их сюда доставила.

Мистер Тоуд слушал их, на какое-то время весь обратившись в слух. Наконец его терпение лопнуло. Он выскользнул из помещения, заплатил по счёту и, как только вышел за дверь, медленной походкой пошёл на гостиничный двор.

– В этом ничего такого нет, – сказал он самому себе, – если я на него просто посмотрю.

Автомобиль стоял посреди двора, за ним совершенно никто не присматривал: и дворник, и конюх, и разные там зеваки – все ушли обедать. Тоуд медленно обошёл машину, осматривая, оценивая, погружаясь в глубокие размышления.

– Интересно, – сказал он вдруг самому себе, – интересно, легко ли заводится автомобиль такой марки!

В следующий миг, едва осознавая, как это случилось, он уже схватил стартёр и крутил его изо всех сил. Когда он услыхал знакомый звук заведённого мотора, прежняя страсть охватила его и полностью овладела его душой и телом. Как во сне, он вдруг оказался на шофёрском месте, как во сне, он дёрнул рычаг скорости, швырнул машину за угол и – вон из двора через арку. И как во сне, всякое понимание того, что хорошо и что плохо, всякий страх за возможные последствия на время оставили его совершенно. Он прибавил скорость, и машина в одну минуту проглотила улицу, выпрыгнула на дорогу и понеслась по ней, а мистер Тоуд осознавал только то, что он снова Тоуд, Тоуд в полном блеске, Тоуд-гроза, Тоуд-кошмар дорожного движения, господин всей дороги, которому все должны уступать, иначе они будут обращены в ничто и их поглотит вечная ночь. Он распевал во всё горло, а машина вторила ему громким жужжанием. Миля за милей так и проглатывались, а он всё мчался, сам не ведая куда, влекомый странным инстинктом движения, проживая свой звёздный час, не заботясь о том, чем всё это может обернуться для него.

Крапивник насвистывал свою незатейливую песенку, спрятавшись в кустах, окаймлявших берег. Было уже десять часов вечера, но небо всё ещё хранило верность ушедшему дню, оно не хотело с ним расставаться, и с самого краешка возле горизонта никак не отпускало дневные лучи. Изматывающий жар летнего после полудня наконец разжал кулаки, свернулся клубком, укатился, подталкиваемый прохладными пальцами июльской ночи.

Крот лежал, растянувшись на бережке, тяжело дыша от ударов яростного дня, который был безоблачным от рассвета до заката, и ждал, когда его друг вернётся.

Он провёл несколько часов на реке с приятелями, давая возможность дядюшке Рэту завершить какое-то серьёзное, требующее много времени дело с дядюшкой Выдрой. Когда Крот вернулся, дом был пустой, тёмный и никаких признаков дядюшки Рэта не было. Он, по-видимому, задерживался у своего старого приятеля. Было ещё слишком жарко и душно, чтобы оставаться в помещении. Поэтому Крот растянулся на листьях конского щавеля и стал вспоминать события дня и размышлять, какими они все были примечательными.

Вскоре послышались лёгкие шаги дядюшки Рэта, который приближался, идя по выжженной солнцем траве.

– О, благословенная прохлада! – сказал он и уселся рядом, задумчиво глядя на реку, молчаливый и погружённый в какие-то свои мысли.

– Ты там поужинал? – спросил его через некоторое время Крот.

– Мне просто пришлось, – сказал дядюшка Рэт. – Они даже слышать не хотели, чтобы я ушёл без ужина. Ты ведь знаешь, как они всегда добры. И старались, чтобы мне было хорошо до самой той минуты, пока я не ушёл. Но я всё время чувствовал себя негодяем, потому что мне было ясно, как им тяжело, хотя они всячески пытались это скрыть. Крот, боюсь, что у них случилось несчастье. Маленького Портли опять нет, а ты знаешь, как отец к нему относится, хоть он и не любит на эту тему распространяться.

– Что, опять? – спросил Крот беззаботно. – Ну и что? Он постоянно удирает и теряется, а потом находится, он такой, он любит приключения. Все в округе его знают и любят так же, как и доброго Выдру. Вот увидишь, кто-нибудь из зверей на него наткнётся и приведёт его домой целёхоньким. Да мы и сами, помнишь, не раз его находили за несколько миль от дома, и он был весёленький и прекрасно себя чувствовал.

– Да. Но на этот раз всё гораздо серьёзнее, – сказал дядюшка Рэт мрачно. – Его уже несколько дней нет, и его домашние обшарили уже всё вдоль и поперёк и даже ни единого следочка не нашли. И каждого зверя опросили на несколько миль вокруг, и никто ничего про него не слыхал. Выдра, видимо, даже больше встревожен, чем хочет показать. Я из него выудил, что маленький Портли ещё не научился как следует плавать. Я понимаю, он думает о плотине. Там сильный водосброс, а малышу это место кажется очень привлекательным. Ну и бывают… ну, капканы там и другое, сам понимаешь. Выдра не такой отец, чтобы паниковать раньше времени, а сейчас он в отчаянии. Когда я уходил, он вышел меня проводить, сказал, что хочет подышать воздухом, размяться и всё такое. Но я понял, что не в этом дело, я выспросил его, всё из него вытряс в конце концов. Он сказал, что проведёт ночь возле брода. Ну, ты знаешь, то место, где раньше был брод, в давние времена, до того как построили мост.

– Хорошо знаю, – сказал Крот. – Но почему он решил ждать именно там?

– В том месте он начинал учить Портли плавать, – продолжал дядюшка Рэт. – С той гравийной насыпи, где мелко. И в том самом месте он его учил рыбачить, и малыш именно там поймал свою первую рыбку. Выдра говорит, Портли очень полюбил это местечко, и где бы он ни находился (где бы он ни находился, бедняжка!), вероятнее всего, что пойдёт через брод, который он так любит, и, может быть, решит там задержаться и поиграть. Выдра ходит туда каждую ночь и ждёт: а вдруг, ну просто – а вдруг.

Оба какое-то время помолчали, думая об одном и том же – о печальном одиноком звере, сгорбившемся возле брода, ждущем целую долгую ночь – а вдруг!

– Ну что же, – сказал дядюшка Рэт. – Пора нам и на боковую. – Но при этом даже не шелохнулся.

– Рэтти, я просто не могу лечь и заснуть и ничего не предпринять, хотя я и не знаю, что тут можно предпринять. Давай выведем лодку и поедем вверх по течению. Луна покажется примерно через часок, и мы как сможем – поищем, во всяком случае, это лучше, чем завалиться спать и не делать уж совсем ничего.

– Я как раз и сам об этом подумал, – сказал дядюшка Рэт. – Это не такая ночь, чтобы спать. Да и рассвет не так уж далеко, и к тому же мы можем что-нибудь разузнать о нём от тех, кто встаёт на рассвете.

Они вывели лодку, дядюшка Рэт сел на вёсла и начал тихо грести. Посредине реки тянулась ясная узкая полоса, которая слабо отражала небо, но там, где тени от кустов или деревьев падали на воду с берега, они казались такими же плотными, как и сам берег, и Кроту надо было внимательно следить за рулём. Было темно и пусто, ночь была полна неясных звуков, чьих-то песен, разговоров, шорохов, говоривших о том, что мелкое ночное население бодрствует, поглощённое своими занятиями, пока рассвет их всех не застигнет и не отправит на отдых, который они вполне заработали. Шум самой воды был ночью тоже слышнее, чем днём, хлюпанье и журчание были более отчётливыми и возникали как бы под рукой, и оба они постоянно вздрагивали от неожиданного и почти что членораздельными словами выраженного звука.

Линия горизонта была ясна и тверда, а в одном месте вдруг прорисовалась и вовсе чёрным на фоне фосфорического сияния, которое всё разгоралось и разгоралось. Наконец над краем замершей в ожидании земли поднялась луна, медленно и величественно, и покачнулась над горизонтом, и поплыла, словно отбросив якорный канат, и снова стали видимы поверхности, широко раскинувшиеся луга, спокойные сады и сама река – от берега до берега, всё мягко себя обнаружило, всё избавилось от таинственности и страха, всё осветилось как днём, а вместе с тем вовсе не как днём, а совсем, совсем иначе.

Знакомые, любимые места по берегам вновь их приветствовали, но точно в иных одеяниях, как будто они незаметно исчезли, а затем тихонько вернулись назад, но только в других, чистых одёжках и теперь застенчиво улыбались, ожидая, будут ли они узнаны в новом облачении.

Привязав лодку к стволу старой ивы, друзья сошли на берег в этом тихом серебристом королевстве и терпеливо обыскали заросли кустарника, дуплистые деревья, ручьи, овражки, пересохшие русла весенних протоков. Снова вернувшись на борт и переправившись на противоположный берег, всё то же проделали и там, а луна, спокойная и далёкая в безоблачном небе, всячески старалась им помочь в их поисках, пока не настал её час и она нехотя не спустилась к земле и не оставила их и таинственность снова не окутала реку и землю.

И тогда всё стало медленно изменяться. Горизонт прояснился, поля и деревья стали приобретать чёткие очертания, и вид у них был уже немножечко другой, тайна стала от них отступать.

Неожиданно свистнула какая-то птица, и снова всё замолкло. И возник лёгкий ветерок и заставил шелестеть камыши и осоку.

Дядюшка Рэт, который в этот раз правил лодкой, вдруг выпрямился и стал к чему-то жадно прислушиваться. Крот, нежными прикосновениями к воде заставляя лодку медленно двигаться, чтобы можно было хорошенечко оглядеть берега, взглянул на него с любопытством.

– Исчезло! – воскликнул дядюшка Рэт, сгорбившись на сиденье. – Так красиво, странно и необычно! Уж если это должно было так быстро кончиться, лучше бы этого и не слыхать вовсе! Во мне проснулась какая-то тоска, и кажется, ничего бы я больше в жизни не хотел, только слушать и слушать. Нет! Вот оно снова! – воскликнул он опять, настораживаясь.

Некоторое время он молчал как зачарованный.

– Опять исчезает, опять удаляется! О, Крот, какая красота! Весёлая, радостная мелодия, прекрасные звуки отдалённой свирели. Я и во сне никогда не слыхал такой музыки! Она зовёт! Греби, греби, Крот! Эта музыка для нас, она нас призывает к себе!

Крот, впадая в величайшее изумление, подчинился.

– Я ничего не слышу, – сказал он. – Я слышу только, как ветер играет в камышах, и в осоке, и в ивах.

Рэт ничего не ответил, а может быть, и не услышал, что сказал Крот. Восхищённый, он весь отдался состоянию восторга, который заключил его, маленького, трепещущего, в свои сильные и мощные объятия.

Крот молчал и только непрерывно взмахивал вёслами, и вскоре они достигли того места, где с одной стороны от реки отделялась большая заводь. Лёгким движением головы Рэт, который давно уже бросил заниматься лодкой, указал гребцу держать в сторону заводи. Медленный прилив света в небе всё увеличивался и увеличивался, и можно было различить, какого цвета цветы, точно драгоценными камнями окаймлявшие берег.

– Всё яснее и ближе! – радостно закричал дядюшка Рэт. – Ну, теперь-то ты должен слышать. А! Наконец-то! Теперь я вижу, что и ты услыхал!

Крот перестал грести и замер, затаив дыхание, потому что и на него, точно волной, пролилась мелодия, и окатила его, и завладела им совершенно. Он увидал слёзы на глазах своего друга и наклонил голову, сочувствуя и понимая. Лодка скользила по воде, с берега их задевали розовые цветы вербейника. И тогда отчётливый и властный призыв, который сопровождался опьяняющей мелодией, продиктовал свою волю Кроту, и он снова взялся за вёсла. А свет становился всё ярче, но ни одна птица не пела, хотя они обычно щебечут перед приходом зари, и, кроме небесной этой мелодии, больше не было слышно ни единого звука.

Травы по обеим сторонам заводи в это утро казались какой-то особой, ни с чем не сравнимой зелёности и свежести. Никогда розы не казались им такими живыми, кипрей таким буйным, таволга такой сладкой и душистой. Затем бормотание плотины стало заполнять воздух, и они ощутили, что приближаются к развязке своей экспедиции.

Полукружие белой пены, вспыхивающие лучи, блеск, сверкающие перепады зелёной воды – большая плотина перегораживала заводь от берега до берега, смущая всю спокойную поверхность маленькими вертящимися водоворотами и плывущими хлопьями пены, заглушая все другие звуки своим торжественным и умиротворяющим говором.

В самой середине потока, охваченный блистающим объятием плотины, бросил якорь малюсенький островок, окаймлённый густой зарослью ивняка, серебристых берёзок и ольхи. Тихий, застенчивый, но полный таинственного значения, он скрывал то, что таилось там, в середине, скрывал до тех пор, пока настанет час, а когда час наставал, то открывался только признанным и избранным.

Медленно, но нисколечко не раздумывая и не сомневаясь, в некотором торжественном ожидании, оба зверя проплыли через встревоженную, взбаламученную воду и причалили к самой кромочке острова, покрытой цветами. Они молча сошли на берег и стали пробираться через цветущие, душистые травы и кустарник, туда, где земля была ровной, пока наконец не добрались до маленькой полянки, зелёной-зелёной, на которой самой Природой был разбит сад. Там росли дикие яблони, и дикие вишни, и терновник.

– Вот это место, о котором рассказывала музыка, – прошептал дядюшка Рэт. – Здесь, здесь мы его встретим, того, который играл на свирели.

И тогда вдруг на Крота напал священный ужас, и он опустил голову, и мускулы его стали точно тряпочные, а ноги вросли в землю. Это не был страх, нет, он был совершенно счастлив и спокоен. А просто, просто он почувствовал, что где-то близко-близко здесь находится тот, который играл на свирели. Он оглянулся на своего друга и понял, что и он тоже находится в таком же состоянии. А полные птиц кусты по-прежнему безмолвствовали, а заря всё разгоралась.

Может, он и не решился бы поднять голову, но, хотя музыка уже стихла, призыв всё так же властно звучал внутри него. Он не мог не посмотреть, даже если бы сама смерть мгновенно справедливо его поразила за то, что он взглянул смертными глазами на сокровенное, что должно оставаться в тайне. Он послушался и поднял голову, и тогда в светлых лучах приближающейся зари, когда даже сама Природа, окрашенная невероятным розовым цветом, примолкла, затаив дыхание, он заглянул в глаза друга и помощника, того, который играл на свирели. Он ясно увидел кудри и крючковатый нос между добрыми глазами, которые смотрели на них ласково, а рот, спрятавшийся в бороде, приоткрылся в полуулыбке, увидел руку возле широкой груди и другую руку, которая держала свирель, только что отведённую от губ, видел крепкие ноги, прочно опирающиеся на дёрн, и угнездившегося между его ступнями крепко спящего в полном покое маленького, кругленького, толстенького детёныша Выдры. Всё это он увидел своими глазами, совершенно отчётливо на фоне рассветного неба! Он всё это увидел своими глазами и остался жив, а оставшись в живых, очень этому удивился.

– Рэт, – нашёл он в себе силы прошептать, – ты боишься?

– Боюсь? – пробормотал он, и глаза его сияли несказанной любовью. – Боюсь? Его? Да нет же, нет! И всё-таки… Всё-таки мне страшно, Крот!

И оба зверя склонились к земле в порыве благодарности.

Неожиданный и величественный, поднялся над горизонтом солнечный диск и взглянул на них. Его первые лучи, прострелившие насквозь заливной луг, плеснули светом в глаза и ослепили их. А когда они снова открыли глаза, видение исчезло и воздух наполнился птичьими гимнами, славящими зарю.

И когда оба друга глядели пустым взглядом, погружаясь в печаль оттого, что они видели и тут же утратили, капризный лёгкий ветерок, танцуя, поднялся с поверхности воды, растрепал осины, тряхнул покрытые росой розы, легко и ласково дунул им в лицо, и с его лёгким прикосновением наступило забвение, потому что друг и помощник каждому, перед кем он предстал и кому помог, напоследок посылает ещё один чудесный дар: способность забыть. Чтобы воспоминание о необычном не укоренилось и не разрасталось в душе, чтобы оно не затмевало радостей дальнейшей жизни для тех, кого он выручил из беды и кому помог, чтобы каждый оставался счастливым и беззаботным, как прежде.

Крот протёр глаза и вытаращился на дядюшку Рэта, который в недоумении оглядывался вокруг.

– Ты что-то сказал, Рэт? – спросил он.

– Я только заметил, что это то самое место. Тут только мы его и сможем найти. Погляди! А вот и малыш!

И с радостным возгласом он бросился к дремлющему Портли. А Крот ещё минуточку постоял неподвижно, погружённый в свои мысли. Как тот, кого вдруг разбудили от хорошего сна, старается удержать его, и не может ничего вспомнить, и не может вызвать в памяти ничего, кроме чувства красоты. Да, красоты. Пока и она, в свою очередь, не поблёкнет, пока сам проснувшийся не поймёт окончательно, что он проснулся и должен начать осознавать грубую действительность. Наконец Крот, поняв, что он не может удержать воспоминания, тряхнул головой и пошёл вслед за дядюшкой Рэтом.

Портли проснулся, издав радостный писк, и стал весь извиваться оттого, что он видит близких друзей своего отца, которые так часто, бывало, играли с ним. Но вдруг мордочка его сделалась озабоченной, и он начал бегать кругами, принюхиваясь и повизгивая жалобно. Как дитя, которое уснуло счастливым на руках у няни, и вдруг пробудилось в одиночестве и в незнакомом месте, и бегает по комнатам, ничего не узнавая, и отчаяние всё больше и больше овладевает его сердечком. Так и Портли всё что-то искал и искал по всему острову и, не найдя, сел и заплакал.

Крот кинулся утешать маленького зверушку, а дядюшка Рэт пристально и с изумлением глядел на большие следы, отпечатавшиеся на траве.

– Какой-то… большой зверь… был тут, – бормотал он в задумчивости и никак не мог выбраться из этой задумчивости.

– Пошли, Рэт, – окликнул его Крот. – Подумай о бедном дядюшке Выдре, который ждёт там у брода!

Портли быстренько утешили, пообещав прокатить его по реке на лодке. Оба зверя препроводили малыша в лодку, надёжно усадили между собой на дно и двинулись по заводи к основному руслу. Солнце уже совсем взошло и согревало их, и птицы распевали во всю мочь, и цветы улыбались и кивали с обоих берегов, хотя они были не такими яркими, как, помнилось, они где-то недавно видели, сами не зная где. Добравшись до середины реки, они развернули лодку по течению вверх, туда, где, как они знали, их друг нёс свою одинокую вахту.

Когда они уже приближались к знакомому броду, Крот подвёл лодку к берегу, они подняли маленького Портли и высадили на берег, поставив его ножками на тропинку, наказали, каким путём ему идти, дали ему прощального шлепка и выгребли обратно на середину реки. Они видели, как маленький зверёк шёл по тропинке довольный и важный. Они наблюдали за ним, пока не увидали, как его мордочка вдруг поднялась и походка вперевалочку перешла в лёгкий бег, сопровождаемый радостным визгом и вилянием. Взглянув вверх по реке, они увидели, как дядюшка Выдра вздрогнул и поднялся с отмели, где, сгорбившись, ждал с упорным терпением, и услышали его радостный, удивлённый взлай, когда он кинулся от ивовых зарослей к тропинке. Тогда Крот ударом весла развернул лодку и предоставил течению нести их, куда ему будет угодно, потому что их трудные поиски счастливо завершились.

– Я чувствую себя как-то странно утомлённым, Рэт, – сказал Крот, облокачиваясь о вёсла, в то время как лодка сама скользила по течению. – Ты скажешь, потому, что мы всю ночь не спали. Но ведь мы часто не спим по ночам летом, и ничего. Нет, дело не в этом. У меня такое чувство, точно мы испытали нечто удивительное и даже страшное, а вместе с тем ничего не случилось.

– Или что-то удивительное, и прекрасное, и красивое, – пробормотал дядюшка Рэт, откидываясь назад и закрывая глаза. – И я тоже, Крот, смертельно устал, как и ты, просто смертельно устал. Хорошо, что нам нужно плыть вниз по течению, оно доставит нас домой. Хорошо чувствовать, что солнышко снова прогревает прямо до костей, правда? И слушать, как ветер шелестит в камышах!

– Это как музыка, музыка в отдалении, – сонно кивнул Крот.

– И я так же думаю, – пробормотал дядюшка Рэт медленно и вяло. – Танцевальная музыка, которая звучит не переставая, но у неё есть слова, она переходит в слова, а потом опять – обратно, я иногда их даже различаю, а потом она снова – танцевальная музыка, а потом – только мягкий шёпот камышей.

– Ты слышишь лучше меня, – печально заметил Крот. – Я совсем не слышу никаких слов.

– Погоди, я попробую их тебе пересказать, – пообещал дядюшка Рэт ласково. – Вот мелодия опять превращается в слова, тихие, но понятные:

Теперь камыши подхватывают: «Забудешь опять – забудешь опять», они вздыхают, и слова переходят в шелест и шёпот. А вот опять голоса возвращаются:

Крот, греби поближе к камышам! Очень трудно понимать, и с каждой минутой слова звучат всё тише:

Ближе, Крот, ближе! Нет, бесполезно, песня превратилась в шелест камыша.

– А что же эти слова означают? – спросил Крот, недоумевая.

– Этого я не знаю, – сказал дядюшка Рэт просто. – Я тебе их передал, как они достигли моего слуха. Ах! Вот они снова звучат, на этот раз ясно, отчётливо…

– Повтори их, пожалуйста, – попросил Крот, терпеливо прождав несколько минут и уже задрёмывая на жарком солнышке. Но ответа не последовало. Он оглянулся и понял причину молчания. Со счастливой улыбкой на лице и точно к чему-то прислушиваясь, утомлённый дядюшка Рэт крепко спал на корме.

Когда мистер Тоуд оказался в сырой и зловонной темнице, он понял, что весь мрак средневековой крепости лежит между ним и внешним миром, где сияет солнышко. Там пролегают великолепные мостовые, где он ещё так недавно бывал счастлив и развлекался, как хотел, словно приобрёл в безраздельную собственность все дороги Англии! Он бросился на пол ничком, зарыдал и предался самому чёрному отчаянию.

