Никодим, – фарисей и член Синедриона, упоминаемый в «Евангелии от Иоанна», был одним из учеников Иисуса. Никодиму приписывается составление одного из апокрифических Евангелий, время создания которого не установлено – «Евангелие от Никодима».

Когда думаю о тебе, на глазах слёзы. Какой же у тебя волшебный голос, Донна! Сегодня днём после разговора с тобой, проглянуло солнце. Я смотрел ему в глаза, не отворачиваясь и не мигая. Донна… ведь уж собрался, было, умирать от обиды, но нет! Буду жить встречами с тобой. Дождусь! Очень хочу снова увидеть тебя… Вас!

Лишь Вашим взором вижу сладкий свет,Которого своим, слепым, не вижу;Лишь Вашими стопами цель приближу,К которой мне пути, хромому, пет.Бескрылый сам, па Ваших крыльях, вследЗа Вашей думой ввысь себя я движу.Послушеп Вам – люблю и ненавижу,И зябну в зной, и в холоде согрет.Своею волей весь я в Вашей волеИ Ваше сердце мысль мою живит,И речь моя – часть Вашего дыханья…Я- как луна, что на небесном полеНевидима, пока не отразитВ ней солнце отблеск своего сиянья…[5]

Донна, не знаю покоя! Готов мчаться на край света, если он приблизит меня к тебе. У меня нет друга, с кем я могу поделиться тайной. Ничто и никто не знает! Бог! Да, лишь ему ведомо, какой силы огонь во мне, что пытает меня и днём, и ночью!

Я оставил всё – дом, работу: ибо не смог снести оскорбления. Сердце угнетено. Ты всё и так понимаешь, зачем слова. Ты успокаиваешь взглядом. Понтифик[6] одобрил мой замысел, и я отправился в горную Тоскану рубить мрамор. Семь месяцев я прожил в каменоломнях, в трудах, не покладая рук, переправляя в Рим партии великолепного мрамора. Почему, когда потребовались деньги, Его Святейшество не посчитал нужным обеспечить заказ необходимой суммой? Привратник встретил меня холодно и посоветовал запастись терпением, ибо ему приказали меня не впускать. Как человек долга, я расплатился за мрамор своими деньгами. Отчего такая папская двойственность? Новые козни завистников? Я им не соперник. Если и буду с кем-то соперничать, то лишь с собой.

Вернулся домой, приказал слугам распродать вещи и в два часа ночи на почтовых помчался во Флоренцию, оттуда за тобой, в Болонью. Если не ты, я бы умер от удара. Но ты рядом и смотришь на меня кроткими фиалковыми глазами, и я уж готов простить любое унижение. Привилегия прелата[7]сообщать о своей воле, не глядя в глаза, через тех, кому всё равно. Надо признать это и успокоиться. Очередная прихоть власть имущего! Ему ли не знать, сколь глубоки раны отверженных: ведь это его долг пред Богом врачевать раны людские. Ты, Донна, видишь чужую боль и, сострадая, исцеляешь. Как дрогнула твоя рука, сжимая мои пальцы!

Твоя поддержка внушает надежду. Жизнь мою не оборвать капризом понтифика! Я – творец, ваятель, художник и я люблю…

Уступая просьбам посыльных, я извинился пред Его Святейшеством, но возвращаться к нему не намерен. Его Святейшество появился в Болонье сам. Меня вызвали к нему. Понтифик гневался.

– Вместо того, чтобы тебе к нам прийти, ты дожидаешься, когда мы придём к тебе?

Я извинился вторично, и мы примирились. Понтифик благословил меня и заказал свою бронзовую статую.

Донна, я всё же в Риме. Мой доброжелатель Браманте уж позаботился обо мне, он надоумил понтифика поручить мне роспись плафона капеллы Сикста. Не он ли поусердничал, чтоб не был оплачен заготовленный мною мрамор? Донна, мне горько: я не живописец, я – скульптор! Пусть Рафаэль занимается фресками, а мне ближе ваяние.

Мне нечем дышать. Понтифик неумолим, он настаивает! Что мне изображать? Апостолов? Откуда этот свет? И в нём ты… Донна! Лишь в свете мы можем увидеть себя и других, познать себя и других. Там, где тьма, не разглядеть ни себя, ни других. Я вижу свет, а в нём праматерь Еву с лицом златовласой Донны. Я смогу наполнить фреску хрониками сотворения мира, и уж никто из людей более не разлучит нас, Донна! О, Боже…

Подмостки устраивает друг Браманте. Он умудрился подвесить их на канатах, издырявив весь свод.

– Кто и как будет заделывать дыры, когда роспись завершится? – Поинтересовался я.

– Будет роспись, тогда и подумаем как прикрыть дыры, – отмахнулся Браманте.

Он лишь называет себя другом. Похоже, он в малой доле мой друг, а, может, и вообще недруг? Браманте вынуждает меня обратиться к понтифику Его Святейшество внимательно выслушал и позволил соорудить подмостки по моему усмотрению.

Мысль о сотворении мира захватила меня всецело. Я решился сделать эту работу один, потому-то и заперся в капелле. Ни учеников, ни подмастерьев, никого. Работал безудержно, засыпая на лесах в полном изнеможении. В первом сюжете как виделось мне, так и стало – «Сотворение Евы». И одиночество отступило.

Потом снизошло новое видение. Всевышний коснулся моей руки своею и прошептал:

– Где ты, там я…

Очнулся. Значит, Бог… был здесь? Нет, не то! Не был… Он – здесь! Я испытывал робость, касаясь моей Евы. Сейчас я исполнен силы… Таковым будет мой Адам… Сильный и божественно совершенный! Нет в мире разделения на людей и Бога. Все – Бог, бесконечный, всесильный, совершенный. Все и всё, что есть в мире – тело его. И я – Бог, и рука моя в его власти…

Божественное вдохновение управляет кистью, наполняя сиянием краски. Я – выражение Бога! Так пусть беспрепятственно творит он, проявленный во мне! Я воплотил себя в Адаме, а рядом – Бога, дарующего первочеловеку душу на жизнь и на вечность. Всё так, как было в видении. Творец коснулся указательного пальца моей левой руки… Почему левой? Я, Микеланьоло, – левша с рождения.

Вот почему могу бессмертье датьЯ нам обоим в краске или камне.Запечатлев твой облик и себя;Спустя столетья люди будут знать,Как ты прекрасна, и как тяжка жизнь мне,И как я мудр, что полюбил тебя.

Донна моя, отныне ты – Ева! Под сводом капеллы я признал очевидное: все люди – Боги. Точнее, Боги и Богини! Одни проносят по жизни мужской лик Бога, другие – женский. Только вот несём мы этот лик по-разному. Каждый сможет без труда домыслить, как несём. Не всегда на высоте… Но мы – на высоте, Донна! Так мы переживём себя и тлен, ибо любовь и Бог нетленны. Под сводом храма мы неразлучны как Бог и любовь. Сам Бог указует на священность нашей любви!

В Сикстинской капелле я явил миру совершенство и могущество Всевышнего, изобразив, как он разделяет свет и тьму. Показал, как Творец созидает солнце и луну. Я выразил Бога, благословляющего землю.

Наделенный силой творить, уже не мог прервать работу до тех пор, пока не заполнил фресками обозначенное пространство. Просветлённый ликом, я писал просветлёнными красками. Шестьсот квадратных метров живописи – невероятно! Но я сделал это!

Краски так ярки, так радостны! Это обычные краски, но они подобны взгляду человека. Замечала ли ты, Донна, что у одних людей взгляд отсутствующий, тусклый, у других – проникновенный, светящийся. Как взгляд передаёт внутреннее состояние человека, так и краски зависят, очень даже зависят от внутреннего состояния художника. Если творить одухотворенно, то краски могут прожить вечность. Сотворенная в духе живопись пребывает вне времени, потому-то она и не увядает с годами.

Четыре года я не замечал усталости и не заботился об удобствах. Божественный труд по библейским сюжетам мир увидел в День всех Святых. Я намеревался пройтись по фрескам посуху, так как это делали старые мастера, не вышло: леса уж разобрали, и мне не позволили их восстановить.

– Не сделать ли капеллу красками и золотом побогаче? Бедновато, бедновато, – размышлял понтифик.

– В те времена люди золота на себе не носили, – я был непреклонен, – а те, кто там изображены, и богатыми-то никогда не были!

Так всё осталось, как есть. Эта работа добавила мне известности как в Италии, так и в Европе. Лишь вернувшись к обычной жизни, я заметил, что четыре года с закинутой вверх головой не прошли для меня даром: я так испортил зрение, что несколько месяцев потом не мог читать и рассматривал рисунки не иначе как снизу вверх.

Я – мастер, зачарованный своим творением: каждый мазок в нём пронизан величием и силой абсолютной любви. Всякий раз, вглядываясь в купольную роспись капеллы, я смотрю, Донна, в глаза самому Богу.

Удел искусства более велик,Чем естества! В ваяньи мир постиг,Что смерть и время здесь не побеждают.

Натруженные титаническим трудом руки ноют несносно: они не знали пощады ни дня. Мои руки творят как руки Бога! «Некрепко любим то, что плохо зримо. – Я улыбнулся ночи. – Донна зрима ясно и Бог отчетливо зрим. К утру рукам будет полегче». Благословенный сон снизошёл на моё скромное лежбище…

Двадцать лет спустя провидение снова призовёт меня в Сикстинскую капеллу. Мне предстоит сотворить для неё колоссальную по размеру и размаху фреску «Страшный суд». Я опять обойду путь иконографии традиционной. Пять лет жизни станут годами вдохновенной работы. Людское скопление, где праведников едва ли можно отличить от грешников. Людская нагота, как телесная, так и духовная… Когда человек более всего уязвим? Когда он наг. И всё это племя людское – оно от Бога и пред Богом… И каждому человечищу здесь уготовано держать ответ за свои деяния, за чистоту дарованного ему лика.

Я стану воплощать замысел под шепот стихов Данте. У меня превосходная память и я, читая «Божественную комедию», не единожды, смог запомнить текст без изъянов. На фреске появится сам Данте Алигьери – человек большой и гордой души, отмеченный суровой судьбой, изгнанник сострадающий, мятежный, скорбящий и радостный. Я буду восхищаться им, увидев его в полный рост. Живое сердце может накрепко соединить людей, разделённых временем. Моё сердце найдёт в прошлом великого флорентийского поэта.

Я говорю о Данте: не нужныОзлобленной толпе его созданья, —Ведь для неё и Высший Гений мал.Будь я, как он! О, будь мне сужденыЕго дела и скорбь его изгнанья, —Я б лучшей доли в мире не желал!

В 55 меня объявят мятежником, и я укроюсь в горах и лесах Сполето среди отшельников. Именно там, в Монтелупо, обрету устойчивый мир внутри себя. Вскоре меня помилуют, и я вновь вернусь в Рим…

Я родился в горах Тосканы, в небольшом городке Капрезе. Провидение подарило мне особое детство в местечке Сеттиньяно[8]. Подрастал в чужой семье, моей кормилицей стала жена камнетёса. Первая музыка, что я запомнил и полюбил, – звуки распила и рубки камня. Их я впитывал с грудным молоком, ими пропитался насквозь. Первыми моими игрушками были осколки мрамора и резцы.

Жизнь дала мне всё необходимое – вначале три года ученичества в мастерской Доменико Гирландайо, потом я был замечен Лоренцо Великолепным. Попав в его школу, учился скульптуре и ваянию у Бертольдо ди Джованни, ученика и помощника самого Донателло. После кончины благодетеля вернулся в отчий дом и вскоре получил заказ на статую Геркулеса. Я исполнил его и принёс отцу первые трудовые деньги.

Всю дальнейшую жизнь я смогу поддерживать деньгами отца и братьев. Меня сочтут нелюдимым. Не это главное. Важно лишь то, что всю долгую жизнь я буду заниматься делом, без которого себя не мыслю. Бог станет мне опорой, и потому меня не сломят ни происки недоброжелателей, ни завистники, ни откровенная клевета, ни непонимание, ни поругание моих творений.

А мрамор я буду обрабатывать не так, как принято. Вытачивать скульптуру со всех сторон? Нет, не моё это! Я чувствовал с детства, где лицо камня, и то, что скрыто за ним. Потому, ещё в юности, мне пришло в голову ваять, извлекая фигуру из каменной толщи. Вот так, с лица, углубляясь в мраморную твердь, можно без искажений высвободить из камня изначально скрытый в нём образ.

