Казан лежал неподвижно, полузакрыв глаза и положив серую морду на передние лапы. Ни один мускул, ни один волосок его не шевельнется, не дрогнут веки. Он словно застыл; казалось, что жизни в нем сейчас не больше, чем в немом северном валуне. А между тем каждый нерв его был напряжен, каждое волоконце его великолепных мышц натянуто, как стальная струна, и сердце мощными толчками гнало его звериную кровь. На одну четверть эта кровь была волчья, и все четыре года своей жизни он провел в суровых пустынях севера. Ему довелось узнать и голод и стужу; он привык к завыванию ветра над тундрой в долгие полярные ночи. Его не пугал рев весенних водопадов, он умел сжаться в комок под натиском свирепого урагана. Его шея и бока были в рубцах и шрамах – следы старых ран, полученных в жестоких схватках; его глаза покраснели от колючих снежных вихрей. Ему дали имя Казан, Дикая Собака. Он был великаном среди своих сородичей и бесстрашен, как те люди, что гнали его впереди себя через все опасности этого холодного мира.

До сих пор Казан не ведал страха. Никогда прежде он не испытывал желания обратиться в бегство – даже в тот день, когда схватился с большой дымчатой рысью и убил ее. Так что же пугало его теперь? Он не знал этого, он только чувствовал, что попал в новый, неведомый мир, где все внушало недоумение, тревогу. Казан впервые знакомился с цивилизацией.

Скорее бы вернулся хозяин! Зачем он оставил его, Казана, в этой непонятной комнате, заполненной такими пугающими предметами? На стенах – большие человеческие лица, безмолвные и неподвижные. И все они уставились на Казана. Еще никогда люди не смотрели на него вот так. Впрочем, нет, он вспомнил: такой взгляд был у его прежнего хозяина, когда тот, недвижимый, окоченевший, лежал на снегу. Казан тогда сел рядом с ним и завыл – запел Песню Смерти. Но эти люди на стенах не казались мертвыми, хотя и живыми они тоже не были.

Вдруг Казан слегка навострил уши. Он услыхал шаги, потом негромкие голоса. В одном он узнал голос хозяина. При звуке другого голоса по телу Казана пробежала дрожь. Ему почудилось, что однажды, очень-очень давно, должно быть, когда он еще был щенком, он слыхал вот такой же молодой, счастливый женский смех. Он поднял голову и посмотрел на вошедших своими красными сверкающими глазами. Он сразу понял, что эта женщина дорога хозяину – его рука так ласково обнимала ее плечи. Яркое солнце било сквозь окно и светилось в ее белокурых волосах, щеки у нее розовели, глаза сияли голубизной лесных цветов.

Женщина заметила Казана и не раздумывая бросилась к нему.

– Стой! Что ты делаешь? – закричал ее спутник. – Берегись, он может… Казан!..

Но она уже опустилась перед Казаном на колени – руки ее вот-вот коснутся его шерсти. А Казан? Что ему теперь делать? Отползти назад? Огрызнуться? Может быть, она вроде тех, что смотрят со стены, может быть, она враждебна ему, Казану? Прыгнуть и вцепиться ей в горло?

Он видел, что хозяин рванулся вперед, вдруг побелев как снег. Но рука женщины уже легла Казану на голову, и от этого прикосновения он весь задрожал. Обеими руками она подняла голову Казана и заговорила – ее лицо было совсем близко:

– Так вот ты какой, Казан, мой славный Казан, мой герой! Это ты спас от смерти моего мужа, ты привез его домой, один дотащил тяжелые сани?

И тут – удивительное, неповторимое чудо! – лицо женщины прижалось к нему, и Казан почувствовал на себе ее человечье тепло.

Он не шелохнулся, он старался не дышать. Но вот прошло несколько долгих мгновений и женщина подняла лицо; в ее голубых глазах дрожали слезы. Муж стоял возле, сжав руки, стиснув зубы.

– Этот пес никогда и никому не позволял дотронуться до себя, – произнес он наконец сдавленным голосом. – Отходи осторожно, Изабелла. Ого! Ты только взгляни!

Казан тихо скулил, не отрывая налитых кровью глаз от лица женщины. Ему так хотелось еще раз почувствовать ее руку, притронуться к ней! Но если он решится на это, что тогда? Его, наверное, изобьют палкой? А ведь теперь он и сам был готов кинуться на ее защиту и, если нужно, убить врага и даже умереть за нее. Он медленно тянулся к ней, глядя ей в лицо немигающими глазами. Услышав голос хозяина, он вздрогнул. Но удара не последовало, и он продолжал ползти вперед, пока его холодный нос не коснулся ее тонкого платья. Женщина не отодвинулась.

– Посмотри, – прошептала она, – посмотри!

Еще дюйм, два, еще полдюйма[1] – большое тело Казана выгнулось, он весь подался вперед, к ней. Его морда коснулась сперва ее ноги, затем коленей и, наконец, теплой маленькой руки. Он по-прежнему не отрывал глаз от ее лица и видел, как дрогнули ее губы. Она взглянула на мужа. Тот тоже опустился на колени рядом с ними, обнял женщину и потрепал собаку по голове. Казану не понравилось это прикосновение. Суровый опыт научил его не доверять мужским рукам. Но он все же позволил хозяину дотронуться до себя и почувствовал, что это приятно женщине.

– Казан, старина, – ласково проговорил хозяин, – ты ведь не обидишь ее, правда? Мы с тобой оба любим ее, дружище. Она, Казан, наша – твоя и моя. И мы будем беречь ее всю жизнь. А если понадобится, будем драться за нее до последнего – верно, старина?..

Они уже давно отошли от него, а Казан все лежал на прежнем месте и не спускал глаз с женщины. Он следил и прислушивался, и в нем все сильнее росло желание подползти к ней, коснуться ее руки, или ноги, или хотя бы платья. Но тут хозяин сказал что-то, женщина со смехом вскочила и подбежала к большому блестящему ящику, который стоял в углу, оскалив ряд огромных белых зубов. Эта пасть была длиннее туловища самого Казана. Для чего только нужны такие зубы? Но вот пальцы молодой женщины коснулись их, и тотчас из ящика послышались удивительные звуки. Ни шепот ветерков, ни пение водопадов и речных порогов, ни весенние трели птиц – ничто не могло сравниться с этими звуками. Казан впервые в жизни слышал музыку.

Сперва она поразила и напугала его, но потом страх исчез, и только ноги подрагивали от непонятного возбуждения. Ему захотелось сесть и завыть, как выл он зимними ночами на луну и на бесчисленные звезды, сверкающие в холодном небе. Однако присутствие женщины удерживало его. Он стал медленно красться к ней. Взгляд хозяина остановил его, но только на мгновение. Казан снова пополз, прижимая к полу морду и шею. Он был уже на полпути к цели, когда удивительные звуки стали затихать.

– Продолжай, – проговорил хозяин быстро и вполголоса. – Играй, не останавливайся.

Изабелла повернула голову, увидела Казана, распластавшегося на полу, и снова заиграла. Хозяин не сводил глаз с собаки, но это уже не могло остановить Казана. Он подползал все ближе и ближе, пока его вытянутый вперед нос не коснулся складок ее длинного платья.

И вдруг женщина запела. Он замер, дрожа всем телом. Ему приходилось слышать унылый напев индианки у порога вигвама и дикий мотив Оленьей Песни охотников, но никогда еще его ухо не ловило таких мягких и ласковых звуков. Казан совсем забыл про хозяина. Осторожно, украдкой, так чтобы она не заметила, Казан приподнял голову. Он увидел, что женщина смотрит на него. Этот взгляд внушал ему доверие, и он положил голову ей на колени. Опять прикосновение женской руки… Закрыв глаза, Казан глубоко и протяжно вздохнул.

Музыка смолкла. Казан расслышал над своей головой слабый звук. Смех? Или плач? Хозяин кашлянул.

– Я всегда любил этого старого бродягу, – проговорил он, и голос его прозвучал как-то совсем непривычно, – но никогда не думал, что он способен на такие нежности.

Для Казана наступили замечательные дни. Правда, он тосковал по лесным чащам и глубоким снегам, ему будто недоставало ежедневной грызни с собаками – не так-то легко подчинить всю упряжку своей воле. Ему хотелось опять услышать их лай за своей спиной. Он скучал по долгой езде напрямик, через равнины и тундры. Скучал даже по окрикам погонщиков и по ненавистному щелканью двадцатифутового[2] бича, свитого из оленьих кишок. Ему хотелось вновь ощущать подергивание постромок, слышать, как повизгивают бегущие позади собаки. Но нечто другое заменило ему теперь все это давнишнее и привычное.

Даже когда женщины не было поблизости, Казан повсюду вокруг себя ловил ее тонкий запах. Почуяв его среди ночи, он просыпался и тихо скулил. Однажды, бродя в темноте по дому, он нашел дверь, за которой она спала. Когда наутро Изабелла вышла из спальни, она увидела, что Казан лежит, свернувшись, у ее порога. С тех пор каждую ночь Изабелла стала класть Казану его подстилку подле своей двери. Теперь, в долгие зимние ночи, он знал, что хозяйка здесь, за дверью, и был спокоен. И с каждым днем все реже вспоминал о родных снежных пустынях.

Но вскоре он почуял в доме какую-то перемену. Все суетились, спешили куда-то, и женщина уделяла ему все меньше внимания. Казан встревожился. Он пытливо всматривался в лицо хозяина. И вот однажды ранним утром хозяин надел на Казана ошейник с железной цепью и вывел его за дверь, на улицу. Только теперь Казан понял, что происходит: его куда-то отсылают. Он сел, отказываясь сдвинуться с места.

– Идем, Казан, – уговаривал его хозяин, – идем же, дружище!

Но Казан уперся и оскалил белые зубы. Он ожидал, что за это его хлестнут или ударят палкой, но нет – хозяин засмеялся и отвел его обратно домой. Потом они снова вышли из дому, но уже втроем. Изабелла шла рядом с Казаном, положив руку ему на голову. Это она уговорила его прыгнуть в большую черную дыру, и он оказался в темной внутренности вагона. И она же заманила его в самый темный угол, где хозяин привязал его цепь к стене. А потом оба они, хозяин и хозяйка, вышли из вагона, заливаясь веселым смехом.

Много часов подряд Казан пролежал неподвижно, напряженно вслушиваясь в незнакомые звуки. Из-под пола доносился перестук колес. Иногда он замирал, и тогда снаружи слышались чужие голоса. Но наконец Казан ясно различил знакомый голос. Он дернулся на цепи и завыл. Дверь вагона откатилась в сторону. Влез какой-то человек с фонарем в руке, за ним следом хозяин. Казан не обратил на них никакого внимания. Он глядел мимо них, туда, в ночной мрак. Его вывели наружу. Он чуть не вырвал цепь из рук хозяина, спрыгивая на белый снег, но, не обнаружив никого за дверью, замер, нюхая воздух. Над ним были северные звезды, по которым он так тосковал, а кругом стеной стояли леса, черные и безмолвные. Но тщетно пытался он уловить знакомый запах, и из его горла вырвались тихие, жалобные звуки. Тогда хозяин поднял над головой фонарь. Это был сигнал, потому что тут же откуда-то сзади из темноты послышался голос. Казан повернулся так резко, что цепь выскользнула из рук хозяина. Замелькал свет других фонарей, и снова прозвучал тот же голос:

– Каза-а-ан!

Казан полетел как стрела. Хозяин шел следом посмеиваясь.

– Ишь, старый бродяга! – проговорил он весело.

Обойдя служебный вагон, он при свете фонаря увидел Казана, лежавшего у ног Изабеллы. Она победно улыбалась.

– Твоя взяла, – признал ее муж не без удовольствия. – Готов держать пари на свой последний доллар, что он не кинулся бы так ни на чей другой голос на свете. Ты победила. Казан, старина, я тебя проиграл.

Но когда Изабелла наклонилась, чтобы взять конец цепи, он вдруг перестал улыбаться.

– Казан, конечно, твой, – быстро проговорил он, – но пока предоставь мне заниматься им. Даже теперь я ему еще не доверяю. Я своими глазами видел, как он отхватил руку индейцу – всего один раз щелкнул пастью. И точно так же перервал горло собаке. Сущий дьявол, дикий и свирепый зверь, хотя меня он всегда охранял как герой и спас мне жизнь. Дай-ка цепь…

Он не успел договорить. Казан вскочил, зарычав, как дикий зверь. Губы его вздернулись, обнажив длинные клыки, спина словно окаменела. Предостерегающе крикнув, хозяин схватился за висевший у пояса револьвер.

Но Казан не обращал внимания на хозяина. Из темноты вышел человек – проводник, который должен был сопровождать хозяина и его молодую жену до лагеря на Ред-ривер. Мак-Криди – так звали проводника – был рослый мужчина мощного сложения. Почти квадратная челюсть придавала ему выражение жестокости. Он уставился на Изабеллу, и это почему-то не понравилось Казану.

Красный с белым вязаный капюшон молодой женщины сполз у нее с головы и висел за плечами. Тусклый свет фонарей блестел на ее золотистых волосах. Щеки у нее разрумянились, глаза, обращенные на пришедшего, казались голубее самого голубого лесного цветка. Мак-Криди отвел взгляд. Рука Изабеллы легла на голову Казана, но впервые за все время собака, казалось, не почувствовала ее прикосновения. Казан не переставая рычал, и клокотанье в его горле становилось все более угрожающим. Изабелла дернула цепь.

– Казан, ложись! – приказала она.

Звук ее голоса как будто несколько успокоил его.

– Ложись! – повторила она, и рука ее снова опустилась ему на голову.

Казан улегся, прижавшись к ее ногам. Но зубы его все еще были оскалены. Хозяин наблюдал за ним. Он не мог понять, почему в волчьих глазах Казана горела такая смертельная ненависть. Проводник между тем разматывал длинный бич. Он пристально глядел на Казана, потом вдруг наклонился вперед, уперся обеими руками в колени и рявкнул:

– Эй, Педро, взять!

Этому приказанию – «взять!» – обучали только собак, находящихся на службе у полиции Северо-Запада. Но Казан не шелохнулся. Мак-Криди выпрямился, и словно револьверный выстрел раздалось щелканье его длинного бича.

– Взять, Педро! Взять!

Клокотанье в горле Казана сменилось грозным рычанием, но ни один мускул его не дрогнул. Мак-Криди обернулся к хозяину.

– Послушайте, Торп, – сказал он, – готов поклясться, что я его знаю. Если это Педро, то это негодная собака, хорошего от нее не жди.

Торп нагнулся, чтобы поднять цепь, и не заметил, какое странное выражение мелькнуло на лице Мак-Криди. Но Изабелла это увидела и вздрогнула. Всего несколько минут назад, когда поезд остановился здесь, в Ле-Пасе, она, знакомясь, протянула руку этому человеку и, встретившись с ним взглядом, заметила на его лице вот такое же выражение. Тогда она подавила испуг, вспомнив, что рассказывал ей муж о людях Севера. Она уже заранее научилась любить их, она восхищалась их грубоватым мужеством и преданными сердцами. И теперь она улыбнулась, силясь побороть чувство страха и отвращения, которое почему-то внушал ей Мак-Криди.

– Не понравились вы моему Казану. – Она тихо засмеялась. – Попробуйте подружиться с ним.

Она взялась за цепь и слегка подтолкнула Казана к проводнику – конец цепи все еще оставался в руке Торпа, и он стоял наготове, чтобы в любую секунду оттащить собаку. На какое-то мгновение Мак-Криди оказался между Торпом и его женой, и Торп опять не мог видеть лица проводника. А тот и не смотрел на Казана, он не спускал глаз с молодой женщины.

– Вы бесстрашная, – сказал он. – Я бы не осмелился обращаться с ним вот так, как вы. Он в два счета может отхватить руку.

Мак-Криди взял у Торпа фонарь и повел всех по узкой снежной тропе, идущей в сторону от железнодорожного полотна. Неподалеку, в густом ельнике, Торп две недели назад оставил свой лагерь. Теперь вместо одной палатки, в которой он жил со своим прежним проводником, были разбиты две. Перед палатками пылал яркий костер, рядом стояли длинные сани. За пределами светлого круга, очерченного огнем костра, Казан различил неясные силуэты собак своей упряжки, увидел их горящие глаза. Пока Торп привязывал его к саням, Казан стоял неподвижно, напрягши все мускулы. Снова он в своих родных лесах, снова он будет верховодить своими сородичами! А хозяйка его смеялась и хлопала в ладоши. Она радовалась новой, удивительной жизни, которая начиналась для нее здесь. Торп откинул брезентовый полог палатки и, пропуская Изабеллу вперед, прошел за ней следом. Изабелла вошла в палатку, не оглянувшись, не сказав Казану ни слова. Он заскулил и перевел свои красные глаза на Мак-Криди.

В палатке Торп говорил жене:

– Жаль, что старик Джекпайн отказался вернуться с нами. Он, правда, привез меня домой, но ни за что на свете не захотел ехать обратно. Ты бы посмотрела, как этот индеец управляется с собаками! Вот насчет Мак-Криди я не очень-то уверен. Мне говорили, он странный парень, но зато леса знает как свои пять пальцев. Собаки не любят нового человека. Бьюсь об заклад, с Казаном ему будет нелегко справиться.

Изабелла что-то отвечала мужу, и Казан стоял неподвижно, прислушиваясь к ее голосу. Он не слышал и не видел, как Мак-Криди украдкой подобрался к нему сзади. На этот раз голос человека прозвучал для него неожиданно, как выстрел:

– Педро!

Казан мгновенно скорчился, словно его ударили бичом…

– Ага, на этот раз ты попался, старый дьявол! – прошипел Мак-Криди. Лицо его при свете костра казалось неестественно бледным. – Имя сменил? Но я тебя все равно узнал. Ну, теперь берегись!

Мак-Криди долго еще сидел возле огня. Он молчал… Лишь на короткие мгновения взгляд его отрывался от Казана. Затем, убедившись, что Торп и Изабелла улеглись спать, Мак-Криди зашел в свою палатку и вернулся оттуда с флягой виски. С полчаса он просидел у костра, то и дело прикладываясь к фляге. Потом подошел и сел на край саней, но так, чтобы Казан не мог достать до него.

– Что, попался? – опять проговорил Мак-Криди. Глаза его блестели – начинало сказываться действие виски. – Интересно, кто это переменил тебе имя? И как ты к этому-то попал?.. Да, хорошо, что ты не умеешь говорить…

Из палатки послышался голос Торпа, в ответ – взрыв веселого смеха. Мак-Криди выпрямился. Лицо его внезапно вспыхнуло. Он спрятал флягу в карман и, обойдя костер, осторожно, на цыпочках, подкрался к палатке Торпа и притаился в тени растущего рядом дерева. Когда он снова вернулся к саням, глаза его горели. Было уже за полночь, когда он ушел наконец в свою палатку.

Казан пригрелся у огня, и веки его стали медленно опускаться. Но спал он беспокойно, в его мозгу мелькали неясные, тревожные картины. Он то дрался, и тогда зубы его щелкали во сне, то рвался на привязи, пытаясь дотянуться до Мак-Криди или до хозяйки. Ему казалось, что он снова чувствует прикосновение ее руки, слышит, как она поет ему и хозяину.

Потом вдруг другая картина. Вот он бежит во главе великолепной упряжки из шести собак – это упряжка полиции Северо-Запада, и хозяин окликает его:

– Педро!..

Потом они на привале. Хозяин Казана, молодой, с гладко выбритым лицом, помогает выйти из саней человеку, у которого руки стянуты впереди какими-то странными черными кольцами… Еще картина. Казан лежит у большого костра. Хозяин сидит напротив, спиной к палатке. Из палатки выходит тот, другой, только на этот раз колец на нем нет и руки его свободны. Он держит тяжелую дубинку. Дубинка обрушивается на голову хозяина, и…

Казан проснулся, вскочил. Шерсть на спине у него вздыбилась, он зарычал. Костер почти затух, и лагерь погрузился в глубокую тьму, всегда предшествующую рассвету. Казан едва различил фигуру Мак-Криди. Тот опять стоял возле палатки хозяина, и Казан вдруг вспомнил, что это и есть тот человек, у которого тогда на руках были черные кольца. И еще Казан вспомнил, что этот человек, прикончив хозяина, потом много дней гнал упряжку и нещадно бил его, Казана, бичом и палкой.

Мак-Криди услыхал угрожающее рычание и поспешно возвратился к костру. Насвистывая, он стал собирать в кучу полуобгоревшие поленья. Когда огонь снова вспыхнул, он разбудил Торпа и Изабеллу. Через несколько минут Торп вышел из палатки; за ним следовала жена. Она присела на сани рядом с Казаном и начала расчесывать волосы. Мак-Криди подошел к ней сзади и стал что-то перебирать в поклаже на санях. Как бы случайно пальцы его на мгновение погрузились в густые пряди, падавшие ей на плечи. Изабелла не обратила внимания на это прикосновение, а Торп стоял к ним спиной. Только от Казана не ускользнуло вороватое движение пальцев Мак-Криди. Пес легче рыси перелетел через сани и рванулся на всю длину цепи. Мак-Криди едва успел отскочить. Крепкая цепь отбросила Казана обратно, он боком ударился о сидевшую на санях женщину, и та упала. Лишь это и увидел, обернувшись, Торп. «Казан бросился на нее!» – промелькнуло в его голове, и, не в силах проронить ни единого звука, он потащил в сторону упавшую с саней жену. Убедившись, что она невредима. Торп хотел было выхватить револьвер, но оружие вместе с кобурой осталось в палатке. У ног его оказался бич Мак-Криди. Торп схватил его и не помня себя кинулся на Казана. Собака вся сжалась в комок, но не огрызнулась, не сделала попытки убежать. Только однажды в жизни довелось Казану перенести подобные побои! Но у него не вырвалось ни визга, ни рычания.

Внезапно хозяйка его рванулась вперед и схватила занесенный Торпом бич.

– Не смей! – закричала она.

Потом она что-то сказала мужу вполголоса. Мак-Криди не слышал, что именно, но взгляд Торпа принял странное выражение, и, не произнеся ни слова, он вместе с женой ушел в палатку.

– Казан прыгнул не на меня, – в волнении шептала Изабелла, крепко схватив мужа за руки. – Этот человек стоял сзади, и мне показалось, что он до меня дотронулся. И тут Казан прыгнул! На него! Я уверена, здесь кроется что-то дурное.

Она едва сдерживала слезы. Торп крепко прижал ее к себе.

– Мне не приходило в голову… Да, все это подозрительно, – сказал он. – Кажется, Мак-Криди говорил, будто он раньше знал эту собаку. Вполне возможно. Может быть, он был хозяином Казана и так с ним обращался, что собака до сих пор не простила ему. Завтра разберусь во всем. Но пока обещай мне, что будешь держаться подальше от Казана.

Изабелла обещала. Когда они вышли из палатки, Казан поднял им навстречу свою большую голову. От сильного удара бича один глаз у него затек, из пасти сочилась кровь. Изабелла даже заплакала, увидев бедного изувеченного зверя. Казан знал, что это она остановила наказание: он тихо заскулил и завилял по снегу своим пушистым хвостом. Но она не подошла к нему.

На следующий день на протяжении долгих трудных часов Казан вел свою упряжку на север. Никогда еще он не чувствовал себя таким несчастным. Глаз у него не открывался и сильно горел, тело ныло от ударов бича. Но не от боли он так уныло повесил голову, не боль лишила его проворства и сметливости, которые всегда присущи вожаку упряжки. Впервые в жизни его дух был сломлен. Когда-то давно Мак-Криди изводил его побоями, теперь вот избил хозяин. Их злобные голоса в течение всего дня звучали в его ушах. Но больнее всего было то, что любимая хозяйка избегала его. Она теперь садилась так, чтобы Казан не мог до нее дотянуться. Во время коротких остановок и на привале Изабелла смотрела на него удивленным взглядом и ничего не говорила. И она тоже готова ударить, думалось Казану, и, прижимаясь брюхом к снегу, он отползал в сторону. Вечером он прятался подальше от костра и тосковал в одиночестве. Никто не подозревал, что Казан переживает настоящее горе. Разве только Изабелла понимала это. Но и она не подходила к нему, не говорила с ним и все время внимательно за ним наблюдала, особенно когда он смотрел на Мак-Криди.

Позже, когда Торп с женой ушли в палатку, повалил снег. Казан следил за Мак-Криди и старался понять, почему этот человек явно неспокоен. Как и накануне, он то и дело прикладывался к фляге, и при свете костра было заметно, что лицо его становится все краснее. Иногда Казан видел, как поблескивали у Мак-Криди зубы, когда тот ухмылялся, поглядывая на палатку, где спала хозяйка. Не один раз Мак-Криди подходил к этой палатке и прислушивался. И вот ему удалось расслышать глубокое дыхание спящего Торпа. Мак-Криди поспешно вернулся к костру. Он поднял лицо прямо к небу – снег падал все гуще. Проводник заморгал, вытер глаза. Потом ушел в темноту, вглядываясь в следы, которые они оставили несколько часов назад. Но свежий снег уже почти запорошил их. Еще час – и их совсем не будет видно, а на другой день уже ничто не будет говорить о том, что здесь прошли люди, собаки и тяжелые сани. К утру снег покроет все, даже костер, если только загасить его как следует. В темноте Мак-Криди еще раз отхлебнул из фляги. Теперь мозг его горел пьяным огнем, сердце отчаянно билось. Но еще сильнее забилось сердце Казана, когда он вдруг увидел, что проводник возвращается с тяжелой дубинкой! Мак-Криди прислонил дубинку к дереву, взял из саней фонарь, зажег его. Держа фонарь в руке, он подошел к палатке Торпа.

– Эй, Торп, Торп! – позвал он.

Ответа не последовало. Слышно было только дыхание спящего. Слегка отогнув входной полог, Мак-Криди поскреб рукой по его наружной стороне.

– Эй, Торп! – снова крикнул он.

На этот раз Торп отозвался:

– Это вы, Мак-Криди?

Мак-Криди отодвинул полог пошире и тихо заговорил:

– Да, я. Выйдите на минуту. В лесу что-то неладное. Жену пока не будите.

Он отошел и стал ждать. Через минуту Торп тихо вышел из палатки. Мак-Криди указал на густой ельник.

– Готов поклясться, кто-то рыщет возле нашей стоянки, – сказал он. – Я вроде даже видел какого-то человека, когда отходил за дровами. Ночь-то как раз такая, чтобы собак воровать. Возьмите-ка фонарь. Вот увидите, мы сейчас найдем след на снегу, или я совсем уж сдурел.

Он передал Торпу фонарь и взял дубинку. Казан хотел зарычать, но сдержался. Ринуться вперед, предупредить – нельзя: хозяин не поймет, вернется и станет его бить. Поэтому он лежал тихо, дрожал и еле слышно скулил. Он следил за ними, пока они не скрылись, а потом стал ждать и слушать. И вот наконец Казан услыхал поскрипывание снега.

Мак-Криди вернулся один. Теперь в лице проводника проглядывало что-то звериное. Казан уполз еще глубже в тень, услышав тихий, пугающий смех этого человека. Проводник по-прежнему сжимал в руке дубинку, но он ее бросил, подойдя к палатке Торпа. Бесшумно откинув полог, он вошел и повесил фонарь на гвоздь, вбитый в шест палатки. Шаги Мак-Криди не разбудили Изабеллу, и несколько минут он тихо стоял над нею.

А снаружи, свернувшись клубком в глубоком снегу, Казан пытался понять значение происходящих на его глазах необычайных событий. Зачем хозяин и Мак-Криди уходили в лес? Почему хозяин не вернулся? И почему Мак-Криди вошел не в свою палатку, а в палатку хозяина?

И вдруг Казан вскочил, шерсть у него на спине поднялась, лапы напружились. В свете фонаря он видел огромную тень Мак-Криди. Тень эта шевельнулась, и в следующее мгновение раздался полный ужаса крик. Казан узнал голос хозяйки и бросился вперед. Цепь остановила его, ошейник сдавил горло, не давая дышать. Изабелла звала мужа. Но вот Казан узнал и свое имя.

– Казан! Казан!..

Он рванулся опять, но опрокинулся на спину. Он еще несколько раз пытался прыгнуть на всю длину привязи, и каждый раз ошейник, как нож, врезался ему в горло. На мгновение Казан остановился и перевел дыхание. Потом, с коротким рычанием, со всей своей силой рванул цепь. Послышался треск, и ремень, застегнутый на его шее, лопнул.

В несколько прыжков Казан очутился у палатки и скользнул под полог. Грозно зарычав, он схватил Мак-Криди прямо за горло. Уже первое сжатие его могучих челюстей несло смерть, но Казан не знал этого. Он знал только, что здесь его хозяйка и он сражается за нее. Раздался захлебывающийся крик, тут же оборвавшийся. Мак-Криди повалился на спину, а Казан все глубже вонзал клыки в горло врага.

Изабелла звала Казана, тянула за лохматую шею. Но он долго не разжимал челюстей, а когда наконец отпустил свою жертву, Изабелла, взглянув на лежащего перед ней человека, в ужасе закрыла глаза, потом упала на постель и лежала совсем-совсем тихо. Лицо и руки у нее были холодные, и Казан ласково подталкивал их носом, но хозяйка не открывала глаз, Казан лег подле нее, с угрозой повернувшись в сторону мертвого.

Прошло немало времени, прежде чем глаза хозяйки открылись; ее рука коснулась Казана.

И тут снаружи послышались шаги. Наверное, это был хозяин. В привычном страхе перед побоями Казан юркнул к выходу. Да, при свете костра он увидел хозяина, и в руке у него дубинка! Торп шел медленно, едва не падая при каждом шаге, и все лицо его было залито кровью. Но он держит дубинку! Значит, он опять будет бить его, Казана, жестоко бить, как в тот раз, когда он впервые осмелился броситься на Мак-Криди. Казан незаметно выскользнул из палатки и прокрался в тень. Из темноты густого ельника он оглянулся назад – из горла его вырвался и тут же замер звук, полный любви и горести. Теперь, после того, что он сделал, они всегда будут бить его. Даже хозяйка. Они будут искать его, а когда поймают, станут бить.

Казан еще раз взглянул на огонь костра и повернулся в сторону леса. Там, в этой мрачной чаще, нет ни дубинок, ни полосующего бича. Там люди не смогут найти его.

Еще с минуту Казан колебался. А затем бесшумно, подобно существам дикого мира, к которому он теперь принадлежал, скользнул в заросли и исчез в ночной темноте.

Казан погрузился в таинственную черноту леса. Ветер глухо стонал в верхушках елей. Несколько часов Казан пролежал недалеко от привала, неотрывно глядя на палатку, где так недавно он одержал свою ужасную победу.

Казан знал, что такое смерть. Он узнавал ее издали, чуял ее в воздухе и понимал, что сейчас смерть повсюду вокруг него и что он сам принес смерть. Казан лежал в глубоком снегу, дрожал и горестно скулил – он все-таки был собакой. Но примесь волчьей крови уже давала о себе знать в угрожающе оскаленных клыках и в злом блеске глаз.

Трижды хозяин выходил из палатки и громко звал:

– Казан! Казан! Казан!..

И каждый раз вместе с ним выходила женщина. В ее голубых глазах все еще был страх, как тогда, в палатке, когда он прыгнул и убил Мак-Криди. Она тоже звала:

– Казан! Казан!..

При звуке этого голоса он радостно встрепенулся и чуть было не пополз обратно к людям, к хозяйке и хозяину, готовый принять наказание. Но страх перед дубинкой оказался все же сильнее. Казан остался на месте и так пролежал здесь еще несколько часов подряд. Наконец в лагере все снова стихло, в палатке уже перестали мелькать тени и пламя костра почти совсем затухло.

Казан осторожно выбрался из темноты и прокрался к нагруженным саням, стоявшим возле догорающего костра. Позади саней в тени деревьев лежало прикрытое одеялом тело убитого им человека – хозяин выволок его из палатки и оставил на снегу.

Казан лег, положив голову на передние лапы и повернувшись носом к теплым еще углям. Он не отрывал глаз от палатки, он был начеку. Как только поднимутся хозяева, он немедленно скроется в лесу. Но от серого пепла на месте костра шло тепло, и веки Казана стали смыкаться. Несколько раз он заставлял себя проснуться, но вот в последний раз веки его, едва приоткрывшись, вновь тяжело опустились.

Во сне Казан тихонько скулил, мускулы его сильных лап подрагивали, дрожь пробегала и по спине. Спящий в палатке Торп, взгляни он сейчас на Казана, сразу понял бы, что собака видит сон.

Казану снилось, что он опять рвется с цепи. Челюсти его щелкнули, как стальные кастаньеты, и этот звук разбудил его. Он вскочил, шерсть его ощетинилась, оскаленные клыки сверкнули, как стальные ножи. Казан проснулся как раз вовремя. В палатке уже слышалось движение. Поднялся хозяин. Если не удастся сейчас убежать…

Казан бросился в ельник и там спрятался, прижавшись к земле, одна лишь его голова выглядывала из-за дерева. Он был уверен, что хозяин не пощадит его. Ведь Торп избил его даже за то, что он просто прыгнул на Мак-Криди, и только вмешательство женщины остановило побои. А теперь он разорвал Мак-Криди горло, отнял у него жизнь. Теперь даже женщина не в силах будет отвести наказание.

Зачем только хозяин вернулся, почему не остался там, где бросил его Мак-Криди! Казан мог бы не расставаться с хозяйкой. Она бы его простила, ведь она любит его. А он всюду следовал бы за ней, сражался и умер бы за нее, когда настал бы его час. Но Торп вернулся из леса, и Казан убежал, потому что Торп значил для него теперь то же, что и все мужчины: это были существа, держащие в руках дубинку, бич и еще предмет, изрыгающий огонь и смерть. Вот и сейчас…

Начинало светать. Торп вышел из палатки с ружьем в руках. Минуту спустя вышла и женщина. Она схватила мужа за руку, и оба они глянули туда, где лежало покрытое одеялом тело. Женщина что-то сказала Торпу, и тот выпрямился, закинул голову назад и прокричал:

– Э-ге-ге! Казан! Казан! Казан!..

Казан задрожал. Человек пытается выманить его, а сам держит ту самую палку, которая убивает!

– Казан! Казан! – опять позвал Торп.

Казан осторожно попятился назад. Он отлично знал, что для холодной тяжелой палки, посылающей смерть, расстояние ничего не значит. Он обернулся, тихо заскулил. Его покрасневшие глаза светились безысходной тоской, когда он в последний раз посмотрел на Изабеллу. Он уже знал, что расстается с ней навсегда, и почувствовал в сердце боль, какой никогда прежде не испытывал, – боль мучительнее, чем от дубинки или бича, от голода или мороза. Ему захотелось запрокинуть голову и выть, чтобы в серую пустоту неба излить свою тоску и одиночество.

А там, возле палатки, Изабелла проговорила дрогнувшим голосом:

– Он ушел.

И даже сильный голос мужчины слегка прерывался, когда он заговорил.

– Да, ушел. И ведь он сразу понял, а я нет. А как я избил его вчера вечером! Теперь я отдал бы год своей жизни, только бы этого не произошло тогда. Конечно, он не вернется.

Пальцы Изабеллы сжали руку мужа.

– Нет, вернется! – воскликнула она. – Он не оставит меня. Он дикий, он страшный, но ведь он любит меня! И он знает, что я тоже его люблю. Он вернется…

– Слушай, Изабелла!

Из глубины леса послышался долгий, протяжный вой, полный уныния и печали, – Казан прощался с Изабеллой.

Он потом долго еще сидел неподвижно, вдыхая непривычный воздух свободы. Он вглядывался в черные бездны леса, становившиеся все прозрачнее с наступлением утра. С того самого дня, как его впервые запрягли в сани, Казан не раз с тоской помышлял об этой свободе, которой так требовала волчья доля его крови. Но у него никогда не хватало решимости бежать. А теперь – вот она, волнующая свобода. Нет больше ни дубинок, ни бичей, нет и жестоких людей, которые сперва вызывали в нем недоверие, а потом смертельную ненависть. Если б только не эта злосчастная примесь волчьей крови, бич и дубинка смирили бы его; а так они лишь ожесточили его дикий от природы нрав. Да, люди были его злейшими врагами. Они не раз избивали его до полусмерти, они называли его злым и держались от него подальше и никогда не упускали случая хлестнуть его бичом по спине. Все тело Казана было покрыто рубцами от ран, нанесенных рукой человека.

Он никогда не знал ни доброты, ни ласки – до того самого вечера, когда женщина впервые положила свою теплую руку ему на голову и прижалась лицом к его морде. Он тогда впервые почувствовал, что человека можно любить. А теперь мужчина прогнал его. Прочь от нее, прочь от ее руки, которая никогда не держала ни дубинки, ни бича. Казан даже зарычал, вспомнив эту обиду. Он шел все дальше, углубляясь в лес.

Когда совсем рассвело, Казан подошел к краю болота. Он все время испытывал какое-то странное беспокойство, которое не рассеялось даже с наступлением дня. Вот он на воле и так далеко от людей, что даже их ненавистного запаха не чувствовалось в воздухе. Но не было и собак, и саней, и огня, и пищи, а разве можно прожить без всего этого?

Кругом было совершенно тихо. Болото лежало во впадине между двумя грядами холмов; ели и кедры росли здесь невысоко и так часто, что под ними почти не было снега; дневной свет едва проникал под густые кроны. Казан почувствовал голод. И одиночество. Он был волком, но тоже и собакой. Собака не умеет обходиться без товарищей, а инстинкт подсказывал ему, что в этом безмолвном лесном мире можно легко найти общество себе подобных – для этого надо только сесть и завыть, излить свое одиночество. Несколько раз какой-то неясный звук готов был вырваться из горла Казана, но тут же замирал. Это был еще не родившийся в нем волчий вой.

Добыть еду Казан сумел без особого труда. К полудню он поймал большого зайца-беляка. Свежее мясо оказалось вкуснее мороженой рыбы или отрубей с салом, и эта трапеза вселила в него уверенность. В тот день он выследил еще многих зайцев и двух убил. До сих пор Казан не знал радости преследования и охоты, а теперь он убивал столько, что не мог съесть всю добычу.

Зайцы не оказывали сопротивления. У них было очень нежное и вкусное мясо, но Казану скоро наскучило убивать их. Ему хотелось дичи покрупнее. Он уже не крался пугливо, скрываясь в зарослях. Теперь он высоко держал голову, шерсть на спине щетинилась, а густой хвост висел свободно, как у волка. Казан был полон жажды жизни. Он шел на северо-запад – то был зов прежних дней, тех дней, когда он еще жил на Маккензи; только теперь Маккензи была далеко, она текла на расстоянии тысячи миль от этих мест.

В тот день Казан встретил много следов на снегу. Он запоминал, как пахнут отпечатки копыт лося и оленя, ямочки от мягких лап рыси. Потом он пошел по следу лисы, который привел его к полянке, со всех сторон закрытой высокими елями: снег там был плотно прибит и окрашен кровью. На снегу валялись голова, крылья и внутренности совы, и Казан понял, что не один он охотится в этом лесу.

К вечеру он увидел на снегу следы, очень похожие на его собственные. Они были совсем свежие, и от их теплого запаха Казан заскулил. Желание сесть и завыть по-волчьи все росло в нем по мере того, как сгущались ночные тени в лесу. Казан был на ногах весь день, но усталости не чувствовал. Люди были далеко, а лесные сумерки чем-то странно будоражили Казана. Волчья кровь бежала в нем все быстрее. Ночь наступила ясная; на небе высыпали звезды, взошла луна. И наконец Казан сел на снег, поднял голову к верхушкам елей, и волчья его душа излилась наружу – у него вырвался протяжный, заунывный вой, который на мили вокруг разнесся в тихом ночном воздухе.

Долго просидел Казан, прислушиваясь. Теперь у него был голос, – голос с новым, необычным звучанием, и это придавало ему еще большую уверенность в себе. Казан ждал ответа, но его не последовало. Только впереди из кустарника выскочил лось и понесся прочь от этого страшного воя; рога лося, стукаясь о ветви деревьев, выбивали частую дробь.

Дважды еще Казан посылал к небу свой клич: ему доставлял удовольствие этот новый призвук в собственном голосе. Потом он снова побежал вперед. Вскоре он оказался у подножия каменистого склона. Оставив болото, он начал взбираться наверх. Там, наверху, звезды и луна казались ему ближе. По другую сторону хребта Казан увидел широкую равнину, замерзшее озеро, сверкавшее при свете луны, и выбегающую из озера белую реку, которая терялась в зарослях не таких густых и темных, как на болоте.

И вдруг каждый его мускул напрягся, сердце бешено забилось: откуда-то издалека, со стороны равнины, донесся вой, такой же, как его, – волчий! Челюсти Казана щелкнули, белые клыки засверкали, он зарычал. Ему хотелось ответить, но инстинкт дикого зверя уже овладевал Казаном, и этот инстинкт говорил ему, что вой, который он сейчас услышал, не призывный, а какой-то иной.

Через час Казан снова ясно и отчетливо расслышал вой, протяжный вначале и обрывающийся резким, коротким лаем. Казана мгновенно охватило неведомое ему доселе возбуждение. Все тот же инстинкт подсказал ему, что этот зов – приглашение на охоту. Через несколько минут вой повторился, и на этот раз где-то совсем близко, у подножия холма, раздался ответный вой. А за ним еще один, но уже так далеко, что Казан едва расслышал его. Стая собиралась на ночную охоту.

Казан сидел тихо и дрожал. Он не испытывал страха, но и не был еще готов идти туда, к ним. Гряда холмов, казалось, расколола его мир надвое. Впереди его ждала новая, необычная жизнь без людей. Но что-то тянуло его и обратно, и он вдруг повернул голову назад, посмотрел на освещенную луной равнину позади себя и заскулил. Теперь он скулил совсем как собака. Там, позади, осталась его хозяйка. Казану все еще слышался ее голос, он ощущал прикосновение ее нежной руки, видел тепло и ласку в ее глазах. Она звала его через все леса, и этот зов был так же силен, как искушение спуститься на равнину. Там, позади, рядом с женщиной он видел мужчин, которые ждали его с дубинками, слышал щелканье бичей и чувствовал режущую боль их ударов.

Долго еще оставался он на вершине гряды, разделяющей его мир надвое. Потом наконец повернулся и стал спускаться на равнину.

Всю эту ночь Казан старался держаться поблизости от охотящейся стаи, но совсем близко не подходил. Эта осторожность спасла Казана: ведь на нем еще сохранились запахи упряжки и человека и волки не приняли бы его – они разорвали бы его в клочья. Самый сильный инстинкт у дикого зверя – инстинкт самосохранения. И этот отголосок жизни диких предков заставлял Казана то и дело валяться в снегу там, где следов стаи было особенно много, – ему надо было пропитаться волчьим запахом.

Той ночью стая убила на берегу озера оленя и пировала почти до рассвета. Казан все время держался против ветра. Запах крови и теплого мяса щекотал ему ноздри, его острый слух различал даже хруст костей. Но инстинкт был сильнее искушения. Только когда стало совсем светло и волки разбежались кто куда по равнине, Казан подошел к месту пиршества. Он не нашел ничего, кроме залитого кровью снега и разбросанных костей. Но он вывалялся в этом снегу и оставался здесь целый день. Зато следующей ночью, едва луна и звезды снова вышли на небо, Казан уже без страха и колебаний объявил о своем существовании новым друзьям с большой равнины.

В эту ночь волчья стая снова охотилась – возможно, уже другая стая, которая начала охоту в нескольких милях[3] отсюда и, преследуя лань, достигла замерзшего озера. Было светло как днем, и с опушки леса Казан первым увидел, как на расстоянии четверти мили от него на лед озера выбежала преследуемая лань. Стая из дюжины волков уже приняла свое роковое построение в форме подковы, и два вожака бежали почти на одном уровне с ланью, по обе стороны, готовые замкнуть круг.

С резким лаем Казан вырвался из темноты. Он находился как раз на пути бегущей лани и кинулся к ней с быстротой молнии. Лань заметила Казана и рванулась вправо, но тут ее ждали оскаленные клыки одного из вожаков. Казан достиг цели одновременно с ним и повис, вцепившись в мягкое горло лани. Рычащая стая плотной кучей навалилась сзади, и лань упала. Казан очутился под ней, ее вес тяжело давил на него, но Казан не разжимал челюстей. Ведь это была его первая большая добыча. Кровь его бурлила, он рычал сквозь стиснутые зубы.

Только когда лань дернулась в последний раз, Казан выбрался из-под нее. Он недавно убил зайца и голода не чувствовал. Поэтому он сел и стал терпеливо ждать, пока прожорливая стая покончит со своей жертвой. Немного спустя он подошел поближе, попытался протиснуться между двумя волками, но те огрызнулись, недовольные его вторжением.

Казан отступил, все еще не решаясь войти в семью своих диких собратьев, как вдруг крупный бурый самец отделился от стаи и кинулся на Казана, нацелившись ему прямо в горло. Казан едва успел повернуться плечом к нападающему, и в то же мгновение оба они покатились по снегу. Шум неожиданной схватки отвлек внимание стаи от пиршества, но враги уже снова были на ногах. Они стали медленно кружить. Их белые клыки сверкали, шерсть стояла дыбом. Вокруг сражающихся сжималось роковое кольцо зрителей.

Для Казана во всем этом не было ничего нового. Десятки раз он сидел в таком вот кругу, наблюдая за битвой и ожидая ее конца. Сколько раз он сам бился не на жизнь, а на смерть посредине такого круга. Ведь так дрались и ездовые собаки. Если не вмешивался человек с палкой или бичом, эти драки непременно кончались смертью одного, а то и обоих бойцов. Тут человека не было – только кордон клыкастых зверей, готовых броситься и разорвать на куски первого, кто упадет на землю. Казан был чужаком, но не боялся тех, кто его окружал: извечный закон стаи заставит их быть справедливыми.

Казан не спускал глаз с большого бурого вожака, вызвавшего его на бой. Они все еще продолжали кружить. Там, где только что щелкали челюсти, раздиравшие мясо, была теперь мертвая тишина. Изнеженные собаки юга стали бы огрызаться и рычать, но Казан и волк двигались молча, их уши были не прижаты, а стояли торчком, пушистые хвосты висели свободно.

Внезапно волк напал – стремительно, как молния, и челюсти его щелкнули с таким звуком, будто сталь лязгнула о сталь. Он промахнулся всего чуть-чуть. В то же мгновение Казан отскочил в сторону, и зубы его, как ножи, вспороли волку бок.

Они опять стали кружить. Глаза их все больше наливались кровью, губы высоко вздернулись. Теперь прыгнул Казан. Он хотел вцепиться в горло врага, но тоже промахнулся. Промахнулся совсем ненамного, но, как раньше сделал он сам, волк отступил, распоров Казану бок; кровь потекла по его лапам и окрасила снег. Боль дала Казану понять, что противник его опытен и силен. Казан распластался на снегу, вытянув вперед морду, шеей прижавшись к земле. Защитить горло и выжидать – такому приему Казан выучился еще щенком.

Волк дважды обошел вокруг Казана, а тот медленно поворачивался, глядя из-под полуопущенных век. Опять волк прыгнул, и Казан мгновенно раскрыл свои страшные челюсти, уверенный, что на этот раз мертвая хватка ему удастся. Но зубы его щелкнули в воздухе: с ловкостью кошки волк перевернулся через голову и встал на ноги.

Казан заворчал по-собачьи и одним прыжком настиг волка. Они сошлись грудь с грудью. Всей своей тяжестью Казан навалился на противника, оскалил зубы, опять рванулся к его горлу. Но опять мимо. И прежде чем Казан успел прийти в себя, волчьи зубы вонзились ему в загривок.

Впервые в жизни Казан испытал весь ужас и всю боль смертельной хватки. Изо всех сил он рванул вперед голову и кусанул наугад. Его мощные челюсти сомкнулись на передней лапе волка – у самого плеча. Раздался хруст сломанной кости, треск разрываемого мяса. Круг выжидающих зрителей сжался плотнее. Они насторожились, они знали, что один из бойцов будет побежден прежде, чем разомкнутся челюсти. Вот сейчас кто-то упадет, и это послужит сигналом, чтобы добить обреченного.

Только густая шерсть, толстая кожа на шее и твердость мускулов спасли Казана от страшной участи побежденного. Зубы волка вошли глубоко, но не настолько, чтобы перервать вену. И вдруг Казан, собрав все силы, рванулся и высвободился из-под тела противника. Хватка на его шее ослабла. Еще рывок – и Казан был свободен. Как вихрь налетел он на охромевшего вожака стаи и всем напором и тяжестью своего тела ударил его в бок. Казан знал: если такой удар нанести вовремя, он может оказаться еще гибельней, чем хватка за горло. Так и получилось. Бурый вожак, сбитый с ног, всего лишь на одно мгновение опрокинулся на спину, но тут же стая ринулась на него, чтобы отнять жизнь у главаря, потерявшего власть.

Тяжело дыша и обливаясь кровью, Казан вылез из этой серой рычащей массы. Он ослабел, голова его кружилась. Ему очень хотелось лечь в снег. Но безошибочный инстинкт будто предостерегал его: держись! Не выказывай слабости перед своими новыми товарищами.

От стаи отделилась гибкая и красивая серая волчица. Она подошла к Казану и легла перед ним на снегу. Потом проворно поднялась и стала обнюхивать его раны.

Волчица была сильная и молодая, но Казан не удостоил ее взглядом. Он посмотрел на то место, где только что произошла битва, и на то немногое, что осталось от старого вожака. Стая уже вернулась к прерванному пиршеству, и теперь вновь слышался громкий хруст костей. Казан знал, что отныне все его дикие собратья будут слышать и узнавать его голос и, если он завоет на луну и звезды, эти быстроногие охотники большой равнины ответят ему. Казан дважды обошел вокруг лани и пирующей стаи, а затем направился к опушке темного елового леса.

Войдя в тень, Казан оглянулся. Серая Волчица следовала за ним в нескольких шагах. Вот она подошла к нему, немного робко, и тоже обернулась и поглядела на живое шевелящееся пятно там, на льду озера.

Волчица была совсем близко, и Казану почудилось нечто новое в ночном воздухе. Нет, это не был запах крови или аромат пихтовой смолы. От ясных звезд, от луны на безоблачном черном небе нисходила тишина, странная и волнующая. Казан знал, что ночь была бы совсем иной – обычной! – если бы не присутствие Серой Волчицы. Он посмотрел на нее и в ее глазах прочел ожидание и вопрос. Она была очень молода, вероятно, только-только перестала быть щенком. При лунном свете шерсть на ее груди и спине мягко лоснилась и блестела. Серая Волчица заскулила, глядя в красные глаза Казана, он придвинулся к ней и положил голову ей на спину.

А она мягкой своей мордой коснулась раны на шее Казана, и от этого нежного прикосновения, от ее тихого повизгивания Казан вдруг испытал то же чувство, которое вызывали в нем ласка и голос его прежней хозяйки.

Казан повернулся, тихо скуля. Потом ощетинил шерсть и высоко поднял голову, словно бросая вызов лежащему перед ним дикому миру. Бок о бок с Серой Волчицей они вошли в лесную чащу.

В ту ночь Казан и Серая Волчица нашли себе приют под густой пихтой. Они легли на непокрытый снегом мягкий ковер хвои, и волчица стала зализывать раны своего нового друга. На рассвете повалил пушистый снег, так густо, что в десяти прыжках уже ничего не было видно. Воздух был теплый, и стояла такая тишина, что казалось, на всем свете не существовало больше никаких звуков, кроме невнятного шепота падающих снежинок.

Днем Казан и Серая Волчица охотились вместе. Порой Казан поворачивал голову в сторону холмов, откуда он пришел, и Серая Волчица не могла понять, что означают те странные звуки, которые дрожали в его горле.

К концу дня они вернулись на озеро, к месту вчерашнего пиршества. На опушке леса Серая Волчица остановилась. Она не знала еще, что такое отравленные приманки, ямы, капканы, но инстинкт, унаследованный ею от многих поколений предков, говорил ей, что опасно во второй раз подходить к ранее убитой добыче.

Казану же много раз приходилось видеть, как хозяева обрабатывали оставленные волками кости убитых жертв. Он видел, как люди хитро прятали западни, закатывали в жир капсулы со стрихнином. А однажды Казан сам угодил передней лапой в капкан и испытал его мертвую хватку, запомнил режущую боль от стальных челюстей. Казан знал все это, но не боялся. Он звал волчицу к ледяным торосам, но она упорно держалась в стороне, пока Казан откапывал куски мяса, еще не успевшие замерзнуть под толстым снежным одеялом. Но есть она не стала, и в конце концов Казан тоже сел рядом с ней. Он смотрел на вырытые им из-под снега остатки, принюхивался, но не чуял никакой опасности. Однако Серая Волчица дала ему понять, что опасности здесь ждать можно. Она еще многому научила Казана за те дни, что они провели вместе.

На третью ночь Казан созвал стаю и сам руководил охотой. Еще трижды за этот месяц, прежде чем луна покинула небо, Казан водил волков на охоту, и каждый раз они настигали какую-нибудь жертву. Но по мере того, как снег становился все более рыхлым, а воздух теплел, Казан все реже вспоминал о стае, все больше привязывался к Серой Волчице. Теперь они охотились вдвоем – главным образом на больших зайцев-беляков. Во всем мире у Казана было всего два любимых существа – его хозяйка, женщина с ласкающими руками, и Серая Волчица.

Казан не покидал большой равнины, но часто водил свою подругу на вершину холмистой гряды. Он пытался объяснить ей, что́ оставил он там, по ту сторону холмов. Ему казалось, что в темные, безлунные ночи женщина зовет его, и зов этот был так силен, что Казан много раз готов был вернуться назад – вместе с Серой Волчицей.

Но вскоре произошло важное событие. Казан и Серая Волчица переходили по открытой равнине, и неожиданно на холме Казан увидел человека, спускавшегося по склону с собачьей упряжкой. Ветер не успел предупредить о его приближении, и Казан заметил вдруг, что в руках у человека что-то блеснуло. Казан хорошо знал, что это такое: палка, извергающая огонь, гром и смерть!

Казан подал знак Серой Волчице, они понеслись как ветер, не отставая друг от друга. И тут раздался выстрел! Ненависть Казана к человеку вырвалась у него в злобном рычании. Что-то прожужжало над их головами. Позади снова раздался выстрел, и на этот раз Серая Волчица, завизжав от боли, покатилась по снегу. Но в следующее мгновение она опять была на ногах. Казан следовал сзади. Так бежали они до тех пор, пока не оказались под прикрытием зарослей. Серая Волчица легла и стала зализывать рану в плече. Казан посмотрел в сторону холмов: человек шел по их следу. Вот он остановился там, где упала Серая Волчица, и стал разглядывать снег, потом пошел дальше.

Казан заставил Серую Волчицу подняться, и они помчались к густому кустарнику на болоте, неподалеку от озера. Весь этот день они старались держаться против ветра, а когда Серая Волчица ложилась отдыхать, Казан крался назад по своему следу, настороженно нюхая воздух.

Много дней после этого Серая Волчица хромала.

Однажды они набрели на место старой стоянки. Клыки Казана обнажились, и он зарычал от ненависти к оставшемуся здесь человеческому запаху. В нем родилась жажда мести – расплатиться за себя и за свою подругу! Он пытался обнаружить след человека под покровом свежевыпавшего снега, а Серая Волчица беспокойно кружила подле, стараясь увести Казана глубже в лес. Наконец он неохотно последовал за ней. Глаза его светились свирепым красным огнем.

Три дня спустя народилась новая луна, а на пятую ночь Казан вдруг напал на след. След был совсем свежий – такой свежий, что Казан замер, задрожал каждой жилкой, и шерсть его встала дыбом: след человека! На снегу ясно отпечатались полозья саней, собачьи лапы, а рядом тянулись две полосы там, где прошли лыжи врага.

Казан поднял морду к звездам, и из его горла вырвался и прокатился по широкой равнине охотничий зов – дикий и зловещий вой, призывающий стаю. Снова и снова он посылал свой клич, пока не услышал ответный вой – один, другой, третий. Серая Волчица тоже села и присоединила свой голос к зову Казана. А посредине равнины бледный, с изможденным лицом человек приостановил выбившихся из сил собак и прислушался. С саней донесся слабый голос:

– Волки, отец? Это они, да? За нами гонятся?