«Всё, всему конец, – говорил он, – во всяком случае, конец процветанию мистера Тоуда, а это, в сущности, одно и то же, известного мистера Тоуда, прекрасного мистера Тоуда, богатого и гостеприимного мистера Тоуда, весёлого, беззаботного и жизнерадостного! И как я могу надеяться снова оказаться на свободе, когда это вполне справедливо, что меня посадили в тюрьму, – говорил он, – потому что я угнал прекрасную машину таким наглым образом да ещё так самоуверенно дерзил стольким толстым, краснолицым полицейским! – (Тут рыдания стали его душить.) – Дурак я, дурак, теперь придётся мне томиться в этой крепости. За это время те, кто гордился знакомством со мной, окончательно забудут даже самоё имя мистера Тоуда! О мудрый старина Барсук! О мудрый и дельный дядюшка Рэт! О благоразумный Крот! Какими основательными суждениями, каким великолепным пониманием людей и обстоятельств вы обладаете! Бедный, покинутый Тоуд!»

В жалобах, подобных этим, проводил он дни и ночи в течение нескольких недель, отказываясь от завтрака, обеда и ужина и даже от лёгких закусок, хотя старый и мрачный тюремщик, зная, что в кармане мистера Тоуда водятся денежки, неоднократно намекал ему, что кое-что для утешения и ободрения можно организовать с воли за соответствующую мзду.

У тюремщика была дочка, приятная девчонка, к тому же добросердечная, которая помогала отцу в нетрудных делах во время его дежурств. Особенно она любила животных. У неё была канарейка, чья клетка днём висела на гвозде, вбитом в массивную стену главной башни в крепости. На это очень досадовали заключённые: канарейка мешала вздремнуть после обеда. Кроме того, дочка тюремщика держала ещё несколько пёстреньких мышек и беспокойную, вертящуюся в колесе белку. Этой доброй девушке было от души жаль несчастного мистера Тоуда, и она однажды сказала отцу:

– Отец! Мне невыносимо видеть, как страдает и худеет этот несчастный зверь. Позволь мне им заняться. Ты же знаешь, как я люблю животных! Я его заставлю есть у меня из рук и вообще поставлю его на ноги.

Отец разрешил дочери делать всё, что она хочет, потому что мистер Тоуд успел ему надоесть со всей его тоской, и капризами, и подлым характером. Она занялась подготовкой милосердного дела. И в тот же день постучалась в дверь погреба, где томился Тоуд.

– Ну, Тоуд, давай-ка взбодрись, – обратилась к нему девушка. – Садись к столу, вытри глаза и будь благоразумным зверем. И давай пообедай. Я сама приготовила. Всё тёплое, только что с плиты.

Это было жаркое с овощами, положенное между двух тарелок, и его аромат наполнил тесное подземелье. Всепроникающий запах капусты добрался до носа, когда мистер Тоуд в тоске лежал ничком на полу, и стал внушать ему мысль, что, может быть, жизнь не такая уж пустая и безнадёжная вещь, как он себе вообразил. Но он продолжал подвывать и брыкаться ногами, не позволяя себя утешить. Сообразительная девушка на время удалилась, и, так как большая часть запаха горячей тушёной капусты осталась в помещении, мистер Тоуд между приступами рыданий потянул носом и немножечко призадумался, и постепенно к нему стали являться новые и вдохновляющие мысли: о рыцарстве, о поэзии, и о том, что ему ещё предстоит совершить, и о просторных лугах, и о коровах, которые на них пасутся, и как их поглаживает ветер и солнышко, и о огородах, и о цветочных бордюрах на клумбах, и о тёплом львином зеве, облепленном пчёлами, и о приятном звоне тарелок, когда в Тоуд-Холле накрывают на стол, и о том, какой приятный звук издают ножки стульев, когда каждый из гостей пододвигается к столу, чтобы заняться важным делом. Воздух в тесном его погребе вдруг приобрёл розоватый оттенок, и мистер Тоуд стал думать о своих друзьях, что они, наверное, что-нибудь предпримут, об адвокатах, которые, должно быть, с удовольствием возьмутся его защищать, и какой он осёл, что до сих пор ни одного из них не пригласил, и под конец он подумал о собственном уме и скрытых возможностях и о том, на что он способен, если заставит свой великий ум как следует работать, и, таким образом, курс лечения почти что был завершён.

Когда через пару часов девушка пришла снова, она несла на подносе чашку душистого чаю, от которого шёл пар, и тарелочку с горкой горячих, намазанных маслом тостов, толстых, с коричневой корочкой с обеих сторон, и масло стекало по ноздреватому хлебу золотыми каплями, как мёд вытекает из сот. Запах намасленных тостов ну просто говорил с мистером Тоудом о совершенно конкретных вещах: о тёплых кухнях, о завтраке ясным морозным утром, об уютном кресле возле горящего камина зимним вечером, когда уже все прогулки завершены и ноги в тапочках покоятся на каминной решётке, о сытом мурлыканье кота и тихом чириканье засыпающей канарейки. И мистер Тоуд в очередной раз возродился к жизни. Отёр глаза, хлебнул чайку, зачавкал тёплыми тостами и вскоре разговорился. Он стал рассказывать о себе самом и о доме, в котором он живёт, и о своих деяниях, и о том, какая он значительная фигура, и какого его друзья о нём высокого мнения. Дочка тюремщика заметила, что разговор на эту тему приносит ему пользу не меньшую, чем намасленные тосты с чаем, что и было на самом деле, поэтому она всячески поощряла его и просила продолжать.

– Расскажи мне о Тоуд-Холле, – сказала она, – это звучит так привлекательно.

– О, Тоуд-Холл – это очень подходящая резиденция для джентльмена, там есть абсолютно всё необходимое, это уникальное имение, оно частично восходит к четырнадцатому веку, но снабжено всеми современными удобствами. Современный санузел. Пять минут ходьбы от церкви, почты и площадок для игры в гольф. Подходящее для…

– Да будет тебе, – засмеялась девушка, – я же не собираюсь его у тебя покупать. Расскажи мне про него что-нибудь интересное. Но сначала я схожу ещё за одной порцией чаю.

Она упорхнула и тут же появилась с полным подносом. Тоуд с жадностью набросился на тосты, при этом его настроение окончательно поднялось до обычного уровня. Не переставая жевать, он рассказал ей о лодочном сарае и о пруде, где водятся караси, и про обнесённый высоким забором огород, и про свинарник, и про конюшни, и про голубятню, и про курятник, и про маслобойню, и прачечную, и про буфеты с посудой, и гладильные приспособления (это ей понравилось больше всего), и про банкетный зал, и как там бывало весело, когда другие звери собирались у него за столом, и как он бывал в ударе – пел песни, рассказывал разные истории и вообще был душой общества. Потом она расспросила о его друзьях и проявила большой интерес ко всему, что он о них рассказывал, и как они живут, и как проводят время. Конечно, она не сказала ему, что звери для неё – просто домашние любимцы, у неё хватило такта понять, что Тоуд на это страшно обидится. Когда вечером она пожелала ему спокойной ночи, взбив перед тем солому, на которой он спал, Тоуд был уже в значительной степени прежним – уверенным и самовлюблённым зверем. Он спел песенку-другую из тех, что любил певать во время своих застолий, зарылся в солому и отлично отдохнул за ночь, причём ему снились приятные сны. С того дня печальное заточение мистера Тоуда скрашивалось множеством милых бесед, так как дочке тюремщика было очень жаль бедного узника. Ей казалось сущим безобразием то, что несчастный маленький зверёк томится в тюрьме. Ей казалось, что он осуждён за совсем небольшую провинность. А тщеславный Тоуд, как водится, вообразил, что она проявляет к нему вполне определённый интерес, и очень сожалел, что она не такого высокого, как он, происхождения, потому что она была очень хорошенькой девушкой и к тому же восхищалась им выше меры.

Однажды девушка пришла к нему какая-то задумчивая, отвечала невпопад. Ему показалось, что она не обращает достаточного внимания на его остроумные фразы и искромётные замечания.

– Тоуд, – сказала она наконец, – я прошу тебя, послушай внимательно. У меня есть тётка. Она работает прачкой.

– Ну, ничего, не огорчайся, – сказал он изысканно-любезно. – Забудь про это. У меня есть несколько тёток, которые заслуживают того, чтобы быть прачками.

– Помолчи минуточку, – сказала девушка. – Ты слишком много говоришь, это твоя главная беда. Я стараюсь что-нибудь придумать, а от твоих разговоров у меня начинает болеть голова. Как я уже сказала, у меня есть тётка, и эта тётка – прачка. И она обстирывает всех заключённых в этой крепости. Мы стараемся, как ты понимаешь, чтобы тут все члены семьи могли зарабатывать. Она забирает грязное бельё в понедельник утром и приносит выстиранное в пятницу вечером. Сегодня четверг. Вот что мне пришло в голову. Ты – богатый, так ты мне, по крайней мере, говоришь, а она – бедная. Несколько фунтов для тебя не составят никакой разницы, а для неё они имели бы огромное значение. Ну, если с ней как следует поговорить, вы бы могли договориться. Она бы тебе дала своё платье и чепец, ну и так далее, и ты бы выбрался из крепости под видом прачки. Вы с ней во многом похожи, в особенности фигурой.

– Нисколько не похожи, – сказал Тоуд раздражённо. – У меня очень изящная фигура для такого, как я.

– У неё – тоже, – ответила девушка. – Для такой, как она. Ну, делай как знаешь, ты жуткий, самовлюблённый, неблагодарный зверь. Мне просто тебя жаль, и я стараюсь тебе помочь!

– Да, да, конечно, огромное тебе спасибо! – сказал мистер Тоуд торопливо. – Но послушай, как же ты хочешь, чтобы мистер Тоуд из Тоуд-Холла бродил по окрестностям в обличье прачки?

– Ну, тогда сиди здесь в своём собственном обличье! – ответила она с жаром. – Я думаю, тебе хочется умчаться отсюда в карете, запряжённой четвёркой рысаков?

Честный мистер Тоуд всегда был готов признать свою неправоту.

– Ты хорошая, добрая, умная девочка, – сказал он. – А я и на самом деле самовлюблённая и глупая жаба. Познакомь меня с твоей достойной тётушкой, прошу тебя, и я полагаю, что мы с этой милой леди сумеем договориться на условиях, приемлемых для обеих сторон.

На следующий день девушка провела к нему свою тётушку, у которой в руках было завёрнутое в полотенце и заколотое булавкой выстиранное за неделю бельё. Старая дама была уже подготовлена к беседе заранее, а блеск некоторого количества золотых монет, которые мистер Тоуд предусмотрительно разложил на столе на самом видном месте, практически завершил дело и оставил очень мало простора для обсуждений. В обмен за наличные Тоуд получил платье из ситчика в цветочках, передник, шаль и поношенный чепец.

Единственное условие, которое старая леди поставила, желая избежать подозрений, – чтобы её хорошенько связали, швырнули на пол и засунули в угол. Этим не очень убедительным ухищрением и при помощи выразительного рассказа, который она сочинит, она надеялась сохранить своё место постоянной тюремной прачки, несмотря на то что всё, конечно, будет выглядеть довольно подозрительно. Тоуд был в восторге от этого предложения. Оно придавало блеск его бегству, и его репутация неисправимого и опасного существа снова подтвердится. Он с готовностью помог дочке тюремщика придать тётушке такой вид, будто она явилась жертвой непреодолимых обстоятельств.

– Ну, теперь твоя очередь, Тоуд, – сказала девушка. – Снимай-ка пиджак и жилет, ты сам по себе достаточно толстый.

Трясясь от смеха, она застегнула на нём крючки ситцевого платья, накинула на него шаль и завязала ленточки поношенного чепчика у него под подбородком.

– Ну, ты просто вылитая тётушка, – рассмеялась она, – и, я уверена, ты никогда в жизни не выглядел таким респектабельным. До свидания, Тоуд, счастливо тебе! Иди вниз тем же путём, каким тебя сюда привели, и, если эти мужланы-стражники будут отпускать в твой адрес нелепые шуточки, ты лучше просто отшутись и помни – ты вдова, совершенно одинокая, которая вынуждена дорожить своим честным именем.

С бьющимся сердцем и настолько твёрдой поступью, насколько это ему удалось, мистер Тоуд двинулся в своё рискованное и опасное путешествие. Вскоре он с радостью обнаружил, что всё идёт как по маслу, хотя его немного унижало, что ни пол, ни одежда, которые облегчали ему путь, ему лично не принадлежали.

Приземистая фигура прачки в знакомом платье из набивного ситца сама по себе была пропуском, отпиравшим любую запертую дверь, дававшим возможность миновать мрачные тюремные коридоры, и даже, когда он один раз засомневался, не зная, куда было бы правильнее свернуть, ему помог стражник, стоявший на часах у ближайших ворот, который спешил выпить свою чашечку горячего чая и поэтому прикрикнул на «прачку», чтобы она проходила быстрее, а не заставляла бы его торчать тут целую ночь. Самой главной опасностью для мистера Тоуда были всякие шуточки и заигрывания, на которые он должен был быстро и язвительно отвечать. Мистер Тоуд был зверем с развитым чувством собственного достоинства, и ему трудно было отшучиваться, когда на него сыпались остроты, как ему казалось лишённые всякого юмора и изящества. Он, однако, старался не выходить из себя и, хоть и с большим трудом, приспосабливал свои реплики к уровню умственного развития остряков, но при этом всячески старался остаться в рамках приличия.

Ему показалось, что несколько часов прошло, пока он пересёк последний внутренний двор, сумел отвертеться от настойчивых приглашений из последней дежурки, уклониться от протянутых рук последнего стражника, который, притворяясь очарованным, пытался обнять прачку на прощанье. Но наконец он услыхал, как замок в калитке, вделанной в огромные наружные ворота крепости, защёлкнулся за ним, ощутил прикосновение вольного воздуха к покрытому испариной лбу и понял, что он свободен!

У него закружилась голова от того, как легко совершил он этот подвиг, и он быстро зашагал туда, где мерцали огоньки ближайшего города. Он не имел ни малейшего представления, что ему теперь делать, и знал только одно, что ему нужно срочно убраться из тех мест, где леди, которую он вынужден был изображать, была такой известной и популярной фигурой.

Когда он, размышляя, вышагивал по дороге, его внимание привлекли красные и зелёные огни чуть поодаль от него и слегка в стороне от города, а слуха коснулось пыхтение паровозов и лязг товарных платформ на стрелках.

«Ага! – подумал он. – Вот это повезло так повезло. В данную минуту железнодорожный вокзал – это для меня самое нужное место на свете. И главное, мне не придётся идти через город и делать вид, будто я прачка. Правда, мои находчивые ответы в стиле прачки послужили мне и помогли выбраться из тюрьмы, но они нисколечко не служат самоуважению».

Таким образом, он направился к вокзалу, изучил расписание и выяснил, что поезд, который шёл примерно в том направлении, какое ему было нужно, должен отправиться через полчаса.

– И снова повезло! – заметил мистер Тоуд.

Его настроение ещё улучшилось, и он направился в кассу покупать билет.

Он назвал город, который был расположен ближе всего к той деревне, где Тоуд-Холл был главной достопримечательностью, и машинально стал шарить в том месте, где находится жилетный карман, а в нём – деньги на билет. Но в дело вмешалось ситцевое платье, которое всё ещё было на нём и о котором он начисто забыл. Точно в дурном сне, он пытался победить эту жуткую незнакомую материю, которая, как ему казалось, ловит и держит его руки, и смеётся, и издевается над ним, а другие пассажиры, выстроившись за ним в очередь, ожидали с нетерпением, давая советы более или менее полезные и отпуская замечания более или менее сердитые. Наконец – он сам не понял каким образом – он всё-таки победил этот ситец, достиг того места, где от начала веков располагаются жилетные карманы, и не обнаружил там не только денег, но и решительно никакого кармана, где эти деньги могли бы помещаться!

С ужасом он вспомнил, что и пиджак, и жилет он оставил в покинутой темнице, а вместе с ними и записную книжку, бумажник, ключи, часы, спички, пенальчик с карандашами – всё то, что придаёт смысл жизни и отличает зверя со множеством карманов от тех, которые имеют всего один карман или не имеют их вовсе, и прыгают, и бегают вокруг совершенно не экипированные.

Приходя в отчаяние, он сделал безнадёжную попытку спасти положение и сказал в своей прежней манере, которая была смесью манер богатого помещика и кембриджского профессора:

– Послушайте! Я забыл захватить кошелёк. Дайте мне билет, и я пришлю вам деньги завтра. Имя моё хорошо известно в этих местах.

Кассир поглядел на него и на его поношенный чепчик и рассмеялся:

– Думаю, тебя и вправду хорошо знают в этих местах, если ты частенько пользуешься этой выдумкой. Отойдите от окна, госпожа, не мешайте другим пассажирам.

Какой-то старый джентльмен, который уже давно сверлил его пальцем в спину, оттолкнул его от кассы и, что хуже всего, назвал его «милейшая», что рассердило мистера Тоуда больше всего из случившегося с ним в этот вечер.

Впадая в полнейшее отчаяние, ничего не видя перед собой, побрёл он вдоль платформы, у которой стоял поезд, и слёзы струились по обеим сторонам его носа. Он думал, как это жестоко, быть так близко от безопасного места, от собственного дома, и встретить препятствие в виде нескольких жалких шиллингов и вздорного формалиста-кассира. Очень скоро его побег обнаружится, и будет выслана погоня, и его поймают, и закуют в цепи, и потащат снова в темницу, и посадят на хлеб и воду, и удвоят охрану, и удвоят срок! А какие язвительные замечания будет отпускать девушка! Но что же делать? Он не очень-то скор на ноги, а фигура его, к сожалению, легко узнаётся в этих местах. Может втиснуться под лавку в вагоне? Он видывал, как школьники пользовались этим методом, когда деньги, данные на проезд заботливыми родителями, бывали истрачены на иные, более важные дела. Размышляя, он не заметил, как очутился возле паровоза, который смазывал, вытирал и всячески ласкал любящий машинист – здоровенный дядька с маслёнкой в одной руке и с ветошью в другой.

– Эй, матушка, – сказал машинист, – что случилось? Вид у тебя что-то не очень весёлый, а?

– О, сэр! – сказал мистер Тоуд, снова заливаясь слезами. – Я несчастная, убогая прачка, и я потеряла деньги, и теперь мне нечем заплатить за билет, а мне просто необходимо попасть домой, и что теперь делать, я не представляю себе. О боже мой, боже мой!

– Да, действительно плохо дело, – сказал машинист задумчиво. – Потеряла деньги, и домой тебе не попасть, и детишки у тебя, наверное, есть, правда?

– Страшное количество, – всхлипнул мистер Тоуд. – И они все останутся голодными, и начнут баловаться со спичками, и поопрокидывают керосиновые лампы, бедные, невинные крошки! И передерутся, и невообразимо что ещё натворят. О боже мой, боже мой!

– Послушай, я тебе скажу, что мы с тобой сделаем, – стал утешать его добрый машинист. – Ты говоришь, ты прачка по профессии. Ну и хорошо, пусть так и будет. А я, как видишь, машинист, и тут уж ничего не скажешь, работа эта страшно грязная. Рубашек уходит – сила, супружница моя замучилась их стирать; если ты выстираешь мне несколько рубашек, когда доберёшься до дому, я тебя довезу на паровозе. Это, конечно, запрещено администрацией, но в этих отдалённых местах мы не так уж строго придерживаемся правил.

Отчаяние мистера Тоуда мгновенно перешло в восторг, и он живо вскарабкался в кабину паровоза. Конечно, он в жизни не выстирал ни одной рубашки и не смог бы этого сделать, даже если бы и взялся; впрочем, он и не собирался этого делать. Он подумал: «Когда я доберусь в Тоуд-Холл, то у меня снова будут деньги и карманы, куда их класть. Тогда я пошлю машинисту столько денег, сколько хватит заплатить за стирку целой горы рубашек, а это будет то же самое или даже ещё лучше».

Дежурный махнул зелёным флажком, машинист ответил ему весёлым свистом, и поезд отошёл от перрона. По мере того как увеличивалась скорость и по обе стороны полотна проносились мимо поля, и деревья, и живые изгороди, и коровы, и лошади, Тоуд чувствовал, как с каждой минутой к нему приближается и Тоуд-Холл, и добрые друзья, и деньги, которые будут звенеть у него в кармане, и вкусная еда, и похвалы, и восторги, которые последуют в ответ на рассказы о его приключениях и невероятной находчивости и сообразительности, он начал подпрыгивать, и кричать, и петь куплеты из каких-то песенок, что привело в страшное изумление машиниста, который в жизни и встречал иногда прачек, но таких – никогда.

Они уже покрыли много миль, и мистер Тоуд уже обдумывал, что он прикажет подать себе на ужин, когда он заметил, что машинист с озадаченным видом высовывается из кабинки и усиленно прислушивается. Потом он увидал, как тот вылез на тендер и пристально глядит назад. Возвратившись, машинист сказал:

– Очень странно. Мы – последний поезд сегодня, который должен идти в этом направлении, но я могу поклясться, что я слышу, как ещё один поезд мчится следом.

Тоуд мгновенно прекратил свои дурацкие ужимки. Он помрачнел, и тупая боль, образовавшись где-то в спине, спустилась в ноги, и он вынужден был присесть и попытаться не думать о том, что может вскоре последовать.

К этому времени полная луна взошла и светила ярко, и машинист, став поудобнее на уголь, мог видеть, оглядываясь назад, на довольно большое расстояние.

Через некоторое время он воскликнул:

– Теперь я отчётливо вижу. По нашим рельсам за нами вслед идёт паровоз на очень большой скорости! Похоже, что он гонится за нами!

Несчастный Тоуд, скукожившись на угольной пыли, изо всех сил пытался придумать какой-нибудь выход.

– Они нас нагоняют! – воскликнул машинист. – На паровозе толпятся какие-то чудные люди. Мужчины в костюмах старинных стражников размахивают алебардами, полицейские в шлемах машут дубинками, и какие-то люди, плохо одетые и в капюшонах, несомненно штатские детективы, это видно даже на расстоянии, они грозят револьверами и потрясают тростями. Все чем-нибудь машут и все в голос кричат: «Стой, стой, стой!»

Тогда Тоуд упал на колени прямо среди угля и молитвенно поднял лапы:

– Спаси меня, только спаси меня, милый, добрый мистер машинист, и я признаюсь тебе во всём. Я вовсе не простая прачка, как тебе с виду показалось! И меня вовсе не ждут никакие дети, невинные крошки. Я – жаба, хорошо известный мистер Тоуд, хозяин Тоуд-Холла. Мне удалось бежать благодаря моему уму и отваге из отвратительной темницы, куда меня швырнули враги, и если эти типы с паровоза меня поймают, то это означает – цепи, хлеб и вода, и соломенная подстилка, и нескончаемая печаль для несчастного, ни в чём не повинного мистера Тоуда!

Машинист посмотрел на него очень пристально и спросил:

– Скажи-ка мне честно, за что тебя посадили в тюрьму?