И высочайший гений не прибавитЕдиной мысли к тем, что мрамор самТаит в избытке…

В работу буду вкладывать всю свою неуемную страсть, полёт воображения, терзающую меня боль и величайшую силу земной любви. Усердно работая, я достигну совершенства настолько, что смогу изображать невозможное – свет человеческой души.

Леонардо да Винчи. Учебный рисунок «Давида» Микеланджело, бумага, Королевская библиотека в Виндзорском замке, Лондон, Англия. (Royal Library, Windsor).

Рим дал мне всё! Мне было двадцать три года, когда, благодаря поручителю банкиру Якопо Галли, я получил потрясающий заказ на «Скорбящую Мадонну». Это он написал обо мне: «Я ручаюсь, что названный Микеланджело закончит названную вещь «Скорбящая Мадонна» в течение года. И это будет лучшим мраморным изваянием, которое Рим сможет показать в настоящее время. И ни один художник в наши дни не сможет сделать что-то более совершенное». Мог ли я подвести его, мог ли не оправдать столь огромное доверие? И появилась «Пьета» в человеческий рост – Дева Мария с мёртвым Христом на руках. Лишь на этой скульптуре, вдоль пояса, стягивающего грудь Богоматери, я написал своё имя.

В двадцать шесть поступило предложение из родной Флоренции. Так я взялся ваять Давида. За огромную мраморную глыбу брались многие, но она никому из них не далась. Камень ведь тоже может сопротивляться. Даже гениальный да Винчи, владеющий языком камня, отказался от неё. Некий Симоне изуродовал мрамор настолько, что на него просто махнули рукой.

Я высекал юного Давида с пращой в руке два года. Два года выводил Давида на свет, превращая камень в человеческое тело. Я сумел показать не только Флоренции, но и всей Италии, как выглядит человек, готовый отдать жизнь за свободу. Мой свободолюбивый Давид стоит у дворца Республики и о нём, со временем, будет знать весь мир.

Горько принимать факт, что в девятнадцатом веке, когда копию Давида привезут в Лондон, королева Виктория сочтёт её неприличной настолько, что пожелает прикрыть естественную красоту Давидова тела фиговым листком. Картину «Леда и лебедь» сожгут по приказу жены французского короля Людовика XIII, за неприличность содержа-ни я. Бронзовой четырёхметровой фигуре Юлия Второго дано прожить лишь четыре года: с фасада главного собора Болоньи её скинут мятежники. Фреску «Страшный суд» прикроют штанами и драпировками. Видите ли, Его Святейшество углядит в ней слишком много оголённых срамных частей. Почему мораль требует стыдиться естества? Бог породил людей совершенными, но за века люди научили себя стыдиться божественной красоты. Я не стану уродовать фреску, но один из моих учеников решится на то и увековечит себя: народ прозовёт его оштаниванщиком.

Мне доведётся быть главным архитектором собора Святого Петра в Риме, ваять мраморные День и Ночь, Утро и Вечер. Я извлеку из камня Моисея и рабов, а также сильных мира сего – герцогов Лоренцо и Джулиано Медичи.

Всякий день кормит меня небольшим количеством хлеба и вина. Я так привык. Я приучил себя мало спать. Не трачу много времени на то, чтобы одеваться и раздеваться, и часто, измученный работой, засыпаю одетым. Сон всегда недолог, я поднимаюсь среди ночи и берусь за резец. Из картона смастерил себе шлем. Прежде чем приступить к работе, поджигаю свечу из козьего сала и устанавливаю её на макушку шлема. Свечного огня мне хватает, чтобы не дожидаться в праздности рассвета.

Я проживу жизнь человека, умеющего сопротивляться неподвижной силе материала – камня иль обстоятельств, житейских трудностей, человеческих слабостей и недугов. В глубокой старости, с трудом удерживаясь на ногах, я всё ещё буду работать, преодолевая боль, слепоту, слабость сердца и печаль.

Меня не станет в 88 лет, я не доживу лишь двух недель до моего очередного дня рождения. Меня погребут в усыпальнице Сант’Апостоло пред лицом всего Рима. Вскоре моё тело тайно вывезут на родину. Там в церкви Святого Креста (Basilica di Santa Croce[9]) – усыпальнице знаменитых флорентийцев – я обрету последний приют. С того дня у меня более не будет ни прошлого, ни будущего, мой удел – лишь настоящее. Я вижу судьбы своих творений, но влиять на них уже не в моей власти.

Что могу ещё сказать? Пожалуй, я очень жалею, что не сумел закончить последнюю «Пьету», но мне не в чём упрекнуть себя, я буду трудиться над ней, пока не остановится сердце. Я встретил за жизнь много неблагодарности и подлости. Я сердился на тех, кто чинил мне обиды, но никому из них не мстил. Да, не стану скрывать, я видел в себе Бога. Я пронёс по жизни его лик, на большой высоте ни разу не уронив. Может, потому люди назовут меня Божественным. Уцелевшие творения мои не стареют, они приобщают людей к тайне гармонии. Случайна ли титаническая моя одарённость? Случайность ли жизнь, исполненная служения?

Ужель и впрямь, что я – Не я? А кто же?О, Боже!..

Роды затягивались. Донна Франческа то приходила в себя, то вновь проваливалась в забытье. Она видела рядом с собой несколько озабоченных фигур в белом, среди них был даже верховный ангел Микеланьоло.

– Мы посылаем в мир земной большого мальчика, и лишь от тебя сейчас зависит, сможет ли он жить. Вероятно, он родится мёртвым, но может появиться на свет живым. Ты и он – сообщающиеся сосуды. Знай, если у тебя силы на исходе, тают силы и у него. Он только что рассказал тебе о своей возможной судьбе. Теперь ты знаешь, как и где он может расти, кого будет любить, чего достигнет. Вероятно, это всё действительно будет. Поддержишь ли ты жизнь нового флорентийского светила? В эти мгновения ты властна не только над собой, но и над ним. Франческина, на что бы ты ни решилась, мы не перестанем тебя любить.

Снова сгустился мрак. Роженица очнулась. Намокшая в холодном поту рубашка сжимала тело тисками. Лихорадило. Вновь подкатила несусветная боль. Страдалица выдохнула из себя всё, что оставалось в ней из оскудевших сил, и нечеловечески закричала. Её вопль мог сотрясти даже вечность. Теряя сознание, проваливаясь в окровавленные пелены, она расслышала-таки плач новой земной жизни, зачатой в зное любви и рождённой в холоде мук. Так в ночи понедельника шестого марта, около пятого утреннего часа, в 1475 году появился на свет её второй сын. Его нарекли в честь небесного предвестника Михаила Архангела, именем, означающим тот кто как Бог. Полное имя будущего титана итальянского Ренессанса[10] звучало так – Микеланджело ди Лодовико ди Леонардо ди Буонарроти Симони. Он же сам будет называть себя только Микеланьоло.

Чувства накрепко соединяют людей даже разделённых столетиями – это открытие сделал Микеланджело, пожелав быть ближе к Данте. Сегодня и я убедилась в этом, ибо время отступило далеко назад и события прошлого, лишившись покрова давности, стали достоянием дня сегодняшнего.

PS.: Донна Франческа ди Нери ди Миниато дель Сера – мать будущего скульптора и живописца эпохи Возрождения Микеланджело Буонарроти – скончалась от истощения частыми родами в год шестилетия великого сына.

* * *

Свидетельство о рождении Микеланджело Буонарроти. Копия документа, свидетельствующего о рождении и крещении Микеланджело в Капрезе (фото Винченцо Дезидерио (Vincenzo Desiderio)). Оригинал сохранился в Архиве Дома Буонарроти (Archivio della Casa Buonarroti), Флоренция, Италия.

Из воспоминаний Микеланджело:

Я родился в прекрасный день марта 1475 года. Это был понедельник, обычный понедельник б марта, и никто тогда еще не знал, что маленький ребенок сможет сделать так много в течение своей долгой жизни. Чтобы жить в таком зрелом возрасте, я агитировал гораздо больше, чем люди, которых я знал.

Вот что отметил мой отец для памяти в будущем. О, вы не обращаете внимания на неправильный год, в то время флорентийский календарь немного отличался от принятого сегодня.

Я помню, как в день б марта 1474 года родился малыш-мальчик с именем Микеланьоло, родился в понедельник утром в 4 или 5 часов…

* * *

Ваш Микеланджело Буонарроти, который сегодня хочет вспомнить рассвет своего очень обездоленного существования. С другой стороны, известно: только измученные души способны создавать великие произведения.

Далее я хочу оставить свое свидетельство о рождении.

(Nacqui in un bel giorno di marzo del 1475. Era un lunedì qualsiasi, lunedì 6 di marzo e nessuno ancora sapeva che quel piccolo neonato ne avrebbe fatta tanta di strada nel corso della sua lunghissima vita. Per essere vissuto in un’epoca così remota campai molto di più delle persone che conoscevo.

Ecco quanto il mi babbo annotò per l’occasione a futura memoria. Ah non fate caso all’anno errato, al tempo il calendario fiorentino era un po’ diverso da quello adottato oggi.

Ricordo come’ ogi questo dì 6 di marzo 1474 – mi nacque un’ fanciulo mastio, posigli nome’ michelagnolo et nacque’ in lunedì matina inanzj di 4 o 5 ore’ et nacquemj essendo io potesta di caprese’ et à caprese’ nacque, e’ còpari furno questj di sotto nominatj batezassj addj 8 detto nella chiesa di Sto giovannj di caprese’ questi sono e’ còparj

Dòn daniello di S buona guida da firenze’ rettor’di Sto giovanj di caprese

Dòn andrea di •• da poppi rettor’della badia di diariano

Giovanni di naurij da da caprese

Jaco di franco da casurìo

Marco di giorgio da caprese’

Giovanni di biaggio da caprese

Andrea di biaggio da caprese’

Franco di jaco del anduino da caprese

S bartò di santi del lanse nottaro.

Il vostro Michelangelo Buonarroti che oggi ha voglia di ricordare gli albori della travagliatissima esistenza. D’altro canto è noto: solo le anime tormentate son capaci di creare grandi opere.

A seguire vi voglio lasciare il mio atto di nascita.)

В римской мифологии живет двуликий Янус. Он и бог времени, и божество всякого начала и конца. Всякий знает, что изображают его с двумя лицами, обращенными в противоположные стороны. Молодое лицо Януса смотрит в будущее, старое – в прошлое. В нем есть и светлое лицо радости, и темное – печать печали.

Каждый человек в большей или в меньшей степени Янус двуликий, и великий гений Микеланджело Буонарроти не избежал той участи. Ночь за ночью он вглядывался в прошлое, и так до болезненной привычки. Кого он там видел и кого не хотел от себя отпустить? Он искал встречи с матерью Франческой и в своей памяти их находил. Каждую ночь он представлял её прекрасное лицо. В темном лике Микеланджеловской печали проявились его «Пьета», и первая, и вторая, и третья.

Итак, «Пьета»[11], означающая и печаль, и оплакивание. Она укоренилась в Сеттиньяно, – в небольшом городке у Флоренции, окруженном великолепным пейзажем. Там расположились небольшое поместье рода Буонарроти и вилла – их собственность с давних времен.

Вскоре после того, как я родился, уже в конце марта, вся наша семья вернулась в Сеттиньяно, – вспоминает великий художник. – Мама по моде того времени передала меня няне в дом каменщиков. Мать умерла, когда мне было всего шесть лет… это была настоящая трагедия, которую до сих пор я ношу внутри как огромную пустоту, не заполняемую ничем. (La mi mamma passò a miglior vita quando avevo solo sei anni… fu una vera tragedia che ancora mi porto dentro come un vuoto incolmabile dopo tutti questi secoli.)

Франческа ди Нери – мать гения, рано вышла замуж и скончалась в год шестилетия Микеланьоло. В 1473 году она подарила свет первенцу – Лионардо, в 1475-ом – великому титану эпохи расцвета, в 1477-ом – Буонаррото, потом в 1479 году появился Джовансимоне, и, наконец, в 1481 году родился Джизмондо… В том же 1481 году её не стало, и отец пристроил второго сына в дом кормилицы на постоянное проживание.

Сеттиньяно, богатый каменоломнями, обеспечивал работой многих местных жителей. Камни обтесывались для строительства дорог и зданий, а мрамор для статуй. Многие ранние воспоминания Микеланджело связаны с визгом пил и звоном молота: именно они стали для мальчика колыбельными песнями. Здесь в Сеттиньяно руки его рано окрепли: ведь даже в детстве им была чужда праздность.