Человек не отвечал. Он был уже немолод; лунный свет блестел на его длинной седой бороде, и это придавало какой-то призрачный облик всей его высокой, худой фигуре. С медвежьей шкуры на санях приподнялась молодая женщина. Ее большие темные глаза светились на бледном лице, толстая коса была перекинута через плечо. Женщина что-то крепко прижимала к груди.

– Они идут по чьему-то следу, может быть, гонятся за оленем, – сказал старик, озабоченно оглядывая затвор своего ружья. – Не бойся, Джоанна. Вот доберемся до первых кустов, остановимся и поищем сухих веток для костра. А ну-ка, ребятки, веселей! – И он щелкнул бичом над спинами собак.

Из свертка на руках у женщины послышался жалобный плач. А со стороны равнины ему ответил разноголосый вой волчьей стаи.

Наконец-то Казан дождался случая отомстить! Сперва они с Серой Волчицей медленно шли по следам человека, останавливаясь через каждые три-четыре сотни шагов, чтобы вновь послать свой боевой клич. Но вот их догнал один серый зверь и присоединился к ним. Потом еще. Откуда-то сбоку появилось сразу двое, и одинокий вой Казана сменился диким, многоголосым хором стаи. Число волков все росло, а вместе с тем ускорялся и их бег. Четыре… шесть… десять… К тому времени, как стая оказалась в самой открытой, продуваемой ветрами части равнины, она насчитывала уже четырнадцать волков.

Это была сильная стая, состоящая из матерых, бесстрашных охотников. Серая Волчица была среди них самой младшей и старалась держаться поближе к Казану. Ей не видны были его налитые кровью глаза и оскаленные клыки, да она ничего и не поняла бы, даже если б увидела, но ее волновало то непонятное ожесточение, с каким Казан мчался вперед, забыв обо всем, стремясь лишь к одному: напасть и убить!

Стая не издавала ни звука. Слышалось только тяжелое дыхание бегущих и мягкая поступь многих лап. Волки неслись все быстрей, плотной массой. Но Казан шел все время на один прыжок впереди остальных, а морда Серой Волчицы была на уровне его плеча.

Никогда еще Казан не испытывал такого страстного желания убивать. В первый раз в жизни он не чувствовал страха перед человеком, не боялся его дубинки, его бича, даже той палки, которая выбрасывает огонь и смерть. Он все убыстрял бег, стремясь как можно скорее догнать человека и напасть на него. Вся ненависть, накопленная им за четыре года рабства, злость, распаленная человеческой жестокостью, теперь огнем горели в его крови. И когда он наконец увидел впереди на равнине движущееся пятно, из груди его вырвался звук, непонятный даже для Серой Волчицы.

Перед движущимся пятном, ярдах[4] в трехстах, тянулась узкая полоса леса. На полпути к зарослям, когда стая уже почти настигла его, пятно это вдруг замерло на месте и превратилось в черную неподвижную тень на снегу. Выпрыгнул огненный язычок, которого прежде так боялся Казан, и над головами волков раздалось пронзительное жужжание смертоносной пчелы. Но теперь Казан не обратил на нее внимания. Он резко залаял, стая бросилась вперед, и вот уже четверо волков бегут с ним наравне, плечом к плечу.

Еще одна вспышка – и несущая смерть пчела насквозь пронзила огромного косматого охотника, бежавшего рядом с Серой Волчицей. Третий, четвертый выстрел, пятый – и вот Казан почувствовал, как его словно обожгло: пуля человека задела ему кожу на плече.

Три волка были настигнуты ружейным огнем, но остальные уже начали разворачиваться вправо и влево. Казан же мчался прямо вперед. Верная его подруга неотступно следовала за ним.

Ездовые собаки оказались уже выпряженными, и, прежде чем добраться до человека, который стоял, держа в руках свое ружье за ствол, как дубину, Казану пришлось вступить в борьбу со сворой собак. Он дрался как бешеный, а Серая Волчица действовала своими клыками с силой и свирепостью двух самцов. Два волка прорвались вперед, и Казан услыхал ужасный, сокрушающий удар приклада. Для него это была все та же дубинка! Ему хотелось добраться до нее, хотелось добраться до человека, который держал ее в руках. Вырвавшись из дерущейся кучи собак, Казан прыгнул к саням. Он только теперь заметил, что на санях есть что-то живое. В одно мгновение Казан был уже там и глубоко вонзал свои зубы во что-то мягкое и поросшее волосами; он разжал челюсти, чтобы ухватиться получше, и вдруг услыхал голос. Это был ее голос! Казан замер и словно окаменел.

Ее голос! Медвежья шкура отлетела в сторону, и теперь при свете луны и звезд Казан ясно разглядел, что́ под ней скрывалось. Инстинкт в нем работал быстрее, чем мог бы рассудить человеческий мозг. Это была не она, но голос звучал похоже, и Казан понял, что здесь, на санях, он встретил не вражду и смерть, а то самое, что он покинул в мире по ту сторону гряды холмов.

С молниеносной быстротой Казан обернулся. Он укусил Серую Волчицу в бок, и та отскочила, удивленно взвизгнув.

Все события заняли не больше одного мгновения, но человек уже еле держался на ногах, отбиваясь из последних сил. Казан проскочил под прикладом ружья и кинулся навстречу стае. Клыки его вреза́лись, как ножи. Он дрался так, словно силы его удесятерились, и Серая Волчица, верная своему Казану, видя, как он сражается со стаей, присоединилась к нему в этой непонятной для нее схватке.

Весь окровавленный, человек с трудом добрался до саней. Он с недоумением, ничего не понимая, смотрел на происходящее.

* * *

Когда все кончилось, Казан и Серая Волчица остались одни на равнине. Стая растворилась в ночном мраке, и те же звезды и луна, которые прежде сообщили Казану о данных ему природой правах, говорили ему теперь, что дикие собратья не станут больше откликаться на его зов.

Казан был весь изранен. Серая Волчица тоже пострадала, хотя и не так, как Казан. Он истекал кровью, одна лапа у него была сильно искусана.

Через некоторое время Казан увидел на опушке леса костер. Прежняя жизнь властно звала его. Ему хотелось приползти туда, почувствовать на своей голове руку женщины, как бывало там, в человеческом мире, по другую сторону гряды холмов. И он бы подошел к костру, взяв с собой Серую Волчицу, но ведь там был мужчина, враг.

Казан заскулил, Серая Волчица уткнулась своей теплой мордой ему в шею. Что-то говорило им обоим, что они теперь отверженные, что равнина, луна, звезды – все теперь против них. И они прокрались под защиту лесного мрака.

Казан был не в состоянии далеко идти. Когда он в изнеможении лег, до него еще доносился запах привала. Серая Волчица легла рядом, плотно к нему прижавшись. Очень осторожно она стала зализывать мягким языком кровоточащие раны своего друга. Подняв голову к звездам, Казан опять тихо заскулил.

На опушке кедрового леса старый Пьер Рэдиссон развел костер. Волчьи клыки оставили на его теле десяток кровоточащих ран, в груди поднималась давнишняя тупая боль, он знал, что она означает. Полено за поленом Пьер наносил дров. Он набросал их в костер столько, что от жара стала потрескивать хвоя соседних деревьев. Поблизости он сложил запас топлива на ночь.

Джоанна следила за ним из саней. В ее глазах еще застыл ужас, она дрожала, крепко прижимая к груди ребенка. Длинные густые волосы, словно темное блестящее покрывало, падали на плечи и руки. Она была уже матерью, но по ее молодому лицу вряд ли кто принял бы ее за взрослую женщину. А в эту страшную ночь она казалась маленькой испуганной девочкой.

Бросив на землю последнюю охапку валежника, Пьер, отец Джоанны, выпрямился, передохнул с трудом, а потом засмеялся.

– Да, милая, еле-еле вывернулись, – проговорил он. – Но надеюсь, нам никогда больше не придется быть так близко к смерти, как там, на равнине. А теперь нам тепло и хорошо, правда? Ты уже не боишься?

Он присел рядом с дочерью и отвернул мягкий мех, в который был закутан ребенок – малютка Джоанна. Глаза Джоанны-матери сияли как звезды.

– Это дочурка спасла нас, – прошептала Джоанна-мать. – Когда волки бросились на тебя, один из них прыгнул сюда к саням. Сначала я приняла его за собаку, но это был настоящий волк. Он вцепился бы мне в горло, если бы не медвежья шкура. И тут девочка заплакала. Он сразу замер, и в тот момент я готова была поклясться, что это не волк, а собака.

– Это и в самом деле была собака, – сказал Пьер и протянул озябшие руки к огню. – Собаки часто убегают от людей и пристают к волчьим стаям. Но что бы ни было, собака всегда останется собакой. Пинки, побои, даже жизнь среди волков не могут изменить ее. Вот этот, например, – он принадлежит к стае, он пришел с остальными, чтобы убивать, но, когда увидел, что здесь люди…

– …он стал их защищать, – с волнением проговорила молодая женщина. – Да, он защищал нас и был так изранен, что едва уполз отсюда. Отец, а что, если он там умирает…

Пьер Рэдиссон поднялся. Он сильно закашлялся, но изо всех сил старался заглушить кашель, прикрывая рот рукой. Джоанна не увидела, что на губах отца показалось алое пятно. Она не замечала этого и раньше, все те шесть дней, пока они пробирались сюда из цивилизованного мира. А ведь именно из-за своего кашля Пьер так торопился в пути.

– Да, я и сам об этом подумал, – сказал он. – Пес был очень изранен и едва ли смог уйти далеко. Сядь-ка поближе к огню и не отходи никуда, пока я не вернусь.

Он вышел на равнину. На небе ярко светила луна, сверкали звезды. Неподалеку от опушки, там, где час назад их настигли волки, Пьер остановился. Ни одна из четырех собак его упряжки не уцелела. Снег был залит кровью, тут же валялись их окоченевшие трупы. Пьер содрогнулся при виде страшного зрелища. Что, если бы первую свою бешеную атаку волки обрушили не на собак, а… Что сталось бы тогда с ним, с Джоанной, с ребенком?

Пьер отвернулся и глухо закашлялся – на губах его снова выступила кровь.

Сделав несколько шагов в сторону, он обнаружил на снегу след той странной собаки, которая явилась вместе с волками, а потом, когда Пьеру казалось, что уже нет никакой надежды на спасение, кинулась на своих собратьев. Неясный след был скорее похож на широкую борозду, и Пьер Рэдиссон пошел по ней, ожидая в конце ее найти не живую собаку, а труп.

А Казан в это время лежал, настороженно прислушиваясь, в том защищенном месте у опушки леса, куда приполз после схватки. Сильной боли он уже не испытывал, вот только ноги совсем не держали его. Все тело его было словно парализовано. Серая Волчица лежала рядом и непрестанно нюхала воздух. До них доходил запах привала, а сквозь ветки елей и кедров виднелся отсвет костра. Казан чуял там присутствие двух существ – мужчины и женщины. Ему хотелось подползти поближе к огню, еще раз услышать голос этой женщины, ощутить прикосновение ее руки. Но рядом с ней был мужчина, а значит – дубинка и бич, боль и смерть.

Серая Волчица все теснее прижималась к Казану и тихо скулила, убеждая его бежать с ней глубже в лес. Наконец поняв, что он не в силах двинуться с места, она стала беспокойно кружить по равнине, и на снегу густо отпечатались ее следы. Она первой заметила Пьера Рэдиссона, идущего по их следу, и помчалась опрометью предостеречь Казана.

Казан тоже почуял, а затем при свете звезд увидел приближавшуюся неясную фигуру. Он хотел отползти, но едва смог пошевелиться. Человек подходил все ближе и ближе, и Казан заметил, как в руке его блеснуло ружье. Потом он услыхал глухой кашель и скрип шагов на снегу. Серая Волчица лежала рядом, оскалив зубы и дрожа. Когда Пьер подошел шагов на пятьдесят, она отползла поглубже в тень елей.

Клыки Казана угрожающе сверкнули, когда Пьер остановился перед ним. Огромным усилием Казан попытался подняться, но тут же снова упал в снег. А человек прислонил ружье к дереву и без страха наклонился над Казаном. Тот свирепо зарычал и чуть не вцепился в протянутые к нему руки. Но, к удивлению Казана, человек не схватился за ружье или дубинку, а снова, очень осторожно, протянул к нему руку и заговорил. Голос этого мужчины звучал непривычно для Казана, и Казан опять щелкнул зубами и зарычал.

Человек не уходил и все продолжал говорить. Один раз его рука в варежке коснулась головы Казана и успела отдернуться, прежде чем страшные челюсти настигли ее. Снова и снова человек протягивал руку, и трижды Казан почувствовал ее прикосновение, но не заметил в этом прикосновении ни угрозы, ни боли. Наконец Пьер повернулся и пошел назад по своему следу.

Когда Пьер скрылся из глаз и затихло шуршание его шагов, Казан заскулил. Шерсть у него на спине улеглась, он с тоской посмотрел на свет костра. Человек не обидел его, и Казану захотелось последовать за ним.

Серая Волчица вернулась и встала рядом с Казаном. Она стояла прямо, напружив лапы. Еще никогда не видела она человека так близко – если не считать того момента, когда несколько часов назад они нагнали бегущие по равнине сани. Ей трудно было разобраться в происходящем. Инстинкт говорил ей, что человек – опаснейшее существо и его следует остерегаться больше, чем самых сильных лесных зверей, метели, наводнения, мороза и голода. Однако этот человек не причинил зла ее другу. Она обнюхала голову и спину Казана – те места, которых коснулась рука, одетая в рукавицу. Потом Серая Волчица снова спряталась в чаще – она увидела, что с опушки опять движется что-то живое.

Человек возвращался, и вместе с ним шла женщина. Он остановился возле Казана, глаза его смотрели настороженно, но без угрозы.

– Осторожней, Джоанна, – предостерег он.

Джоанна опустилась в снег на колени, совсем близко от Казана.

– Пойдем, дружок, пойдем, – проговорила она, и голос ее звучал мягко и ласково.

Она протянула руку. Мускулы Казана дрогнули, он чуть-чуть подвинулся к ней. Глаза этой женщины светились тем же знакомым светом, той же лаской.

– Пойдем, – снова прошептала она, заметив, что он немного сдвинулся с места.

Она протянула руку, дотронулась до его головы.

Пьер стал на колени рядом с дочерью. Он что-то протянул Казану, и тот почувствовал запах мяса. Женщина между тем отошла, уговаривая его следовать за собой. Казан с трудом прополз два шага, и только тут Джоанна заметила его поврежденную лапу. Сразу забыв осторожность, она опустилась в снег совсем рядом с Казаном.

– Он не может идти! – воскликнула она. – Посмотри, отец, какая ужасная рана! Нам придется нести его.

– Я так и полагал, – ответил Рэдиссон. – Для этого я и захватил с собой одеяло… Ого! Ты слышишь?

Из темноты леса донесся негромкий жалобный вой.

Казан поднял голову и тихо заскулил в ответ: Серая Волчица звала его.

Каким-то чудом Пьеру Рэдиссону удалось обернуть Казана одеялом и донести до стоянки, не получив ни царапины, ни укуса. Ему это удалось лишь потому, что в продолжение всего пути Джоанна, держа один конец одеяла, свободной рукой обнимала Казана за косматую шею. Они положили его у костра, и немного спустя старик принес теплой воды, обмыл рану и приложил к ней что-то мягкое, теплое и приятное, а потом перевязал лапу тряпкой.

Все это было новым и необычным для Казана. Руки мужчины гладили его по голове, мужчина принес ему каши из отрубей, уговаривал его поесть. А Джоанна сидела рядом, упершись подбородком в ладони, и разговаривала с Казаном.

Потом, когда ему стало уже совсем спокойно и удобно и он перестал бояться, Казан вдруг услыхал непонятные звуки, доносящиеся из мехового свертка на санях. Он резко вскинул голову. Джоанна заметила это, быстро повернулась к саням, нагнулась над ними и стала что-то говорить и напевать. Потом взяла сверток на руки и отвернула меховую шкуру так, чтобы Казану было видно, что находится внутри. Маленькое розовое личико повернулось прямо к Казану. Высунулись крохотные кулачки, послышалось какое-то непонятное лопотанье, а потом малютка вдруг подпрыгнула на руках матери, засмеялась, завизжала от восторга. При этих звуках мускулы Казана расслабились, он подполз к ногам молодой женщины.

– Посмотри, ему нравится твоя внучка! – воскликнула Джоанна. – Отец, а как мы его назовем?

– Подумаем об этом завтра, – отозвался отец. – А сейчас ступай в палатку и ложись спать. У нас теперь нет собак, нам придется двигаться очень медленно. Надо будет выйти как можно раньше.

Уже у самой палатки Джоанна обернулась.

– Он пришел к нам с волками, – сказала она. – Давай назовем его Волк!.. Волк! Волк! – позвала она ласково.

Казан понял, что она обращается к нему, и подполз к ней еще на шаг ближе.

После того как дочь ушла в палатку, старый Пьер долго сидел на краешке саней, глядя в огонь. Казан лежал у его ног. Внезапно тишину вновь нарушил одинокий вой Серой Волчицы. Казан приподнял голову и заскулил.

– Она зовет тебя, друг, – сочувственно произнес Пьер.

И закашлялся, опять схватился рукой за грудь.

– Застудил легкое, – проговорил он, обращаясь к Казану. – Да, еще в начале зимы, у Фон-дю-Лака. Только бы мне детишек довезти до дому.

В безлюдной и дикой северной глуши люди часто привыкают говорить вслух сами с собой. А Казан навострил уши и смотрел внимательно – поэтому Пьер и обращался к нему, как к собеседнику.

– Надо доставить их домой, а кто, кроме нас с тобой, может это сделать? – сказал он, комкая рукой бороду.

Вдруг кулаки его сжались. Глухой, мучительный кашель снова потряс тело старого человека.

– Домой, – проговорил он, задыхаясь. – А до дома еще целых восемьдесят миль. Только бы успеть, только бы дойти, прежде чем мои легкие совсем откажут!

Он встал, пошатываясь, подошел к Казану. На Казане был надет ошейник, и Пьер привязал собаку к саням. Потом подложил в костер несколько небольших поленьев и тихо вошел в палатку, где уже спала Джоанна с ребенком.

Несколько раз в эту ночь Казан слышал вдалеке голос Серой Волчицы – она звала своего исчезнувшего друга. Но Казан не откликался. Только перед рассветом, когда Серая Волчица подошла совсем близко к стоянке, он в первый раз ответил ей.

Его вой разбудил Пьера. Старик вышел из палатки, поглядел на небо, потом разжег костер и стал готовить завтрак. Он похлопал Казана по голове, дал ему кусок мяса. Скоро вышла и Джоанна, оставив спящую девочку в палатке. Она подбежала к отцу, поцеловала его, потом опустилась на колени перед Казаном и стала говорить с ним, будто со своим ребенком. Когда она вновь вскочила, чтобы помочь отцу, Казан последовал за ней, и Джоанна радостно засмеялась, увидев, что он твердо стоит на ногах.

Необычным было в тот день их продвижение на север. Пьер Рэдиссон сбросил с саней все, кроме палатки, одеял, провизии и мехового гнездышка маленькой Джоанны. Он сам впрягся в сани и потащил их по снегу. Кашель его раздавался непрерывно.

– Я всю зиму так кашляю, – солгал он, стараясь, чтобы Джоанна не заметила следов крови у него на губах. – Вот доберемся до места, тогда просижу дома целую неделю!

Казан, привязанный на цепи, следовал за санями. Каждый раз, когда сани останавливались, он обнюхивал крохотное существо, завернутое в медвежью шкуру. И каждый раз Джоанна тут же оказывалась рядом с ним. Дважды она похлопала его по лохматой, покрытой шрамами голове, и сердце Казана бешено прыгало от восторга, которого он, однако, внешне не выказывал.

Казан понял в тот день, что маленькое существо на санях совершенно беспомощно и очень дорого женщине, которая гладила его, Казана, по голове. И еще он заметил, что, обращая внимание на это маленькое, теплое живое существо, завернутое в медвежью шкуру, он доставляет большую радость Джоанне: ее голос звучит тогда еще нежнее и ласковее.

Вечером, разбив лагерь, Пьер Рэдиссон опять долго сидел у костра. Он не курил. Он неотрывно смотрел на огонь. Потом наконец встал, чтобы идти в палатку, где спали Джоанна и ребенок, но прежде наклонился над Казаном и внимательно осмотрел его рану.

– Завтра придется и тебе тянуть сани, дружок, – сказал он. – К завтрашнему вечеру надо во что бы то ни стало добраться до реки. Если не удастся…

Он не закончил. Его опять стал мучить кашель, который он изо всех сил старался заглушить. Взгляд Казана внимательно и настороженно следил за Пьером, когда тот входил в палатку.

Трижды за эту ночь Казан слышал из глубины леса зов преданной Серой Волчицы и каждый раз отвечал ей. К рассвету она подошла к стоянке. Казан почуял ее совсем близко и стал рваться с цепи и завыл, надеясь, что она подойдет к нему. Но из палатки донесся шорох – Рэдиссон пошевелился во сне, – и Серая Волчица скрылась.

Наутро лицо старика еще больше осунулось, глаза покраснели. Но кашель, уже не такой громкий и раздирающий, был похож на свист или хрип, будто в груди у него что-то сломалось. Пока Джоанна не выходила из палатки, Пьер часто хватался руками за горло.

Джоанна побледнела, когда заметила, как выглядит отец. Беспокойство в ее глазах сменилось страхом. Она бросилась к отцу на шею, а он рассмеялся и успокоил ее:

– Я сегодня совсем не так сильно кашляю. Уже проходит. Разве ты не знаешь, милая, – от кашля всегда слабеешь и глаза краснеют.

Совсем рассвело. День наступал холодный, мрачный, темный. До ночи Казан вместе со стариком тащил сани, а Джоанна шла сзади по колее. Рана больше не беспокоила Казана, он тянул со всей своей прежней силой. Старик ни разу не подстегнул его, а лишь похлопывал рукой по голове и спине. Становилось все темнее, в верхушках деревьев уже начинала завывать метель.

Темнота и надвигающаяся метель не заставили Пьера разбить лагерь.

– Мы должны добраться до реки, – повторял он снова и снова. – Мы должны добраться до реки… Должны добраться…

И он все подгонял Казана, но его собственные силы уже иссякали.

Когда в полдень Пьер сделал привал и развел огонь, повалил снег. Он падал сплошной белой лавиной, и на расстоянии пятидесяти шагов не было видно стволов деревьев. Пьер посмеивался, глядя, как Джоанна ежится и прижимается к нему вместе с ребенком. Они отдыхали только час, а потом Пьер снова запряг Казана и снова обвязал постромки вокруг своих плеч. Кругом царил безмолвный сумрак, почти как ночью. Пьер шел с компасом в руке, и наконец, уже к вечеру, они вышли к просвету в лесной чаще. Перед ними расстилалась равнина, и Пьер радостно указал на нее рукой.

– Река там, Джоанна, – проговорил он слабым, хриплым голосом. – Теперь можем сделать привал и переждать, пока уляжется метель.

Под густыми ветвями елок он установил палатку и принялся собирать хворост. Джоанна помогала отцу. Как только они напились кофе и поужинали мясом и поджаренным хлебом, Джоанна вошла в палатку. Без сил упала она на свою мягкую постель из ветвей пихты, завернулась вместе с девочкой в шкуры и одеяла. Сегодня она совсем не разговаривала с Казаном. А Пьер был рад, что она слишком утомилась и не осталась посидеть и поговорить у костра. И все же…

Внимательные глаза Казана заметили, как Пьер неожиданно вздрогнул. Потом встал с саней, подошел к палатке. Приподняв входной полог, он просунул внутрь голову и спросил:

– Ты спишь, Джоанна?

– Засыпаю, отец. Приходи и ты поскорее.

– Вот только докурю. Удобно тебе?

– Да. Я так устала! И спать очень хочется.

Пьер тихо засмеялся. Он держался руками за горло:

– Мы уже почти дома, Джоанна. Ты узнаешь нашу реку, Литл-Бивер? Если б даже мне пришлось оставить тебя сегодня одну, ты все равно смогла бы добраться до нашей хижины. Осталось всего сорок миль. Ты меня слышишь, Джоанна?

– Да, да, я знаю…

– Сорок миль, прямо вниз по реке. Тут не заблудишься. Надо только остерегаться полыньи.

– Отчего ты не идешь спать, отец? Ты же устал и совсем болен.

– Сейчас, только докурю, – снова сказал Пьер. – Джоанна, ты напомнишь мне завтра про полыньи? А то я могу забыть. Их легко различить, потому что снег и наст над ними белее и они пористые, напоминают губку. Не забудь… про полыньи…

– Хорошо…

Пьер, пошатываясь, вернулся к костру.

– Спокойной ночи, дружок, – сказал он Казану. – Пожалуй, пойду спать к моим малышкам. Еще два дня… Сорок миль… Два дня…

Казан наблюдал за ним. Изо всех сил он потянул цепь, и ошейник так сжал ему горло, что у него перехватило дыхание. Лапы и спина его подрагивали. В палатке, куда вошел Рэдиссон, спали Джоанна и ее ребенок. Казан знал, что Пьер не обидит их, но он предпочитал, чтобы старик оставался здесь, у костра, чтобы можно было лежать и следить за ним глазами.

В палатке было совсем тихо. Ближе, чем обычно, раздался зов Серой Волчицы. С каждой ночью она начинала выть все раньше и подходила все ближе к стоянке. Казану очень хотелось, чтобы она была рядом с ним в эту ночь, но он даже не заскулил в ответ. Он не смел нарушить странную тишину, царившую в лагере. Он долго лежал неподвижно, разбитый и усталый после дневного пути, но заснуть не мог. Пламя костра почти погасло, ветер в верхушках деревьев затих. Густые серые тучи стали уползать куда-то вдаль, будто с неба стягивали тяжелое покрывало. Опять засияли белым металлическим светом звезды. Мороз быстро крепчал.

В ту ночь Серая Волчица не долго искала стоянку. Как безмолвная тень, она шла по следу Пьера Рэдиссона. Казан вновь услышал ее голос уже далеко за полночь. Он настороженно поднял голову. Тело его было неподвижно, только мускулы странно вздрагивали. В голосе Серой Волчицы слышалась новая жалобная нота – нечто большее, чем простой зов; она извещала! И тогда Казан, одолеваемый страхом и одиночеством, поднял голову прямо к небу и завыл, как воют свирепые северные собаки у палаток своих только что умерших хозяев.

Пьер Рэдиссон был мертв.

Рассвело, когда ребенок проснулся и своим голодным плачем разбудил мать. Она открыла глаза, откинула с лица волосы и увидела неясный силуэт отца в другом углу палатки. Он лежал очень тихо, и Джоанна порадовалась тому, что он еще спит, – накануне отец сильно переутомился. Она еще с полчаса пролежала, шепотом разговаривая с маленькой Джоанной, потом осторожно поднялась, укутала дочку в одеяла и шкуры, оделась потеплее и вышла из палатки.

Было уже совсем светло, и Джоанна облегченно вздохнула, увидев, что метель утихла. Но холод стоял ужасный. Джоанне казалось, что никогда в жизни ей не приходилось бывать на таком морозе. Костер совсем потух. Казан лежал, свернувшись клубком и запрятав нос в собственную шерсть. При появлении Джоанны он поднялся, зябко встряхиваясь. Ногой, обутой в меховой сапожок, Джоанна разгребла пепел и угли, но в костре не оставалось ни одной искры. Прежде чем вернуться в палатку, она остановилась на мгновение около Казана и погладила его лохматую голову.

– Бедный Волк! – сказала она. – Надо было накрыть тебя на ночь медвежьей шкурой.

Она вошла в палатку. Тут она в первый раз при свете увидела лицо отца, и Казан вдруг услышал страшный, душераздирающий вопль. Джоанна упала отцу на грудь, сотрясаясь в безмолвных рыданиях, – даже чуткий слух Казана не мог уловить ни звука.

Внезапно до ее сознания дошли слова, сказанные отцом накануне вечером: о реке, о полыньях, о сорока милях, отделяющих их от дома. «Тут не заблудишься», – говорил он. Значит, он знал заранее!

Джоанна вернулась к затухшему костру. Сейчас ее занимала только одна мысль – надо разжечь огонь. Она собрала немного березовой коры, сверху положила несколько головешек и пошла в палатку за спичками: Пьер Рэдиссон всегда носил их в непромокаемой коробочке в кармане своей меховой куртки. Рыдая, Джоанна снова опустилась на колени перед телом отца.

Когда пламя разгорелось, она добавила еще дров – из тех, что собрал накануне отец. Огонь придал ей бодрости. Сорок миль по реке – и они дома! Ей предстоит преодолеть это расстояние вместе с дочкой и Волком. Она повернулась к нему и назвала по имени, положила ему руку на голову, повторяя: «Волк! Волк!» Потом дала ему кусок мяса, отогрев его сначала над костром, и растопила снег для чая. Голода она не испытывала, но, вспомнив, как отец заставлял ее есть по четыре, а то и по пять раз в день, с трудом съела сухарь, кусок мяса и выпила горячего чая.

И вот наступила та ужасная минута, которой Джоанна так боялась. Она плотно обернула тело отца одеялами, перевязала веревкой. Потом погрузила на сани все оставшиеся одеяла и шкуры и поглубже уложила в них маленькую Джоанну. Свернуть палатку стоило ей огромного труда. Промерзшие веревки не гнулись, и, когда наконец Джоанна все же справилась с этой задачей, одна рука у нее была вся в ссадинах и кровоточила. Положив палатку на сани, молодая женщина обернулась.

Пьер Рэдиссон лежал на своей постели из ветвей пихты, а над ним не было ничего, кроме серого неба и верхушек елей. Казан стоял неподвижно, принюхиваясь. Шерсть на спине его вздыбилась, когда он увидел, что Джоанна стала на колени перед завернутым в одеяла телом. Когда она снова подошла к Казану, лицо ее было бледно и будто застыло. Она окинула взглядом тундру – в ее глазах мелькнуло что-то чужое, пугающее.

Джоанна впрягла Казана и обернула вокруг своей тонкой талии постромки, как это делал отец. Они держали путь к реке, с трудом продвигаясь в глубоком, выпавшем накануне снегу. На полпути Джоанна оступилась и упала в сугроб. Одним рывком Казан был уже рядом с ней и дотронулся холодным носом до ее лица. На мгновение Джоанна сжала ладонями его косматую голову.

– О Волк, Волк! – только и сказала она.

Она продолжала путь, но видно было, что уже этот первый небольшой переход истощил ее силы. На льду снег был не так глубок, но зато ветер усилился и дул с северо-востока, прямо в лицо. Джоанна шла, низко опустив голову, и тянула сани в паре с Казаном. Пройдя полмили, она остановилась и в отчаянии заплакала. Целых сорок миль! Джоанна прижала руки к груди и, тяжело дыша, повернулась спиной к ветру. Ребенок спокойно спал. Она подошла к саням, заглянула под медвежью шкуру. Вид спящего ребенка придал ей силы, и она потащила сани дальше. Дважды на протяжении четверти мили она проваливалась в сугроб.

Они шли вниз по реке. Когда на пути встретился участок непокрытого снегом льда, Казан тянул сани один. Джоанна шла рядом; грудь щемило, лицо, казалось, колют тысячи мелких иголок. Она вдруг вспомнила про термометр; он показывал тридцать градусов ниже нуля. И сорок миль пути! Но ведь отец говорил, что она вполне сумеет пройти их и не заблудится, что она сможет добраться до дома одна. Джоанна не подозревала, что даже отец побоялся бы идти на север в такой мороз. К тому же ветер выл и стонал все свирепее, предвещая близкую пургу.

Лес теперь остался далеко позади, невидимый в сером сумраке ненастного дня. А впереди ничего, кроме беспощадной тундры. Будь рядом хотя бы деревья, сердце Джоанны не замирало бы от ужаса. Но кругом – только серая призрачная мгла: горизонт приблизился, как будто на расстоянии мили небо совсем слилось с землей.

Снег под ногами опять стал глубже. Джоанна все время высматривала предательские полыньи, о которых предостерегал отец, но вскоре поняла, что весь снег выглядит для нее одинаково. Да и смотреть было трудно – от стужи болели глаза.

Река расширилась, проходя через небольшое озеро, и тут ветер ударил с такой силой, что Джоанна еле передвигала ноги. Казану пришлось одному тащить сани. Теперь даже неглубокий сугроб был для женщины трудным препятствием. Она начала отставать. Казан медленно продвигался вперед, напрягая все свои силы. К тому времени, как они снова вошли в русло реки, Джоанна плелась позади саней по следу, проложенному Казаном. Она уже не могла тянуть вместе с ним. Ноги ее все больше и больше наливались свинцовой тяжестью. У нее была лишь одна надежда – дойти до леса, успеть дойти до леса. Если они не доберутся до леса в ближайшие полчаса, она не сможет идти дальше. Только мысль о ребенке заставляла ее двигаться вперед. Она упала в сугроб. Казан и сани представлялись ей темными туманными пятнами. И вдруг до ее сознания дошло, что они уходят. Они были всего в двадцати шагах, но Джоанне почудилось, что они уже очень-очень далеко.

Казалось, прошло бесконечно много времени, прежде чем она снова поравнялась с санями. Пройдя еще несколько шагов, Джоанна со стоном упала на них. Больше она уже не испытывала тревоги. Зарывшись лицом в мех, в который был завернут ребенок, она вдруг почувствовала, что ей стало тепло, по-домашнему тепло и уютно. Потом все как будто пропало, все окутала глубокая ночь.

Казан остановился. Потом подошел к саням и сел подле Джоанны, ожидая, когда она пошевелится и заговорит. Но она лежала неподвижно. Казан сунул нос в ее распущенные волосы и заскулил. И вдруг он поднял голову, стал принюхиваться к ветру. Этот ветер принес ему знакомый запах. Казан стал толкать носом Джоанну, но она не шевелилась. Тогда он пошел вперед, встал перед санями, готовый тянуть, и оглянулся на Джоанну. Но она по-прежнему не двигалась и молчала. Теперь Казан уже не скулил, а громко, взволнованно залаял.

Запах, который принес с собой ветер, стал на мгновение сильней, и Казан дернул постромки. Полозья примерзли к снегу, ему пришлось налечь изо всех сил, чтобы сдвинуть сани с места. Потом Казан еще дважды останавливался и нюхал воздух. В третий раз большой снежный сугроб преградил ему дорогу. Казан снова вернулся к Джоанне и заскулил, пытаясь разбудить ее. Потом опять потащил сани и шаг за шагом перетянул их через сугроб. Началась полоса чистого льда, и Казану удалось немного отдохнуть. Ветер на минуту стих, но запах доносился сильнее, чем раньше.

В конце полосы чистого льда на берегу показался просвет в том месте, где в основное русло впадал ручеек. Будь Джоанна в сознании, она заставила бы Казана идти прямо вперед. Но теперь Казан повернул к ручью и в течение десяти минут без устали пробивался через снег, все чаще и чаще скуля, пока вдруг радостно не залаял. Впереди, у самого берега, стояла небольшая хижина, из ее трубы шел дым. Этот запах ветер и донес до Казана. К дверям хижины вел крутой подъем; Казан из последних сил дотянул свой груз наверх. Потом сел около саней, запрокинул косматую голову к небу и завыл.

Дверь отворилась, из хижины вышел мужчина. Красные, воспаленные глаза собаки внимательно следили за ним, пока он бежал к саням. Вот он склонился над Джоанной, испуганно вскрикнул… Ветер затих, и из груды меха раздался приглушенный плач малютки.

Казан был совсем измучен, силы его иссякли. Лапы были изранены и кровоточили. Он лег в упряжке. А мужчина отнес Джоанну и ребенка в теплую, обжитую хижину.

Несколько минут спустя он снова вышел. Подошел к Казану и взглянул на него.

– Подумать только, – сказал он, – справился с этим совсем один!

Без малейшего страха он наклонился к Казану, выпряг его и повел к двери хижины. Казан только на одно мгновение заколебался, прежде чем переступить порог. Ему вдруг показалось, что сквозь стоны и завывания пурги донесся зов Серой Волчицы.

Дверь хижины закрылась за Казаном. Он лег в темном углу, а мужчина стал что-то варить на горячей печке. Прошло немало времени, прежде чем Джоанна поднялась с кровати, куда мужчина уложил ее. Потом хозяин хижины заставил Джоанну поесть, и некоторое время они разговаривали. После этого человек завесил большим одеялом кровать, на которую снова легла молодая женщина, а сам сел возле печки. Казан бесшумно пробрался вдоль стены и заполз под кровать. Долго еще он слышал всхлипывания Джоанны. Затем все стихло.

На следующее утро, когда мужчина открыл дверь, Казан выскользнул из хижины и помчался в лес. На расстоянии полумили он напал на след Серой Волчицы и позвал ее. С замерзшей реки донесся ответ, и Казан побежал на голос подруги.

Тщетно пыталась Серая Волчица увлечь Казана в их прежние места, подальше от жилья и запаха людей. В то же утро Казан видел, как мужчина запряг своих собак, усадил в сани Джоанну с ребенком и закутал их в мех, как это раньше делал Пьер. Казан весь день наблюдал за ними с лесной опушки, а потом шел по следам упряжки; Серая Волчица кралась позади него. Они так и шли до самой темноты, и, даже когда на проясневшем после пурги небе зажглись звезды и взошла луна, человек все продолжал погонять собак. Уже совсем поздно ночью они добрались до другой хижины, и человек постучался. Вспыхнул свет, открылась дверь, послышались радостные возгласы. Казан наблюдал, спрятавшись в тени, потом вернулся к Серой Волчице.

А на третий день Джоанне удалось заманить Казана в хижину. Это было в тот день, когда муж ее вернулся с замерзшим телом Пьера Рэдиссона. Молодой человек первый увидел буквы на ошейнике Казана, и с тех пор они с Джоанной стали звать его по имени. Казан понимал, что этот мужчина дорог для Джоанны, и потому терпеливо сносил его присутствие.

В полумиле от хижины, на вершине большой скалы, которую индейцы называли Скалой Солнца, Казан и Серая Волчица нашли себе пристанище. Отсюда они уходили охотиться на равнину. Часто к ним наверх долетал голос женщины:

– Казан! Казан! Казан!..

И много раз в течение долгой зимы Казан то убегал к хижине, то возвращался к Серой Волчице.

Потом пришла весна, а с ней – великие перемены.

Скалы, холмы и долины утратили свой жесткий зимний блеск, почки на тополях готовы были вот-вот лопнуть. Аромат пихты и ели становился с каждым днем все острее, повсюду – на равнине и в лесах – запели весенние потоки, прокладывая себе путь к Гудзонову заливу. А на самом заливе уже трещали и ломались ледяные поля. Лед с грохотом проталкивался через Роз Уэлкам – эти ворота Арктики, – и поэтому с апрельским ветром долетало иной раз холодное дыхание зимы.

Скала укрывала Казана от ветра – в этот солнечный уголок не долетало ни дуновения. Ему еще никогда не бывало так хорошо, как теперь. Он спал и видел сны.

Серая Волчица лежала рядом, распластавшись на животе и вытянув передние лапы. Ноздри и уши у нее были настороже, потому что в теплом весеннем воздухе, кроме запаха пихт и елей, чувствовался еще человеческий запах. Она с беспокойством поглядывала на спящего Казана. На ее серой спине шерсть вставала дыбом, когда она видела, как щетинится шерсть на спине Казана. Она принималась тихо скулить, когда у него вздергивалась верхняя губа и он рычал, обнажая длинные белые клыки. Но чаще Казан лежал спокойно, только подрагивали мускулы лап и морды, а это всегда означает, что собака видит сон.

Но вот где-то в долине из дверей хижины вышла кареглазая женщина с темной косой, перекинутой через плечо, и позвала, приложив ладони ко рту:

– Казан! Казан!

Голос этот слабо донесся до Скалы Солнца, и Серая Волчица прижала уши. Казан зашевелился, еще через мгновение проснулся и вскочил на ноги. Он подбежал к выступу скалы, нюхая воздух и вглядываясь в расстилающуюся перед ним равнину.

Оттуда снова долетел голос женщины, и Казан шагнул к самому краю скалы, тихо повизгивая. Серая Волчица неслышно подошла сзади и положила морду ему на спину. Она уже хорошо знала, что означает этот голос. Страх перед этим голосом не оставлял ее ни днем ни ночью. Она боялась его больше, чем человеческого запаха. С тех пор как она покинула стаю и изменила своей прежней жизни ради Казана, этот голос стал для Серой Волчицы злейшим врагом. Она ненавидела его. Он отнимал у нее Казана. Казан повиновался этому голосу, куда бы тот ни звал.

Ночь за ночью голос выкрадывал ее друга, и Серой Волчице приходилось одной бродить под луной и звездами. Она оставалась верна своему одиночеству и ни разу не откликнулась на охотничьи призывы своих диких братьев и сестер. Заслышав этот голос, она рычала, а иной раз слегка кусала Казана, чтобы выказать ему свое недовольство. Но в этот вечер, когда голос послышался в третий раз, она скользнула в темную расселину между двумя скалами, и Казану видны были только ее горящие глаза.

Казан беспокойно забегал по тропке, проложенной ими к вершине Скалы Солнца, потом остановился в нерешительности. Вот уже два дня что-то беспокоило и волновало его. Это что-то, казалось, было в воздухе, потому что Казан не видел, не слышал и не чуял его – только угадывал. Казан подошел к расселине и обнюхал Серую Волчицу. Обычно в таких случаях она ласково повизгивала, но сегодня в ответ лишь сердито огрызнулась.

В четвертый раз слабо донесся голос, и Серая Волчица свирепо зарычала из темноты своего убежища. Казан подошел к тропе, все еще колеблясь. Потом начал спускаться. Тропа была узкая, извилистая; протоптать ее могли только когтистые лапы, потому что огромная Скала Солнца поднималась почти отвесно на сотню футов над верхушками елей и пихт. Ее голая вершина ловила первые лучи солнца утром и последние его отсветы вечером. Серая Волчица привела сюда Казана, и здесь они нашли себе безопасное убежище.

Очутившись внизу, Казан больше не колебался. Он стремглав мчался к хижине. Инстинкт дикого зверя каждый раз заставлял его приближаться к хижине с осторожностью. Подходил он всегда неожиданно, беззвучно. И на этот раз Джоанна вздрогнула от испуга, когда, подняв глаза от ребенка, вдруг увидела в дверях косматую голову и плечи Казана. Ребенок в восторге запрыгал и, весело лопоча, протянул к Казану ручонки. Джоанна тоже протянула руку.

– Казан! – произнесла она ласково. – Входи, Казан.

Постепенно дикий красный огонек в глазах Казана смягчился. Он поставил на порог лапу и замер, а женщина снова стала уговаривать его войти. Вдруг ноги его, казалось, сами собой подогнулись, и, поджав хвост, Казан пополз, как ползают собаки, чующие за собой вину. Его любимые существа находились в хижине, но самую хижину он ненавидел. Он ненавидел все хижины, потому что от них веяло дубинкой, бичом, рабством. Как все ездовые собаки, Казан предпочитал снег в качестве постели и ветви елей вместо крыши.

Джоанна погладила Казана; это прикосновение пронизало его необъяснимой радостью, вознаграждая за разлуку с Серой Волчицей, за утрату свободы. Казан стал медленно поднимать голову, пока нос его не коснулся колен молодой женщины. Тогда он закрыл глаза, а удивительное маленькое существо, такое таинственное для Казана, толкало его своими крохотными ножками и дергало за густую шерсть. Эти детские приставания нравились Казану не меньше, чем прикосновение руки хозяйки.

Казан стоял неподвижно, едва дыша, ни одним мускулом не выдавая своих чувств. Именно это внешнее спокойствие не раз побуждало мужа Джоанны предостерегать ее. Но волчья натура Казана, его кажущаяся отчужденность, даже дружба с Серой Волчицей заставляли Джоанну еще больше его любить. Она понимала его и верила ему.

А в один из последних зимних дней Казан продемонстрировал всем, на что он способен. Сосед, траппер[5], подъехал к хижине со своей упряжкой, и маленькая Джоанна пошла, ковыляя, к огромной лайке. Послышалось свирепое щелканье челюстей, ужасный вопль матери, крики мужчин, кинувшихся к собакам. Но Казан опередил всех. Серый зверь пролетел со скоростью пули и вцепился в горло лайки. Когда его оттащили, та была мертва.

Джоанна вспомнила об этом теперь, глядя, как малютка играет с Казаном и ерошит шерсть на его голове.

– Милый наш Казан, – тихо произнесла она, низко наклонив к нему лицо. – Мы так рады, что ты пришел! Сегодня ночью мы остаемся одни – я и маленькая. Наш отец уехал в форт, и тебе придется караулить нас, пока его нет.

Она пощекотала нос Казана кончиком своей длинной блестящей косы. Это всегда приводило в восторг девочку, потому что, несмотря на свою выдержку, Казан начинал фыркать, а иногда даже чихать и потряхивать ушами. Но сам он тоже был доволен. Ему нравился запах этих волос.

– И ты будешь защищать нас, если понадобится, правда? – продолжала она. Потом тихо поднялась. – Придется запереть дверь, – сказала она. – Я не хочу, чтобы ты ушел сегодня, Казан. Тебе надо остаться с нами.

Казан побрел в свой угол и лег. И здесь, в доме человека, что-то непонятное будоражило его сегодня. Он принюхивался, пытаясь понять, в чем дело. В самой хозяйке он чувствовал перемену. Женщина ходила по хижине, собирала какие-то вещи и упаковывала их в свертки. Совсем поздно вечером Джоанна снова подошла к Казану и положила руку ему на голову.

– Мы уезжаем, – прошептала она, и в голосе ее послышалась дрожь, почти слезы. – Мы уезжаем домой, Казан, туда, где живут его родные, где города, музыка и все прелести цивилизованного мира. И мы возьмем тебя с собой, Казан.

Казан не понимал слов, но он был счастлив, что хозяйка находится так близко и говорит с ним. В такие минуты он забывал Серую Волчицу. То, что было в нем от собаки, брало верх над волком; эта женщина и ребенок заполняли весь его мир. Но после того как Джоанна легла спать и все в хижине затихло, он почувствовал прежнее беспокойство. Он встал и украдкой прошелся по комнате, обнюхивая стены, дверь и упакованные хозяйкой вещи. Он тихо заскулил. Джоанна сквозь сон услыхала его и пробормотала:

– Тише, Казан. Иди спать… иди спать…

Долго еще после этого Казан стоял, прислушиваясь и вздрагивая. И вдруг он услыхал еле различимый издалека вой Серой Волчицы. Это был призыв, но в нем не чувствовалось тоски или одиночества, в нем звучало что-то новое. Казан задрожал, кинулся к двери и заскулил. Джоанна крепко спала и ничего не слыхала. Еще раз донесся до Казана этот призыв, всего один раз. Потом – только ночная тишь. Казан лег, примостившись у самого порога.

Здесь и нашла его рано утром Джоанна. Казан лежал, настороженно прислушиваясь. Она подошла, открыла дверь, и в то же мгновение он выскочил и исчез. Лапы его едва касались земли, когда он мчался к Скале Солнца. В противоположном конце долины ему уже видна была вершина, озаренная золотым сиянием.

Он добежал наконец до узкой, извилистой тропы и стал быстро подниматься.

Серая Волчица не приветствовала его на вершине. Но он чуял ее, и вместе с ее запахом до него долетел запах какого-то другого существа. Мускулы Казана напряглись, лапы выпрямились. В горле стал расти низкий, угрожающий рокот. Теперь он знал: то неведомое, что преследовало и беспокоило его накануне, было живым существом. Оно вторглось в его жилище, которое они с Серой Волчицей облюбовали себе. Казан обнажил свои длинные клыки, с рычанием вздернул губы. Готовый к прыжку, вытянув вперед шею и голову, он осторожно подкрался к двум скалам, между которыми вчера спряталась Серая Волчица. Она все еще была там, но – не одна!

В следующее мгновение Казан расслабил мускулы. Шерсть на спине улеглась. Он навострил уши, просунул голову и плечи между двумя скалами и тихо заскулил. И Серая Волчица заскулила в ответ. Медленно Казан попятился, выбрался наружу и повернулся к восходящему солнцу. Потом лег, телом своим загородив вход в логово между двумя скалами.

У Серой Волчицы родились детеныши.

Весь тот день Казан караулил на вершине Скалы Солнца. Теперь инстинкт говорил ему, что его долг – быть здесь. И тяга к хижине была уже не так сильна. В сумерки Серая Волчица вышла из своего убежища. Она подошла к Казану, тихонько повизгивая, и слегка укусила его за шею. Древний инстинкт предков подсказал ему, как нужно ответить: он ласково лизнул ее в морду. Серая Волчица раскрыла пасть и словно засмеялась, дыша коротко и отрывисто, как дышат после быстрого бега. Она была счастлива. Когда послышалось тихое посапывание там, между скалами, Казан завилял хвостом, а Серая Волчица бросилась назад, к своим детенышам.

Писк детенышей и то, как реагировала на это Серая Волчица, преподали Казану первый урок отцовства. Он понял, что его подруга не сможет теперь охотиться с ним вместе, что ей нужно оставаться на вершине Скалы Солнца. Когда взошла луна, он спустился один в долину и к рассвету вернулся, держа в зубах большого зайца. Серая Волчица ела жадно. И опять Казан понял, что отныне он должен каждую ночь приносить добычу своей подруге и тем маленьким визгливым существам, которые прятались в расселине между скалами.

В последующие дни Казан не подходил к хижине, хотя не раз слышал, как мужчина и женщина звали его. Но на пятый день он спустился к ним. Джоанна и ее дочка так обрадовались, что молодая женщина даже обняла его, а девочка прыгала, смеялась и радостно кричала. Мужчина же стоял рядом настороже, глядя на их бурный восторг не очень одобрительно.

– Я боюсь его, – повторил он Джоанне уже, наверное, в сотый раз. – Глаза у него горят совсем по-волчьи. Это коварная порода. Я иногда даже жалею, что мы впустили его тогда в дом.

– А если бы мы этого не сделали, что стало бы с нашим ребенком? – напомнила ему Джоанна.

– Да, конечно, я не забыл, – проговорил ее муж. – Знаешь, Казан, старина, ведь и я тоже тебя люблю. – И он ласково погладил Казана по голове. – Интересно, как ему понравится там, на новом месте. Он ведь привык к лесам. Ему все покажется очень странным.

– И я… тоже… привыкла к лесам, – прошептала Джоанна. – Может быть, поэтому я так люблю Казана – больше всех после тебя и маленькой. Казан, милый мой Казан…

В этот раз Казан еще острее почувствовал таинственную перемену в хижине. Хозяева непрерывно обсуждали свои планы, а когда муж выходил, Джоанна разговаривала с ребенком или с Казаном.

Навещая на следующей неделе хижину, Казан с каждым разом становился все беспокойнее, и однажды муж Джоанны заметил происшедшую в нем перемену.

– Мне кажется, он знает, что мы уезжаем, – сказал он Джоанне как-то вечером. А потом добавил: – Сегодня река поднялась еще выше. С отъездом придется подождать неделю, а то и больше.

В эту ночь, когда луна залила вершину Скалы Солнца своим золотым светом, Серая Волчица вышла из убежища. Рядом с ней ковыляли три ее волчонка. Многое в этих мягких комочках, которые копошились возле Казана и вцеплялись в его шерсть, напоминало ему маленькую Джоанну. Иногда они издавали такие же непонятные тоненькие звуки и перебирали четырьмя лапами так же неуклюже и беспомощно, как маленькая Джоанна своими двумя ножками. Казан не ласкал волчат, как Серая Волчица, но их прикосновение, их щенячье хныканье доставляли ему новую для него радость.

Луна стояла прямо над скалой, было светло как днем. Казан снова отправился за добычей для Серой Волчицы. У подножия скалы перед ним внезапно появился крупный заяц, и Казан бросился в погоню. Он гнался за ним с полмили, но тут инстинкт волка взял верх над собакой: Казан оставил бесполезное преследование. Оленя он смог бы догнать, но на мелкую дичь волку следует охотиться по примеру лисы. Казан стал красться по чаще медленно и бесшумно, как тень. Он находился примерно в миле от Скалы Солнца, когда опять выследил зайца. Два прыжка, и он уже держал беляка в зубах – ужин для Серой Волчицы! Возвращался Казан не спеша, то и дело бросая тяжелого зайца на землю, чтобы передохнуть.

Дойдя до узкой тропы, ведущей на вершину скалы, он остановился. На тропе был совсем свежий запах чужих следов. Добыча выпала из пасти Казана, каждый волосок на его теле поднялся. То, что Казан вдруг почуял, не было запахом зайца, куницы или дикобраза: по тропинке прошел зверь с клыками и когтями!

Внезапно с вершины скалы слабо донеслись звуки, заслышав которые Казан полетел вверх с громким, протяжным воем. Когда он достиг вершины, глазам его при свете луны предстало зрелище, от которого он на мгновение окаменел. У самого края отвесного склона Серая Волчица схватилась в смертельной борьбе с огромной серой рысью. Вот волчица упала, подмятая свирепой кошкой, и вдруг издала ужасный, пронзительный вопль.

Одним прыжком Казан очутился возле. Напал он быстро, молча, как нападает волк, но с мужеством и остервенением собаки. Будь его противником собака, она погибла бы от этой первой атаки. Но рысь – это совсем не то, что собака или даже волк. Рысь – это мау-ли, то есть «быстрейшая», как прозвали ее индейцы, – самый проворный зверь из всех диких обитателей леса. Длинные клыки Казана уже готовы были вонзиться ей глубоко в горло, но в какую-то долю секунды рысь отпрыгнула, как большой мягкий мяч, и клыки погрузились лишь в мякоть ее плеча. Казану приходилось теперь иметь дело не с клыками волка или лайки, а с когтями, которые могли вспороть его тело, как двадцать острых бритв; он не смог бы уберечься от них, даже ухватив врага за горло.

Казану довелось однажды драться с попавшей в капкан рысью, и он не забыл урока, полученного в той схватке. Теперь он старался прижать рысь брюхом к земле. Будь перед ним волк или собака, он стремился бы опрокинуть их на спину, но рысь, лежа на спине, становится особенно опасной. Одним движением своей сильной задней лапы она может распороть брюхо любому зверю.

Казан слышал, как скулит и плачет Серая Волчица, и понимал, что она жестоко изранена. Ярость и силы его удвоились. Его зубы сомкнулись, вцепившись в кошачий загривок. Но рыси удалось вывернуться и избежать смерти. Нужен был новый рывок, чтобы добраться до ее шеи, и Казан прыгнул. На одну секунду рысь оказалась свободной. Она отпрянула назад, но в то же мгновение Казан вцепился ей в горло – на этот раз сверху.

Кошачьи когти разодрали его тело, вспоров бок, но чуть повыше того места, где это оказалось бы роковым. Еще удар, и она бы его прикончила, но схватка происходила у самого края скалы, и неожиданно, не издав ни рычания, ни визга, оба они покатились с обрыва. До обломков скалы внизу было футов пятьдесят-шестьдесят. Но даже когда они кубарем летели вниз, клыки Казана вонзались все глубже и глубже.

Враги упали – Казан поверх рыси. Удар отбросил его шагов на десять. В мгновение ока Казан опять вскочил. Он еще не совсем пришел в себя, но уже рычал, уже был готов к бою. Рысь лежала неподвижно там, где упала. Казан подошел поближе, все еще начеку, и осторожно принюхался. Он понял, что битва окончилась. Он повернулся и медленно побрел к тропе, возвращаясь к Серой Волчице.

На залитой луной площадке Серой Волчицы не было. Около расселины в скале лежали безжизненные тельца трех волчат. Рысь разорвала их на куски. Горестно заскулив, Казан просунул голову в расселину. Серая Волчица лежала там и громко плакала. Казан пролез к ней и стал лизать ее кровоточащие плечи и голову. Всю ночь Серая Волчица то и дело взвизгивала от боли. На рассвете она выползла наружу, к маленьким мертвым телам на скале.