– Да так, чепуха, – сказал мистер Тоуд, сильно краснея. – Я просто одолжил автомобиль у хозяев, которым он в то время не был нужен, потому что они завтракали. Я вовсе не собирался его воровать, но эти официальные лица, особенно в магистратах, они делают такие скоропалительные выводы, не понимая, что может же кто-то поступить опрометчиво, если он человек темпераментный!

Машинист поглядел на него неодобрительно и сказал:

– Боюсь, что ты и вправду очень нехорошая жаба и тебя надо бы выдать полиции. Да ты, как видно, попал в большую беду, и поэтому я тебя не предам. Во-первых, я терпеть не могу автомобили. А во‐вторых, я терпеть не могу, когда полицейские командуют мной на моём рабочем месте. И потом, если я вижу слёзы на глазах животного, это всегда смягчает моё сердце. Так что не вешай нос, Тоуд! Я постараюсь, и, может, мы их ещё победим!

Они набили топку углём, отчаянно работая лопатами, топка загудела, поезд подпрыгивал на стыках и качался, но всё-таки преследователи постепенно догоняли их. Машинист отёр вспотевший лоб ветошкой и вздохнул.

– Боюсь, ничего не получится, Тоуд, – сказал он. – Понимаешь, они налегке, без состава, и их паровоз лучше. Нам с тобой осталось только одно, и это наш единственный шанс, поэтому слушай внимательно, что я стану говорить. Через некоторое время мы будем проезжать туннель. По ту сторону туннеля полотно идёт через густой лес. Когда мы въедем в туннель, я прибавлю скорости сколько возможно, а те наверняка притормозят, потому что будут бояться столкновения. Как только мы выскочим наружу, я нажму на все тормоза, а ты соскочишь до того, как они успеют выбраться из туннеля. Затем я опять помчусь на полной скорости, и пусть они за мной гонятся, если хотят, и сколько хотят, и докуда хотят. Будь готов прыгнуть, как только я подам знак.

Они снова набили топку углём, и поезд помчался, рыча и стуча, пока они не выскочили на свежий воздух по другую сторону туннеля и под лунным светом увидали лес по обеим сторонам полотна – густой и надёжный. Машинист выпустил пар и нажал на тормоза, поезд замедлил ход почти что до скорости пешехода. Тоуд, который спустился на последнюю ступеньку, как только машинист скомандовал: «Прыгай!» – прыгнул, скатился с невысокой насыпи, пробрался в лес и спрятался в чаще.

Выглянув из укрытия, он увидел, как его поезд снова набрал скорость и скрылся из глаз. В этот момент из туннеля вырвался преследующий его паровоз, пыхтя и свистя, а его разношёрстная команда продолжала неистово размахивать оружием и кричать:

– Стой! Стой! Стой!

Когда они промчались, Тоуд от души посмеялся – в первый раз после того, как он был брошен в тюрьму.

Но он быстро перестал смеяться, когда немного поразмыслил и вспомнил, что уже очень поздно, и темно, и холодно, а он находится в незнакомом лесу без денег и надежд на ужин и всё ещё далеко от дома и друзей. Мёртвая тишина, наступившая после рычания и рокота паровоза, оглушила его. Он не смел выйти из-под защиты деревьев и поэтому двинулся вглубь леса, считая, что ему следует как можно дальше оказаться от железной дороги.

После долгих недель, проведённых в четырёх стенах, он не узнавал леса. Лес казался ему чужим, враждебным и способным на всякие каверзы. Козодои, чья ночная песня была похожа на механическую дробь, представлялись ему стражниками, которые рыщут по лесу и вот-вот нападут на него. Бесшумно пролетела сова, задев его плечо своим крылом, и он задрожал, уверенный, что это чья-то рука, но сова унеслась так же неслышно, взмахнув крыльями и смеясь «хо-хо-хо», обнаружив этим, как подумалось мистеру Тоуду, дурной вкус.

Один раз ему навстречу попалась лиса, которая остановилась, саркастически оглядела его с ног до головы и сказала:

– Привет, прачка! Опять не хватает наволочки и одного носка. Смотри, чтобы это было в последний раз!

И удалилась, важно задрав хвост и посмеиваясь.

Тоуд поискал на земле камень, чтобы швырнуть ей вслед, не нашёл и совсем расстроился. Наконец, продрогший, голодный и измученный, он отыскал дуплистое дерево, приготовил себе, как сумел, постель из веток и прошлогодних листьев и крепко заснул до утра.

Дядюшка Рэт ощущал какое-то беспокойство, сам не понимая отчего. По всем признакам лето с его великолепием и пышностью было всё ещё в самом разгаре. И хотя на возделанных полях зелень кое-где начала отступать перед золотом, хотя рябины стали уже краснеть, а на лесные опушки кто-то ухитрился в разных местах брызнуть рыжим и бурым – и свет, и тепло, и цвет, – всего этого было вдоволь, признаков уходящего лета ещё не было заметно. Но постоянно звучавший птичий хор в садах и кустарнике поутих, и лишь время от времени возникала спокойная песенка нескольких неутомимых артистов. Снова заявила свои права малиновка, и в воздухе витало ощущение перемен и расставаний.

Кукушка-то, конечно, давно умолкла, но и многие другие пернатые приятели, которые месяцами составляли часть пейзажа и его незатейливое общество, тоже уже отсутствовали, и птичьи ряды продолжали день за днём неуклонно редеть. Рэт, наблюдательный и никогда не пропускающий ни одного птичьего движения, видел, как с каждым днём всё чаще и чаще взмахи крыльев устремляются в южном направлении. И даже ночами, когда он был уже в постели, ему казалось, что он мог различить в темноте над головой хлопанье нетерпеливых крыльев, послушно возникающее в ответ на вечный, непрекращающийся осенний зов. Ведь и у Природы в её Большой Гостинице, как в любом курортном отеле, тоже есть своё сезонное и несезонное время. Когда сезон проходит, постояльцы упаковывают вещи, расплачиваются и уезжают, закрываются комнаты, сворачиваются коврики, обслуживающий персонал, нанятый на сезон, получает расчёт. И на тех, кто остаётся в гостинице на зимнее время до следующего сезона, тоже невольно влияют все эти отъезды и прощания, горячие обсуждения планов путешествий, маршрутов и новых квартир, которые предстоит занять или построить, это постоянное уменьшение количества друзей. Тем, кто остаётся, делается тоскливо, неуютно, у них портится характер, и они начинают ворчать. Ну к чему эта жажда перемен? Ну почему бы не остаться и не радоваться жизни, подобно нам? Вы ведь не знаете этого отеля в зимний сезон и как нам тут бывает весело – тем, кто остаётся и видит его весь год подряд. Всё это очень верно, отвечают им те, кто собрался в дорогу, мы вам даже завидуем, и может быть, когда-нибудь… но сейчас мы не можем, нас ждут, время уже подошло! Кивнув и улыбнувшись, они отбывают, а мы остаёмся, тоскуя по ним, затаив на них обиду. Дядюшка Рэт никогда не скучал в одиночестве и всегда умел найти себе дело, и кто бы куда бы ни собрался, он всегда оставался корнями своими привязанным к родному месту, но всё же и он не мог не замечать, что происходит вокруг, и где-то глубоко внутри, в костях, что ли, он чувствовал, что всё происходящее влияет и на него.

Трудно было всерьёз заняться чем-либо на фоне всех этих сборов и отъездов. Оставив берег реки, где густо рос тростник, возвышаясь над водой, которая становилась всё мельче и медлительнее, он побрёл в сторону полей, пересёк пару пастбищ, которые выглядели теперь пыльными и выжженными, и углубился в великое королевство пшеницы, жёлтой, волнующейся, говорящей, наполненной спокойным движением и короткими шепотками. Здесь он любил бродить, пробираясь через лес крепких, негнущихся стеблей, которые держали над его головой их собственное золотое небо, небо, которое всё время танцевало, поблёскивало, тихонечко разговаривало, или эти стебли низко наклонялись под пролетающим ветром, а затем снова распрямлялись, тряхнув головой и рассмеявшись. Тут у него тоже было множество маленьких друзей, целое общество, ведущее трудовую жизнь, но у кого всегда находилась свободная минуточка, чтобы поболтать с гостем. Но в этот день полевые мыши, хотя все они были вполне вежливы, казалось, были чем-то очень заняты. Многие копали, роя туннели, другие, собравшись небольшими группками, обсуждали планировку новых квартир, которые должны быть уютными и небольшими и располагаться недалеко от главного склада. Некоторые вытаскивали пыльные сундуки и дорожные корзины, а иные, перегнувшись и уйдя по локоть в корзины, уже паковали своё имущество. Кругом лежали узлы с пшеницей, овсом, ячменём, семенами вяза и орехами, готовые к отправке.

– Сюда, Рэтти, старина! – закричали они, как только его увидели. – Иди к нам, помоги, не стой без дела!

– Что это тут за игры вы затеяли? – спросил он строго. – Вы прекрасно знаете, что пока ещё рано думать о зимних квартирах и время ещё не скоро наступит.

– Да мы знаем, знаем, – отозвались полевые мыши, смутившись. – Но лучше всё-таки не прозевать сроки. Нам обязательно надо вывезти мебель, багаж и все запасы, пока эти кошмарные машины не начали стучать и тарахтеть в полях. И потом, ты знаешь, в наше время хорошие квартиры так быстро расхватывают, и, если прозеваешь, будешь жить бог знает где и потом придётся всё чинить, пока туда въедешь. Мы рано собираемся, мы это знаем, но мы ведь только ещё начали.

– Гори оно, это ваше начало, – сказал Рэт. – Такой прекрасный день! Пошли покатаемся на лодке, или прогуляемся вдоль живых изгородей, или устроим в лесу пикник, или что-нибудь ещё.

– Спасибо, спасибо, но только не сегодня, – торопливо ответил старший из полевых мышей. – Может, как-нибудь в другой день, когда у нас будет побольше времени.

Дядюшка Рэт, презрительно хмыкнув, резко повернулся, споткнулся о чью-то шляпную картонку, упал и произнёс при этом несколько недостойных его слов.

– Если бы некоторые были внимательнее, – сказала одна мышь, – и глядели под ноги, они бы не ушибались и… не забывались до такой степени! Обрати внимание на саквояж, Рэт. А лучше сядь и посиди. Через часик-другой мы, пожалуй, освободимся.

– Вы не освободитесь до Нового года, это ясно, – ответил дядюшка Рэт раздражённо и поспешил с пшеничного поля.

Несколько подавленный, он вернулся назад, к реке, к своей верной, неизменной старой реке, которая никогда не паковала вещи, не суетилась, не перебиралась на зимнюю квартиру. Он разглядел ласточку, которая сидела в ивняке у берега. К ней вскоре присоединилась другая, а потом и третья. Все три птички, беспокойно и нетерпеливо ёрзая на ивовой ветке, тихими голосами тоже принялись беседовать о перелёте.

– Что, уже? – спросил дядюшка Рэт, перемещаясь к ним поближе. – Куда вы так спешите? По-моему, это просто смешно!

– Мы ещё пока не улетаем, если ты это имеешь в виду, – ответила первая ласточка. – Мы пока только заняты планами и приготовлениями. Мы обсуждаем, каким путём нам лететь и где мы остановимся передохнуть и так далее. В этом – половина удовольствия.

– Удовольствия? – сказал дядюшка Рэт. – Вот этого-то я и не могу понять. Если вам необходимо оставить это приятное местечко, и друзей, которые будут без вас скучать, и уютные домики, в которых вы совсем недавно поселились, что ж, когда ваш час пробьёт, я уверен, вы смело отправитесь в путь и выдержите все трудности и неудобства, и перемены в жизни, и новизну, и даже сумеете притвориться, что вы не так уж несчастны. Но хотеть ещё об этом говорить или даже думать об этом до тех пор, пока не придёт необходимость…

– Ты просто этого не понимаешь, – сказала вторая ласточка. – Сначала начинается какое-то движение внутри нас, где-то глубоко, такое сладкое беспокойство, потом появляются воспоминания, одно за другим, как возвращающиеся из полёта голуби. Они влетают в наши ночные сны, потом они начинают кружить рядом с нами днём. И тогда нам начинает очень хотеться поговорить друг с другом, сравнить наши впечатления, удостовериться, что всё, что было, это было на самом деле. Постепенно знакомые запахи и звуки, названия давно забытых мест возвращаются в нашу память и манят нас к себе.

– А вы не могли бы перезимовать здесь, ну хотя б в этом году? – предложил дядюшка Рэт задумчиво. – Мы все постараемся, чтобы вам было хорошо. Если бы вы знали, как мы тут славно проводим время, пока вы находитесь где-то далеко.

– Я однажды попробовала перезимовать, – сказала третья ласточка. – Я так полюбила эти места, что, когда настало время, я отстала от других и подождала, пока они улетят без меня. Несколько недель всё было хорошо. А потом! О! Какие утомительные длинные ночи! Знобкие дни без солнца! Холодный и сырой воздух – и хоть бы одна мошка: сколько ни летай! Нет, этого нельзя было вынести! Я упала духом и однажды холодной, ветреной ночью расправила крылья и полетела, спасаясь от ледяного восточного ветра. Был страшный снегопад, когда я пыталась пробиться между вершинами высоченных гор. Я едва не лишилась жизни. И никогда я не забуду благословенное чувство, которое дало мне солнышко, согревшее мне спину, когда я спешила к озёрам, лежавшим внизу, голубым, сияющим. А какая вкусная оказалась первая же пойманная мною мошка! Прошлое показалось мне кошмарным сном, а будущее – сплошным праздником, и я продвигалась всё дальше и дальше на юг, неделя за неделей, не утруждая себя, отдыхая столько, сколько мне хотелось по пути, но постоянно прислушиваясь к тому зову, который звучал во мне. Нет! Всё это послужит мне предупреждением, никогда в жизни не решусь я больше ослушаться.

– О да, зов юга, зов юга!.. – защебетали две другие ласточки мечтательно. – Песни, влага, сверкающий воздух! А ты помнишь…

И, забыв о дядюшке Рэте, они соскользнули в страстные воспоминания, а он слушал, зачарованный, и что-то зажглось в его сердце.

Он понял, что и в нём – вот она – зазвучала до сих пор дремавшая струна, о существовании которой он и не подозревал. Простая болтовня этих собирающихся на юг птичек, их немудрящие рассказы разбудили такое новое и сильное чувство, что ему неодолимо захотелось ощутить хотя бы одно прикосновение южного солнца, почувствовать дуновение южного ветра, вдохнуть подлинно южные ароматы. Зажмурившись на один миг, он позволил себе помечтать в полной отрешённости, а когда снова открыл глаза, река показалась ему серой и холодной, зелёные поля – пожухшими. Потом его верное сердце пристыдило более слабую часть его души и обвинило её в предательстве.

– Зачем тогда вы вообще возвращаетесь сюда? – ревниво призвал он к ответу ласточек. – Что вас вообще привлекает в этом маленьком, бедном, бесцветном краю?

– Ты что же думаешь, – спросила первая ласточка, – тот, другой зов не нас, что ли, призывает, когда наступает время? Это зов буйной луговой травы, покрытых росой садов, нагретых солнышком прудов, над которыми вьются всякие мошки, пасущегося на лугах скота, зов сенокоса и деревенских домов, пристроенных к прекрасным, удобным стрехам.

– Ты один, что ли, на свете тоскуешь и жаждешь снова услышать, как запоёт кукушка? – спросила вторая.

– Когда настанет время, – сказала третья, – мы снова затоскуем по родине, по водяным лилиям, спокойно качающимся на маленькой английской реке. Но сегодня всё это кажется нам побледневшим, истончившимся, далёким-далёким. Сейчас наша кровь танцует под другую музыку.

И они снова стали щебетать друг с другом, теперь о фиолетовых морях, золотистом песке и стенах, по которым бегают ящерицы. Дядюшка Рэт ушёл от них со смущённой душой, забрался по склону на холм, который полого поднимался от северного берега реки, улёгся там и долго смотрел в сторону большого кольца горных вершин, отгораживающих от него весь остальной мир. Эти горы были до сих пор его горизонтом, его Лунными Горами, его пределом, за которым лежало только то, о чём он не хотел знать, и то, что ему было неинтересно увидеть. Но сегодня ему, глядящему в сторону юга с какой-то рождающейся в душе жаждой нового, ясное небо над длинной низкой горной цепью казалось пульсирующим каким-то обещанием, сегодня всё невиданное казалось самым важным, всё непознанное – необходимым. И по эту сторону холмов теперь всё казалось пустым, а по ту сторону простиралась живописная панорама, которую он так ясно видел внутренним взором. О, какие залитые солнцем морские берега, где сверкали белые виллы на фоне оливковых рощ! Какие тихие гавани, сплошь забитые роскошными судами, направляющимися к розовым островам за винами и специями, островам, низкие берега которых омываются тихими водами!

Он встал и направился было к реке, потом передумал и выбрал пыльную тропинку между двумя живыми изгородями. Там, если он приляжет в прохладных густых зарослях, он может помечтать о хорошо вымощенных дорогах и о том удивительном мире, к которому они ведут, ещё – обо всех путниках, которые по ним, может быть, прошли, и о богатствах, и удаче, и приключениях, которые они отправились искать или которые свалились на них случайно – там, за холмами, за холмами…

Его слуха коснулся звук шагов, и фигура, шагающая с несколько утомлённым видом, предстала перед ним. Он видел, что это крыса, и довольно-таки пропылившаяся. Путник поравнялся с ним, приветствовал его изысканным жестом, в котором сквозило что-то иностранное, потом, минуточку поколебавшись, свернул с дороги и сел рядом с дядюшкой Рэтом в прохладную траву. Он выглядел усталым, и дядюшка Рэт не стал его расспрашивать, давая ему перевести дух, понимая, о чём тот думал, и зная, что звери ценят умение вместе помолчать, когда расслабляются утомлённые мускулы, а мозг отсчитывает время.

Путник был худощав, с остренькими чертами лица и слегка сутулился. Лапы его были тонкие и длинные, возле глаз морщины, а в маленьких, красивой формы ушах были вдеты серьги. На нём был трикотажный бледно-голубой пиджак, брюки, залатанные и в пятнах, тоже когда-то были голубыми, а багаж, который он нёс с собой, был увязан в голубой платок. Когда незнакомец немного отдохнул, он принюхался к воздуху и огляделся.

– Пахнет клевером это тёплое дуновение ветерка, – заметил он. – А то, что слышится, – это коровы. Они жуют и, проглотив жвачку, фыркают и вздыхают. А там, я слышу, работают жнецы, а вот там поднимаются к небу дымки из труб на фоне лесной опушки. Тут, наверное, где-то близко протекает река, потому что я слышу, как кричат шотландские куропатки, а ты, судя по твоему виду, – пресноводный моряк. Всё притихло, вроде бы заснуло, но жизнь идёт. Хороший образ жизни ты ведёшь, приятель. Я даже уверен, что лучший на земле. Если только у тебя хватает на него терпения.

– Да. Это лучший образ жизни, единственный, который стоит вести, – отозвался дядюшка Рэт сонно, без своей обычной, глубоко прочувствованной убеждённости.

– Я сказал не совсем то, – осторожно заметил незнакомец. – Но несомненно, что лучший. Я попробовал, и я знаю. И вот потому, что я попробовал – в течение шести месяцев – и убедился, что такая жизнь самая лучшая, ты и видишь меня со сбитыми ногами и голодного, топающего от неё прочь, топающего на юг по велению давнего зова назад, к моей старой жизни, которая не хочет меня отпускать, потому что она – моя.

«Ещё один из этих же», – подумал дядюшка Рэт.

– А откуда ты здесь появился? – спросил он.

Ему не нужно было спрашивать, куда он направляется, ответ был ему заранее известен.

– Со славной маленькой фермы, вон оттуда, – кивнул незнакомец на север. – Бог с ней совсем! У меня там было всё, что только я мог пожелать, всё, что я мог ожидать от жизни. Даже более того… И всё-таки вот я, здесь. И рад, что я здесь, несмотря ни на что – рад! Я уже много миль оставил позади себя, я уже на много миль приблизился к заветной цели.

Его заблестевшие глаза впились в горизонт, и он, казалось, прислушивался к какому-то звуку, который долетел к нему оттуда, с покинутой фермы, донося до ушей весёлую музыку пастбища и хозяйственного двора.

– Но ты не один из нас, – заметил дядюшка Рэт. – Ты и не фермер. Мне думается даже, что ты иностранец.

– Верно, – ответил незнакомец. – Я – морская крыса, вот я кто, и порт, откуда я родом, называется Константинополь, хотя там я тоже, можно сказать, что-то вроде чужеземца. Ты, наверно, слыхал о Константинополе, друг? Прекрасный город, прославленный и древний. И возможно также, что ты слыхал про Сигурда, короля Норвежского, и как он направился туда с шестьюдесятью кораблями, и как он и его люди проскакали по улицам города, украшенным коврами и парчой в его честь, и как император и императрица пировали с ним на его корабле? Когда Сигурд собрался домой, многие его люди остались и вступили в императорскую лейб-гвардию, и мой предок, родившийся в Норвегии, тоже остался на корабле, который Сигурд подарил императору. Мы всегда были мореплавателями, так что ничего удивительного, что мой родной город для меня ничуть не более родной, чем все замечательные порты между Константинополем и Лондоном. Я их все знаю, и они знают меня. Высади меня в любом из них на набережную, и я почувствую, что прибыл домой.

– Ты, наверно, совершаешь дальние рейсы? – осведомился дядюшка Рэт с возрастающим интересом. – Долгие месяцы не видишь земли, и провизия бывает на исходе, и кончаются запасы пресной воды, а ты общаешься с могучим океаном, и всё такое в этом роде?

– Ни в коем случае. Ничего такого не происходит, – ответил Мореход откровенно. – Такая жизнь, как ты описываешь, совершенно меня не устраивает. Я работаю в порту и редко покидаю берег. Весёлое времяпрепровождение на берегу привлекает меня больше любого путешествия. О, эти морские порты на юге! Их ароматы, их очарование! О, плывущие по воде огни!

– Ну, может, так оно и лучше, – заметил дядюшка Рэт с некоторым разочарованием. – Ну тогда расскажи мне о своей приморской жизни, если у тебя есть настроение, поведай, какой урожай может собрать предприимчивый зверь, чтобы согреть свою старость блистательными воспоминаниями возле каминного огня. Потому что, знаешь, моя жизнь кажется мне сегодня ограниченной и замкнутой.