Пьету, если она проявилась среди чувств, легче выразить в юные годы. Жизнь дала шанс Микеланьоло запечатлеть её в мраморе. Он уже состоял на службе у кардинала Риарио. Однажды его покровитель, флорентийский банкир Якопо Галли, представляя талантливого скульптора послу французского короля при дворе Папы, высказался о нем как о ярчайшем таланте времени. Посол, ни на минуту не усомнившись, сразу же сделал заказ на скульптуру «Пьета» («Оплакивание Христа»).

В 1497 году Микеланджело Буонарроти получил треть из пятисот дукатов, согласованных в качестве аванса, и приступил к работе. Прежде всего, на коне он отправился в каррарские карьеры, чтобы выбрать мраморную плиту превосходного качества и достаточного размера. Контракт на «Пьету» был подписан 26 или 28 августа 1498 года со сроком изготовления скульптуры лишь в один год.

Художник достает из памяти драгоценнейшее лицо своей матери Франчески – оно юное, светящееся, идеализированное, такое, как в раннем детстве ребенка, когда ничего лучше материнского лица и быть не может. Упоенный идеей выразить его в мраморе аутентично, скульптор работает, ни на мгновение не усомнившись, что то ему подвластно. В 1499 году 24-летний Микеланджело представляет статую, которая пленяет совершенством и восхищает до божественного восторга. Кардинал, увидев её, воскликнул: «Если это твоя заря, то каким же будет твое завтра?»

Дева с лицом Франчески расположилась на скалистом выступе, символизирующем вершину Голгофы, удерживая тело сына на руках. Ощущение неоспоримое, что две фигуры скульптуры не только близки духовно, но и одна является продолжением другой, возникает почти у каждого, кто эту работу видит. Уровень мастерства Микеланджело уже тогда анатомически феноменален.

Позднее о первой Пьете напишет и биограф Джорджо Вазари[12]: «Здесь и нежнейшее выражение лица, и некая согласованность в привязке и сопряжении рук и в соединении туловища и ног, и такая обработка кровеносных сосудов, что поистине повергаешься в изумление, как могла рука художника в кратчайшее время так божественно и безукоризненно сотворить столь дивную вещь; и уж конечно чудо, что камень, лишенный первоначально всякой формы, можно было когда-либо довести до того совершенства, которое и природа с трудом придает плоти».

Многие критиковали Микеланджело за юный возраст Девы Марии: мать 33-летнего Христа выглядит моложе своего сына. Но в этом и заключена глубокая философская задумка мастера. Над Девой Марией даже время не властно, как не властно оно над человеческой памятью. В ней как важные события, так и дорогие лица живут вне времени.

В свое творение Буонарроти вложил сыновью любовь, веру в торжество жизни и силу творца. Однажды он услышал, как восхищенные странники, толпящиеся вокруг скульптуры, гадали, кто же автор этого чуда. Предположений было много и все ошибочные. Вот тогда гений решил свою работу подписать. Ночью он пробрался в собор с резцом и светильником и вырезал свое имя на поясе Девы Марии: MICHEL.A[N]GELVS BONAROTVS FLO RENT [INVS] FACIEBAT (Микеланджело Буонарроти флорентиец делал).

Так произошло его первое воссоединение с матерью, и море печали отступило за горизонт. Вскоре слухи о чудесном творении облетели не только Италию, но и Европу. Благодаря Пьете, Микеланджело стал знаменит.

В юности мы миру открыты, но чем дальше продвигаемся в зрелость, тем больше погружаемся в себя, замыкая границы личностного пространства. Горизонт будущего можно, кажется, рукой достать, так он близок, но путь к нему преграждает бездонная печаль. С возрастом преодолевать её труднее и труднее, в ней как в детстве уже не поплаваешь. Если детское и юношеское горе сравнимо с соленым морем, на поверхности которого можно плавать годами, то с возрастом печаль обретает черты омута, она так и норовит затянуть в глубину и уже из себя не выпустить. Как выразить художнику эту форму беззвучного плача, и можно ли то сделать?

Микеланджело погружается в печаль вслед за смертью своей подруги Виттории Колонна в 1547 году. Скульптор осознает, что близится и его время ухода из земного мира. Ему уже семьдесят два года и жизнь ожидает от него новую Пьету. Титан приступает к очередной работе с тяжелым сердцем.

Он берет для скульптуры мраморный блок высотой два метра с четвертью, полный примесей. Пытаясь высвободить из него Пьету, Микеланджело видит, что долото при соприкосновении с камнем порождает множество огненных искр. Камень сопротивляется настолько, что спустя восемь лет мастер всё еще не может завершить свой труд. В том месте, где должна быть нога Спасителя, художник наткнулся в мраморе на силиконовую вену. Проработанная нога Иисуса отвалилась. Было от чего прийти в отчаяние, ведь мрамор противился продуманной до мельчайших деталей композиции. Для Буонарроти скульптура всегда была целостной, высвобожденной лишь из одного мраморного блока: художник никогда не рассматривал возможность созидать, используя мраморные дополнения.

Микеланджело мрачен, он никому не показывает эту работу, отмалчивается на вопросы, в одиночестве переживает тяжелые депрессивные кризисы. Он признает очевидное – его видение не соответствует результату, а это величайшее поражение от мрамора. Искажение сути истинных чувств творца доводит мастера до тупиковой точки невозврата. Идти дальше можно, но… лишь разрушив тупик… В 1555 году Буонарроти предпринимает попытку уничтожить статую. В одну из ночей Микеланджело ударил её молотком и, вспыхнув яростью абсолютного отчаяния, нанес скульптуре еще несколько ранений, потом выронил молоток, упал пред Пьетой на колени и разрыдался.

Излив слезами боль, скульптор уже не имел сил прикоснуться к изнурившей его работе. Отпечатки тех ударов мрамор сохранил на века и донес до нас как свидетельство, что даже самые великие титаны-творцы не избежали в жизни сокрушительных поражений. Вторая «Пьета» Микеланджело известна нам под именем «Пьета Бандини»[13].

Иисус уже мертв, его поддерживают Никодим, Мария и коленопреклоненная Мария Магдалина. В образе Никодима предстает горестный Микеланджело… Удары виднеются и сегодня на локте и плече Иисуса, на руках Марии. Левая нога Христа, которая должна бы пересекаться с ногой матери, отсутствует. Часть изуродованной ноги упоминалась в описи имущества, составленном Даниэле да Вольтерра, как «мраморное колено

Микеланджело», но с тех пор следы того колена утеряны. Скульптуру, непригодную для использования, художник забросил, один из учеников Буонарроти её продал в 1561 году флорентийскому скульптору и архитектору Франческо Бандини всего за две сотни скуди.

Скульптурную группу «Пьета Бандини» можно видеть во Флоренции в Музее Искусства собора Санта Мария дель Фьоре. Сегодня эта работа Микеланджело считается одним из самых интересных шедевров Тосканы.

Еще в 1552 году, имея так много проблем со второй Пьетой, Микеланджело берется за новую её версию и работает над нею двенадцать лет. Мраморная скульптура, её называют сейчас «Пьета Ронданини»[14], также дожила до наших дней и хранится в замке Сфорцеско в Милане. Она и стала последней работой великого мастера. Образ матери уже размытый, едва улавливаемый всё чаще навещает художника во снах. И то уже не мысли сына о ней, то будущее говорит с мастером на своем языке. Среди снов только они – мать и сын. Она касается сыновнего тела лишь для того, чтобы помочь ему воспарить. Недавние исследования показали, что скульптор воспроизвел в лице Христа свое лицо в деталях лобных морщин. Таким Буонарроти хотел видеть собственное надгробье.

Третья Пьета была обнаружена в мастерской скульптора после его смерти, и именно о ней записано: «Статуя Христа и еще одна фигура выше, грубые и незавершенные» (“Statua principiata per un Cristo et un’altra figura di sopra, attaccate insieme, sbozzate e non finite”). В 1744 году работу выкупил маркиз Ронданини, отсюда и пошло её нынешнее название.

Композиция последней Пьеты вертикальная. Микеланджело начал проявлять её с ног, от земного к небесному, и проработал ноги тщательно. Но его внимание сосредоточено на отношениях между матерью и умершим сыном. Тело Спасителя слегка наклонено вперед и прижимается к материнскому телу как к своей главной жизненной опоре.

«Непреодолимое движение мертвого Христа к телу Матери…благородно слитого в возвышенном незавершенном. На самом деле, Мария больше не удерживает своего ребенка, похоже, они объединились в объятиях, которые не могут поддержать тело Христа, оно беспомощно ускользает, что подтверждается изгибом ног. Фигура самой Марии воздушна, без веса, и она не пытается удержать тело своего сына» – так написал в этой связи Луиджи Серента[15] – пресвитер и итальянский теолог.

О своей матери Франческе ди Нери Микеланджело ни разу не упоминает в объёмной переписке ни с отцом, ни с братьями. Он предан семье, фамилии и всему тому, что их связывает, а это, прежде всего, память. Он ведет скромную жизнь, гораздо более скромную, чем его родственники. Он взваливает на себя все финансовые обязательства по содержанию родового гнезда, оплачивает счета и покупки семьи, даже если что-то ему совсем не по нраву:…Я то не знаю, мне говорили, – пишет скульптор отцу, – потому что я не видел, но я говорю, что уже слышал. Не смотри на меня, если тебе это нравится, но, прежде всего, возьми хорошую консультацию… Всегда ваш Микеланджело. 2 мая 1521 года. Лодовико в Сеттиньяно. Микеланьоло ди Лодовико во Флоренции – (из переписки с отцом) – (Io non so quello mi dicho, perché non ò veduto, ma parlo in su quello che già ò sentito. Non ghuardare a mme, se ti piacie, ma sopra tutto va’ chop buono chonsiglio. Il sempre vostro Michelangelo. A dì 2 di magio 1521. Lodovicho a Sectigniano. Michelangniolo di Lodovico. In Firenze.)

Микеланджело Буонарроти. Пьета Ронданини, 1552–1564, мрамор, высота 195 см, Милан замок Сфорцеско – (итал. La Pieta Rondanini, 1552–1564, marmo, altezza 195 cm, Castello Sforzesco, Milano).

Джузеппе и я приехали в Сеттиньяно. Утицы городка настолько узкие, что мы были вынуждены продвигаться по ним, прижав к корпусу машины боковые зеркала обзора. Вилла Микеланджело находится на улице его имени. На кухне дома до сих пор частично сохранился рисунок, выполненный детской рукой будущего гения углем по штукатурке, как говорят, это центавр или, возможно, сатир. Нижняя его половина уже потеряна, и в эти годы еще два фрагмента штукатурки разрушились. Этот центавр или сатир, смешной, атлетически сильный и гордый одновременно, поднял правую руку словно кого-то предостерегая: не так близко, пожалуйста! Сегодня ранний творческий порыв Микеланьоло защищен стеклом, но в XIX веке и позднее был обрамлен деревянной рамой. Мне же кажется, что это никак не центавр и не сатир, а бог огня Вулкан из древнеримской мифологии: приготовление пищи с давних времен связано с огнем.

Из воспоминаний Микеланджело 1521 года: Я не помню, когда я стоял пред этой стеной, но факт в том, что тут есть какая-то анатомическая неточность, и некое влияние Поллайоло[16] очевидно. Да, я, вероятно, был еще маленьким, это выполнено не в те годы, когда я познал анатомическое совершенство, которому мог бы позавидовать любой хирург или анатом своего времени. (Leggenda vuole che disegnai questo soggetto quando ero poco più che un bimbetto. Almeno questo è quello che racconta il Condivi ma probabilmente ha pure ragione. Non mi ricordo quando mi misi dinnanzi a quella parete ma fatto sta che ancora qualche imprecisione anatomica c’è e pure qualche influenza del Pollaiolo assai evidente. Sì, probabilmente ero ancora piccolo dato che negli anni immediatamente dopo raggiunsi una tale perfezione anatomica da far invidia a qualsiasi chirurgo o anatomista dei vostri tempi.)

Он – ребенком, действительно, часто крутился на кухне, чтоб оставаться на виду у матери, чтобы быть к ней поближе, а рисовал в это время, чтоб ей не мешать. Особенно любил Микеланьоло кухню дома, когда для кого-то из братьев там выпекался поздравительный пирог, и мама Франческа то контролировала лично. В эти моменты она вдохновляла его особенно.