И тут Казан увидел страшную работу рыси. Серая Волчица потеряла глаза – ослепла навсегда. Ее окутал мрак, который не пробить никакому солнцу. Снова инстинкт дикого зверя дал Казану понять, что его подруга теперь беспомощна, еще беспомощнее, чем те крохотные существа, которые резвились здесь при свете луны всего несколько часов назад.

Казан не отходил от Серой Волчицы в течение всего дня.

Тщетно пыталась Джоанна докликаться Казана. Когда голос ее достигал Скалы Солнца, голова Серой Волчицы плотнее придвигалась к Казану, а Казан прижимал уши и снова принимался зализывать ее раны. Лишь поздно вечером он оставил свою подругу, но лишь для того, чтобы спуститься вниз и принести убитого им раньше зайца-беляка. Серая Волчица понюхала, потыкала добычу носом, но есть не стала.

Той же ночью Казан заставил ее последовать за собой к тропе. Он не желал больше жить на Скале Солнца, ему не хотелось, чтобы Серая Волчица оставалась здесь. Шаг за шагом он уводил ее вниз по извилистой тропинке, подальше от ее мертвых детенышей. Она была в состоянии двигаться, только когда Казан шел очень близко – так близко, что она могла касаться носом его израненного бока.

Так они добрались до края скалы; но здесь надо было спрыгнуть вниз с высоты в три-четыре фута. Тогда-то Казан увидел, насколько беспомощна стала Серая Волчица. Она скулила и раз двадцать припадала к земле, прежде чем решилась сделать скачок. Прыгнула она неловко, на прямых лапах, и рухнула у ног Казана. Падение дало ей понять, что она вне опасности лишь тогда, когда морда ее касается идущего впереди Казана. Она послушно следовала за ним, прижавшись плечом к его боку.

Они вышли на равнину. Казан держал направление к зарослям у русла ручья. На протяжении короткого пути Серая Волчица раз десять спотыкалась и падала.

С каждой минутой Казан все лучше понимал, что значит слепота. Один раз, в погоне за зайцем, он понесся в сторону, но, не сделав и двадцати прыжков, остановился, поглядел назад: Серая Волчица ни на шаг не сдвинулась с места. Она стояла неподвижно, нюхая воздух, и ждала своего друга. Целую минуту Казан тоже простоял в ожидании. Потом вернулся к ней.

С этого момента Казан всегда возвращался туда, где оставил Серую Волчицу, зная, что обязательно найдет ее на прежнем месте.

Весь этот день они провели в зарослях. К вечеру Казан отправился в хижину. Джоанна и ее муж были дома, и оба сразу заметили разодранный бок и свежие рубцы на голове и плечах Казана.

– Он дрался либо с рысью, либо с медведем. Волк не мог бы так его отделать, – сказал мужчина, осмотрев Казана. – Эта драка чуть не стала его последней.

Целых полчаса Джоанна хлопотала над Казаном. При этом она что-то ему говорила, поглаживая его своими нежными руками. Она промыла ему раны теплой водой, намазала их каким-то целебным составом, и Казана охватило прежнее желание остаться с Джоанной, никогда больше не возвращаться в леса. Она позволила ему целый час пролежать на крае ее платья, касаясь носом ее ноги, а сама сидела тихо, занимаясь каким-то рукоделием. Потом Джоанна поднялась, чтобы приготовить ужин, и Казан тоже встал и, слегка пошатываясь, направился к двери. Серая Волчица и ночной мрак требовали его к себе, и он отвечал на этот зов, понуро опустив плечи и голову. Прежней радости не стало.

Казан дождался, пока откроют дверь, и ушел. Уже взошла луна. Серая Волчица встретила его, тихо скуля от радости. Она ткнулась в его шею своей слепой мордой, и казалось, она, слепая, была более счастлива, чем Казан во всей его силе.

И вот началась подлинная борьба между верной слепой волчицей и женщиной. Если бы Джоанна имела хоть малейшее представление о том, кто оставался там, в зарослях, если бы она хоть однажды увидела несчастное существо, для которого Казан был теперь всем на свете – и солнцем, и звездами, и луной, и спасением от голодной смерти, – она бы, наверное, не стала отнимать Казана у Серой Волчицы. Но Джоанна ничего этого не знала; она все больше приручала Казана, заманивала его в хижину и постепенно побеждала.

Наконец, неделю спустя после битвы на Скале Солнца, наступил решающий момент. За два дня до этого Казан отвел Серую Волчицу на лесистый мыс у реки. Там он оставил ее, а сам ушел к хижине. На этот раз муж Джоанны вечером привязал к его ошейнику толстый ремень, а другой конец ремня закрепил в скобке, ввернутой в бревенчатую стену.

На следующее утро Джоанна и ее муж поднялись еще затемно. Солнце только-только показалось, когда все они вышли из хижины. Мужчина нес на руках ребенка, Джоанна вела Казана. Она заперла дверь и последовала за мужем вниз к реке. Казан услыхал, как из горла ее вырвался звук, похожий на сдерживаемое рыдание. У берега стояла большая лодка – каноэ, – уже нагруженная. Джоанна вошла в лодку первая, затем муж передал ей ребенка. Она потянула ремень, и Казан улегся у ее ног.

Они оттолкнулись от берега. Солнце пригревало Казану спину, и он лежал с закрытыми глазами, положив голову на колени Джоанне. Рука ее мягко легла ему на шею. Когда лодка стала приближаться к лесистому мысу, у Джоанны снова вырвался тот же звук, которого муж не мог расслышать, – звук, похожий на рыдание.

Джоанна на прощанье помахала рукой хижине, уже исчезающей за деревьями.

– Прощай! – крикнула она. – Прощай!

И тут она опустила голову, прижимаясь к Казану и к ребенку, и расплакалась.

Муж ее перестал грести.

– Ты жалеешь, Джоанна?

Они проплывали в этот момент вдоль мыса, и ветер вдруг донес до ноздрей Казана запах Серой Волчицы, Казан поднялся, негромко заскулил.

– Ты жалеешь, что мы уезжаем?

Джоанна покачала головой.

– Нет, – ответила она. – Только я ведь всегда жила здесь, в лесах. Они для меня – родной дом.

Мыс с белой песчаной косой, похожей на вытянутый палец, остался позади. Казан стоял, не спуская с него глаз. Человек окликнул его, а Джоанна подняла голову. Она тоже посмотрела на мыс, и вдруг ремень выпал из ее пальцев: она увидела, кто стоит у края белой песчаной косы. Там ждала Серая Волчица. Невидящие глаза ее были повернуты в сторону Казана. Волчица поняла все. Чутье объяснило ей то, чего не видели глаза. Казан и человеческий запах находились вместе, и они уходили все дальше, дальше, дальше…

– Посмотри, – прошептала Джоанна.

Муж обернулся. Передними лапами Серая Волчица стояла в воде. Потом она села, подняла голову к солнцу, которого не могла видеть, и послала Казану долгий прощальный клич.

Лодка накренилась. Темно-бурое тело метнулось в воздухе, и Казан исчез.

Мужчина потянулся за ружьем. Рука Джоанны остановила его. Лицо ее было бледно.

– Пусть он вернется к ней! Пусть он идет! Пусть идет! – закричала она. – Там его место, рядом с ней.

А Казан, достигнув берега, стряхнул воду с косматой спины и в последний раз взглянул на свою хозяйку. Лодка постепенно исчезала за первой излучиной. Еще мгновение, и она скрылась из глаз.

Серая Волчица победила.

После схватки с огромной дымчатой рысью на Скале Солнца Казан все реже и все более смутно вспоминал о прежних днях, когда был ездовой собакой, а потом вожаком волчьей стаи. Конечно, прошлое не может окончательно изгладиться из памяти, но всегда отдельные воспоминания будут ясно выделяться на фоне остальных, как языки пламени на фоне ночного мрака. Но подобно тому, как в жизни человека определяющими и отправными точками служат такие важные события, как, например, женитьба или решающая ступень в карьере, так для Казана жизнь началась будто с тех двух трагических событий, которые так быстро последовали одно за другим после рождения детенышей.

Первым событием была схватка на Скале Солнца, когда дымчатая рысь выдрала глаза красивой подруге Казана и разорвала их детенышей. Казан убил рысь, но месть не могла вернуть зрение Серой Волчице. Никогда уже не ходить им вместе на охоту, не рыскать с дикими стаями на равнинах и в лесных чащах. Поэтому-то при воспоминании о той ночи Казан всегда начинал рычать, а губы его вздергивались, обнажая длинные белые клыки.

Вторым событием явился отъезд Джоанны и ее семьи. Что-то говорило Казану, что назад они не вернутся. Порою яркая картина вставала в его памяти: солнечное утро; женщина и ребенок, которых он любит, и мужчина, которого он ради них терпит, уплывают в лодке… Казан часто выходил на мыс и с тоской смотрел на реку, на то место, где он выпрыгнул из каноэ, возвращаясь к своей слепой подруге.

Таким образом, вся жизнь его была теперь наполнена тремя чувствами: ненавистью ко всему носящему запах рыси, тоской по Джоанне, по ее ребенку и привязанностью к Серой Волчице. Причем самой сильной страстью была его ненависть к рыси, ибо не только слепоту Серой Волчицы и смерть детенышей, но и разлуку с хозяйкой он связал в своем представлении с той битвой на Скале Солнца. Он стал смертельным врагом всех рысей, и, если нападал на след этой большой дымчатой кошки, он сразу превращался в рычащего дьявола. Ненависть его росла день ото дня по мере того, как прежние собачьи инстинкты все больше уступали место диким, волчьим.

Но все же на три четверти Казан был собакой, а собаки не выносят одиночества. Поэтому Серая Волчица с каждым днем становилась ему все необходимей. Мир людей находился в четырехстах милях к югу от них, а ближайший форт Гудзонова залива был в шестидесяти милях к западу. Прежде, когда женщина и ребенок были здесь, Серая Волчица часто проводила ночи в лесу совсем одна, ожидая своего друга. Теперь же сам Казан скучал и испытывал беспокойство, когда ему приходилось на время оставлять ее.

Постепенно между Казаном и Серой Волчицей возникло новое понимание, и слепота Серой Волчицы научила их обоих многому, чего они не знали прежде. К началу лета Серая Волчица уже вполне поспевала за Казаном, если тот двигался не слишком быстро. Она бежала рядом с ним, касаясь мордой его плеча. Казан приучился теперь не делать длинных прыжков, а бегать рысцой. Очень скоро он понял, что должен выбирать для Серой Волчицы самый легкий путь. Когда они подходили к месту, где нужно было перепрыгнуть, Казан подталкивал Серую Волчицу и повизгивал, а она стояла, подняв уши и чутко прислушиваясь. Когда Казан делал скачок, она по слуху определяла, какое расстояние ей надо преодолеть. И всегда прыгала дальше, чем требовалось, но зато без промаха.

А кое в чем она даже превзошла Казана: обоняние и слух теперь заменяли ей зрение, и с каждым днем эти чувства становились все тоньше. Между ней и Казаном выработался своеобразный немой язык, при помощи которого Серая Волчица могла давать Казану понять, что́ подсказывает ей в данный момент ее чутье или слух. У Казана даже появилась забавная привычка всегда смотреть на Серую Волчицу, когда они останавливались, чтобы прислушаться или понюхать воздух.

После того как Джоанна с ребенком уехали, Казан отвел свою подругу в густые заросли ели и пихты у реки; здесь они оставались до самого лета. Первые недели Казан ежедневно подходил к хижине, где раньше жили любимые им существа, – он надеялся обнаружить там какие-нибудь признаки жизни. Но дверь никогда не открывалась, окна по-прежнему оставались заколоченными, ни разу спираль дыма не поднялась из глиняной трубы. На дорожке начала прорастать трава, и все слабее и слабее становился человеческий запах, который Казан все еще различал здесь.

Как-то раз под одним из забитых окон Казан нашел маленький башмачок – старый, дырявый, почерневший от снега и дождя детский башмачок. Казан долго пролежал возле него. Потом встал и направился в заросли к Серой Волчице.

Хижина была единственным местом, куда Серая Волчица ни за что не хотела идти с Казаном. Все остальное время она не покидала его. Теперь, немного свыкнувшись со слепотой, она даже стала сопровождать его на охоту – вплоть до той минуты, когда Казан нападал на след и пускался в погоню за дичью. Тогда Серая Волчица останавливалась и ждала. Обычно Казан охотился за большими зайцами-беляками. Но однажды ночью он загнал молодую лань. Добыча была слишком тяжела, чтобы тащить ее к Серой Волчице, поэтому он вернулся за подругой и отвел ее к месту пиршества. С каждым днем они становились все более неразлучными, и наконец на всех диких тропах следы их стали встречаться только вместе и никогда в одиночку.

Потом пришел Большой Огонь.

Серая Волчица еще за два дня почуяла его с запада. Вечером солнце зашло в зловещую дымно-серую тучу. Луна, скользя к западу, становилась кроваво-красной. Когда индейцы видели ее такой, они говорили, что «луна истекает кровью»; это было дурное предзнаменование.

На следующий день Серая Волчица была беспокойна, а к полудню и Казан почувствовал в воздухе предостережение, которое его подруга разгадала на много часов раньше. Запах становился все сильнее, и к вечеру пелена дыма заволокла солнце.

Звери и птицы, населявшие лесистый треугольник между двумя сливающимися реками, уже готовы были обратиться в бегство, но ветер вдруг переменился. Он подул с востока. Огонь, бушевавший на западном и южном берегах, соединился, быстро прошел вдоль основания треугольника, отрезав тем самым для всех последний путь к бегству.

Потом ветер снова переменился, и огонь двинулся к северу. Вершина треугольника превратилась в смертельную ловушку. Всю ночь южный край неба полыхал зловещим светом, а к утру все живое стало задыхаться от жара, дыма и пепла.

В страхе Казан тщетно пытался найти средство спасения. Ни на одно мгновение он не покидал Серой Волчицы. Он был на три четверти собакой, и ему ничего не стоило переплыть одну из рек, но Серая Волчица, едва ступив в воду, тут же выскакивала обратно на берег. Как и все ее племя, она боялась воды больше, чем огня и смерти. Казан пытался заставить ее; десятки раз он прыгал в воду и выплывал на середину потока. Но Серая Волчица продвигалась в воде только до тех пор, пока могла идти вброд.

Теперь они уже слышали отдаленный рокот пламени. Дикие обитатели леса в панике бежали от него. Олени и лоси бросались в воду. На белую песчаную косу приковыляла большая черная медведица с двумя медвежатами, и даже медвежата полезли в воду и легко переплыли на другой берег. Казан следил за ними, а потом взглянул на Серую Волчицу и заскулил.

Вскоре на песчаную косу выбрались и другие существа, которые боялись воды не меньше Серой Волчицы: изящный маленький соболь, большой жирный дикобраз, куница, которая нюхала воздух и хныкала, как ребенок. Таких, которые не умели или не хотели плыть, было втрое больше. Сотни горностаев, как крысы, сновали вдоль берега, и писк их звучал непрерывно. Лисы метались в поисках дерева или поваленного ствола, по которым можно было бы перебраться через поток. Рысь рычала, повернувшись в сторону огня. А собратья Серой Волчицы, волки, решались ступать не глубже, чем она сама.

Тяжело дыша, задыхаясь от жара и дыма, Казан подошел к Серой Волчице. Для них оставалось одно последнее убежище – песчаная отмель, которая вдавалась в реку футов на пятьдесят. Казан поспешно повел свою слепую подругу к этой отмели. Когда они пробрались сквозь низкий кустарник к реке, оба вдруг замерли. До их ноздрей долетел запах врага еще более лютого, чем огонь. Песчаной отмелью уже завладела рысь; она лежала там, притаившись у самой воды. Три дикобраза влезли в воду, свернувшись клубочками, иглы их топорщились и подрагивали. Куница шипела на рысь. А сама рысь, прижав уши, не спускала глаз с Казана и Серой Волчицы, которые вступали на отмель.

Верная Серая Волчица была полна решимости драться и, оскалив зубы, не отставала от Казана. Сердито огрызнувшись, Казан отогнал ее. Она остановилась и, дрожа и скуля, следила, как он продвигается вперед. Едва касаясь земли, навострив уши, Казан шел на рысь спокойно, как будто вовсе не угрожающе, – смертоносное наступление закаленной в боях собаки, хорошо овладевшей искусством убивать! Человек из цивилизованного мира решил бы даже, что Казан приближался к рыси с дружескими намерениями. Но рысь поняла. Между ними была вражда многих поколений, ставшая для Казана непримиримой после страшной ночи на Скале Солнца.

Инстинкт предупредил куницу о том, что должно произойти, и она старалась спрятаться, прижаться к земле. Дикобразы, как маленькие дети, капризничали, недовольные присутствием драчунов и густыми тучами дыма; иглы их встали торчком.

Рысь лежала на брюхе, как кошка, и задние лапы ее подрагивали, готовые к прыжку. А Казан кружил рядом, и лапы его, казалось, ступали не по песку, а по воздуху. Рысь следила за ним, не отрывая глаз, а потом круглым рычащим комком пролетела те восемь футов, которые еще разделяли их.

Казан не отскочил в сторону. Он не сделал попытки избежать нападения, а встретил его, собрав все силы, как в бою одна ездовая собака встречает другую. Казан был на десять фунтов[6] тяжелее рыси, и на какое-то мгновение большая мягкая кошка с двадцатью когтями-бритвами оказалась опрокинутой на бок. С быстротой молнии Казан воспользовался своим превосходством и вцепился рыси в загривок.

В ту же секунду подскочила Серая Волчица и, продолжая драку где-то под брюхом Казана, сомкнула свои челюсти на задней лапе кошки. Хрустнула кость. Рысь, оказавшись под двойной тяжестью, отскочила назад, волоча за собой волчицу и Казана. Но тут она упала на одного из дикобразов, и в тело ее вонзились его острые иглы. Еще прыжок, она вырвалась на свободу и бросилась навстречу дыму. Казан не стал преследовать ее. Серая Волчица подошла к нему и начала лизать ему шею, где темно-бурая его шкура окрасилась свежей кровью. Куница лежала как мертвая, только поглядывала на всех своими злыми черными глазками. Дикобразы продолжали болтать что-то, словно прося пощады. Затем густая черная удушливая завеса дыма низко опустилась над отмелью, и пахнуло жаром, как из паровозной топки.

На самом краю отмели Казан и Серая Волчица легли на песок, свернувшись клубочками и спрятав головы под своими телами. Огонь был теперь совсем близко. Он ревел, как огромный водопад, а иногда раздавался оглушительный треск падающих деревьев. Воздух был наполнен искрами и пеплом. Несколько раз Казан поднимал голову и огрызался на горящие угольки, которые падали на него и жгли его тело.

На самом берегу реки были густые заросли зеленого кустарника. Добравшись сюда, пламя несколько утихло, и жар спал. Но все же прошло еще много времени, прежде чем Казан и Серая Волчица смогли высунуть морды и вздохнуть свободнее. Тогда они поняли, что песчаная отмель спасла им жизнь. В треугольнике между двумя реками все почернело, и лапам было горячо ступать по земле.

Дым рассеялся. Направление ветра опять изменилось, он подул с северо-запада, свежий и прохладный. Куница первая осторожно направилась туда, где был раньше лес, а дикобразы все еще лежали, свернувшись даже тогда, когда Казан и Серая Волчица покидали песчаную отмель, направляясь вверх по реке. К вечеру их лапы уже болели от горячего пепла и раскаленной золы.

В эту ночь луна взошла странная, зловещая, похожая на кровавое пятно. Долгие безмолвные часы не слышно было даже уханья совы, которое могло бы заверить, что еще не все погибло там, где только вчера стоял полный жизни могучий дикий лес.

Казан знал, что охотиться здесь теперь не на кого, и они продолжали свой путь всю ночь. На рассвете добрались до узкой полосы болота, которое тянулось вдоль берега реки. По плотине, построенной бобрами, они смогли наконец перебраться на противоположный берег – в зеленую страну, не тронутую огнем. Еще целые сутки они шли на запад, пока не вступили в поросшую лесом болотистую низину.

А пока Казан и Серая Волчица шли на запад, от Гудзонова залива на восток держал путь худощавый темнолицый француз, по имени Анри Лоти, самый знаменитый во всем крае охотник на рысей. Он искал нужные ему следы и нашел их здесь в изобилии. Тут был настоящий охотничий рай: зайцы-беляки водились тысячами, а потому и рысей было очень много. Анри Лоти построил себе хижину и вернулся в форт: он дожидался, пока выпадет первый снег, чтобы вернуться на облюбованное место с собаками, с запасом продовольствия и капканами.

В это же время с юга медленно продвигался то на лодке, то пешком молодой зоолог из университета, собирающий материал для своей книги, которая называлась «Разум диких животных». Звали молодого человека Поль Уэймен. Он договорился, что проведет часть зимы с Анри Лоти, и вез с собой кипы бумаги, фотоаппарат и фотографию девушки. Единственным его оружием был перочинный нож.

Казан и Серая Волчица устроили свое жилище на густо заросшем болоте, в пяти-шести милях от хижины, которую построил себе Анри Лоти.

Стоял уже январь, когда проводник из форта привел Поля Уэймена в хижину Лоти. Полю было года тридцать два – тридцать три. Энергичный, жизнерадостный, он сразу понравился Анри. Если бы не это обстоятельство, первые дни в хижине оказались бы не очень приятными, потому что охотник был в то время весьма не в духе. Он рассказал о своих горестях Уэймену в первый же вечер, когда они сидели у раскаленной докрасна печки и курили трубки.

– Ничего не могу понять, – говорил Анри. – Потерял семь рысей, и притом в капканах! В клочки разорваны, словно зайцы, которые побывали в лапах у лисы. Еще никогда никто, даже медведь, не трогал рысь в капкане. Впервые в жизни вижу такое. Изодраны так, что за них и полдоллара не дадут. Семь штук! Да ведь это больше двухсот долларов! А проделывают подобные штуки два волка. Их двое, я по следам вижу, и они никогда не приходят по одному. Обходят все капканы, съедают зайцев, куницу оставляют, норку и горностая тоже, а вот рысь, черт бы их побрал, обдирают начисто! Просто спускают с нее шкуру, словно лыко с дерева. Я уж пробовал класть стрихнин в оленьем сале, и капканы ставил, и западни устраивал, а изловить их не могу. Выживут они меня отсюда, коли мне не удастся добраться до них. Я взял пять целых рысей, а они мне перепортили семь.

История эта заинтересовала Уэймена. Он принадлежал к тем исследователям, которые полагали, что самонадеянный эгоизм закрывает человеку глаза на многие поразительные явления природы. Уэймен бросил вызов всем, кто считает, что человек – единственное живое существо, способное мыслить, и что здравый смысл и ум, проявляемый любым другим существом, – всего-навсего инстинкт. Свои мысли Уэймен сумел обосновать с такой последовательностью, что снискал себе известность в ученых кругах по всей стране. Прискорбная для Анри история с рысями показалась Полю весьма значительной, и они до полуночи вели беседу о загадочном поведении этой странной пары волков.

– Один волк побольше, другой поменьше, – рассказывал Анри. – И каждый раз в драку вступает большой. Все это легко разобрать по следам на снегу. Пока большой дерется, тот, что поменьше, все бегает и бегает кругом, а когда рысь упадет или издохнет, он подскакивает и помогает рвать ее в клочки. Только у одного капкана я заметил, что и тот, который поменьше, тоже вступил в драку: на снегу было очень много крови, но не рысьей. Я тогда за этими дьяволами целую милю шел по их кровавым следам.

В последующие две недели Уэймен собрал немало материалов для своей книги. Не проходило дня, чтобы возле того или другого капкана они не находили следов двух волков. Как и говорил Анри, следы действительно всегда были двойные: эти волки никогда не ходили по одному. На третий день по приезде Уэймен вместе с Лоти подошел к капкану, в который попалась рысь. Но что от нее осталось! Анри разразился проклятьями и на английском, и на родном французском языке; лицо его побагровело от ярости. Рысь была изорвана в клочья, шкура ее уже не имела никакой цены.

По следам на снегу Уэймен определил, где сидел, дожидаясь, меньший волк, пока другой убивал. Уэймен не стал делиться своими мыслями с Анри, но все больше и больше убеждался в том, что нашел яркий пример для обоснования своей теории. Во всех этих таинственных действиях возле капкана можно было усмотреть проявление разума. Почему эти два волка не уничтожали енота, горностая или куницу? Почему ненависть их была направлена только на рысь?

Уэймен был необычайно взволнован. Он очень любил диких зверей и потому никогда не носил с собой ружья. Он видел, как Анри раскладывает отравленные приманки для двух четвероногих грабителей, и это мучило молодого зоолога. Но когда день за днем приманки оставались нетронутыми, ликование его росло. Он с симпатией относился к смелому разбойнику, который неизменно вступал в борьбу с рысью.

Вечерами Уэймен записывал мысли и наблюдения, собранные за день. Как-то вечером он неожиданно обратился к Анри.

– Скажи, Анри, тебя никогда не мучает совесть, что ты убиваешь столько диких зверей? – спросил он.

Анри посмотрел на него с удивлением и покачал головой.

– Я убил их тысячи, – ответил он. – И еще тысячи убью.

– И существует еще двадцать тысяч таких, как ты, в северной части нашего континента, и все они убивают, убивают, убивают уже сотни лет, а все-таки никак не могут истребить обитателей дикого мира. «Война человека со зверем» – так это можно было бы назвать. И если бы ты мог вернуться сюда через пятьсот лет, ты нашел бы в этих краях прежние леса и диких лесных зверей. К примеру – огромные прерии на западе. Там все еще встречаются следы бизонов, а ведь повсюду кругом растут города. Ты слыхал когда-нибудь про Норт-Бэтлфорд?

– Это где-то возле Монреаля или Квебека? – спросил Анри.

Уэймен улыбнулся и вытащил из кармана фотографию, портрет девушки.

– Нет, Норт-Бэтлфорд далеко на западе, в Саскачеване. Семь лет назад я, бывало, ездил туда каждый год поохотиться на тетеревов, койотов и лосей. Там тогда и в помине не было никакого Норт-Бэтлфорда и на сотни миль кругом тянулись великолепные прерии. На реке Саскачеван, где теперь находится Норт-Бэтлфорд, раньше стояла одна-единственная хижина, где я и останавливался, когда приезжал охотиться. В хижине этой вместе с родителями жила двенадцатилетняя девочка. Мы часто ходили вместе с ней на охоту – я тогда еще убивал зверей. Девочка плакала, когда я убивал, а я смеялся над ней.

Потом там вблизи прошла железная дорога, затем построили еще одну, и они пересеклись недалеко от хижины. И сразу на том месте вырос город. Два года назад там жило уже около двух тысяч человек, а в этом году, когда я проезжал через этот город, в нем было уже пять тысяч жителей, а еще через два года будет десять тысяч. Там, где стояла одна хижина, теперь три банка с капиталом в сорок миллионов долларов. Уже за двадцать миль над городом видно зарево от электрических огней. В городе есть колледж, постройка которого обошлась в сто тысяч долларов, приют, пожарное депо, два клуба, ассоциация промышленников; на будущий год там собираются проложить трамвайные линии – там, где всего несколько лет назад выли койоты!

Люди прибывают в таком количестве, что их едва успевают переписывать. Пройдет каких-нибудь пять лет, и на том месте, где стояла одинокая хижина, будет город с двадцатитысячным населением. А та маленькая девочка стала теперь взрослой девушкой. Родители ее разбогатели. Но не в этом дело. Главное, что этой весной Эйлина выйдет за меня замуж. Ради нее я перестал убивать зверей. Ей было шестнадцать лет, когда я в последний раз выстрелил в живое существо; это была волчица, и у нее был детеныш. Эйлина взяла этого волчонка себе. Он и сейчас у нее, совсем ручной. Вот потому-то я люблю волков больше всех других диких зверей. Надеюсь, что эти два волка уйдут от тебя невредимыми.

Анри с удивлением уставился на Уэймена. Поль передал ему фотографию. С нее смотрела миловидная девушка с глубоким, ясным взглядом. Когда Анри взглянул на фотографию, уголки его рта дрогнули.

– Моя Иовака умерла три года назад, – произнес он. – Она тоже любила диких зверей… Но эти волки, черт побери! Если мне не удастся их убить, они выживут меня отсюда.

Анри подкинул дров в печку и стал стелить постель.

Но вот однажды в голову Анри пришла блестящая мысль. Они шли по лесу вместе с Уэйменом и вдруг напали на свежий след рыси. Поблизости находился большой лесной завал – бурелом, метра в три-четыре высотой. Стволы легли так, что образовалось нечто вроде пещеры с прочными стенами с трех сторон. Снег был притоптан лапами рыси, вокруг валялись клочки заячьей шкурки. Анри ликовал.

– Уж эта от меня не уйдет! – говорил он.

Он разложил приманку, установил капкан и внимательно осмотрел все кругом. Потом объяснил свой план Уэймену. Если рысь попадется и те два волка придут к ней, драка будет происходить как раз в этом укрытии под буреломом, и разбойники обязательно должны будут пройти через отверстие. Поэтому Анри установил здесь еще пять небольших капканов, искусно забросав их листьями, мхом и снегом. Все капканы были расположены на достаточном расстоянии от приманки, чтобы рысь, пытаясь освободиться, не могла случайно спустить на них пружины.

– Они начнут драться, волк будет прыгать туда-сюда – и хлоп! – говорил Анри. – Один, два, пусть даже три капкана он обойдет, а в конце концов наверняка попадется.

В это утро выпал легкий снежок. Он оказал большую услугу Анри, припорошив следы и уничтожив предательский человеческий запах. Но все же, когда ночью Казан и Серая Волчица проходили в ста футах от бурелома, чуткий нюх Серой Волчицы уловил в воздухе что-то подозрительное и внушающее опасения. Она сообщила об этом Казану – слегка толкнула его плечом, – и они побежали прочь, стараясь, чтобы капканы Анри оставались у них с подветренной стороны.

В течение двух дней и трех холодных звездных ночей возле лесного завала все было тихо. Анри понимал, в чем дело, и давал разъяснения Уэймену: рысь такой же охотник, как и сам он, Анри, и у нее есть свой маршрут охоты, по которому она проходит приблизительно раз в неделю. На пятую ночь рысь действительно вернулась, подошла к завалу, сразу же польстилась на приманку, и острозубый стальной капкан безжалостно захлопнулся на ее правой задней лапе.

Казан и Серая Волчица в это время находились на расстоянии четверти мили от бурелома; они услыхали, как звенела стальная цепь, когда рысь пыталась вырваться на свободу. Десять минут спустя они уже стояли возле завала, у самого входа.

Ночь была светлая, ясная, с таким количеством звезд, что даже человек смог бы охотиться при их свете. Рысь уже выбилась из сил и лежала на брюхе, когда появились Казан и Серая Волчица. Как обычно, волчица держалась в стороне, пока Казан затевал драку. Подобная кошка, будь она на свободе, уже с первой или второй схватки вспорола бы Казану брюхо или перегрызла горло. В открытой борьбе рысь была для него неравным противником, хотя Казан и был фунтов на десять тяжелее самой крупной рыси. На Скале Солнца Казана спас случай. На отмели во время пожара ему помогли Серая Волчица и дикобраз. А теперь в борьбе с рысями, пойманными Анри, союзником Казана был капкан. Но даже закованный в кандалы, этот противник представлял собой серьезную опасность. И больше чем когда-либо жизнь Казана подвергалась риску в этой схватке с рысью под буреломом.

Эта кошка оказалась матерым бойцом, лет шести-семи от роду. Ее когти, длиною больше дюйма, были загнуты полумесяцами. Когда Казан начал подбираться к ней, рысь отступила назад, и цепь свободно лежала под ней. Поэтому Казан не мог применить обычную свою тактику – кружить около пойманного в капкан противника, пока цепь не перекрутится и тем самым укоротится до такой степени, что рысь уже не в состоянии будет сделать прыжок. Значит, придется совершить прямое нападение. Он бросился вперед, целясь в горло врага. Но промахнулся. И прежде чем успел нанести второй удар, рысь выкинула вперед свою свободную заднюю лапу. Даже Серая Волчица, поджидавшая снаружи у бурелома, услыхала треск разрываемого мяса. Казан с воем отскочил назад – плечо его было разорвано до кости.

И тут один из спрятанных Анри капканов не дал ему напасть снова и тем спас его от неминуемой смерти. Стальные челюсти защелкнулись на его передней лапе; он прыгнул, но цепь задержала его. В прежних схватках Серая Волчица иной раз вмешивалась в драку, если чувствовала, что Казан в опасности. И теперь, услыхав, как взвыл от боли ее друг, она забыла всякую осторожность и кинулась под завал. Анри спрятал недалеко от приманки пять капканов, и Серая Волчица ступила сразу в два из них. Она упала на бок, огрызаясь и рыча. В попытке освободиться Казан спустил пружины у двух оставшихся капканов: один щелкнул вхолостую, пятый, последний, поймал его за переднюю лапу.

Все это произошло вскоре после полуночи. К утру снег под буреломом был весь изрыт: волк, собака и рысь тщетно пытались вырваться на свободу. Когда настало утро, все трое лежали в полном изнеможении и тяжко дышали. Они ждали прихода человека и смерти.

Анри и Уэймен чуть свет вышли из хижины. Когда они свернули к бурелому, Анри показал своему спутнику следы Казана и Серой Волчицы; мрачное лицо его загорелось волнением и радостью. Дойдя до укрытия под упавшими деревьями, оба человека замерли, пораженные увиденной картиной. Даже такому опытному охотнику, как Анри, не доводилось видеть ничего похожего: два волка и рысь лежали в капканах, чуть не доставая друг друга зубами. Но удивление лишь ненадолго отвлекло его от дела – его охотничий инстинкт тут же проявил себя. Волки первыми лежали на его пути, и он поднял ружье, чтобы послать пулю в голову Казану. Вдруг Уэймен судорожно схватил Анри за руку, изумленно глядя перед собой: он заметил на шее Казана утыканный стальными гвоздями ошейник.

– Стой! – закричал он. – Это не волк, это собака!

Анри опустил ружье, удивленно разглядывая ошейник. А Уэймен уже смотрел на Серую Волчицу. Повернувшись к людям, она рычала, белые клыки ее угрожали врагам, которых она не могла видеть. Там, где должны были находиться глаза, росла серая шерсть. Уэймен не мог удержать восклицания.

– Смотри! – крикнул он. – Смотри! Неужели…

– Первый – это дикий пес, он перебежал к волкам, – проговорил Анри, – а другой – настоящий волк.

– И к тому же слепой, – еле смог проговорить Уэймен.

– Oui, monsieur[7], – поддакнул Анри, от изумления переходя на свой родной язык.

Он было снова поднял ружье, но Уэймен решительно положил руку на ствол.

– Не убивай их, Анри, – сказал он. – Отдай их мне живых. Прикинь стоимость рыси, которую они попортили, прибавь к этому премию за убитых волков, и я оплачу все. Живые они представляют для меня большую ценность. Подумать только – собака и слепая волчица!

Он все еще придерживал ружье Анри, а тот уставился на ученого-зоолога, словно никак не мог взять в толк, о чем это он говорит.

Глаза Уэймена горели, он был сильно взволнован.

– Собака и слепая волчица! Вот так пара! – снова и снова повторял он. – Это великолепно, Анри! Когда выйдет моя книга, станут говорить, что я преувеличил. Но у меня будут доказательства! Я сделаю десятка два фотографий сейчас же, прежде чем ты убьешь рысь. А собаку и волчицу я оставлю жить у себя. Анри, я заплачу тебе сотню долларов за эту пару. Согласен? По рукам?

Анри кивнул. Он держал ружье наготове, пока Уэймен доставал фотокамеру. Щелканье аппарата было встречено лязганьем клыков и рыси, и волчицы. Казан же лежал смирно – не от страха, а потому что по-прежнему признавал над собой власть человека. Закончив снимать, Уэймен подошел к Казану совсем близко и заговорил с ним – заговорил даже ласковее, чем тот мужчина, который жил вместе с Джоанной и ее ребенком в покинутой теперь хижине.

Анри выстрелил в рысь. Когда Казан понял, что произошло, он зарычал, он стал рваться к корчащемуся телу своего заклятого врага. С помощью шеста и ременной петли Казана извлекли из-под бурелома и отвели в хижину Анри. Потом люди вернулись с плотным мешком и ремнями и взяли в плен Серую Волчицу, не вынимая ее из капкана. Весь этот день Уэймен и Анри сооружали прочную клетку из нетолстых бревен; когда она была закончена, в нее поместили пленников.

Прежде чем впустить в клетку собаку, Уэймен тщательно рассмотрел рваный, со следами зубов ошейник. На медной пластинке было выгравировано только одно слово: «Казан». С чувством необъяснимого волнения Уэймен занес это имя в свой дневник.

С того дня Уэймен часто оставался возле хижины, пока Анри уходил осматривать свои капканы. Уже на третий день Уэймен осмелился просунуть руку между деревянными прутьями клетки и дотронуться до Казана, а еще через день Казан принял из его рук кусок сырой оленины. Но Серая Волчица при одном только приближении человека пряталась под кучей пихтовых ветвей в углу своей тюрьмы. Многовековой инстинкт говорил ей, что человек – самый страшный ее враг. Но вот этот человек не причинил ей вреда, и Казан его не боялся. Сначала Серая Волчица пугалась, потом стала удивляться, и, наконец, над всем взяло верх чувство всевозрастающего любопытства. После трех дней неволи она иной раз высовывала свою слепую морду из-под веток и нюхала воздух, когда Уэймен стоял подле клетки, разговаривая с Казаном. Но она ни за что не принимала еды. Уэймен пытался соблазнить ее самыми лакомыми кусками оленьего или лосиного жира, но безрезультатно. Прошло пять дней, шесть, целая неделя, а она не проглотила ни кусочка. На боках ее уже можно было пересчитать все ребра.

– Не выживет, – заверил его Анри на седьмую ночь. – Да, скорее подохнет с голоду, чем съест что-нибудь в этой клетке. Ей нужен лес, дичь и свежая кровь. Ей года два-три, такую уже не приручить.

В тот день, когда Анри отправился спать, обеспокоенный Уэймен еще долго сидел у горящей печки. Он написал длинное письмо девушке из Норт-Бэтлфорда, потом задул лампу и в красных отсветах пламени в печи стал ловить образ далекой своей подруги. Она рисовалась ему прежней девочкой, которую он знал в те времена, когда останавливался в маленькой хижине на Саскачеване, где стоит теперь большой город. Он видел ее блестящую косу и яркий румянец прерий на ее щеках. Она тогда ненавидела Уэймена, по-настоящему ненавидела; ведь он любил убивать. Уэймен тихо засмеялся, вспомнив об этом. Девушка сумела произвести в нем чудесное превращение.

Он встал, бесшумно открыл дверь и вышел. Инстинктивно глаза его обратились на запад. Небо все сверкало от бесчисленных звезд. При их свете он мог различить клетку. До него донесся какой-то скрип – Серая Волчица грызла стены своей тюрьмы. Еще через мгновение он услышал, как тихо повизгивает собака: Казан оплакивал свою свободу.

К стене хижины был прислонен топор. Уэймен схватил его и невольно улыбнулся. Он испытал неизъяснимое счастье, зная, что в тысяче миль отсюда, в городе на Саскачеване, вместе с ним радуется еще одно сердце. Уэймен направился к клетке. Десяток ударов – и два бревна из нее оказались выбиты. Тогда он отошел в сторону.

Серая Волчица первая обнаружила отверстие в своей тюрьме и проскользнула сквозь него как тень. Но далеко она не убежала. Она дождалась Казана, и оба они стояли несколько мгновений, обернувшись к хижине. Потом бок о бок понеслись навстречу свободе.

Уэймен глубоко вздохнул.

– Вдвоем, – прошептал он, – всегда вдвоем, пока смерть не настигнет одного из них.

Казан и Серая Волчица брели на север, в сторону Фон-дю-Лака, и были уже совсем недалеко оттуда, когда с юга в форт пришел гонец компании и принес первые достоверные сведения о страшном бедствии – эпидемии оспы. Уже несколько недель отовсюду ползли слухи, что надвигается Красная Смерть. Слухи росли, множились, и холод великого страха, словно северный ветер, леденил сердца людей на всем пространстве от границ цивилизованного мира до самого залива. Девятнадцать лет назад с юга тоже пришла такая молва, а вслед за ней явилась и Красная Смерть. Ужас перед ней не изгладился из памяти людей, населявших леса, потому что повсюду от бухты Джеймс до озерной страны Атабаски были раскиданы сотни безвестных могил – страшные последствия этой болезни.

Иногда в своих странствиях Казан и Серая Волчица наталкивались на невысокие холмики, скрывающие под собой мертвых. Инстинкт помогал им угадывать присутствие смерти и чувствовать ее в воздухе. Дикая кровь Серой Волчицы и ее слепота давали ей огромные преимущества перед Казаном, когда требовалось обнаружить что-то, чего не в состоянии увидеть глаза. И она первая открыла присутствие оспы.

Казан снова привел свою подругу туда, где, как он знал, были расставлены капканы. След, на который они напали, был очень старый, много дней здесь уже никто не проходил. В одном из капканов они обнаружили давно издохшего зайца, в другом лежал скелет лисы, обглоданный совами. Почти на всех капканах пружины были спущены, а некоторые ловушки оказались совсем засыпанными снегом. Казан бегал от одного капкана к другому, надеясь отыскать хоть что-нибудь живое, чтобы утолить голод. Но Серая Волчица чуяла кругом только смерть. Она заскулила и слегка куснула Казана в бок. Казан послушался, и они пошли прочь от этого запустения.

Вскоре они вышли на вырубку, где стояла хижина охотника Отто. Тут Серая Волчица села, подняла слепую морду к серому небу и издала протяжный, унылый вой. Шерсть у Казана встала дыбом, он тоже сел и завыл вместе с Серой Волчицей. Смерть находилась в самой хижине. К крыше был прибит шест, на верхушке которого трепыхался красный лоскут – знак, предупреждающий об ужасном бедствии. Отто, как и сотни других героев севера, успел перед смертью вывесить этот зловещий флаг.

В ту же ночь, освещенные холодным лунным светом, Казан и Серая Волчица двинулись дальше к северу. Перед ними этим же путем прошел посыльный из форта у Рейндир-Лейка. Он нес предостережения из района, лежащего к юго-востоку.

– В Нельсоне оспа, – сообщил посыльный Уильямсу из Фон-дю-Лака. – В индейских поселениях она косит всех подряд.

В тот же день он поехал дальше на своих измученных собаках.

– Понесу вести на запад, в Ревейон, – объяснил он.

Три дня спустя в Фон-дю-Лак пришел приказ: все служащие компании и подданные его величества, проживающие к западу от Гудзонова залива, должны готовиться к приходу Красной Смерти. Уильямс прочел приказ, и лицо его стало белым, как та бумага, которую он держал в руке.

– Это значит – надо рыть могилы, – сказал он. – Как же еще мы можем готовиться?

Он зачитал приказ вслух, и сейчас же из Фон-дю-Лака были направлены гонцы – распространять вести по территории форта. Посыльные спешно запрягали собак, и на всех отъезжающих санях лежали кипы красной материи – страшный символ ужаса и смерти. Уже одно прикосновение к этим тряпкам вызывало ледяной озноб у тех, кто должен был раздать их всему лесному люду.

Казан и Серая Волчица напали на след одних таких саней и шли по нему с полмили. На следующий день им попался еще один такой же след, а на четвертый день – еще. Последний след был совсем свежий, и Серая Волчица, словно ужаленная, отскочила в сторону, обнажив клыки. Ветер донес до них резкий запах дыма. Они помчались прочь, и Серая Волчица тщательно перепрыгивала через следы человека.

Они вскарабкались на холм. В долине горела хижина. Человек и собачья упряжка только что скрылись в еловом лесу. Из горла Казана вырвалось тихое повизгивание, Серая Волчица стояла неподвижно, словно камень. В хижине была смерть – там сжигали труп человека, умершего от оспы. На этот раз ни Казан, ни Серая Волчица не завыли, а быстро спустились с холма и, не останавливаясь, бежали весь день, пока на их пути не встретилось укрытое зарослями пересохшее болото.

И вот потянулись дни и недели, принесшие зиме тысяча девятьсот десятого года недобрую славу самой жестокой зимы во всей истории Севера. В течение месяца и люди, и звери всего края были на волосок от полного вымирания: мороз, голод и оспа вписали в летопись жизни лесного населения страшную главу, которая останется в памяти многих поколений.

На болоте Казан и Серая Волчица облюбовали себе место под нагромождениями бурелома. Это было небольшое, но уютное жилище, хорошо защищенное от снега и ветра. Серая Волчица немедленно завладела домом. Войдя, она тут же распласталась на земле и, высунув язык, часто задышала, демонстрируя Казану свое полное удовлетворение.

Казан словно в тумане вспомнил ту далекую звездную ночь, когда он дрался с вожаком волчьей стаи, а после победы молодая Серая Волчица подошла к нему и осталась с ним навсегда. Потом им часто случалось вдвоем охотиться на лань или преследовать дичь вместе со стаей. Теперь из-за слепоты Серой Волчицы им приходилось довольствоваться зайцами и куропатками, потому что с такой дичью Казан мог справиться один. К этому времени Серая Волчица уже перестала горевать, тереть лапами глаза, скулить в тоске по солнечному свету, по золотой луне и звездам. Постепенно она стала забывать, что когда-то видела все это. Теперь она увереннее и быстрее бежала рядом с Казаном. Чутье и слух приобрели у нее удивительную остроту: она обнаруживала оленя на расстоянии двух миль, а человека и того дальше. Как-то тихой ночью она услыхала всплеск форели за целые полмили. И по мере того, как чутье и слух у нее становились все тоньше и острее, у Казана оба эти чувства как будто притуплялись. Теперь во время охоты вожаком бывала Серая Волчица – правда, только до тех пор, пока дичь не появлялась в поле зрения. Казан привык полагаться на свою подругу и начал инстинктивно следить за ее предостережениями. Умей Серая Волчица размышлять, она, наверное, поняла бы, что без Казана ей не прожить и недели. Она иной раз пыталась поймать куропатку или зайца, но ничего не получалось. Если б не слепота, она, вероятно, была бы иной, более жестокой и дикой, и не привязалась бы так к Казану. У нее вошло в привычку, ложась рядом со своим другом, класть ему голову на спину или на шею. Если Казан огрызался, она не рычала в ответ, а осторожно отходила, словно боясь удара. Она ухаживала за ним, слизывала своим теплым языком лед, примерзший к длинной шерсти между когтями Казана, а когда однажды он всадил себе занозу, Серая Волчица в течение нескольких дней зализывала его болевшую лапу. Казан был совершенно необходим для нее, для слепой, но и Серая Волчица с течением времени становилась все более и более необходимой Казану.

Они были счастливы в своем логове на болоте. Кругом водилось много мелкой дичи, а под буреломом было тепло. Они редко уходили охотиться за пределы болота. С дальних равнин и с пустынных вершин до них порой долетал клич волчьей стаи, бегущей по следам крупной дичи, но теперь эти звуки не вызывали в них трепетного желания присоединиться к погоне.

И вот наступила ночь, когда взошедшая над горизонтом белая луна оказалась окруженной красным ободком. Это сулило холода, жестокие холода. Страшные эпидемии всегда приходили в дни самых больших холодов, и чем ниже опускалась температура, тем губительнее бывало действие болезни. В продолжение ночи становилось все холоднее, мороз все глубже проникал в логовище под буреломом, заставляя Казана и Серую Волчицу теснее прижиматься друг к другу.

Солнце взошло около восьми часов. Когда Казан и его слепая подруга покинули свое убежище, было пятьдесят градусов ниже нуля. То и дело, словно пистолетные выстрелы, раздавался треск промерзшей древесины. Куропатки в густом ельнике нахохлились, превратившись в комочки из перьев. Зайцы запрятались глубоко под снег или укрылись под самыми недоступными буреломами. Казану и Серой Волчице мало попадалось свежих следов, и после часа бесплодных поисков они вернулись к логовищу. Казан, по собачьей своей привычке, несколько дней назад закопал недоеденного зайца; теперь они вытащили его из-под снега и подкрепились мороженым мясом.

К концу дня стало еще холоднее, ночь наступила безоблачная, со светлой луной и яркими, сверкающими звездами. Температура упала еще на десять градусов, и жизнь замерла. В такие ночи никто не попадался в капканы, потому что даже звери с теплой шкурой – норка, горностай, рысь – лежали, свернувшись, по своим логовам.

Голод был еще не настолько силен, чтобы выгнать Казана и Серую Волчицу из-под бурелома. Но на следующий день, хотя мороз не упал, Казан отправился на поиски пищи, оставив Серую Волчицу в логове. Ведь Казан был на три четверти собакой и потому переносил голод хуже, чем его подруга-волчица, самой природой приспособленная к длительным лишениям. При обычной температуре она могла бы недели две обходиться без пищи, а при шестидесяти градусах ниже нуля продержалась бы неделю, а то и дней десять. Прошло всего тридцать часов с тех пор, как они в последний раз подкрепились мороженым зайцем, и ей было не так уж плохо лежать в укромном местечке. А Казан сильно проголодался. Он отправился на охоту – в ту сторону, где они видели горевшую хижину. Он обнюхивал по дороге каждый бурелом, обследовал все чащи. Но выпал свежий снег. На всем пути Казан только раз встретил след горностая, потом под поваленным деревом почуял свежий запах зайца, но до него было так же трудно добраться, как до куропаток, замерших на ветвях деревьев. Целый час Казан копал снег и грыз древесину, но потом все же отказался от попытки добраться до зайца. После трехчасовой безуспешной охоты Казан вернулся к Серой Волчице. Он очень устал. В то время как Серая Волчица, наученная инстинктом своих диких предков, сберегла энергию, Казан растратил запасы своих сил, и чувство голода только возросло.

Ночью луна взошла светлая и яркая, как и накануне. Казан снова вышел на охоту. Он попытался убедить Серую Волчицу пойти с ним вместе; он скулил, дважды возвращался за ней, но Серая Волчица прижала уши и отказалась двигаться с места. Температура упала теперь до шестидесяти пяти или семидесяти градусов, к тому же с севера подул ветер. В такую ночь человек и часа не смог бы просуществовать вне дома. К полуночи Казан вернулся в логовище. Ветер усилился; он то печально завывал над болотами, то проносился яростными вихрями, то вдруг на мгновение замирал. Великая тундра, раскинувшаяся между полосой леса и ледяной Арктикой, посылала первые предупреждения. С наступлением утра налетевший с севера буран разразился с бешеной силой. Серая Волчица и Казан лежали, тесно прижавшись друг к другу, и дрожали, прислушиваясь к дикому реву над буреломом. Один раз Казан высунул было голову и плечи из-под своего укрытия, но буран тут же загнал его назад. Все живое попряталось, каждый – в соответствии со своим инстинктом и привычками. Пушистые норки и горностаи оказались в наилучшем положении: в дни охоты они не забывали делать запасы. Волки и лисы отыскивали буреломы и пещеры. Крылатые существа спрятались в сугробах или в густом ельнике – все, кроме сов, которым не страшен никакой мороз, потому что они на девять десятых состоят из перьев.

Больше всего бедствий принес буран копытным. Ни олень, ни лось не могут заползать под бурелом или протиснуться в расщелину меж скал. Им остается только лечь под сугроб и ждать, когда снег укроет их своим спасительным одеялом. Но в таком положении они не могут находиться долго – им надо добывать себе пищу. Лось должен есть восемнадцать часов в сутки, чтобы продержаться в зимние холода. Его вместительный желудок требует большого количества пищи, ему приходится без устали щипать верхушки кустов, чтобы собрать два или три бушеля[8] корма, которые составляют его суточный рацион. Приблизительно столько же нужно и оленю.

Буран продолжался весь тот день, и весь следующий, и еще один день – всего три дня и три ночи. На третьи сутки повалил густой снег, который покрыл землю на два фута и намел сугробы футов в восемь-десять глубиной. Индейцы называют такой снег «тяжелым» – под его свинцовым покровом зайцы и куропатки гибли тысячами.

На четвертый день после начала бурана Казан и Серая Волчица рискнули выйти из своего убежища. Ветер утих, и снегопад прекратился. Весь мир лежал под нетронутым снежным покровом. Было очень холодно.

Оспа принесла страшные бедствия людям. А теперь настали ужасные дни и для диких обитателей леса – дни голода и смерти.

Казан и Серая Волчица уже сто сорок часов пробыли без еды. У Волчицы это вызывало все растущую слабость, а Казан был близок к голодной смерти. От шестидневного поста животы у них втянулись, бока запали. Покрасневшие глаза Казана превратились в узенькие щелочки, и ему больно было смотреть на дневной свет, когда он наконец выбрался из-под бурелома.

На этот раз Серая Волчица вышла на твердый снег вместе с Казаном. Полные надежд, они жадно приступили к охоте, хотя мороз был по-прежнему жестокий. Они обошли край бурелома, где прежде всегда водились зайцы. Но теперь здесь не было ни следов, ни запахов.

Они долго кружили по болоту, но им удалось обнаружить только белую сову, примостившуюся на суку ели. Они дошли до выжженного участка и повернули назад, продолжая поиски на другой, возвышенной стороне болота. Они взобрались на холм и с вершины оглядели пустынный, лишенный жизни мир. Серая Волчица непрестанно нюхала воздух, но никаких сигналов Казану не подавала. После подъема Казан тяжело дышал, силы его были на исходе. На обратном пути он даже споткнулся о какой-то пень, через который не сумел перепрыгнуть. Еще более голодные и ослабевшие вернулись они к себе под бурелом.

Наступила ясная, сверкающая звездами ночь. Казан и Серая Волчица снова попытались охотиться на болоте. Никто не вылезал на холод, только еще один зверь отважился выйти на охоту – лиса, но инстинкт подсказал им, что преследовать ее бесполезно.

Тут-то Казану пришла на ум мысль о хижине. Дом человека всегда был для него источником тепла и пищи. А там, за холмами, находилась хижина, возле которой они с Серой Волчицей выли, почуяв смерть. Но он теперь не думал ни о человеке, ни о той таинственной силе, которая тогда заставила их сесть на снег и завыть. Он просто направился в сторону хижины, и Серая Волчица следовала за ним. Они пересекли гряду холмов, миновали выгоревший участок леса и достигли другого болота. Теперь Казан искал добычу без всякого рвения. Он шел, низко опустив голову, волоча по снегу свой пушистый хвост. Впереди была только одна цель – хижина человека. Это была последняя надежда Казана.

Серая Волчица все настороженно принюхивалась, стараясь держаться против ветра. И наконец вот он, желанный запах. Казан ускорил бег, но, заметив, что Серая Волчица не следует за ним, остановился. Собрав все силы, которые еще сохранились в его изголодавшемся теле, он замер в ожидании, не спуская глаз со своей подруги. Она стояла, повернувшись к востоку, вытянув вперед морду, дрожа всем телом.

Вдруг Казан, уловив какой-то звук, заскулил и ринулся вперед. Серая Волчица бежала рядом. Она все сильнее чувствовала знакомый запах, вскоре он дошел и до ноздрей Казана. Это был не заяц, не куропатка – они напали на след крупной дичи.

Приближались они осторожно, стараясь держаться против ветра. Заросли на болоте становились все гуще, и вот в сотне ярдов впереди раздался стук сшибающихся рогов. Через несколько секунд Казан и Серая Волчица перебрались через сугроб, и здесь Казан вдруг замер, припав брюхом к земле. Волчица притаилась рядом с ним, обратив свою слепую морду и чуткий нос туда же, куда Казан повернул свои зоркие глаза.