– Последнее моё путешествие, – начал свой рассказ Мореход, – которое привело меня в конце концов в вашу страну, связано было с большими надеждами относительно покупки фермы. Оно может послужить как бы конспектом всей моей пёстрой жизни. Всё началось с семейных неприятностей. Был поднят домашний штормовой сигнал, и я решил отплыть на маленьком торговом судёнышке, которое отправлялось из Константинополя по древнему морю, где каждая волна хранит память о бессмертных исторических событиях, в направлении Греции и Леванта. Стояли золотые дни и ночи, напоённые ароматами. Мы приставали в разных портах и тут же отчаливали. Везде – старые друзья. Мы спали в каком-нибудь храме или возле заброшенного водоёма во время дневной жары, а потом, после заката, пиры и песни под крупными звёздами, усеивающими чёрный бархат небес! Оттуда мы поплыли в Адриатику и приставали почти в каждом порту. Берега были залиты янтарным, розовым и голубым, аквамариновым цветом, мы стояли на рейде в больших, глубоко вдающихся в материк бухтах, мы бродили по древним благородным городам, пока наконец однажды утром, после того как за спиной у нас поднялось в небо царственное солнце, мы не отправились в Венецию по золотой солнечной дороге. О, Венеция, прекрасный город, где крысе есть где разгуляться! Или, устав бродить, можно сесть на берегу Большого канала ночью и пировать с друзьями, когда воздух полон музыки, а небо полно звёзд, когда огоньки вспыхивают и мерцают на чёрном полированном носу каждой покачивающейся на воде гондолы, которые чалятся в такой тесноте, что можно обойти все каналы, шагая только по гондолам. Ты любишь устрицы? Ладно, ладно, об этом после.

Он немного помолчал, и дядюшка Рэт тоже сидел молча, захваченный его рассказами, скользил по воображаемым каналам и слышал воображаемую песню, которая носилась между призрачными серыми стенами, отполированными волнами.

– Наконец мы снова отправились в южном направлении, – продолжал рассказ Мореход, – заходя во все итальянские порты, пока не достигли Палермо, и там я надолго сошёл на берег. Я никогда долго не плаваю на одном и том же корабле, так становишься ограниченным и предубеждённым. Кроме того, я уже давным-давно жарко мечтал о Сицилии. Я всех там знаю, и их образ жизни мне очень подходит. Я провёл много чудесных недель на этом острове, остановившись у своих друзей. Когда мне слегка всё поднадоело, я сел на корабль, который направлялся на Сардинию и Корсику. И я был рад, что я снова дышу свежим морским бризом и чувствую брызги на лице.

– А разве там не жарко и не душно, в этом, как вы его зовёте, трюм, что ли? – спросил дядюшка Рэт.

Мореход поглядел на него и еле заметно подмигнул:

– Я старый морской волк. Капитанская каюта меня вполне устраивает.

– Всё равно это довольно трудная жизнь, – пробормотал дядюшка Рэт, погружённый в свои мысли.

– Для команды – конечно, – ответил Мореход опять с некоторой тенью усмешки. – Отплывая из Корсики, – продолжал он, – я воспользовался кораблём, который возил вина на большую землю. Однажды вечером мы прибыли в Алассио, легли в дрейф. Повытаскивали из трюма на палубу бочки с вином и перекидали их, связанные друг с другом длинным канатом, за борт. Затем матросы сели в шлюпки и с весёлыми песнями стали грести к берегу, а за ними потянулась целая вереница связанных бочек. На прибрежных дюнах уже ждали лошади, которые потащили бочки с грохотом, звяканьем и скрежетом по крутой улочке маленького городка. Когда последняя бочка была доставлена покупателям, мы пошли отдохнуть и перекусить и засиделись допоздна. А следующим утром я отправился в оливковые рощи – для разнообразия и для отдыха. Потому что к тому времени мне надоели острова, и путешествия, и морские порты тоже, так что я некоторое время жил праздно, наблюдая, как трудятся крестьяне, или просто ложился поваляться на высоком холме, а голубое Средиземное море было там, далеко внизу. И наконец, мало-помалу, частично морем, а когда пешком, я прибыл в Марсель. А там – встречи с корабельными друзьями, и огромные океанские пароходы, и опять пиры и веселье. А ты говоришь – устрицы! Да я иногда вижу во сне марсельских устриц и просыпаюсь весь в слезах.

– Говоря об устрицах, – заметил вежливый дядюшка Рэт, – ты вроде бы упомянул, что голоден. Надо было мне сообразить это раньше. Ты, конечно, сделаешь остановку и пообедаешь со мной? Моя нора здесь близко, и я рад угостить тебя тем, что там найдётся.

– Что же, я бы сказал, что это добрый и братский поступок, – сказал мореплаватель. – Я действительно очень голоден с тех самых пор, как я тут сижу, и когда я неосмотрительно упоминал в разговоре устриц, то я просто чуть не умер от голода. А ты не мог бы вынести что-нибудь поесть? Я не очень-то люблю забираться под палубу, если только в этом нет крайней необходимости, и, пока мы закусываем, я мог бы тебе ещё порассказать о моих путешествиях и о приятной жизни, которую я веду, ну, по крайней мере, она приятна для меня, а судя по тому, как ты внимательно меня слушаешь, она прельщает и тебя. Если мы будем сидеть в помещении, то сто против одного, что я тут же засну.

– Прекрасное предложение! – согласился дядюшка Рэт и поспешил домой.

Там он вытащил корзинку для пикников и сложил туда немного еды; памятуя о происхождении и вкусах гостя, он не забыл упаковать в корзинку длинный французский батон, колбаску, такую душистую, что чеснок в ней прямо распевал песни, сыр, который плакал огромными слезами, и завёрнутую в солому длинношеюю бутылку, в которую упрятано разлитое и убранное на склады солнышко с южных склонов. Нагрузившись всем этим, он на большой скорости вернулся назад. Он покраснел от удовольствия, когда Мореход высоко отозвался о его вкусах и здравом смысле, пока они вместе доставали содержимое из корзинки и выкладывали на травку возле дороги.

Мореход, как только слегка утолил голод, продолжал рассказ о своём последнем путешествии, проведя своего простодушного слушателя от порта к порту в Испании, высадил его на берег в Лисабоне, Опорто и Бордо, представил его приятным портовым городам Корнуоллу и Девону, пока наконец не оказался на спокойной набережной канала, где он в конце концов сошёл на берег, измотанный штормами и непогодой, и где впервые получил намёки и вести совсем другой весны, и, загоревшись, отправился пешком вглубь страны, страстно желая попробовать иную жизнь на спокойной ферме, как можно дальше от изнуряющего плеска какого угодно моря. Заворожённый и трепещущий от возбуждения, дядюшка Рэт следовал за Искателем Приключений лига за лигой по штормящим заливам, по забитым кораблями рейдам, по несущимся волнам приливов, поднимался по извилистым рекам, умеющим скрыть за поворотом полные деятельной суеты города, и оставил его на скучной ферме, о которой он теперь просто ничего не желал слышать.

К этому времени трапеза их закончилась. Мореход насытился, обрёл силы и окрепшим голосом, с огоньком в глазах, который он, вероятно, подцепил у какого-нибудь дальнего морского маяка, наклонившись к дядюшке Рэту, вновь обратился к своим рассказам, полностью захватившим бедного слушателя. Дядюшка Рэт поглядел ему прямо в глаза, которые были расчерченного пеной серо-зелёного, изменчивого цвета северных морей, а в лапах рассказчик держал стакан с вином, в котором вспыхивал горячий рубин, казавшийся самым сердцем южного края, которое бьётся для тех, в ком находится достаточно мужества, чтобы отозваться на его удары.

Эти два огня, переменчиво-зелёный и неизменно-красный, заворожили дядюшку Рэта, покорили его совершенно, и он слушал, слушал, зачарованный и изнемогший. Спокойный мир, находящийся за пределами этих огней, отступил куда-то далеко и перестал существовать. А рассказы всё лились и лились… да и был ли это только рассказ? Временами он, казалось, превращался в песню, хоровую матросскую песню, которую поют, поднимая тяжёлый якорь со скатывающимися с него каплями, а иногда казалось, что гудит парусина под терзающим её норд-остом, а временами речь Морехода переходила в звуки протяжной старинной баллады, которую напевает рыболов, выбирая сети на ранней зорьке, и силуэт его виднеется на фоне абрикосово-жёлтого неба, а то вдруг становилась аккордами гитары или мандолины, доносящимися с проезжающей гондолы или каика. А не превращалась ли она временами в крики ветра, сначала жалобные, потом пронзительно-сердитые, по мере того как ветер крепчал? Потом эти крики переходили в резкий свист, а затем звучали тихо и мелодично, как струйка воздуха, коснувшаяся паруса. Заворожённому слушателю казалось, что он ясно слышит все эти звуки, а с ними вместе и жалобы морских чаек, мягкие удары разбивающихся о берег волн, недовольное ворчание прибрежной гальки.

А потом все эти звуки снова становились звуками речи, и с бьющимся сердцем он как бы принимал участие в приключениях, да не в одном, а в дюжине различных морских портов, в драках, побегах, новых битвах, дружестве, доблестных поступках, или как будто бы вместе с другими разыскивал сокровища, ловил рыбу в тихих лагунах или дремал дни напролёт на тёплом белом песке. Он услыхал о рыболовстве на большой морской глубине, и о серебристой добыче, которую приносят морские сети в целую милю длиной, о неожиданных кораблекрушениях, о том, как бьют склянки в лунную ночь, или о том, как нос огромного лайнера вдруг вырисовывается из тумана прямо у тебя над головой, о весёлых возвращениях домой, когда ты огибаешь на корабле знакомый мыс и вдруг видишь, как портовые огни показывают тебе, что путь свободен, а на набережных ты угадываешь силуэты встречающих, слышишь радостные приветствия, плюханье по воде стального троса, а затем – путь вдоль по крутой улочке к уютному мерцанию окошек с красными занавесочками.

Наконец в его сне наяву ему показалось, что Искатель Приключений встал, но продолжает говорить, всё ещё крепко держа его своими морского цвета глазами.

– А теперь, – говорил он, – мне снова пора в путь, мне придётся пройти в юго-западном направлении много долгих и пыльных дней, пока я не доберусь до маленького, неприметного приморского города. Он расположен вдоль крутого берега по одну сторону гавани. Там из тёмных дверных проёмов видны пролёты сбегающих вниз каменных лестниц, над которыми нависают розовые кустики цветущей валерианы. Эти лестницы приводят к синей сверкающей воде. Маленькие лодочки, привязанные к крюкам и кольцам в каменной стене, весело окрашены, как те, куда я залезал бесчисленное количество раз в моём далёком детстве. Во время прилива лососи совершают свои невиданные прыжки, косяки макрели проплывают, поблёскивая и играя вдоль набережных и вдоль затопляемой приливом береговой полосы, а мимо окон скользят огромные суда, днём и ночью, к своим причалам или, наоборот, в сторону открытого моря.

Туда рано или поздно заходят суда всех мореходных наций, и там, в час, назначенный судьбой, тот корабль, который я выбрал, тоже бросит свой якорь. Я не буду спешить, я буду тянуть и выжидать, пока наконец тот самый не будет ждать меня, верпующийся на середине течения, тяжело гружённый, с бушпритом, указывающим прочь от гавани. Я проскользну на борт, добравшись на шлюпке или по перлиню, и в одно прекрасное утро я проснусь и услышу песни и топот матросов, звяканье кабестана, весёлый звон поднимающейся якорной цепи. Мы поднимаем парус, и белые домики на берегу будут медленно плыть мимо нас до тех пор, пока судно не выйдет из гавани, и путешествие начнётся! Пока корабль будет огибать мыс, он весь покроется белой парусиной, а потом, когда выйдет на простор, послышится хлопанье парусов, и судно повернётся по ветру, указывающему на юг.

И ты, ты тоже, пойдём со мной, брат мой. Дни проходят и никогда не возвращаются, а юг ждёт тебя. Поспеши навстречу Приключениям, послушайся зова сейчас, пока он не умолк. Всего-то и нужно, что захлопнуть за собой дверь, радостно сделать первый шаг, и вот ты уже вышел из старой жизни и вошёл в новую! А потом когда-нибудь, очень не скоро, пожалуйста, кати домой, если тебе захочется, когда твоя чаша будет выпита и игра сыграна, садись себе возле своей тихой речки и сиди в обществе прекрасных воспоминаний. Ты легко догонишь меня на дороге, потому что ты молодой, а я уже старею и иду потихонечку. Я не буду спешить и буду оглядываться, и я уверен, что увижу тебя, и ты будешь идти весёлый и беззаботный, а на лице у тебя будет написано: юг, юг, юг!..

Голос Морехода постепенно замер в отдалении. Так быстро смолкает и нависает тишиной валторна маленького насекомого, и дядюшка Рэт вскоре мог различить только тёмное пятно на белом полотне дороги.

Машинально он поднялся и стал укладывать всё в корзинку тщательно и без спешки. Так же машинально он вернулся домой, собрал кое-что необходимое и некоторые мелочи, которыми особенно дорожил, и положил это всё в дорожную сумку. Он действовал медленно, но обдуманно, передвигаясь по комнате, как лунатик во сне. Он забросил сумку за плечи, тщательно выбрал для дороги подходящий посошок и без спешки, но и без каких-либо колебаний переступил через порог и в дверях столкнулся с Кротом.

– Постой, куда это ты собрался, Рэтти? – спросил тот с огромным удивлением, хватая его за руку.

– На юг, как они все, – ровно, как во сне, пробормотал Рэт, даже не взглянув на Крота. – К морю, потом на корабль и – к берегам, которые меня призывают!

И он решительно двинулся дальше, всё ещё не спеша, но упорно стремясь к цели. Однако Крот, который после этих слов всерьёз встревожился, преградил ему путь и, заглянув ему в глаза, увидел, что они остекленели и сделались какими-то перечёркнутыми и мерцающе-серыми, это были чьи-то чужие глаза, а вовсе не глаза его друга!

Крот сгрёб его в охапку, втолкнул обратно в дом, грохнулся с ним вместе на пол, но не отпустил.

Рэт отчаянно боролся с ним несколько минут, потом силы внезапно его оставили и он, закрыв глаза, затих.

Крот помог ему встать и усадил его на стул, на который тот уселся, ссутулившись и время от времени истерически всхлипывая без слёз. Крот крепко затворил дверь, швырнул сумку в ящик и запер его. Он тихонечко сел рядом со своим другом в ожидании, когда пройдёт этот страшный припадок. Постепенно дядюшка Рэт стал задрёмывать, только иногда, рывком поднимая голову и бормоча какие-то странные, чужие, непонятные непросвещённому Кроту слова. После этого он забылся глубоким сном.

С неспокойной душой Крот оставил его на какое-то время и занялся хозяйственными делами.

Уже стемнело, когда, вернувшись в гостиную, он нашёл дядюшку Рэта там же, где он его и оставил, бодрствующего, но безразличного, подавленного и молчаливого. Он искоса бросил взгляд на его глаза и с удовлетворением отметил, что они вновь ясные, тёмные и карие. Потом он сел с ним рядом, чтобы подбодрить его и помочь ему рассказать, что же с ним такое случилось.

Бедный Рэт мало-помалу выложил всё, как сумел, но что могли передать холодные слова, когда всё, что было с ним, было от начала до конца обольстительным наваждением! Какими средствами изобразишь очарование сотен рассказов Морехода? Теперь это очарование испарилось и блеск померк, и ему было трудно объяснить самому себе смысл того, что несколько часов назад казалось неизбежным и единственно возможным. Неудивительно, что ему так и не удалось внятно объяснить Кроту, что он пережил за этот день.

А тому одно было ясно: приступ прошёл, оставив его друга хоть и в здравом уме, но потрясённого и подавленного. Он как будто потерял интерес ко всему, что составляло его каждодневную жизнь, был равнодушен к тем приятным планам на будущее, которые можно было уже строить, потому что время года менялось.

Осторожно, будто бы невзначай, Крот завёл разговор о сборе урожая, он говорил о полных тележках, и о том, как тяжело их тащить волам, и о том, как всё выше и выше поднимаются скирды, и о том, как по ночам полная луна встаёт над чисто выбритыми лугами, на которых, словно точечки, располагаются копны сена. Он говорил о том, как вокруг в садах краснеют яблоки, а в лесу темнеют орехи, и о варенье и других запасах и напитках. Так постепенно в разговоре он достиг зимы, и её радостей, и уютного жилья в тёплом доме, а дальше он уже совсем размяк и впал в лирику.

Постепенно Рэт отошёл, сел рядом с ним, заговорил. Глаза перестали быть тусклыми, заблестели, безучастность отступила от него.

Через какое-то время тактичный Крот выскользнул из комнаты и вернулся с карандашом и несколькими листочками бумаги, которые он поместил на столе, рядом с правым локтем своего друга.

– Ты очень давно не писал стихов, – заметил он. – Ты мог бы сегодня вечером попробовать вместо того, чтобы… хм… погружаться в раздумья по разным там поводам. Мне кажется, ты почувствуешь себя много лучше, если ты что-нибудь набросаешь, даже если это будут просто отдельные рифмы.

Рэт слабой лапой оттолкнул от себя листочки, но деликатный Крот придумал предлог, чтобы выйти из комнаты, и, когда он через некоторое время заглянул в дверь, он нашёл своего друга, погружённого в стихи и глухого ко всему на свете. Рэт то черкал что-то на бумаге, то посасывал кончик карандаша. Правду сказать, посасывание занимало больше времени, чем черкание. Но Крот был счастлив тем, что выздоровление, несомненно, началось.

Парадный вход в дупло глядел на восток, так что Тоуд был разбужен в очень ранний час, во‐первых, оттого, что на него падал яркий солнечный свет, а во‐вторых, потому, что пальцы ног его совсем закоченели. Ему приснилось, что он спит дома, в своей постели, в уютной комнатке с окном в стиле Тюдор, а на улице зима, и ночь очень холодная, и его одеяло и плед вскочили и сердито объявили, что они больше не в состоянии выносить такой холод и что они идут вниз, на кухню, чтобы наконец согреться у плиты. А он пошёл вслед за ними босиком вниз, вниз, вниз по нескончаемой ледяной лестнице, ругаясь с ними и умоляя проявить благоразумие.

Может быть, холод разбудил бы его и ещё раньше, но он так измучился, пока спал в темнице на каменных плитах, что почти забыл, как это бывает, когда тебя дружески обнимает тёплое шерстяное одеяло, натянутое до самого подбородка.

Присев на сухих листьях, он сначала потёр глаза, после потёр свои несчастные озябшие пальцы и в первый момент не мог понять, где он находится, не видя знакомых каменных стен и малюсенького зарешеченного окошка. Потом сердце его подскочило, потому что он вспомнил всё – освобождение, побег, погоню, – вспомнил самое главное, самое прекрасное на свете – что он свободен!

Свободен! Само это слово, сама мысль стоили пятидесяти одеял! Он тут же согрелся с головы до пяток, когда подумал о том замечательном мире, который его окружает. Он решил, что все с нетерпением ждут случая ему услужить, готовы во всём ему подыгрывать, только и мечтают, чтобы помочь ему или составить ему компанию, как это всегда и бывало в прежние времена, до того, как на него обрушилось несчастье. Он отряхнулся и за неимением расчёски вычесал сухие листья из головы пальцами. Завершив таким образом свой утренний туалет, он двинулся в путь, озаряемый лучами утреннего солнышка, ещё прохладного, но надёжного, голодный, но полный надежд. Все вчерашние страхи и тревоги рассеивались понемногу оттого, что он хорошо выспался, и оттого, что солнышко светило так ласково и так дружелюбно.

Мир принадлежал ему одному в это раннее летнее утро. В лесу, покрытом прохладной росой, царила тишина и не было ни души. Зелёные поля, которые начинались за лесом, тоже были пусты и принадлежали ему одному, он мог с ними делать, что захочет. Даже дорога, когда он наконец до неё дошёл, была пустынна и казалась бродячей собакой, которая льнёт к нему и хочет, чтоб он её приласкал.

Тоуд же, наоборот, старался найти хоть что-нибудь говорящее для того, чтобы спросить, в каком направлении ему двигаться. Когда у тебя совесть чиста, очень хорошо брести, куда тебя ведёт дорога. Когда ты знаешь, что у тебя в кармане полно денег и никто вокруг не рыщет, чтобы изловить тебя и снова потащить в тюрьму. Но бедный Тоуд был готов лягать эту дорогу и молотить по ней пятками за её бессильное молчание – ведь каждая минута значила для него очень много! Чтобы составить компанию скромной деревенской дороге, к ней вдруг присоединился застенчивый братец в виде неширокого канала, который взял её за руку и доверчиво засеменил рядышком, но с тем же языком за зубами и нежеланием общаться с посторонними.

– Пропади они пропадом! – сказал Тоуд самому себе. – Но ведь должны же они идти откуда-то и приходить куда-то. И это несомненно, Тоуд, мой мальчик.

И он терпеливо зашагал вдоль канала.

Канал сделал поворот, и за поворотом в поле зрения оказалась лошадь, которая медленно тащилась, наклоняя голову к земле, словно была в глубокой задумчивости. Бечева, тянущаяся от верёвочных постромок, привязанных к упряжи, то туго натягивалась, то, как только лошадь делала шаг, окуналась в воду. С дальнего конца бечевы падали на землю жемчужные капельки. Тоуд дал лошади пройти и остановился в ожидании того, что посылает ему судьба. Из-за ближайшего поворота канала с приятным журчанием воды выплыла небольшая, ярко покрашенная баржа, которую за бечеву и тянула лошадь. Единственный, кто оказался на барже, была могучая, упитанная тётка в льняном чепце, защищающем голову от солнца, толстая мускулистая рука её лежала на руле.

– Прелестное утро, мэм, – сказала она, поравнявшись с мистером Тоудом.

– Я бы сказала, мэм, – вежливо откликнулся он и пошёл рядом с баржой, – я бы сказала, действительно, это прелестное утро для тех, кто не находится в страшной беде, как я. Возьмите, например, мою старшую дочь. Она вызвала меня срочным письмом, чтобы я немедленно выезжала к ней, и вот я несусь, не зная, что там происходит или вот-вот произойдёт, но, конечно, опасаясь самого худшего, что вы, конечно, поймёте, мэм, если вы – мать. И я бросила все свои дела, а я, к вашему сведению, держу прачечную, и я бросила младших детей на произвол судьбы, а это такие бесенята, каких свет не видывал, и вот я потеряла по дороге все свои деньги, да ещё и заблудилась, и что там происходит с моей старшей замужней дочерью, я даже боюсь и подумать, мэм!

– А где ваша замужняя дочь находится, мэм? – спросила женщина с баржи.

– Она живёт недалеко от реки, мэм, – ответил Тоуд. – Поблизости от прекрасного дома, который называется Тоуд-Холл, а это где-то, должно быть, здесь, поблизости. Может быть, вы слыхали?