Рисунок углем юного Микеланджело на кухне виллы семьи Буонарроти. Сеттиньяно, Тоскана, Италия.

Кто здесь изображен? Сатир или Центавр, а, может, бог огня Вулкан? Возможности для интерпретации многочисленны.

Микеланджело в детстве не получал семейных почестей: ибо родился вторым, да и потом, всю свою жизнь оставался без них, но это мало его беспокоило. Однако была-таки почесть-мечта, одна единственная, о которой мастер неоднократно упоминал в семейной переписке. К примеру о ней он пишет в Сеттиньяно б марта, в день своего сорокашестилетия:

… Ваш всегда Микеланджело Буонарроти, который по случаю его дня рождения сегодня утром возвращается в постель и спит до того момента, когда кто-то принесет ему пирог с большим количеством свечей, чтобы, /загадав желание/, их задуть. (II sempre vostro Michelangelo Buonarroti che n occasione del suo compleanno stamani si rimette a letto e dorme fino al momento in cui qualcuno mi portera una torta con tante candeline da spegnere.)

Микеланьоло спал. Мама Франческа появилась как чудо, и в это же мгновение засветились огнем свечи. Много! Числом прожитых мастером лет – 88. День воплощения в мире земном – День рождения – это – День ухода на время из мира душ, и то почитается свято. Не менее значим и День освобождения души, когда мир человеческий уже над нею не властен…

Обрадованный встречей, Микеланджело о чем-то подумал, блаженно улыбнулся и, надув воздухом щеки, как уж было когда-то много лет назад в Сеттиньяно, в семейном доме, изо всех сил на свечи подул. Те погасли, но темнее в спальне не стало. Художник встал с кровати, босыми ногами по каменному полу сделал несколько шагов к Франческе. В те мгновения он не ощутил ни обжигающего холода камней, ни материнского тепла, ни биения её сердца, ни своей печали о незавершенной Пьете. Невесомые руки наконец-то встретились, ибо пришло время.

Флорентийская церковь Санта Мария дель Кармине знаменита настенными фресками капеллы Бранкаччи, над которыми трудились признанные мастера итальянского кватроченто – Мазаччо, Мазолино и Филиппино Липпи. В большой библиотеке Джузеппе нашлась книга об этой церкви. Один из вечеров мы посвятили ей, внимательно рассматривая фотографии и вчитываясь в сопроводительные тексты к ним. На следующий день собрались во Флоренцию, чтобы своими глазами увидеть всё то, о чем поведала книга.

В городе, мы уже перешли реку Арно, дал о себе знать дождь. Как оказалось, мы проявили беспечность, оставив зонт в машине. Оценили ситуацию, расстояние назад было большим, чем расстояние вперед к нужному нам месту. Конечно, можно было переждать дождь в каком-нибудь баре или кафе, но нам хотелось увидеть капеллу как можно скорее. Под дождем мы вбежали на площадь перед церковью и замерли в изумлении: лишь один человек был там – малыш, увлеченный игрой. Он с удовольствием прыгал в лужу, рассеивая вокруг себя фонтанчики брызг. Мальчишка повторял увлеченно одно и то же, ему не было дела до мокрых ног, промокших ботинок и намокших брюк. Ему нравилось как творить брызги, так и зачарованно наблюдать за ними ту секунду, когда они дугами разлетаются от него прочь. Мальчишка прыгал ради новой секунды брызг. Маленький исследователь, знаешь ли ты, что этой забаве уже тысячи лет? Нет, сегодня ты стал первооткрывателем чуда. Смею предположить, что и Филиппо Липпи, и его сын Филиппино, и друг Сандро – все они в своё время были столь же одержимы познанием нового. Дождь омывает землю с момента её сотворения, появляются и просыхают лужи воды. Покажите мне того малыша, кто ни разу не бывал в них, кого они не манили своими загадками. Мы все с раннего детства знаем, сколь хороша и интересна дождевая вода.

Церковь в тот час была закрыта, но капелла Бранкаччи работала как музей. Осмотр её реликвий мы могли начать незамедлительно, воспользовавшись боковым входом. Знаменитые фрески в капелле появились после 1423 года благодаря заказу на роспись стен от знатного флорентийца и влиятельного государственного деятеля Феличе Бранкаччи. Вначале Феличе пригласил для работы лишь Мазолино. На втором этапе росписи проявился и его напарник – Мазаччо. Фрески капеллы были завершены третьим художником – Филиппино Липпи – лишь полвека спустя.

Основными темами фресок, по воле заказчика, стали первородный грех и житие апостола Петра. В наши дни мы можем увидеть в капелле двенадцать сцен, шесть из них были написаны Мазаччо, и каждая признана шедевром ренессансной живописи. Многие художники, впоследствии прославленные, постигали азы мастерства, старательно копируя сюжеты и авторскую технику Мазаччо, в их число вошли Фра Филиппо Липпи и Филиппино Липпи, Андреа дель Вероккио и Доменико Гирландайо, Сандро Боттичелли, Леонардо да Винчи, Пьетро Перуджино, Микеланджело Буонарроти…

Сюрприз тем и хорош, что невозможно знать, где он тебя поджидает. Для меня встреча с капеллой не обошлась-таки без него. Справа в нижнем ряду, там, где изображено распятие Петра, среди троицы зрителей я встретилась глазами с Сандро Боттичелли, а еще правее, в том месте, где на фреске диспут с Симоном Волхвом, у самого края росписи обнаружила Филиппино.

Действительно, Липпи-младший выделил место и нашел фресковый образ как для себя, так и для друга Сандро. Что символично, близкие настолько, что ближе не бывает, художники запечатлены в разных группах собеседников. Каждый лицом обращен не к своим современникам, а… к зрителю. Таким образом, и тот, и другой могут наблюдать на протяжении веков за протекающей рядом с ними рекой времени. Смею подумать, они гораздо ближе к нам, чем к своим современникам.

– Да, да, Филиппино, помню, обещала тебе написать о Сандро, но, прости, не знаю пока с чего начать, – моё бормотание смутило лишь моё сердце: другие посетители капеллы, глубоко погруженные в созерцание её настенных росписей, не обратили на него внимания.

Временные границы надежно блокируют каждый звук оттуда. Оба – Филиппино и Сандро – смотрят на меня и молчат, а долг тяжел, словно камень на сердце. Делаю несколько снимков на память: надеюсь, буду возвращаться к ним снова и снова, где бы я ни находилась. Придет час, и кто-то из них заговорит. В тот день я в очередной раз потеряла покой, аппетит и сон.

– Сандро, ты не слышим. Своих мыслей у меня нет, догадки были когда-то, но то ли иссякли, то ли затерялись. Так-то вот, друг!

Сколько раз за месяц я признавала своё бессилие? Не два, не пять, сотни… Вслушиваясь в себя, желала обнаружить голос Боттичелли, близость его, но тщетно. В одну из ноябрьских ночей, когда сон не приходил ко мне, несмотря на дневную усталость, я взяла в руки телефон и в который раз стала просматривать итальянские фотографии.

Обман зрения вероятно, но вижу, как Сандро улыбнулся. Улыбка затеплилась подобно свече, и воссияли глаза его. В то же мгновение спальня наполнилась утонченным ароматом и… свежестью, как в дни, когда тает снег. Дверь в мою комнату начала открываться сама по себе, оголяя темный дверной проем. Она застыла без движения, лишь распахнувшись настежь. Легкий ветер пронесся над кроватью и утих так же стремительно, как появился. Листы юкки заколыхались и я, оторопев от ужаса, выговорила лишь одно: Свят, свят… Так быть не должно. Так не бывает.

Бывает и не такое.

– Сандро?.. Sei tu?[38]

– Si. Possiamo iniziare? Va bene… Allora, la bel-la Simonetta[39]. Я любил её, как любят свою мечту. Ты видела, как я начинал, старательно копируя «Липпину», и кем, в конце концов, стал. Как вырос, встретившись с мечтой, грезой, видением. Мечта, Симонетта Веспуччи, весна – всё одно. Один аромат, одна упоенность.

Я знала, Сандро проявился рядом, но где? Ничто не выдавало его присутствия в комнате. Как открываются перекрестки миров, почему у них нет постоянных мест, то тайна за семью печатями. Мы, живущие в мире земном, до тех пор пока во плоти, не можем их видеть. Всему свой час. Но было тревожно.

Симонетта Каттанео Веспуччи в то сладостное время флорентийского ренессанса почиталась как эталон женской красоты – только в ней находили все слои общества изысканный баланс противоположностей – безупречную красоту и скромность, величие и утонченную грацию, великолепный ум, образованность и власть над сердцами. Нелишне вспомнить, что в шестнадцатилетнем возрасте в Генуе в присутствии дожа и местной знати она вступила в брак со своим ровесником Марко Веспуччи, продолжателем богатого флорентийского рода. Молодожены стали жить во Флоренции. Главой Флорентийской республики уже был Лоренцо Великолепный, а его соправителем – брат Джулиано. Братья приняли Марко и Симонетту радушно, устроив в их честь роскошный пир для приближенных к правящей фамилии. Красота Симонетты настолько запала в сердце Джулиано Медичи, что он решился любой ценой добиваться её любви.

За пятнадцать месяцев до смерти Симонетты, в январе 1475 года на площади Санта Кроче во Флоренции состоялся впечатляющий рыцарский турнир, посвященный военному союзу Флоренции, Милана и Венеции. Сам Джулиано принял участие в нем, публично избрав дамой своего сердца прекрасную флорентийку.

Благодаря судьбоносному событию пересеклись пути Сандро Боттичелли и его Мечты – Симонетты.

Для процессии Джулиано Медичи заказал художнику штандарт с Миневрой и Амуром. Та Миневра должна была иметь лицо белокурой Симонетты… Этот образ утерян и не сохранились даже эскизы к нему но дошел до нас в коллекции галереи Уффици рисунок Боттичелли с Миневрой, в которой видны черты той самой никем непревзойденной синьоры.

Джулиано конечно же стал победителем турнира, а Симонетту провозгласили его королевой и дамой сердца победителя. Так для Сандро она окончательно превратилась в образ и символ Мечты, а для соправителя республики – в любимую женщину. Молодая флорентийка приняла высокие почести, они нравились ей, ибо возносили её над всеми живущими в городе и республике. Став той самой единственной для Медичи, она не избежала участи возлюбленной Джулиано.

А как же муж Марко? Смирился ли он со своим двойственным положением? Семья Веспуччи признала факт глубокого оскорбления своей фамилии от сильнейшего мира сего и запаслась терпением с надеждой на отмщение. Спустя месяц Марко подарил Симонетте драгоценный флакон с божественной заморской эссенцией. Аромат её был так утонченно хорош, что, познав букет этот, хотелось им наслаждаться сверх меры. Симонетта вдыхала эссенцию за день несколько раз, немного кружилась голова, и неописуемое счастье наполняло её, а когда счастье улетало, она, благодаря желанному флакону, возвращала его себе. Не роковой ли флакон обрел власть над жизнью твоею, Симонетта?

Она умерла юной, в двадцать три года, как было сказано семьей Веспуччи, от чахотки. Марко без промедления вторично женился, сына от новой жены назвали Джулиано как соправителя Медичи. Муж Симонетты, горячо желая реванша, поддержал заговор фамилии Пацци, направленный на свержение правящей династии. Во время пасхальной мессы в соборе Санта Мария дель Фьоре, в день смерти Симонетты, заговорщикам удалось убить лишь Джулиано, его брат Лоренцо был ранен, но не опасно.

Чтобы стать великим Сандро Боттичелли, достаточно было написать «Весну» (La Primavera) и «Рождение Венеры» (Nascita di Venere) с образом Симонетты Веспуччи, но он сделал много больше. Мечта-Симонетта терпеливо вела его по трудной дороге жизни многие годы.

Замечала ли я, что каждая весна сродни мечте? А её аромат – аромат мечты? Нет, до Сандро мне не приходило это в голову. Он подсказал, и теперь я знаю. Художником было сказано еще несколько слов, меня поразила их убедительная сила и емкость: Без Мечты мы не творцы, не художники, мы – никто.