В полусотне ярдов от них в густом ельнике пряталось небольшое стадо лосей. Все деревья вокруг были начисто обглоданы на высоте лосиного роста, а снег был плотно притоптан копытами. Здесь находилось шесть животных: два самца сошлись в ожесточенной схватке, три самки и годовалый лосенок стояли в стороне, наблюдая за этим решающим поединком. Как раз перед бураном молодой самец, у которого были небольшие плотные рога четырехлетки, привел трех самок и лосенка под защиту густого ельника. Он был властелином своего стада. И вот прошлой ночью в его владения вторгся старый лось. Он был вдвое тяжелее молодого и раза в четыре старше: огромные ветвистые рога, узловатые и корявые, свидетельствовали о его солидном возрасте. Закаленный в сотнях битв, он без колебаний вступил в бой, чтобы отнять у молодого лося его дом и семью. С рассвета они уже трижды принимались драться, и утоптанный снег вокруг окрасился кровью. Запах ее достиг ноздрей Казана и Серой Волчицы. Казан жадно втягивал в себя воздух, Серая Волчица облизывалась и урчала.

На мгновение бойцы разошлись и стояли, низко опустив головы. Старый лось еще не одержал победы. На стороне его соперника были молодость и выносливость. Старик мог противопоставить этому огромный вес и зрелую силу. Голова и рога у него были подобны мощному тарану. Но возраст его был ему не только на пользу. Бока его тяжко вздымались, широко раздувались ноздри. Словно по какому-то невидимому знаку бойцы сошлись. Стук рогов был слышен на полмили вокруг. Под тяжестью врага весом в полторы тысячи фунтов молодой лось сел на задние ноги. Но тут-то и сказалась его молодость: в мгновение ока он вскочил и снова скрестил рога с противником. Он уже раз двадцать проделывал это, и с каждой атакой силы его, казалось, увеличивались. Теперь, словно сознавая, что наступили решающие минуты решающей схватки, он пустил в ход всю свою силу, пытаясь вывернуть старому лосю шею. Казан и Серая Волчица услышали резкий треск – словно хрустнула палка под чьей-то тяжелой ногой. Стоял февраль, и лоси уже начинали сбрасывать рога; а у старых самцов рога отпадают раньше. Это обстоятельство и принесло молодому лосю победу на залитой кровью арене. Один из рогов старого лося с треском сломался, и тут же острый рог противника на четыре дюйма вонзился ему под лопатку. Мужество мгновенно оставило старого бойца, он стал подаваться назад, ярд за ярдом, а молодой лось продолжал наносить ему удары в шею и плечи, из десятка ран струйками потекла кровь. Отступив к краю поляны, старший лось в последний раз оттолкнул соперника и кинулся в лесную чащу.

Молодой не стал его преследовать. Он вскинул голову и простоял несколько мгновений, тяжело дыша и раздувая ноздри, глядя в ту сторону, куда скрылся побежденный противник. Потом повернулся и направился к лосихам и теленку, все еще стоявшим неподвижно.

Казан и Серая Волчица дрожали от волнения. Волчица скользнула в сторону, Казан последовал за ней. Их больше не интересовали ни лосихи, ни молодой лось. Их будущая жертва только что была изгнана отсюда – побежденный в бою и истекающий кровью самец. Инстинкт дикой стаи мгновенно вернулся к Серой Волчице, Казан также испытывал страстное желание полакомиться кровью, которую он чуял. Они пошли по следу старого лося. В ослабевшем теле Казана кровь зажглась и побежала быстрее. Глаза его еще сильнее покраснели от голода и горели таким свирепым огнем, какого не бывало в них даже в прежние дни, когда Казан охотился вместе с волчьей стаей. Он помчался с необычайной скоростью, почти забыв о Серой Волчице. Но она могла теперь передвигаться и без его помощи. Не отрывая носа от кровавого следа, она бежала, как прежде, – как умела бегать, когда была еще зрячей.

В полумиле от ельника они наткнулись на лося. Он стоял в зарослях пихты, под ним на снегу все увеличивалась лужа крови. Он все еще тяжело дышал, опустив огромную голову с обломанным рогом. Но и теперь на измученного и ослабевшего от голода и потери крови старого лося не решилась бы сразу напасть даже стая волков. Однако Казан, не колеблясь, с коротким рычанием прыгнул вперед. На мгновение его клыки впились в толстую кожу на лосиной шее. Но он тут же был отброшен на двадцать футов в сторону. Мучительный голод лишил Казана всякой осторожности. Он снова прыгнул, а Серая Волчица в это время незаметно подкралась сзади. Она знала, что должна подобраться к самому уязвимому месту. Казан попал прямо на широкую ветвь огромного рога, снова был отброшен и едва поднялся, оглушенный падением. В этот самый момент длинные зубы Серой Волчицы, словно острые лезвия, вонзились в сухожилия задней ноги лося. С полминуты она не разжимала челюстей, пока лось метался из стороны в сторону, пытаясь подмять ее под свои копыта.

Казан быстро оценил положение и мгновенно понял указание Серой Волчицы. Он сделал еще один прыжок, намереваясь вцепиться в другую ногу лося, но опять промахнулся. Серая Волчица тоже была отброшена в сторону, но она уже успела сделать свое дело. Потерпев поражение в открытом бою со своим сородичем, а теперь встретившись с еще более опасным противником, старый лось начал отступать. Но задняя его нога, та, у которой было прокушено сухожилие, подгибалась при каждом шаге.

Дважды отброшенный рогами, Казан больше не решался на прямое нападение. Но Серая Волчица, хотя и не имела возможности видеть, прекрасно понимала, что произошло. Ее прежний охотничий опыт подсказывал ей, что надо делать. Она затрусила вслед за лосем, а Казан на несколько секунд задержался и стал жадно лизать пропитанный кровью снег. Потом догнал Серую Волчицу и побежал с ней рядом, в сорока ярдах позади лося. Крови на их пути было теперь больше, она тянулась перед ними красной лентой.

Минут пятнадцать спустя лось опять остановился. Он стоял, оглядываясь по сторонам, низко пригнув огромную голову. Шея и плечи его понуро опустились, в нем уже не видно было того несокрушимого воинственного духа, который не изменял старому лосю в течение почти двух десятков лет. Он перестал быть хозяином леса. В посадке его великолепной головы не было больше вызова, налитые кровью глаза уже не горели прежним огнем. Дыхание вырывалось из его ноздрей с хрипом, который с каждой минутой становился все явственнее. Опытный охотник сразу определил бы, что это значит: острый рог молодого лося попал в цель и теперь легкие старика начинали сдавать. Серая Волчица все поняла. Она принялась медленно кружить возле раненого исполина. Казан держался с ней рядом. Раз двадцать прошли они так по кругу, и каждый раз лось поворачивался, следя за ними взглядом. Дыхание его становилось все более затрудненным, голова опускалась все ниже.

Миновал полдень, и во второй половине дня мороз усилился. Вот уже не двадцать, а целых сто кругов проделали Казан и Серая Волчица вокруг лося. Их лапы протоптали твердую тропинку в глубоком снегу. А под копытами лося снег был совершенно красный.

Наконец в этом неотступном кружении наступил момент, когда лось не мог уже поворачиваться вслед за Казаном и волчицей. Серая Волчица, казалось, сразу поняла, что это значит. Следом за ней и Казан сошел с прибитой их лапами тропы; они распластались под низкорослой елью и стали ждать. Довольно долго лось стоял неподвижно, пригибаясь все ниже и ниже к земле. И вдруг с глубоким вздохом упал. Несколько минут Казан и Серая Волчица не двигались, потом снова вышли на проложенную ими тропу. Они опять начали кружить, круг все сужался, фут за футом; и вот лишь несколько ярдов отделяло их от добычи. Лось сделал попытку подняться, но не смог. Серая Волчица угадала его движение. Неожиданно, с молниеносной быстротой она бросилась на него. Ее острые клыки впились в ноздри лося. И тут же, повинуясь инстинкту собаки, Казан прыгнул и вцепился лосю в горло.

Потом Серая Волчица отошла назад, нюхая воздух и прислушиваясь. Она медленно подняла голову, и в морозном воздухе через весь дикий мир пронесся ее протяжный победный вой – приглашение на пир.

Дни голода миновали.

Они убили лося как раз вовремя. Это спасло Казану жизнь. Он не в состоянии был переносить голод так легко, как его подруга. Долгий пост и шестидесятиградусный мороз превратили его в жалкое подобие того свирепого, всегда готового к бою Казана, каким он был раньше.

Расправившись с лосем, Казан в изнеможении лег прямо на залитый кровью снег. У Серой Волчицы, более выносливой, чем ее друг, еще хватило сил разорвать кожу на шее лося, но есть она не стала, а подбежала к Казану и, тихонько скуля, начала подталкивать его носом. Они принялись за еду, лежа бок о бок, вгрызаясь в теплое сладкое мясо.

Последний бледный свет северного дня уже затухал, поспешно уступая место ночи, когда они наконец отошли от лося, наевшись до того, что их ввалившиеся бока непомерно раздулись. Совсем затих и без того слабый ветерок. Тучи, висевшие на небе весь день, теперь уплыли на восток, и луна взошла ясная и сверкающая. Ночь становилась все светлее, потому что к сиянию луны и звезд присоединялись неяркие огни северного сияния, мерцающего и вспыхивающего над полюсом. Монотонное потрескивание северного сияния, похожее на скрип стальных полозьев по насту, слабо доносилось до ушей Казана и Серой Волчицы.

Они пошли было прочь от туши лося, но, не пройдя и сотни ярдов, остановились, прислушиваясь. Потом повернули и медленно побрели обратно к убитому ими животному. Инстинкт говорил им, что оно будет принадлежать им лишь до тех пор, пока они сумеют отстаивать его. Они убили его в драке, но, по законам дикой природы, нужно будет вновь драться, чтобы сохранить добычу. В прежние, сытые дни обильной охоты они бы бросили ее и отправились бродить под луной и звездами, но долгие дни голода научили их бережливости.

Этой ясной безветренной ночью, наступившей после болезни и голода, тысячи отощавших голодных существ вышли из своих убежищ на охоту. Казан и Серая Волчица чуяли это и ни на минуту не теряли бдительности. Они легли у края густого ельника и стали ждать. Серая Волчица не переставая нюхала воздух, прислушивалась и беспокойно скулила, предостерегая Казана.

И вдруг мускулы их напряглись. Кто-то живой находился совсем близко – они его не видели, не слышали, только едва чуяли. Вот опять! Мелькнула легкая тень, и на землю бесшумно опустилась похожая на гигантскую снежинку большая белая сова. Казан увидел, как это голодное крылатое существо уселось на плечо лося, и с быстротой молнии выскочил из своей засады. Серая Волчица выбежала за ним. С сердитым рычанием он кинулся на белого разбойника, но челюсти его, промахнувшись, щелкнули в воздухе. Казан прыгнул слишком далеко и, оглянувшись, увидел, что сова уже исчезла.

Теперь к Казану вернулась почти вся его прежняя сила. Он ходил вокруг лося, шерсть на его спине ощетинилась, глаза смотрели широко и грозно. Он рычал в темноту, лязгая челюстями. Потом сел, повернувшись мордой в ту сторону, откуда, оставив за собой кровавый след, пришел лось. Инстинкт предупреждал Казана, что опасность может явиться именно отсюда.

След красной ленточкой убегал в чащу. В эту лунную ночь по всему лесу шныряли маленькие проворные горностаи, похожие на белых крыс. Они первыми обнаружили след лося и со всей своей кровожадной свирепостью устремились по этому следу. Лиса за четыре мили учуяла запах и подошла поближе. Из-под бурелома вылезла тощая куница и, ступив на алую ленточку следов, замерла как вкопанная.

Появление куницы возле туши лося заставило Казана выскочить из укрытия в ельнике. При свете луны произошла короткая, решительная схватка. Куница отбивалась, царапалась, потом, по-кошачьи взвыв от боли, обратилась в бегство, забыв про голод. Казан вернулся к Серой Волчице с расцарапанным носом. Серая Волчица сочувственно полизала кровоточащий нос, и Казан лег на снег, все еще напряженно прислушиваясь.

Заслышав шум драки, лиса поспешила убраться подальше. Лиса – не боец, а убийца, наносящий удар сзади. Немного погодя она подкараулила сову и, разорвав ее, добралась до комочка мяса, спрятанного в огромной куче перьев.

Но ничто не могло отпугнуть маленьких белых лесных разбойников – горностаев. Они не побоялись бы проскочить под ногами у человека, лишь бы добраться до мяса, до свежей крови. Казан отчаянно отбивался, но для него эти зверьки были слишком проворны. Они нырнули под тушу лося и преспокойно ели, пока Казан бесновался и в ярости хватал зубами снег. Серая Волчица невозмутимо наблюдала со стороны. Маленькие горностаи не вызывали в ней беспокойства, и Казан наконец понял это и лег рядом с ней, устав от бесполезной борьбы.

Долгое время после этого почти ничто не нарушало ночной тишины. Один раз откуда-то издалека донесся волчий вой да время от времени раздраженно, обиженно ухала с верхушки ели сова, но эти звуки только подчеркивали безмолвие ночи.

Луна сияла уже прямо над их головами, когда Серая Волчица почуяла первую настоящую опасность и тут же подала знак Казану, повернувшись в ту сторону, откуда шел кровавый след. Она дрожала всем телом, клыки ее сверкали при лунном свете, в горле поднималось рычание. Такое предупреждение она давала Казану, лишь когда чуяла присутствие их смертельного врага – рыси. Казан вскочил, уже готовый к бою, хотя сам он еще не чувствовал запаха подкрадывающейся красивой серой кошки.

Но внезапно положение переменилось. Послышался протяжный свирепый вой, голос подлинного хозяина дикого леса – волка. От такого голодного воя у людей кровь стынет в жилах, лоси и олени, дрожа от страха, вскакивают на ноги. Этот клич, как песня смерти, летел над лесами и болотами, над покрытыми снегом холмами, и отголоски его в эту звездную ночь были слышны на мили вокруг.

Потом наступила жуткая тишина. Казан и Серая Волчица стояли плечом к плечу. То, что они слышали, не было ни предостережением, ни угрозой – это был зов собрата. Где-то там, позади рыси, куницы и лисы, находились сородичи Серой Волчицы – стая волков. Подруга Казана села и послала в ответ долгий ликующий вой, приглашая на пир своих голодных братьев.

Заслышав вой с двух сторон и оказавшись между врагами, рысь скользнула в сторону и затерялась в залитых лунным светом лесных просторах.

Казан и Серая Волчица сели и стали ждать. Прошло пять, десять, пятнадцать минут – и Серую Волчицу охватило беспокойство. Никто не ответил на ее зов. Она снова завыла, а Казан внимательно прислушался, и снова ответом была мертвая тишина ночи. Не таковы обычаи волчьей стаи. Серая Волчица была уверена, что ее слышали, и молчание приводило ее в недоумение. Вдруг оба они почувствовали, что стая, а может быть, одинокий волк, голос которого они слыхали, находится совсем близко. Через несколько мгновений при свете луны Казан различил движущуюся фигуру, за ней следовала другая, потом еще – и вот уже пять теней расположились полукругом ярдах в семидесяти от убитого лося. Вот они распластались на снегу и застыли в неподвижности.

Серая Волчица зарычала. Взглянув на нее, Казан увидел, что она отпрянула назад, угрожающе засверкав клыками и плотно прижав уши. Казан очень удивился. Почему она предупреждает его об опасности? Ведь перед ними волки, а не рысь. И почему волки не начинают пиршества? Казан медленно направился к ним, а Серая Волчица заскулила, прося его вернуться. Но он не обратил на это внимания и продолжал, легко ступая, двигаться вперед, ощетинившись и высоко вскинув голову.

В запахе незнакомцев Казан почувствовал теперь что-то до странности знакомое. Он пошел вперед смелее и остановился лишь в двадцати ярдах, слегка завиляв хвостом. Один зверь выскочил и подошел к Казану, остальные последовали его примеру. Через несколько мгновений Казан был окружен пришельцами, которые обнюхивали его, а он, виляя хвостом, обнюхивал их. Это были не волки – это были собаки.

Очевидно, в какой-нибудь одинокой хижине умер охотник, и собаки его ушли в лес. На всех были надеты ошейники и еще оставались следы постромок. Шерсть у них на боках стерлась, за одним псом еще волочилась трехфутовая веревка. Глаза у собак горели красным голодным огнем. Они измучились и отощали от голода, и Казан вдруг повернулся и повел их к убитому лосю. Потом отошел, с гордым видом уселся рядом с Серой Волчицей и слушал, как щелкают челюсти, как жадные клыки раздирают мясо.

Серая Волчица теснее прижалась к Казану и уткнулась мордой ему в шею, а он быстро, по-собачьи лизнул ее, словно убеждая, что все в порядке и ей нечего опасаться. Наконец собаки насытились и подошли к Серой Волчице, чтобы обнюхать ее, как всегда делают собаки при знакомстве. Она распласталась на снегу, а Казан стоял над ней, как грозный страж. Одна огромная, свирепого вида собака, та, за которой волочилась веревка, обнюхивала Серую Волчицу на какую-то долю секунды дольше, чем следовало. Казан предостерегающе зарычал. Собака отошла, но на мгновение тоже сверкнула клыками.

Эта большая лайка была вожаком. А если бы на вожака так зарычал кто-нибудь из его своры, он немедленно вцепился бы в горло дерзкому собрату. Но в диком, свирепом Казане он не видел и капли раболепного послушания ездовых собак. Перед ним был такой же хозяин, как и он сам. Казан к тому же стоял на страже Серой Волчицы. Еще мгновение, и он прыгнул бы, чтобы вступить за нее в бой. Но вожак угрюмо отвернулся, все еще продолжая рычать, и выместил злобу, укусив в бок одну из собак своей своры.

Серая Волчица, хотя и не могла видеть, все же поняла, что произошло. Скуля и подталкивая Казана носом, она робко пыталась увести его подальше от этого места. Но в ответ из горла Казана донесся приглушенный угрожающий рокот. Казан лег рядом с подругой, быстро лизнул ее в морду и взглянул на чужаков.

Луна опускалась все ниже и ниже и наконец исчезла на западе за лесами. Звезды начали бледнеть. Они гасли одна за другой, и вот уже настал серый, холодный северный рассвет. Тогда вожак своры поднялся из ямки, которую он вырыл себе в снегу, и направился к туше лося. В одно мгновение Казан был уже на ногах и тоже стоял возле лося. Они оба стали зловеще кружить, ощетинившись и пригнув головы. Вожак отступил на несколько шагов, а Казан пристроился у шеи лося и начал рвать зубами замерзшее мясо. Есть ему не хотелось, но он решил доказать свое право на эту добычу.

На какую-то минуту Казан забыл про Серую Волчицу. А вожак между тем скользнул в сторону, словно тень, и снова подошел к Серой Волчице. Она вонзила свои клыки в плечо обидчика, и в то же мгновение в воздухе метнулась серая тень, бесшумная и грозная. Это Казан налетел на вожака, и они сцепились в ожесточенной схватке. Остальные собаки подбежали и уселись на снег в десяти шагах от дерущихся. Серая Волчица легла в стороне.

Дрались они не так, как дерутся ездовые собаки или волки, – ярость и ненависть в первые мгновения совершенно ослепила их. И у того, и у другого бойца была сильная хватка. Они вертелись с поразительным проворством, наверху оказывался то один, то другой, и четыре собаки, наблюдавшие за дракой, едва поспевали глазами за их движениями. При других обстоятельствах зрители давно бы уже бросились на первого поверженного на землю бойца и разорвали бы его на куски. Таков обычай. Но теперь они стояли в нерешительности.

Вожак-великан никогда не знал поражения в битвах. Предки, датские доги, наградили его огромным ростом и челюстью такой силы, что он мог бы с легкостью размозжить голову любой обыкновенной собаке. Но Казан был не просто ездовым псом или волком – в нем сочетались лучшие качества обоих. Кроме того, он уже успел как следует отдохнуть на сытый желудок. А главное, он выступал на защиту своей подруги. Его клыки вонзились глубоко в плечо лайки, но и длинные зубы вожака тоже сомкнулись на его шее. Окажись они на один дюйм глубже, и лайке удалось бы перекусить Казану вену. Казан почувствовал это и даже в самые острые моменты борьбы внимательно следил за тем, как бы противник не повторил хватку. Тот было попробовал, но Казан проворнее любого волка отскочил в сторону. Из раны на груди у него сочилась кровь, но он не замечал боли. Теперь враги начали медленно кружить. Сидящие вокруг собаки придвинулись на несколько шагов, в волнении разинув пасти; их глаза загорелись – они ждали роковой минуты. Все четыре глядели на своего вожака. Казан описывал вокруг него круги, а тот, хромая, поворачивался за ним. Плечо у лайки было сломано. Прижав уши, она напряженно следила за Казаном. Уши Казана стояли торчком, лапы легко ступали по снегу. К нему вернулся весь его опыт, вернулась осторожность. Исчезла слепая ярость первых мгновений, теперь он дрался так, будто перед ним был зверь с длинными когтями – дымчатая рысь.

Пять раз Казан обошел вокруг противника, потом, словно молния, прыгнул, обрушив всю тяжесть своего тела на плечо лайки. На этот раз Казан не пытался вцепиться в горло. Он нанес сокрушительный удар по челюсти. Это был самый верный удар, если принять во внимание тех безжалостных судей, которые ждали падения побежденного. Казан сбил противника с ног, и в то же мгновение собаки ринулись на упавшего. Вся ненависть, которая накопилась у них за те месяцы, пока их свирепый вожак командовал ими, вылилась теперь наружу, и через несколько секунд он был разорван.

Гордой походкой Казан подошел к Серой Волчице. Радостно заскулив, она положила ему голову на шею. Дважды он бился за нее не на жизнь, а на смерть и оба раза победил. Она послала восторженный клич в холодное серое небо и, прижавшись к Казану, с радостью слушала, как вонзаются зубы собак в тело врага, сраженного ее повелителем.

Пиршество над тушей старого лося длилось несколько дней. Напрасно Серая Волчица пыталась увести Казана поглубже в леса. Мороз спадал с каждым днем, снова наступила пора охоты. Серой Волчице хотелось опять быть вдвоем с Казаном. Но у существ сильного пола обладание властью, должно быть, всегда вызывает какие-то новые ощущения, и Казан увлекся своим положением вожака собачьей своры. Теперь не одна только волчица, а еще четыре лайки следовали за ним по пятам. Снова он испытывал и странное возбуждение, и торжество, уже почти забытое им. Серая Волчица угадывала опасность, которой грозила Казану его новая власть.

Трое суток все они оставались поблизости от убитого лося, готовые защищать его от вторжения чужаков. Правда, с каждым днем они становились все менее бдительными. На четвертый день им удалось затравить молодую лань. Казан возглавлял охоту, и впервые за все время, возбужденный присутствием своры, он бросил отставшую Серую Волчицу. Когда они настигли жертву, Казан первый вцепился в ее мягкое горло, и, пока он не начал раздирать зубами мясо, никто не решался приступать к еде! Казан был хозяином. Он мог зарычать и прогнать всех прочь. Когда блестели его клыки, собаки трусливо прижимались к земле.

Кровь его кипела. Возбуждение и радость, которые давала власть, постепенно вытесняли из его сердца привязанность к Серой Волчице. А она, чувствуя это, утратила прежнюю легкость походки, не так уверенно держала голову. К убитой лани она едва притронулась. Теперь слепая морда ее всегда была направлена туда, где находился Казан. Куда бы он ни двинулся, она следовала за ним своими невидящими глазами в надежде, что он позовет ее и они уйдут и снова будут жить вдвоем.

После того как он стал вожаком, в Казане начали происходить странные перемены. Будь у него в подчинении волки, Серой Волчице ничего не стоило бы отбить его от них. Но Казана теперь окружали его братья по крови. Все-таки он был собакой. Жизнь с Серой Волчицей угнетала Казана только одним – одиночеством, а это чувство совсем незнакомо его дикой подруге. Собакам необходимо общество подобных себе существ, и не одного, а нескольких. Природа научила Казана слушать и исполнять приказания человека. Правда, он научился и ненавидеть людей, но к собачьему племени он принадлежал по-прежнему. Ему хорошо жилось с Серой Волчицей, лучше, чем раньше, когда он находился в обществе людей и собак. Но Казан долго был оторван от своей старой жизни, и теперь голос крови заставил его на время забыть скверные ее стороны. И только чуткая Серая Волчица понимала, к чему все это может привести ее друга.

С каждым днем становилось все теплее, и в полдень снег на солнце начал оседать. Прошло уже две недели после сражения возле убитого лося. Свора постепенно продвигалась на восток; в конце концов они оказались в пятидесяти милях восточнее и в двадцати пяти милях южнее старого логовища Казана и Серой Волчицы под буреломом. Волчица все больше тосковала по своему покинутому жилищу. Увести Казана обратно она уже не могла. Несмотря на все ее попытки, он продолжал идти во главе своры все дальше на юго-восток.

Инстинкт заставлял собак держаться этого направления. Они еще слишком недолго прожили в лесу, чтобы забыть власть человека, а люди были именно там. Совсем уже недалеко находился форт, откуда эти четыре лайки выехали в свое время с прежним своим хозяином. Казан этого не знал, но вот однажды произошло событие, которое вновь напомнило ему о прежней жизни, о былых привязанностях, которые уже не раз заставляли его покидать Серую Волчицу.

Они поднялись на вершину холма и вдруг остановились как вкопанные. Человеческий голос! Погонщик покрикивал на собак. Казан, чувствуя необычайное волнение, заглянул вниз, в долину, и увидел упряжку из шести собак, тянущую сани. Позади саней на лыжах бежал человек и окриком то и дело подгонял своих собак.

Дрожа в нерешительности, лайки и их предводитель стояли на холме, а Серая Волчица жалась где-то позади. Они не сдвинулись с места, пока человек и его упряжка не скрылись из виду, но потом подбежали к следу, стали взволнованно нюхать снег и скулить. Мили две они шли за человеком прямо по широким полосам, оставленным его лыжами, лишь Серая Волчица бежала ярдов на двадцать правее, потому что свежий человеческий запах причинял ей мучительное беспокойство. Только любовь к Казану, только доверие, которое она все еще испытывала к нему, заставляли ее находиться так близко к ненавистному следу.

На краю какого-то болота Казан остановился, потом свернул со следа. Собачье влечение к человеку у Казана все росло, но дикие предки оставили ему в наследство подозрительность, которую ничто не могло истребить. Серая Волчица радостно взвизгнула, поняв, что Казан сворачивает в чащу, и побежала рядом с ним, плечо к плечу…

Снега начали таять, а талый снег – это первый признак весны. Весной человек уходит из диких лесов и долин. Вскоре Казан и его товарищи, находившиеся теперь милях в тридцати от форта, почувствовали, что движение на человеческих тропах стало оживленней. За сотню миль со всех сторон к форту съезжались трапперы с последней зимней добычей пушнины. С востока и запада, с севера и юга шли их пути, и все они сходились у форта. Казан и его свора очутились в самой гуще этих путей. Не проходило дня, чтобы они не нападали на один, а то и на несколько совсем свежих следов.

Серую Волчицу мучил непрерывный страх. Не видя ничего, она все же чувствовала, что со всех сторон надвигается опасная близость человека. Но у Казана человеческий запах перестал вызывать страх и настороженность. Трижды за последнюю неделю ему приходилось слышать крики людей, а один раз до него долетели даже мужской смех и лай собак, которым хозяин раздавал ежедневный рацион рыбы. В воздухе Казан улавливал острый запах костров, и однажды ночью до него донеслись обрывки удалой песни, а потом – опять лай собачьей упряжки.

Медленно, но верно притягательная сила человека влекла Казана ближе к форту – на одну, на две мили в сутки, но все-таки ближе. Серая Волчица, зная, что борьба ее обречена на провал, все же решила довести ее до конца. Она чувствовала приближение того часа, когда Казан ответит голосу своей крови и она, его верная подруга, останется в одиночестве.

В форте пушной компании наступили дни приятного волнения и кипучей деятельности. Охотники сдавали шкурки, подсчитывали прибыли и предвкушали всяческие развлечения. В эти дни сюда притекали несметные пушные богатства, которые должны были в скором времени перекочевать в Лондон, в Париж, во все другие европейские столицы. В этом году компания особенно нетерпеливо ждала прибытия людей из леса. Оспа сделала свое ужасное дело, и, до тех пор пока не была проведена весенняя перепись охотников, не удалось бы установить, кому из них посчастливилось выжить.

Первыми стали прибывать с юга индейцы и метисы вместе со сворами своих злых дворняжек. Затем из тундры потянулись охотники, которые везли тюки со шкурами песцов и оленей; их длинноногие, широколапые собаки с Маккензи тащили сани, как кони, и визжали, как щенки, когда на них нападали лайки. С берегов Гудзонова залива тянули сани лабрадорские собаки, свирепые и неукротимые, – таких могла сломить только смерть. Низкорослые желтые с серыми пятнами эскимосские собаки, сталкиваясь с крупными темными псами из Атабаски, действовали клыками так же проворно, как их черноволосые хозяева руками и ногами.

Давние недруги и соперники, они прибывали со всех сторон. В воздухе стоял лай, собаки грызлись и рычали, жестоким схваткам не было конца. Дрались с восхода до заката, а потом и ночью, у костров. Многие схватки кончались смертью. Чаще других гибли изнеженные дворняги с юга и медлительные, неповоротливые собаки с берегов Маккензи.

Над всей округой стоял дым сотен костров, возле которых толпились жены и дети охотников. Когда снег стал совсем непригодным для санной езды, Уильямс, управляющий факторией, стал вычеркивать из своих списков многих и многих охотников, павших жертвой страшной болезни.

Потом наступил день большого празднества. К нему готовились месяцами, его с нетерпением ждали и мужчины, и женщины, и дети. В десятках лесных хижин, в дымных вигвамах, в снежных жилищах эскимосов волнующее ожидание праздничного дня скрашивало людям однообразные будни. Такие празднества компания устраивала дважды в год.

В этом году, чтобы сгладить воспоминания об ужасной эпидемии и многочисленных жертвах, управляющий пошел на дополнительные расходы. Он отрядил специальных охотников, и они добыли четырех жирных оленей. На широкой поляне в лесу сложили четыре больших костра, над каждым врыли по два десятифутовых столба, а на столбы уложили длинные гладкие шесты. На эти шесты, как на вертелы, нанизали оленьи туши, чтобы зажарить их целиком на костре.

С наступлением сумерек вспыхнули огни, а когда пламя разгорелось, сам управляющий Уильямс первым затянул одну из диких песен Севера – Оленью Песню:

– А ну давай все вместе! – крикнул управляющий.

Увлеченный его примером, лесной народ пробудился от долгого молчания, и к небесам понесся буйный, причудливый напев.

* * *

Этот громовый многоголосый хор долетел до ушей Казана, Серой Волчицы и четырех бездомных лаек. Вместе с голосами людей слышался и возбужденный визг собак. Лайки неотрывно смотрели в ту сторону, откуда шли эти звуки, беспокойно переступали с лапы на лапу и скулили. Некоторое время Казан стоял, словно окаменев. Потом повернулся и взглянул на Серую Волчицу. Она лежала в десяти футах от него, распластавшись под густыми ветвями пихты. Серая Волчица не издала ни единого звука, только вздернулась ее верхняя губа, сверкнули белые клыки.

Казан подбежал к ней, лизнул ее в слепую морду и заскулил. Серая Волчица не шелохнулась. Тогда Казан отошел и вернулся к лайкам. Шум празднества донесся еще яснее, и тут все четыре лайки, не сдерживаемые больше властью Казана, пригнув головы, словно тени скользнули во тьму. К людям! Казан стоял в нерешительности, все еще надеясь убедить Серую Волчицу пойти вместе с ним. Но она не дрогнула ни одним мускулом. Серая Волчица последовала бы за Казаном в огонь, но не к людям. Вот она услыхала поспешный, быстро затихающий бег Казана. И поняла, что он ушел. Только теперь она подняла голову и завыла.

Это была ее последняя попытка вернуть Казана. Но в его крови все сильнее и сильнее росла тяга к людям, к собакам. Лайки его своры уже были далеко, и первые мгновения Казан летел с бешеной скоростью, стараясь догнать их. Потом замедлил шаг и побежал рысцой, а еще через сотню ярдов совсем остановился. Меньше чем в миле перед собой он увидел пламя огромных костров, которые бросали в ночное небо багровые отсветы. Казан оглянулся: не идет ли за ним Серая Волчица? Потом решительно двинулся вперед и вышел на проезжую дорогу. На ней было множество следов человека и собак, здесь же накануне проволокли туши двух оленей.

Казан вошел в негустые заросли, окружавшие вырубку, на которой были разложены костры. Пламя отсвечивало в его глазах, шум пиршества вихрем врывался в уши. Казан слышал пение и смех мужчин, веселые пронзительные крики женщин и детей, лай и рычание сотен собак. Ему хотелось броситься к ним, снова стать частью той, прежней жизни. Ярд за ярдом он продвигался сквозь заросли, пока не оказался на самой опушке. Тогда он остановился и с тоской взглянул на влекущую его картину, дрожа в нерешительности.

Казан стоял всего в сотне ярдов от костров. Ноздри его вдыхали волнующий аромат жареного мяса. На его глазах огромные оленьи туши были сняты с огня и брошены на тающий снег. Держа в руках ножи, люди обступили их, а за спинами людей сомкнулось рычащее кольцо собак. И тут Казан забыл про все – забыл Серую Волчицу, забыл всю науку, преподанную ему человеком и дикой природой, – и стремглав полетел через вырубку.

Из толпы вышли несколько человек с длинными бичами, чтобы отогнать чересчур назойливых собак. Удар бича обрушился на плечо какой-то эскимосской собаки, и, огрызаясь, та задела зубами приблизившегося к толпе Казана. Казан не остался в долгу, и между ними тотчас завязалась драка. С молниеносной быстротой Казан повалил противника и вцепился ему в горло.

Громко крича, к ним подскочили люди. В воздухе защелкали бичи, их удары обрушивались на Казана, и жгучая боль мгновенно освежила в его памяти прежние дни, прошедшие под знаком бича и дубинки. Рыча, он стал медленно выпускать горло собаки. И тут из беспорядочной толпы людей и собак выступил еще один человек. В руках у него была дубинка! Удар обрушился на Казана с такой силой, что он растянулся на снегу. Потом та же рука снова занесла над ним дубинку, и Казан увидел лицо человека – красное и жестокое. При виде этого лица Казан пришел в бешенство. Когда дубинка опустилась вторично, ему удалось увернуться, а клыки его сверкнули, как ножи. Дубинка поднялась в третий раз, но Казан перехватил удар на лету и полоснул зубами по руке человека.

– О черт! – завопил человек.

Убегая к лесу, Казан успел заметить, как у кого-то в руках блеснул ствол ружья. Раздался выстрел. Казану словно раскаленным углем обожгло бедро, но, только добравшись до глубины чащи, он остановился, чтобы зализать рану. Пуля лишь опалила ему шерсть и слегка задела кожу.

Серая Волчица все еще лежала под пихтой, когда Казан возвратился к ней. Она радостно выскочила ему навстречу. Человек еще раз вернул ей друга. Казан лизнул ее в морду и, положив голову ей на спину, постоял так некоторое время, прислушиваясь к отдаленным звукам.

Потом, прижав уши, он понесся прямо на северо-запад. И теперь Серая Волчица не отставала от него, а бежала рядом, как раньше, как в те дни, когда собачья свора еще не присоединилась к ним. Волчица чувствовала, что вернулась их прежняя дружба, и знала, что путь их теперь лежит к старому логовищу под буреломом.

Когда месяц назад Казан и Серая Волчица покидали болото, оно было занесено глубоким снегом. Вернулись они в один из первых весенних дней. Солнце ласково пригревало, повсюду с шумом неслись большие и малые потоки, рожденные таянием снегов, с хрустом ломался тонкий ледок. Слышалось потрескивание скал и деревьев – последние крики умирающей зимы. Холодный неяркий блеск северного сияния уходил в своей прощальной красе все дальше и дальше на север, к полюсу. На тополях уже начали набухать почки, и воздух был напоен ароматом пихты, ели и кедра. Всего шесть недель назад повсюду вокруг царили голод, безмолвие и смерть, а сейчас, стоя на краю болота, Казан и Серая Волчица вдыхали весенний запах земли и прислушивались к движениям живых существ. Наверху, над их головами, сердито тараторила парочка каких-то пичужек. Большая сойка прихорашивалась, греясь на солнышке. Чуть подальше то и дело раздавался хруст ветки, сломанной твердым копытом. С холма позади слышалась тяжелая поступь медведицы; она пригибала ветви тополя и собирала лапами молодые почки – лакомства для медвежат, которые родились у нее еще во время зимней спячки.

Серая Волчица тихонько заскулила и потерлась мордой о Казана. Она уже давно пыталась сообщить Казану, что она тоже скоро станет матерью. Ей очень хотелось снова поселиться в сухом, теплом жилище под буреломом. У нее не было никакого желания охотиться. Ни хруст ветки под раздвоенным копытом, ни свежий след не пробуждали в ней прежних инстинктов. Она только мечтала поскорей добраться до родного бурелома. И изо всех сил старалась, чтобы Казан понял, чего она хочет.

Теперь, когда растаял снег, обнаружилось, что между ними и бугром, где находилось их логовище, появился маленький ручеек. Услыхав его журчание, Серая Волчица навострила уши. С тех пор как они с Казаном укрывались во время великого пожара на песчаной отмели, Серая Волчица избавилась от присущего волкам панического страха перед водой. Она без колебаний последовала за Казаном, когда тот пошел искать место, где можно было бы перейти быстрый ручей вброд. На противоположном берегу Казан уже видел бурелом, а Серая Волчица чуяла его и радостно взвизгивала, повернув в ту сторону свою слепую морду. В сотне ярдов выше по течению Казан обнаружил ствол большого кедра, упавший поперек ручейка. По этому мосту Казан перешел на другой берег; Серая Волчица колебалась всего одно мгновение, а потом решительно пошла вслед за Казаном. Они подбежали к бурелому, просунули внутрь головы и плечи и долго и внимательно прислушивались. И только потом вошли. Серая Волчица тут же разлеглась на сухой земле и тяжело задышала, но не от усталости, а от полного удовлетворения и радости. Казан тоже был рад вернуться в свое родное жилище. Он подошел к Серой Волчице, и она лизнула его в морду.

И тут Казан понял, что она хотела ему сообщить. Он лег рядом с ней, чутко прислушиваясь и поглядывая на вход в логовище. Потом встал и начал обнюхивать стены. Он находился уже у самого входа, как вдруг почуял совсем свежий запах. Он насторожился, шерсть у него на спине вздыбилась. Запах сопровождался звуками, похожими на хныканье обиженного ребенка. Затем через отверстие вошел дикобраз и направился в жилище Казана, все еще болтая что-то совсем по-детски, – за этот лепет человек всегда щадит дикобраза и не покушается на его жизнь. Казану и раньше приходилось слышать лопотание дикобраза, и, как и другие дикие обитатели леса, он научился не замечать присутствия этого безобидного зверька. Казан знал, что стоит ему, Казану, зарычать, и добродушный дикобраз не замедлит пуститься наутек. Может быть, через день или всего через час Казан именно так и поступил бы, но сейчас, когда они с Серой Волчицей только что вернулись в свое жилище, всякий, кто покушался на него, был враг. Казан кинулся на дикобраза.

Послышалась какая-то трескотня вперемежку с поросячьим визгом, потом истошный вой. Серая Волчица выбежала на шум. В сторонке сидел дикобраз, свернувшись комочком, выставив наружу лишь свои иглы, а рядом, вопя от боли, катался по земле Казан. Вся морда его была сплошь утыкана иглами. Он зарывал нос в сырую землю и лапами пытался содрать с себя эти злые колючки. Потом опрометью побежал прочь. Так поступила бы любая собака после соприкосновения с дикобразом. Дико воя, Казан носился вокруг бурелома.

Серая Волчица весьма спокойно отнеслась к случившемуся. Вероятно, животным тоже доступно понимать смешные ситуации. В данном случае Серая Волчица явно отнеслась с юмором к столь трагическому для Казана событию. Она чуяла присутствие дикобраза и понимала, что Казан пострадал от его игл. А поскольку предпринять было нечего и драться не с кем, Серая Волчица села и стала ждать, поднимая уши всякий раз, когда Казан с бешеной скоростью проносился мимо нее. После пятого круга Казана дикобраз несколько успокоился и, снова затараторив что-то, проковылял к ближайшему тополю, взобрался на него и принялся обгладывать молодую кору.

Наконец Казан остановился возле Серой Волчицы. После первого приступа боль слегка притупилась, но все равно вся морда у него горела и ныла. Серая Волчица подошла к Казану и внимательно обследовала его. Зубами она осторожно ухватила несколько торчащих иголок и вытащила их. Когда она повторила эту операцию, Казан залаял и заскулил от боли. Потом лег, вытянув передние лапы, закрыл глаза и безропотно подчинился своей подруге. К счастью, иглы не попали ему в рот и язык, но снаружи вся морда его кровоточила. Целый час Серая Волчица терпеливо вытаскивала иголки, и ей удалось извлечь почти все. Но самые короткие, которые невозможно было ухватить зубами, все же остались.

Казан отправился к ручью и погрузил свою горящую морду в холодную воду. Это дало ему некоторое облегчение, но ненадолго. Оставшиеся иглы, словно живые, проникали все глубже и глубже. Нос и губы начали распухать, изо рта капала слюна, смешанная с кровью, глаза покраснели. Спустя несколько часов одна из иголок насквозь прошла через губу и начала колоть язык. В отчаянии Казан принялся ожесточенно грызть какую-то деревяшку. От этого иголка затупилась и сломалась и не могла больше причинять вреда: природа подсказала пострадавшему путь к спасению. Весь день Казан грыз куски дерева или жевал влажную землю. И зазубренные иглы теряли свою силу.

Уже в сумерки Казан влез под бурелом, и Серая Волчица стала нежно лизать его морду своим мягким, прохладным языком. В продолжение ночи Казан то и дело поднимался и шел к ручью; окуная нос в ледяную воду, он чувствовал некоторое облегчение.

На следующий день вид у Казана был, как говорят индейцы, «дикобразный». Будь Серая Волчица зрячей и к тому же не волком, а человеком, она хохотала бы над ним до упаду. Вся морда у Казана раздулась, щеки были похожи на две подушки, на месте глаз остались узенькие щелки. Выйдя на свет, он замигал. Он видел не многим лучше, чем его слепая подруга. Но зато боль почти прошла. Уже на следующую ночь Казан начал подумывать об охоте, а перед рассветом приволок в свое жилище зайца. Немного погодя он чуть было не поймал для Серой Волчицы куропатку, но в тот самый момент, когда он готовился прыгнуть на свою пернатую жертву, в нескольких шагах вдруг послышался негромкий голосок дикобраза. Казан застыл. Мало что могло заставить его трусливо поджать хвост. Но именно это он и сделал, заслышав бессвязную болтовню колючего зверька, и тут же стремглав кинулся прочь. Подобно тому как человек ненавидит и боится змею, так и Казану суждено было отныне в страхе убегать от маленького лесного жителя, который на всем протяжении звериной истории никогда не изменил своему добродушию и ни с кем не затевал ссоры.

Через две недели после приключения с дикобразом Казан, как и всегда, занимался охотой. Все удлиняющиеся дни были полны солнечного света и тепла. Быстро таяли последние остатки снега. Из земли потянулись тоненькие зеленые росточки. Стали лопаться почки на тополях, а на самом солнцепеке между камнями забелели подснежники – самое неоспоримое доказательство наступившей весны.

Сперва Серая Волчица часто охотилась вместе с Казаном. Далеко они не ходили – болото кишело мелкой дичью, и каждый день они лакомились свежим мясом. Потом Серая Волчица стала реже выходить на охоту.

Однажды теплой, ароматной ночью, сияющей светом полной весенней луны, Серая Волчица отказалась покинуть бурелом. Казан не настаивал. Инстинкт подсказывал ему, что не следует отходить далеко от жилища. Вскоре он вернулся с зайцем в зубах. А потом настала ночь, когда Серая Волчица огрызнулась на Казана из своего темного угла, будто предупреждая: «Не входи!» Казан стоял у входа, держа в пасти зайца. Он не обиделся на это рычание и постоял с минуту, глядя в темноту, где укрылась Серая Волчица. Затем, бросив зайца, лег поперек входа. Немного спустя он озабоченно поднялся, но далеко от бурелома не ушел. Вернулся домой он лишь днем. Казан принюхался, как делал раньше, на вершине Скалы Солнца. Но теперь ему уже не показалось таинственным то, что он почуял. Он подошел ближе, и Серая Волчица не зарычала, а приветливо заскулила. Потом морда Казана наткнулась на что-то мягкое, теплое. Существо это тихо посапывало. Казан заскулил, и в темноте Серая Волчица ласково лизнула его.

Казан вышел на солнечный свет и растянулся перед входом в свое жилище. Его переполняло чувство необычайного удовлетворения.

Потеряв однажды детенышей, Казан и Серая Волчица теперь вели себя не так, как прежде. Возможно, их родительские чувства не были бы так остры, если бы в свое время в их жизнь не вторглась дымчатая рысь. В их памяти была свежа та лунная ночь, когда большая кошка лишила зрения Серую Волчицу и убила ее волчат. Теперь, чувствуя рядом с собой мягкий живой комочек, Серая Волчица особенно ясно представляла себе страшную картину той ночи и вздрагивала при каждом звуке, готовая броситься навстречу любому врагу. Казан тоже был начеку и вскакивал на ноги при малейшем шорохе. Он не доверял движущимся теням, треск сухой ветки заставлял вздергиваться его верхнюю губу, и, если в воздухе появлялся чужой запах, клыки его угрожающе сверкали. Воспоминания о Скале Солнца и в нем породили какие-то новые инстинкты. Ни на одно мгновение он не терял бдительности – все ждал, что рано или поздно из леса появится их смертельный враг. И горе было всякому живому существу, которое осмеливалось приблизиться к бурелому в первые дни после рождения волчонка.

Но вокруг царили весеннее изобилие и полный покой. Солнце ласково светило над болотом. Никто не нарушал тишины, если не считать таких безобидных существ, как шумливые сойки, болтливые вьюрки, лесные мыши и горностаи.

Прошло несколько дней, и Казан стал чаще входить внутрь логовища. Но сколько он ни шарил носом вокруг Серой Волчицы, ему удалось обнаружить лишь одного детеныша. Индейцы назвали бы этого волчонка Ба-Ри, что означает «рожденный без братьев и сестер». Он с самого начала был чистый и гладкий, потому что все внимание, все силы матери были направлены на него одного. Он рос быстро, как подобает волчонку. Первые три дня малыш вполне довольствовался тем, что лежал, примостившись возле матери, сосал, когда был голоден, и очень много спал. Серая Волчица почти все время заботливо вылизывала и приглаживала его своим мягким языком. Уже на четвертый день волчонок стал более деятельным и любопытным. Он стукался о морду матери, спотыкался о ее лапы, а один раз совсем заблудился, отойдя от нее на двадцать дюймов.

Через некоторое время детеныш стал принимать Казана как некое непременное добавление к матери и с удовольствием кувыркался у него между передними лапами, а иной раз там и засыпал. Казан удивленно поглядывал на него, а Серая Волчица тоже со вздохом клала Казану голову на лапу, носом касаясь своего детеныша, и испытывала, казалось, полное удовлетворение. В таких случаях Казан по полчаса лежал не шелохнувшись.

В десятидневном возрасте Ба-Ри обнаружил, что очень интересно играть обрывком заячьей шкурки. А вскоре он сделал еще одно открытие – впервые увидел солнечный свет. Солнце к тому времени достигло такого положения, что в середине дня через одно из верхних отверстий яркий луч проникал в логовище под буреломом. Сначала Ба-Ри только в недоумении смотрел на золотую полоску, потом ему захотелось поиграть с ней, как он играл с заячьей шкуркой.

С каждым днем волчонок подбирался все ближе и ближе к отверстию, через которое его отец уходил в большой мир. И вот настал день, когда Ба-Ри наконец достиг выхода и лег там, жмурясь от света и пугаясь впервые увиденной картины. Теперь Серая Волчица не пыталась удерживать его, а даже сама вышла на солнце и стала звать сына к себе. Только через три дня его слабые еще глаза приспособились к яркому свету и позволили ему следовать за матерью. Очень скоро он научился любить солнце, теплый воздух и уже боялся темноты глубокого логовища, где он родился.

Но мир не был таким добрым и безмятежным, каким казался на первый взгляд. Довольно скоро волчонку пришлось в этом убедиться. Однажды, чувствуя зловещие признаки надвигающейся грозы, Серая Волчица стала звать своего детеныша под бурелом. Но он не понял ее предупреждения. Однако то, чего не удалось сделать Серой Волчице, прекрасно выполнила природа, дав малышу первый урок. Ба-Ри попал в страшный ливень. В ужасе распластался он на земле, промок насквозь и чуть не захлебнулся, но тут Серая Волчица взяла его в зубы и отнесла домой.

Постепенно у него накапливался жизненный опыт и один за другим стали проявляться природные инстинкты. Величайшим в его жизни было то мгновение, когда его вездесущий нос дотронулся до сырого мяса только что убитого зайца. Впервые он узнал вкус крови. Она ему понравилась, вызвала в нем какое-то непонятное возбуждение, и с тех пор он стал понимать, что значит появление Казана, несущего в зубах добычу. Теперь уже Ба-Ри играл не с обрывком заячьего меха, а с твердыми деревяшками: у него прорезались острые, как иголки, зубы.

А однажды отец принес большого зайца – еще живого, но настолько израненного, что он не мог убежать, когда Казан выпустил его. Ба-Ри уже знал, что у зайцев и куропаток вкусная теплая кровь, которую он теперь любил больше материнского молока. Но к нему жертвы прибывали всегда мертвыми, он ни разу не видел их живыми. А сейчас заяц, которого Казан бросил на землю, шевелился, подпрыгивал. Это ужасно напугало Ба-Ри, и в течение нескольких секунд он с изумлением наблюдал за движениями зверька. Казан и Серая Волчица понимали, что для Ба-Ри это первый урок в системе воспитания хищника; они стояли над зайцем, не делая попыток прекратить мучения несчастной жертвы. Несколько раз Серая Волчица нюхала зайца, потом поворачивала свою слепую морду к Ба-Ри. Казан лег в стороне и внимательно наблюдал за происходящим. Всякий раз, как Серая Волчица наклоняла голову к зайцу, Ба-Ри выжидательно навострял уши. Увидев, что с матерью ничего не происходит, он подошел поближе. Потом осторожно вытянул шею и дотронулся носом до шевелящегося пушистого комочка. Последним судорожным движением заяц выкинул задние ноги и оттолкнул волчонка – Ба-Ри отлетел в сторону, визжа от страха. Но тут же снова вскочил на ноги – впервые в жизни его охватил гнев и жажда мести. Удар зайца завершил первый урок. Ба-Ри вернулся, теперь уже смелее, хотя все еще на прямых от напряжения лапах. А в следующее мгновение он вонзил свои острые зубы в горло зайца. Волчонок не разжимал челюстей, пока в его первой жертве не затихло последнее биение жизни. Серая Волчица была счастлива. А Казан снизошел до того, что засопел, выказывая этим сыну свое одобрение. И ни разу до сих пор кровь не казалась Ба-Ри такой вкусной.

Постепенно перед Ба-Ри раскрывались тайны жизни – он уже узнавал треск падающего дерева, раскаты грома, шум стремительного потока, крики куницы, мычание лосихи и отдаленный зов своих братьев по крови. Но самая главная тайна, которую он начал понемногу усваивать, была тайна запаха. Однажды Ба-Ри отошел ярдов на пятьдесят от бурелома и сразу почуял носом свежий след зайца. Мгновенно, без всяких предварительных наставлений, он понял: чтобы добраться до любимого сладкого мяса, нужно идти по этому следу. Он стал осторожно пробираться сквозь кусты, не упуская следа, пока не натолкнулся на большое бревно, через которое заяц перепрыгнул. Отсюда Ба-Ри повернул назад. С тех пор он каждый день стал отваживаться на самостоятельные прогулки. Поначалу он бродил неуверенно, как путешественник без компаса в чужой, незнакомой стране. Каждый день он встречал что-нибудь новое, и оно было всегда удивительным, а часто пугающим. Но страхи Ба-Ри постепенно уменьшались, уверенность в себе росла. Убедившись, что пугающие его предметы не причиняют вреда, он становился все смелее в своих странствиях.

Изменялась и наружность волчонка. Его круглое, бесформенное тело постепенно принимало иные, более четкие очертания. Он стал ловким и проворным. Шерсть его потемнела, на спине обозначилась светло-серая полоса, как у отца. Только шея и посадка головы у него были материнские, а во всем остальном он был вылитый Казан. В нем уже намечались признаки будущей силы и мощи. У волчонка была могучая грудь и широко расставленные глаза, чуть красные в уголках. Опытные охотники знают, чего можно ждать от щенков лайки, у которых вот такие глаза, – это означает, что кто-то из их предков принадлежал к волчьему роду. А взглянув на глаза Ба-Ри, можно было смело сказать: этот щенок, сколько бы ни было в нем собачьей крови, принадлежит только дикому миру.

Однако лишь после первой схватки с живым существом Ба-Ри по-настоящему почувствовал себя наследником своих лесных предков. В тот день он отошел от бурелома дальше, чем обычно, на целую сотню ярдов. Ба-Ри и прежде приходилось слышать шум ручья, видеть его издали, но сегодня он подошел к самому краю и долго простоял у журчащей воды, рассматривая новый для него мир. Потом осторожно двинулся вдоль воды. Он не прошел и десятка шагов, как услыхал совсем рядом с собой хлопанье крыльев. Прямо на его пути сидела сойка. Она не могла взлететь – одно крыло у нее волочилось, должно быть сломанное в схватке с каким-нибудь мелким хищником. Но для Ба-Ри и сойка казалась угрожающим и страшным зверем.

Серая полоса у него на спине ощетинилась, и Ба-Ри шагнул вперед. Сойка не двигалась до тех пор, пока Ба-Ри не оказался в трех футах от нее. Тогда быстрыми, короткими прыжками она начала отступать. Нерешительности волчонка как не бывало. Завизжав от возбуждения, он кинулся на раненую птицу. Погоня длилась всего несколько мгновений, и острые зубы Ба-Ри погрузились в перья сойки. Но тут с молниеносной быстротой заработал клюв птицы. Недаром сойка считается грозой мелких пернатых. Она снова и снова ударяла Ба-Ри своим сильным клювом, но сын Казана уже достиг звериного совершеннолетия, и боль заставляла его только еще крепче сжимать челюсти. Когда его зубы вонзились в самое тельце сойки, в горле его послышалось щенячье рычание. Он с самого начала удачно схватил птицу под крыло, и после десятка ударов сопротивление ее ослабело. Минут через пять Ба-Ри разжал пасть и слегка отодвинулся назад, чтобы взглянуть на неподвижное бесформенное существо. Сойка была мертва – Ба-Ри одержал свою первую победу! А вместе с победой у него появился один из главных инстинктов, который говорил ему, что отныне он уже не нахлебник, а полноправный член дикого мира.

Через полчаса на место схватки пришла Серая Волчица. Сойка была разорвана на куски, повсюду были разбросаны перья, а маленький нос Ба-Ри был перепачкан кровью. Сам волчонок с торжеством улегся возле своей первой жертвы. Серая Волчица сразу все поняла; она ласково и одобрительно лизнула своего малыша. Когда они возвращались к бурелому, Ба-Ри нес в зубах то, что осталось от убитой им сойки.

С того часа охота стала главной страстью в жизни Ба-Ри. Если он не спал на солнышке или под буреломом, то отправлялся на поиски живого существа, которое можно было бы одолеть. Сначала самой легкой добычей для него оказались безобидные птички. Потом он уничтожил семейство лесных мышей. Но как-то он встретился с горностаем, и этот свирепый маленький хищник нанес ему первое поражение. Неудача на несколько дней охладила охотничий пыл Ба-Ри; к тому же он узнал, что существуют другие плотоядные животные, кроме него, и что хищники не должны поедать друг друга – так устроила природа. Многое познал Ба-Ри. Он инстинктивно избегал дикобраза, даже не испытав боли от его иголок. Однажды он встретился нос к носу с куницей, но им нечего было делить, и каждый пошел своей дорогой.