– Тоуд-Холл? А как же! Я как раз туда и плыву. Этот канал впадает в реку немножечко выше по течению, а оттуда нетрудно и пешком дойти. Поехали со мной на барже, я вас подвезу.

Она причалила к берегу, и Тоуд, рассыпаясь в благодарностях, поднялся на баржу и уселся, вполне довольный жизнью.

– Опять повезло, – сказал он самому себе. – Я всегда беру верх над обстоятельствами!

– Так, значит, ваше дело – стирка, мэм? – вежливо обратилась к нему женщина, в то время как баржа скользила вдоль канала. – Очень хорошее дело, доложу я вам.

– Лучше и не бывает, – беззаботно поддержал её Тоуд. – Все благородные господа обращаются только ко мне, не хотят признавать никого другого, даже если им приплатить. Я очень хорошо знаю эту работу и сама за всем присматриваю. Стирка, глажка, крахмаление, обработка рубашек джентльменов для вечерних приёмов – всё это делается под моим личным наблюдением!

– Но вы, конечно, не сами всё это делаете, мэм? – спросила женщина с уважением.

– О, я нанимаю девушек, двадцать девушек или около того всё время за работой. Но вы же знаете, что такое девушки в наше время, мэм? Паршивые, дерзкие девчонки, вот как я это называю.

– И я тоже, и я тоже, – с жаром поддержала его женщина. – Но я думаю, вы своих умеете привести в порядок, этих ветрогонок! А вы сами очень любите стирку?

– Обожаю, – отозвался мистер Тоуд. – Люблю до безумия. Самые счастливые минуты, когда у меня обе руки по локоть в корыте. Мне это ничего не составляет. Я никогда и не устаю. Только удовольствие, уверяю вас, мэм.

– Какое счастье, что я вас встретила! – заметила женщина задумчиво. – Нам обеим неслыханно повезло.

– А? Что вы имеете в виду? – спросил мистер Тоуд, забеспокоившись.

– Возьмите, к примеру, меня, – продолжала женщина с баржи. – Я тоже люблю стирку, как и вы. Но мне от начала до конца, хочешь не хочешь, всё приходится делать самой. А мой муж – это же такой человек! Ему только бы увильнуть от работы и спихнуть баржу на меня, так что мне своими делами заняться просто минуточки не остаётся. По правде-то, он должен был сейчас здесь находиться, а вовсе не я, он должен был управлять баржой и присматривать за лошадью. Ну хорошо ещё, что у лошади хватает ума, она сама за собой присмотрит. И вот вместо всего этого посвистел собаке и – решил попытаться подстрелить на обед кролика. Сказал, догонит меня у следующего шлюза. Может быть, и догонит, да что-то не очень верится, уж коли он вырвался, да ещё с этой собакой, которая, правду сказать, ещё хуже его самого. Так как же мне, скажите на милость, успеть со стиркой?

– Да бросьте вы про стирку, – сказал Тоуд, которому тема разговора перестала нравиться. – Вы лучше подумайте о кролике. Молоденьком, жирненьком кролике. Лук-то у вас есть?

– Я не могу думать ни о чём другом, кроме стирки, – сказала женщина, – и я удивляюсь, как вам в голову лезут кролики, когда у вас такие радужные перспективы. Там, в кабине, вы найдёте кучу белья. Выберите парочку вещичек из самых необходимых, я не решусь произнести каких, но вы сразу увидите. Если, пока мы едем, вы разок-другой проведёте их в корыте, то это будет для вас удовольствие, как вы говорите, и большая подмога мне. Там, в кабине, и корыто есть наготове, и мыло, и чайник греется на плите, а рядом с плитой стоит ведёрко, чтобы черпать воду из канала. Мне будет приятно знать, что вы получаете удовольствие, вместо того чтобы скучать тут со мной и раздирать рот зевотой.

– Давайте лучше я буду править, пустите-ка меня к рулю, – сказал Тоуд, здорово струсив. – И тогда вы можете всё выстирать по-своему. А то ещё я испорчу ваше бельё, выстираю, да не смогу угодить. Я‐то больше стираю мужское бельё. Это моя узкая специальность.

– Доверить вам руль? – ответила женщина, смеясь. – Надо сперва научиться управлять баржой как следует. Кроме того, это работа скучная, а я хочу, чтобы вам было хорошо. Нет, вы уж лучше займитесь любимым делом, а я останусь за рулём, я к этому привычная. Пожалуйста, не лишайте меня возможности доставить вам удовольствие.

Тоуд почувствовал, что его загнали в угол. Он поглядел направо и налево, думая, как бы ему удрать, но до берега ему было не допрыгнуть, поэтому он покорился судьбе.

«В конце концов, – подумал он с тоской, – всякий дурак может стирать».

Он притащил корыто, мыло и прочее необходимое из кабины, выбрал наудачу несколько вещей, попытался вспомнить, что он время от времени видел в окошко, когда ему приходилось проходить мимо дома, где жила прачка, и принялся за работу.

Прошло длинных полчаса, и каждая наступающая минута приносила мистеру Тоуду всё большее и большее раздражение. Что бы он ни делал с этими вещами, их это не удовлетворяло. Он пробовал их убедить сделаться почище, он пробовал их щипать, он пробовал их колотить, но они нахально улыбались, выглядывая из корыта, и, казалось, были в восторге оттого, что сохраняли свою первоначальную грязь. Раз или два он нервно оглянулся через плечо на женщину, но она глядела прямо перед собой, занятая рулём. Его спина начала болеть, и он с отчаянием заметил, что лапы у него стали совсем морщинистыми. А надо сказать, что мистер Тоуд очень гордился своими лапами. Он пробормотал слова, которые не должны бы произносить ни прачки, ни жабы, и в пятнадцатый раз упустил мыло.

Взрыв хохота заставил его вскочить и оглянуться. Женщина сидела откинувшись и безудержно хохотала, пока слёзы не потекли у неё по щекам.

– Я всё время наблюдала за тобой, – сказала она, переводя дух. – Я так и думала, что ты барахло, когда ты тут начала хвастаться. Ничего себе прачка! Спорим, ты и крохотного лоскутка в жизни не выстирала!

Мистер Тоуд, который и так закипал, тут уж вскипел окончательно и потерял над собой всякий контроль.

– Ты мерзкая, низкая, жирная баба! – закричал он. – Не смей так со мной разговаривать, потому что я лучше тебя! Прачка! Как бы не так! Так знай же, что я мистер Тоуд, прославленный, уважаемый, выдающийся Тоуд! Пусть надо мной сейчас слегка сгустились тучи, но я не потерплю, чтобы надо мной смеялись какие-то тётки с баржи!

Женщина подвинулась к нему и пристально пригляделась.

– Конечно! – закричала она. – Отвратительная, скользкая жаба! На моей прекрасной, чистой барже! А это уже то, чего не потерплю я!

На минутку она рассталась с рулём. Огромная мускулистая рука протянулась к нему и схватила его за переднюю лапу, а другая за заднюю. После этого мир вдруг перевернулся вверх ногами, показалось, что баржа легко заскользила по нему, в ушах засвистел ветер, и мистер Тоуд понял, что он летит, к тому же ещё и быстро вращаясь в воздухе. Вода оказалась холоднее, чем ему хотелось бы, хотя её температуры не хватило, чтобы остудить его гордыню или погасить огонь его негодования.

Отплёвываясь, он вынырнул на поверхность, а когда отёр ряску со своих глаз, первое, что он увидал, была женщина на барже, которая смотрела на него с кормы и смеялась, и он, кашляя и глотая воду, поклялся с ней поквитаться.

Он с трудом поплыл к берегу, хотя ситцевое платье всячески старалось воспрепятствовать его усилиям, и, когда он наконец коснулся земли, он понял, как нелегко ему будет взобраться по крутому склону без посторонней помощи. Он должен был постоять и передохнуть минуточку или две, чтобы успокоить дыхание, а затем, перекинув края мокрой юбки через локоть, бешеный от возмущения и жаждущий мести, он помчался догонять баржу с такой скоростью, с какой только несли ноги.

Женщина на барже всё ещё смеялась, когда он поравнялся с ней.

– Постирай саму себя, прачка! – кричала она. – Погладь свою морду утюгом и завейся, тогда ты сойдёшь за вполне приличную жабу!

Но мистер Тоуд не терял времени на ответы. Он хотел серьёзной мести, а не дешёвой победы в словесном поединке, хотя парочка слов вертелась у него на языке. Впереди он увидел, что ему было нужно. Прибавив скорости, он догнал лошадь, отвязал и отбросил от постромок бечеву, за которую та тянула баржу, легко вспрыгнул ей на спину и пустил галопом, наяривая пятками по бокам. Он свернул в сторону, покидая идущую вдоль канала дорожку для буксировки судов, и погнал свою кобылу по изрытой колеями деревенской дороге. А женщина на барже, бешено жестикулируя, кричала:

– Стой! Стой! Стой!

– Я эту песенку уже слыхал, – сказал мистер Тоуд, смеясь и продолжая понукать кобылу.

Лошадь, привыкшая медленно тянуть баржу, не была способна к продолжительным усилиям, и скоро галоп перешёл в рысь, а рысь в медленный шаг, но Тоуд довольствовался и этим, сознавая, что он движется, а баржа стоит. К этому времени он успокоился и овладел собой, потому что, как ему казалось, он совершил умный поступок. Поэтому ему было приятно медленно ехать по солнышку, пользуясь, где только удавалось, переулочками и боковыми дорожками и стараясь забыть, сколько времени прошло с тех пор, как он ел что-нибудь существенное, и вскорости канал остался далеко позади.

Они уже отмахали несколько миль, и мистера Тоуда стало клонить в сон на жарком солнце, когда лошадь остановилась, опустила голову и стала щипать траву. Проснувшись, мистер Тоуд с трудом удержался у неё на спине. Он огляделся и понял, что находится на широком выгоне, на котором, сколько хватало глаз, пятнами там и сям виднелись кусты ежевики. А совсем близко от него стояла крытая цыганская повозка, грязная и выцветшая, а рядом с ней на перевёрнутом ведре сидел человек, который сосредоточенно курил, вперив взгляд куда-то вдаль, в необозримый мир. Рядом с человеком горел костёр из хвороста, а над костром висел железный котелок, из которого доносилось бульканье и шипение и поднимался намекающий кое на что парок. А ещё оттуда доносились запахи – тёплые и разнообразные, которые сплетались друг с другом, свивались, клубились и соединились в конце концов в один сладостный запах, показавшийся мистеру Тоуду самой душой Природы. Мистер Тоуд теперь понял, что раньше он никогда не бывал по-настоящему голоден. То, что он ощущал с утра, было так, лёгким приступом малодушия. И вот оно явилось наконец, настоящее! Тут уж не могло быть никакой ошибки. И надо было что-то быстренько делать, иначе случится беда с кем-то или с чем-то. Он пристально оглядел цыгана, туманно соображая, что же будет легче: подраться с ним или каким-нибудь хитрым образом обмануть. Он принюхивался и принюхивался и глядел на цыгана, а цыган сидел, и курил, и смотрел на него.

Наконец цыган вынул трубку изо рта и заметил как бы невзначай:

– Хочешь, что ли, эту свою кобылу продать?

Тоуд был совершенно сбит с толку. Он не знал, что цыгане очень любят торговать лошадьми и никогда не упускают такого случая, и ещё он не учёл, что цыганская повозка всегда в движении, а для этого обязательно нужна лошадь.

Он не имел намерения обратить лошадь в деньги, но предложение цыгана облегчало ему путь к двум столь необходимым ему вещам – наличным деньгам и солидному завтраку.

– Что? – сказал он. – Чтобы я продал эту красивую молодую лошадь?! Нет, нет, это совершенно отпадает. А кто будет развозить бельё по клиентам в субботние дни? И потом, она слишком ко мне привязана, а я-то просто души в ней не чаю.

– Попробуй полюбить ослика, – сказал цыган. – Некоторые любят.

– Руби дерево по себе, – сказал мистер Тоуд. – Разве ты не видишь, что эта лошадь не для того, чтобы таскать повозку? Эта лошадь хороших кровей… частично. Не там, где ты на неё смотришь. С другой стороны, где тебе не видно. Это призовая лошадь. Она брала призы в своё время, давненько, правда, но всё равно это видно и сейчас, стоит только на неё поглядеть, если ты хоть что-нибудь понимаешь в лошадях. Нет, о продаже сейчас нет никакой речи. А любопытства ради, сколько ты собирался мне за неё предложить?

Цыган внимательно оглядел лошадь, потом он с равным вниманием оглядел мистера Тоуда и потом снова – лошадь.

– По шиллингу за копыто! – сказал он коротко и отвернулся, продолжая курить и вглядываясь в широкий мир, пока тот не подёрнулся синевой.

– Шиллинг за копыто?! – воскликнул Тоуд. – Погоди немного, я должен сообразить, сколько это получится всего.

Он слез с лошади, отпустил её попастись, усевшись рядом с цыганом, стал складывать на пальцах. Наконец он сказал:

– По шиллингу за копыто? Но это выходит ровно четыре шиллинга, и толечко! О нет! Я и подумать не могу получить четыре шиллинга за мою красивую молодую лошадь.

– Ладно, – сказал цыган, – я тебе скажу, что я сделаю. Я дам тебе пять шиллингов, а это будет ровно на три шиллинга и пять пенсов больше, чем это животное стоит. И это моё окончательное слово.

Мистер Тоуд посидел и серьёзно подумал. Он был голоден и без гроша, и неизвестно, на каком расстоянии от дома, а враги всё ещё, может быть, гонятся за ним. Тому, кто находится в подобном положении, пять шиллингов могут показаться изрядной суммой. С другой стороны, это вроде бы уж очень низкая цена за лошадь. Но опять же, лошадь ему самому досталась даром, таким образом, что бы он ни получил, оборачивалось чистой прибылью. Наконец он проговорил решительным тоном:

– Послушай, я тебе скажу, как мы поступим, и это уже моё окончательное слово. Ты мне даёшь шесть шиллингов и шесть пенсов из рук в руки наличными. А к тому ещё ты дашь мне столько еды, сколько я смогу съесть за один присест, разумеется, из этого вот твоего железного котелка, который испускает такие аппетитные и возбуждающие ароматы. За это я тебе отдаю мою молодую, полную сил лошадь с её прекрасными постромками и всем остальным в придачу. Если тебя это не устраивает, так и скажи, и я тут же уеду. Я знаю одного человека, который годами упрашивает меня продать ему мою лошадь.

Цыган долго ворчал, что если он ещё заключит парочку таких сделок, то он обязательно разорится. Но под конец он вытащил грязный парусиновый кошель из кармана своих широченных штанов и отсчитал шесть шиллингов и шесть пенсов на лапу мистера Тоуда. Потом он на минутку скрылся в своей повозке и вернулся, неся большую железную тарелку, ложку, вилку и нож. Он снял котёл с огня, наклонил его, и горячий, душистый, жирный поток выплеснулся оттуда на тарелку. Это была, несомненно, самая лучшая еда в мире, потому что была приготовлена из куропаток, и фазанов, и цыплят, и зайцев, и кроликов, и цесарок, и ещё кое из чего вроде картошки и лука. Тоуд поставил тарелку себе на колени и чуть не плача ел, и ел, и ел, и просил добавки, и цыган, не скупясь, добавлял. Мистеру Тоуду казалось, что он в жизни не едал такого вкусного завтрака.

Когда на борт было загружено такое количество пищи, какое только можно выдержать, Тоуд попрощался с цыганом, нежно обнялся с лошадью и снова двинулся в путь в самом лучезарном настроении, потому что цыган, который хорошо знал все окрестности, показал ему, в каком направлении идти. Это уже был другой Тоуд, очень сильно отличавшийся от того, каким он был час назад. Солнце ярко светило, платье уже почти высохло, в кармане у него были денежки, и, что самое главное, он основательно поел вкусной еды, горячей и питательной, и теперь он снова чувствовал себя большим и сильным, беззаботным и уверенным.

Он весело шагал, вспоминая свои приключения и побег, все те положения, когда дело складывалось вроде бы хуже некуда, но из которых он всегда находил выход. И вот его снова начали распирать гордость и зазнайство.

– Хо-хо! – говорил он самому себе, весело маршируя и задирая подбородок к небу. – Какая я умная жаба! Ясное дело, что по уму ни один зверь со мной сравниться не может! Мои враги заточили меня в тюрьму, окружили караулом, день и ночь стерегли меня их тюремщики. А я спокойненько прохожу мимо них только благодаря своим способностям, помноженным на отвагу. Они гоняются за мной на паровозах с полисменами и револьверами, а я смеюсь над ними издалека. Меня безжалостно швыряет в канал женщина, толстая телом и злобная душой. Ну и что из этого? Я доплываю до берега и назло ей завладеваю её лошадью. Я скачу на лошади триумфатором, и я получаю за неё полный карман денег и отличный завтрак! Хо-хо! Я – Тоуд Великолепный! Я – прославленный, удачливый мистер Тоуд!

Он так раздулся от самодовольства, что, пока шагал, сочинил песню, прославляющую его самого, и распевал её во всё горло. Это, скорее всего, самая самодовольная песня, какую когда-либо сочинил какой-нибудь зверь:

Историй о разных герояхВ учебниках невпроворот.Но кто их сравнит с тем, чья слава звенит,С отважнейшим мистером Тоудом!В Оксфорде – прорва учёных,Грамотный это народ.Но кто их сравнит с тем, кто так знаменит,С учёнейшим мистером Тоудом!Все звери по паре уселись в ковчег,Он нёс их вперёд и вперёд.Кто крикнул: «Гляди, земля впереди!» —Догадливый мистер Тоуд!Вся армия нынче идёт на парад,За взводами движется взвод.Кому отдают солдаты салют?Конечно же, мистеру Тоуду!Сидела с утра королева в садуИ шила из байки капот.Воскликнула: «Ах! Кто там весь в орденах?»Ответили ей: «Мистер Тоуд!»

И было ещё много чего в этом же роде, но уж такое бахвальство, что приводить здесь не стоит. Эти куплеты ещё самые скромные! Он пел, пока шёл, и он шёл, пока пел, и гордость его принимала угрожающие размеры, но вскоре ей предстояло получить чувствительный удар.

Пройдя несколько проулочков между живыми изгородями, Тоуд добрался до большака. Он вышел на него, оглядел во всю длину и вдруг увидел вдали крапинку, которая быстро превратилась в пятнышко, потом в маленький шарик, а потом во что-то очень знакомое, и звук, обозначающий предупреждение, слишком хорошо ему известный, донёсся до его очарованного слуха.

– Вот это да! – воскликнул он, приходя в возбуждение. – Снова начинается настоящая жизнь! Вот он – широкий мир, о котором я так долго тосковал! Я их сейчас остановлю, моих братьев по колесу, я расскажу им сказочку, которая до сих пор так отлично срабатывала, и они меня, конечно, согласятся подвезти, а потом я ещё чего-нибудь наболтаю, и возможно, если повезёт, дело кончится тем, что я подъеду к Тоуд-Холлу на автомобиле! Вот тебе будет длинный нос, дорогой Барсук!

Он уверенно ступил на дорогу, чтобы проголосовать. Автомобиль приближался, сбрасывая скорость возле перекрёстка. Вдруг мистер Тоуд страшно побледнел, душа ушла в пятки, коленки затряслись и подогнулись, он сложился пополам и рухнул на землю, ощущая боль и тошноту. И было от чего бедняге упасть в обморок: приближающийся автомобиль был тот самый, который он угнал со двора гостиницы «Красный Лев» в тот трагический день, с которого начались все его несчастья. А люди были теми же самыми людьми, которых он видел тогда в гостиничном кафе. Он лежал на дороге, несчастный, кучей старых тряпок, и только бормотал:

– Ну всё, всё, всё, конец. Наручники и полицейские снова. Тюрьма снова. Хлеб и вода снова. О, какой же я дурак! И зачем мне понадобилось расхаживать с важным видом по белу свету, самодовольно распевая песни и голосуя среди бела дня на большой дороге, вместо того чтобы спрятаться, дождаться, пока стемнеет, и спокойненько проскользнуть домой обходными дорожками. О, несчастный Тоуд! О, невезучий зверь!

Ужасный автомобиль медленно приближался, пока не остановился совсем рядом с ним. Два джентльмена вышли из машины и подошли к дрожащему мистеру Тоуду, который являл собой одно сплошное отчаяние. Один из них сказал:

– Ах, боже мой, как жаль! Бедная старая женщина, похоже, что прачка, потеряла сознание. Может, у неё солнечный удар, а может быть, бедняжка ничего ещё сегодня не ела. Давайте поднимем её, и отнесём в машину, и отвезём в ближайшую деревню, где у неё, наверное, есть друзья.

Они осторожно подняли мистера Тоуда, и отнесли в машину, и подложили мягкие подушки, а потом двинулись дальше.

Когда Тоуд услыхал, как ласково они с ним разговаривают, он понял, что его не узнали. Он почувствовал себя смелее и осторожненько приоткрыл сначала один глаз, а потом и другой.

– Взгляните, – сказал один из джентльменов, – ей уже лучше. Свежий воздух пошёл ей на пользу. Как вы себя чувствуете, мэм?

– Сердечно благодарю, сэр, – сказал Тоуд слабым голоском, – мне теперь гораздо лучше!

– Вот и славно! – сказал джентльмен. – Полежите спокойно и, кроме того, не пытайтесь говорить.

– Я не буду, – сказал Тоуд. – Я только подумала, нельзя ли мне сесть впереди, рядом с шофёром. Там бы меня обдало ветерком, и я бы скоро совсем пришла в себя.

– Какая благоразумная женщина! – сказал джентльмен. – Ну конечно можно.

Он заботливо помог мистеру Тоуду пересесть на переднее сиденье возле шофёра, и машина ещё раз тронулась с места.

Тоуд к этому времени уже почти совсем оправился. Он выпрямился, поглядел вокруг и постарался заглушить в себе прежний трепет перед автомобилем; неодолимое желание сесть за руль, которое поднималось в нём, начало полностью им овладевать.

– Это судьба, – сказал он, – позвольте мне попробовать повести машину хоть немножечко. Я очень внимательно за вами наблюдала, и мне кажется, это так занятно и так легко! И мне бы очень хотелось рассказать своим друзьям, что однажды я управляла автомобилем!

Шофёр рассмеялся в ответ на это предложение так оглушительно, что один из джентльменов спросил, в чём дело. Когда он услыхал, то, к восторгу мистера Тоуда, он сказал:

– Браво, мэм! Мне нравится крепость вашего духа! Пусть она попробует, а ты присмотри за ней. Ничего не случится.