Без Мечты мы никто… Я перебираю в памяти всё, что знаю об Алессандро. Он родился в семье кожевника Мариано Филипепи и его жены Смеральды во флорентийском квартале Санта Мария Новелла в 1445 году. Первое упоминание о мальчике встречается в «Portate al Catasto», в него, согласно постановлению республики, каждый глава семьи должен был вносить заявление о доходах, облагаемых налогом.

Отец семейства Мариано указал, что имеет четырех сыновей – Джованни, Антонио, Симоне и Алессандро тринадцати лет, мальчик болезненный, учится читать. Отец дал младшему сыну образование, как было принято тогда, по всем предметам – чтение, письмо, счет. Затем Алессандро обучался ювелирному делу у крестного отца по прозвищу Боттичелло (бочонок) и проявил себя в рисунках личностью одаренной. И так как они трудились вдвоем, их вскоре стали называть Боттичелли. Желание сына освоить живопись нашло поддержку в семье, вскоре Сандро оказался в доме Фра Филиппо Липпи. Он старательно учился мастерству живописца пять лет, после отъезда Фра Липпи в Сполето перешел к Андреа Верроккьо, но ненадолго.

В 1469 году в «Portate al Catasto» Боттичелли заявлен отцом как художник. Первые самостоятельные произведения Сандро – Мадонны – по стилю близки к работам Фра Липпи. В 1472 году Боттичелли вступил в гильдию Святого Луки. Членство в творческом объединении художников позволило ему открыть свою флорентийскую мастерскую поблизости от церкви Всех Святых и взять в официальные ученики Филиппино Липпи.

Они привязались друг к другу еще в первый год знакомства. Мастерская Фра Липпи, как и его дом, находилась в Прато. Расстояние не позволяло Сандро возвращаться во Флоренцию вечер за вечером. Он учился у Фра Филиппо и жил в его доме, а потому между Лукрецией, Филиппино и им сложились отношения почти родственные – сердечные и доверительные.

Можно ли забыть? Небо почернело еще с утра, облака были столь тяжелы, что казалось, единственная опора им – колокольни флорентийских церквей и соборов. Дождь прорвался вниз и застучал упруго:

До-ма-си-ди-те-до-ма… Но как усидеть? Фра Липпи ждал нового ученика к обеду и Сандро, зная то, был готов насквозь вымокнуть, лишь бы не откладывать встречу со знаменитым мастером. Он и его отец Мариано добрались до Прато. Дождь проявил уважение к мужественным путешественникам, отступив к горам. Едва их ноги коснулись земли, Сандро запрокинул голову и поразился увиденной картине: тучи, как и дождь, уходя в горы, распахнули над городком два светло-бирюзовых окошка. Их контуры, подсвеченные солнцем, сияли мягким оранжевым светом. Добрый знак, – подумал юноша, – я стану великим художником, как мой наставник.

Фра Филиппо и Лукреция встретили гостей тепло. Алессандро предстояло войти в семью Липпи на неопределенный срок, может на два года, может на три, а то и на пять-шесть. Он с интересом осматривал всё, что Липпи-старший считал нужным показать. Затем они спустились в небольшой внутренний дворик, и Сандро тут же приметил изрядную дождевую лужу посредине и мальчишку, увлеченно играющего с нею. Он пытался оставить на луже свой след, но как ни старался, не мог.

– Мой сын, Филиппо-младший. Мы называем его Филиппино. Ну и занятие ты для себя придумал, – покачал головой Липпи-старший. – Липпина уже к столу ждёт. Идём в дом, у нас гости. Познакомься, это Алессандро, мой новый ученик.

– Сандро? Ты сказал, Сандро? – Мальчик взял юношу за руку. – Я тоже художник!

За обеденным столом они разместились рядом… В тот памятный день знакомства, благодаря Филиппино, Алессандро Боттичелли превратился в Сандро. Филиппино был младше его на двенадцать лет.

Флорентийский ученик Фра Липпи много работал в мастерской, но находил время для помощи Лукреции в домашних делах. Он старался сделать всю тяжелую работу сам, чтоб у Липпины было достаточно свободного времени на отдых. Тактичный, скромный, мечтательный, обаятельный, прекрасно развитый физически, абсолютно ответственный за любое выполняемое дело – и важное, и незначительное, – вскоре в доме наставника Сандро стал незаменим. Лукреция и утром, и вечером упоминала его в своих молитвах, а когда у бывшей монахини родилась дочка, её нарекли именем Алессандра, в честь юного Боттичелли. В семье её называли Сандрина.

После смерти Фра Филиппо Липпи и его упокоения в Сполето юный Филиппино вернулся домой без денег. Монах фра Диаманте распорядился заработком Липпи-старшего по своему усмотрению, с пренебрежением к судьбе сына художника. Как человек чести и долга, Сандро Боттичелли не смог остаться в стороне от вопиющей несправедливости и взял Филиппино в свою мастерскую. Вскоре покровитель семьи Липпи – правитель Флорентийской республики Лоренцо Медичи помог Филиппино получить заказ на первую художественную работу.

Филиппино и Сандро всё делали сообща – ели, спали, работали, мыслили. В совместный период творчества стиль письма каждого из них также был общий: в наше время искусствоведы зачастую затрудняются в установлении авторства на ряде их работ тех лет, подписывая произведения компромиссно – Филиппино Липпи или Сандро Боттичелли. Пример тому – «Мадонна моря» (Madonna del mare), датируемая 1477 годом, эту работу можно видеть во флорентийской Галерее Академии.

Сандро Боттичелли или Филиппино Липпи. «Мадонна моря» (итал. Madonna del Маге), приблизительно 1477 год. Дерево, масло. 60,5 × 49,5 см. Галерея Академии, Флоренция, Италия (Galleria dell Accademia, Firenze).

Печать незаконнорожденности тяготила Филиппино, к ней напрашивалось клеймо: дружок Сандро – не только ученик, любимый друг, а к тому же любовник. В смутное время перемен ему хватило решимости оборвать связь с Боттичелли, уйти в самостоятельную жизнь, затем жениться, породить трёх сыновей. Сандро и тут удержался на высоте – ни пафосных сцен, ни упреков, ни отчуждения, ничего, что могло бы его принизить. Он уважительно отнесся к выбору Филиппино, спрятав подальше в сердце своем огромнейшее чувство любви и страсти. Казалось, ничего не случилось, вместе дошли до распутья дорог, пожали руки друг другу, обнялись и разошлись один налево, другой направо. Но Сандро Боттичелли никогда не был женат, а после скоропостижной смерти Филиппино доживал пять маетных лет в нужде, в забвении, вне любимой работы.

– Мой огонь, моё наваждение, моя одержимость, мой Липпо! Я полюбил его в первый день в Прато. Когда его не стало, у меня отказала спина и не нашлось сил расправить её, я так и ходил потом с двумя подпорками. Филиппино не хотел осуждения и насмешек. Наше время было мягким, терпимым, но нравственно неустойчивым и потому мой друг стремился к безупречности вопреки своей незаконнорожденности. Никто никогда не осуждал в моем присутствии ни Фра Филиппо Липпи, ни Лукрецию, а ведь я был вхож в их дом, и могли бы сказать при мне худое иль злое в их адрес. Не было того никогда. Филиппино же обожали за его любезность и безотказность, за его раннее взросление, уважение матери и поддержку семьи. С детских лет не я, а он искал себе работу, находил её и зарабатывал флорины, дукаты, динары. Нелегко мне жилось без него, но о том не хочу вспоминать.

Его современники, то было, искали и находили опору в Боге. Трагические события, что случились во Флоренции уже после смерти Лоренцо Медичи, спровоцировали сильнейший духовный кризис у многих её жителей, изменив их мировоззрение. Проповедник Джироламо Савонарола бичевал людские пороки, призывал к покаянию, обличал испорченность флорентийских нравов. Людские грехи делают меня пророком, – говорил он неоднократно. Перемены не заставили себя ждать: флорентийцы стали поститься, богатство ушло в тень, на улицах распевались псалмы. Развратников и гомосексуалов Савонарола призывал сжигать заживо. Отряды мальчиков врывались в знатные дома с целью уследить за исполнением заповедей. Игральные карты, светские книги, лютни, флейты, духи торжественно уничтожались в кострах тщеславия.

Сандро Боттичелли не раз предоставлял свой дом для собраний радикальных противников Савонаролы. Однако пережил духовную трансформацию после сожжения на костре знаменитого проповедника. Накал внутреннего страдания Сандро стал проявляться в изломанности линий, отходом от внешней красоты, нарочитом нарушении симметрии.

Картина «Мистическое Рождество» (Nativita mistica), экспонат Национальной галереи Лондона, как раз была написана им в тот период. В центральной части под соломенной крышей хлева Мадонна склонилась над младенцем. Рядом сидит в размышлении,

подперев седую голову, святой Иосиф. На переднем плане нижней части картины три ангела обнимают, поддерживая, троих мужчин. Один из мужчин едва держится на ногах, ангел же дает ему опору с крайним состраданием. Эти непонятные фигуры, лишённые узнаваемых черт, породили предположение, что таким образом Боттичелли изобразил Савонаролу и двух казнённых с ним сподвижников. В верхней части картины художник сделал надпись на греческом языке: «Эта картина была написана в 1500 г. во время беспорядков в Италии, мною, Александром, в половине того периода, в начале которого исполнилась глава XI Евангелиста св. Иоанна…» и т. д.

Другая работа мастера, исполненная трагизма, сделана в ключе духовного видения также после казни Джироламо Савонаролы – «Мистическое распятие» (la Crocifissione simbolica) – сегодня достояние музея Фогга, в Кембридже. На картине видна бесплодная каменистая равнина с распятым на кресте Христом. У основания креста распростерлось тело убитой горем Марии Магдалины. Рядом с нею стоит белый ангел, карающий мечом символ Флоренции – льва Мардзокко. Хорошо узнаваемая панорама города с куполом кафедрального собора Санта Мария дель Фьоре, колокольней Джотто, башней палаццо Веккьо на заднем плане картины. Из вихря черно-белого дыма на флорентийскую землю падают горящие факелы. Сандро глубоко сострадает родной земле, а потому в его работе все общеизвестные символы Флоренции на грани, но не повержены ни мечом, ни огнем.

За год до смерти Филиппино, в 1504 году, Сандро участвует в работе комиссии художников, которая должна была определить место для установки мраморной статуи «Давида» Микеланджело. Он полон сил и замыслов, но лишь до дня, когда случилось непоправимое – не стало его Липпо. Удар судьбы надломил Боттичелли. Он резко постарел, забросил работу и если бы не поддержка состоятельных флорентийских граждан – поклонников его таланта, то умер бы с голоду. В мае 1510 года Сандро Боттичелли упокоился в возрасте шестидесяти пяти лет во флорентийской церкви Всех Святых (Chiesa di Ognissanti[40]) вблизи судьбоносной Мечты Симонетты.

Он сумел выразить в живописи идеалы своего времени, но был-таки незаслуженно забыт на несколько веков. Симонетта Веспуччи едва ли знала, кто он в жизни, хотя Боттичелли выполнил множество прекрасных работ для дома Веспуччи. Симонетта, как знатная флорентийка, проходя мимо творящего художника, не считала нужным ни заметить его, ни восхититься порождаемой им красотой. Филиппино Липпи нашел в себе силы уйти от Сандро без печали, без оглядки на прошлое. Лишь Любовь и Мечта не оставили художника ни на мгновение, им комфортно жилось в теплом сердце Сандро Боттичелли многие годы.

О Сандро вспомнили в конце XIX века, тому способствовал страстный интерес к мифу о Симонетте, всплывшему на поверхность. Работы мастера стали изучаться в Академии молодыми художниками. Вскоре Сандро Боттичелли был признан достоянием всех живущих и увенчан мировой славой.

Он ожидал это событие почти четыреста лет…

Меркурий[41] в шлеме и крылатых сандалиях с помощью кадуцея[42] добивается того, что тучи уходят с небес в горы. Распахнулось небесное окно: Мечта сбылась, Любовь вернулась, Жизнь продолжается, и Слава больше не обходит его стороной[43].

Для нас он гений эпохи Ренессанса. Кто если не Леонардо – живописец и скульптор, архитектор и философ, изобретатель, математик, ученый – мог претендовать на гениальность более половины тысячелетия назад? Его работы удивляют, притягивают, удерживают внимание, направляют к интересным размышлениям и в наши дни. Но можно ли сейчас, преодолев временную пропасть в пять с лишним веков, пережить волнение от встречи с подлинным Леонардо? Можно ли? Как оказалось, можно всё, даже это.