С каждым днем Ба-Ри осмеливался отходить все дальше и дальше от бурелома, всегда следуя вдоль по течению ручья. Иногда он пропадал целыми часами. Сперва Серая Волчица волновалась, когда его подолгу не было, но постепенно она становилась все спокойнее. Природа быстро делала свое дело. Теперь Казан нервничал и не находил себе места: настали лунные ночи, и в нем все сильнее росла тяга к бродяжничеству. Серая Волчица тоже начала чувствовать давно не испытанное ею желание покинуть насиженное место и уйти в безграничные просторы Севера.

И вот настал день, когда Ба-Ри отправился на самую продолжительную свою охоту. В полумиле от дома он впервые в жизни убил зайца. Он не отходил от своей жертвы до самой темноты. Взошла луна, огромная, золотистая, и залила ярким светом леса, долины и холмы. Это была великолепная ночь. Ба-Ри увидел луну и кинул свою добычу. Но он не пошел туда, где был его дом, он направился в противоположную сторону.

В эту ночь Серая Волчица напряженно ждала. А когда луна стала опускаться на запад, она села, подняла к небу свою слепую морду и завыла в первый раз после рождения Ба-Ри. Издалека Ба-Ри услыхал ее зов, но не ответил. Для него началась новая жизнь, и он навсегда распростился со своим домом.

Стояла замечательная пора – весна еще не кончилась, а лето еще не наступило. Ночами светила луна, сверкали звезды. В одну из таких ночей Казан и Серая Волчица покинули низину между двумя холмами и отправились на долгую охоту. Они не могли больше оставаться в прежнем логовище, их влекли новые места – такое всегда случается с животными после того, как их дети начинают самостоятельную жизнь. Казан и Серая Волчица направили свой путь на запад. Охотились они большей частью по ночам и на всем пути следования оставляли за собой недоеденные тушки зайцев и куропаток. Отойдя миль на десять от своего бурелома, они затравили молодого оленя, но и его бросили после первой же трапезы. От сытой жизни они сделались толстыми, гладкими. Каждый день они подолгу лежали, греясь на солнышке.

Соперников у них было мало. Рысь охотилась южнее, в более густых чащах. Волков тоже поблизости не было. Вокруг шныряли только куница, соболь да норка, но эти звери не мешали Казану и Серой Волчице.

Однажды они повстречались с огромной старой выдрой, у которой с наступлением лета шерсть уже начала приобретать светло-серый оттенок. Казан, потолстевший и ленивый, поглядел на выдру с полным равнодушием. Серая Волчица принюхалась – запах напоминал рыбий. Для них выдра имела не больше значения, чем, например, плывущее бревно. Это было существо не из их стихии, нечто вроде рыбы. И они продолжали свой путь, не ведая о том, что это непонятное животное с темными ластами скоро станет их союзником в одной из тех смертельных схваток, после которых остаются в живых только самые сильные, в одной из тех войн, история которых является достоянием молчаливой луны, немых звезд и ветра, чей шепот еще никому не удалось разобрать.

На следующий день после встречи с выдрой Казан и Серая Волчица продолжали идти на запад, держась все время берега ручья. Пройдя мили три, они встретили на своем пути препятствие, которое вынудило их повернуть на север. Препятствием этим была построенная бобрами плотина ярдов в двести шириной. Запруженная река затопила болото и лес на целую милю. Ни Серая Волчица, ни Казан не проявили никакого интереса к бобрам. Бобры тоже находились где-то вне их мира, так же как выдра, рыба, птицы.

Уже много лет в эту долину между двумя грядами холмов не являлись охотники за бобрами. Если бы какой-нибудь индеец-траппер пришел на этот безымянный ручей и поймал патриарха и предводителя бобров, он бы легко определил, что этот бобр очень стар, и, наверное, назвал бы его «Сломанный Зуб». Потому что один из четырех длинных резцов, которыми бобры подтачивают деревья для своих плотин, был у старика сломан. Шесть лет назад Сломанный Зуб привел к устью ручья несколько своих сверстников-бобров. Здесь они построили небольшую плотину и заложили первую нору. В апреле следующего года у подруги Сломанного Зуба родилось четыре детеныша, и все другие самки увеличили население колонии – каждая на три или четыре новых члена. В конце четвертого года это первое поколение детей должно было бы, по закону природы, покинуть колонию и построить себе отдельную плотину и свои собственные норы. Но они не ушли. Так продолжалось и с другими поколениями. И вот этим ранним летом шестого года колония уже напоминала большой город. Здесь располагалось пятнадцать нор и более сотни бобров, не считая детенышей, родившихся в этом году. Плотина все расширялась, пока не достигла двухсот ярдов. Вода залила большую площадь леса – березняк вперемежку с тополем – и участок болота, поросшего ивняком и ольхой. Но, несмотря на это, пищи становилось меньше. И в норах было тесно, они были переполнены – бобры, как люди, привязываются к дому, где родились. Нора Сломанного Зуба достигала внутри девяти футов в длину и семи в ширину, а жило в ней двадцать семь его детей и внуков. И Сломанный Зуб задумал нарушить обычаи своего племени. В то время как Серая Волчица и Казан равнодушно принюхивались к сильному запаху бобров, Сломанный Зуб выстраивал свою семью и семьи двух своих сыновей, готовясь к переселению.

Сломанный Зуб всегда считался признанным вожаком колонии. Не было ни одного бобра, который достиг бы его размеров и обладал бы такой же силой. Его гладкое тело достигало трех футов в длину, а весил он по крайней мере шестьдесят фунтов. Хвост у него был четырнадцати дюймов в длину и шести в ширину, и если старик в тихую ночь ударял им по воде, то слышно было на четверть мили вокруг. Перепончатые задние лапы у этого бобра были вдвое крупнее, чем у его самки, и он был самым ловким и быстрым пловцом во всей колонии.

На следующую ночь после того, как Серая Волчица и Казан повернули на север, Сломанный Зуб вылез на плотину, встряхнулся и посмотрел назад, проверяя, идет ли за ним его армия. Несколько бобров, из тех, кто был постарше, вскарабкались вслед за Сломанным Зубом, и тогда старый патриарх нырнул в узкий ручей по другую сторону плотины. Блестевшие при свете звезд, словно шелковые, тела бобров метнулись вслед за ним. По одному, по двое, по трое перелезали они через плотину, затем легко и быстро продолжали свой путь вниз по течению. Самые маленькие загребали что было сил, чтобы поспевать за родителями. Всего бобров было десятка четыре. Сломанный Зуб плыл впереди всех, за ним следовали взрослые работники и воины, а замыкали процессию матери с детенышами.

Всю ночь они двигались вперед. Тем временем в зарослях ивняка затаилась выдра – их враг, еще более смертельный, чем человек. Выдра питается рыбой, и, должно быть, природа научила ее, что плотины бобров мешают продвижению идущей косяками рыбы. Выдра знала, что там, где много бобров, мало рыбы. Не в силах вступать в единоборство с таким многочисленным врагом, выдра обычно принимается разрушать построенные бобрами плотины.

Несколько раз за эту ночь Сломанный Зуб останавливался, чтобы исследовать запасы пищи на берегах ручья. В некоторых местах, где росло много деревьев, корой которых питаются бобры, трудно было бы построить плотину. Инстинкт строителя у старого бобра оказался сильнее голода. И когда каждый раз после осмотра берегов он продолжал плыть дальше, никто из бобров не оспаривал его решения.

На рассвете они миновали выжженный участок леса и достигли края болота, где находилось жилище Казана и Серой Волчицы, которым болото принадлежало по праву открывателей. Здесь они повсюду оставили следы своего пребывания. Но Сломанный Зуб был обитателем воды, и обоняние у его племени развито плохо. Как только на берегу ручья появились болотные кустарники, он поплыл медленнее. Чуть пониже бурелома, под которым жили прежде Казан и Серая Волчица, Сломанный Зуб остановился, вылез на берег и встал на перепончатых задних лапах, поддерживая свое тело широким хвостом. Здесь Сломанный Зуб нашел именно то, что искал. Через узенький ручеек легко было соорудить плотину, и вода могла бы затопить значительное пространство, поросшее березой, тополем, ивняком и ольхой. Низину со всех сторон укрывали высокие деревья, и значит, зимой здесь должно быть тепло. Сломанный Зуб дал понять своим спутникам, что новый дом их будет именно здесь.

Бобры углубились в заросли по обоим берегам ручья. Детеныши тут же начали с жадностью обгладывать нежную кору ивы и ольхи. А взрослые бобры-строители принялись обследовать местность, время от времени торопливо отгрызая кусочки древесной коры для поддержания сил.

В тот же день началось сооружение новой плотины. Сломанный Зуб сам выбрал большую березу, склоненную над ручьем, и начал перегрызать десятидюймовый ствол тремя своими длинными зубами. Хотя у старого патриарха и не хватало одного зуба, остальные три не разрушились от времени и были похожи на тонкие стальные резцы. Бобр сидел на задних лапах, держась передними за ствол дерева и сохраняя равновесие при помощи тяжелого хвоста. Работая без устали несколько часов, он выгрыз глубокую ложбинку вокруг всего ствола. Когда он решил наконец передохнуть, другой работник тут же занял его место. Тем временем десяток других строителей таким же образом срезали мелкие деревца. Еще задолго до того, как дерево, выбранное Сломанным Зубом, было готово упасть, в воду уже с плеском полетел небольшой тополек. Надрез на березе напоминал перехват у песочных часов. После двадцатичасовой работы дерево повалилось точно поперек ручья.

Бобры предпочитают работать по ночам, но могут заниматься своим делом и днем. В течение нескольких последующих дней Сломанный Зуб не давал отдыха своим подчиненным. Проявляя почти человеческий разум, маленькие строители неутомимо продолжали свою работу. Они валили небольшие деревья, разгрызали их на части по четыре-пять футов каждая, и эти поленья скатывали к ручью, подталкивая их головой и передними лапами. Ветками кустарников и сучьями деревьев бобры переплетали поленья, и плотина становилась все больше и все прочнее. Потом начались удивительные цементные работы. В этом бобры непревзойденные мастера. С берегов бобры носили смесь ила с маленькими веточками – по фунту зараз – и заполняли этим веществом все отверстия. Казалось бы, работа эта слишком трудоемка, но за сутки строители Сломанного Зуба могли перенести до тонны такого цемента. Уже через трое суток вода начала отступать, потом поднялась, затопив небольшой участок кустарника и около десятка деревьев. Работать стало легче. Строительный материал теперь можно было срезать, не вылезая из воды, и без труда сплавлять к плотине, которая достигала уже сотни футов в ширину.

Работа бобров была почти завершена, как вдруг однажды утром в свое жилище на болоте вернулись Казан и Серая Волчица.

Мягкий юго-восточный ветерок донес до чутких ноздрей Серой Волчицы запах непрошеных гостей еще за полмили от дома. Она подала знак Казану, и тот, принюхавшись, тоже почувствовал в воздухе чужой запах. Запах этот становился все сильнее, по мере того как они продвигались вперед. В двухстах ярдах от своего бурелома они услыхали треск падающего дерева и остановились. Целую минуту они простояли, настороженно прислушиваясь. Вдруг визгливый крик и всплеск воды нарушили тишину, и Серая Волчица успокоилась. Они медленно пошли вперед, приближаясь к бурелому сзади. Только очутившись на вершине бугра, где находилось их жилище, Казан увидел те странные перемены, которые произошли за время их отсутствия. Он остановился, с изумлением оглядываясь по сторонам. Ручья внизу больше не было – на его месте теперь разлился пруд, который подступил уже под самый бугор.

Казан и Серая Волчица подошли совсем неслышно, и слабый нюх бобров не успел их обнаружить. Сломанный Зуб точил ствол дерева всего футах в пятидесяти от бугра. На таком же расстоянии вправо пять детенышей строили игрушечную плотину из ила и веточек. На противоположном берегу пруда был крутой спуск футов в семь высотой, и там развлекались бобры-двухлетки – по законам своего рода они все еще считались детенышами. Они карабкались наверх, а потом скатывались в воду, будто с ледяной горки. Этот всплеск и услыхали Казан и Серая Волчица. Повсюду кругом прилежно занимались своей работой взрослые бобры.

Несколько недель назад Казан наблюдал подобную же картину выше по ручью, возле прежнего дома Сломанного Зуба. Тогда Казан остался к ней равнодушен. Но сейчас в нем мгновенно произошла резкая перемена. Не важно, что бобры несъедобные водяные животные с неприятным запахом. Они вторглись в его владения, и значит, они враги. Казан оскалил клыки. Шерсть у него на спине встала дыбом, мускулы напряглись. Не издав ни звука, он ринулся вниз, на Сломанного Зуба. Старый бобр не заметил опасности, пока Казан не очутился всего в двадцати футах от него. Бобры неповоротливы на суше, да к тому же Сломанный Зуб еще замешкался на несколько секунд. Не успел он отойти от дерева, как Казан уже набросился на него. Они стали кататься по земле, однако все время приближаясь к краю воды. Еще мгновение, и грузное тело бобра выскользнуло из-под Казана. Сломанный Зуб укрылся в своей родной стихии, отделавшись только двумя сквозными ранами в мясистом хвосте.

Раздосадованный неудачей, Казан ринулся вправо, туда, где играли маленькие бобрята. Те даже не двинулись с места, изумленные и насмерть перепуганные всем увиденным. Они опомнились, лишь когда увидели, что враг бросается на них. Троим из них удалось добраться до воды, а два других – самые маленькие – опоздали. Одним движением челюстей Казан сломал бобренку позвоночник. Второго он схватил за горло и тряхнул, как терьер встряхивает крысу. Когда Серая Волчица подошла к месту происшествия, оба бобренка были уже мертвы. Она обнюхала их крохотные мягкие тельца и заскулила. Может быть, эти маленькие существа напомнили ей об ушедшем сыне, и в голосе прозвучала грусть.

Но если у Серой Волчицы и пробудились какие-то нежные материнские чувства, Казан их не понял. Он убил двух врагов, что вторглись в его жилье. К маленьким бобрятам он был так же беспощаден, как рысь, умертвившая его первых детенышей. Теперь, когда зубы его побывали в плоти врага, Казан весь загорелся жаждой убивать. Он бесновался, бегая у края пруда, и рычал на взбаламученную воду, которая скрыла Сломанного Зуба.

Все бобры попрятались в пруду, и под водой чувствовалось движение их тел. Казан подошел к плотине. Это было для него что-то совсем новое. Он инстинктивно понял, что это работа Сломанного Зуба и его племени, и принялся с ожесточением раскидывать сучья и ветки, из которых была сложена плотина. Но вот вода всколыхнулась, и появилась голова Сломанного Зуба. С полминуты враги прикидывали разделяющее их расстояние. Потом Сломанный Зуб высунул из воды свое мокрое блестящее тело, вылез на плотину и уселся, не спуская глаз с Казана. Старый патриарх был один, остальные бобры не показывались, поверхность пруда была теперь совершенно гладкой. Напрасно пытался Казан найти упор для лап, чтобы добраться до противника. У самого берега оставался незавершенный участок запруды, через который еще прорывалась вода. Трижды Казан попробовал перебраться на плотину, но всякий раз шлепался в воду. Сломанный Зуб все это время сидел не шелохнувшись. Когда Казан оставил наконец надежду добраться до противника, старый бобр соскользнул с плотины и ушел под воду. Он уже понял, что этот новый зверь, как и рысь, не может драться в воде, и поспешил сообщить новость всем членам колонии.

Казан и Серая Волчица вернулись к бурелому и легли на солнышке. Спустя полчаса Сломанный Зуб выбрался на противоположный берег пруда, за ним следовали и другие бобры. Они принялись за работу как ни в чем не бывало. Одни начали подтачивать деревья, десяток других работали в воде, поднося ветви, ил и сучья. Посредине пруда проходила как бы запретная черта, за которую никто из бобров не переплывал. Только один бобр несколько раз добирался до этой черты и оставался там некоторое время, глядя на маленькие тельца детенышей, которых убил Казан. Возможно, это была их мать. Серая Волчица, казалось, поняла и, не видя бобрихи, спускалась обнюхивать мертвые тельца каждый раз, когда та выплывала на середину пруда.

Первый приступ ярости у Казана прошел, и теперь он стал внимательно приглядываться к бобрам. Он понял, что эти животные не умеют драться. Их было много, но они убегали от него одного, как зайцы. Сломанный Зуб даже не защищался. И Казану пришло в голову, что этих пришельцев, которые умеют передвигаться и по воде и по суше, надо подкарауливать так же, как зайца или куропатку. В середине дня Казан вместе с Серой Волчицей спрятался в кустарнике. Охотясь на зайца, Казан часто начинал с того, что делал вид, будто уходит от жертвы. Теперь он решил испытать этот трюк на бобрах. Пройдя за буреломом, он повернул и побежал вверх по течению ручья, держась по ветру. Ручей стал намного глубже, чем прежде. Одно из тех мест, где они с Серой Волчицей раньше переходили вброд, оказалось теперь глубоко под водой. Казану пришлось переплыть ручей, оставив Серую Волчицу на берегу.

Казан не мешкая направился к плотине. В двадцати ярдах от нее были густые заросли ивняка и ольхи, которыми Казан и воспользовался. Никем не замеченный, он подкрался совсем близко к запруде и притаился, готовый прыгнуть вперед, едва только представится случай.

Почти все бобры работали в воде. На берегу оставалось только пять или шесть строителей, да и те были ближе к воде, чем к Казану. Прождав несколько минут, Казан решил было все-таки броситься на врагов, но вдруг какое-то движение на плотине привлекло его внимание. Там несколько бобров укрепляли своим цементом главную конструкцию. С быстротой молнии Казан кинулся под защиту зарослей позади плотины, где было совсем мелко, потому что берег ручья был пологим. Вода не доходила Казану и до брюха. Он был полностью скрыт от глаз бобров, да и ветер ему благоприятствовал. Шум течения скрадывал те еле различимые звуки, которые он все же производил при движении. Скоро он услыхал у себя над головой бобров-строителей. Ветки поваленной березы помогли Казану вылезти из воды, голова и плечи его оказались над плотиной. Меньше чем в ярде от него Сломанный Зуб старательно укладывал в запруду трехфутовый ствол тополя толщиной с человеческую руку. Бобр был так занят своим делом, что даже не заметил Казана. Своего вожака предупредил другой бобр, который сам в страхе нырнул в воду. Сломанный Зуб перевел взгляд и увидел оскаленные клыки Казана. Отступать было поздно. Казан бросился на него и вонзил свои длинные клыки глубоко в шею Сломанного Зуба. Но старый бобр так рванулся, что Казан не смог удержать равновесие. В тот же миг острые зубы впились в складки кожи на шее у Казана. И так, вцепившись друг в друга, оба они плюхнулись в глубокий пруд.

Сломанный Зуб весил не меньше шестидесяти футов. Едва он коснулся воды, как почувствовал себя в родной стихии. Крепко держа Казана зубами за шею, он стал погружаться на дно, как чугунная гиря. И Казан не мог ничего поделать. Вода хлынула ему в рот, в нос, в глаза, в уши. Он ничего не видел и был в полном смятении. Он даже не пытался освободиться, он лишь сдерживал дыхание и все глубже вонзал зубы в горло противника. Вот они опустились на мягкое дно и в течение минуты барахтались в иле. Потом Казан разжал челюсти. Теперь ему было уже не до бобра – надо было спасать собственную жизнь. Он изо всех сил старался вырваться, подняться на поверхность – к воздуху, к жизни. Он плотно сжимал челюсти, зная, что дышать под водой значило умереть. На суше ему ничего не стоило бы избавиться от Сломанного Зуба, но под водой хватка старого бобра оказалась страшнее, чем клыки рыси на суше.

И вдруг около дерущихся стал кружить еще один бобр. Приди он на помощь Сломанному Зубу, Казану недолго пришлось бы сопротивляться. Но старый патриарх теперь не имел желания держать Казана. Он не был мстительным, не жаждал крови или смерти врага. Убедившись, что сам он свободен, а странный, уже дважды нападавший на него противник не может причинить ему вреда, Сломанный Зуб отпустил его. И как раз вовремя для Казана! С трудом поднялся он на поверхность и, еле живой, из последних сил уцепился лапами за ветку, торчавшую из плотины. Это дало ему возможность выдохнуть из себя воду, которая чуть было не погубила его. Минут десять Казан держался за ветку, не рискуя переплыть короткое расстояние до берега. Когда он выбрался наконец на сушу, то едва передвигал ноги. Силы покинули его, ноги дрожали, челюсть отвисла. Он потерпел полное поражение. И победил его безобидный зверь без клыков. Казан ясно сознавал свое унижение. Насквозь мокрый, он неуверенными шагами добрел до бурелома, лег на солнышке и стал поджидать Серую Волчицу.

Страстное желание уничтожить своих водяных врагов овладело Казаном. С каждым днем плотина становилась все прочнее. Бобры были в воде в полной безопасности, и работа шла быстро. Пруд поднимался все выше и растекался все шире. Вода уже залила низину вокруг бурелома. Еще неделя, и дом Казана и Серой Волчицы превратится в крохотный островок посредине широкого водоема.

Казан забыл теперь даже радости охоты. Он только и делал, что выискивал случай броситься на какого-нибудь зазевавшегося сородича Сломанного Зуба. На третий день после битвы под водой Казан убил большого бобра, который подошел чересчур близко к зарослям ивняка. На пятый день он подстерег в мелкой воде позади бурелома двух молодых бобров и разорвал их на куски. После этих губительных нападений бобры стали работать главным образом ночью, но это было только выгодно Казану – он и сам был ночным охотником. Ему удалось убить еще двух бобров.

И тут возле колонии бобров появилась выдра.

Никогда еще Сломанный Зуб не оказывался между двумя такими страшными противниками, как теперь. На суше Казан явно превосходил его благодаря своему проворству и охотничьим уловкам. А в воде еще большую опасность представляла выдра. Двигалась она быстрее рыбы, а ее острые зубы были похожи на стальные иглы. Она была такая гладкая и скользкая, что, даже поймав ее, бобрам не удалось бы ее удержать. Выдра отнюдь не отличается кровожадностью, но на всем Севере не сыщется врага, более губительного для бобров, чем выдра. Она приносит смерть и разрушение в поселения бобров. Особенно опасна она в холодное зимнее время. Не совершая нападений на их уютные жилища, она делает то, что человек способен осуществить лишь с помощью лома и кирки: пробуравливает дыру в плотине. Уровень воды сразу же спадает, лед на поверхности начинает трескаться, и входы в норы бобров оказываются вне воды. Для бобров это означает смерть от голода и жестоких холодов. Несмотря на густой мех, бобры переносят морозы еще хуже, чем человек. В зимние месяцы вода вокруг нор так же необходима для них, как для человека огонь.

Но сейчас стояло лето, и Сломанный Зуб не так уж боялся выдры. В худшем случае бобрам предстояло восстанавливать нанесенные выдрой повреждения. Было тепло и еды кругом вдоволь. Два дня выдра рыскала в пруду и возле плотины. Казан принял ее за бобра и тщетно пытался подкараулить. Выдра недоверчиво поглядывала на Казана и старалась держаться от него подальше. Они и не подозревали, что являются союзниками.

А бобры тем временем продолжали работу, но с еще большими предосторожностями. Вода в пруду поднялась уже так высоко, что можно было приступить к рытью нор. Тут-то у выдры сказался инстинкт разрушения. Она тщательно обследовала всю плотину, до самого основания. Вскоре ей удалось обнаружить уязвимое место, и она принялась за работу, пустив в ход свои острые зубы и небольшую продолговатую голову. Она сверлила и сверлила, и вот уже дыра диаметром в семь дюймов прошла насквозь все пятифутовое основание плотины.

Струя воды хлынула из пруда, словно заработал мощный насос. Казан и Серая Волчица в это время находились в зарослях ивняка на южном берегу пруда. Они услыхали грохот прорывающейся сквозь отверстие воды, и Казан вдруг увидел, как на плотину взобралась выдра и встряхнулась, словно огромная водяная крыса.

Уже через полчаса уровень воды в пруду заметно упал, а напор воды продолжал непрерывно расширять брешь в запруде. Еще через полчаса три норы, которые бобры только что принялись рыть, оказались дюймов на десять над водой. Только теперь Сломанный Зуб заметил надвигающуюся опасность и поднял тревогу. Вся колония бобров заметалась по пруду. Бобры торопливо переплывали от одного берега к другому, не обращая теперь внимания на запретную черту. Сломаный Зуб и самые старшие из его работников бросились к плотине, и тогда выдра с сердитым криком прыгнула в воду по другую сторону запруды.

Вода продолжала спадать, и вместе с тем росло волнение бобров. Они совсем забыли про Казана и Серую Волчицу. Несколько младших членов колонии вылезли на берег возле самого бурелома, и Казан уже готов был выскочить из своей засады, как вдруг совсем близко от него по обнажившемуся илу проковылял один из старых бобров. Казан в два прыжка настиг его. Серая Волчица не отставала от своего друга. Короткая ожесточенная схватка не ускользнула от внимания остальных бобров, и они поспешили перебраться на противоположный берег.

Вода спала уже наполовину, когда Сломанному Зубу и его помощникам удалось наконец обнаружить течь. Ремонтные работы начались немедленно. Нужны были палки и ветки значительной величины, и за этим материалом бобрам приходилось волочить свои грузные тела ярдов десять-пятнадцать по мягкому мокрому илу. Страх перед клыками Казана их уже не останавливал. Инстинкт говорил им, что дело идет о спасении жизни. Если отверстие не будет заделано, они окажутся совсем на виду и их неминуемо настигнут зубы врагов.

К вечеру Сломанный Зуб и его отважные строители, понеся немалые потери, все же заделали брешь в плотине, и вода опять начала прибывать.

А в полумиле вверх по ручью большая выдра разлеглась на бревне, греясь в последних лучах заходящего солнца. Завтра она опять подкрадется к плотине и снова примется за свою разрушительную работу. Для нее это было своего рода забавой.

Но судьба сжалилась наконец над Сломанным Зубом и над его насмерть перепуганными сородичами. На закате, бесшумно ступая, Казан и Серая Волчица шли по берегу и обнаружили лежащую на бревне сонную выдру.

Усталость после трудового дня, сытый желудок и теплые солнечные лучи совсем разморили выдру. Она была неподвижна, как то бревно, на котором разлеглась. Выдра была большая, седая и старая. Она прожила уже десять лет, доказав тем самым свое превосходство над хитростями человека. Тщетно пытались ловцы заманить ее в капкан. Коварные трапперы сооружали в ручьях узкие протоки, обкладывая их камнями и деревом. Но старая выдра всегда умела разгадать эти козни и обходила стальные зубы, которые поджидали у выхода из каждого такого протока. По следу, который она оставляла в иле, можно было судить о ее размерах. Некоторым трапперам посчастливилось даже увидеть ее. Если бы не ловкость и хитрость этой выдры, ее мягкий мех уже давно оказался бы в Париже, Лондоне или Берлине. И он был достоин украсить одеяние какой-нибудь принцессы, или герцога, или императора. Однако вот уже десять лет выдре удавалось уберегать свою шкуру от жадных человеческих рук.

Но сейчас было лето. Сейчас ни один траппер не стал бы охотиться на выдру, потому что ее летний мех не имеет никакой цены. Инстинкт предупредил выдру, что в это время года ей нечего бояться человека. И вот она лежала на бревне, забыв обо всем, наслаждаясь сном и теплом солнечных лучей.

Казан и Серая Волчица неслышно пробирались вдоль ручья, выслеживая своих пушистых врагов, которые вторглись в их исконные владения. Серая Волчица бежала бок о бок с Казаном. Ветер дул в их сторону, и вдруг он принес запах выдры. Для Казана и Серой Волчицы это был просто запах водяного животного – неприятный рыбий запах, – и они решили, что напали на след бобра. Продвигаясь вперед с большой осторожностью, Казан увидел спящую на бревне выдру и сделал предостерегающий знак Серой Волчице. Та остановилась, а Казан продолжал красться дальше. Выдра беспокойно зашевелилась. Уже темнело, золотые солнечные блики исчезли. Сова уже посылала из леса свои первые приветствия ночи. Выдра глубоко вздохнула, ее усатая морда вздрогнула. Она не успела проснуться, когда Казан бросился на нее. В честной открытой схватке старая выдра еще могла бы постоять за себя, но теперь надежды для нее не было. Она умерла, так и не узнав, кто напал на нее. А Казан и Серая Волчица побежали дальше в поисках новых врагов, не ведая, что, убив выдру, они лишились единственного союзника, способного выгнать бобров из болота…

Жизнь для Казана и Серой Волчицы становилась все безрадостнее. С исчезновением выдры перевес сил оказался на стороне Сломанного Зуба и его колонии. С каждым днем вода все ближе подступала к бурелому. Вскоре только узкий перешеек соединял жилище Казана с внешним миром. Бобры работали в глубокой воде, и никто теперь не мог помешать им. Уровень воды становился все выше, и вот наступил день, когда она начала заливать оставшуюся полоску суши. В последний раз Казан и Серая Волчица вышли из своего жилища под буреломом и направились вверх по течению ручья. Этот ручей теперь приобрел для них совершенно особое значение: они принюхивались и прислушивались к нему с небывалым интересом. К этому интересу примешивалась и доля страха, потому что в повадках бобров что-то напоминало им поведение человека. И когда ночью их тонкий волчий нюх обнаружил колонию бобров, ту самую, которую не так давно покинул Сломанный Зуб, Казан и Серая Волчица поспешно повернули к северу и вышли на равнину.

Вот так отважный Сломанный Зуб заставил уважать плоть, кровь и труд своих соплеменников.

Июль и август тысяча девятьсот одиннадцатого года были отмечены на Севере многочисленными пожарами. Болото, где находилось жилище Казана и Серой Волчицы, и близлежащая долина избежали опустошительного пламени. Но теперь, когда Казан и Серая Волчица снова отправились в странствия, они очень скоро ступили на почерневшую, опаленную землю. Не забыв унизительного поражения, которое ему нанесли бобры, выгнавшие его из собственного дома, Казан повел свою подругу на юг. Пройдя двадцать миль, они в первый раз наткнулись на выжженные участки леса. Ветер с Гудзонова залива пригнал на запад море огня, и пламя не оставило здесь ни следа жизни, ни единого клочка зелени. Серая Волчица не могла видеть, но чувствовала все это. Она вспомнила о том, другом пожаре, который произошел вскоре после битвы на Скале Солнца. И все ее удивительные инстинкты, еще более развитые и обостренные слепотой, говорили ей, что охота предстоит не на юге, а на севере. Однако собачья кровь Казана тянула на юг. Не потому, что его влекло к людям, – теперь человек для него был таким же смертельным врагом, как и для Серой Волчицы, – но инстинкт всегда заставляет собаку двигаться к югу. А волчий инстинкт перед лицом пожара звал на север.

К концу третьего дня желания Серой Волчицы пересилили волю Казана. Они пошли назад через маленькую долину между двумя грядами холмов и повернули на северо-запад, к Атабаске. Этот путь должен был привести их к истокам реки Макфарлейн.

Поздней осенью предыдущего года в форт Смит, что на Слейв-ривер, пришел один старатель с бутылкой, наполненной золотым песком и самородками. Золото было найдено на реке Макфарлейн. Почта тотчас доставила сведения об этом во внешний мир, и к середине зимы первая группа охотников за сокровищами двинулась в те края на лыжах и на собаках. Находки следовали одна за другой. На реке Макфарлейн обнаружились крупные золотые россыпи, участки вдоль берега были мгновенно разобраны, и работа закипела. Запоздавшие двинулись дальше к северо-востоку, и в форт Смит полетели сообщения о находках, еще более богатых, чем на Юконе. В новый район хлынул народ – сперва десятки, потом сотни и даже тысячи человек. В основном они шли из южных прерий или с приисков на реках Саскачеван и Фрейзер. С севера по Маккензи и Лайарду прибывали небольшими группами старатели и искатели приключений с Юкона. Эти закаленные жизнью люди не раз замерзали в снегах, они знали, что такое муки голодной смерти.

Одним из таких запоздавших оказался и Сэнди Мак-Тригер. Он решил уехать с Юкона по многим причинам. Сэнди был на плохом счету у полиции, патрулирующей к западу от Доусона, и к тому же вконец разорился. Однако он был одним из самых удачливых старателей, когда-либо проходивших по берегам Клондайка. Ему случалось открывать жилу стоимостью до миллиона, а то и двух миллионов, но он быстро проматывал деньги за картами и в пьянках. Сэнди был человек хитрый и неглупый. Страх и совесть у него совершенно отсутствовали. Жестокость была написана на его физиономии, а выступающая вперед челюсть, широко расставленные глаза, низкий лоб и щетка рыжих с проседью волос сразу заставляли думать, что этому человеку можно доверять, только пока держишь его на мушке. Ходили слухи, что на счету у Сэнди два убийства и несколько ограблений, но полиции пока ничего не удалось доказать.

Однако наряду с этими неприятными качествами Сэнди Мак-Тригер обладал таким хладнокровием и бесстрашием, что вызывал невольное восхищение даже у самых злейших своих врагов. И был у него незаурядный ум, который трудно было угадать за его весьма неприглядной внешностью.

Всего за шесть месяцев на реке Макфарлейн вырос городок Ред-Голд-Сити, в ста пятидесяти милях от форта Смит. А форт Смит находился в пятистах милях от всего цивилизованного мира. Взглянув на жалкие лачуги нового городка, на его игорные дома и пивные заведения, Сэнди пришел к выводу, что для осуществления его тайных замыслов время еще не созрело. Он поиграл немного в карты. Выиграл и закупил провизию и кое-какое снаряжение. Среди прочего было старое, заряжающееся с дула ружье. Сэнди, у которого всегда бывало оружие только самых последних образцов, посмеивался над своей пушкой, как он называл вновь приобретенное ружье. Но ничего иного он не мог приобрести на свои теперешние средства.

Сэнди направился к югу – вверх по реке Макфарлейн. Он уверенно двинулся именно туда, где старателям пока не удавалось найти золото. Вскоре он начал свои поиски, медленно продвигаясь вперед вдоль одного из притоков, который брал свое начало милях в шестидесяти к юго-востоку. Время от времени ему попадались недурные россыпи, он мог за день намыть золота долларов на шесть-восемь, но такая перспектива его не привлекала. Он шел уже несколько недель, но чем дальше, тем беднее становились его находки. Потом золото стало попадаться и совсем редко. После таких неудач Сэнди делался опасен, в такое время лучше было держаться от него подальше.

Однажды его лодка причалила к берегу, по краю которого тянулась белая песчаная полоса. Отсюда река заворачивала и несколько расширялась, и Сэнди решил поискать здесь. Он вышел на берег, и его внимание привлекли следы, ясно отпечатавшиеся на мокром песке. Сюда на водопой приходили два зверя. Следы были совсем свежие – эти звери побывали здесь не больше двух часов назад. В глазах Сэнди мелькнул живой интерес. Он оглянулся по сторонам.

– Волки, – пробормотал он. – Вот бы подстрелить их из моей пушки… Черт, что это? Среди бела дня?

Сэнди вскочил на ноги и ринулся к кустам. В четверти мили от берега Серая Волчица почуяла запах человека и предостерегающе завыла. Сэнди Мак-Тригер не двинулся с места, пока не замерли последние отголоски этого протяжного, заунывного воя. Тогда он вернулся к лодке, взял ружье, зарядил его и снова скрылся в зарослях.

Уже целую неделю Казан и Серая Волчица бродили у истоков реки Макфарлейн, и здесь впервые за последние полгода Серая Волчица почуяла в воздухе запах человека. В этот момент она была одна – за несколько минут перед тем Казан пустился в погоню за зайцем. Она лежала под кустом, поджидая своего друга. Оставаясь одна, Серая Волчица всегда непрерывно нюхала воздух. И вот на этот раз она услыхала постукивание весла о лодку, а потом до нее долетел и запах. Через пять минут после того, как она послала свое предостережение, Казан уже стоял возле нее, высоко подняв голову и тяжело дыша после быстрого бега.

Мак-Тригеру часто приходилось охотиться на полярных лисиц, и он решил выследить этих волков, применив тактику эскимосов. Он стал двигаться по полукругу, пока не оказался против ветра. Едва Казан почувствовал человеческий запах, шерсть на его спине вздыбилась. Но слепая волчица оказалась похитрее красноглазой лисы. Ее чуткий нос неотрывно следил за продвижением Мак-Тригера. Она услыхала, как хрустнула под его ногой сухая веточка, потом до нее долетел металлический звук – ружейный ствол ударился о дерево. Потеряв в воздухе след Сэнди, она заскулила, потерлась мордой о Казана и сделала несколько шагов к юго-западу.

В подобных случаях Казан редко отказывался слушаться свою подругу. Они пошли вместе, и, в то время как Сэнди по-змеиному полз в кустах, стараясь держаться против ветра, Казан уже выглядывал из прибрежных кустов, рассматривая вытащенную на песчаный берег лодку.

Когда Сэнди вернулся после целого часа безуспешного выслеживания, он обнаружил свежие волчьи следы, ведущие прямо к его лодке. Он глянул на них недоумевающе, а потом его безобразную физиономию скривила усмешка. Зло посмеиваясь, он извлек из своей сумки небольшой резиновый мешочек. Там хранилась плотно закупоренная бутылка, наполненная желатиновыми капсулами. В каждой капсуле было пять шариков стрихнина. Ходили темные слухи, что однажды Сэнди Мак-Тригер испробовал действие такой капсулы, бросив ее в кофе одному своему недругу, но полиции не удалось это доказать. Сэнди был знаток по части ядов. В свое время он убил ими не одну сотню лисиц, и теперь он опять засмеялся, отсчитывая дюжину капсул. Ему казалось, что ничего не стоит провести эту пару любопытных волков. Три дня назад Сэнди подстрелил оленя, и каждую капсулу он обернул ломтиком оленьего сала. При этом он действовал не пальцами, а палочками, чтобы на приманке не осталось человеческого запаха. Перед заходом солнца Сэнди отправился в долину разбрасывать приманки. Некоторые он прикрепил к нижним веткам кустов, другие раскидал по следам зайца и оленя. Потом вернулся к реке и стал готовить ужин.

На следующее утро Сэнди поднялся чуть свет и пошел обследовать свои приманки. Первая оказалась нетронутой, вторая лежала там же, где он оставил ее накануне. Но где третья? Сэнди задрожал в предвкушении торжества. Сейчас он увидит свою жертву. Но тут взгляд его упал на землю, и с его губ сорвалось проклятье. Под кустом, на котором он вчера повесил приманку, были раскиданы куски сала и в одном из них все еще оставалась маленькая белая капсула. Сэнди был озадачен. Уж если лиса или волк дотронулись до приманки, они непременно ее съедят! Он не знал, что имеет дело с диким зверем, чьи инстинкты необычайно обострились из-за слепоты.

Сэнди пошел дальше. Еще две приманки оказались в полной сохранности. В следующей он обнаружил разломанную капсулу и высыпавшиеся белые шарики стрихнина. Сэнди был уверен, что это проделки все той же пары волков, потому что повсюду на его пути попадались свежие следы их лап. Неделями скапливающееся дурное настроение излилось теперь в яростных проклятьях. Последнее разочарование переполнило чашу терпения Мак-Тригера. Неудача с приманками завершила цепь его невезений. Все было против него, и Сэнди решил вернуться в Ред-Голд-Сити.

В середине дня он столкнул лодку на воду и поплыл вниз по реке. Он рад был предоставить течению нести себя и, свободно откинувшись в лодке, покуривал трубку. Ружье лежало у него на коленях. Ветер дул ему навстречу, и Сэнди внимательно следил, не попадется ли на берегу какая-нибудь дичь.

К вечеру Казан и Серая Волчица вышли на песчаный берег милях в шести ниже по реке. Казан пил воду, и тут лодка Мак-Тригера бесшумно вынырнула из-за поворота в сотне ярдов выше по течению. Если бы ветер дул в их сторону, Серая Волчица издалека почуяла бы опасность. Она встревожилась, лишь когда совсем близко услыхала щелканье затвора старинного ружья Сэнди. Казан тоже услыхал этот звук и, перестав пить, поднял голову.

В то же мгновение Сэнди спустил курок. Клубы дыма, грохот выстрела, и Казан вдруг почувствовал, как мозг его словно полоснуло огнем. Он дернулся, ноги его подкосились, и он рухнул на землю. Серая Волчица стрелой понеслась в кустарник. Она не видела, как ее друг упал на белый песок. Только отбежав на четверть мили от страшного места, она остановилась и села ждать.

Сэнди Мак-Тригер причалил к берегу с торжествующим воплем.

– Что, дьявол, попался? – закричал он. – Я и другого укокошил бы, если б было у меня что-нибудь получше этой древности.

Он перевернул прикладом голову Казана, и довольная усмешка сменилась на его лице полным недоумением: он увидел на Казане ошейник.

– Черт подери, да это не волк! – пробормотал Сэнди. – Это собака, самая настоящая собака!

Мак-Тригер стал на колени прямо на песок. В его взгляде больше не было торжества. Он вертел ошейник вокруг неподвижной шеи собаки, пока не увидел полустертую пластинку, на которой с трудом разобрал: «Казан». Он читал вслух, по буквам, и на его физиономии было такое выражение, словно он никак не мог поверить своим глазам и ушам.

– Собака! – снова воскликнул он. – Собака, и до чего ж хороша!

Он встал и посмотрел на свою жертву. Возле носа Казана по белому песку растеклась лужа крови. Сэнди наклонился взглянуть, куда попала его пуля. Результаты обследования были неожиданные: оказалось, что тяжелая пуля из допотопного ружья задела Казана как раз по макушке. Это был скользящий удар, даже не повредивший черепной кости. Тут Сэнди сразу понял, почему подергиваются лапы и дрожит все тело собаки. Он было принял это за предсмертную агонию, но пес и не думал умирать. Он был только оглушен и через несколько минут сможет снова подняться на ноги.

Сэнди умел разбираться в ездовых собаках. Он провозился с ними две трети своей жизни и мог с первого взгляда определить их возраст, стоимость и даже кое-что из их прошлого. По следам на снегу он легко отличал собаку с берегов Маккензи от эскимосской собаки или от лайки. Сэнди взглянул на лапы Казана. Это были лапы волка, и Сэнди довольно хмыкнул. Крупный и сильный пес! Сэнди подумал о предстоящей зиме и о том, что в Ред-Голд-Сити обязательно будут высокие цены на собак.

Сэнди сходил к лодке и вернулся со связкой кожаных веревок. Он сел возле Казана, скрестив под собой ноги, и стал мастерить намордник. Минут через десять намордник был готов, и Сэнди надел его Казану на нос, прочно закрепив вокруг шеи. К ошейнику Сэнди привязал десять футов крепкой веревки. После всех этих приготовлений он уселся и стал ждать, когда Казан очнется.

Вот Казан чуть приподнял голову, но видеть еще ничего не мог: глаза застилала красная пелена. Скоро это прошло, и он разглядел перед собой человека. Первым побуждением Казана было вскочить на ноги. Трижды попытался он встать и каждый раз снова падал. Сэнди сидел на корточках в стороне, держа конец веревки, и ухмылялся. В ответ ему сверкнули клыки. Казан зарычал, шерсть его вздыбилась. Сэнди вскочил на ноги.

– Знаю, знаю, что у тебя на уме, – сказал он. – Видывал я таких. Это волки тебя подпортили. Не один раз погуляет по тебе палка, прежде чем ты опять станешь шелковым. А ну-ка…

Сэнди заранее позаботился приготовить толстую дубинку. Он наклонился и поднял ее с песка. Силы Казана уже почти вернулись к нему. Голова больше не кружилась, туман перед глазами рассеялся. Казан видел рядом с собой своего давнего врага – человека. Человека с дубинкой в руках! В нем мгновенно проснулась вся свирепость его волчьей натуры. Он не видел рядом Серой Волчицы и понял, что вот этот человек повинен в ее отсутствии. И боль тоже причинил он. То, что Казан приписывал человеку, он переносил и на дубинку, человек и дубинка составляли для него одно неразрывное целое. Рыча, он бросился на Сэнди. Тот не ожидал прямого нападения, и прежде чем успел замахнуться дубинкой или хотя бы отскочить в сторону, Казан навалился ему на грудь. Сэнди уцелел только благодаря тому, что на Казане был намордник. Клыки, которые без труда разорвали бы ему горло, щелкнули впустую, не причинив вреда. Под тяжестью собаки Сэнди повалился на землю. Но с ловкостью кошки тут же снова вскочил. Подтянув веревку, он несколько раз обмотал ее вокруг руки. Казан опять прыгнул на него, но на этот раз был встречен жестоким ударом дубинки в плечо и полетел на землю. Прежде чем Казан успел опомниться, Мак-Тригер набросился на него, обезумев от ярости. Он все короче подтягивал веревку и наносил удары с силой и уверенностью человека, издавна привыкшего пользоваться этим орудием. Сначала побои вызывали в Казане лишь ненависть к человеку, и нападения его стали еще свирепее и бесстрашнее. Он снова и снова кидался на своего врага, но каждый раз дубинка обрушивалась на него, едва не дробя ему кости.

Сэнди зло и упрямо сжал рот. Ему еще ни разу не приходилось сталкиваться с подобной собакой, и он слегка нервничал. Хорошо, что он успел надеть на этого пса намордник, но что, если ремни не выдержат, лопнут?..

Мак-Тригер сопроводил эту мысль таким сокрушительным ударом по голове Казана, что старый боец снова рухнул на песок. Сэнди прерывисто дышал. Дубинка выпала из его рук. Пока Казан приходил в себя, Сэнди внимательно осмотрел намордник и добавил еще несколько ремешков. Потом поволок Казана к выброшенному на берег дереву и накрепко привязал веревку к одному из сучьев. После этого он оттащил лодку подальше на берег и стал готовиться к ночлегу.

Казан снова очнулся, но лежал неподвижно, разглядывая Сэнди Мак-Тригера. Каждая косточка в теле Казана болела, один глаз почти совсем закрылся, губы были разбиты и кровоточили. Сэнди то и дело подходил к нему, очень довольный блестящими, как он считал, результатами побоев. И всякий раз прихватывал с собой дубинку. Он подтолкнул ею Казана, собака зарычала и со злостью щелкнула челюстями, стараясь вцепиться в дубинку зубами. Вот этого-то и ждал Сэнди – он тут же снова пустил в ход дубинку, и Казан не выдержал. Он заскулил и попытался спрятаться за бревно, к которому был привязан. Он едва двигался. Правая передняя лапа его была разбита, задние ноги волочились. После этих вторичных побоев он долго не мог подняться. Теперь он не в состоянии был бы убежать, даже если б оказался на свободе.

У Сэнди было на редкость хорошее настроение.

– Будь спокоен, я тебя обломаю, – обращался он к Казану, наверное, уже в двадцатый раз. – Чтобы пес вел себя как полагается, его надо побольше бить. Через месяц я получу за тебя не меньше двухсот долларов, а коли нет, так я с тебя с живого шкуру сдеру.

Сэнди еще несколько раз попробовал раздразнить собаку, но от боевого пыла Казана не осталось и следа. Удар пули в череп и жестокие побои сломили дух могучего Казана. Он лежал, закрыв глаза и уткнув морду в передние лапы. Он не обращал внимания на куски мяса, которые Мак-Тригер подсовывал к самому его носу. Казан не видел, как село солнце, не заметил наступления темноты. Но вот что-то вывело его из оцепенения. Его затуманенный мозг воспринял это как зов из далекого прошлого. Он поднял голову и прислушался. Мак-Тригер стоял на берегу, освещенный багровым пламенем костра, глядел во тьму и тоже прислушивался. Издалека снова послышался тот же голос – одинокий горестный вой Серой Волчицы.

Казан заскулил и с трудом поднялся на ноги. Сэнди схватился за дубинку и подскочил к нему.

– Лежать, негодяй! – рявкнул он.

Дубинка опять начала подниматься и опускаться со стремительной быстротой. Мак-Тригер вернулся к огню, тяжело дыша, и швырнул дубинку на землю, около приготовленной на ночь постели.

– Ничего, я его обломаю, – сказал он, посмеиваясь. – А нет, так убью своими руками.

Несколько раз в эту ночь до Казана долетал зов Серой Волчицы. В ответ он, опасаясь новых побоев, только тихо скулил. Он неотрывно смотрел на огонь, пока не погас последний уголек, потом осторожно выполз из-за своего бревна. Он попытался встать на ноги, но всякий раз снова валился на землю. Кости были целы, но боль в лапах мучила его невыносимо. Всю ночь его бросало то в жар, то в озноб, ему мучительно хотелось пить.

На рассвете Сэнди вылез из-под одеяла и дал Казану воды и мяса. Воду Казан выпил, но до мяса не дотронулся. Сэнди с удовлетворением отметил происшедшую в нем перемену. Когда взошло солнце, Сэнди уже покончил с завтраком и был готов к отплытию. Теперь он уже без опаски подошел к Казану. Отвязав веревку от бревна, он поволок собаку к лодке. Казан прильнул к песку, пока его новый повелитель закреплял кожаную веревку на корме лодки. Сэнди ухмылялся, радуясь предстоящей забаве. Он умел укрощать собак, он великолепно научился этому еще на Юконе.

Оттолкнув лодку от берега, Сэнди прыгнул в нее и, упираясь веслом, стал тащить Казана к воде. Через несколько секунд Казан уже стоял, зарыв лапы в мокрый песок у самого края воды. На один миг Сэнди дал веревке повиснуть свободно, потом неожиданно сильно рванул, и Казан очутился в воде. Сэнди тут же вывел лодку на середину реки и направил ее вниз по течению, вдобавок работая веслом, чтобы веревка туже стянулась вокруг шеи его жертвы.

Несмотря на слабость и боль, Казан вынужден был плыть, чтобы держать голову над водой. Потоки воды за кормой и все учащающиеся взмахи весла делали передвижение Казана сплошной пыткой. Иногда его лохматую голову совсем затягивало под воду. Силы Казана иссякали с каждым мгновением. Продержавшись с четверть мили, он начал тонуть. Только тут Сэнди подтянул веревку и втащил его в лодку. Совершенно обессиленный, еле дыша, Казан повалился на днище. Сэнди применил беспощадный прием и добился чего хотел. У Казана больше не было желания драться, он уже не боролся за свою свободу. Он понял, что этот человек стал его хозяином, и дух его смирился. Теперь Казану хотелось только, чтобы ему позволили лежать на дне лодки, подальше от дубинки и воды. Дубинка валялась между ним и хозяином, конец ее находился в двух футах от носа Казана.

Пять дней и пять ночей длилось это путешествие вниз по реке. Мак-Тригер продолжал «воспитывать» Казана. Он еще трижды избивал его дубинкой и один раз прибегнул к испытанию в воде. На утро шестого дня они прибыли в Ред-Голд-Сити, и Мак-Тригер разбил палатку возле самой реки. Он раздобыл где-то цепь и привязал Казана позади палатки. Потом снял с него намордник.

– В наморднике много не наешь, – сказал он своему узнику. – А мне надо, чтобы ты снова стал сильным и злым как черт. Ты способен на многое. Я тут одну штуку придумал. Мне это не впервой, попробуем и здесь набить карманы. Волк и собака – черт подери, ведь неплохо придумано!

Два раза в день Сэнди носил Казану свежего сырого мяса. Очень скоро силы и мужество Казана вернулись. Боль прошла, раны зажили. И уже на четвертый день он стал встречать Сэнди угрожающим рычанием. Но Мак-Тригер теперь не бил его. Он не давал Казану ни рыбы, ни отрубей, а кормил его одним сырым мясом. Он ездил за пять миль по реке, чтобы достать для Казана внутренности только что убитого лося.

Однажды Сэнди привел с собой какого-то человека, и когда незнакомец сделал неосторожный шаг к Казану, тот неожиданно кинулся на него. Человек в страхе отскочил, отчаянно ругаясь.

– Подойдет, – буркнул тот. – Он полегче моего дога фунтов на десять – на пятнадцать. Но зубы у него вон какие, да и проворства ему не занимать. Хорошо подерется, прежде чем дог одолеет его.

– Держу пари на четвертую часть моей доли, что тот его не одолеет, – предложил Сэнди.

– Ну что ж, по рукам, – согласился другой. – Когда же он драться-то сможет?

Сэнди поразмыслил с минуту.

– Пожалуй, еще недельку надо подождать, – сказал он. – Пускай наберет свой вес. Давай ровно через неделю, во вторник. Ну, Харкер, идет?

Харкер кивнул.

– В следующий вторник вечером, – согласился он. Потом добавил: – Ставлю половину своей доли, что дог прикончит твоего волка.

Мак-Тригер пристально взглянул на Казана.

– Ловлю тебя на слове, – проговорил он.

Потом, прощаясь с Харкером, сказал:

– Не думаю, что на всем пространстве отсюда до Юкона найдется собака, которая может прикончить моего волка.

Ред-Голд-Сити жаждал развлечений. Здесь поигрывали в карты, пили, временами затевали драки. Но присутствие полиции поддерживало в городке настроения, можно сказать, даже мирные, особенно по сравнению с тем, что обычно творилось в нескольких сотнях миль к северу, возле Доусона. Зрелище, предложенное Сэнди Мак-Тригером и Джоном Харкером, было встречено с восторгом. Известие о нем разлетелось на двадцать миль вокруг Ред-Голд-Сити. В тот вечер, когда должен был произойти поединок, в городке царило необыкновенное оживление. Казан и огромный дог были выставлены для обозрения, каждый в своей клетке. Число ставок все возрастало. Зрителей набралось человек триста, каждый из них заплатил по пять долларов за то, чтобы иметь возможность присутствовать при поединке. Сквозь прутья клеток все они с любопытством глядели на четвероногих гладиаторов.

Собака Харкера была помесью датского дога с мастифом. Она родилась на севере и воспитывалась как ездовая собака. Ставили главным образом на дога. Казану же отдавали предпочтение опытные старожилы севера, которые знали толк в собаках и понимали, что означает зловещий красный свет в глазах пса. Старый золотоискатель с реки Кутини шептал на ухо своему приятелю:

– Ставлю на него один против одного. Мог бы даже и два против одного поставить. Он наверняка побьет дога, у того и приемов-то борьбы никаких нет.

– Зато у дога вес, – с сомнением проговорил его собеседник. – Смотри, какие челюсти здоровые и плечи тоже.

– А неуклюжий-то какой! Горло мягкое, брюхо большое, – прервал его золотоискатель с Кутини. – Поверь моему слову, приятель, не ставь ты на этого дога.

У клеток толпился народ. Сперва Казан рычал на все эти окружающие его лица. Потом лег у глухой стены клетки и угрюмо на всех поглядывал.

Драка должна была происходить у Харкера, владельца заведения, которое являло собой нечто среднее между пивной и кафе. Все скамьи и столы были убраны, и посредине комнаты на высоком помосте установили большую клетку. Вокруг клетки были устроены сиденья для трехсот зрителей. Над открытой сверху клеткой висели две керосиновые лампы с рефлекторами из зеркал.

Ровно в восемь вечера Харкер, Мак-Тригер и еще два человека при помощи деревянных шестов вытолкнули Казана на арену, где уже находился дог. Дог стоял, мигая от яркого света ламп. Увидев Казана, он навострил уши. Казан не оскалил клыков. Ни та ни другая собака не проявили ожидаемой от них враждебности друг к другу. Шепот разочарования пролетел по толпе зрителей. При появлении Казана дог не прыгнул на него, не зарычал, а стал спокойно разглядывать противника, вопросительно склонив свою красивую голову. Потом взглянул на полные ожидания, возбужденные лица людей. Сперва Казан несколько мгновений настороженно стоял против дога, и вдруг мускулы его распустились, и он тоже равнодушно посмотрел на толпу, которая пришла сюда, рассчитывая на смертельную схватку. Над тесными рядами зрителей пронесся презрительный смех. По адресу Мак-Тригера и Харкера посыпались ядовитые насмешки, кто-то свистнул. Сердитые голоса требовали возврата денег, нарастал общий гул недовольства. Лицо Сэнди побагровело от обиды и ярости. Голубые вены на лбу у Харкера вздулись. Он потрясал кулаками и громко вопил:

– Да замолчите, черт вас подери! Дайте им время!