Мистер Тоуд торопливо вскарабкался на место, которое освободил шофёр, взялся за руль, с притворным вниманием выслушал инструкции и тронул машину с места сперва медленно и осторожно, потому что дал себе слово быть благоразумным.

Джентльмены на заднем сиденье захлопали в ладоши, и Тоуд услышал, как один другому сказал:

– Как у неё здорово получается! Подумать только, какая-то прачка – и ведёт машину впервые в жизни!

Тоуд поехал быстрее, потом ещё быстрее и ещё быстрее.

Он услышал, как один из джентльменов предупредил его:

– Будь поосторожнее, прачка!

Но это его только раздразнило, так как он уже начал терять голову.

Шофёр сделал попытку вмешаться, но Тоуд притиснул его к сиденью локтем и изо всех сил нажал на газ. То, как воздух кидался ему в лицо, как гудел мотор, как подскакивал на ухабах автомобиль, опьянило его слабую голову.

– Прачка, как бы не так! – выкрикивал он безрассудно. – Хо-хо! Я – Тоуд, угонщик автомобилей, убегающий из ваших тюрем, Тоуд, который всегда исчезает! Сидите смирно, и я вам покажу, что значит настоящая езда, потому что вас везёт знаменитый, умелый, совершенно бесстрашный мистер Тоуд!

С криком ужаса вся компания поднялась с мест и набросилась на него.

– Хватайте его! – кричали они. – Хватайте жабу, этого скверного зверя, который пытался украсть нашу машину. Свяжите его, наденьте на него цепи, тащите его в ближайший полицейский участок! Долой неисправимого и опасного мистера Тоуда!

Увы! Прежде чем на него набрасываться, им надо было проявить благоразумие и сначала каким-то образом заставить его остановиться. Вывернув в сторону руль, Тоуд налетел на низкую изгородь, шедшую вдоль дороги. Мощный рывок, сумасшедший удар – и все четыре колеса ухнули в утиный пруд, отчаянно взбаламутив воду.

Тоуд обнаружил, что он летит по воздуху вверх и вверх, иногда кружась в небе, как ласточка. Ему это даже понравилось, он стал было думать, что будет так лететь, пока у него не вырастут крылья, и он, возможно, превратится в жабоптицу, как вдруг он приземлился, шлёпнувшись спиною на густую и мягкую луговую траву. Немного приподнявшись, он увидел, что автомобиль торчит в пруду и почти совсем утонул в нём, а джентльмены и шофёр, не в силах сладить с полами своих длинных пальто, барахтаются в воде.

Он быстренько поднялся и побежал изо всех сил, продираясь сквозь живые изгороди, перепрыгивая через кюветы, проносясь по полям, пока совсем не выбился из сил и не задохнулся, и лишь тогда перешёл на шаг. Когда Тоуд чуть-чуть отдышался и мог спокойно подумать, он начал хихикать, а хихиканье вскоре перешло в смех, и он смеялся до тех пор, пока не ослабел и не был вынужден присесть возле живой изгороди.

– Хо-хо! – закричал он, приходя в экстаз от восторга перед самим собой. – Опять Тоуд! Тоуд, как всегда, берёт верх! Кто заставил их взять меня в машину? Кто сумел пересесть на переднее место ради свежего воздуха? Кто убедил их дать мне повести машину? Кто засунул их всех в утиный пруд? Кто удрал от них, пролетев целым и невредимым по воздуху, оставив этих узколобых, разозлённых, трусливых экскурсантов в грязи посреди пруда, где им как раз место? Кто? Тоуд, конечно! Умный Тоуд, великий Тоуд, замечательный Тоуд!

И он опять разразился песней и распевал её во всё горло:

Автомобиль гудел «би-би»И нёсся всё вперёд.Кто в пять минут загнал его в пруд?Хитроумный мистер Тоуд!

О, какой я умный! Какой умный, какой умный, какой невозможно ум…

Какой-то неясный звук на некотором расстоянии от него заставил его обернуться и поглядеть. О, ужас! О, тоска! О, отчаяние!

Примерно через два поля он увидал шофёра в его кожаных гетрах и двух могучих деревенских полицейских, бегущих к нему изо всех сил.

Бедняга Тоуд вскочил, душа его снова оказалась в пятках, а пятки эти снова забарабанили по земле.

– О боже мой! – задыхался он и пыхтел на бегу. – Какой же я осёл! Самовлюблённый, безответственный осёл! Опять набрался важности! Опять орал свои песни! Опять сидел на месте и бахвалился! О боже мой, боже мой, боже мой!

Он оглянулся и с отчаянием увидал, что преследователи его настигают. Он бежал изо всех сил, но всё время оглядывался и видел, что те трое всё приближаются и приближаются. Он не щадил себя, но ведь он был маленьким и толстым зверем, и лапы у него были короткие. Теперь он слышал их шаги совсем близко позади себя. Он уже перестал глядеть, куда он бежит, он нёсся вслепую, не глядя, не соображая, только иногда оглянувшись, видел, как на лицах его преследователей изображалось торжество, как вдруг земля ушла у него из-под ног, он схватился за воздух и – плюх – с головой оказался в глубокой воде, быстрой воде, воде, которая повлекла его куда-то с такой силой, что он не имел возможности сопротивляться, и тут он понял, что в своем слепом отчаянии он угодил прямо в реку!

Он вынырнул на поверхность и попытался ухватиться за камыши и осоку, которые росли вдоль реки под самым берегом, но течение было таким сильным, что оно вырывало их у него из лап.

– О боже мой! – восклицал бедный Тоуд. – Никогда в жизни я больше не буду угонять автомобили! Никогда в жизни я не буду петь зазнайские песни!

Тут он ушёл под воду, вынырнул снова, у него перехватило дух, и он стал захлёбываться. Вскоре он заметил, что течение несёт его к большой тёмной норе, вырытой в береговом обрыве, как раз у него над головой, и, когда вода влекла его мимо входа в эту нору, он вытянулся изо всех сил, ухватился за край и удержался. Потом понемногу, с большим трудом, он стал подтягиваться, пока не смог закрепиться локтями. В таком положении он передохнул.

И пока он пыхтел, и вздыхал, и пристально глядел в темноту, какая-то маленькая яркая штучка блеснула из глубины, подмигнула и стала приближаться к нему. По мере того как она приближалась, она стала обрастать лицом, и лицо это показалось ему знакомым.

Коричневое, маленькое, с усами.

Серьёзное, круглое, с аккуратными ушками и шелковистой шёрсткой.

Это был дядюшка Рэт.

Дядюшка Рэт высунул аккуратную коричневую лапку, крепко схватил мистера Тоуда за шиворот, рванул его кверху и подтащил к норе. Отяжелевший, пропитанный водой, Тоуд медленно, но верно достиг края норы и через мгновение, живой и здоровый, стоял в прихожей, весь измазанный тиной и облепленный водорослями, как, впрочем, и следовало ожидать, но вполне довольный и в наилучшем расположении духа, как бывало в прежние времена. Раз уж он попал в дом своего друга, то необходимость маскироваться, хитрить и изворачиваться отпала и он мог сбросить с себя маскарадный костюм, который не пристал джентльмену его положения и к тому же доставил столько хлопот.

– О, Рэтти! – воскликнул он. – Чего я только не пережил с тех пор, как виделся с тобой в последний раз, ты не можешь себе представить! Такие переживания, такие испытания, и как я всё это благородно перенёс! Какие исчезновения, какие переодевания, то прячусь, то ускользаю… и заметь – всё продумано, всё спланировано и выполнено с блеском! Был в тюрьме – выбрался оттуда, само собой разумеется! Швырнули меня в канал – доплыл до берега! Угнал лошадь – за дорого продал! Всех обвёл вокруг пальца, всех заставил поплясать под мою дудочку! Я умнейший Тоуд, в этом нет ни малейших сомнений! Какой, как ты думаешь, я совершил подвиг под конец? Потерпи, я тебе всё расскажу…

– Тоуд, – сказал Рэт серьёзно и твёрдо, – сейчас же отправляйся наверх, сними с себя эту старую ситцевую тряпку, которая, похоже, когда-то была платьем какой-нибудь прачки, как следует вымойся, надень что-нибудь моё и прими вид джентльмена, если сумеешь. Должен тебе сказать, что более замурзанного, затрёпанного, срамного вида я ни у кого не видал ни разу в жизни. Кончай бахвалиться и препираться со мной и отправляйся! Чуть позже мы поговорим. У меня много накопилось.

Тоуд хотел огрызнуться. Хватит, им уже хорошо покомандовали в тюрьме, а тут, по-видимому, всё начинается сначала. И кто начинает? Рэт – Водяная Крыса! Но он нечаянно увидал своё отражение в зеркале за стоящей вешалкой, в потрёпанном чепце, печально сползшем на левый глаз, раздумал отругиваться и послушно отправился в ванную комнату. Он как следует вымылся, почистился, пригладил волосы щёткой, переоделся и долго стоял перед зеркалом, с удовольствием рассматривая самого себя, и думал, что за дураки те, кто хоть на мгновение мог принять его за прачку. К тому времени, когда он спустился, обед был уже на столе, что очень его обрадовало. И времени много прошло, и побегать ему немало довелось с тех пор, как цыган накормил его замечательным завтраком. Пока они ели, мистер Тоуд рассказал дядюшке Рэту все свои приключения, подробно останавливаясь на том, какой ум он проявил, и какое присутствие духа в острых ситуациях, и хитроумие в узких местах, всё хотел представить дело так, будто он пережил весёлые и разнообразные приключения. Но чем больше он распространялся, тем серьёзнее и молчаливее становился дядюшка Рэт.

Когда Тоуд наконец выговорился, в комнате на некоторое время воцарилось молчание, потом Рэт сказал:

– Послушай-ка, Тоуди, я не хочу обижать тебя, ты и так много пережил. Но говоря серьёзно, неужели ты не понимаешь, каким ты выставил себя дураком? Как ты сам признаёшься, на тебя надевали наручники, заточали в тюрьму, морили голодом, травили, как зайца, пугали до потери сознания, оскорбляли, глумились и наконец, к твоему позору, швырнули в воду. И кто же? Какая-то баба! Что в этом забавного? Что весёлого? И всё из-за того, что тебе приспичило угнать чужую машину. Ты сам прекрасно знаешь, что от машин тебе были одни беды и неприятности с того самого момента, когда ты впервые увидел автомобиль. Если ты разбиваешься через пять минут после того, как ты сел за руль, – а так оно чаще всего и бывает, – то зачем же тогда чужую-то машину воровать? Пожалуйста, можешь делаться инвалидом, если тебе это нравится, пожалуйста, можешь обанкротиться для разнообразия, если уж ты так решил, но в каторжники-то зачем попадать? Когда же ты наконец проявишь благоразумие, и подумаешь о своих друзьях, и позволишь им гордиться тобой? Ты думаешь, мне приятно, например, слышать, как звери говорят мне вслед, что я вожусь с уголовниками?

У мистера Тоуда была одна черта, которая всех с ним примиряла, – у него было беззлобное сердце. Он не сердился, когда ему читали нравоучения те, кого он считал своими настоящими друзьями. И даже когда они сильно на него нападали, он мог понять и другую сторону. Пока дядюшка Рэт так серьёзно с ним говорил, он про себя всё время бормотал: «Нет, это как раз очень даже весело» – и издавал всё время неясные звуки вроде «р-р-раз!» и «би-би» и ещё какие-то, которые напоминали приглушённое хрюканье или шипение, какое обычно получается, когда открывают бутылку с содовой. Но всё же, когда Рэт замолчал, он издал глубокий вздох и сказал тихим и покорным голосом:

– Ты прав, Рэтти! Ты всегда очень разумно говоришь. Я вёл себя, как самовлюблённый старый осёл, мне это совершенно ясно, но теперь я буду совсем хорошим и не буду делать больше никаких глупостей. А что до автомобилей, я как-то поостыл к ним, после того как нырнул в эту твою речку. Знаешь, когда я висел, уцепившись за край норы, пытаясь отдышаться, меня осенила действительно блестящая идея – насчёт моторных лодок… ну ладно, ладно, не принимай всё так близко к сердцу, это же только так, просто мысли вслух, и давай больше не будем об этом. Попьём кофейку, покурим, поболтаем, а потом я спокойненько пройдусь до Тоуд-Холла, переоденусь в своё и всё там налажу, чтобы всё было, как и бывало раньше. Хватит с меня приключений. Я буду вести размеренную, приличную жизнь, займусь хозяйством, приведу в порядок сад, буду сажать цветочки. У меня всегда будет готов обед для друзей, заглянувших ко мне на часок. Я опять заведу пони с тележкой, чтоб можно было прокатиться по окрестностям, как было в старые добрые времена, до того, как на меня это напало и я натворил глупостей.

– Спокойненько пройдёшься до Тоуд-Холла? – возбуждённо воскликнул дядюшка Рэт. – О чём ты говоришь? Ты хочешь сказать, что ты ничего не слыхал?

– Что не слыхал? – спросил мистер Тоуд, бледнея. – Говори, Рэтти! Скорей! Не щади меня. О чём я не слыхал?

– Ты хочешь сказать, – кричал Рэт, стуча маленькими кулачками по столу, – что ты ничего не слышал о ласках и горностаях?

– Что? Эти, из Дремучего Леса? – воскликнул мистер Тоуд, начиная дрожать. – Ни слова не слышал! А что они сделали?

– И как они захватили Тоуд-Холл? – продолжал дядюшка Рэт.

Тоуд положил локти на стол, подбородок – на лапы, две крупные слезы накопились у него в глазах, перелились через край и упали на стол – кап! кап!

– Продолжай, Рэтти, – пробормотал он. – Рассказывай всё. Я уже с собой справился. Я снова Тоуд. Я перенесу.

– Когда ты попал… ну, когда с тобой случилось это несчастье, – начал Рэт медленно, подбирая выражения, – ну, словом, когда ты исчез на время из общества, благодаря этому, ну… недоразумению с автомобилем, ты понимаешь…

Тоуд только кивнул.

– Об этом тут, естественно, много говорили, – продолжал дядюшка Рэт, – и не только тут, на берегу, но даже и в Дремучем Лесу. Мнения всех зверей разделились, как это обычно бывает. Те, кто с берега, все были за тебя. Они говорили, что с тобой обошлись несправедливо и что в наше время в этой стране не добьёшься правосудия. А те, из Дремучего Леса, говорили всякие горькие слова, мол, так тебе и надо и, мол, со всем этим пора кончать. И они страшно обнаглели и всё ходили везде и говорили, что с тобой на этот раз покончено навсегда. Что ты, мол, никогда, никогда не вернёшься.

Тоуд ещё раз молча покивал головой.

– Ну, ты знаешь, что это за звери? – продолжал дядюшка Рэт. – Но Крот и Барсук вмешались, они не уставали им объяснять, что ты скоро вернёшься. Они точно не знали, как ты вырвешься, но были уверены, это рано или поздно произойдёт.

Тоуд сел на своём месте поровнее и стал ухмыляться.

– Они приводили разные исторические примеры, когда мужество и умение внушить доверие, какими ты обладаешь, вместе с набитым кошельком одолевали законы. Они, на всякий случай, забрали свои вещи и переехали в Тоуд-Холл, и ночевали там, и проветривали комнаты, и всё держали наготове к твоему возвращению. Они, конечно, не могли догадаться, что произойдёт, но кое-какие подозрения относительно жителей Дремучего Леса у них были. Теперь я приближаюсь к самому печальному и трагическому моменту своего рассказа. Однажды тёмной ночью – должен сказать, что это была очень тёмная ночь, и ветреная до невозможности, и к тому же дождь лил как из ведра, – ласки, собравшись целым отрядом, вооружённые до зубов, подползли к парадному входу Тоуд-Холла. Одновременно целая банда хорьков, пройдя огородами, овладела хозяйственным двором и конторой, а небольшой отряд головорезов-горностаев занял оранжерею и бильярдную и пооткрывал все окна, выходящие на лужайку. Крот и Барсук сидели у камина в курительной комнате, рассказывая друг другу разные случаи из жизни, решительно ничего не подозревая, потому что в такую ночь ни один зверь не выходит из дому. Эти кровожадные злодеи ворвались в комнату и окружили их. Друзья сражались из последних сил, да толку-то что? Они были безоружны, кроме того, их застали врасплох, и к тому же что могут сделать двое против сотни? Их жестоко избили палками, этих двух преданных товарищей, и выгнали из дому на холод, сырость и в темноту, награждая неслыханными оскорблениями.

Тут бесчувственный мистер Тоуд не удержался, чтобы не подхихикнуть, но сразу же взял себя в руки и постарался принять очень серьёзный вид.

– И с тех пор эти из Дремучего Леса поселились в Тоуд-Холле, – продолжал дядюшка Рэт, – и ведут себя просто безобразно! Валяются в постели до обеда, завтрак у них в любое время, и такой, говорят, учинили разгром, что страшно смотреть. Они съедают твои запасы, выпивают всё, что у тебя есть в погребе, да ещё и потешаются над тобой, рассказывая про… там, магистраты, тюрьмы и полицию. Они сочиняют про тебя отвратительные, грубые песенки, в которых остроумия ни на грош. И они говорят всем твоим слугам, что поселились в усадьбе навсегда.

– Да? – закричал мистер Тоуд, вскакивая и хватаясь за палку. – Я моментально займусь ими!

– Бесполезно, Тоуд! – прокричал ему вдогонку дядюшка Рэт. – Иди и сядь спокойно, ты только беду себе наживёшь.

Но Тоуд уже исчез, и удержать его не было никакой возможности. Он быстро шёл по дороге, перекинув палку через плечо, пыхтя и бормоча себе под нос что-то сердитое, пока не дошёл до парадных ворот. Тут из-за забора неожиданно выскочил большой рыжий хорёк и наставил на него ружьё.

– Стой! Кто идёт? – крикнул он резким голосом.

– Чушь и чепуха, – отозвался Тоуд сердито. – Кто тебе позволил так со мной разговаривать? Выходи оттуда сейчас же, не то я…

Хорёк больше не произнёс ни слова, он вскинул ружьё к плечу. Тоуд благоразумно бросился на землю, пригнулся, и – вжжик! – пуля просвистела у него над головой.

Потрясённый Тоуд поднялся на ноги и галопом помчался по дороге. Пока он бежал, он слышал отвратительный хохот хорька, который подхватили ещё какие-то мерзкие тоненькие голосочки.

Он вернулся к дядюшке Рэту совершенно опрокинутый.

– А что я тебе говорил? – отозвался Рэт. – Бесполезно. У них выставлены сторожевые посты, и они все вооружены. Я тебе говорю: подожди пока.

И всё же Тоуд не был склонен так уж сразу сдаваться. Он отвязал лодку и поплыл на вёслах вверх по реке, где, как ему было известно, сад Тоуд-Холла спускается к самой воде.

Приблизившись к тому месту, откуда был виден его старый милый дом, он, перестав грести и облокотившись о вёсла, осторожно оглядел всё вокруг. На первый взгляд было тихо, спокойно и безлюдно. Он мог не спеша обозревать фасад Тоуд-Холла, залитый лучами заходящего солнца, голубей, усаживающихся парочками на коньке крыши, сад, весь в цвету, бухту перед лодочным сараем, маленький деревянный мостик, который перекинулся через бухту; всё было спокойно, необитаемо и, казалось, ждало его возвращения.

«Попробуем сперва проникнуть в лодочный сарай», – подумал Тоуд.

Он тихонечко поплыл к бухте и уже проплывал под мостом, как – бух! Огромный камень угодил прямо в лодку и пробил дно. Лодка тут же наполнилась водой и затонула, а мистер Тоуд оказался прямо в воде на глубоком месте. Подняв голову, он увидел у перил моста двух горностаев, которые перегнулись через перила и наблюдают за ним в полном восторге.

– Камешек следующий раз полетит в твою голову, Тоуди! – крикнули они ему.

Негодующий мистер Тоуд поплыл к берегу, а горностаи, поддерживая друг друга, чтобы не свалиться в воду, так и покатывались со смеху, с ними чуть не случилось двойной истерики, то есть по истерике на каждого, разумеется.

Тоуд должен был проделать весь долгий обратный путь пешком. Он рассказал дядюшке Рэту о неудаче, которая его вновь постигла.

– Ну а я тебе что говорил? – сказал дядюшка Рэт сердито. – Сядь и сообрази, что ты сделал. Потопил мою лодку, которую я так люблю! Попросту загубил мой прекрасный костюм, который я дал тебе поносить. Ну право же, Тоуд, свет не видел такого невозможного существа. Я удивляюсь, как это ты ещё ухитряешься сохранять каких-то друзей.

Тоуд сразу согласился, что вёл себя неправильно, признал свою глупость, раскаялся в своих ошибках и принёс самые горячие извинения за потопленную лодку и испорченный костюм. И закруглил свою речь выражением искренней покорности, которая всегда обезоруживала его друзей и обеспечивала ему прощение.

– Рэтти! Я теперь понимаю, какой был своевольный и своенравный! С этого времени, поверь мне, я буду тихий и послушный и ничего не сделаю без твоего совета и одобрения!

– Ну, если так, – сказал отходчивый дядюшка Рэт, смягчившись, – тогда мой совет тебе: поскольку уже поздно, садись и ужинай. Ужин сейчас появится на столе. И пожалуйста, прояви побольше терпения. Я убеждён, что мы с тобой ничего не можем предпринять, пока не повидаемся с Кротом и Барсуком, и не услышим от них последние новости, и все вместе хорошенечко не обсудим наши нелёгкие дела.

– A‐а, да, конечно! Крот и Барсук, разумеется. А где они сейчас? Я было о них совсем позабыл, – заметил Тоуд легкомысленно.

– И ты ещё спрашиваешь! – сказал дядюшка Рэт с упрёком. – Пока ты носился по всей стране в дорогих автомобилях, и скакал на кровных скакунах, и устраивал пикники с цыганами, эти два бедных преданных зверя торчали на улице в любую погоду, проводя суровые дни и ночи, патрулируя вдоль границ Тоуд-Холла, не спуская глаз с ласок и горностаев, соображая, обдумывая, планируя, как отбить назад твою собственность. Ты не заслужил иметь таких верных, таких преданных друзей, честное слово, Тоуд! Когда-нибудь, когда будет уже поздно, ты пожалеешь, что не ценил их!

– Я неблагодарное животное, я знаю, – заплакал Тоуд. – Давай я пойду и поищу их этой холодной и тёмной ночью, и разделю с ними все трудности, и постараюсь доказать… Постой! Кажется, я слышу звон тарелок и подноса. Ура! Ужин на столе! Давай, Рэтти!