Я видела его творения. В Петербурге, в меньшей доле – оригиналы, в большей – репродукции. В Италии, с намерением заполнить в сознании пустоты «мозаики» по имени Леонардо, желая признать совершенство его работ, я использовала всякую возможность, чтобы посещать места, где хранится след да Винчи.

Пристально всматриваясь в подлинники, я таки не ощутила в них дыхание автора, не приметила за красками его грустно-пытливый взгляд. Даже «Туринский автопортрет» не стал исключением. Да Винчи и в Италии оставался от меня отдалённым на пропасть в пять с лишним веков.

В очередной раз жизнь привела меня в Тоскану и дала возможность без спешки посмотреть на место рождения Леонардо да Винчи. Жизнь подарила мне шанс без каких-либо обнадеживающих обещаний.

Итальянский февраль для меня словно русский апрель. Но тот февраль выдался особенно дождливым. Каждое утро я молилась небу и просила у него солнца. Солнце выглядывало на землю из мягкой облачной колыбели и, не желая обсушить и обогреть отсыревшее пространство, вновь скрывалось с глаз. Тоскана в тот год переживала февраль холодной воды.

В один из дней, когда солнце осчастливило нас своим появлением и ни народные приметы, ни прогноз погоды не предвещали ни дождя, ни снега, Джузеппе и я решились на поездку в родные для Леонардо да Винчи места. Небольшое тосканское селение Винчи и местечко Анкиано находятся недалеко от фамильного дома Джузеппе. Поездка выглядела лёгкой, почти прогулочной.

Леонардо появился на свет в трех километрах от Винчи, как раз в Анкиано. Незаконнорожденный сын богатого нотариуса Пьеро и юной крестьянки Катерины сразу же был признан своим отцом, но первые годы жизни провел рядом с матерью в доме своего появления на свет. Туда мы и направились в первую очередь.

Как свидетельствуют историки, с течением времени местность Монтальбано почти не изменилась, словно шесть веков обошли её стороной. Дорога поднималась и поднималась, свиваясь в спираль. На склонах холмов росли молодые и старые оливы. Хотелось верить, что некоторые из них не только видели мастера, но и знали его. Действительно, Леонардо обожал гулять, выразимо любя окрестные пейзажи, ведь именно они послужили фоном для большинства его полотен.

Дом с каменным фасадом, построенный в пятнадцатом веке, выглядит сегодня как новый. В тот день дом-музей Леонардо был закрыт и мы, лишь притормозив рядом, направились в Винчи.

Винчи (итал. Vinci) – город в северной части Тосканы, расположенный в окрестностях Флоренции на склонах Монтальбано, холмистого массива, богатого виноградниками, оливковыми рощами и террасами.

Припарковали машину, намереваясь посетить музей мастера. Но не прошли и десятка метров, как солнце оставило нас, и нависли сумерки. Первый порыв ураганного ветра был настолько силён, что мы едва устояли на ногах. Следом, объединившись в натиске, азартно подвывая, навалились на городок второй и третий порывы. Нежданно-негаданно мы попали в эпицентр снежной бури.

Превозмогая удар непогоды, устремились к музейному входу, но, как и дом в Анкиано, музей никого из посетителей не ждал. Одинокий странник, как мы, попытался найти в нём спасение от непогоды и не нашел. Мы видели, как убегал он подстегиваемый ветром, как парусом вздувалось на его спине черное пальто. Оценив обстановку в несколько секунд, поняли, что музейная стена нас не защитит. Убежище требовалось незамедлительно. Местом приюта для нас могла стать лишь расположенная поблизости церковь.

Крепко взявшись за руки, оторвались от музейной стены и на очередном порыве ветра, ничего не понимая в происходящем, полетели в направлении кьезы[44]. Я не могла дышать, но видела, как впереди по крутому склону холма, а значит и по ущелью, стремительно мчит снежная вуаль неописуемой красоты.

Дверь пред нами распахнулась и с грохотом захлопнулась, едва мы оказались внутри. В церкви было темно. Переведя дух, я попыталась приоткрыть входную дверь, но ветер удерживал её словно на замке. В замочную скважину удалось разглядеть, как по ущелью вдоль крутого лесистого склона холма движется снежная завеса. Ветер нёс её с огромной скоростью параллельно выбеленной земле. Казалось, пролетает над местом этим полупрозрачная необозримая фата. Вакханалия ветра и мистерия снега в одном месте, в одно время – возможно ли такое? Зрелище дня завораживало и устрашало.

Нам ничего не оставалось, как пережидать стихию под церковным кровом. Потрясенные и впечатленные происходящим, мы упали на скамью для прихожан. Когда, отдышавшись, немного успокоились, решились на осмотр нашего временного пристанища.

Мы находились в церкви Святого Креста, где, по свидетельству, крестили Леонардо. Церковь старая, построена в XIII веке. Едва мои пальцы коснулись основания для мраморной купели, я явно ощутила рядом чье-то присутствие. Это был не Джузеппе: в двух метрах от меня неслышными шагами проходил Некто. Он был в черном наглухо закрывающем грудь костюме с накидкой, его длинные волосы рассыпались по плечам, его губы и подбородок свидетельствовали о незаурядной воле. Обычно звук шагов в церкви за счет акустики сильный и четкий, но в этот раз он отсутствовал. Лишь голос ветра, стонущий от напряжения, проникал в неё со всех сторон и, сопровождаемый гулким эхом, нарастал то здесь, то там.

Затеплилась надежда: А вот и служитель… Нужно спросить… Выдохнула с облегчением, что наконец-то мы не одни, что есть с кем поделиться впечатлениями от происходящего снаружи. Я шагнула к незнакомцу с приветствием, однако ему было не до меня: очень уж он был сосредоточен. Сделав еще пару осторожных шагов, заметила, что незнакомец, пребывая на одном месте, не приблизился-таки ко мне на этот метр. Что за странность? Хотела, прежде всего, его поприветствовать и уж улыбнулась, но отчего-то перешла на шепот и произнесла другое:

– Signore! Signore… pregoooooo!..[45]

Показалось или он действительно расслышал и глянул пристально мне в глаза. В молчании мы провели какое-то время. За спиной раздался тихий голос Джузеппе.

– Это церковь Леонардо. Говорят, он бывает здесь время от времени…

– Но почему здесь и как часто? – Я ощутила волнение.

– Кто знает? Он не рассказывает никому…

– Но, может, служитель?..

– Возможно. Однако сейчас здесь нет никого. Нужно приехать еще раз.

Я глянула туда, где парой минут назад находился Некто. Никого, действительно никого. Наваждение? Тот час уединения мы провели вдвоем или втроем? Не ведаю до сих пор, но более ни один человек не потревожил нас, словно городок Винчи обезлюдел.

Стихия потеряла силы, но не улеглась, однако мы, несмотря на ветер, оставили церковь. В крошечном сувенирном магазинчике, он рядом, за разговором с пожилым продавцом скоротали финальный аккорд непогоды. Купив для питерских друзей две настенные фарфоровые тарелки с копиями рисунков мастера, направились домой. На одной из тарелок оказался «Туринский автопортрет Леонардо», на другой – «Витрувианский человек» – фигура мужчины в наложенных одна на другую позициях: с разведёнными в стороны руками и ногами, вписанная в окружность; с разведёнными руками и сведёнными вместе ногами, вписанная в квадрат.

Свидетельства снежной бури толстым слоем мокрого снега и наледи устилали асфальт. Спускаться на машине из Винчи было неимоверно сложно. Мы ехали с низкой скоростью и молчали. Внимание Джузеппе было отдано петляющей дороге, я же, цепляясь глазами за каждый метр пути, то и дело возвращалась мыслями к странному человеку из церкви.

Уже в Петербурге, рассматривая еще раз тарелки перед тем как с ними расстаться, обратила внимание, что в рисунке «Витрувианского человека» не две, а четыре комбинации рук и ног. Эти сочетания не столь явны, но они присутствуют. Еще одна загадка да Винчи? Не всё явное – явно.

В городке Джузеппе ничто не свидетельствовало о снежной буре, возможно, она накрыла фатой лишь Винчи. Солнце светило так же ярко, как и утром, щебетали птицы, зеленела трава, цвели маргаритки. Подмечая эту райскую идиллию, назойливо напрашивалась мысль, а не привиделась ли нам снежная вуаль, гонимая ветром?

Миновал год. В один из теплых солнечных дней марта мы вновь собрались в родные для Леонардо места. Быстро добрались до дома в Анкиано. Каза Леонардо (la casa di Leonardo[46]), являясь типичным образцом крестьянкой усадьбы в Тоскане, почти лишена вещей и предметов быта того времени, но в ней можно посмотреть фильм о жизни да Винчи, созданный при помощи современных компьютерных технологий. Из окон можно полюбоваться панорамными видами окрестностей, а потом, обойдя дом, постоять среди оливковых деревьев.

Вглядываясь в окрестный пейзаж, Леонардо ведь так любил его, я не могла насмотреться. Ощутив силу его притяжения, уже не стала более спрашивать да Винчи: Почему ты столь упорно изображал окрестности родного дома в своих работах? Что держало тебя здесь? Что?

Я увидела, наконец, мальчика, бегущего по склону холма, расслышала его смех, разглядела сияние его глаз. Оливы старые, дуплистые, с искривленными стволами, таким вы видели его много веков назад? Тогда и вы были юны, и ветви ваши, еще не ставшие узловатыми, могли ощутить и запомнить прикосновения его рук. Ваши длинные, узкие, серо-зеленые листья мне кажутся сегодня ласково-вечными. Что для вас пятьсот лет? Ведь встречаются среди вас долгожители, для которых и полторы тысячи не предел!

Замечаем контадино, тот неторопливо подрезает ветви олив. Подбираю с земли на память о Леонардо несколько веток. На одной чернеет спелая оливка. Знаю, её, как реликвию, повезу в наш петербургский дом. Леонардо, я хотела бы знать вкус плодов твоей земли… Повернув голову к очень старому дереву, вижу еще один тёмный плод.

– Джузеппе, хочешь?

Он, смеясь, отказывается. Быстро кладу оливку в рот и ощущаю горечь.

– Горькая!.. Почему?

– Такой сорт, – мой спутник, не медля, направляется к автомобильной стоянке.

По серпантину дороги среди сотен олив мы вновь направляемся в Винчи. Кисти Леонардо, как и его мысли, из года в год возвращались к земле своей силы. «Благовещение», «Тайная вечеря», «Мадонна Литта» и даже «Джоконда» – эти и некоторые другие работы объединяет фон, да, он различен, но корни его в Тоскане.

Небольшой, на четырнадцать тысяч жителей, городок Винчи известен миру своей принадлежностью к имени величайшего гения человечества – Леонардо да Винчи. В центре Винчи возвышается замок графов Гуиди, выстроенный более тысячи лет назад. Сейчас в нем расположен музей Леонардо. Среди экспонатов – модели различных механизмов, созданных по рисункам да Винчи: летательный аппарат и велосипед, подводная лодка и водолазный костюм. На территории замка находится также библиотека Леонардо с изданиями сочинений, факсимиле рукописей и рисунков художника.

Мы с удовольствием прогуливаемся вокруг замка по лесенкам и переходам, а потом направляемся в место, где год назад пережидали непогоду. Входная дверь в церковь Святого Креста открылась легко. Снова внутри кроме нас никого нет. Рассматриваю интерьер и не узнаю: год назад мы были здесь и не здесь.

Была же, была купель для младенцев! Но в этот раз я не вижу купели. И стены, возможно, их отремонтировали: год назад они выглядели иначе, на них была заметна печать времени. Возвращаюсь к входным дверям. Смотрю наружу сквозь замочную скважину. Как и в первый визит вижу крутой, поросший деревьями склон, вдоль которого тогда мчалась снежная завеса. Вновь всматриваюсь в интерьер церкви. Нет, это не обман зрения, год назад, действительно, всё выглядело иначе.

– Джузеппе, это то самое место?

В Винчи находятся библиотека Леонардина (итал. la Biblioteca Leonardiana), Международный центр исследований Леонардо, муниципальный музей Леонардо Винчи (итал. il Museo Leonardiano), престижная коллекция изобретений великого мастера.

Дорога в музей интересна сама по себе: ибо таит как множество загадок, так и скрытые ответы на них.

– Конечно! Что-то не так? Тогда ты была напугана снежной бурей.

– Помнишь? Я не смогла даже приоткрыть входную дверь, а сейчас делаю это без труда.