Голоса стихли. Казан повернулся и теперь снова стоял против дога. И дог тоже перевел взгляд на Казана. Осторожно, словно готовясь к прыжку, Казан немного продвинулся вперед. Мускулы дога дрогнули, и он тоже шагнул навстречу Казану. В четырех футах друг от друга они застыли на месте. В помещении воцарилась мертвая тишина. Сэнди и Харкер стояли возле самой клетки, боясь дышать.

Не уступающие друг другу в красоте и силе животные, имеющие на своем счету сотни битв, лишенные чувства страха, стояли друг против друга – жертвы низменных человеческих страстей. Никто не мог видеть вопросительного выражения в их глазах. Они поняли друг друга. Если бы они встретились на воле, оспаривая свои права в упряжке, не миновать бы им тогда жестокой схватки. Но здесь их объединило чувство братства. В самый последний момент, когда их разделял всего один шаг и люди ожидали увидеть первый яростный прыжок, дог медленно поднял голову и поглядел вдаль поверх спины Казана. Харкер задрожал и беззвучно выругался. Горло дога было открыто для Казана, но животные словно обменялись клятвой не нападать друг на друга. Казан не прыгнул. Он повернулся, и обе собаки, великолепные в своем презрении к человеку, смотрели сквозь решетку своей тюрьмы на многоликую массу зрителей.

Раздался дружный взрыв негодования. Люди кричали, требовали, угрожали. В бешенстве Харкер выхватил револьвер и стал целиться в дога. Но вдруг над ревом толпы прогремел голос.

– Не смей стрелять! – послышался приказ. – Именем закона!

На мгновение воцарилась тишина. Все лица обернулись на голос. За последним рядом скамей на стульях стояли два человека. Один из них был Брокоу, сержант полиции Северо-Запада. Это он и кричал. Подняв руку, он потребовал тишины и внимания. Рядом с ним стоял бледный, худой, сутулый человек небольшого роста, по его виду трудно было бы предположить, что он многие годы провел в суровых условиях Арктики. Теперь заговорил он тихим, спокойным голосом.

– Я даю владельцам пятьсот долларов за этих собак, – проговорил он.

Все в зале расслышали это предложение. Харкер взглянул на Сэнди. Они стали совещаться.

– Драться они не будут, а в упряжке составят отличную пару, – продолжал человек. – Даю владельцам пятьсот долларов.

Харкер поднял руку:

– Прибавьте еще сотню. Шестьсот, и собаки ваши.

Человек заколебался, потом кивнул головой.

– Хорошо, я даю шестьсот, – сказал он.

В толпе послышался ропот недовольства. Харкер взобрался на край помоста.

– Мы что, виноваты, если они не захотели драться? – закричал он. – А коли среди вас найдутся такие, которые хотят назад свои деньги, можете получить их у выхода. Собаки просто одурачили нас. Мы-то тут при чем?

Человек в сопровождении сержанта полиции прокладывал себе путь между стульями. Придвинув бледное лицо к прутьям клетки, он взглянул на Казана и на дога.

– Думаю, что мы будем отличными друзьями, – сказал он так тихо, что разве только собаки могли слышать его. – Не дешево, конечно, мне это обошлось, но мы подадим счет нашему научному обществу. Мне очень нужны четвероногие друзья, у которых было бы столько же силы и благородства, как у вас.

И едва ли кто-нибудь понял, почему и Казан и дог придвинулись поближе к той стороне клетки, где стоял маленький ученый. А тот вытащил толстую пачку денег и отсчитал Харкеру и Сэнди Мак-Тригеру шесть сотен долларов.

Никогда еще одиночество и тьма не обрушивались на Серую Волчицу с такой беспощадностью. Мак-Тригер подстрелил ее друга и увез с собой. Услышав выстрел, она спряталась в кустах недалеко от берега и в течение нескольких часов поджидала Казана. Она верила, что он вернется, как возвращался уже сотни раз. Она лежала, распластавшись на земле, принюхивалась и скулила; ветер не приносил ей запаха ее друга. День и ночь были для Серой Волчицы бесконечным хаосом, но она определила, что начало садиться солнце, что сгущаются вечерние сумерки, и знала, что вот уже зажглись звезды, что река серебрится от лунного света. В такую ночь хорошо бродить по лесам. Серая Волчица заметалась встревоженно и в первый раз позвала Казана. Со стороны реки шел острый запах дыма, и она инстинктивно поняла, что вот этот дым и присутствие человека не позволяли Казану вернуться к ней. Но ближе подходить она боялась. Слепота приучила ее к долгим ожиданиям.

Со дня битвы на Скале Солнца Казан всегда возвращался к ней, ни разу ее не обманул. Трижды звала она его в эту ночь. Потом улеглась под кустом и прождала так до рассвета.

Инстинкт давал ей почувствовать, когда ночь начинала поглощать последние лучи солнца, и точно так же теперь она уловила наступление утра. Вскоре стало пригревать солнце, и беспокойство побороло в ней осторожность. Серая Волчица медленно побрела к реке, принюхиваясь и скуля. Дыма в воздухе больше не было, не могла она уловить и запах человека. Она шла по своему следу до обрыва над рекой и в густом кустарнике остановилась и прислушалась. Потом спустилась на берег и пошла прямо туда, где выстрел настиг Казана во время водопоя. И тут ее нюх уловил запах крови, которой был пропитан песок. Серая Волчица знала, что это кровь ее друга, потому что здесь повсюду был его запах, смешанный с запахом человека. Она нашла и глубокую борозду на песке – здесь Сэнди протащил Казана к лодке. Серая Волчица нашла поваленное дерево, к которому был привязан Казан. И вдруг она наткнулась на дубинку, которой Мак-Тригер укрощал раненого Казана. Дубинка была перепачкана кровью. Серая Волчица села, запрокинула слепую морду к небу, из ее горла вырвался вой, и южный ветер разнес этот вой на несколько миль вокруг. Никогда раньше Серая Волчица так не выла. Это был не зов волка в лунную ночь и не охотничий клич. В ее голосе было горестное стенание, плач по невозвратимой потере. Потом Серая Волчица побрела в кусты и там легла, повернувшись мордой в сторону реки.

Ее охватил необъяснимый страх. Ко мраку она уже привыкла, но никогда прежде она не была одна в этом мраке, всегда ее охраняло присутствие Казана. В кустах, в нескольких ярдах от нее, послышалось клохтанье куропатки, и звук этот для Серой Волчицы прозвучал словно из другого мира. Мышонок прошуршал в траве возле самых ее лап, и Серая Волчица щелкнула зубами, пытаясь поймать его, но зубы ее сомкнулись на камне. Мускулы ее плеч дергались, она вся дрожала, будто от сильного холода. Она опять страшилась темноты, которая скрывала от нее мир, и терла лапами свои закрытые глаза, словно пытаясь вновь открыть их для света.

Днем она вернулась на равнину, но равнина была теперь как будто другая. Она вызывала страх, и Серая Волчица скоро возвратилась на берег и прикорнула возле бревна – там, где раньше лежал Казан. Здесь было не так страшно, потому что вокруг еще ясно чувствовался запах Казана. Целый час пролежала она неподвижно, положив голову на дубинку, залитую кровью ее друга. Ночью Серая Волчица все еще была на берегу. Когда поднялась луна и заблестели звезды, она опять улеглась в оставленное телом Казана углубление на белом песке.

На рассвете Серая Волчица спустилась к воде напиться. Она не могла видеть, что день наступил темный и сумеречный, что черное небо было сплошным нагромождением тяжелых грозовых туч. Но в душном воздухе она чувствовала приближение грозы, предугадывала вспышки молний, надвигавшиеся вместе с дождевой завесой. Отдаленный рокот грома становился все слышнее, и Серая Волчица клубком свернулась под деревом. В течение нескольких часов над ней бушевала гроза, дождь лил сплошными потоками. Когда гроза стихла, Серая Волчица выбралась из своего убежища совершенно измученная.

Тщетно искала она теперь хоть какой-нибудь след Казана. Дубинка была отмыта дождем, там, где пролилась кровь Казана, песок снова стал белый и чистый. Даже под бревном, где он лежал, не оставалось теперь ни запаха, ни следов.

До сих пор только ужас перед одиночеством во мраке подавлял Серую Волчицу. Вечером к нему прибавился еще и голод. Голод заставил ее уйти с берега на равнину. Десяток раз она чуяла дичь, и каждый раз эта дичь ускользала от нее. Серая Волчица загнала под корень мышь и даже выцарапала ее оттуда лапой, но мыши удалось выскользнуть из-под самых ее зубов.

Тридцать шесть часов назад они с Казаном оставили половину своей последней добычи в двух милях дальше по равнине. Они убили тогда большого зайца. Серая Волчица теперь направилась туда. Ей не нужно было зрения, чтобы найти дорогу. У нее необычайно остро было развито шестое чувство, свойственное всем животным, – способность ориентироваться. Подобно голубю, всегда находящему путь домой, она напрямик, через кусты, побежала к тому месту, где они спрятали зайца. Но здесь уже побывала полярная лисица, а то, что осталось после лисы, растащили сойки и другие птицы; Серая Волчица обнаружила лишь несколько клочков заячьей шерсти. По-прежнему голодная, она побрела назад, к реке.

В эту ночь Серая Волчица опять спала там же, где и накануне. Трижды звала она Казана, но безуспешно. Выпала густая роса и окончательно смыла следы Казана. Однако Серая Волчица еще два дня не покидала узкой песчаной полосы на берегу реки. На четвертый день голод ее стал настолько острым, что она принялась глодать кору на кустах ивняка. Но в этот же день Серая Волчица сделала одно важное открытие. Она пила из реки, и вдруг ее чуткий нос коснулся в воде какого-то гладкого предмета, пахнущего рыбой. Это был крупный моллюск, который водится в северных реках. Серая Волчица выгребла его лапой на берег и понюхала твердую раковину. Потом раковина захрустела у нее на зубах. Серой Волчице показалось, что она никогда не ела ничего вкуснее мяса, оказавшегося внутри раковины. Она стала искать еще моллюсков, и ей удалось найти их довольно много. Она ела до тех пор, пока окончательно не утолила голод.

Еще три дня Серая Волчица не уходила с песчаного берега. Но однажды ночью ей вдруг почудился зов, заставивший ее задрожать от нового непонятного волнения. Новая надежда внезапно возникла в ней. При свете луны она беспокойно забегала вдоль песчаной полоски, поворачиваясь на север, на юг, на восток, на запад. Высоко задрав голову, Серая Волчица прислушивалась, будто пытаясь уловить в мягком ночном ветерке неясные шепоты непонятного голоса. Ей мерещилось, что призыв шел к ней с юго-востока. Там, далеко, за тундрами и лесами, находился ее дом. Может быть, там она и найдет опять своего Казана. Серой Волчице вдруг вспомнилась высокая Скала Солнца и вьющаяся по ней извилистая тропинка: на Скале Солнца настигла ее слепота, там кончился день и началась вечная ночь. Там впервые пережила она радость материнства. Природа позаботилась о том, чтобы эти события никогда не смогли изгладиться из ее памяти, и когда пришел зов, то он пришел именно из этого солнечного мира, в котором когда-то были жизнь и свет, в котором Серая Волчица в последний раз видела луну и звезды на синем ночном небе.

И Серая Волчица, послушная этому зову, оставила реку, где можно было достать пищу, и смело пошла навстречу голоду и мраку, теперь уже не страшась смерти и пустоты невидимого для нее мира. Перед собой она снова видела Скалу Солнца, тропинку, свое жилище между скалами и – Казана.

А в шестидесяти милях к северу Казан лежал на земле, привязанный стальной цепью, и наблюдал, как маленький профессор Мак-Джил готовит для него похлебку из отрубей с салом. В десяти ярдах от Казана лежал дог; с морды его капала слюна – он уже предвкушал трапезу. Дог выразил свое полное удовольствие, когда Мак-Джил принес ему его порцию; огромный пес заглатывал пищу, а этот человек с холодными голубыми глазами и с проседью в светлых волосах без боязни гладил его по спине.

Ему пришлось вести себя иначе, когда он подошел к Казану. Движения профессора стали осторожны, хотя глаза и губы его по-прежнему улыбались. Может, он и боялся этой дикой собаки, но страха своего не выдавал.

Маленький профессор приехал на Север как представитель одного научного общества. Он треть своей жизни провел среди собак, очень любил их и прекрасно понимал. Он написал уже не одну статью об интеллекте собаки, и статьи эти привлекли к себе внимание в кругах натуралистов. Он любил и понимал собак и потому-то выкупил Казана и дога. Ему понравилось, как эти два великолепных зверя отказались убивать друг друга на потеху тремстам зрителям, пришедшим поглазеть на драку. Профессор уже задумал статью об этом эпизоде. Сэнди рассказал ему историю поимки Казана, рассказал о его дикой подруге, Серой Волчице, и профессор засыпал Мак-Тригера вопросами.

С каждым днем Казан все больше и больше удивлял своего нового хозяина. Никакая доброта и ласка не вызывали в этой собаке ответных чувств. Он ни разу не выказал желания подружиться с Мак-Джилом, но и не рычал на него, не пытался схватить за руку, даже когда представлялась такая возможность.

Очень часто в маленькую хижину профессора наведывался Сэнди Мак-Тригер. Всякий раз при его посещении Казан рвался на цепи, стараясь добраться до своего врага, и не закрывал оскаленной пасти, пока Сэнди не скрывался из виду. Только в присутствии Мак-Джила Казан успокаивался. Он словно понимал, что профессор вмешался вовремя, когда они с догом стояли друг против друга в клетке, предназначенной для кровопролития. В диком сердце Казана Мак-Джил занимал особое место. Казану не хотелось причинять вред этому человеку. Он терпел его, но, в отличие от дога, не выказывал ему своего расположения. Это и удивляло Мак-Джила: ему ни разу еще не приходилось сталкиваться с собакой, которую он не мог бы заставить полюбить себя.

Мак-Джил поставил перед Казаном миску с похлебкой. И вдруг улыбка на лице профессора сменилась недоуменным взглядом: Казан ощерил пасть, свирепое рычание клокотало в его горле, шерсть вздыбилась, мускулы напряглись. Профессор невольно обернулся – за его спиной стоял незаметно подошедший Сэнди Мак-Тригер. На его грубой физиономии кривилась усмешка, когда он взглянул на Казана.

– Зря время тратите, его не приручить, – сказал Сэнди. Затем в глазах его сверкнуло любопытство, и он спросил: – Когда вы собираетесь ехать?

– С первыми морозами, – отвечал Мак-Джил. – Теперь уже скоро. В начале октября мне надо присоединиться к отряду сержанта Конроя в Фон-дю-Лаке.

– И вы думаете добираться до Фон-дю-Лака совсем один? – поинтересовался Сэнди. – Почему бы вам не взять проводника?

Маленький профессор негромко рассмеялся.

– А зачем? – сказал он. – Я проплывал по рекам Атабаски уже десяток раз и знаю этот путь не хуже Бродвея. К тому же я люблю быть один. Да и совсем не трудно плыть, течение помогает.

Повернувшись спиной к Мак-Джилу, Сэнди посмотрел на дога, и во взгляде его мелькнуло торжество.

– Собак берете с собой? – спросил он.

– Да, – ответил профессор.

Сэнди раскурил трубку и заговорил с Мак-Джилом, проявляя явное любопытство.

– Небось кучу денег стоят эти ваши путешествия? – спросил Мак-Тригер.

– Прошлый раз оно обошлось в семь тысяч долларов. В этот раз оно будет стоить пять тысяч, – ответил Мак-Джил.

– Черт возьми! – так и ахнул Сэнди. – И вы возите при себе столько денег! Не боитесь? Ведь всякое может случиться!

Маленький профессор в эту минуту смотрел в другую сторону. Беззаботность слетела с его лица, голубые глаза потемнели. Сухая усмешка скользнула по его губам, но Сэнди ее не видел. Профессор обернулся к нему.

– Я очень чутко сплю, – сказал Мак-Джил. – Ночью даже легкие шаги могут меня разбудить. Я просыпаюсь от человеческого дыхания, если знаю, что мне надо быть начеку. И к тому же… – Он вынул из кармана револьвер. – Я неплохо умею пользоваться вот этим. – Он показал на сучок в стене хижины. – Полюбуйтесь.

Пять раз подряд он выстрелил с двадцати шагов. Мак-Тригер подошел к стене, посмотрел и даже рот разинул от удивления: на месте сучка была всего одна дырка.

– Да, недурно, – усмехнулся он. – Немногие так справляются даже с ружьем.

Когда Сэнди ушел, Мак-Джил проводил его подозрительным взглядом, а на губах его блуждала улыбка. Потом он обернулся к Казану.

– Думаю, что ты составил о нем правильное мнение, старина, – сказал он, посмеиваясь. – Тебе явно не терпится добраться до его горла, и мне трудно осуждать тебя. Как знать…

Он засунул руки глубоко в карманы и пошел в хижину. Казан уткнул голову в передние лапы и лежал тихо, широко открыв глаза. Близился вечер. Было уже начало сентября, и по ночам особенно чувствовалось холодное дыхание осени. Казан наблюдал за последними лучами солнца. Темнота наступала сразу, а в темноте Казан особенно остро испытывал тоску по свободе. Во тьме он с остервенением глодал свою стальную цепь. Когда дог уже засыпал, Казан смотрел на луну и звезды и прислушивался, не зовет ли его Серая Волчица.

В эту ночь было холоднее, чем обычно, и свист западного ветра как-то странно взволновал Казана. Сонное лето пришло к концу, приближалась пора напряженной охоты. Казану хотелось вырваться на свободу и бежать, бежать до полного изнеможения. И чтобы рядом была Серая Волчица. Он знал, что она где-то далеко, там, где низко над землей на ясном небе сверкают звезды. Он был уверен, что она ждет его.

Казан дернулся на цепи и заскулил.

Всю эту ночь он был неспокоен, ему чудился вдалеке знакомый вой – зов Серой Волчицы. Его ответный вой разбудил Мак-Джила. Уже рассвело. Профессор оделся и вышел из хижины. В воздухе чувствовался приятный бодрящий холодок. Профессор, смочив слюной палец, поднял его над головой и довольно усмехнулся, когда обнаружил, что ветер дует с севера. Он подошел к Казану и заговорил с ним.

– Ну что ж, черным мухам пора спать, настало время белых мух, – проговорил он. – Еще несколько деньков, и нам можно будет отправляться в путь.

Пять дней спустя Мак-Джил отвел сначала дога, а потом Казана в груженую лодку. Сэнди Мак-Тригер провожал их, и Казан все время норовил броситься на него. Сэнди держался подальше, а Мак-Джил следил за обоими, и кровь его кипела, хотя выражение лица оставалось безразличным.

Они проплыли с милю вниз по течению, и тогда профессор, свободно откинувшись в лодке, без страха положил руку Казану на голову. Что-то в этом прикосновении и в голосе профессора погасило в Казане желание укусить эту руку. Но он лишь терпел эти проявления дружбы – не шевелился, и глаза его ничего не выражали.

– Я уж подумал было, что мне вовсе не придется спать, – сказал Мак-Джил, посмеиваясь, – но кажется, с тобой, старина, я смогу позволить себе вздремнуть иной раз.

В эту ночь они сделали привал, проплыв пятнадцать миль вдоль берега озера. Дога профессор привязал к дереву в двадцати ярдах от своей маленькой шелковой палатки, а цепь Казана закрепил вокруг низкорослой березки возле самого входа в палатку. Прежде чем отправиться спать, Мак-Джил вытащил свой самозаряжающийся пистолет и тщательно осмотрел его.

Первые три дня их путешествия по озеру прошли без приключений. На четвертую ночь Мак-Джил поставил палатку в сосняке, в сотне ярдов от воды. Весь этот день ветер упорно дул им в спину. С половины дня профессор стал внимательно следить за поведением Казана. Очевидно, с запада то и дело долетал запах, который беспокоил Казана: он все время настороженно принюхивался к ветру, и дважды Мак-Джил расслышал глухое рычание. А один раз, когда запах донесся отчетливее, Казан оскалил зубы и шерсть у него на спине вздыбилась. Разбив лагерь, маленький профессор не стал разжигать костер и целый час просидел, разглядывая берег озера в охотничий бинокль. Только в сумерки он вернулся к палатке и привязал собак. Несколько минут он тайно наблюдал за своим волком. Казан был все еще неспокоен. Он лег, повернувшись мордой к западу. Мак-Джил обратил внимание на то, что большой дог лежит позади Казана, повернувшись на восток. В обычных условиях Казан непременно лег бы мордой к другой собаке. Теперь профессор был совершенно уверен, что западный ветер несет с собой что-то подозрительное. Он даже вздрогнул при мысли о том, что это может быть.

За большим камнем он развел еле заметный костер и приготовил себе ужин. Потом вошел в палатку, но тут же вышел оттуда, неся под мышкой одеяло. Посмеиваясь, он остановился возле Казана.

– Знаешь, старина, не буду-ка я спать под крышей сегодня ночью, – сказал он. – Ты явно что-то почуял в западном ветре, и мне это не нравится. А вдруг это… гроза! – Он засмеялся своей шутке и скрылся в зарослях в тридцати шагах от палатки. Здесь он завернулся в одеяло и заснул.

Была тихая звездная ночь; несколько часов спустя Казан опустил голову на передние лапы и задремал. Разбудил его треск сухой веточки. Этот треск не поднял сонного дога, но Казан был уже начеку, его чуткие ноздри втягивали воздух. Вокруг себя он теперь отчетливо чувствовал то, что неясно доносилось до него в течение всего этого дня. Он лежал, то и дело вздрагивая.

Из зарослей позади палатки появилась человеческая фигура. Но это был не профессор. Фигура двигалась крадучись, пригнув голову и плечи, и вдруг при свете звезд показалась зверская физиономия Сэнди Мак-Тригера. Казан прижался к земле. Клыки его обнажились. Но он не издал ни единого звука, которым мог бы обнаружить свое присутствие. Сэнди приближался шаг за шагом. Вот он уже возле самой палатки. С ним не было ни дубинки, ни бича – в руке его блеснуло стальное лезвие. У входа в палатку он остановился и, повернувшись спиной к Казану, заглянул внутрь.

Быстро, бесшумно, подобно настоящему волку, Казан вскочил на ноги. Он забыл, что его держит цепь. В десяти футах от него находился враг, самый ненавистный враг на свете. Красивое тело Казана напряглось до предела.

Он прыгнул. На этот раз цепь не сжала его за горло, не откинула его назад. Время и стихии подточили кожаный ошейник, который Казан носил со времен своего рабства. Ошейник лопнул и свалился. Сэнди обернулся, и тут клыки Казана впились ему в руку. Закричав от испуга и боли, человек упал, и они покатились по земле. Раздался тревожный басовитый лай дога. Теперь и тот начал рваться на привязи.

При падении Казан потерял хватку, но тотчас опять вскочил на ноги и был готов к новому прыжку. Однако внезапно он сообразил: ведь ошейник слетел с его шеи – значит он теперь на свободе! Кругом стояли леса, над головой светили звезды, слышался шепот ветерка. Здесь были люди, а где-то далеко ждала Серая Волчица. Казан прижал уши, повернулся и, словно тень, скользнул в темноту, навстречу свободе.

Он пробежал сотню ярдов, и вдруг что-то заставило его остановиться. Он услышал резкий звук профессорского пистолета. Еще раз. Еще. Потом громче выстрелов раздался страшный предсмертный крик Сэнди Мак-Тригера.

Казан бежал все дальше и дальше. Он как тень скользил среди зарослей, уши его были прижаты, хвост волочился. Так всегда выглядят собаки и волки, убегающие от опасности. Скоро он выбрался на открытую местность. Кругом царила тишина, на ясном небе мерцали мириады звезд, в прохладном воздухе чувствовалось дыхание ледяной тундры.

Казан повернул в направлении ветра. Где-то там, далеко на юго-западе, была Серая Волчица. Впервые за много недель Казан сел и громко, тоскливо завыл, и эхо разнесло его голос на мили вокруг. А оставшийся позади большой дог заскулил, услыхав Казана. Маленький профессор стоял над неподвижным телом Сэнди Мак-Тригера. Лицо у профессора было бледное и напряженное. Он прислушивался, не повторится ли вой. Но инстинкт сказал Казану, что не следует ждать ответа на этот первый зов, и он кинулся бежать дальше. Он бежал, как обычно бегут собаки по следу своего хозяина. Однако путь его лежал не обратно к озеру и не к Ред-Голд-Сити. Мчась по прямой, будто начертанной рукой человека, линии, Казан покрыл сорок миль лесов, болот, равнин и холмов, которые лежали между ним и рекой Макфарлейн. В эту ночь он больше не звал Серую Волчицу. Он не умел рассуждать, просто он знал, что Серая Волчица и на этот раз будет ждать его где-нибудь недалеко от песчаной полоски, где в него стрелял Мак-Тригер.

На рассвете он добрался до реки. Солнце едва успело взойти, а Казан уже стоял на песчаном берегу, куда они с Серой Волчицей спускались на водопой. Надеясь вот-вот увидеть свою подругу, он тихо заскулил и завилял хвостом. Он пытался найти ее запах, но дожди уже смыли след ее лап на песке. В течение всего дня Казан продолжал поиски вдоль берега реки и на близлежащей равнине. Он побывал там, где они в последний раз убили зайца, обнюхал кусты, на которых была развешана отравленная приманка. То и дело Казан садился и выл, призывая подругу.

И тут инстинкт снова помог ему. Когда зашло солнце и стали сгущаться ночные тени, Казан начал все больше поворачивать на юго-восток. Весь его мир ограничивался пространством, где он в свое время охотился. Он не знал о существовании каких-либо других мест. И где-то в этом нешироком мире обязательно должна быть Серая Волчица. Казан был уверен, что непременно найдет ее. В его понимании этот мир тянулся узкой полосой лесов и равнин от реки Макфарлейн до небольшой долины между двумя грядами холмов, откуда их выжили бобры. Раз Серой Волчицы нет здесь, значит она там, в этой долине. И Казан самоотверженно продолжал поиск.

Только когда потухли звезды и забрезжил серый рассвет, усталость и голод взяли свое. Казан затравил зайца и, поев, проспал несколько часов. Потом вновь отправился в путь. На четвертую ночь он добрался наконец до маленькой долины. В холодном осеннем воздухе звезды сверкали еще ярче. Казан бежал вдоль ручья к своему жилищу на болоте. Было уже совсем светло, когда он достиг края пруда возле плотины. Вода теперь полностью окружала бугор с буреломом. Сломанный Зуб и его сородичи совсем преобразили то место, которое раньше было домом Казана и Серой Волчицы. Несколько минут Казан стоял молча и неподвижно у края пруда, принюхиваясь к воздуху, насыщенному неприятным запахом поселившихся здесь водяных существ.

До этих пор дух его еще не был сломлен, но теперь Казан сдался. Лапы его были изранены, бока ввалились, голова повисла. Словно тень, кружил он по болоту. Он проискал весь день. Шерсть его больше не дыбилась, взгляд потускнел, плечи опустились.

Серая Волчица исчезла.

Постепенно природа доводила это до его сознания, Серая Волчица ушла из его мира, и одиночество и горе Казана были так велики, что лес казался ему чужим, а тишина угнетала и пугала его. Снова собака одержала в нем верх над волком. Когда они были вместе с Серой Волчицей, Казан наслаждался свободой. Теперь, когда он остался один, огромный пустой мир внушал ему страх.

К вечеру Казан наткнулся на берегу ручья на кучу раздробленных раковин моллюсков. Он понюхал их, отошел, потом вернулся и снова понюхал. Это было место последней трапезы Серой Волчицы, прежде чем она свернула на юг. Но оставленный ею запах был слишком слаб, чтобы дать Казану какие-нибудь сведения.

В эту ночь Казан свернулся под упавшим деревом и скулил и плакал, пока не заснул. Всю ночь он горевал, сон его был тревожным.

День за днем, ночь за ночью Казан слонялся по болоту, оплакивая то единственное существо, которое обогатило и заполнило его мир. Он чувствовал, что, потеряв подругу, он утратил не меньше, чем она, потеряв глаза.

В золотом сиянии осенних солнечных лучей вверх по реке плыла лодка-каноэ. В ней сидели мужчина, женщина и ребенок. Это были Джоанна с мужем и их маленькая дочь. Цивилизация, загубившая уже не один дикий цветок, сказалась и на Джоанне. Лицо молодой женщины осунулось, блеск глаз померк. Она часто кашляла. Муж поглядывал на нее с любовью и тревогой. Но теперь он видел, как она постепенно преображается. Вот наконец лодка приблизилась к прекрасной долине, которая когда-то была их домом – до того, как далекий город позвал их к себе. На щеках Джоанны снова зарделся румянец, в глазах засветились счастье и радость. Заметив это, муж ее тихо засмеялся и благословил целительное действие природы.

– Ну вот, ты снова счастлива, Джоанна, – радостно засмеялся он. – Доктора были правы. Тебе нельзя отрываться от лесов.

– Да, я действительно счастлива, – прошептала она, и голос ее задрожал. Она указала на белую песчаную отмель, вдающуюся в реку. – Ты помнишь? Мне кажется, это было так давно! Вот здесь Казан оставил нас. А подруга его стояла вон там, на песке. Ты не забыл? – Губы ее дрогнули, и она добавила: – Где-то они теперь!..

Хижина их была все такой же, какой они ее оставили. Только вьющиеся растения совсем оплели ее да возле стен поднялась высокая трава, разросся частый кустарник.

Жизнь снова закипела в хижине. С каждым днем все гуще становился румянец на щеках Джоанны, голос ее опять звучал звонко и мелодично. Муж ее расчистил свои прежние тропы, а Джоанна и ее маленькая дочка, которая уже научилась бегать и болтать, превратили хижину в уютный дом.

Как-то поздно вечером муж Джоанны вернулся домой и сразу заметил в глазах жены необычное волнение. Когда она заговорила, голос ее прерывался.

– Ты слышал? – спросила она. – Ты слышал этот зов?

Он кивнул и погладил жену по волосам.

– Я был там, возле ручья, – сказал он. – Я все слышал.

Пальцы Джоанны крепко сжали руки мужа.

– Это не Казан, – проговорила она. – Я бы узнала его голос. Но мне показалось, что такой же зов мы слышали тогда на песчаной отмели. Так звала Казана его подруга.

Мужчина задумался, а пальцы Джоанны сжимались все сильнее. Она быстро и взволнованно дышала.

– Ты можешь дать мне одно обещание? – спросила она. – Обещай, что ты никогда не будешь стрелять и ловить волков.

– Я уже подумал об этом, – отвечал муж. – Еще там, у ручья, когда только услыхал этот зов. Даю тебе это обещание.

Джоанна обняла его.

– Ведь мы любили Казана, – проговорила она. – А ты можешь нечаянно убить его или ее…

Она вдруг смолкла. Оба они прислушались. Сквозь приоткрытую дверь до их ушей снова донесся тоскливый волчий вой. Джоанна бросилась к двери, муж побежал за ней. Они остановились молча. Джоанна, взволнованная и растроганная, протянула руку в сторону долины, освещенной звездным светом.

– Послушай! – крикнула она мужу. – Ведь это она зовет! Она там, на Скале Солнца!

Джоанна кинулась вперед, забыв про бегущего рядом мужа, забыв, что маленькая Джоанна одна спит в хижине. А навстречу им издалека опять прилетел протяжный, заунывный клич, похожий на вой ветра.

Джоанна остановилась. Прошло несколько минут, и вой повторился. На этот раз он раздался так близко, что Джоанна приложила ладони ко рту, и, как в прежние времена, над долиной полетел ее голос:

– Ка-за-а-ан! Ка-за-ан! Ка-за-ан!

На вершине Скалы Солнца измученная, отощавшая от голода Серая Волчица услыхала крик женщины, и зов, который она опять хотела послать Казану, замер у нее в горле – она только тихо заскулила.

А дальше к северу стремительно движущаяся тень вдруг на мгновение замерла, освещаемая звездным светом. Это был Казан. Его словно пронзило огнем. Теперь он понимал лишь одно – здесь находится его дом. Когда-то давно он здесь жил, любил, сражался, и все его неясные, потускневшие сны вдруг ожили в его памяти. Ведь через долину к нему летел голос Джоанны!

Джоанна стояла и ждала. И вдруг из туманной мглы к ней явился Казан! Он полз на брюхе, тяжело дыша от быстрого бега, и странное повизгивание вырвалось из его горла. Джоанна бросилась навстречу, протянув к нему руки, ее дрожащие губы снова и снова повторяли его имя. Муж стоял возле и наблюдал за этой встречей, глаза его светились каким-то новым пониманием. Теперь он уже не боялся этого дикого волка. Руки Джоанны обняли большую лохматую голову зверя и прижали ее к себе. Из горла Казана вырвалось радостное урчание. Женщина шептала что-то, едва не плача. Мужчина стоял рядом, стиснув руки и обернувшись к Скале Солнца.

– Неужели?.. – только и сказал он.

Как бы отвечая его мыслям, над долиной прозвучал одинокий горестный вой Серой Волчицы, зовущей своего друга. Мгновенно, словно от удара бича, Казан вскочил на ноги, забыв о Джоанне, о присутствии человека.

Еще секунда, и он скрылся из виду. Джоанна кинулась на грудь мужу.

– Так мы и будем жить – Казан и его подруга, ты, я и наша девочка! Ты не жалеешь, что мы вернулись? – спросила она.

Он так крепко обнял ее, что она не расслышала слов, которые он нашептывал ей, касаясь губами ее мягких волос.

Еще несколько часов после этого они просидели у порога своей хижины, но ни разу не слыхали больше одинокого зова со Скалы Солнца. Они все поняли.

– Казан придет к нам завтра, – произнес наконец мужчина. – Пойдем, Джоанна, пора ложиться спать.

И рука об руку они вошли в хижину.

А нашедшие друг друга Казан и Серая Волчица в эту ночь опять вместе охотились на залитой лунным светом долине.

1914

Безмолвно и неподвижно, словно огромный красно-бурый утес, стоял Тэр, оглядывая свои владения. Маленькие и широко поставленные глаза его, как и у всех гризли[9], видели плохо. На расстоянии трети или полумили ему еще удавалось рассмотреть козу или горного барана, но дальше все исчезало либо в сверкающем солнечном мареве, либо в непроглядном мраке ночи, и только по запахам и звукам Тэр догадывался о том, что творится вокруг. Он и теперь не мог видеть, что происходило внизу, в долине. Ветер приносил оттуда странный и непонятный запах, который беспокоил Тэра. Именно это и насторожило его, и теперь Тэр стоял тихо, не шевелясь. Тщетно ум животного бился над разрешением загадки. Пахло не карибу[10] – их-то он убивал немало, – не козой и не горным бараном. Это не был запах ленивых толстых сурков, нежащихся на согретых солнцем скалах, – сурков он ел сотни раз… Этот запах не вызывал у него ни злобы, ни страха. Тэра разбирало любопытство, и все же он не решался спуститься вниз. Удерживала на месте осторожность. Но даже если бы у Тэра было прекрасное зрение, он все равно не узнал бы больше того, что рассказал ему ветер.

Тэр стоял у самого края уступа скалы. В одной восьмой мили под ним расстилалась долина, а на таком же расстоянии вверх от него шла расщелина, по которой медведь спустился сюда вчера днем. Ложбинка на уступе горы, не более акра[11] величиной, заросла по краям роскошной мягкой травой и цветами: пестрели фиалки, лоскутки незабудок, дикие астры и гиацинты. А посредине ее была жидкая грязь, и место это, футов в пятьдесят шириной, Тэр посещал всякий раз, когда у него начинали болеть ноги.

На север, восток и запад в золотистом свете июньского утра распахнулась удивительная панорама Скалистых гор. Отовсюду – из прорезанных в сланце лощинок и узких теснин, со скал, подбирающихся в линии вечных снегов, из долин – неслось, наполняя округу, монотонное, ласкающее журчание. Реки, потоки и ручьи стекали вниз из-под самых облаков, оттуда, где лежали вечные снега, и в воздухе, не умолкая, звучала музыка бегущей воды. Все благоухало. Последний месяц северной весны, июнь, шел на убыль, уступая место первому месяцу горного лета.

Ранние цветы уже покрыли солнечные склоны яркими коврами – красными, белыми, пурпурными. И все живое пело: толстые сурки на скалах, важные гоферы[12] на своих холмиках, огромные шмели, перелетающие с цветка на цветок, ястребы, орлы, парящие над вершинами. Даже Тэр и тот по-своему пел: когда он всего несколько минут назад топтался в вязкой грязи, из огромной груди гризли вырывалось какое-то странное урчание, не похожее ни на его воркотню, ни на рев. Это значило, Тэр доволен – это была его песня.

И вот прекрасный день вдруг как-то сразу померк. Не шевелясь, Тэр все еще принюхивался к ветру. Он был озадачен. Запах волновал его, хотя и не вызывал тревоги. Незнакомый запах действовал на гризли так же, как первый обжигающий глоток бренди на ребенка. И низкое, зловещее, как отдаленный гром, рычание вырвалось у него из груди. Сознание подсказало наконец, что владыка этих просторов не кто-нибудь, а он, гризли, и появление здесь какого бы то ни было непонятного ему запаха – вещь просто недопустимая.

Медленно поднялся он во весь свой десятифутовый рост и, как дрессированная собака, уселся, уронив на грудь отяжелевшие от облепившей их грязи передние лапы. Десять лет прожил Тэр здесь, в горах, а такого запаха ему не довелось слышать. И никак нельзя было примириться с этим. Он ждал, пока запах усилится.

Тэр не прятался. Резко выделяясь на фоне гор, стоял он, не заботясь, что его увидят. Размеры его казались чудовищными, а новая июньская шуба отливала на солнце золотисто-коричневым блеском. Передние лапы его толщиной были почти с туловище человека, из них торчали огромные когти-ножи, по пяти с половиной дюймов каждый. Лапы гризли пропахали в грязи две параллельные борозды, расстояние между которыми было не меньше пятнадцати дюймов. Он был толстый, гладкий и могучий. Глазки, не больше мелких орехов гикори[13], сидели в восьми дюймах один от другого. Два верхних клыка, острые как кинжалы, были длиной с большой палец мужчины, а огромным челюстям ничего не стоило перегрызть шею карибу.

Тэру еще не приходилось встречаться с человеком, и еще ничто не могло ожесточить его. Подобно большинству гризли, он никогда не убивал ради удовольствия убить. Из целого стада выбирал он одного карибу, которого и съедал без остатка, высосав мозг из каждой косточки. Царствовал Тэр мирно. И требовал он только одного: «Не тронь меня». Это же самое говорила и вся его поза, когда, сидя на задних лапах, он принюхивался к незнакомому запаху.

Неприступные вершины гор вздымались высоко в небо. Могучий, одинокий, величественный, гризли был под стать этим горам. Равных ему не было в горных долинах. Гризли неразлучны с горами – так повелось из века в век, – и Тэр был весь плоть от плоти и кровь от крови этих гор. Среди них начиналась, среди них и угаснет вся его родословная.

До сих пор не случалось такого, чтобы кто-нибудь мог усомниться в могуществе и правах Тэра, разве только его же сородичи. Но с ними он обычно дрался по всем правилам и нередко – насмерть… И он готов был к новым схваткам, пусть только посягнут на его права. А пока его не свергли, он здесь властелин, вершитель судеб и – захоти только им быть – деспот.

Династия, к которой принадлежал Тэр, царила здесь, в долинах, и на склонах гор испокон веков, и все живое было послушно ее велениям. Правил здесь и Тэр. Делал он это попросту. Его ненавидели, перед ним трепетали. Но сам он не знал ни ненависти, ни страха и действовал в открытую. Ему ли было прятаться от того неизвестного, что надвигалось на него снизу, из долины?

Пока он сидел, поводя острым коричневым носом, какая-то неясная нить протянулась в сознании гризли к далеким поколениям предков. Тэр никогда раньше не слышал подобного запаха, и все же теперь тот не казался ему совершенно незнакомым. Запах не находил себе названия и не вызывал никакого определенного образа, но Тэр уже знал, что это – угроза.

Минут десять сидел гризли, словно каменное изваяние. А потом ветер переменился, и запах стал слабеть, пока не исчез совсем. Плоские уши Тэра слегка приподнялись. Медленно повернул он свою огромную голову и оглядел зеленый склон и уступ. И теперь, когда воздух был снова чист и свеж, он сразу забыл этот обеспокоивший его запах. Гризли опустился на четвереньки и возобновил прерванную охоту на гофера.

Зрелище получалось довольно забавное. Тэр весил добрую тысячу фунтов, а горный гофер не больше шести дюймов величиной весит шесть унций[14]. Но Тэр мог без устали копать землю хоть час, чтобы достать маленького, толстого гофера и проглотить его, как пилюлю. Это было лакомство, на поиски которого Тэр не жалел ни трудов, ни времени.

Облюбовав нору, расположение которой его устроило, гризли принялся разгребать землю, как собака, охотящаяся за крысой. Тэр находился на самом верху склона. Еще раз или два в последующие полчаса поднимал он голову, но странный запах из долины больше не беспокоил его.

А тем временем милей ниже, в долине, там, где ель и пихта, подступая к оврагу, начинали редеть, Джим Ленгдон придержал лошадь. Долго смотрел он перед собой, затаив дыхание. Потом вздохнул с наслаждением и, подогнув правую ногу, удобно уперся коленом в луку седла. Он ждал. Отстав от него ярдов на двести-триста, Отто, все еще не выбравшийся из леса, никак не мог справиться с Дишпен, упрямой вьючной кобылой.

Ленгдон улыбался, прислушиваясь к выкрикам спутника, грозившего Дишпен всевозможными карами, начиная с обещания немедленно вспороть ей брюхо и кончая посулом более милосердной смерти – от удара дубинкой. Дух захватывало от всех этих обещанных ужасов, на выдумку которых разъяренный Отто бывал неистощим. Однако на лошадей они не производили никакого впечатления. У Ленгдона же вызывали улыбку и восхищение. Он прекрасно знал, что, как только огромный, добродушный Брюс Отто упрется плечом в тюк на спине лошади, желая помочь ей, именно в этот момент Дишпен опрометью кинется вперед, а уж после этого бедняге не останется ничего другого, как разразиться такими проклятиями, от которых кровь стынет в жилах.

Но вот одна за другой все шесть вьючных лошадей экспедиции выбрались из чащи. Здоровенный детина верхом на индейском горном пони замыкал шествие. Он сидел в седле согнувшись, подтянув колени почти к самому подбородку: такая посадка выработалась у него за долгие годы жизни в горах, да и то потому, что нелегко, конечно, человеку шести футов и двух дюймов ростом ехать верхом на пони.

Ленгдон спешился и осмотрелся. Его отросшая светлая борода подчеркивала густой загар лица. Расстегнутый ворот рубашки открывал обветренную и загорелую шею. Серо-голубые глаза его, острые и проницательные, изучали окрестность с веселым упорством охотника и искателя приключений.

Ему было тридцать пять лет. Половину своей жизни он проводил в диких местах, а все остальное время писал об увиденном.

Спутник его был лет на пять старше, но зато на шесть дюймов выше, если, конечно, лишние шесть дюймов можно считать преимуществом. Брюс полагал, что никакого преимущества здесь нет. «Вся беда в том, – говаривал он, – что я никак не перестану расти».

Он подъехал к Ленгдону и спешился.

– Видел ты что-нибудь подобное? – спросил Ленгдон.

– Недурное местечко, – согласился Брюс. – И самое подходящее для лагеря. Здесь тебе и карибу и медведи. Свежее мясо нам не помешает. А ну-ка, дай спичку, Джим.

У них вошло в обычай раскуривать трубки от одной спички. После первой глубокой затяжки Ленгдон кивнул в сторону леса, из которого они только что выбрались.

– Здесь бы и разбить лагерь, – сказал он. – Сухой хворост, проточная вода и пихта; из пихты можно устроить хорошие постели. А лошадей стреножим и выпустим на ту лужайку в миле отсюда, через которую мы проезжали. Там и травы, и дикой тимофеевки край непочатый. – Он взглянул на часы. – Еще только три. Можно отправляться дальше… Но… Как по-твоему, может быть, задержимся на денек-другой, посмотрим, что здесь хорошего?

– Что ж, пожалуй, – отозвался Брюс.

Он сел, прислонившись спиной к скале, и пристроил на коленях длинную подзорную трубу из меди. Труба эта была реликвией еще времен гражданской войны.

Ленгдон отстегнул от седла бинокль, привезенный из Парижа.

Они сидели плечо к плечу, внимательно исследуя холмистые склоны и зеленые скаты гор, возвышавшихся перед ними.

Вот она, дикая, «неведомая страна», как окрестил ее Ленгдон. Ведь к этим местам невозможно было подступиться; непроходимые дебри окружали их со всех сторон, и, насколько можно было судить, нога человека еще не ступала здесь. Двадцать дней продирались Брюс и Ленгдон сквозь эту чащу и прошли всего сто миль; каждая миля досталась им с трудом. Вчера днем перевалили через гребень Великого Водораздела, который, казалось, расколол самые небеса надвое, а теперь они рассматривали первые зеленые склоны и величавые вершины Файерпенских гор.

На севере – а они направлялись на север – протекала река Скина; на западе и юге лежала горная страна Бэбин с бесчисленными реками и озерами; на востоке, за Великим Водоразделом, – горный район реки Оминеки и притоки Финлея.

Охотники ушли из обжитых мест десятого мая, а сегодня уже тринадцатое июня. Теперь они наконец у заветной цели. Два месяца пробирались они в эти края, куда еще не проникал человек. И их старания увенчались успехом. Сюда не забредал ни охотник, ни старатель. Сказочная долина расстилалась перед ними. И сейчас, на пороге ее тайн и чудес, Ленгдон испытывал ту особую радость и упоение, которые понятны только людям одного с ним душевного склада.

Его друг и товарищ Брюс Отто, с которым он пять раз забирался на север, считал, что все горы совершенно одинаковы. В горах он родился и прожил жизнь. В них же, скорее всего, и умрет.

Брюс вдруг резко толкнул Ленгдона локтем в бок.

– Вижу трех карибу, – сказал он, не отрываясь от подзорной трубы. – Идут поперек склона милях в полутора вверх от долины.

– А я – козу с козленком. Вон там, на черном сланце первой горы справа, – отозвался Ленгдон. – Бог ты мой! А вот и «батюшка» смотрит на нее вверх, с утеса… Да у него борода в целый фут длиною! Ставлю что хочешь, Брюс, – мы очутились в настоящем райском саду.

– Пожалуй, – рассеянно сквозь зубы процедил Брюс, пристраивая подзорную трубу повыше на колене. – Здесь полным-полно горных баранов и медведей, уж поверь моему слову.

Минут пять они молча наблюдали. Позади них лошади жадно щипали густую, сочную траву. Долина, казалось, спала, затопленная морем солнечного света. И только голос воды, бегущей с гор, звенел в ушах Ленгдона и Отто. И Ленгдон подумал, что так бывает только во сне. Долина напоминала огромную, уютно свернувшуюся кошку. А все звуки, слившиеся в их ушах в одно мелодичное журчание, были ее блаженным сонным мурлыканьем.

Ленгдон все еще наводил бинокль, чтобы поближе разглядеть козла, застывшего на утесе, когда Отто снова заговорил.

– Вижу гризли, здоровенного, как дом, – сообщил он бесстрастно.

Редко кому удавалось нарушить его невозмутимость. Разве что вьючным лошадям и особенно этой Дишпен. Самые же волнующие сообщения, вроде последнего, Брюс делал с такой небрежностью, словно речь шла о букетике фиалок.

Ленгдон резко выпрямился.

– Где? – спросил он и нагнулся над плечом товарища, прослеживая направление подзорной трубы. Нервы его напряглись.

– Видишь, вон там склон у второго отсюда перевала… прямо за ущельем? – сказал Брюс, прищуривая глаз. – Он как раз на полпути к этому перевалу. Выкапывает гофера.

Ленгдон навел бинокль на склон и ахнул.

– Видишь? – спросил Брюс.

– Как будто перед самым носом, – отозвался Ленгдон. – Брюс, да ведь это самый большой медведь во всех Скалистых горах!

– Если не он, то его двойник, – усмехнулся невозмутимый Брюс. – Он больше твоего восьмифутового на добрую дюжину дюймов, Джимми! И… – на самом интересном месте Брюс умолк, вытащил из кармана плитку черного «макдональда»[15] и откусил добрый кусок, не отрываясь при этом от подзорной трубы, – и ветер нам благоприятствует, а он сейчас так увлекся, что ничего не замечает, – закончил Брюс и поднялся.

Вскочил и Ленгдон. В такие минуты товарищи понимали друг друга без слов. Они завели лошадей обратно в лес и привязали их там. Из кожаных чехлов вытащили ружья и зарядили их крупным зарядом. После этого оба минуты две изучали склон и подступы к нему невооруженным глазом.

– Можно пробраться по ущелью, – предложил Ленгдон.

Брюс кивнул.

– По-моему, оттуда можно стрелять ярдов с трехсот, – сказал он. – Лучшего не придумаешь. Если подходить снизу, он почует нас. Эх, будь это часа на полтора раньше!

– Тогда мы бы залезли на гору и свалились прямо на него! – со смехом отозвался Ленгдон. – Когда дело доходит до лазанья по горам, то второго такого сумасшедшего, как ты, Брюс, днем с огнем не сыщешь. Ведь ты способен перевалить хоть через Хардести или Джикай, лишь бы подстрелить козла сверху, пусть даже ты мог бы с тем же успехом сделать это и не забираясь на гору. Хорошо, что сейчас не утро. Нам удастся добраться до этого медведя и по ущелью.

– Возможно, – сказал Брюс.

И они отправились.

По зеленым цветущим лугам они шли не скрываясь, пока не приблизились к гризли примерно на полмили. Дальше он уже мог увидеть их. Ветер переменился и задул прямо в лицо. Они заторопились и не сбавляли хода, пока почти вплотную не подошли к склону, скрывавшему медведя. Теперь до него идти было всего минут пятнадцать. Еще через десять минут они вышли к ущелью, заваленному камнями; весенние потоки, веками падающие со снеговых вершин, промыли его в склоне горы. Здесь они внимательно огляделись вокруг. Великан гризли находился сейчас от них ярдах в шестистах вверх по склону и меньше чем в трехстах от ближайшего к нему выхода из ущелья. Поэтому Брюс заговорил шепотом.

– Ты поднимешься наверх и подкрадешься к нему, Джимми, – сказал он. – Если промажешь или только ранишь его, то он сделает одно из двух… а то и из трех: займется тобой или удерет через расщелину, а то и спустится в долину… вот здесь. Помешать ему уйти через расщелину мы не сможем. А если он кинется на тебя… останется одно – прыгать в ущелье. Скорей же всего, если ты не убьешь его сразу, он кинется сюда. Здесь-то я его и буду стеречь. Желаю удачи, Джимми!

С этими словами он выбрался из ущелья и притаился за скалой, откуда можно было наблюдать за гризли. Ленгдон же стал осторожно взбираться по отвесной стене ущелья.

Во всей этой сонной долине ни одно живое существо не было занято так, как Тэр. Медведь этот был, так сказать, личностью весьма своеобразной. Подобно иным людям, он очень рано укладывался спать. В октябре его начинало клонить ко сну, а в ноябре он уже заваливался на боковую в долгую спячку. Спал до апреля и поднимался на неделю, а то и дней на десять позже остальных медведей. Сон у него был богатырский. Но зато, когда он вставал, сна не оставалось ни в одном глазу. В апреле и мае он позволял себе вздремнуть лишь считаные минуты на согретых солнцем скалах. Но с июня и до середины сентября уже дважды в сутки спал часа по четыре, и спал по-настоящему.

В то время как Ленгдон начал осторожно подниматься из ущелья, Тэр был занят по горло. Он поймал того гофера, которого откапывал, и слопал одним духом этого толстого, почтенного вида патриарха. А теперь с увлечением заканчивал свою трапезу случайно попавшейся толстой белой гусеницей и несколькими кислыми муравьями. Он вылавливал их под камнями. В поисках этого лакомства Тэр орудовал правой лапой, переворачивая ею огромные глыбы. Девяносто девять медведей из ста, а то и все сто девяносто девять из двухсот – левши. Тэр же все делал правой лапой! Это давало ему большое преимущество в драках, так легче было ловить рыбу, да и раздирать мясо тоже было сподручней. Дело в том, что правая передняя лапа у гризли намного длиннее левой. Она настолько длиннее, что если бы гризли вдруг лишился своего шестого чувства – чувства ориентации, то ходил бы, как привязанный, по кругу.

Продолжая свои поиски, Тэр двигался в сторону ущелья. Огромная голова была низко опущена. На близком расстоянии его зрение по своей остроте могло поспорить с микроскопом. А обоняние было настолько тонким, что ему ничего не стоило поймать красного горного муравья даже с закрытыми глазами. Тэр выбирал гладкие, плоские камни. Его огромная правая лапа с длинными когтями действовала столь же совершенно, как и рука человека. Приподнимет ею камень, потянет раза два носом, лизнет горячим плоским языком – и пошел к следующему. Он относился к своему делу чрезвычайно серьезно, как слон, ищущий земляные орехи в стоге сена, и не видел в своих действиях ничего смешного. Ведь не для смеха же, на самом деле, выдумывала все это сама природа. Уж она-то знала, что делала!

Временем своим Тэр располагал более или менее свободно и за лето, действуя по своей системе, добывал добрую сотню тысяч кислых муравьев, сладких гусениц и разных сочных насекомых, не говоря уж о целых полчищах гоферов и маленьких горных кроликов. Вся эта мелюзга помогала ему нагулять впрок необходимые запасы жира, за счет которых он жил во время долгой зимней спячки. Вот поэтому-то природа и превратила его зеленовато-карие глазки в пару микроскопов, безошибочных на расстоянии нескольких футов и почти бесполезных на расстоянии в тысячу ярдов.

Только он собрался перевернуть новый камень, как вдруг замер на месте и целую минуту простоял, почти не шелохнувшись. Потом голова его медленно наклонилась к самой земле. Чуть внятный, необычайно привлекательный запах доносился до него. Запах был до того слаб, что Тэр боялся шевельнуться – как бы не потерять его направление. Так и стоял, пока не убедился, что не ошибается. Поводя носом и принюхиваясь, он спустился на два ярда ниже. Запах усилился. Еще два ярда – и запах привел его к каменной глыбе. Она была огромна и весила фунтов двести. Но правая лапа Тэра отшвырнула ее, словно мелкую гальку. Сейчас же из-под нее раздалось яростное, протестующее верещание, и маленький полосатый горный бурундук метнулся оттуда. Он угодил прямо под левую лапу Тэра, которая обрушилась на него с силой, способной сломать шею карибу. Но Тэра привлек сюда не запах самого бурундука, а аромат припасов, которые тот хранил под камнем. И все это сокровище – с полпинты[16] земляных орехов, заботливо сложенных в небольшой впадине, выстланной мхом, – досталось ему в целости и сохранности. Орехами их, собственно говоря, только называют. А походили они скорее на картофелины размером с вишню и были крахмалистыми, сладкими и очень питательными. И Тэр, урча, лакомился ими в полном упоении. Поиски его завершились пиршеством.

Гризли не слышал Ленгдона, подбиравшегося к нему по расщелине все ближе и ближе, и не чуял его – ветер, как на грех, дул в сторону человека. О ядовитом запахе, так обеспокоившем его час назад, Тэр уже забыл. Настроение у гризли было самым радужным. Ведь природа наделила его добродушным нравом. Потому-то Тэр и был таким толстым и гладким. Раздражительные медведи со злобным, вздорным характером всегда тощие. И настоящий охотник отличит такого с первого же взгляда – он все равно что взбесившийся слон, отбившийся от стада.

Тэр продолжал свои поиски пищи, подвигаясь все ближе к расщелине. Он был уже всего в каких-нибудь полутораста ярдах от нее, когда услышал шум, заставивший сразу насторожиться.