Тут дядюшка Рэт вспомнил, что бедняга Тоуд долгое время находился на тюремном коште и поэтому не стоило на него сердиться. Он и сам последовал за ним к столу и, как хороший хозяин, просил его вознаградить себя за все прошлые лишения.

Они только успели покончить с едой и снова перейти в кресла, как раздался сильный стук в дверь. Тоуд перепугался, а дядюшка Рэт, таинственно кивнув, направился прямо к двери, отпер её, и в комнату вошёл дядюшка Барсук.

У него был вид джентльмена, который несколько ночей провёл вне дома, будучи лишён маленьких удобств. Ботинки были в грязи, и выглядел он растрёпанным и взъерошенным. Правда, он и прежде не очень-то заботился о своей наружности. Барсук взглянул на мистера Тоуда серьёзно, протянул лапу и сказал:

– Добро пожаловать домой, Тоуд! Увы! Что я говорю? Домой, как бы не так! Это печальное возвращение, Тоуд. Бедный мой Тоуд!

Затем он повернулся к нему спиной, пододвинул стул к столу и отрезал себе большой кусок холодного пирога со свининой.

Тоуд не на шутку встревожился от такого серьёзного и зловещего приветствия. Но дядюшка Рэт шепнул ему:

– Ничего, не обращай внимания и пока помолчи. Он всегда такой подавленный и падает духом, когда ему надо подкрепиться. Через полчасика он будет совсем другим.

Они принялись молча ждать. Через некоторое время снова раздался стук, на этот раз не такой громкий. Дядюшка Рэт, снова кивнув, ввёл в комнату Крота, немытого и обтрёпанного, с соломинками, застрявшими в шёрстке.

– Ура! А вот и Тоуд! – закричал он, сияя.

И он начал отплясывать вокруг него.

– Мы даже и не надеялись, что ты появишься так скоро, ах ты умный, талантливый, сообразительный Тоуд!

Дядюшка Рэт толкнул его под локоть, но было уже поздно: Тоуд уже пыхтел и весь раздувался от гордости.

– Умный? Вовсе нет! Послушать моих друзей, так я круглый дурак! Я всего-навсего выбрался из самой страшной тюрьмы во всей Англии! Только и всего! И завладел поездом и на нём удрал, только и всего! Я осёл, вот кто я есть! Я расскажу тебе о своих приключениях, и ты сам рассудишь, Крот!

– Хорошо, хорошо, – сказал Крот, пододвигаясь к столу. – Ты рассказывай, а я пока поем, ладно? С утра во рту ни кусочка! О боже мой, боже мой!

Он подсел к столу и наложил себе на тарелку холодного мяса и маринованных огурчиков.

Тоуд потоптался на каминном коврике, потом засунул лапу в карман и вытащил оттуда горсть серебряных монет.

– Погляди! – воскликнул он, показывая деньги. – Не так уж плохо за несколько минут работы, а? И как, ты думаешь, я их добыл? Угнал лошадь! Вот как!

– Ну? – заинтересовался Крот.

– Тоуд, пожалуйста, помолчи минуточку, – сказал дядюшка Рэт. – А ты, Крот, не подначивай. Или ты его не знаешь? Лучше поскорее расскажи, в каком положении находятся дела и что лучше всего предпринять, раз Тоуд наконец вернулся.

– Дела хуже некуда, – сказал Крот сердито. – А что предпринять, ни малейшего понятия не имею. Барсук и я ходили, ходили вокруг Тоуд-Холла день и ночь. Всё одно и то же. Везде – стража, наставленные в упор дула, швыряются камнями. А стоит нам приблизиться, так насмехаются, просто невыносимо. Нет ничего хуже насмешек!

– Да, дело плохо, – сказал дядюшка Рэт задумчиво. – Но я думаю, что кое-что я всё-таки сообразил. Тоуд должен…

– Нет, не должен! – воскликнул Крот с набитым ртом. – Ничего подобного. Ему надо совсем другое…

– Ничего такого я не стану делать, – перебил их обоих Тоуд, – Хватит командовать! Речь идёт, в конце концов, о моём доме, и я точно знаю, что надо делать. Я…

Они заговорили все разом и во весь голос, от них просто можно было оглохнуть, но в это время высокий, суховатый голос сказал:

– Немедленно замолчите! Все!

И мгновенно настала тишина.

Это сказал дядюшка Барсук, который кончил есть пирог, повернулся к ним и сурово на них поглядел. Когда он увидел, что сумел привлечь их внимание и они, по-видимому, ждут, что он скажет, он опять повернулся к столу и отрезал себе сыру. И так велико было уважение к этому достойному зверю, что никто не проронил ни слова, пока он не закончил трапезу и не смахнул крошки с колен. Тоуд ёрзал на стуле, а дядюшка Рэт старался его угомонить.

Потом дядюшка Барсук подошёл к камину и, глубоко задумавшись, долго смотрел на огонь. Наконец он заговорил:

– Тоуд, – сказал он, – ты беспокойный, скверный зверёк! Тебе не стыдно? Как ты думаешь, что бы сказал мой покойный друг, твой отец, если бы оказался сейчас здесь и узнал обо всём, что ты вытворяешь?

Тоуд, который прилёг на диван, перевернулся ничком, сотрясаемый слезами раскаяния.

– Ладно, перестань, – сказал Барсук, смягчаясь. – Брось. Перестань плакать. Что было, то прошло. Постарайся начать жизнь сначала. Но то, что Крот говорит, правильно. Горностаи стерегут всюду. А это лучшие стражники в мире. Нечего думать атаковать их в лоб. Нам с ними не справиться.

– Тогда, значит, всё кончено, – всхлипнул Тоуд, орошая слезами диванные подушки. – Пойду завербуюсь в солдаты и никогда, никогда больше не увижу мой родной Тоуд-Холл!

– Брось хныкать и немедленно взбодрись, Тоуд! – сказал Барсук. – Есть другие способы отвоевать его, кроме прямого штурма. Я ещё не сказал своё последнее слово. Сейчас я сообщу вам великую тайну.

Тоуд медленно поднялся и вытер слёзы. Он обожал тайны, потому что в жизни не мог сохранить ни одной. Его всегда волновало чувство неправедного восторга, когда он сообщал другому тайну после того, как торжественно обещал не выдавать её никому.

– Существует подземный ход, – сказал Барсук внушительно, – который ведёт от берега реки, совсем поблизости отсюда, к самому центру Тоуд-Холла.

– О, какой вздор, Барсук! – сказал Тоуд довольно беззаботно. – Ты наслушался того, что они тут плетут в пивнушках. Да я знаю каждый дюйм Тоуд-Холла, изнутри и снаружи. Там ничего такого нет, уверяю тебя.

– Мой юный друг, – сказал дядюшка Барсук очень строго, – твой отец, который был зверем очень достойным, много достойнее иных моих знакомых, и который был моим близким другом, делился со мной такими вещами, которыми ему и в голову бы не пришло поделиться с тобой. Он открыл этот подземный ход; он его, разумеется, сам не делал, ход был прокопан сотни лет назад, задолго до того, как он там поселился. Но он его вычистил и привёл в порядок, потому что думал, что когда-нибудь этот ход вдруг да и пригодится в случае какой-нибудь беды или опасности. И он мне его показал. Он сказал: «Сыну моему о нём ни в коем случае не говори. Он хороший парень, но немного легкомысленный, и характер у него неустойчивый, да и язык за зубами он держать не умеет. Если с ним случится серьёзная беда и ход этот сможет ему пригодиться, тогда сообщи ему об этом тайном проходе, но ни в коем случае не раньше».

Все сидевшие в комнате внимательно посмотрели на мистера Тоуда, желая видеть, как он это всё воспримет. Тоуд сначала было надулся, но быстро отошёл, потому что был всё-таки хорошим парнем.

– Ладно, ладно, – сказал он. – Может, я и в самом деле немножечко болтун. Я ведь очень известное лицо, друзья навещают меня, и мы острим, веселимся, рассказываем анекдоты, и язык у меня начинает маленечко вилять. Я прирождённый собеседник. Мне частенько говорили, что мне надо бы завести салон, что бы это там ни значило. Ну, бог с ним! Продолжай, Барсук. Но чем этот самый твой подземный ход нам поможет?

– Я кое-что выяснил в последнее время, – продолжал Барсук. – Я попросил Выдру нарядиться трубочистом и пойти, увесившись щётками, к чёрному крыльцу Тоуд-Холла справиться, нет ли у них работы. Завтра вечером там состоится роскошный банкет. Чей-то день рождения. Главного Ласки, кажется. И все ласки соберутся в парадной столовой и будут там пировать, ничего не подозревая, без сабель, ружей и палок – словом, безо всякого оружия!

– Но стража будет выставлена, как всегда, – заметил дядюшка Рэт.

– Точно, – отозвался Барсук. – К этому я и веду. Ласки целиком положатся на такую прекрасную стражу, как горностаи. И вот тут-то нам и поможет подземный ход. Этот туннель ведёт прямёхонько в буфетную, расположенную рядом с парадной столовой.

– Ага! Вот почему там скрипит доска! – сказал Тоуд. – Теперь я понимаю.

– Мы тихонечко проберёмся в буфетную! – воскликнул Крот.

– С пистолетами, и саблями, и палками! – закричал дядюшка Рэт.

– И набросимся на них, – сказал Барсук.

– И поколотим их, и поколотим их, и поколотим их! – вопил Тоуд в экстазе, носясь кругами по комнате и перепрыгивая через стулья.

– Очень хорошо, – подвёл итог дядюшка Барсук в своей обычной суховатой манере. – Итак, всё решено, нечего вам спорить и устраивать перепалки. Становится поздно, отправляйтесь спать. Все необходимые приготовления мы сделаем завтра утром.

Тоуд, конечно, тоже послушно отправился спать, как и все остальные, он понимал, что сейчас спорить ни к чему, хотя он был слишком взволнован и спать совсем не хотел. Он прожил длинный утомительный день, набитый всякими событиями, к тому же простыни и одеяла были такими успокаивающими, такими дружелюбными после крошечного клочка простой соломы, брошенного на каменный пол холодного каземата, что он, несмотря ни на что, вскоре спокойно захрапел. Конечно, ему много чего приснилось: и дорога, которая тут же удирала, как только он ступал на неё, и канал, который бегал за ним и в конце концов настиг, и баржа, которая заплыла прямо в парадную столовую со стиркой, скопившейся за неделю, как раз когда у него был званый обед. А ещё ему снилось, что он один идёт по подземному ходу, а тот крутится, и вертится, и колышется, и становится на попа. Но под конец он увидел, будто он вернулся в Тоуд-Холл с победой и совершенно невредимый, и все друзья собрались к нему, и все серьёзнейшим образом его уверяли, что он на самом деле очень умный мистер Тоуд.

Он проспал всё следующее утро и, когда спустился вниз, увидел, что остальные звери уже давным-давно позавтракали. Крот куда-то ускользнул, никому не сказав, куда и зачем идёт. Барсук сидел в кресле и читал газету, нисколько не заботясь о том, что должно произойти вечером.

А дядюшка Рэт, наоборот, с деловым видом носился по комнате, таская под мышками разного рода оружие, раскладывая его на четыре кучи на полу и приговаривая на бегу:

– Вот – сабля – для – дядюшки Рэта, вот – сабля – для – Крота, вот – сабля – для – мистера Тоуда, вот – сабля – для – Барсука! Вот – пистолет – для – дядюшки Рэта, вот – пистолет – для – Крота, вот – пистолет – для – мистера Тоуда, вот – пистолет – для – Барсука! – И так далее, в том же самом ритме, а четыре одинаковые кучи росли и росли на полу.

– Всё это очень хорошо, – сказал через некоторое время Барсук, глядя поверх газеты на зверька, мечущегося по комнате. – Ты, конечно, прав. Но ты подумай сам: как только мы проскользнём мимо этих отвратительных горностаев с их отвратительными ружьями, уверяю тебя, нам не понадобятся никакие сабли и пистолеты. Да мы вчетвером одними только палками очистим помещение от всей этой банды за пять минут. Я бы и один справился, только не хочу вас всех лишать удовольствия.

– А всё-таки на всякий случай не помешает, – сказал дядюшка Рэт задумчиво, полируя дуло пистолета рукавом и заглядывая в него, прищурив один глаз.

Мистер Тоуд, покончив с завтраком, схватил толстенную палку и, размахивая ею изо всех сил, колошматил воображаемых врагов.

– Я укажу им, как воровать мой дом, – вопил он, – я укажу им, я укажу!

– Не говорят «укажу», Тоуд. Надо сказать: «Я им покажу», ты говоришь неправильно.

– Что ты к нему придираешься? – сказал Барсук сварливо. – Правильно – неправильно. Я сам так говорю. А если я так говорю, то все могут так говорить.

– Не сердись, – сказал дядюшка Рэт. – Мне только кажется, что правильнее сказать: «Я им покажу», а не «укажу».

– Но мы им не собираемся ничего «показывать», мы им именно укажем, укажем, укажем! Потому что мы им укажем на дверь, чтобы они убирались вон! Вот именно это мы и сделаем!

– Да пожалуйста, как хотите, так и говорите, – сказал Рэт.

Он и сам уже запутался. Он отошёл в угол, и было слышно, как он бормочет «укажем, покажем, укажем, покажем», пока дядюшка Барсук довольно резко не велел ему замолчать.

Через некоторое время в комнату ввалился Крот, и видно было, что он собою чрезвычайно доволен.

– О, как я здорово развлёкся! – начал он с ходу. – О, как я поддразнил горностаев!

– Надеюсь, ты был достаточно осторожен, Крот? – спросил дядюшка Рэт с тревогой.

– Ну разумеется, – с уверенностью сказал Крот. – Меня осенило, когда я поутру пошёл в кухню последить, чтобы завтрак для мистера Тоуда не остыл. Там я увидел, что старая прачкина одежда, в которой он вчера явился, так и висит возле камина на полотенечной вешалке. Я надел платье, чепчик, конечно, тоже нацепил, шаль накинул и отправился в Тоуд-Холл храбрец храбрецом. Стража, конечно, была, как всегда, начеку, с ружьями и со своими «Стой, кто идёт?» и прочей чепухой.

«Доброе утро, джентльмены! – поклонился я им. – Нет ли у вас на сегодня стирки? Я бы постирала».

Они поглядели на меня так высокомерно, так надменно и говорят:

«Убирайся отсюда, прачка! Когда мы на часах, мы не занимаемся стиркой».

«А в другое время?» – спрашиваю я с издёвочкой. – Хо-хо-хо! Купил я их, а, Тоуд?

– Глупый ты и нахальный зверь! – презрительно заявил мистер Тоуд.

Дело в том, что он смертельно позавидовал Кроту. Это было как раз то самое, что он сам мог бы проделать, приди это ему в голову первому и не проспи он так непоправимо.

– Кое-кто из горностаев сделался пунцовым, – продолжал Крот, – сержант, начальник караула, и говорит мне:

«Быстро беги отсюда, женщина, не отвлекай часовых, они на посту».

«Бежать? – говорю я. – Не я отсюда побегу, а кто-то другой, и довольно скоро…»

– О, Крот, милый, как же ты мог? – сказал в отчаянии Рэт.

Барсук отложил газету в сторону.

– Я увидал, как уши у них навострились и они стали переглядываться, – продолжал Крот. – И я услыхал, как сержант сказал:

«Не обращайте на неё внимания, она сама не знает, что говорит».

«Это я-то не знаю? – сказал я. – Тогда позвольте сказать вам следующее: да будет вам известно, что моя дочь стирает бельё мистера Барсука. Вот и судите, знаю я или не знаю, о чём говорю. А скоро и вы узнаете. Сотня кровожадных барсуков, вооружившись винтовками, собираются напасть на Тоуд-Холл как раз сегодня вечером, подобравшись к нему через конский выгон. Шесть лодок, до отказа набитых крысами, вооружённых пистолетами и абордажными саблями, прибудут по реке, и крысы высадятся на садовом причале, а отряд отборных жаб, который называется „Победа или смерть“, атакует фруктовый сад, сметая всё на пути и призывая к возмездию. Не так-то много стирки от вас останется к тому времени, когда они с вами разделаются. Вы бы лучше убирались подобру-поздорову, пока ещё есть возможность!»

С этими словами я убежал, и после того, как я скрылся у них из виду, я ползком вернулся, по дну кювета прополз и притаился там, глядя на них сквозь ветки живой изгороди. Они все очень разволновались, стали все разом бегать туда-сюда, натыкаясь друг на друга, и все отдавали команды одновременно и никого не слушали, а сержант отправлял всё новые и новые отряды охраны в отдалённые части усадьбы, потом посылал других, чтобы они привели их обратно, и я слышал, как они говорили друг другу:

«Это очень похоже на ласок. Они себе будут пировать в парадной гостиной, произносить тосты, петь песни и всячески развлекаться, а мы должны стоять на часах в темноте и холоде, чтобы в конце концов нас изрубили на кусочки кровожадные барсуки…»

– О, глупый ты осёл, Крот! – закричал Тоуд. – Ты же всё испортил!

– Крот, – сказал дядюшка Барсук своим суховатым, спокойным голосом, – клянусь, что у тебя в мизинце больше здравого смысла, чем у некоторых во всём их жирном теле. Ты всё сделал отлично, право, ты растёшь в моих глазах. Хороший Крот! Умный Крот!

Мистер Тоуд просто взбесился от зависти, тем более что он, хоть убей, не понимал, чего уж такого умного совершил Крот. Но к счастью для него, раньше, чем он успел наговорить лишнего и сделаться объектом иронии Барсука, колокольчик позвал их к столу.

Им была подана простая, но питательная еда: бекон с бобами и макаронный пудинг. Когда они со всем этим справились, Барсук разместился в кресле и сказал:

– Ну, наша задача на сегодняшний вечер совершенно ясна. И вполне возможно, что она окажется нам по силам, но до вечера ещё далеко, так что я собираюсь подремать.

Он накрыл лицо носовым платком и вскоре захрапел.

Трудолюбивый и заботливый дядюшка Рэт тут же возобновил свою деятельность и начал опять бегать между четырьмя грудами оружия на полу, бормоча:

– Вот – ремень – для – дядюшки Рэта, вот – ремень – для – Крота, вот – ремень – для – мистера Тоуда, вот – ремень – для – Барсука.

И так далее, и так далее, поднося всё новое и новое боевое снаряжение, которому, казалось, не будет конца. А Крот взял мистера Тоуда под ручку, вывел его на свежий воздух, толкнул в плетёное кресло и заставил рассказать все свои приключения с самого начала до самого конца, чем тот и занялся с большой охотою. Крот был очень хорошим слушателем, и Тоуд, которого некому было останавливать или отпускать не вполне дружелюбные замечания, пустился во все тяжкие. Многое из того, что он рассказывал, принадлежало скорее тому, что-могло-бы-произойти-если-бы-я-только-додумался-бы-вовремя-а-не-десять-минут-спустя. Это всегда самые цветистые приключения, и почему бы нам, скажите пожалуйста, не считать их своими, наряду с теми не вполне симпатичными событиями, которые иногда происходят на самом деле?

Когда стало смеркаться, дядюшка Рэт, с видом взволнованным и таинственным, призвал всех в гостиную, поставил каждого возле предназначенной ему кучки с вооружением и стал снаряжать каждого для предстоящей экспедиции. Он относился к этому очень серьёзно и всё делал чрезвычайно тщательно, так что сборы заняли довольно много времени. Во-первых, каждый из зверей был опоясан ремнём, потом за ремень сбоку был засунут меч, а с другого боку – сабля, для равновесия. Дальше – пара пистолетов и полицейская дубинка. Были также выданы каждому несколько пар наручников, пластырь, фляжка и коробочка с сэндвичами. Барсук, добродушно посмеиваясь, сказал:

– Ну, ладно, Рэтти, тебя это вдохновляет, а мне не принесёт вреда. Но я собираюсь сделать то, что я должен сделать, одной только вот этой, погляди, палкой.

Дядюшка Рэт возразил:

– Перестань, Барсук, прошу тебя. Ты прекрасно понимаешь, как мне бы не хотелось, чтобы ты потом упрекал меня, что я хоть что-то позабыл.

Когда всё было готово, Барсук взял затемнённый фонарь в одну лапу, в другую – свою палку и сказал:

– Ну, ребята, следуйте за мной! Первый – Крот, потому что я им очень доволен, потом Рэт, потом Тоуд. И послушай, Тоуд! Не болтай так много, как ты обычно болтаешь, иначе я отошлю тебя назад, и уверяю тебя, что тут я буду непреклонным, как сама судьба.

Тоуд так жаждал принять участие в происходящем, что без единого звука принял отведённое ему последнее место, и звери двинулись в путь.

Дядюшка Барсук вёл их некоторое время берегом реки, потом неожиданно свернул и скрылся в отверстии, прорытом в берегу прямо над самой водой. Крот и дядюшка Рэт молча последовали за ним и благополучно прошли через отверстие, потому что видели, как это проделал сам Барсук. Но Тоуд, конечно, ухитрился поскользнуться и свалиться в воду с громким плеском и пронзительным визгом. Друзья выволокли его из воды, торопливо отжали, вытерли, успокоили и поставили на ноги. Но Барсук серьёзно рассердился и сказал, что теперь уж это будет точно в последний раз, если Тоуд снова начнёт валять дурака.

Наконец все они проникли в потайной подземный ход, и экспедиция наконец действительно началась.

Было холодно, и темно, и сыро, и низко, и узко. Бедный Тоуд начал дрожать, частично от страха перед ожидаемыми событиями, частично оттого, что насквозь промок. Фонарик был далеко впереди, и он невольно отставал, оказываясь в темноте. Потом он услышал, как дядюшка Рэт зовёт его строгим голосом:

– Иди же скорее, Тоуд!

Его охватил ужас от мысли, что он может отстать и остаться один, и он пошёл настолько скорее, что налетел и сбил с ног дядюшку Рэта и Крота, а они оба налетели на Барсука, и на какое-то мгновение всё смешалось. Барсук подумал, что кто-то нападает на них сзади, и, поскольку с палкой или саблей было не развернуться, выхватил пистолет и чуть не всадил пулю в лоб мистеру Тоуду.

Когда он разобрался, что на самом деле произошло, то очень рассердился и сказал:

– Ну всё! Уж на этот раз надоедный Тоуд отправится обратно!

Но Тоуд расхныкался, и те двое обещали, что они берут на себя ответственность за его поведение, и в конце концов Барсук примирился, и процессия двинулась дальше, только на этот раз шествие замыкал Рэт, который вёл мистера Тоуда перед собой, временами сжимая его плечо своей крепкой лапой.