– Ветер удерживал её снаружи.

– Но…

– Поедем!.. Пора…

Древняя дорога извивается меж холмов. Преодолеваем несколько крутых спусков к речке, мосту и мельнице из давних-давних веков. Знаю! Леонардо их видел! Мы вновь взбираемся в гору. Нужно быть пилотом «Формулы-1», чтоб удерживать машину под таким углом подъема. Горжусь мастерством Джузеппе, его бесстрашием и выдержкой. Место, к которому мы направляемся, удалено от Винчи на семь километров – это Фальтоньяно.

Среди реликвий Фальтоньяно – церковь Святой Марии, уже существовавшая в тринадцатом веке, и большой каменный дуб (il grande Leccio а Faltognano), вписанный в реестр монументальных деревьев Тосканы. Каменный дуб огромен в размерах и мудр как истинный исполин: при росте в двадцать метров, он имеет диаметр ствола в пять с лишним. Сколько веков довелось ему наблюдать за происходящим?

Отсюда открывается великолепный панорамный пейзаж, среди которого терракотовые крыши домов Винчи. И вновь во мне нет сомнений, знаю, Леонардо видел эту картину и был-таки хорошо знаком с каменным дубом. Почему? Вспоминается его «Поклонение волхвов».

Картина была заказана Леонардо да Винчи в 1481 году для алтаря церкви Сан Донато Скопенто, расположенной близ Флоренции. Марию с младенцем окружают люди, пришедшие к святому семейству на поклонение. Два дерева изображены в центре, одно из них – молодой, но уже сильный каменный дуб. Очерчены знакомые контуры панорамной площадки Фальтоньяно, дополненные видением художника: место, где возвышается церковь Святой Марии, в картине отдано лестнице и полуразрушенному палаццо. В глубине неоконченной работы горные вершины, очерченные эскизно. Уже тогда каменный дуб был большим и сильным и, вероятно, насчитал годичными кольцами не менее двадцати пяти лет жизни.

Леонардо да Винчи. «Поклонение волхвов» (итал. «Adorazione dei Magi»), 1481 г., доска, масло, 246 × 243 см. Галерея Уффици (итал. Galleria degli Uffizi), Флоренция, Италия.

Проникновенно-пытливый взгляд глаз, радужка которых словно спелые черные маслины Монтальбано, не дает мне покоя несколько месяцев. Леонардо, где же сокрыто недостающее звено моста над пропастью в пять веков?

В очередной раз возвращаюсь к одному из рисунков да Винчи, он хранится во Флоренции, в галерее Уффици. Вижу ущелье, долину реки и лесистый склон холма с высоты полета птицы. Как ему удалось найти этот ракурс? Леонардо будто в полёте над холмами Тосканы… Вероятно его дух уже в те времена был окрыленным. Слева на противоположном крутом холме виднеется замок. Название рисунка – «Пейзаж долины реки Арно». Чернила, карандаш, бумага размером 19 × 28.5 см…

Леонардо да Винчи. «Пейзаж долины реки Арно», 5 августа 1473 года, ручка и чернила по частично стертому карандашу, эскиз, 19 × 28,5 см. Галерея Уффици (итал. Galleria degli Uffizi), Флоренция, Италия.

Легко узнаваемый тосканский вид и важнейшая для региона река. Это – первая работа, подробно датированная художником – 5 августа 1473 года. В то время живописцы крайне редко указывали на своих творениях дату. Допускаю, что в пятый день августа произошло нечто, поразившее да Винчи неизгладимо. Так для себя он отметил день события. Его четкий автограф – «Leonardo» – подтверждает значимость наброска. Возможно, он наблюдал в тот день за неким природным явлением? Как известно, Леонардо исследовал движение воды и воздуха в природе и в течение всей своей жизни делал небольшие зарисовки различных природных явлений, где присутствовали воздух и вода. Но что написано художником в верхней части рисунка? Нахожу перевод и в потрясении замираю – «День Святой Девственницы Снега». Очевидно, он видел всё то, что нам довелось пережить в Винчи много, много лет спустя. Всё повторяется…

Итак, там, в городке, на склоне Монтальбано, где одна его часть спускается в долину реки к Флоренции, а другая поднимается к скалистым ущельям, будто в сердце Тосканы, продолжает жить дух великого Леонардо да Винчи. Мы видели гения земли тосканской в церкви под вуалью из святого девственного снега.

Винчи… Он – Твой… навсегда…

Разглядеть Амедео Модильяни… не в Париже, в Тоскане – задача не из легких. В очередной раз даю себе шанс увидеть нечто скрытое от посторонних глаз в пелене времени, а всё потому, что вот уже несколько лет меня притягивают к себе гении земли Тосканской. Первым стал Микеланджело, потом открылся да Винчи. Где искать грань прикосновения к каждому? Всякий раз я не знаю это, но ищу и надеюсь на чудо. И знаю, если смогу погрузиться в чувства достаточно глубоко, то нащупаю эту грань обязательно. Лишь так, на мой взгляд, можно приблизить к себе некие моменты бытия гениев, словно и не нет меж нами разделительных столетий, лет. Джотто ди Бондоне, Филиппо Брунеллески, Амедео Модильяни… три имени, три направления очередного поиска… Кто ж откликнется из них? Может, никто.

Погружаюсь в материалы, много читаю про каждого – это период настройки. Затем жду эмоциональной волны. В этот раз ход событий наводит на мысль, что откликнулся-таки Модильяни. Но как близко Моди ко мне в Италии, в России? Накопилось много вопросов к нему. Много «почему?» На них я не нашла ответы в публикациях. И это посыл к поиску: иное, в том числе и бездействие, уже исключено. Я миную неточности и домыслы, если получу ответы на вопросы от самого Амедео. Но смогу ли расслышать, что скажет он? Мне кажется, я уже тону в меланхолии, и она обволакивает меня, как вода, так, что невозможно дышать. А дальше дно – депрессия безысходная, тяжелая, сумрачная. Я – то самое несчастное, одинокое и загнанное существо на свете, которое не имеет права даже на жизнь, и это несмотря на то, что дни мои проходят под солнцем Италии, в тепле, в любви, в неге. Честное слово, не раз и не два меня посещают мысли о суициде, он сможет упростить несусветно усложнившуюся жизнь. Что это? Я еще не осознала до конца и не признала пока, что переживаю многодневную депрессию Модильяни, только она без абсента, гашиша, туберкулеза, проституток и… Жанны. Мне страшно за Джузеппе. Почему он должен жить в одном доме со сгустком негатива? В чем его вина? Неужели такова плата за то, что однажды он взвалил на свои плечи некие обязательства в отношении сумасшедшей русской, которая не может не писать о чем-то без погружения в чужой мир. Он заслуживает лучшего, дорогой Джузеппе, он заслуживает солнечного дня, я же – мрачна, как ночь. Модильяни – это твоя вина, друг!..

Моди, мой любимый итальянский еврей, ты лишен чувства самосохранения! Мне же предстоит в один из моментов оставить тебя, чтоб вернуться на путь свой, но память о тебе будет долгой, она – на всю мою жизнь. Поверишь, я искала твой след в Ливорно, ибо там ты, Моди, появился на свет земной. Ты страстно любил Лигурийское море, в парижский период жизни ты нередко думал, что оно лучшее из всех земных морей. Лазурный берег Ниццы не дал тебе того упоения, что посещало тебя в Ливорно. Ты вглядывался в средиземноморские дали залива Ангелов и шептал: Salute, Livorno[62]…

Салюте, Ливорно! – Джузеппе и я прогуливаемся по набережной, её ты хорошо знал. Морские дали поигрывают солнечными лучами, словно бриллиантами в россыпи. Глаза слепнут от этакого великолепия. Салюте, Ливорно!.. Спускаемся к кромке воды и видим цепочки мокрых камней внушительного размера. Отлив позволяет, перескакивая с камня на камень, уйти в море не замочив ног. На отмелях виднеются колонии морских ежей. Чистейшая вода нежно перебирает водоросли, лижет оголенные камни, и, подобравшись к моим ногам вплотную, вскипает веером брызг. Окунаю ладонь в неё и пробую эту воду на вкус, она столь же солона, как твои слезы, Моди!..

Мы приехали в Пизу в одно из воскресений января ради странной выставки, посвященной магии, астрологии, спиритизму и сопутствующему им оккультному туману. Наше будущее ни совместное, ни раздельное не вызывало жгучего интереса ни у Джузеппе, ни у меня, а потому довольно быстро мы простились с Палаццо конгрессов.

Пиза – это не только Площадь чудес (Piazza dei Miracoli) со знаменитой на весь мир падающей башней и средневековым кафедральным собором Санта Мария Ассунта, это еще и сеть тесных улиц с едва уловимым ароматом моря. Именно здесь, в Палаццо Блю[63], именуемом иначе как Дворец искусств и культуры, в день нашей встречи с Пизой работала выставка творений Амедео Модильяни.

Впервые мы услышали о выставке еще во Флоренции в октябре прошлого года, привлеченные работами Пабло Пикассо. Испанец был другом

Модильяни, творили они в одно время в Париже, и я рассчитывала с помощью Пикассо зацепить начало рассказа о Моди. Вглядываясь в полотна Пабло, я искала в них следы великого вдохновения и не находила даже намека на след. Искушенный Джузеппе также был не далек от разочарования. Помню, как при выходе на улицу подумала: «Модильяни, а ты, скорее всего, не лучше…»

Мы нарезаем круги в поисках парковочного места рядом с Палаццо Блю. Действительность такова, километр в каждом из направлений забит автотранспортом столь плотно, что можно лишь медленно продвигаться вперед без какого либо маневра влево-вправо-назад. Вижу, сколь озабочен поиском парковочного места Джузеппе, и мысленно прошу у Модильяни незамедлительной помощи. Не проходит и минуты как место, словно по волшебству, проявляется пред нами. Оставив машину, направляемся к палаццо и, вот что странно, очередь за билетами на выставку Амедео отсутствует даже в воскресный день. Входим в палаццо и… погружаемся в Модильяни.

Замираю пред полотном «Дорога Тосканы». Моди, неужели ты видел лишь крошечный отрезок своего пути? Своё будущее, как и эту дорогу, ты не мог рассмотреть до горизонта? Несколько кариатид, обилие портретов, «ню», скульптура, посмертная маска… масло, карандаш, гуашь, сангуинья… холсты, бумага, камень… Лестница на второй этаж – справа и слева созвездия натурщиц Модильяни, сегодня они разделили с ним славу, а в те уже далекие от нас дни делили с ним постель. Каждая думала, что именно в неё он влюблен, настолько Моди был интересен, обходителен и… нежен. Он гасил свою страсть, погрузившись в тепло женского тела, и разжигал страсть женскую. Если б он мог, то зарылся б в женщину с головой, растворился б в её крови, а малое время спустя, вылепив себя заново, он смог бы осчастливить мир явлением себя, гения. Но чудо не случилось ни разу. Пристально разглядываю фотографии. Все женщины как на подбор красивы, притягательны, достойны быть избранными.

Добираемся до верхних ступеней лестницы и видим фото-мгновения Жанны Эбютерн (Jeanne Hebuterne). Моди, твоё восхождение к своей женщине растянулось на годы. Много раз ты видел её во снах, а проснувшись, всякий раз брался за карандаш и бумагу. Ты прорисовал её образ настолько, что подготовил себя к безошибочной встрече. Сколько портретных набросков Жанн ты сделал до вашего знакомства?

– Восемь, – отвечает Модильяни.

– К тому времени, когда пути ваши пересеклись, ты уже страстно увлекся женщиной своей мечты. Слава – твоя страсть-доминанта, а женщина из снов?

– Не страсть – Судьба!..