Взбираясь по отвесной стене ущелья, Ленгдон нечаянно столкнул камень. Тот сорвался и, падая, увлек за собой другие, которые с грохотом обрушились вниз. Притаившийся внизу оврага Брюс беззвучно выругался. Он увидел, как Тэр сел на задние лапы, и приготовился стрелять, если гризли пустится наутек.

Секунд тридцать Тэр сидел на задних лапах, а затем неторопливой рысцой решительно направился к ущелью. Тем временем Ленгдон, задыхаясь и проклиная в душе свое невезение, из последних сил старался одолеть десять футов, оставшихся до края ущелья. Он услышал крик Брюса, но не понял предупреждения. Он цеплялся за скалу, силясь как можно быстрей покрыть последние три-четыре фута, и был уже почти наверху, когда, замешкавшись на миг, поднял глаза. Сердце его забилось так, что казалось, выскочит. Секунд десять он не в силах был шевельнуться. Взгляд его остановился…

Прямо над ним нависали невероятных размеров голова и огромное плечо чудовища. Тэр смотрел на Ленгдона сверху, разинув пасть и оскалив клыки. Глаза медведя горели зелеными и красными огнями. В этот миг гризли впервые воочию увидел человека. Всей своей огромной грудью вдохнул он горячий человеческий запах и вдруг кинулся от этого запаха прочь, как от чумы.

Ружье оказалось прижатым грудью Ленгдона к скале, и о стрельбе нечего было и думать. С бешеной энергией карабкался охотник вверх, преодолевая последние футы. Камни и щебень скользили и сыпались вниз. Но только через минуту удалось ему подтянуться к краю обрыва и взобраться на него.

Тэр был уже на расстоянии доброй сотни футов. Вперевалку, катясь, как шар, мчался он к расщелине. Снизу, из оврага, резко ударило ружье Отто. Упав на правое колено и облокотившись на левое, Ленгдон открыл огонь с полутораста ярдов.

…Случается порой, час, а то и всего минута изменит вдруг судьбу человека. За десять секунд, промелькнувших после первого выстрела из лощины, изменился и Тэр. Он надышался человеческим запахом. Он увидел человека. А теперь почувствовал, что такое человек, на собственной шкуре. Точно одна из тех молний, которые так часто на его глазах раскалывали темные небеса, сверкнув, обрушилась на него, войдя в тело раскаленным ножом. И одновременно с болью ожога, пронизавшей все тело гризли, до него докатился непонятный грохот, отдавшийся эхом в горах. Тэр уже взбирался по склону горы, когда пуля ударила его, расплющившись о жесткую шкуру и пробив мякоть предплечья. Кости она, однако, не задела.

Он был в двухстах ярдах от ущелья, когда первая пуля угодила в него, и почти в трехстах, когда его настигла вторая. На этот раз пуля попала в бок.

Ни один выстрел пока еще не ранил эту громадину всерьез. Ее не уложили бы и двадцать таких выстрелов. Но второй остановил медведя. С яростным ревом зверь обернулся назад. Громовый голос раскатился на четверть мили по долине, точно рев бешеного быка.

Брюс услышал медведя одновременно со своим шестым, совершенно бессмысленным выстрелом с семисот ярдов. Ленгдон в эту минуту перезаряжал ружье. Секунд пятнадцать Тэр, подставляя грудь под пули, бросал своим ревом вызов. Он вызывал на бой врага, которого ему уже не было видно. Но вот по спине зверя огненным кнутом хлестнул седьмой выстрел Ленгдона, и, подстегнутый неодолимым ужасом перед молниями, сражаться с которыми было ему не под силу, Тэр кинулся дальше, через расщелину.

Он слышал и другие выстрелы, звучавшие как гром, но не похожие на тот гром, что ему приходилось слышать в горах. Пули уже не доставали медведя. Преодолевая боль, он стал спускаться в лощину.

Гризли знал: он ранен, но никак не мог разобрать, что это за раны. Когда во время спуска он задержался ненадолго, на земле под его передней лапой быстро набежала небольшая лужица крови. Недоверчиво, с изумлением обнюхал он ее и зашагал на восток. Вскоре на него снова резко пахнуло человеком. Теперь запах доносил переменившийся ветер. И хотя Тэру очень хотелось лечь и зализать раны, он припустился вперед еще быстрее. За это время зверь крепко усвоил: человеческий запах и боль неразлучны.

Спустившись в низину, гризли скрылся в густом лесу. Сотни раз Тэр поднимался и спускался по этому ручью. Здесь пролегал главный путь, ведущий из одной половины его владений в другую. Инстинктивно зверь выбирал эту дорогу всякий раз, когда бывал ранен или нездоров, а также и тогда, когда наступало время залечь в берлогу. На то у него была особая причина.

Здесь, в этих почти непроходимых чащах у истоков ручья, он родился. И медвежонком пасся на здешней куманике и дикой смородине, на мыльнянке[17] и сумахе[18]. Здесь был его дом. Здесь ему никто не мешал. Это было единственное во всех его владениях место, вторгаться в которое не разрешалось ни одному медведю. Вообще же он относился к своим собратьям вполне терпимо, какими бы они ни были: черными ли, бурыми или гризли. Пусть себе греются на самых вольготных солнечных склонах в его угодьях, лишь бы проваливали при его приближении. Пусть ищут пропитание и спят на солнышке, пусть живут в мире и согласии, лишь бы только не посягали на его владычество. Тэр был настоящим медведем и не прогонял сородичей из своих угодий, разве что (тут уж ничего не поделаешь!) приходилось иногда напоминать, кто здесь является Великим Моголом[19]. Случалось время от времени и такое. Тогда разгоралась битва. И каждый раз после боя Тэр спускался в эту долину и шел к ручью подлечить свои раны.

Сегодня он брел знакомым путем медленней, чем обычно. Страшно болело предплечье. Минутами боль была так сильна, что лапы его подгибались и он спотыкался. Несколько раз гризли заходил в ручей по плечи, давая холодной воде хорошенько промыть раны. И мало-помалу кровотечение прекратилось. Но боль стала еще нестерпимей.

Была и другая причина, почему Тэр избирал этот путь, когда бывал нездоров или получал какие-нибудь увечья. Путь вел к зеленой лужайке с жидкой грязью – его лечебнице.

Солнце садилось, когда медведь наконец добрался туда. Нижняя челюсть его отвисла. Голова все ниже склонялась к земле. Он потерял много крови и выбился из сил, а боль в плече мучила так сильно, что гризли хотелось только одного – вцепиться зубами в этот непонятный огонь и рвать, рвать его в клочья.

Грязевая ванна имела футов двадцать-тридцать в диаметре. Посредине отстоялось зеркальце чистой воды… Грязь была жидкой, прохладной, золотистого цвета, и Тэр погрузился в нее по плечи. Затем он осторожно привалился на раненый бок. Прикосновение прохладной глины к больному месту действовало как целительный бальзам. Она залепила рану, и Тэр почувствовал облегчение.

Долго еще лежал он на этом мягком и прохладном ложе. Солнце зашло, сгустились сумерки, яркие звезды высыпали на небе, а Тэр все еще лежал, исцеляя первые раны, нанесенные ему человеком.

На опушке леса, в котором ель перемешалась с пихтой, сидели Ленгдон и Отто и курили трубки. Костер уже догорал, и последние красные угольки тлели у их ног. В горах на этой высоте по ночам бывает холодно, и предусмотрительный Брюс поднялся и подбросил новую охапку сухих еловых веток. Затем снова поудобнее улегся, растянувшись во весь свой рост, положил голову на корни ближнего дерева и рассмеялся.

– Смейся, смейся, черт побери! – проворчал Ленгдон. – Говорят же тебе, я дважды попал в него, Брюс. Уж дважды-то как пить дать! А ведь я был в чертовски незавидном положении!

– Особенно когда он смотрел сверху и ухмылялся тебе в лицо, – возразил Брюс, не упускавший возможности посмеяться над неудачей товарища. – Джимми, ведь на таком расстоянии ты бы мог и камнем его пристукнуть.

– Но ружье-то было подо мной! – в который уж раз оправдывался Ленгдон.

– Что и говорить, самое подходящее место для ружья, когда идешь на гризли, – не унимался Брюс.

– Тебя бы на эту кручу! Цеплялся и руками и ногами… Еще немного, и пришлось бы пускать в ход зубы. – Ленгдон сел и, выколотив пепел из трубки, заново набил ее. – Брюс, а ведь это самый большой гризли в Скалистых горах!

– И его шкура уже могла бы стать украшением для твоего рабочего кабинета, Джимми, если бы ружье не оказалось под тобой.

– Она и будет его украшать. Я не отступлюсь, – торжественно объявил Ленгдон. – Решено. Разбиваем здесь лагерь. Я доберусь до него, пусть придется потратить хоть целое лето. Я не променяю его и на десяток других. Девять футов, а то и больше! Голова в бушель. А шерсть на плечах дюйма на четыре. И мне, пожалуй, даже не жаль, что я не убил его. Ему всыпали, и впредь он будет держать ухо востро. Теперь охота становится по-настоящему интересной.

– Безусловно, – подтвердил Брюс. – Особенно если снова повстречаться с ним в ближайшие дней семь, пока раны у него еще побаливают. Только смотри, Джимми, лучше уж не прячь тогда ружье под себя… Не стоит…

– А как ты смотришь на то, чтобы стать здесь лагерем?

– По мне, так лучше и не придумаешь: дичи сколько угодно, хорошее пастбище, чистая вода.

Помолчав, Брюс добавил:

– Рана у него нелегкая. Когда он был на вершине, кровь из него так и хлестала.

При свете костра Ленгдон взялся за чистку ружья.

– А как по-твоему, он не удерет?.. Не может случиться, что он уйдет отсюда совсем?

Брюс даже крякнул от негодования.

– Удерет?.. Чтоб он да сбежал? Он, может, и удрал бы, будь он черным медведем. Но он – гризли. Хозяин в этих местах. Может статься, он некоторое время и будет избегать этой долины, но бьюсь об заклад, уходить отсюда и не подумает. Чем сильнее донимаешь гризли, тем больше он лезет на рожон. Ты гоняешь его, не давая ему передышки, а он лезет на рожон все отчаянней. Пока не сдохнет. И если тебе так приспичило, то мы его, конечно, заполучим.

– Да, приспичило, – повторил Ленгдон с ударением. – Его размеры побивают все рекорды, или я ничего не смыслю. И он нужен мне, Брюс. До зарезу… Как ты думаешь, удастся нам выследить его утром?

Брюс покачал головой.

– Дело не в том, чтобы выследить, – заметил он, – а в самой охоте. После того как на него нападут, гризли все время переходит с места на место. Из этой округи он не уйдет, а вот на открытых склонах больше уже не покажется. Метусин должен быть здесь с собаками дня через три-четыре. Вот когда мы пустим в дело свору эрделей[20], тогда пойдет потеха.

Ленгдон взглянул на огонь через отполированный канал прочищенного ствола и сказал с явным сомнением:

– Не верится мне, чтобы он нагнал нас и через неделю. Уж очень гиблыми местами мы шли…

– Ну, этот старый индеец не сбился бы с нашего следа даже на голых скалах, – убежденно заявил Брюс. – Он будет здесь дня через три, не больше, разве что собаки по глупости будут слишком уж лезть в драку с дикобразами и перекалечатся. А когда они прибудут… – Брюс встал и потянулся всем телом, – вот тогда-то и пойдет потеха, – закончил он. – По-моему, медведей в этих горах такая пропасть, что не пройдет и десяти дней, как все наши собаки будут перебиты… Хочешь пари?

Ленгдон щелкнул замком, ставя ствол ружья в боевое положение.

– Я доберусь до этого медведя, – сказал он, пропуская предложение Брюса мимо ушей, – и, думаю, мы сделаем это завтра же. Ты, Брюс, конечно, собаку съел по части охоты на медведя, но мне все-таки кажется, что рана у него слишком тяжелая, чтобы он забрел очень уж далеко.

Около костра у них были устроены постели из мягких веток пихты, и, последовав примеру товарища, Ленгдон расстелил одеяла.

День выдался трудный, и усталость взяла свое. Не прошло и пяти минут, как Ленгдон уснул.

Он все еще спал, когда на рассвете Брюс выбрался из-под одеяла. Тихо, чтобы не разбудить товарища, натянул сапоги и четверть мили прошагал по густой росе за лошадьми. Через полчаса он вернулся, ведя Дишпен и верховых лошадей. Ленгдон уже был на ногах и разводил огонь. Джим часто думал, что именно такие вот утра, как это, и помогли ему в свое время разочаровать врачей. Ровно восемь лет назад он впервые попал на север. У него была впалая грудь и больные легкие. «Ну что ж, поезжайте, молодой человек, раз уж вы так настаиваете, – сказал один из врачей, – но вы отправляетесь туда на собственные похороны». Теперь же его грудная клетка стала шире на целых пять дюймов, а мускулы – железными.

Из-за гор просочились первые розовые лучи восходящего солнца. Ленгдон всей грудью вдыхал воздух, напоенный ароматом цветов, росы, растений, и вливающее новые силы благоухание пихты. Он не мог, подобно Брюсу, сдерживать радость, доставляемую ему жизнью на лоне природы. Ему хотелось кричать, петь, свистеть. Но сегодня он держал себя в руках, хотя его и трясла охотничья лихорадка. То же самое, правда не так бурно, переживал и Отто.

Пока Брюс седлал лошадей, Ленгдон замесил пресные лепешки. Он освоил до тонкостей всю премудрость пекарного искусства охотника. И его метод заключал в себе двойное преимущество: избавлял от хлопот и экономил время. Он развязал один из тяжелых брезентовых мешков с мукой, примял верхний слой кулаками и сделал углубление в муке; влил пинту воды, полчашки жира карибу, добавил вместо дрожжей столовую ложку пекарного порошка, щепотку соли и принялся месить тесто прямо тут же, в мешке. Не прошло и пяти минут, как пресные хлебцы лежали на большом цинковом противне, а еще через полчаса завтрак был готов: поджарилась баранина, сварился картофель, а пресный хлеб так пропекся, что стал золотисто-коричневым.

Когда охотники тронулись из лагеря, на востоке уже показалось солнце. Они проехали долину и, спешившись, стали подниматься по склону горы. Лошади послушно шли за ними.

Выйти на след Тэра было делом нетрудным: большие пятна крови оставались на земле в тех местах, где гризли задерживался, вызывая ревом врагов на честный бой. До вершины горы они шли по оставленному медведем кровавому следу. Трижды за время спуска в долину обнаруживали охотники места, где останавливался Тэр. И на каждом из них видели следы крови, впитавшейся в землю или запекшейся на скале. Миновали лес и вышли к ручью. И здесь, на длинной и узкой песчаной косе, следы лап Тэра заставили их замереть на месте.

Брюс не мог отвести от них глаз. Из груди Ленгдона вырвался возглас изумления. Ни тот ни другой не произнесли ни слова. Ленгдон вытащил из кармана рулетку и опустился на колени рядом со следами.

– Пятнадцать дюймов… с четвертью! – с трудом выговорил он, задыхаясь от волнения.

– Измерь еще раз, – сказал Брюс.

– Пятнадцать… с половиной!

Брюс посмотрел на узкую теснину.

– У самого большого, какого я видел на своем веку, было четырнадцать с половиной, – произнес он, и что-то вроде благоговейного ужаса прозвучало в его голосе. – Его пристрелили на Атабаске, и он считался крупнейшим гризли, которого случалось убивать в Британской Колумбии… но этот, Джимми… этот еще больше!

Они отправились дальше и еще раз измерили расстояние между следами у края первого из водоемов, в котором Тэр промывал свои раны. Размеры почти полностью совпадали. Теперь пятна крови попадались им лишь изредка. К десяти часам они наконец добрались до лужайки и отыскали место, где Тэр принимал грязевую ванну.

– Туго же ему пришлось, – негромко заметил Брюс. – Почти всю ночь провалялся здесь.

Движимые одной и той же догадкой, оба посмотрели вперед. В полумиле от них горы образовали узкое ущелье. Туда не проникало солнце, мрак притаился в нем.

– Туго же ему пришлось, – повторил Брюс, не отрывая глаз от ущелья. – Пожалуй, привяжем-ка лошадей. Лучше уж идти дальше без них. Кто знает, – может, он и здесь…

Они привязали лошадей в молодой поросли кедра и сняли с Дишпен поклажу. Затем, взяв ружья на изготовку, настороженно вглядываясь и прислушиваясь, вступили в безмолвие и мрак ущелья.

До этого длинного тесного ущелья Тэр добрался еще на рассвете. После грязевой ванны все тело ломило, но рану жгло уже меньше и саднила она слабей, чем вчера. Мучила уже теперь не столько боль в плече, сколько общее недомогание. Медведь был болен, и будь он человеком, то лежал бы сейчас в постели с градусником и врач склонялся бы над ним, подсчитывая пульс.

Медленно, еле волоча ноги, тащился Тэр по ущелью. Обычно такой неутомимый в поисках съестного, сейчас он и думать не мог о еде. Есть не хотелось. То и дело гризли лакал горячим языком холодную воду из ручья. Но еще чаще оборачивался назад и принюхивался. Он знал, что человеческий запах, загадочный гром и необыкновенная молния притаились где-то у него за спиной. Всю ночь он глаз не сомкнул. Настороженность не покидала его и сейчас.

У Тэра не было рецептов для каждой отдельной болезни, и премудрость ботанической науки была ему недоступна. Но, создавая его, природа предначертала гризли быть самому себе лекарем. И как кошка ищет мяту, так же точно и Тэр, когда ему нездоровилось, искал свои лекарственные травы.

Горький вкус имеет не только хина. Все лекарства Тэра были тоже горькими. Пробираясь по ущелью, гризли, не поднимая низко опущенной головы, внимательно обнюхивал молодую поросль и частый кустарник, то и дело попадавшиеся на пути. Так он набрел на небольшой зеленый участок, заросший кинникинником – красной толокнянкой, этим низко стелющимся по земле растением не выше двух дюймов, с красными ягодами с горошину величиной. Сейчас они были еще зеленые. Горькие, как желчь, эти ягоды содержали вяжущее подкрепляющее вещество. И Тэр поел их. Потом он отыскал ягоды мыльнянки, растущие на кустах, напоминающих смородиновые; на них ягоды уже начинали краснеть и были значительно больше смородиновых. Индейцы едят мыльнянку при лихорадке. Прежде чем продолжать свой путь, Тэр обобрал их немного. Они тоже были горькие. Наконец, принюхиваясь к каждому дереву, он нашел то, что ему было нужно: сахарную сосну, из ствола которой местами сочилась свежая смола. Редкий медведь не задержится у сахарной сосны, когда на ней выступает смола. Это и было основное лекарство Тэра, и он принялся ее слизывать. Поглощая смолу, гризли поглощал вместе с ней и все известные медицине лекарства, которые приготовляют из этого вещества. К тому времени, когда Тэр подошел к концу ущелья, его брюхо было набито разными снадобьями, словно аптекарский склад. В число лекарств входила также хвоя ели и пихты. Больная собака ест траву, больной медведь – хвою пихты, если только ему удается разжиться ею. Медведь набивает ею весь желудок и кишечник также и за час до того, как завалится в берлогу.

Солнце еще не взошло, когда Тэр добрался до конца ущелья, задержавшись ненадолго у входа в низкую пещеру в отвесной стене горы. С тех пор как он помнил себя, только эту пещеру считал он своим родным домом. Пещера была небольшая, но очень глубокая. Весь пол ее был устлан мягким белым песком. Когда-то, давным-давно, весенний поток просочился через трещину и выточил в горе эту пещеру, в глубине которой так сладко спится, даже когда снаружи температура опускается до пятидесяти градусов ниже нуля.

Десять лет назад мать Тэра забралась сюда и проспала в пещере всю зиму. А когда вышла весной, то за ней неуклюже ковыляло трое маленьких медвежат. Одним из них был Тэр. Он был еще полуслепым и тельце его было почти голым – ведь медвежонок начинает видеть только через пять недель после появления на свет и в это же время начинает обрастать шерстью. С тех пор Тэр уже восемь раз отсыпался в родной пещере.

Захотелось войти и отлежаться в глубине, пока не станет лучше. Минуты две-три гризли постоял в нерешительности у входа в свою пещеру, с наслаждением втягивая знакомый запах, затем принюхался к ветру, потянувшему снизу из ущелья. Что-то подсказывало, что лучше не задерживаться.

С западной стороны ущелья начинался крутой подъем на вершину скалы, и Тэр стал взбираться по нему. Солнце уже успело взойти довольно высоко, когда гризли добрался до вершины. Он задержался там, чтобы перевести дух и оглядеть сверху свои владения по ту сторону горного хребта.

Перед ним открылась долина, еще более сказочная, чем та, в которую недавно пришли Брюс и Ленгдон. С того места, где стоял Тэр, вся она казалась каким-то волшебным садом. В ширину она достигала добрых двух миль. Ее обступали зеленые горы. До их середины, до той границы, выше которой деревья уже не растут, были разбросаны причудливыми, живописными группами на фоне ярко-зеленых трав ель и пихта. Одни – не больше декоративных кущ, искусственно высаженных в городском саду. Другие тянулись на целые акры и даже десятки акров. А у подножия склонов – непрерывная кайма леса. И в этих естественных границах простиралась холмистая, пересеченная равнина, вся пестрящая розовыми зарослями иван-чая и горного шалфея, зарослями шиповника и боярышника. По ее лощине бежал ручей.

Спустившись ярдов на четыреста, Тэр повернул на север. Теперь он двигался по зеленому склону, перекочевывая от одного перелеска к другому, проходя в полутора-двух сотнях ярдов над опушкой леса. Обычно в таких местах он охотился за мелкой дичью.

Толстые сурки уже вылезли погреться на солнышке. И их протяжный, ласкающий слух посвист уже слышался сквозь журчание горных потоков и наполнял воздух музыкой. Где-то рядом, рукой подать, то и дело раздавался резкий предостерегающий свист, и сурки распластывались на земле, ожидая, пока огромный медведь не пройдет своей дорогой. Посвистывание разом умолкало, и некоторое время слышалось одно только безмятежное бормотание дремлющей долины.

Но Тэру и в голову не приходила мысль об охоте. Дважды повстречался дикобраз – любимейшее лакомство, а гризли прошел мимо, даже не взглянув. Из чащи пахнуло теплым, свежим запахом карибу, а он и шагу не сделал к зарослям. Проходя мимо темной и узкой расщелины, Тэр услышал запах барсука.

Два часа, не останавливаясь, он все шел и шел на север по горным склонам, а потом спустился к ручью.

Залепившая рану грязь начинала твердеть; отыскав заводь, медведь зашел в воду по плечи и постоял так несколько минут. Вода промыла раны. Еще два часа брел он по ручью, то и дело припадая к воде. И вот наступил, как говорят индейцы, сапусууин – прошло шесть часов после грязевой ванны. Ягоды кинникинника и мыльнянки, смола сахарной сосны, хвоя пихты и ели, вода – все вместе наконец-то оказало свое действие. Тэр почувствовал облегчение. Стало настолько лучше, что впервые за все это время гризли обернулся в сторону, где остались враги, и зарычал.

Плечо все еще саднило, но недомогание как рукой сняло. Несколько минут простоял гризли не двигаясь, раз за разом оглашая округу рычанием, раскаты которого приобрели теперь новый смысл.

До сих пор зверь ни разу не испытывал настоящей ненависти… Он бился с медведями, но его ярость в бою не была ненавистью. Она начиналась у гризли мгновенно и так же быстро проходила, не оставляя после себя теперешней непрерывно нараставшей злобы. Он просто зализывал раны, нанесенные вражескими когтями, и испытывал полное блаженство, стоило только унять боль. Новое же чувство было совершенно иным.

Ненависть к вчерашним врагам сейчас была так велика, что он не мог забыть о ней ни на минуту. Он ненавидел и запах человека, и само странное существо с белым лицом, карабкающееся по расщелине. Его ненависть простиралась на все, что было связано с тем и другим.

Это чувство пробудил в нем инстинкт, а только что пережитое не давало ему задремать. Хотя до этого он ни разу в глаза не видел ни одного человека, гризли сразу же понял, что перед ним – самый заклятый враг, и притом страшнее всех зверей в горах.

Он схватится с любым медведем. Не уступит самой бешеной из волчьих стай. Но от человека нужно бежать! Прятаться! Быть все время настороже и в горах и в долинах! Нужно постоянно присматриваться, прислушиваться, принюхиваться!

Почему Тэр сразу же, как только это существо ничтожных размеров ворвалось в его жизнь, почувствовал и понял, что перед ним враг, страшнее которого быть не может, остается загадкой природы…

В Тэре заговорил инстинкт, который выработался у медведей с незапамятных времен. Человек с дубиной, а позднее – человек с копьем, закаленным на огне, человек со стрелами с кремневыми наконечниками, человек с капканом и западней и, наконец, человек с ружьем – на протяжении веков человек был единственным властелином и повелителем гризли. Сама природа внушила это Тэру через сотню, тысячу, десяток тысяч поколений предков. И теперь впервые в его жизни этот дремавший в нем инстинкт проснулся, предостерегая и настораживая, и гризли все понял. Он возненавидел человека. Отныне и впредь он будет ненавидеть все, что имеет запах человека. Но вместе с этой ненавистью родилось то, чего он не знал раньше: страх. И если бы человек не донимал Тэра и весь его род, то мир так никогда бы и не узнал гризли под его теперешним родовым именем: Страшный Медведь.

А он все шел вдоль ручья своей неуклюжей, но твердой походкой. Голова его была низко опущена. Задними лапами он переступал вперевалку, как все медведи, только у гризли это получается особенно смешно. Клик-клик-клик! – стучали его длинные когти по камням и резко скрежетали по гравию. На мягком песке он оставлял огромные следы.

Та часть долины, в которую он сейчас вступил, имела для него особое значение, и здесь он замешкался, то и дело останавливаясь и поводя носом из стороны в сторону.

Тэр не приносил обета единобрачия, но вот уже много брачных сезонов подряд являлся сюда в поисках своей Исквау. Он всегда мог рассчитывать, что найдет ее здесь в июле. Это была великолепная медведица, приходившая с запада, крупная и сильная, с золотисто-коричневой шкурой. Красивей медвежат, чем у них с Тэром, не было в этих горах.

Исквау расставалась с Тэром еще задолго до их появления на свет, и они рождались, прозревали, жили и дрались в долинах и на горных склонах где-то далеко на западе. Проходили годы. И если Тэру случалось потом преследовать кого-нибудь из них, выгоняя из своих охотничьих угодий, или разукрасить как следует в схватке, то природа милостиво оставляла его в неведении на этот счет.

Он был таким же, как и большинство раздражительных старых холостяков, – недолюбливал малышей. Он был снисходителен к медвежатам лишь настолько, насколько способен какой-нибудь закоренелый женоненавистник быть снисходительным к розовому младенцу. Но жестоким он не был и за всю свою жизнь не убил ни одного медвежонка. Трепал он их немилосердно, когда они набирались нахальства и приближались к нему совсем близко. Но колачивал их при этом только мягкой подушечкой лапы и не сильно – так, чтобы медвежонок только отлетал, перекувыркиваясь, как пушистый маленький мячик. Этим и ограничивалось выражение неудовольствия Тэра, когда какая-нибудь случайно забредшая медведица-мать вторгалась со своими чадами в его владения. Во всех же остальных отношениях он вел себя безупречно, как истый джентльмен. За ним никогда не водилось такого, чтобы он стал прогонять медведицу с медвежатами, как бы она ни была ему неприятна. Даже если заставал их поедающими убитую им добычу, и то ограничивался только тем, что давал медвежатам шлепка.

Отступить от этого правила ему пришлось лишь однажды. Год назад он с позором изгнал отсюда одну форменную Ксантиппу[21]. Эта медведица упорно старалась внушить ему, что никакой он не хозяин здесь. Гризли для поддержания своего мужского достоинства пришлось задать ей основательную взбучку. Она удирала из его царства со всех ног, и трое злых медвежат неслись за ней, подпрыгивая, как черные игрушечные шары, надутые воздухом.

Рассказать об этом следовало, так как иначе читателю будет непонятно то внезапное раздражение, которое охватило Тэра, когда он, огибая кучу валунов, почувствовал этот теплый и, главное, так хорошо знакомый ему запах. Остановившись, он повернул голову и негромко проворчал какое-то свое медвежье ругательство.

В шести футах от него находился медвежонок, один-одинешенек. Раболепно распростершись на белом песке, извиваясь и дрожа, он не знал, друг перед ним или враг. Ему было не больше трех месяцев. Он был еще слишком мал, чтобы странствовать одному, без матери. Острая рыжая мордочка и белое пятно на грудке свидетельствовали о его принадлежности к семейству черных медведей, а не к гризли. Всем своим видом он старался дать понять: «Я потерялся… Не знаю, то ли заблудился, то ли меня украли… Я голоден, и мне в пятку попала игла дикобраза». Но Тэр, не обращая на это никакого внимания, снова сердито заворчал и принялся осматривать скалы, отыскивая мать.

Ее нигде не было видно. Не слышно было и ее запаха. Поэтому гризли снова повернул свою огромную голову к медвежонку.

Мусква – так назвали бы его индейцы – подполз на своем животике на фут или два поближе и ответил Тэру, дружелюбно изогнувшись в знак приветствия. Потом прополз еще полфута. Раздалось ворчание. «Ни шагу дальше, – говорило оно достаточно ясно, – а то полетишь у меня вверх тормашками!» И Мусква понял и замер на месте, прижавшись к земле.

Тэр еще раз огляделся кругом. Когда же глаза его снова обратились к Мускве, то между ними оставалось уже меньше трех футов. Мусква смущенно ерзал по песку и жалобно хныкал. Тэр замахнулся правой лапой. «Еще один дюйм, и ты у меня получишь!» – проворчал он. Мусква весь изогнулся и задрожал. Облизнул губы красным язычком, сделав это отчасти с перепугу, а отчасти взывая к милосердию Тэра, и, несмотря на занесенную над ним лапу, подполз к гризли еще дюйма на три. Тэр еще раз проворчал что-то себе под нос, но уже потише. Тяжелая лапа опустилась на песок.

В третий раз он огляделся, потянул носом и снова заворчал. Каждый старый, закоренелый холостяк безусловно понял бы, что он хочет сказать. «Да куда же, в самом деле, запропастилась мать этого малыша?» – говорило его ворчание.

Но вот что случилось дальше.

Мусква подполз к раненой ноге Тэра, приподнялся, почувствовал запах незажившей раны и осторожно лизнул ее; язычок его был как бархатный. И пока медвежонок зализывал его рану, Тэр стоял, не шевелясь и не издавая ни звука. А потом опустил свою огромную голову и обнюхал этот мягкий дружелюбный комочек. Мусква жалобно захныкал, как это делают все оставшиеся без матери дети. Тэр снова заворчал, но уже не сердито. Теперь это уже не было угрозой. Своим огромным горячим языком гризли лизнул медвежонка в мордочку.

«Ну ладно, пошли», – сказал он, снова пускаясь на север. И за ним по пятам последовал оставшийся без матери маленький медвежонок с рыжей мордочкой.

Ручей, вдоль которого шел Тэр, был притоком Бэбин и брал свое начало неподалеку от Скины. Идя к его истокам, гризли забирался все выше. Местность становилась суровой и дикой. Когда ему на пути попался черный медвежонок Мусква, Тэр успел уйти уже миль на семь-восемь от верхней гряды Великого Водораздела.

Склоны гор отсюда выглядели уже иначе. Они были сплошь изрезаны узкими темными расщелинами. Во всех направлениях громоздились огромные массивы скал, зубчатые утесы, крутые сланцевые оползни. Ручей стал бурливым, и идти по нему было все труднее.

Тэр вступал в одну из своих горных цитаделей. Стоит захотеть, и сотни потаенных убежищ открыты для него в этих диких скалах. Здесь он в любое время убьет для себя крупного зверя, и человеческому запаху никогда не добраться сюда.

Оставив позади скалы, в которых он нежданно-негаданно обрел Мускву, Тэр уже полчаса продолжал все так же неуклюже взбираться вверх, казалось совершенно забыв об увязавшемся за ним медвежонке. Однако он слышал, как тот идет сзади, и чувствовал его запах. А Мускве в это время приходилось туго. Пухлое тельце и толстые лапы еще не привыкли к такого рода путешествиям. Но это был отважный малыш, и только дважды за эти полчаса принимался он скулить: один раз, когда чуть не полетел со скалы в ручей, другой – когда слишком сильно наступил на лапу, в которой сидела игла дикобраза.

Наконец Тэр оставил ручей, свернул в одно из глубоких ущелий и шел по нему, пока не выбрался на небольшое плато посредине широкого горного склона. Отыскал здесь скалу на солнечной стороне заросшего травой холма, остановился. Может быть, детская дружба маленького Мусквы, ласка мягкого красного язычка, пришедшаяся так кстати, а может, и стойкость медвежонка в пути затронули наконец чувствительную струнку в сердце огромного зверя, и он сжалился над малышом. Во всяком случае, старательно исследовав воздух, Тэр растянулся на земле у скалы. И пока он первым не сделал этого, маленький медвежонок с рыжей мордочкой и не подумал ложиться. Зато стоило только Мускве лечь, он почувствовал такую смертельную усталость, что уже через три минуты спал как убитый.

Еще дважды среди дня принятые лекарства оказали на Тэра свое действие, и вот ему захотелось есть. Этот голод нельзя было утолить муравьями да гусеницами. Даже гоферы и сурки и то не годились. К тому же он, вероятно, догадывался, что и маленький Мусква совсем умирает от голода. Медвежонок уже не раз открывал глаза и все еще лежал, нежась на солнышке, когда Тэр окончательно решил, что ему делать дальше.

Было три часа дня. А в июне и в июле в долинах северных гор в это время особенно тихо и сонно. Сурки уже успели насвистеться в полное удовольствие и распростерлись на освещенных солнцем скалах. Орлы над вершинами гор превратились в точки. Ястребы, уже набив зоб мясом, попрятались в лесу. Горные козлы и бараны залегли где-то высоко в горах, чуть ли не под самым небом. И вряд ли сейчас поблизости было хоть одно животное, которое бы еще не наелось до отвала и не спряталось. Горным охотникам хорошо известно, что в этот час отдыха разыскать медведя, а особенно плотоядного, очень трудно. Пришлось бы, не жалея сил, обрыскать вдоль и поперек все горные склоны и прогалины между лесными чащами.

Для Тэра этот час был самым благоприятным. Инстинкт подсказывал, что, пока все звери сыты и спят, передвигаться можно с меньшими предосторожностями, чем обычно. Сейчас было проще выследить добычу и подстеречь ее.

От случая к случаю ему и раньше доводилось убить козу или барана, а то и карибу среди бела дня, потому что в беге на близкие расстояния он не только обгонял горную козу или барана, но не уступал и карибу. И все-таки охотился он обычно на закате или в сумерках.

С громким «ууф», которое мгновенно разбудило Мускву, гризли поднялся на ноги. Медвежонок вскочил, моргая глазами, посмотрел на Тэра, на солнце и отряхнулся. Тэр покосился на этот черно-рыжий клубок без особого удовольствия. После наступившего облегчения душа его жаждала сочного, кровяного мяса, так же как здоровому голодному мужчине подавай хороший кусок филе, а не какие-нибудь там разносолы или салат с майонезом. Но как тут загонишь карибу, когда под ногами путается чуть ли не умирающий от голода, но такой непоседливый медвежонок? Тэр призадумался. Мусква, казалось, сам понял все и тут же разрешил сомнения. Он забежал на дюжину ярдов перед Тэром, остановился и задорно оглянулся на него. Маленькие уши уставились вперед. У медвежонка был вид мальчишки, который старается убедить отца в том, что он уже подрос для того, чтобы его наконец-то взяли охотиться на зайца. Издав еще раз свое «ууф», Тэр одним прыжком догнал Мускву и поддал ему лапой так, что тот кувырком отлетел от него на дюжину футов назад. Это было своего рода нравоучение, смысл которого был ясен без слов: «Знай свое место, если хочешь охотиться со мной!»

И вот, внимательно прислушиваясь, оглядываясь, принюхиваясь, Тэр вышел на охоту. Он спустился к ручью, не доходя примерно сотни ярдов до него. Теперь он не выбирал троп поудобней, а держался каменных нагромождений и завалов. Гризли медленно пробирался, петляя зигзагами, крался, скрываясь за огромными грудами камней, принюхиваясь к каждой расщелине и тщательно исследуя кущи деревьев и бурелом на своем пути.

То он забирался вверх, туда, где, кроме голого сланца, ничего не растет. То спускался и брел по песку и гальке вдоль ручья. Ветер доносил разные запахи, но ни один из них пока еще не привлек гризли. Он услышал запах козы, когда взобрался наверх и шел по горному сланцу. Но так высоко гризли не охотился за крупной дичью. Дважды доносился запах барана. И только позднее, уже к концу дня, гризли увидел над собой и самого горного барана, который смотрел на него с отвесной кручи, стоя футах в ста над ним. А на земле то и дело попадались следы дикобразов, и время от времени Тэр застывал на месте над следом карибу, подняв голову и принюхиваясь.

Здесь, в этой долине, бродили и другие медведи. Бо́льшая их часть проходила у ручья, и по всему было заметно, что это либо черные медведи, либо бурые. Тэр напал и на запах гризли, и его ворчание при этом не предвещало тому ничего хорошего.

Ни разу за эти два часа после ухода с нагретой солнцем скалы гризли не поинтересовался, как чувствует себя Мусква. А того голод донимал все сильнее, и медвежонок слабел с каждым шагом.

Свет еще не видал такого стойкого малыша, как этот медвежонок с рыжей мордочкой. Он то и дело спотыкался и падал на неровных местах. На подъемах, которые Тэр брал одним махом, ему нужны были отчаянные усилия, чтобы не отстать от гризли. Трижды Тэр переходил ручей вброд, и каждый раз Мусква, идя следом, наполовину погружался в воду. Весь избитый, изодранный, мокрый, он, несмотря на раненую ногу, не отставал, шел за Тэром по пятам или догонял его бегом. Солнце уже садилось, когда гризли наконец заметил добычу. А Мусква к тому времени был еле жив.

Он не знал, почему Тэр ни с того ни с сего прижался вдруг всей своей огромной тушей к скале, с которой удобно было заглянуть вниз, в небольшую лощину. Он хотел было захныкать, да побоялся. И ни разу еще за всю его недолгую жизнь мать не была ему нужна так, как в эту минуту.

Медвежонок понять не мог, почему она бросила его посреди скал и так и не вернулась за ним (об этой трагедии Брюс и Ленгдон узнали несколько позднее). Никак не мог он понять и того, почему же она не приходит к нему сейчас. Ведь уже наступил час его кормежки перед сном. Он же был мартовским медвежонком, и, согласно правилам, которых свято придерживалось большинство медведиц, его еще целый месяц следовало кормить молоком. Таких как он, еще очень нежных медвежат, индеец Метусин называл мюнукау.

Так как Мусква был медведем, то и само его появление на свет было не совсем таким, как у других зверей. Его мать, как и все медведицы в холодных странах, произвела его на свет в берлоге еще задолго до окончания своей зимней спячки. Она родила его, не просыпаясь. Месяц, а то и целых полтора, пока он был еще голым и слепым, медведица кормила его своим молоком. Сама же все это время жила без пищи и воды, так ни разу и не открыв глаз, и, только когда этот срок истек, выбралась с ним из берлоги на поиски чего-нибудь съестного, чтобы, проглотив кусочек пищи, поддержать свои силы.

Не прошло с тех пор и полутора месяцев, как Мусква весил уже добрых двадцать фунтов. Это, разумеется, было раньше, а не сейчас, когда он был страшно голоден и истощен.

В трехстах ярдах ниже теснились друг к другу пихты, сгрудившись у самого края маленького родникового озера, вода из которого переливала через дальний от Тэра край впадины. В этих пихтах скрывались карибу – один, а то и два или три. Для Тэра это было так же несомненно, как если бы он видел их своими глазами.

Уиниpаy – запах лежащего копытного животного – был для Тэра так же не похож на мечису – запах, когда оно пасется, – как день на ночь. Один – почти неуловимо стелющийся в воздухе – так легко и мимолетно пахнет от надушенных волос или платья прошедшей женщины. Другой – тяжело ползущий над самой землей, густой и горячий, как запах разбитого пузырька с духами. Даже Мусква и тот уловил этот запах, как только вполз сюда за Тэром и улегся рядом.

Целых десять минут Тэр стоял не шелохнувшись. Глаза его впились в лощину, в берег озера и подступы к чаще. Он точно определил направление ветра. Гризли не шевелился: отсюда легко было спугнуть дичь. Дело в том, что горы и резкая впадина создавали здесь постоянную тягу воздуха в лощину. И случись Тэру выбраться ярдов на пятьдесят выше того места, где он сейчас притаился, чуткие карибу оказались бы от него как раз с наветренной стороны.

Навострив уши, с новым, понимающим блеском в глазах Мусква учился, как надо подкрадываться к дичи. Прижавшись к земле, Тэр почти полз на брюхе, медленно и бесшумно пробираясь к ручью. Шерсть на плечах стала у него дыбом, как у готовой к прыжку собаки. Мусква следовал за ним по пятам.

Целых сто ярдов продолжалось это продвижение в обход. И трижды за это время Тэр замирал, ловя запах со стороны деревьев. Наконец он добился своего. Ветер теперь тянул прямо на него и обещал многое. Крадучись, вперевалку двинулся он на добычу. Каждый мускул его огромного тела был напряжен до предела. Не прошло и двух минут, как он очутился уже на опушке пихтовой чащицы и замер. Захрустел валежник. Это карибу поднялись на ноги. Но не потому, что они были спугнуты. Просто они отправлялись на водопой и на пастбища.

Теперь Тэр двигался в том же направлении, что и они. Так он добрался, скрытый листвой, до опушки леса, не упуская из виду озера и луговины. Первым появился огромный самец карибу. Рога у него уже наполовину отросли и были покрыты бархатистым пушком. Откормленный, гладкий двухлеток, блестя в лучах заходящего солнца коричневой бархатной шкурой, шел за ним следом.

Первый олень замер, минуты две недоверчиво вслушиваясь, всматриваясь, принюхиваясь, не появятся ли где какие-нибудь признаки опасности. Молодой же, еще не такой подозрительный, как первый, щипал траву, стоя позади него. Затем, величаво шевельнув рогами и опустив голову, старый олень не спеша направился к озеру на вечерний водопой. Двухлеток пошел следом… а Тэр тем временем бесшумно выбрался из засады.

Мгновение – и, весь подобравшись, он кинулся вперед. До карибу было пятьдесят футов. И когда животные услышали его, он, катясь, как огромный шар, уже пролетел половину этого расстояния.

С быстротой стрелы, пущенной из лука, прянули они от него. Но поздно. Чтобы обогнать Тэра, нужна была скорость несущегося во весь опор скакуна. Тэр к тому же успел выиграть время. Как ветер пронесся он, заходя вбок двухлетку, чуть подался в сторону, легко, казалось без малейшего усилия, прыгнул – и короткое состязание в беге было кончено. Огромная правая лапа Тэра обрушилась на плечо двухлетка, и в тот миг, как они оба покатились по земле, левая лапа гризли вцепилась в морду карибу и сжала ее, словно гигантская рука. Падая, Тэр оказался под карибу – таков был его всегдашний расчет при падении. Он не стал душить жертву в своих смертельных объятиях. Гризли подобрал под себя заднюю лапу, ударил ею, и все ее пять ножей врезались карибу в брюхо. После этого Тэр поднялся на ноги, огляделся и, отряхнувшись, издал громовой рев, то ли выражая им свое торжество, то ли приглашая Мускву на пир.

Второго приглашения маленький медвежонок с рыжей мордочкой дожидаться не стал. Так впервые в жизни изведал он запах и вкус теплой крови и мяса. И случилось это в самое подходящее время в его жизни. Точно так же много лет назад пришлось их попробовать впервые и Тэру.

Отнюдь не все гризли убивают крупного зверя. Точнее, этим занимаются лишь очень немногие из них. Подавляющее же их большинство, в общем, вегетарианцы, весьма умеренно употребляющие в пищу мелкую дичь: гоферов, сурков, дикобразов. Случай время от времени превращает того или иного гризли в охотника на карибу, коз, горного барана и даже на лося.

Так некогда случилось и с Тэром. Теперь и Мускве предстояло стать таким же, как Тэр, хотя он и был всего лишь черным медведем и не принадлежал к семейству Страшных медведей.

Пиршество их длилось целый час. Они не набрасывались на пищу, как это делают, например, голодные собаки, а ели не спеша. Пристроившись между огромными передними лапами Тэра, Мусква слизывал кровь и урчал, как котенок, разжевывая мелкими зубками нежную мякоть карибу. Тэр же, хотя в животе у него было пусто, как в комнате, из которой вывезли всю мебель, по своему обыкновению, прежде всего принялся за самое лакомое. Он извлекал тонкие жировые прослойки с почек и кишок и жевал их, чавкая и полузакрыв глаза.

Последний луч солнца угас в горах, и вслед за короткими сумерками быстро сгустилась тьма. Когда они кончили, было уже совсем темно, и малыш Мусква раздулся так, что стал похож на шар.

Из всех педантов, каких только природа когда-либо производила на свет, Тэр был самым неисправимым. По его мнению, ничто не должно было тратиться даром. И явись сейчас сюда старый самец-карибу и подойди он сам прямо к Тэру, гризли, скорее всего, не тронул бы его. Пища у него была, и теперь единственное, что заботило его, – это как припрятать ее понадежней.

Он вернулся к пихтовой чаще. Но на этот раз облопавшийся медвежонок и не подумал сопровождать его. Он был в полном блаженстве, и что-то подсказывало ему, что Тэр никуда не уйдет от оставшегося у них мяса. Минут через десять гризли подтвердил справедливость этого мнения, вернувшись назад. Своими огромными челюстями он ухватил карибу за загривок, затем потащил его к лесу, точно собака, волокущая десятифунтовый оковалок сала. А молодой олень весил фунтов четыреста. Но если бы он даже весил восемьсот или тысячу, то и тогда Тэр потащил бы его. Правда, будь туша такой тяжелой, он взвалил бы ее себе на спину.

Тэр отволок карибу на опушку пихтовой чащи, где уже заранее подыскал подходящую впадину. Швырнул в нее остатки карибу и, пока Мусква со все более возрастающим интересом наблюдал за ним, принялся заваливать их хвоей, валежником, а сверху придавил бревном. Затем, принюхиваясь, поводил вокруг носом и выбрался из леса.

На этот раз и Мусква пошел за ним следом, хотя настолько отяжелел, что ему было трудно передвигаться. Звезды уже начали высыпать на небе. При их свете Тэр шел по крутому, неровному склону, который вел к горным вершинам. Все выше и выше забирался он – на такую высоту Мускве еще ни разу не приходилось подниматься. Пересекли снежное поле, а затем вышли к месту, где извержение вулкана, казалось, вывернуло все внутренности горы наружу. Вряд ли человеку удалось бы пройти тем путем, которым Тэр вел Мускву. Наконец гризли остановился.

Он стоял на узком уступе. Скала отвесной стеной подымалась позади него. Вниз из-под самых его ног спадали в хаотическом беспорядке нагромождения развороченных скал и сланцевых оползней. Далеко внизу чернела, как бездонная пропасть, долина.

Тэр улегся и впервые с тех пор, как был ранен, вытянулся, опустил голову на землю между огромными передними лапами и глубоко, с наслаждением вздохнул. Мусква прикорнул у него под боком, так что огромное тело гризли согревало его своим теплом, и оба они, сытые до отвала, заснули глубоким, безмятежным сном. А звезды все ярче разгорались над ними, и луна всходила, заливая своим золотым сиянием вершины гор и долину.

Когда Ленгдон и Брюс перевалили через хребет и спустились в долину, лежащую на запад от него, день – тот самый, когда Тэр покинул свое грязевое ложе, – был уже в самом разгаре. В два часа Брюс пошел обратно к лошадям, оставив Ленгдона на высоком горном кряже наблюдать в бинокль за окрестностями. Через два часа после того, как проводник вернулся с поклажей, они медленно пошли вдоль по ручью, над которым до них прошел гризли. Даже оттуда, где они разбили лагерь, до места встречи Тэра с Мусквой оставалось мили две, а то и три.

Следы гризли на песчаной отмели у ручья пока еще не попадались. Но Брюс не терял уверенности. Он знал, что Тэр держал свой путь по гребню.

– Если ты, вернувшись из этих краев, вздумаешь писать о медведях, не валяй хоть ты дурака, как большинство всех этих писак, – сказал Брюс, когда они сидели, покуривая трубки после ужина. – Два года назад подрядился я на месяц к одному натуралисту и так ему угодил, что он пообещал прислать мне целую кучу книг о медведях и разном зверье. Ну и прислал!.. Прочел я эти книги. Сначала смеялся, а потом так разозлился, что сжег их. Медведи – очень занятные звери, но о них и так можно рассказать уйму интересного. Поэтому совсем не обязательно плести разную чушь да срамиться. Это уж точно!

Ленгдон кивнул.

– Нужно охотиться и убивать, убивать и охотиться целые годы, для того чтобы познать, в чем состоит подлинная радость, когда выслеживаешь крупного зверя, – медленно проговорил он, глядя на огонь. – И как только она станет тебе доступной и овладеет всей твоей душой, поймешь, что больше всего охота увлекает не тогда, когда убиваешь, а когда оставляешь зверя живым. Этот гризли нужен мне до зарезу, и я ни перед чем не остановлюсь, чтобы заполучить его. Я просто не уйду из этих гор, пока не убью его, и все тут. Но вместе с тем нам ведь ничего не стоило убить сегодня двух других медведей, а я и не подумал стрелять. Я постепенно познаю эту игру, Брюс, и начинаю входить во вкус подлинной охотничьей радости. А когда охотишься с умом, то узнаешь факты по-настоящему. Можешь не беспокоиться: когда я засяду писать, то буду излагать только то, что видел. – Неожиданно он повернулся и посмотрел на Брюса. – А что это были за «глупости», которые ты вычитал в тех книгах? – спросил он.

Брюс задумчиво выпустил облачко дыма.

– Больше всего, – сказал он, – меня разозлили разглагольствования этих писак насчет того, что у медведей, дескать, существуют какие-то свои особые «знаки». Боже милостивый, послушать их, так выходит, что достаточно медведю подняться во весь свой рост да сделать на дереве отметину – и вся округа будет принадлежать ему, пока не заявится другой медведь, побольше, и не переплюнет первого. В одной книге, помнится, рассказывалось, как один гризли прикатил под дерево бревно и взобрался на него, чтобы сделать отметину выше, чем она была у предыдущего. Подумать только! Да ведь отметки, которые оставляют медведи, не имеют ровно никакого смысла. Я видел когда-то, как один гризли отгрызал от дерева здоровенные щепы и скреб их когтями, совсем как кошка. А летом, когда у них идет линька и кожа зудит, они встают на задние лапы и, прислонившись к дереву, трутся об него. Трутся потому, что у них чешется, а вовсе не для того, чтобы оставить свою визитную карточку для своих собратьев. Карибу, лось и олени делают то же самое, чтобы у них с рогов сошел пушок. Кроме того, всё те же писаки считают, что у каждого гризли есть своя зона. Ну а у них этого не водится, вот не водится, да и все тут! Я видел, как восемь гризли кормились на одном и том же склоне. Ты ведь, поди, и сам помнишь, как два года назад мы пристрелили четырех гризли в долинке, вдоль которой и мили-то не было. Время от времени у гризли заводится свой главарь, вроде того верзилы, за которым мы с тобой охотимся. Но даже и он и то не хозяйничает в своих владениях в одиночку. Бьюсь об заклад, что в этих двух долинах обретается штук двадцать других медведей! А тот натуралист, с которым я бродил два года назад, не мог даже различить следов гризли и черного медведя, и провалиться мне на месте, если он знал, что такое бурый медведь!

Он вынул трубку изо рта и яростно сплюнул в огонь. Теперь Ленгдон знал, что Брюс выложил еще не все. Самыми интересными для него были такие часы, когда обычно молчаливого Брюса так вот прорывало.

– Бурый медведь! – проворчал он. – Ты только подумай, Джимми: он считал, что существует такая порода – бурый медведь! А когда я сказал ему, что такой породы вообще не существует и что бурый, мол, медведь, про которого тебе случалось читать, – это просто гризли или черный медведь с шерстью коричневого цвета, так он поднял меня на смех. Меня, который и родился и вырос буквально среди медведей! У него глаза вылезли на лоб, когда я принялся ему рассказывать о мастях медведей, и он решил, что я ему просто голову морочу. Позже я сообразил, что, пожалуй, поэтому-то он и прислал мне эти книги. Хотел доказать мне, что прав был он… А ведь ни одна другая порода, Джимми, не имеет больше мастей и оттенков в окраске, чем медведи! Я видел черных медведей, которые были белы как снег, и гризли почти таких же черных, как черные медведи. Мне попадались черные медведи бурого цвета и бурые гризли. Я встречал и тех и других, которые были бурыми, золотисто-рыжими и даже почти лимонно-желтыми. Масти у них так же разнообразны, как и характеры их и привычки в еде. Я пришел к выводу, что большинство натуралистов делают так: совершат вылазку, понаблюдают за одним каким-нибудь гризли и подгоняют описание всех гризли вообще под своего знакомца. Не очень-то это красиво по отношению к остальным гризли, просто чертовски некрасиво! Да ведь они не написали ни одной книги, в которой бы не говорилось, что гризли – изверг и самый страшный людоед на свете! А он совсем не такой – если, конечно, не доведешь его до крайности. Любопытен, как козленок, и самого покладистого нрава – только не приставайте к нему! Большинство из них вегетарианцы, хотя и не все. Попадались мне гризли, которые охотились на горных коз, баранов и карибу. Но видал я и таких, которые добывали себе пищу на одних склонах вместе с этими животными и не делали никаких попыток напасть на них. Гризли – очень занятные существа, Джимми. И о них можно рассказывать без конца. Так зачем же еще приплетать к этому всякие небылицы!

Брюс выколотил из трубки пепел, как бы подчеркивая этим значение своего последнего замечания. И пока он снова набивал ее, Ленгдон сказал:

– По-моему, не может быть никаких сомнений насчет того, что уж наш-то верзила, за которым мы охотимся, специалист по крупной дичи, Брюс.

– Да как сказать… – отозвался Брюс. – Размеры медведя не всегда говорят сами за себя. Знавал я как-то одного гризли, который и весь-то был чуть больше собаки, а жил охотой. Каждый год зимой сотни животных гибнут в этих горах, и, когда наступает весна, медведи поедают их останки. Но от того, что он отведает падали, гризли еще не может пристраститься к убийству. Бывает, что гризли родится плотоядным, а иной раз его делает таким какой-либо случай. Но если уж ему пришлось убить один раз, то он будет убивать и в дальнейшем. Я видел раз, как коза набрела на склоне горы прямо на гризли. Медведь и не шелохнулся, но коза с перепугу кинулась очертя голову прямо на этого чудака, и он убил ее. Минут десять после этого он и сам не знал, что ему делать дальше. С полчаса обнюхивал еще теплую тушу со всех сторон и только позднее разодрал. Так впервые он отведал теплой крови. Я не стал убивать его. Уверен, что с тех пор он окончательно перешел на мясо.

– А по-моему, и размеры кое о чем говорят, – возразил Ленгдон. – Мне кажется, что медведь, питающийся мясом, будет крупнее и сильнее вегетарианца.

– Вот тебе одна из тех интереснейших загадок, о которых не мешало бы написать, – отозвался Брюс, посмеиваясь. – Почему медведь толстеет так, что еле ходит, именно в сентябре, когда ему почти не перепадает никакой другой пищи, кроме ягод, муравьев да кореньев? Ты бы растолстел, питаясь одной смородиной? И почему он так вырастает за четыре, а то и за пять месяцев спячки, хотя не проглотит в это время и маковой росинки? Почему медведица кормит медвежат месяц, а то и два своим молоком, не просыпаясь? Ведь медвежата рождаются, когда она проспит чуть больше двух третей положенного срока. И почему медвежата родятся такими маленькими? Тот самый натуралист, о котором я тебе говорил, чуть не лопнул со смеху, когда я рассказал ему, что у гризли медвежонок рождается чуть побольше котенка.