Так они нащупывали путь и потихонечку продвигались вперёд, навострив уши и держа лапы на рукоятках пистолетов, пока наконец Барсук не сказал:

– Ну, мы должны быть уже почти что под Тоуд-Холлом.

Потом вдруг они услыхали, как могло показаться, в отдалении, но на самом деле, по-видимому, почти над их головами, неясные звуки множества приглушённых голосов, какие-то возгласы, приветствия, топанье и стук кулачков по столу. На мистера Тоуда снова напал страх, а Барсук только заметил:

– Это происходит у них, у ласок!

Подземный ход начал подниматься, некоторое время они прошли ощупью, шум сделался вполне отчётливым и раздавался уже прямо над головой. Они различили крики «…р-ра!.. р-ра!.. р-ра!», топот маленьких ножек и позвякивание стаканов.

– Ого, как веселятся! – сказал Барсук. – Пошли!

Они кинулись вверх по подземному ходу и шли по нему, пока он не кончился потайной дверью в буфетную.

В парадной столовой стоял такой потрясающий гомон, что не было почти никакой опасности, что их услышат.

Барсук сказал:

– Ну, ребята, теперь все вместе!

И все четверо надавили плечом на дверь и откинули её. Помогая друг другу, они вылезли наружу и оказались в буфетной, где только одна тонкая дверка отделяла их от пирующего врага.

Как только они выбрались из подземного хода, шум сделался просто оглушительным. Наконец, когда крики «ура» и топот постепенно стихли, послышался голос:

– Итак, я постараюсь больше не задерживать ваше внимание (бурные аплодисменты), но, прежде чем я сяду на своё место (крики «Ура!»), я хотел бы сказать слово о нашем добром хозяине, мистере Тоуде. Мы все знаем, кто такой мистер Тоуд (громкий смех)… Хороший Тоуд, скромный Тоуд, честный Тоуд (крики восторга)…

– Только дайте мне до него добраться! – проскрежетал зубами Тоуд.

– Погоди, – еле удержал его Барсук. – Всем приготовиться!

– Позвольте мне спеть для вас песенку, – продолжал голос, – которую я сочинил в честь нашего хозяина (продолжительные аплодисменты)…

Затем Главный Ласка – а это был он – начал петь высоким, писклявым голоском:

Барсук весь подобрался, крепко схватил палку обеими лапами, оглянулся на своих товарищей и вскричал:

– Час настал! Все – за мной!

И распахнул дверь.

О боже мой!

Какой крик, и писк, и визг наполнил комнату!

Ласки в ужасе ныряли под столы и скакали в окна как сумасшедшие! В каминную трубу кинулись хорьки и все там безнадёжно застряли! Это был поистине грозный момент, когда четверо разгневанных героев появились в столовой, – там переворачивались столы и стулья, наземь летели тарелки и стаканы.

Могучий Барсук ощетинил усы, и дубинка его так и свистела в воздухе. Крот, чёрный и мрачный, размахивал палкой, издавая боевой клич:

– Я – Крот! Я – Крот!

Дядюшка Рэт, решительный, не оставляющий врагу никакой надежды, так и звенел своим оружием всех времён и всех видов, прикреплённым к его поясу. А Тоуд, тот просто неистовствовал от волнения и уязвлённой гордости. Он раздулся вдвое против своей обычной величины; подскакивая в воздухе и гикая, он заставлял кровь застывать в жилах врага.

– «Шёл на прогулку мистер Тоуд!» – вопил он. – Я покажу им прогулку, они у меня прогуляются. – И он бросился прямо к Главному Ласке.

Их было всего-то-навсего четверо, но охваченным паникой ласкам казалось, что вся столовая полна чудовищ – серых, чёрных и рыжих, гикающих и раздающих удары дубинками грандиозных размеров; и они бежали с визгом ужаса и отчаяния, кидаясь в разные стороны – кто в окна, кто в печную трубу, только бы поскорее, только бы подальше удрать от этих ужасных дубинок.

И вскоре дело было сделано. Взад и вперёд вдоль всей парадной столовой расхаживали четверо друзей, опуская палки на всякую голову, которая вздумает высунуться. Через пять минут комната была очищена.

Через окна с выбитыми стёклами до них доносились затихающие вдали крики неприятелей, улепётывающих через луг. Распростёршись на полу, лежало около дюжины врагов, и Крот в срочном порядке надевал на них наручники. Барсук, переводя дух после трудов праведных, стоял, облокотившись о дубинку и вытирая пот с мужественного лба.

– Крот, – сказал он, – ты лучший из парней. Сбегай-ка наружу, пригляди за этой твоей горностаевой охраной, узнай, чего они там делают. Я думаю, благодаря твоим стараниям они-то уж не доставят нам сегодня много хлопот.

Крот тут же исчез прямо через окно, а Барсук попросил двоих оставшихся перевернуть стол и поставить его на ножки, он велел подобрать ножи, вилки, уцелевшие тарелки и стаканы из груды осколков на полу и поискать, не найдётся ли чего, что могло бы им послужить ужином.

– Меня нужно покормить, – сказал он без обиняков, в своей обычной простой манере. – А ну-ка, взбодрись и пошевеливайся, Тоуд. Мы отвоевали твой дом, а ты нам даже бутербродика не предложишь.

Вполне довольный собой, Тоуд был, однако, уязвлён тем, что Барсук превознёс Крота и притом ни слова не сказал в одобрение мистера Тоуда и не отметил, какой он мировой парень, и как отлично он сражался, и то, как он набросился на Главного Ласку, как перекинул его через стол одним ударом своей дубинки.

Но он ничего не возразил Барсуку, а принялся вместе с дядюшкой Рэтом рыскать в поисках пищи, и вскоре они нашли джем из гуайявы в стеклянной вазочке, и холодного цыплёнка, и язык – почти совсем не тронутый, разве только самую малость, некоторое количество бисквита со сливками и много салата из раков. А в буфетной они наткнулись на целую корзину французских булочек и обнаружили сколько угодно сыру, масла и сельдерея. Они уже собрались садиться за стол, когда в окошке показался Крот, похохатывая и волоча в охапке дюжину ружей.

– Всё! – сказал он. – Как я могу понять, горностаи, которые и так уже были заведены и нервничали, услыхав крики и вопли внутри дома, побросали ружья и приготовились бежать. Правда, некоторые какое-то время держались. Но когда ласки кинулись наутёк, горностаи решили, что их предали. Они схватились с ласками, а те пытались от них отделаться, чтобы скорее убежать. Так они боролись и катались по траве, пока многие не скатились прямо в речку! Они все так или иначе исчезли, никого там нет, а я собрал и принёс их ружья. Так что всё хорошо.

– Отличный и достойный зверь! – сказал Барсук, жуя цыплёнка и бисквит одновременно. – И ещё об одном одолжении я хочу тебя попросить, Крот, прежде чем ты сядешь с нами рядом поужинать. Я бы не стал тебя затруднять, но я знаю, что на тебя можно положиться. Мне бы хотелось, чтобы я мог это сказать о каждом из тех, с кем я знаком. Рэт мог бы этим заняться, но ведь он поэт. Я прошу тебя, отведи этих молодцов, лежащих на полу, наверх и заставь их вычистить и прибрать спальни. Проследи, чтобы они и из-под кроватей хорошенечко вымели, и сменили постельное бельё, и отогнули краешек одеяла, как это полагается делать. И проследи, чтобы они принесли по кувшину тёплой воды, и свежие полотенца, и нераспечатанный кусок мыла в каждую спальню. А потом можешь выдать им по трёпке на брата, если тебе этого захочется, и прогони их через чёрный ход. Я надеюсь, что мы больше никогда их не увидим. А потом возвращайся и поешь варёного языка. Он, право же, первоклассный. Я очень доволен тобою, Крот!

Покладистый Крот поднял с пола палку, выстроил пленников в линейку, скомандовал: «Шагом марш!» – и повёл свою команду на второй этаж. Через некоторое время он вернулся назад и, улыбаясь, сообщил, что каждому приготовлена спальня, чистенькая, как новая.

– Я не стал задавать им трёпку, хватит уж им на сегодня. Ласки тоже со мной согласились и просили меня не утруждать себя. Они очень раскаивались и просили прощения за всё, что они наделали. Они сказали, что во всём виноват Главный Ласка и горностаи. И что они очень хотели бы услужить нам в возмещение ущерба, и что нам стоит только намекнуть, и они тут же прибегут. Я им дал по французской булке каждому и выпустил через чёрный ход. Они побежали прочь изо всех сил!

Сказав это, Крот придвинул стул к столу и набросился на холодный язык. А Тоуд, поскольку он был джентльменом, преодолел свою зависть к нему и сказал по-доброму:

– Спасибо тебе, милый Крот, за все твои усилия, и прости за беспокойства, которые выпали сегодня на твою долю. И особенно тебе спасибо за ум и находчивость, которые ты проявил сегодня утром.

Барсук очень обрадовался этому и воскликнул:

– Слушайте! Слушайте! Говорит наш доблестный Тоуд!

Так, разговаривая, они завершили ужин, радостные и довольные, и вскоре пошли отдохнуть на постелях с чистыми простынями в родовом доме мистера Тоуда, отвоёванном у врагов благодаря беспримерному мужеству и доблести, совершенной стратегии и правильному обращению с палками.

Следующим утром Тоуд, который, как всегда, проспал, спустился к завтраку в позорно поздний час и обнаружил на столе некоторое количество яичных скорлупок, кусочки остывших, похожих на резину тостов, кофейник, на три четверти пустой, и, право, больше почти ничего. Это плохо подействовало на его настроение, тем более что это был, как ни крути, его дом.

Через окно комнаты для завтраков он видел Крота и дядюшку Рэта, сидевших на свежем воздухе на лужайке в плетёных креслицах. Они, по-видимому, рассказывали друг другу забавные истории, потому что оба покатывались с хохоту, дрыгая в воздухе своими коротенькими ножками.

Барсук, который сидел в кресле, углубившись в утреннюю газету, только поднял глаза и молча кивнул, когда Тоуд вошёл в комнату. Но Тоуд держал себя в руках, поэтому он сообразил себе завтрак, какой сумел, только подумав про себя, что он с ними ещё посчитается. Когда он доедал, Барсук оторвался от газеты и коротко заметил:

– Сожалею, Тоуд, но должен заметить, что у тебя наутро много дел. Мы должны немедленно устроить банкет, чтобы отпраздновать победу. Я думаю, от тебя этого ждут. Я хочу сказать, что так принято.

– О, конечно, – с готовностью согласился мистер Тоуд, – я готов на всё, чтобы доставить тебе удовольствие. Только зачем понадобился банкет с раннего утра, я ума не приложу. Но ты же знаешь, милый мой Барсук, я живу не для себя, а только для того, чтобы угадывать желания моих друзей и пытаться их исполнить.

– Не притворяйся глупее, чем ты есть на самом деле! – сердито отозвался Барсук. – Не хмыкай и не фыркай в кофе. Что за дурные манеры! Банкет должен, разумеется, состояться вечером, но приглашения надо написать и разослать немедленно, и писать их придётся тебе. Садись к столу, тут лежит целая пачка почтовой бумаги, на которой синим и золотым напечатано «Тоуд-Холл», садись и напиши приглашения всем друзьям, и если ты будешь заниматься этим прилежно, то мы их разошлём ещё до обеда. А пока ты трудишься, я тебе тоже помогу и взвалю на себя некоторые заботы – я закажу банкет.

– Как?! – воскликнул мистер Тоуд в отчаянии. – Мне торчать дома и писать эти паршивые письма в такую прекрасную погоду, когда мне хочется обойти всю мою усадьбу, и всё привести в порядок, и покрасоваться, и порадоваться! Конечно, я не буду… Впрочем… Да, конечно, дорогой Барсук! Чего стоят мои желания и удобства по сравнению с желаниями других! Ты хочешь, чтобы я написал приглашения, я их напишу. Иди, Барсук, заказывай банкет, выбери, что ты сам захочешь. А после там, на воздухе, присоединяйся к беседе наших друзей, забывших обо мне и моих трудах и заботах. Я приношу это прекрасное утро в жертву долгу и дружбе!

Барсук поглядел на него с большим подозрением, но открытое и искреннее выражение лица мистера Тоуда не давало повода подозревать какие-либо недостойные мотивы в такой резкой перемене. Барсук оставил комнату и направился в сторону кухни. Как только дверь за ним закрылась, мистер Тоуд поспешил к письменному столу. Пока он разговаривал с Барсуком, его осенила роскошная идея. Хорошо, он напишет эти приглашения. Но он уж постарается, чтобы в них было сказано о его ведущей роли в битве и как он одним махом уложил Главного Ласку, и он намекнёт на свои приключения и на то, какие победы ему удалось одержать. И ещё на вкладыше он напишет что-то вроде программы, которая примерно так складывалась у него в голове:

РЕЧЬ. . . . . . . .Мистер Тоуд.

ОБРАЩЕНИЕ. . . . . Мистер Тоуд.

Краткое содержание. Наша тюремная система. – Водные пути старой Англии. – Торговля лошадьми, и как следует ею заниматься. – Собственность. Права и обязанности. – Возвращение к земле. – Типичный английский землевладелец.

ПЕСНЯ. . . . . .Поёт Мистер Тоуд.

Песня сочинена им самим.

ДРУГИЕ СОЧИНЕНИЯ

будут исполнены в течение вечера.

Автор и композитор . . . .Мистер Тоуд.

Идея чрезвычайно ему понравилась, и он усердно трудился. К полудню все письма были написаны. В это время ему доложили, что маленькая и довольно ободранная ласка робко справляется, не могла бы и она чем-нибудь быть полезной джентльменам. Тоуд величественно выплыл из комнаты и увидал, что это один из вчерашних пленников выражает своё уважение и готовность быть полезным. Тоуд потрепал его по голове, сунул ему в лапу всю пачку с приглашениями и велел бежать и скоренько разнести их по адресам, а потом, если хочет, прийти обратно, где, может быть, его будет ожидать шиллинг. Несчастная ласка казалась действительно очень благодарной и с рвением поспешила выполнять возложенное на неё поручение.

Когда приятели, проведя всё утро на реке, свежие и оживлённые, вернулись домой к обеду, Крот, который чувствовал лёгкие уколы совести, выжидательно поглядел на мистера Тоуда, думая, что он дуется на него. Но оказалось, что вовсе наоборот – тот был весел и так доволен собой, что Крот начал что-то подозревать, а дядюшка Рэт и дядюшка Барсук обменялись многозначительными взглядами.

Как только они вместе пообедали, Тоуд глубоко засунул лапы в карманы своих брюк и бросил невзначай:

– Побудьте без меня, друзья мои! Требуйте всё, чего захотите! – и важно направился к двери, ведущей в сад, чтобы обдумать там свои речи на предстоящем вечере, но дядюшка Рэт схватил его за локоть.

Тоуд примерно догадывался, в чём было дело, и попытался вырваться. Но когда Барсук схватил его за второй локоть, он начал ясно понимать, что происходит.

Оба зверя, зажав его с двух сторон, препроводили беднягу в маленькую курительную комнату, которая выходит прямо в прихожую, заперли дверь и усадили на стул. Потом они оба встали прямо перед ним, а тот глядел на них с подозрением и злостью.

– Послушай внимательно, Тоуд, – сказал дядюшка Рэт. – Мы должны поговорить о банкете, и я очень сожалею, что этот разговор возникает. Но мы хотим, чтобы ты ясно понял раз и навсегда, что не будет никаких речей и песен. Постарайся осознать, что на этот раз мы не просим тебя, а обязываем.

Тоуд понял, что он в ловушке. Они всё наперёд разгадали, они видят его насквозь. Его мечта разбилась вдребезги.

– А может, я спою всего лишь одну маленькую песенку? – попросил он жалобно.

– Ни одной, – ответил дядюшка Рэт твёрдо, хотя сердце у него защемило, когда он увидел, как у бедняги дрожит нижняя губа. – Ни к чему это, Тоуди. Ты и сам знаешь, что все твои песни – это сплошное зазнайство, бахвальство и тщеславие. А все твои речи – это сплошное самовосхваление и… и… и страшные преувеличения… и…

– И спесь, – добавил Барсук, который любил называть вещи своими именами.

– Всё для твоей же пользы, Тоуди, – продолжал Рэт. – Ты ведь сам понимаешь, что рано или поздно тебе придётся начать новую жизнь, и сейчас для этого самое подходящее время. Что-то вроде поворотного момента в твоей жизни. И пожалуйста, не думай, что тебе труднее всё это выслушать, чем мне произнести.

Тоуд молчал, погружённый в свои мысли. Наконец он поднял голову, и по его лицу можно было сказать, что он пережил глубокое потрясение.

– Вы победили, друзья, – сказал он срывающимся голосом. – Не о многом я вас просил – просто покрасоваться ещё один вечерок, ловить ухом аплодисменты, которые всегда, как мне казалось, пробуждают во мне мои лучшие качества. Однако я знаю, что правы – вы, а не прав – я. С этого времени я буду совершенно другим. Друзья мои, вам никогда больше не придётся за меня краснеть. Я даю вам слово. Но боже мой, боже мой, как мне трудно его давать!

И, прижав платок к глазам, он, шатаясь, вышел из комнаты.

– Барсук, – сказал дядюшка Рэт, – я чувствую себя негодяем. Интересно, а ты?

– Понимаю, понимаю, – сказал дядюшка Барсук мрачно. – Но это надо было сделать. Ему ещё жить и жить здесь, и надо, чтобы его уважали. Ты что, хочешь, чтобы он был всеобщим посмешищем, чтобы его дразнили и над ним глумились всякие горностаи и ласки?

– Нет, конечно, – ответил дядюшка Рэт. – И кстати, о ласках. Какое счастье, что нам удалось перехватить ласку, когда она только что отправилась разносить эти его приглашения. Как только ты мне рассказал про утреннее, у меня закралось подозрение, поэтому я взял и поглядел на эти приглашения. Пришлось конфисковать всё. Они просто позорные. Бедный добрый Крот сидит сейчас в синей спальне и заполняет обыкновенные пригласительные билеты.

Время банкета приближалось. Мистер Тоуд всё ещё сидел в своей спальне, погружённый в задумчивость и меланхолию. Положив голову на лапы, он долго и глубоко размышлял. Постепенно лицо его прояснилось и он начал улыбаться – медленные и растянутые улыбки сменяли одна другую. Потом он начал хихикать смущённо и самодовольно. Потом он запер дверь, задёрнул шторы, составил все имевшиеся стулья полукругом, встал перед ними в позу, заметно раздувшись и увеличившись в размерах. Потом он поклонился, два раза кашлянул и запел громким голосом перед потрясённой аудиторией, которую он так ясно видел в своём воображении:

Он пел всё это очень громко с большим пылом и, когда допел до конца, начал всё сначала. После этого он издал глубокий вздох. Долгий, долгий, долгий вздох.

Потом он обмакнул головную щётку в кувшин с водой, причесался на прямой пробор, прилизал волосы, отпер дверь и спокойно спустился вниз, чтобы приветствовать гостей, которые к этому времени должны уже были начать собираться в гостиной.

Все звери закричали «ура!», когда он вошёл, и столпились вокруг него, поздравляя его и восхваляя его ум и боевые качества, но мистер Тоуд только легонько улыбался и бормотал: «Да нет, что вы!» – или иногда для разнообразия: «Совсем напротив!»

Дядюшка Выдра, который, когда он вошёл, ораторствовал, стоя на каминном коврике в кругу восхищённых слушателей, и рассказывал, как бы он поступил, если бы присутствовал при битве, кинулся к нему с распростёртыми объятиями и хотел сделать с ним по комнате круг почёта. Но Тоуд легонько отстранился, заметив:

– Нет, Барсук был мозговым центром, Крот и Рэт приняли на себя основной удар, а я просто был рядовым.

Звери были явно ошеломлены таким неожиданным оборотом дела, и Тоуд почувствовал, переходя от группы к группе гостей, что он был предметом острого интереса.

Барсук заказал роскошный и обильный ужин, и банкет необыкновенно удался. Было много разговоров, и смеха, и остроумия. Тоуд, конечно, сидел во главе стола, говоря приятные вещи гостям направо и налево. В промежутках он бросал взгляды на своих друзей и видел, как дядюшка Рэт и дядюшка Барсук глядят друг на друга с открытым от удивления ртом. И это доставляло ему огромное удовлетворение.

Некоторые из гостей, которые были помоложе и полегкомысленнее, стали спустя какое-то время перешёптываться, что, мол, раньше тут бывало веселее, кое-кто стучал кулаком по столу, кричал:

– Тоуд! Спич! Тоуд! Произнеси речь! Песню!

Но Тоуд только легонько качал головой, поднимал лапу, мягко протестуя, и настойчиво угощал гостей деликатесами; беседуя с каждым, задавал вопросы об их детишках, которые ещё не доросли до банкетов, и в конце концов у всех создалось впечатление, что банкет прошёл по всем правилам.

Он теперь и на самом деле совсем другой, мистер Тоуд!

После этого события все четверо друзей продолжали жить своей жизнью, так грубо нарушенной «гражданской войной». Они жили в полном веселье и радости, и никакие нашествия их в дальнейшем не тревожили.

Мистер Тоуд, посоветовавшись с друзьями, выбрал золотую цепочку и медальон, отделанный жемчугом, и отправил дочке тюремщика с письмом, которое даже дядюшка Барсук нашёл скромным, благородным и изящным. Машинист тоже получил благодарность и компенсацию за все его старания и доставленные ему неприятности. Под сильным нажимом Барсука даже тётка с баржи была разыскана, и ей была вручена стоимость её лошади. Хотя Тоуд страшно этому сопротивлялся, заявив, что он был просто посланцем судьбы, призванным наказывать жирных тёток с мускулистыми руками, которые не умеют узнавать настоящего джентльмена с первого взгляда.

Домашняя экспертиза признала сделку с цыганом приблизительно справедливой.

Время от времени в долгие летние вечера друзья совершали прогулки по Дремучему Лесу, который после усмирения и укрощения был для них теперь не страшен. И было приятно видеть, как почтительно с ними здоровались его обитатели и как матери – ласки – выводили своих малышей на порог норы и говорили, показывая:

– Смотри, детка, вон идёт великий мистер Тоуд! А это доблестный мистер Рэт, могучий воин, который идёт рядом с ним. А вон тот – знаменитый мистер Крот, о котором папа тебе столько рассказывал.

Когда детишки капризничали и не слушались, то им говорили, что, если они не успокоятся, страшный серый Барсук придёт, посадит их в мешок и утащит. Это была низкая клевета на Барсука, который по-прежнему, хоть и сторонился общества, от души любил маленьких детишек. Но эти угрозы всегда действовали безотказно.