Приближаюсь к посмертной маске Модильяни. На изможденном лице Моди печать страсти. Его страсть велика неимоверно. Она восходит к Абсолютному Творцу сквозь все завесы, разделяющие их. Модильяни трагичен, одинок и зачарован, абсолютно все в миг таинства далеки от него, даже Жанна…

Художник на протяжении всей своей творческой жизни не был ограничен чувством самосохранения. Думается, он разрушал себя, и этот болезненный процесс высвобождал ему достаточно силы, чтобы творить. Однако он был одержим сильнейшей жаждой жить. Допускаю, что эта жажда обусловлена его корнями. Всякий раз, представляясь при знакомстве, художник говорил одни и те же слова: Модильяни… еврей!.. Так Амедео (Иедидия) открыто почитал свои корни. Да, он был итальянцем и ливорнийцем, но, прежде всего, он видел в себе ливорнийского еврея. Еврейский народ, гонимый, преследуемый и потому рассеянный по миру, за несколько тысячелетий впитал в себя и смог с молоком матери передавать своему потомству способность приспосабливаться к любым условиям ради того, чтобы выжить. Жажда жить у Моди была настолько сильна, что даже туберкулез не представлял для него серьезной опасности. В детстве он переболел плевритом, тифом, и выжил. Ему было недостаточно Флоренции и Венеции, ему мечталось о Париже, о славе, о признании его таланта современниками. Италия не могла дать ему то, к чему он стремился. Париж дать мог, но ценой чего? Цена победы над Парижем была высока заоблачно. Амедео верил в свою исключительность абсолютно, он видел в себе избранного, он знал, что Париж даст ему всё. Эта сделка не пугала его: исключительный город для исключительного таланта, один достоин другого. Вот потому-то ему предстояло принять предначертанное – роковую встречу с парижанкой Жанной Эбютерн.

Смотрю на выставочный портрет Жанн… написанный Модильяни в 1918 году. Светлая голубизна

глазных впадин, шляпа, волосы, будто пшеничные колосья. Пока еще не Сибилла… Четко выражена асимметрия лица – это не причуда художника: при расфокусировке глаз эффект асимметрии может наблюдать каждый. Моди всё чаще работает над картинами и рисунками в состоянии расфокусировки глаз, а причина тому ежедневное пьянство и постгашишный синдром. Вот так проявляется одна из черт особого стиля Модильяни.

– Моди, почему Жанна? Твоя жизнь была насыщена красивейшими женщинами и каждая или почти каждая была б рада остаться надолго твоей музой…

– Жанн… Моя первая и последняя la fanciulla[64]. Она – единственная в моей жизни. Все приходили ко мне уже женщинами, лишь Жанн была девушкой. Понимаешь?..

– Ты стал единственным в её жизни мужчиной!.. Понимаю.

Вижу на лице Моди улыбку обожания. Он защищал Жанн от наговоров и агрессии своих любовниц, ибо только она в его глазах была чиста абсолютно. Случилось-таки то самое чудо-таинство, которого он желал одержимо – Моди не только проник в плоть Жанны, он растворился в её крови и, спустя время, вновь увидел мир, но совершенно новыми глазами. Он пережил потрясение большее, чем удар молнии. И, опьяненный Жанной, бежал по Парижу, желая с каждым встречным разделить свою вселенскую радость, но искушенный Париж лишь понимающе усмехнулся.

Джузеппе и я вышли из Палаццо Блю в солнечное пизанское воскресенье, завернули за угол и оторопели: очередь в кассу дворца казалась гигантской: сотни наших современников терпеливо ожидали своего часа соприкосновения с личностью Модильяни. Спасибо, Моди! Даже в этом мне видится хороший знак. Я познакомилась с тобой непринужденно, благодаря тебе. Помоги мне еще раз, помоги не растерять мысли. Амедео, есть ощущение, что ты рядом, что мы уже достаточно долго смотрим в глаза друг другу, что ты хочешь и можешь видеть нашу жизнь моими глазами… Сколько же в тебе страсти, Моди, она не оставила тебя, нет!..

– Посмотри на себя, – Джузеппе озабочен происходящим, но произносит слова, не повышая голоса, – ты такая же, как Модильяни! Ты способна разрушить всё, даже себя! Что он сделал с тобой, дорогая? Ты одержима им!

Он прав. Я смеюсь не своим смехом, не узнаю людей, которых должна бы знать хорошо, забываю родной русский. Скачут глаза, лица, пляшет и кружится всё, что могут видеть глаза. Я желаю напиться до беспамятства, а ощущение никчемности подавляет все иные ощущения. Перемещаюсь по центру Фучеккьо, словно куча забытого хлама, место которому на свалке. Мешаю всем и, конечно, себе, и от отчаяния, что все нормальные, а я лишняя на празднике жизни, в приступе злобы пинаю замшевым сапогом каменную стену. Пинаю и плачу в голос, и желаю провалиться сквозь землю, ибо не понимаю, отчего это происходит?

– Модииииии, зачем ты так? Это жестоко! Я хотела лишь написать о тебе, зачем мне твоё состояние? Больше не могу, пожалуйста, отпусти!..

О, неужели я – это снова я? Моди, ты – рядом и глаза твои озабочены. Ты вновь, благодаря мне, пережил то состояние, что подвело тебя к смертному часу? Моди, прости, но это моя жизнь!..

Кто ты, в конце концов? Амедео – любимый Богом или Моди – проклятый… Помнишь, как близости ради первый раз усекли твою фамилию до двух слогов: Мо-ди… Мо-ди! Звучало сексуально, упоительно, но потом открылось слуховое совпадение, ведь Мо-ди звучит точно так же как французское maudit – «проклятый». Богеме Парижа, падкой до спиритического транса и мистики, оказалось ближе ужасающее слово «проклятый».

Дуальность имен – Амедео и Моди, их затяжная эквилибристика. Постоянные самокопания: Кто я? Любимец или…? Имя Моди полностью подчинило тебя себе в момент, когда Жанн заговорила пророчествами.

Джузеппе хочет продолжения рассказа о Модильяни, но мне плохо: ведь в эти январские дни я иду путем Моди… Возвращаюсь мысленно в Палаццо Блю, и от полотна к полотну добираюсь до изображений Кариатид. Их в наследии Модильяни не так и мало. Кариатиды Моди обнажены, они – те самые проститутки, с которыми он часто проводил время в борделях, с ними он валялся в канавах, с ними сиживал ночами на бульварных скамейках. Проститутки, превращенные в камень за распущенное поведение, таково наказание им. И покуда жив бренный мир наш, они обязаны нести его тяжесть на своих плечах в назидание другим женщинам.

– Моди, мне кажется их жизненный крест несоизмеримо легче креста твоей невинной Жанн.

– Жанн так не думала.

Просматриваю портреты Жанны Эбютерн, написанные рукой Модильяни. Мною движет поиск двух судьбоносных моментов: В какое время Жанн стала пророчествовать, открыв в себе дар Сибиллы? Когда она прошла точку невозврата в нормальную жизнь?

Первый мужчина в судьбе девушки налагает печать на её дальнейшую жизнь. В их непростой семейной жизни сохранила ли она себя как личность или превратилась в тень Моди? Разносторонне одаренная Жанн, прежде всего, была значительно младше Амедео, молчаливее, ответственнее и упрямее его. Семья не поддержала её сомнительный выбор? Ладно! Ей нет дела до семьи. И бедность не смущала её. Модильяни как до Жанн, так и с ней часто голодал, но при этом много пил, курил, не обходил стороной гашиш, сорил деньгами, если они появлялись, и часто менял как жилье, так и любовниц. Жанн голодала, мёрзла, носила стоптанные туфли за неимением лучших, обходилась без модной одежды и днями молчала, но всё это рядом с Моди и без слова упрека в его адрес. Когда закалился её огнеупорный характер? Депрессивные состояния переживали оба. Он мечтал покорить своим искусством мир, но не знал с какой стороны к нему подступиться. Жанн знала, ведала и рассказывала Амедео свои сны.

Сибилла парижская Жанн проявила свой дар в 1919 году за год до смерти Модильяни. Сравните её портреты 1918 года с портретами года последующего, её взгляд отяжелел, впитал темные краски, набрал силу и остроту клинка. Жанн более ничего не хочет знать, кроме того, что её Моди будет очень знаменит, но прежде умрет. И чем быстрее Моди расстанется с этим миром, тем для него лучше. Она рассказывает ему свои сны, часто повторяется, её одержимость снами и идеей бессмертия набирает силу. Модильяни в замешательстве.

– Жанн, дорогая, я хочу жить!

– Моди, ты желаешь славы гораздо сильнее. Ты не сможешь жить без славы, без признания. Я знаю! Ты… не смо-жешь покорить мир, если не ум-решь. Не смо-жешь, не смо-жешь!

– Жанн, ты – ведьма? Я боюсь тебя! Ты одержима и ты убиваешь меня!

Моди в отчаянии выбегал на улицу, чтобы скрыться с её глаз всё равно где.

– О, Бог, но я хочу жить!..

Модильяни пил с каждым прожитым днём больше и больше, обкуривался гашишем до полной потери реальности, и всё для того, чтобы стереть из памяти слова Жанн. Не дождавшись его дома, Сибилла шла на поиски Моди и всегда находила его не раньше, чем под утро то на скамейке, то в канаве, то под столом кафе. Не проронив ни слова, она вела его домой, а утром, когда голова Моди стонала от пьяно-наркотического угара, он слышал от Жанн то, что уже знал наизусть:

– Так ты хочешь покорить мир? Если «да»…

– Жанн, оставь меня. Я уже не художник, я – мусор. Мои работы не стоят и чашки кофе.

Его тошнило и жгло. Он кричал и бранился, желая покоя. Каждый месяц приходила неделя полнолуния, и в эти дни Моди был как сильно внушаем, так и неуправляем в буйстве. А лунные дороги вели и вели его к славе, растворяясь на подступах к ней. Обещали, манили, но всегда обманывали.

– Где ты видишь художника, Жанн? Это не я! Мы оба безумны…

Не счесть сколько раз он замечал, как растворяются в глазницах зрачки моделей, прокрашивая всё пространство пустот.

– Пожалуйста, Моди, нарисуй мои глаза!

– Уже, Жанн! Я нарисовал их! Как вижу сейчас – голубые, холоднее талой воды. Тебе не нравится? Может, в следующий раз получатся лучше?

– Нравится, очень нравится! Ты – хороший художник. Таких… много сейчас. Но если ты умрешь, Париж тебя не забудет…

– Почему?

– Это – Париж!.. Жертвуйте во имя его! И воздастся!.. Моди, милый, тебя ждет слава, весь мир будет у твоих ног… Если ты расплатишься жизнью…

– Жааааанн! Я должен прогнать тебя, чтобы спасти. А если хочу спастись, я должен… бежать от тебя на край света!

– Слава уйдёт к другим, более смелым… Ты… не хочешь бессмертия?

– О, Жаааааанн, умоляю дорогая, это невыносимо!..

Жанна Эбютерн. «Адам и Ева», 1919 год, картон, масло, 81,5 × 59,8 см.

Пинакотека (Pinacoteca de Paris), Париж, Франция.

Адам и Ева в Раю. Что в руке Евы? Яблоко? Или неделимая надвое Душа?.. Когда встретились двое, узнали друг друга и обрели целостность… может ли уйти один, а второй… остаться? Картина написана в последний год жизни Амедео Модильяни и Жанны Эбютерн.

Его стиль письма уже проявлен и зафиксирован многократно. Он сделал всё, что мог. Сибилла, прорицательница, вещунья каждый день подготавливает Модильяни к переходу в мир иной. Его полотна с асимметричными лицами на удлиненных шеях вскоре удесятерятся в цене, но и это не предел. То ли еще будет? Над его «загадками» будут биться умы, приписывая ему, Моди, надуманно высокий смысл. А пока парижский январь 1920 года, больница для бедных, диагноз без тени надежды. Пустота вокруг и лишь одна сияющая грань. Он взбирается на неё и видит, что за гранью его страстей земных возносится в небо грань его земной славы. Таким для него выдался вечер 24 января.

Жанна беременна вторым ребенком и срок уже на исходе. Роды близки, она чувствует это, но мысли её далеко, они улетают на поиски Моди. Где-то там, в ночи, в недосягаемом для всех живущих одиночестве блуждает впотьмах её гений, её Амедео. Она смелее его в тысячу раз и видит лучше его и дальше! Она сможет, как великая Жанна, найти его, взять за руку, как было много-много раз, и повести туда, где сияет вершина великой земной славы Модильяни. Они оба так устали, что заслужили награду – вечный покой рука в руке – для Амедео, Жанн и их неспособного плакать дитя.

Окно – не препятствие, если распахнуть створки…

PS.: 24 января 1920 года Амедео Модильяни умер. Жанн не исполнилось и двадцати двух лет к тому времени, ночью она выбросилась из окна пятого этажа родительского дома, погибнув вместе с ребёнком.

С.-Петербург – Тоскана 2008–2018 годы

Церковь Ферруцца (La Chiesa della Ferruzza),

Фучеккьо, провинция Флоренции, Италия.