– Это просто один из тех глупцов, которые не желают учиться… И все-таки не так уж он и виноват, – заметил Ленгдон. – Четыре-пять лет назад я бы и сам ни за что не поверил этому, Брюс. Я не мог по-настоящему поверить этому, пока мы с тобой на Атабаске не откопали из берлоги тех двух медвежат: один весил одиннадцать унций, другой – десять. Помнишь?

– И им была уже неделя, Джимми. А мать весила целых семьсот фунтов.

Некоторое время оба молча попыхивали трубками.

– Трудно поверить! – заговорил Ленгдон. – И все-таки правда. И это не причуды природы, Брюс: это результат ее дальновидности. Ведь если бы величина медвежат при их появлении на свет и величина самой медведицы соотносились так же, как у котят и кошки, то медведице не прокормить бы их в течение тех недель, когда сама она живет без пищи и без воды. Но в этом расчете, кажется, все-таки допущена какая-то ошибка. Ведь взрослый черный медведь почти в полтора раза меньше гризли, а медвежата у него при появлении на свет куда больше, чем у гризли. Почему же, черт возьми, так получается?

Брюс перебил друга, добродушно рассмеявшись.

– Да ведь это проще простого, Джимми! – воскликнул он. – Помнишь, как в прошлом году мы собирали землянику в долине, а два часа спустя играли в снежки, поднявшись на гору? Чем выше поднимаешься, тем холоднее, правда? Сегодня, например, первое июля, а поднимись на какую-нибудь из этих вершин, и закоченеешь. Гризли устраивается на спячку высоко, а черный медведь – низко! Когда там, где гризли устраивается на спячку, снегу навалит уже на четыре фута в глубину, черный медведь все еще может подкармливаться в долинах и лесной чаще. Он заваливается спать на неделю – на две позднее гризли и встает весной настолько же раньше. Он жирнее в начале спячки и не такой истощенный после нее. Поэтому у черного медведя медвежата еще до рождения набираются от матери больше сил. По-моему, в этом все дело.

– Ты попал в самую точку, Брюс! – закричал Ленгдон в полном восторге. – Мне это и в голову не приходило!

– Мало ли какие полезные истины в голову не приходят, пока вдруг невзначай не столкнешься с ними, – отозвался горец. – Ты сам говорил об этом только что… Когда начинаешь понимать, что охота не сводится только к тому, чтобы убивать, а состоит еще и в том, что оставляешь дичь живой, – тогда именно подобные открытия и придают ей особую прелесть. Как-то раз я пролежал на вершине горы целых семь часов, наблюдая за стадом горных баранов, как они резвились, и это доставило мне больше радости, чем если бы я перестрелял всю эту братию.

Брюс встал и потянулся – обычная процедура после ужина, неизменно служившая сигналом, что он намерен отбыть ко сну.

– Хороший денек будет завтра, – сказал он, зевая. – Посмотри, как бел снег на вершинах.

– Брюс…

– Да?

– Сколько будет в этом медведе, за которым мы гоняемся?

– Тысяча двести фунтов, а то и побольше. Я ведь не испытал удовольствия посмотреть на него так близко, как ты, Джимми. А то мы бы сейчас уже сушили его шкуру.

– И он сейчас в самом расцвете сил?

– Да, судя по тому, как он взбирается вверх по склону, ему что-нибудь от восьми до двенадцати лет. Старый медведь не мчался бы с такой легкостью.

– А тебе, Брюс, попадались очень старые медведи?

– Бывали и такие, которым уже костыли впору, – отозвался тот, расшнуровывая ботинки. – Стрелял я и таких старых, что у них не оставалось уже ни одного зуба.

– И сколько же им было?

– Тридцать… Тридцать пять… а то, поди, и все сорок… Покойной ночи, Джимми.

– Покойной ночи, Брюс.

Брюс уже давным-давно спал, а Ленгдон все сидел один под звездами. У ног его, догорая, тлел костер. Еще ни разу в жизни не ощущал он с такой силой, как сейчас, своего слияния с природой. Оно наполняло его каким-то непонятным смятением и вместе с тем глубочайшим спокойствием. Он начинал понимать, что после долгих лет скитаний и поисков таинственный, непостижимый дух безмолвия этих мест, дух лесов и озер окончательно покорил его и порвать связь между ними невозможно. И он томился оттого, что еще не поведал миру об этом, что еще не заставил людей взглянуть на милые его сердцу дебри его, Ленгдона, глазами, чтобы и они тоже поняли.

По нескольку лет приходилось ему работать не покладая рук, чтобы хоть ненадолго вырваться в эти края. Раньше он был одержим страстью убивать – это тешило его самолюбие, и все стены его комнат были увешаны шкурами убитых им животных. А теперь что-то погасило жажду убийства. За последние несколько недель он подарил жизнь сотне животных, которых ему ничего не стоило подстрелить. Помиловал двух медведей. Новая радость, только что открытая им, захватывала Ленгдона, медленно, но верно вытесняя из его души старое. Он не мог больше убивать просто ради удовольствия.

Ему вспомнился один странный сон, который он видел как-то раз дома, заснув за работой. Головы животных, развешанные по стенам комнаты, вдруг ожили и одна за другой повернулись к нему. Их огромные живые глаза горели огнем, обвиняя и осуждая его.

«Сорок лет»! Ему казалось, что он все еще слышит слова Брюса.

Если зверь может дожить до такого возраста, то сколько же лет жизни загубил он в те дни, когда считал себя удачливым охотником? Сколько лет отнял он у всех этих животных, которых убил? Сколько лет жизни загубил в один только день, когда утром на одном и том же склоне горы подстрелил трех медведей, а вечером, в долине – двух карибу? У всех вместе – не меньше ста лет. Сто лет биения сердца за несколько минут захлестнувшей охотника страсти!

Сколько же таких лет вообще поставлено в счет лично ему за это его подлое удовольствие? Пристально глядя в костер, он подсчитал, получалось – тысяча лет!

Ленгдон поднялся и пошел прочь от лагеря. Шел до тех пор, пока не почувствовал, что остался один на один с этим безмолвным небом и сияющими над головой звездами. Он вслушивался в ночное бормотание долины, вдыхал глубоко, полной грудью, напоенный ароматом пихты воздух и задавал себе все один и тот же вопрос: достиг ли он чего-нибудь этим истреблением десяти столетий жизни? И пришел к выводу, что ничего. В тот день, когда он отнял пять жизней, он волновался ничуть не больше, чем сегодня, когда не отнял ни одной.

Теперь он утратил свое давнишнее желание подстрелить зверя, но охота от этого не потеряла для него своей прелести. Сейчас она привлекала его даже больше, чем когда-либо. Она доставляла ему теперь радости, о которых он раньше и понятия не имел. Совсем новые ощущения пришли на смену чувству минутного торжества при виде бьющегося в агонии, поверженного его смертоносными пулями зверя. Да, он будет и впредь стрелять зверя, иначе какой же из него охотник? Но никогда он больше не превратится в дикаря, опьяненного жаждой крови.

Ленгдон посмотрел на спящую долину. Он знал, что там сейчас должен прятаться Тэр. Вот это охота, настоящая охота. И он тут же поклялся себе, что будет бороться честно и по совести. Он поставил себе целью добыть Тэра, и значит, будет охотиться только за Тэром. Он радовался, что не убил его тогда, на склоне, потому что теперь, когда этот великан-гризли познакомился с его пулями, охота станет еще увлекательней. И Ленгдон с удовлетворением думал о том, что когда наступит развязка, то ему не придется страдать от жгучих укоров совести.

Этот огромный зверь, которого он видел и в которого стрелял, не достанется им просто так, его не возьмешь голыми руками. Он еще заставит их поломать себе голову. Он будет драться отчаянно, до последнего, если дело дойдет до драки. И собаки, если Метусин подоспеет с ними вовремя, найдут в нем достойного противника.

Тэр получил предупреждение. После этого, если ему так заблагорассудится, он волен перекочевать в другие места, спастись бегством. Или же пусть остается и борется. Ленгдон знал, что Тэр выбрал борьбу, и он пошел спать, страстно желая, чтобы поскорее наступил новый день.

Он проснулся оттого, что начался проливной дождь. Ленгдон с воплем, разбудившим Брюса, выскочил из-под одеял. Устраиваясь на ночь, они не разбили палатки. И Ленгдон слышал, как Брюс проклинал на чем свет стоит их обоих за эту глупость.

Было темно, словно в пещере. Зловещие вспышки молний разрывали небо. В горах отдавались глухие раскаты грома. Сверкнувшая молния осветила Брюса, завернутого в одеяла, его мокрые волосы растрепались и прилипли к длинному, худому лицу. При виде этого зрелища Ленгдон так и покатился со смеху.

– Славный денек будет завтра, – передразнил он, повторяя слова, сказанные Брюсом несколько часов назад. – Посмотри, как бел снег на этих вершинах!

Ответ Брюса заглушил резкий удар грома.

При новой вспышке молнии Ленгдон нырнул под защиту деревьев в пихтовую чащу. Он просидел там, согнувшись в три погибели, минут пять или десять, а затем дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Гром прогрохотал, удаляясь к югу. Теперь и молнии вспыхивали уж где-то вдали. Опять воцарилась темнота. Ленгдон услышал возню Брюса. Вот чиркнула спичка, и он увидел товарища. Тот смотрел на часы.

– Скоро три, – сказал он. – Чертовски приятный ливень, правда?

– Ну я-то ничего другого и не ожидал, – невинным тоном отозвался Ленгдон. – Ты ведь сам знаешь, Брюс: когда снег на вершинах так бел…

– Заткнись ты… и давай-ка разложим костер. Хорошо еще, что у нас хоть достало ума укрыть провизию. Ты вымок?

Ленгдон отжимал волосы. Вид у него был не лучше, чем у намокшей крысы.

– Ни капельки. Я спрятался в пихтовой чаще и заранее был готов к тому, что произошло. Как только ты обратил мое внимание на белизну снега на этих вершинах, я сразу понял, что…

– К черту снег! – проворчал Брюс.

Ленгдону было слышно, как он ломает сухие, смолистые еловые сучья.

Ленгдон пошел помочь товарищу, и через пять минут костер уже полыхал. Огонь осветил их лица, и, взглянув друг на друга, они увидели, что оба ничуть не огорчены. Брюс ухмыльнулся.

– Я спал как убитый, когда полило, – пояснил он, – и мне приснилось, что я свалился в озеро, а когда проснулся, то все еще пытался плыть.

Ночной дождь в первых числах июля, да еще в горах северной части Британской Колумбии, – не такая уж согревающая процедура, и почти целый час Ленгдон и Брюс не переставали собирать топливо и сушили одеяла и платье. Позавтракали они только в пять часов, а в начале седьмого, захватив с собой тюк и седла, двинулись в долину.

Брюс не без самодовольства напомнил Ленгдону о своем предсказании, так как оно полностью оправдалось: после грозы и ливня наступал ясный, безоблачный день. Они ехали по мокрым лугам. Звонко журчали вздувшиеся ручейки. Последний снег в горах за ночь наполовину стаял, и Ленгдону казалось, что и цветы за это время выросли еще больше и стали еще красивее. Воздух, струящийся по долине, был напоен благоуханием и свежестью утра. А надо всем этим сияло солнце, и свет его разливался теплым золотым морем.

Охотники ехали вверх по ручью, то и дело свешиваясь с седел. В поисках следов они изучали каждую из встречных песчаных отмелей. Не проехали так и четверти мили, как Брюс вдруг вскрикнул и остановился. Он указал на круглую песчаную отмель, на которой Тэр оставил отпечаток одной из своих огромных лап. Ленгдон спешился и измерил след.

– Он! – крикнул Ленгдон, и голос его дрогнул от волнения. – Не лучше ли будет двинуться дальше без лошадей, Брюс?

Горец тряхнул головой. Но прежде чем высказать свое мнение, спешился и принялся исследовать склоны окрестных гор в подзорную трубу. Ленгдон взялся за свой неизменный охотничий бинокль. Но они ничего не обнаружили.

– Он все еще идет по пойме ручья и обогнал нас мили на три-четыре, – сказал Брюс. – Проедем, пожалуй, одну-две мили, пока не найдется подходящее местечко для лошадей. А трава и кусты к тому времени пообсохнут.

Следовать по маршруту Тэра было нетрудно, хотя гризли и шел у самого ручья. Не больше чем в трех-четырех сотнях ярдов от огромной кучи камней, около которой гризли натолкнулся на рыжемордого медвежонка, посредине заросшего травой откоса рос небольшой ельник. Здесь охотники расседлали и стреножили лошадей.

А еще через двадцать минут они уже, крадучись, подобрались к мягкому песчаному ковру, на котором состоялось знакомство Тэра и Мусквы. Проливной дождь смыл крошечные следы лап медвежонка, но следы гризли испещрили весь песок вокруг этого места. Взглянув на Ленгдона, Брюс улыбнулся.

– Где-то неподалеку, – сказал проводник шепотом. – Вполне возможно, что он ночевал по соседству с нами и сейчас до него рукой подать.

Он послюнявил палец и поднял его над головой, чтобы определить направление ветра.

– Лучше подняться по склонам, – заметил Брюс.

Они обогнули груды камней, держа ружья на изготовку, и направились к небольшому оврагу, по которому восхождение на ближайший склон обещало быть более легким. Здесь снова замешкались. Дно овражка было устлано песком, на котором оказались следы еще одного медведя. Брюс опустился на колени.

– Еще один гризли, – сказал Ленгдон.

– Нет. Не гризли. Черный медведь, – заявил Брюс. – Ах, Джимми, когда мне только удастся вколотить тебе в голову разницу между следами гризли и черного медведя! Вот она, видишь? Задняя нога, и пятка круглая! А если бы это был гризли, то пятка была бы острая. Слишком широка и косолапа для гризли эта нога, и когти слишком велики по сравнению с длиной ступни. Ясно как дважды два четыре, – это черный медведь!

– И идет нашим маршрутом, – сказал Ленгдон. – Пошли же!

Поднявшись вверх еще на двести ярдов, медведь выбрался из оврага и полез вверх. Туда же направились и Ленгдон с Брюсом. В густой траве и на жестком сланце ближайшего выступа скалы следы этого медведя вскоре пропали, но сейчас они не очень-то интересовали охотников.

Со скал, по которым они теперь пробирались, под ними открывался великолепный вид. Взгляд Брюса то и дело обращался к пойме ручья. Он знал, что только там, внизу, удастся обнаружить гризли, и ничто другое его сейчас не интересовало. Ленгдона же привлекало все, что жило и двигалось вокруг них. Каждая груда камней и заросль боярышника манили его к себе, и его глаза исследовали каждый выступ горного кряжа над их головами так же внимательно, как и след, по которому они шли. Именно поэтому он и увидел нечто такое, что заставило его схватить своего спутника за руку и потянуть, чтобы тот присел рядом с ним к самой земле.

– Смотри! – прошептал он, не отпуская его руки.

Стоя на коленях, Брюс огляделся. Глаза его широко раскрылись от изумления. Не более чем в тридцати футах над ними возвышалась большая скала, и с нее свешивалась задняя часть туловища медведя. Это был черный медведь, его лоснящаяся шуба переливала на солнце. Целых полминуты Брюс глядел на него во все глаза. Затем ухмыльнулся:

– Спит… спит мертвым сном!.. Хочешь, Джимми, увидеть одну забавную штуку?

Он положил ружье и вытащил свой длинный охотничий нож. Посмеиваясь потихоньку, он попробовал пальцем его отточенное острие.

– Если тебе еще не доводилось видеть, как медведь удирает во все лопатки, то сейчас ты это увидишь, Джимми! Не трогайся с места!

Медленно и бесшумно он начал карабкаться вверх к скале. А Ленгдон затаил дыхание, предвкушая дальнейшее развитие событий. Дважды Брюс оглядывался на него, широко улыбаясь.

Через минуту или две медведь даст такого тягу, что только держись. Мысль об этом и вид долговязой фигуры Брюса, ползущего наверх, настроили Ленгдона на самый веселый лад.

И вот Брюс достиг скалы. Длинное лезвие блеснуло на солнце, и сталь на целых полдюйма вошла медведю в огузок. Того, что последовало за этим, Ленгдону не забыть до самой могилы.

Медведь не шелохнулся. Брюс ткнул его ножом еще раз. Тот же результат. После второй попытки Брюс сам окаменел как скала, за которую он цеплялся. Когда он, оглянувшись, уставился на Ленгдона, рот его был разинут от изумления.

– Ну что ты скажешь о такой чертовщине? – спросил он, медленно поднимаясь на ноги. – Ведь он не спит. Он мертв!

Ленгдон подбежал к нему, и они взошли на скалу. Брюс все еще не выпускал ножа из рук, и на лице его появилось странное выражение. Он взволнованно хмурился и не сразу обрел дар речи.

– В жизни не видел ничего подобного! – сказал он, медленно убирая нож в ножны. – Это медведица, и у нее медвежата – к тому же, судя по ее виду, совсем еще маленькие…

– Полезла за сурком и сорвалась со скалы, – прибавил Ленгдон. – Разбилась насмерть, да, Брюс?

Брюс кивнул.

– В жизни не видал ничего подобного, – повторил он. – Я всегда ломал себе голову над тем, как они не убьются, роясь на кручах под скалами… но видеть такое мне еще не доводилось. Хотел бы я знать, где теперь ее медвежата. Вот горемыки-то!

Опустившись на колени, Брюс осмотрел медведицу.

– У нее их было не больше двух, а то и всего один, – сказал он, подымаясь на ноги. – Что-нибудь около трех месяцев.

– И теперь они умрут с голоду?

– Если только один, то, скорее всего, с ним так и будет. У этого маленького бездельника было столько молока, что ему не приходилось еще самому хлопотать о дополнительном рационе. Вот что получается, когда удираешь и бросаешь своих малышей одних, – заключил свою речь нравоучением Брюс. – Если ты когда-нибудь обзаведешься женой, Джимми, то не разрешай ей выкидывать подобные штуки. Ведь малышам ничего не стоит устроить пожар или сломать себе шею.

И он свернул на прежний путь по гребню кряжа. Глаза его внимательно исследовали долину. Ленгдон тронулся следом, размышляя о том, что сталось с медвежонком.

А Мусква сладко почивал рядом с Тэром на уступе скалы. Ему снилась мать, и медвежонок жалобно скулил во сне…

Первые лучи восходящего солнца осветили уступ, на котором спали Тэр и Мусква. Солнце поднималось все выше, становилось все теплее. Поэтому, проснувшись, Тэр знай себе только потягивался, не проявляя ни малейшего желания вставать.

После всего, что произошло так недавно – ранения, выздоровления и вчерашнего пира, – он чувствовал себя великолепно. Ему было так уютно; и он не спешил покидать эту солнечную купель. Долгое время он с интересом рассматривал Мускву. Ночной холод заставил медвежонка пристроиться в тепле между огромными передними лапами гризли. И сейчас он, как ребенок, жалобно похныкивал во сне.

Немного погодя Тэр сделал нечто такое, чего за ним никогда не водилось: осторожно обнюхав пушистый комочек, свернувшийся между его лапами, он своим большим красным языком лизнул медвежонка в мордочку. И Мусква, которому, наверное, все еще снилась мать, прижался к гризли еще теснее.

Мусква, неизвестно почему, вдруг покорил Тэра. Огромный гризли все еще не мог разобраться в том, что же, собственно, произошло. Он постепенно преодолевал не только свою безотчетную неприязнь ко всем медвежатам на свете, но и свои прочно укоренившиеся привычки зверя, прожившего десять лет в полном одиночестве. Мало-помалу он начинал находить в близости Мусквы удовольствие, и в нем проснулось что-то вроде дружеского участия к медвежонку.

С появлением человека в его жизнь вошло какое-то новое чувство, вернее, только проблеск его. Ведь пока не появится враг и не очутишься перед лицом опасности, нельзя до конца оценить дружбу. И не исключено, что Тэр, который впервые столкнулся лицом к лицу с настоящими врагами и настоящей опасностью, начинал понемногу понимать, что значит дружба. К тому же не за горами было и наступление брачного сезона, а Мусква еще сохранял запах матери. Вот поэтому-то, пока Мусква, нежась на солнышке, все еще витал в сновидениях, Тэр чувствовал все большее удовлетворение.

Окинув сверху взглядом долину, которая вся так и сверкала после прошедшего ночью дождя, он не увидел в ней ничего подозрительного. Принюхался – но ничто не примешивалось в воздухе к чистейшему аромату травы, цветов, пихты и свежей дождевой воды. Тогда он принялся лизать рану, и это разбудило Мускву.

Медвежонок поднял голову. Поморгал глазами на солнце, протер лапкой мордочку и встал. Как и всем юнцам, ему уже не терпелось встретить наступающий день, независимо от того, каким бы тяжелым и утомительным ни был вчерашний. И пока Тэр все еще безмятежно лежал, созерцая долину, Мусква принялся обследовать трещины в каменной стене и кувыркаться между камнями.

Тэр перевел глаза с долины на медвежонка. Гризли проявлял несомненный интерес к ужимкам и веселому кувырканию Мусквы. Затем он грузно поднялся и отряхнулся. Минут пять, не меньше, стоял, вглядываясь в долину и принюхиваясь к воздуху, в котором не чувствовалось ни малейшего дуновения, точно все оцепенело вокруг. А Мусква, навострив ушки, подошел и стал рядом. Его маленькие глазки перебегали с Тэра на залитое солнцем пространство и снова на Тэра, как бы допытываясь, что же произойдет дальше.

Огромный гризли разрешил это недоумение. Пройдя по карнизу скалы, он начал спускаться в долину, и Мусква, так же как и вчера, припустил за ним бегом.

По сравнению со вчерашним днем медвежонок чувствовал себя повзрослевшим и силы его тоже удвоились. Тоска по материнскому молоку уже не мучила его. Тэр просветил его – отныне медвежонок перешел на мясо. И Мусква уже понимал, что они отправляются туда, где пировали вчера вечером.

Они уже наполовину спустились со склона, когда ветер вдруг принес Тэру что-то новое. На мгновение гризли приостановился, и из груди его вырвалось рычание. Густая шерсть на загривке грозно встала дыбом. Запах исходил оттуда, где находился его тайник. И это к тому же был один из тех запахов, к появлению которых, а особенно возле своих кладовых, гризли относился совершенно нетерпимо – тут с ним шутки были плохи.

На него резко пахну`ло запахом другого медведя. В обычных условиях это не вызвало бы у него такого раздражения. Не вывел бы его из себя и запах медведицы. Но пахло медведем. И запах шел из расщелины в скале, которая вела прямо к той самой пихтовой чаще, в которой он запрятал вчера остатки карибу.

Тэр не стал тратить времени на праздные домыслы. Ворча про себя, он начал спускаться так быстро, что Мусква еле поспевал за ним.

Они остановились только тогда, когда достигли края плато, с которого хорошо просматривались озеро и пихтовая чаща. Мусква еле переводил дух. Затем уши его насторожились. Он пристально посмотрел вперед, и вдруг каждый мускул его маленького тельца напрягся до отказа.

Ярдах в семидесяти пяти под ними кто-то разорял их склад! Грабителем оказался огромный черный медведь, который делал это просто с неслыханным нахальством. Был он фунтов, пожалуй, на триста полегче Тэра, но почти такого же роста, и его шуба отливала на солнце бархатом, совсем как соболиная. Такой большой и наглый пришелец еще ни разу не заявлялся во владения Тэра. Он вытащил тушу карибу из тайника и, пока Тэр и Мусква смотрели на него сверху, пожирал ее.

Немного погодя Мусква вопросительно взглянул на Тэра. «Что же нам делать? – казалось, спрашивали его глаза. – Этак ведь и без завтрака недолго остаться!»

Тщательно выбирая дорогу на спуске, Тэр стал медленно преодолевать эти последние семьдесят пять ярдов. Теперь он, казалось, совсем не спешил. Ступив наконец на луговину ярдах в тридцати-сорока от незваного гостя, гризли снова остановился.

Он как будто не рвался в бой, но шерсть на загривке поднялась так, как Мускве еще ни разу не приходилось видеть. Черный оторвался от своего пиршества и поднял глаза. Целых полминуты медведи смотрели друг на друга. Голова гризли медленно, будто маятник, раскачивалась из стороны в сторону. Черный застыл на месте, неподвижный как сфинкс.

Футах в четырех-пяти от Тэра стоял Мусква. Чутье подсказывало ему, что вот-вот что-то произойдет. И с мальчишеским задором он ждал этого, готовый в любую минуту либо поджать куцый хвост и удирать вместе с Тэром без оглядки, либо ринуться вперед и сражаться бок о бок с ним. Его глаза были прикованы к раскачивающейся маятником голове Тэра.

А что значит это покачивание, понятно всем на свете. Научился понимать его и человек. «Если гризли качает головой, то держись!» – гласит самая первая заповедь охотников на медведей в горах.

И черный медведь понял это. Будь он как все другие медведи, забредавшие во владения Тэра, ему бы немного отступить, повернуться и убраться подобру-поздорову. И Тэр дал ему для этого достаточно времени. Но черный медведь был новичком в долине, и, кроме того, он и сам был могучим зверем, которого, наверное, еще ни разу не проучили как следует и который, вполне возможно, был хозяином в своих владениях. Он не отступил ни на шаг и первым издал угрожающее рычание.

Все так же не спеша двинулся Тэр вперед – прямо на мародера. Половину этого пути Мусква шел за Тэром по пятам. А потом остановился и припал к земле. В десяти футах от туши карибу Тэр снова задержался. Теперь он раскачивал головой гораздо быстрее. И вот громовые раскаты низкого рычания вырвались из его полуоткрытой пасти. Черный оскалил клыки так, что Мусква жалобно взвизгнул.

И снова Тэр двинулся вперед: шаг – и остановка, шаг – и остановка. Теперь разинутая пасть гризли касалась чуть ли не самой земли, и сам он прильнул к земле всем своим огромным телом. И все-таки этот черный проходимец стоял как вкопанный.

Когда расстояние между ними сократилось до одного ярда, наступила пауза. С полминуты стояли они, совсем как два рассерженных человека, каждый из которых старается своим непреклонным взглядом нагнать на другого страх. Мускву трясло как в лихорадке. Он жалобно скулил, и Тэр услышал его визг.

Дальнейшее совершилось так быстро, что Мусква просто онемел от ужаса и лежал, распластавшись на земле, неподвижный как камень. С тем необычным ревом и скрежетом зубов, которого не издает ни один другой зверь на земле, гризли кинулся на черного медведя. Черный чуть подался назад – только для разгона, бросился навстречу, и вот они сшиблись грудь с грудью. Черный опрокинулся на спину. Но Тэр был слишком искушенным и опытным бойцом, чтобы поддаться на такую уловку и дать тому нанести снизу задней лапой удар, который распорол бы ему брюхо. Он вонзил зубы черному в плечо, прокусив его до самой кости. Одновременно он нанес левой лапой страшный рассекающий удар. Но Тэр был «землекопом», и когти у него были затуплены на концах. А черный был «лазающим по деревьям», и у него были не когти, а настоящие ножи. И вот эти ножи вонзились в недавнюю рану Тэра, и кровь хлынула струей.

С ревом, от которого, казалось, задрожала земля, великан-гризли отпрянул назад и поднялся на задних лапах во весь свой девятифутовый рост.

Он предупредил черного. Даже после их первой схватки враг еще мог ретироваться, и Тэр не стал бы его преследовать. А раз так – то бой будет не на жизнь, а на смерть! Мало того что черный медведь обокрал его – это бы еще куда ни шло, но он разбередил его старую рану, рану, нанесенную человеком.

Минуту назад Тэр отстаивал закон и справедливость и не испытывал еще особой злобы, не жаждал крови врага. Теперь он был страшен. Пасть открыта, губы раздвинулись, обнажив белые зубы и красные десны. Мышцы у ноздрей напряглись как струны, и меж глаз набежала морщина, глубокая, как зарубка топором на стволе сосны. Глаза зажглись красным, рубиновым светом, и темно-зеленые зрачки потонули в этом пламени ярости. Встреться в эту минуту с Тэром человек, он понял бы с первого взгляда, что живым ему не уйти.

Тэр не умел драться, стоя на двух ногах. И как только черный сделал шаг вперед, Тэр опустился на все четыре лапы. Они снова сшиблись, и Мусква, прижавшись к земле, долго еще следил горящими глазами за их боем.

Зрелище было ужасным. Разыгрывалось одно из тех побоищ, видеть которые удается только этим дебрям и горам. Рев разносился по всей долине. Как два борца, сцепились медведи своими могучими передними лапами, в то время как их клыки и задние лапы работали без устали.

Минуты на две они слились в крепком объятии и катались по земле, переваливаясь друг через друга. Черный яростно рвал когтями. Тэр же действовал главным образом зубами, нанося при этом страшные удары задней правой лапой. Передними лапами он то удерживал, то отбрасывал своего противника прочь. Как при нападении на карибу, Тэр старался очутиться снизу, чтобы иметь противника над собой. Снова и снова вонзал он свои длинные клыки в тело врага. Но в состязании этим оружием черный превосходил его по быстроте. И к тому моменту, когда их челюсти сцепились, все правое плечо гризли было буквально изодрано в клочья.

Мусква слышал, как их зубы лязгнули друг о друга. Он услышал, как зубы одного скрежещут по зубам другого, как кость грызет кость. А затем черный вдруг медленно завалился на бок, как если бы ему свернули шею, и Тэр схватил его за горло.

Черный все еще сопротивлялся, хотя его широко раскрытые челюсти были бессильны теперь, когда гризли сомкнул свои огромные зубы у него на шее.

Мусква поднялся на лапы. Он весь трясся мелкой дрожью, но теперь уже от нового, незнакомого ему ранее чувства. То, что происходило на его глазах, оказалось не игрой, в которую и он когда-то играл со своей матерью. Впервые в жизни он увидел битву, и от возбуждения кровь его загорелась и заиграла в жилах. Со слабым щенячьим рычанием медвежонок очертя голову кинулся в схватку. Но тщетно пытался он вцепиться зубами в густую шерсть и в жесткий огузок черного медведя. Он дергал его и рычал, помогая себе передними лапами и набив полный рот шерсти. Слепая, безотчетная ярость охватила его.

Черный повернулся на спину и сверху вниз полоснул задней лапой по брюху Тэра. Прежде чем этот удар повторился, Тэр уклонился в сторону, и второй удар достался Мускве.

Задняя лапа черного обрушилась на него своей подошвой, и футов двадцать Мусква пролетел, как камень, пущенный из пращи. Он не был ранен, но удар оглушил его.

В тот же миг Тэр отпустил горло врага и отступил на два-три фута в сторону. Плечи черного, его грудь и шея были в крови. Он попытался подняться, но Тэр снова очутился на нем.

На этот раз гризли с безошибочной точностью применил самый страшный из своих приемов. Его огромные челюсти мертвой хваткой вцепились в переносицу черного медведя. В один момент он с треском перегрыз ее, и битва была закончена – черный испустил дух. Но Тэр этого не знал. Теперь ничто не мешало ему рвать противника похожими на ножи когтями своей задней лапы. И он терзал его еще минут десять. Когда гризли наконец унялся, то на арену их боя страшно было взглянуть. Земля вокруг была вспахана и залита кровью, повсюду валялись клочья шерсти.

А в двух милях от этого места Брюс и Ленгдон, бледные, затаив дыхание, смотрели в окуляры. Они стали очевидцами этого жуткого побоища, но медвежонка за дальностью расстояния им не было видно. Когда Тэр, весь залитый кровью, поднялся, переводя дух, над своим бездыханным врагом, Ленгдон опустил бинокль.

– Боже мой! – прошептал он.

Брюс вскочил на ноги.

– Пошли! – крикнул он. – Черному крышка. И если мы не будем терять времени даром, то и гризли от нас не уйдет!

А там, внизу, на лугу, Мусква подбежал к Тэру, неся в зубах клок черной шерсти, и Тэр, опустив к нему свою огромную окровавленную голову, ласково лизнул его в мордочку. Маленький рыжемордый медвежонок тоже испытал свои силы, и – кто знает! – может быть, Тэр все видел и понял…

После боя ни Тэр, ни Мусква даже и не приближались к карибу. Тэру было не до еды, а Мусква был так возбужден и его так трясло, что кусок стал бы у него поперек горла. Он все еще, как бы завершая дело, начатое Тэром, трепал клочок черной шкуры, ворча и взвизгивая, как щенок.

Долго гризли стоял так, низко склонив огромную голову, и у ног его натекли лужицы крови. Перед ним простиралась долина. Ветра не было… Вернее, он был настолько слаб, что почти невозможно было установить, откуда он дует. Его порывы замирали в ущелье, и сильнее он становился лишь выше, на перевалах и вершинах.

Время от времени поток воздуха устремлялся вниз и проносился по долине, как долгий, бесшумный вздох, чуть задев верхушки елей и пихт. Но когда Тэр повернулся к востоку, ветер дохнул прямо на него. И Тэр почувствовал вдруг еле уловимый, но страшный запах человека!

С ревом Тэр стряхнул с себя то недолгое оцепенение, в которое он позволил было себе погрузиться. Его расслабленные мускулы снова напряглись. Он поднял голову и принюхался. Мусква прекратил свою никому не нужную расправу с клочком черной шкуры и тоже принялся втягивать воздух носом.

Ленгдон и Брюс бежали, сильный запах человеческого пота далеко разносился по воздуху. Этот запах вызвал у Тэра новый прилив ярости. Второй раз приходит он, когда Тэр ранен и истекает кровью! Человеческий запах и боль уже неразрывно связались в сознании гризли друг с другом. И теперь этот запах был ему вдвойне ненавистен. Он повернул голову и зарычал на истерзанное тело черного медведя. А затем угрожающе зарычал на ветер.

Меньше всего он был расположен к бегству. И случись Ленгдону и Брюсу подоспеть именно сейчас, Тэра охватила бы такая ярость, что ему вряд ли удалось бы сдержать ее, – та самая ярость, которой весь его род и обязан своим именем: Страшный Медведь.

Но ветерок пролетел мимо, и снова все стихло. Долина была наполнена журчанием струящейся воды, сурки на скалах спокойно посвистывали, белокрылые стаи куропаток легко проносились в воздухе. Все это успокаивало Тэра, как нежная женская рука успокаивает разгневанного мужчину. Он рычал, безуспешно пытаясь еще раз уловить в воздухе этот запах. Но рычание становилось все тише и тише. Наконец гризли повернулся и не спеша зашагал к ущелью, по которому они с Мусквой не так давно спустились сюда. Мусква побежал следом.

Ущелье спрятало их от посторонних взоров, как только они начали подъем. Дно ущелья было покрыто сланцем и загромождено каменными глыбами. Раны, полученные Тэром в недавней битве, в отличие от пулевых ран, через несколько минут уже перестали кровоточить. И он больше не оставлял на своем пути предательских красных пятен.

Ущелье привело их к обвалу. Здесь они стали еще недоступней для наблюдения снизу. Остановились напиться у озерка, образованного потоками талой воды, сбегающей с горных вершин, и тронулись дальше.

Когда они добрались до скалы, на которой провели ночь, Тэр не стал задерживаться. Мусква на этот раз еще не чувствовал усталости. Два дня неузнаваемо изменили маленького рыжемордого медвежонка. Он был уже не таким круглым и толстым и стал сильнее, гораздо сильнее. Он закалился и под надежной опекой Тэра быстро проходил курс превращения из медвежонка в молодого зверя.

Заметно было, что Тэру и раньше уже случалось хаживать по этому уступу и он знает, куда тот ведет: все выше и выше, пока не упрется, как могло показаться, в отвесную каменную стену. Идя все тем же путем, Тэр пришел к глубокой расщелине, настолько узкой, что он едва пролезал в нее. По ней они выбрались на край такого крутого склона, какого Мускве еще ни разу не приходилось видеть. Он был похож на гигантскую каменоломню, которая уходила вниз, углублялась в лес далеко под ними и вздымалась вверх чуть ли не до самой вершины горы.

Для Мусквы переход по этим хаотическим нагромождениям с тысячей опасностей был совершенно непосильной задачей. И как только Тэр начал перебираться через первые же глыбы, медвежонок остановился и жалобно заскулил.

В первый раз он отказывался идти дальше. Когда же он увидел, что Тэр, не обращая ни малейшего внимания на его писк, все идет и идет, его обуял ужас. Завопив что было сил, медвежонок отчаянно заметался в поисках хоть какой-нибудь тропинки через эти громадины.

Тэру же было совершенно невдомек, в какое трудное положение попал Мусква, и он знай себе лез вверх, пока не забрался на целых пятьдесят ярдов. Тогда он остановился, оглянулся через плечо и подождал.

Это приободрило Мускву, и он, стараясь не отстать, принялся карабкаться, цепляясь когтями и пустив в ход даже подбородок и зубы.

Минут десять понадобилось ему, чтобы догнать Тэра. Он совершенно запыхался. Но от прежнего страха не осталось и следа: Тэр стоял на узкой белой тропинке, надежной, как пол. Ширина ее была дюймов восемнадцать.

Странной и загадочной казалась эта тропа, и нельзя было понять, как она могла появиться в этих местах. Вид у нее был такой, будто огромная армия рабочих с молотками, пришедшая сюда когда-то, дробила целые тонны песчаника и сланца и насыпала между валунами гальку, чтобы проложить узкую ровную дорожку. Но сделали это не молотки, а копыта не менее чем тысячи поколений горных коз. Тэр и Мусква ступили на козью тропу.

Первое стадо диких коз пронеслось этим путем, вероятно, еще задолго до того, как Колумб открыл Америку[22], но сколько же лет ушло на то, чтобы их копыта выбили ровную дорогу в горах! Тэру она служила столбовой дорогой из одной долины в другую. Правда, ею пользовался не только он, но и многие другие обитатели этих гор.

В то время как Мусква переводил дух, оба они услышали какой-то странный, похожий на посмеивание звук, доносившийся сверху.

Футах в сорока или пятидесяти выше того места, где они стояли, тропинка сворачивала за огромную каменную глыбу. И из-за этой глыбы навстречу им медленно спускался большой дикобраз.

На севере существует обычай, согласно которому человек не должен убивать дикобраза, которого называют «другом потерявшихся». Заблудившийся и умирающий от голода старатель или охотник, когда поблизости нет никакой дичи, всегда может отыскать дикобраза. А убить его ничего не стоит и ребенку. К тому же он самое потешное существо в этих дебрях – самый добродушный, приятный и покладистый весельчак на свете. Он болтает и хохочет без умолку, а когда движется, то похож на ожившую гигантскую подушечку для булавок. И он так рассеян, что, кажется, и живет не просыпаясь.

Этот дикобраз, спускаясь прямо на Тэра и Мускву, благодушно болтал сам с собой. А его смешок звучал как лепет младенца. Он был невероятно толст. Таких называют «Порки»[23]. Медленно, вперевалку спускался он сверху, и его бока и хвост щелкали по камням. Он смотрел себе под ноги. Неизвестно, что это были за мысли, в которые он был погружен, но Порки заметил Тэра, когда между ними оставалось уже меньше пяти футов. В мгновение ока он свернулся шаром и несколько секунд бранился на все лады. А потом застыл, молчаливый как сфинкс, следя своими красными глазками за этим огромным, невесть откуда взявшимся медведем.

Тэр не собирался убивать его, но тропа была узка, а Тэр хотел продолжать свой путь. Он сделал шага два вперед. Тогда дикобраз повернулся к нему задом, приготовившись наносить удары своим мощным хвостом. В хвосте Порки сотни игл, а Тэр уже неоднократно имел с ними дело и поэтому остановился в нерешительности. Мусква с любопытством уставился на дикобраза. Ему еще только предстояло узнать, что такое дикобраз, потому что игла, которая попала недавно в лапу, была всего-навсего одной из оброненных игл.

Тэр сделал еще один шаг вперед. Тогда с неожиданным «чак-чак-чак» – самым устрашающим звуком, на который он только был способен, – дикобраз начал наступать на Тэра задом, рассекая воздух взмахами своего широкого, увесистого хвоста с такой силой, что, попади он в дерево, иглы вонзились бы в ствол на добрых четверть дюйма.

Промахнувшись, он снова свернулся, а Тэр шагнул с тропинки на каменную глыбу и обошел его сторонкой. Затем остановился, поджидая Мускву.

Порки торжествовал победу в полном упоении самим собой. Он распрямился, его иглы утратили свой угрожающий вид. Все так же добродушно посмеиваясь, он продолжал свой спуск, надвигаясь прямо на Мускву. Инстинктивно медвежонок посторонился, поскользнулся на краю тропинки и сорвался вниз. А когда он снова вскарабкался на нее, Порки уже ушел футов на пять от того места и продолжал свой путь, не обращая ни на что внимания.

Однако их приключения на козьей тропе на этом еще не кончились. Только-только Порки убрался восвояси, как из-за края огромной каменной глыбы над их головами появился барсук, с нетерпением устремившийся было на запах дикобраза, обещающий самый лакомый обед.

Этот отпетый негодяй, от которого с презрением отворачиваются все в горах, был втрое больше Мусквы, и все в нем – сильные мускулы, когти, острые зубы – было великолепно приспособлено для нападения. На носу и на лбу у него были белые отметины. Ноги короткие и толстые, хвост пушистый, а когти на передних лапах почти такой же длины, как у медведя. Как только он показался, Тэр приветствовал его предостерегающим рычанием, и тот, перепуганный насмерть, удрал без оглядки.

А тем временем Порки ковылял себе потихоньку вниз, в поисках новых мест с подножным кормом. Он продолжал разговаривать и что-то напевать про себя, совсем позабыв о том, что случилось минуты две назад. Ему и в голову не приходило, что Тэр спас его от смерти столь же неминуемой, как если бы он свалился в пропасть глубиной в тысячу футов.

Тэр и Мусква прошли еще почти целую милю по извилистой козьей тропе. И вот наконец она привела на самую вершину горного кряжа. Теперь они находились на высоте добрых трех четвертей мили над поймой ручья. Местами хребет, вдоль которого вела тропинка, настолько сужался, что можно было видеть одновременно обе долины, лежащие по разным сторонам его.

Мусква видел у себя под ногами только золотисто-зеленый туман бездны. Лес по обе стороны ручья представлялся отсюда черной полоской, а пихтовые и кедровые чащи на отдаленных склонах казались не больше зарослей шиповника или ивняка.

Здесь, наверху, разгуливал сильный ветер. С непонятной яростью налетел он на Мускву, который, пока они шли, успел уже ощутить у себя под ногами незнакомый и далеко неприятный холод снега.

Какая-то огромная птица дважды стремительно пронеслась неподалеку от него, скользя на распластанных крыльях. Такой большой птицы медвежонку не приходилось видеть еще ни разу за всю свою жизнь. Это был орел.

Во второй раз орел пролетел так близко, что Мусква услышал, как он разрезает воздух крыльями, и разглядел его огромную злую голову и растопыренные в стороны когти. Тэр повернул к птице голову и зарычал. Очутись здесь Мусква один, плыть бы ему по воздуху в этих смертоносных когтях. Теперь же орел сделал свой третий круг на почтительном расстоянии, но уже под ними.

Огромная птица наметила себе другую добычу. Зверя, привлекшего орла, почуяли и Тэр с Мусквой и остановились.

Ярдах в ста под ними находился гладкий и отлогий сланцевый склон, и на нем, нежась на солнышке после утренней кормежки, расположилось стадо горных баранов. Их было штук двенадцать-тринадцать, главным образом матки с ягнятами. Поодаль, с восточной стороны от них, лежали на снегу три огромных старых барана.

Орел, словно перо, плывущее по ветру, бесшумно парил в вышине. Матки и даже старые, матерые бараны и не подозревали о его присутствии. Большинство ягнят лежало под боком у матерей, но два или три, самые непоседливые, бродили по склону, то и дело шаловливо взбрыкивая. Свирепый взгляд орлиных глаз был прикован к этим малышам. И вдруг орел стал удаляться, летя навстречу ветру, потом на расстоянии ружейного выстрела он плавно развернулся и понесся назад, по ветру, не шевельнув крылом. Скорость его полета все нарастала. И вот он ринулся вниз, обрушившись на ягнят, как ракета.

Казалось, лишь огромная черная тень промелькнула над стадом да одинокое жалобное блеяние пронеслось вслед за тенью. Но там, где только что резвились три ягненка, осталось два.

Смятение охватило всех находящихся на склоне. Тревожно блея, матки заметались взад и вперед. Бараны вскочили на ноги и застыли неподвижно. Высоко подняв свои рогатые головы, они в поисках новой угрозы внимательно вглядывались в бездну под ними и в черные вершины над их головами. Один из них заметил Тэра и издал низкое, резкое блеяние, звук которого охотник мог бы услышать на расстоянии мили отсюда. Подав этот сигнал тревоги, баран опрометью ринулся вниз по склону, и сейчас же стук многих копыт рассыпался по откосу, сопровождаемый грохотом мелких и крупных камней, которые, срываясь, покатились вниз.

Падая, одни камни увлекали за собой другие, и грохот обвала становился все громче. Все это необычайно заинтересовало Мускву. Он бы еще долго простоял так, с любопытством вглядываясь вниз, если бы Тэр не повел его дальше.

Вскоре тропа начала спускаться в ту самую долину, из верхней части которой первые выстрелы Ленгдона прогнали Тэра. Теперь они находились миль на шесть-восемь севернее леса, в котором охотники разбили свой лагерь. Отсюда Тэр с Мусквой двинулись к нижним притокам Скины.

Еще час пути, и голый сланец и серые скалы остались наверху, а Тэр и Мусква вступили на зеленые склоны. После скал, холодного ветра, свирепого взгляда орлиных глаз теплая, приветливая долина, в которую они спускались, показалась Мускве раем.

Было ясно, Тэр что-то задумал. Теперь он шел не просто так. Он обходил стороной выступы и открытые места на склонах. Низко опустив голову, шел все на север и на север, и даже компас не мог бы обозначить более прямую линию к низовьям Скины. Вид у гризли был чрезвычайно озабоченный и деловой. А храбро трусящий за ним Мусква ломал себе голову над вопросом: неужели он так и будет идти вечно, без остановки? Разве есть в мире место более привлекательное для большого гризли и маленького рыжемордого медвежонка, чем эти чудесные солнечные склоны, от которых Тэру, казалось, не терпится уйти подальше?

Если бы не Ленгдон, то этот день схватки двух медведей оказался бы еще более бурным и опасным для Тэра и Мусквы. Уже через три минуты после того, как охотники, потные и запыхавшиеся, добрались до места кровавого столкновения, Брюса так и подмывало продолжать погоню за Тэром. Он знал, что огромный гризли не мог еще уйти далеко, и был уверен, что тот поднялся в горы. Как раз в ту самую минуту, когда Тэр и Мусква ступили на козью тропу, Брюс обнаружил следы Тэра на гравии в ущелье.

Однако все уговоры Брюса были бессильны. Потрясенный до глубины души представившимся его глазам зрелищем, охотник-натуралист наотрез отказывался покинуть покрытую пятнами крови и всю изрытую арену, на которой только что дрались гризли и черный медведь.

– Для того чтобы увидеть такое, – сказал он, – я проехал бы пять тысяч миль, даже если бы мне не удалось в результате сделать ни единого выстрела. Здесь есть о чем поразмыслить и что посмотреть, Брюс. Этот медведь еще не разлагается. Разложение начнется через несколько часов. Мухи еще только слетаются. И если здесь скрыта какая-нибудь история, до которой мы могли бы докопаться, то я хочу узнать ее.

Раз за разом Ленгдон совершал всё новые обходы поля боя, осматривая землю и страшные раны на теле черного медведя. А Брюс, казалось, не обращал на все это ни малейшего внимания. Но приблизительно через полчаса он позвал Ленгдона на опушку пихтовой чащи.

– Ты хотел узнать, что случилось, – сказал он, – я сделал это, Джимми.

Он углубился в чащу, и Ленгдон поспешил за ним. Пройдя несколько шагов вперед, Брюс остановился и указал на яму, в которой Тэр прятал мясо карибу. Яма была перепачкана кровью.

– Твоя догадка была верна, Джимми, – сказал он. – Наш гризли действительно питается мясом. Вчера вечером он убил карибу вон на том лугу. Я знаю, что это он убил карибу, а не черный, потому что следы на краю опушки принадлежат гризли. Пойдем! Я покажу тебе, где кинулся он на карибу.

Он вывел Ленгдона на луг и показал место, где Тэр задрал молодого оленя. Там, где Тэр и Мусква пировали, оставались куски мяса и множество пятен крови.

– Наевшись до отвала, он припрятал тушу в чаще, – продолжал Брюс. – А сегодня утром черный проходил неподалеку, учуял мясо и забрался в его кладовую. Потом гризли вернулся позавтракать, и вот что вышло из всего этого! Вот тебе и весь сказ, Джимми.

– А не может он еще… вернуться? – спросил Ленгдон.

– Да ни за что на свете! – воскликнул Брюс. – Он не притронулся бы больше к этой туше, даже если бы подыхал с голоду. Теперь его будет мутить уже от одного запаха этого места.

Брюс оставил Ленгдона размышлять в одиночестве на поле брани, а сам пошел выслеживать Тэра дальше. Целый час Ленгдон писал под сенью пихт, то и дело вставая, чтобы установить новые факты или проверить уже установленные. А его проводник тем временем пядь за пядью продвигался по ущелью. Тэр не оставлял за собой кровавых пятен, но там, где другие не заметили бы ничего, Брюс находил верные признаки, что Тэр прошел здесь. И когда он вернулся к заканчивавшему свои заметки Ленгдону, то на лице его было написано полное удовлетворение.

– Он отправился через горы, – сказал Брюс с оживлением.

Не успели охотники перевалить через вулканические нагромождения среди скал и добраться по козьей тропе до места, откуда Тэр и Мусква наблюдали за орлом и баранами, как наступил полдень. Перекусили и занялись осмотром долины в бинокль и подзорную трубу. Долгое время Брюс не произносил ни слова. Затем опустил свою трубу и обернулся к Ленгдону.

– Кажется, теперь я представляю себе довольно отчетливо его владения, – сказал он. – Они простираются по этим двум долинам. Мы разбили лагерь слишком далеко на юг. Видишь вон тот лес внизу? Вот там бы и устроить лагерь. Как ты смотришь на то, чтобы сходить за лошадьми и подняться с ними сюда?

– И оставить гризли до завтра?

Брюс кивнул:

– Нельзя же пускаться за ним, оставив лошадей спутанными в этой пойме.

Ленгдон убрал бинокль в футляр, поднялся и вдруг замер.

– Что это?

– Ничего не слышал, – сказал Брюс.

Несколько секунд они стояли рядом, прислушиваясь. Налетел порыв ветра, и снова все стихло.

– Слушай! – шепнул Ленгдон, и в голосе его внезапно послышалось волнение.

– Собаки? – воскликнул Брюс.

– Да, собаки!

Оба подались вперед, полуобернувшись к югу, – до них донесся далекий лай эрделей.

Метусин прибыл и искал их в долине!

Тэр пребывал в том состоянии решимости, которое индейцы называют пимутэо.

Что-то подсказывало ему, что надо идти только на север. Это было так же неоспоримо для Тэра, как дважды два четыре, хоть он и не был знаком с таблицей умножения. И к тому времени, когда Ленгдон с Брюсом выбрались на верхнюю часть козьей тропы и остановились, прислушиваясь к далекому лаю собак, малыш Мусква дошел уже до полного отчаяния. Их путешествие походило на бесконечную, без передышки, игру в салки.

Через час после того, как гризли и медвежонок оставили козью тропу, они подошли к тому месту долины, где начинался водораздел. Отсюда один из ручьев бежал на юг, углубляясь в район озера Тэклы, другой – сливался с рекой Бэбин, впадающей в Скину.

Тэр и Мусква быстро спустились в низину, и медвежонок впервые в жизни оказался на болотах. Трава была такая густая и высокая, что Мусква уже не видел из-за нее Тэра, а только слышал, как тот медленно продвигается вперед. Ручей разливался все шире, становился все глубже. Местами приходилось идти по самому краю темных, стоячих заводей, которые казались бездонными. Наконец-то Мускве удалось немного передохнуть.

Тэр поминутно задерживался то у одного, то у другого водоема, принюхиваясь к воде. Он что-то искал и, казалось, никак не мог найти. И всякий раз, как гризли снова пускался в путь, Мусква чувствовал, что он больше не выдержит.

Пройдя добрых семь миль на север от того места, откуда Брюс и Ленгдон осматривали долину, они вышли к озеру. Мускве, который на своем веку видел только освещенные солнцем горы, оно показалось темным и неприветливым. Лес подступал здесь почти к самому берегу, и вода в озере была темная, почти черная. Незнакомые птицы пронзительно кричали в густом тростнике. От озера исходил странный, острый запах, от которого у медвежонка вдруг потекли слюнки, – он почувствовал нестерпимый голод. Минуты две и Тэр стоял, втягивая в себя этот соблазнительный запах. Пахло рыбой.

Огромный гризли не спеша направился вдоль берега озера. Вскоре он добрался до устья небольшого ручья. Хотя устье было не шире двадцати футов, вода в нем оказалась такой же темной, неподвижной и глубокой, как и в самом озере. Тэр поднялся ярдов на сто вверх по ручью и отыскал место, где несколько деревьев, упавших поперек ручья, образовали своего рода плотину. Вода у самой плотины была затянута зеленой ряской. Тэр знал, чем здесь можно поживиться, и стал медленно пробираться по завалу.

Дойдя до середины, гризли остановился и осторожно разогнал ряску правой лапой. Образовалось оконце, вода в котором была совершенно прозрачна. Блестящие маленькие глазки Мусквы следили за ним с берега. Мусква знал, что Тэр сейчас раздобудет еду, но как и что он достанет из этого оконца, никак не мог понять. И, несмотря на усталость, любопытство взяло верх. А Тэр растянулся на брюхе, свесив голову и опустив правую лапу через край плотины. Он окунул лапу в воду и замер. Ему было все ясно видно до самого дна.

Несколько минут гризли разглядывал дно, сучья поваленных деревьев и свою лапу под водой. Вдруг длинная, узкая тень проплыла под ним. Это была форель длиной дюймов в пятнадцать. Она прошла слишком глубоко. Тэр и не подумал бросаться за ней. Он терпеливо ждал. И очень скоро его терпение было вознаграждено. Пестрая, в ярких красных пятнах красавица-форель выплыла из-под ряски. Огромная лапа Тэра – это произошло так неожиданно, что Мусква даже взвизгнул с перепугу, – плеснула целый фонтан воды футов на двенадцать в воздух, и рыба шлепнулась на берег около медвежонка.

Мгновенно Мусква накинулся на нее, и его мелкие, острые зубки вонзились в бьющуюся, извивающуюся рыбу. Тэр приподнялся было, но, увидев, что Мусква уже завладел форелью, снова принял прежнее положение.

Не успел Мусква прикончить свою добычу, как снова столб воды взметнулся вверх и пролетела вторая форель, выделывая пируэты в воздухе. На этот раз Тэр кинулся за ней, потому что и сам был голоден.

Они попировали на славу в этот послеполуденный час у текущего в тени деревьев ручья. Еще раз пять выкидывал Тэр рыбу, появлявшуюся из-под ряски, но Мусква, хоть убей, не мог после первой форели съесть ни кусочка.

Несколько часов после обеда они провалялись в прохладном, надежно укрытом месте неподалеку от запруды. Сон у Мусквы стал чутким. Он начинал понимать, что жизнь его зависит теперь главным образом от него самого, и уши медвежонка уже привыкли быть постоянно настороже, прислушиваясь к каждому звуку. Сквозь сон медвежонок чувствовал, когда Тэр повертывался или глубоко вздыхал. После вчерашнего марафонского бега медвежонку было не по себе – мучил страх, что он может потерять своего большого друга и кормильца, и Мусква решил смотреть в оба, как бы приемный родитель при случае незаметно не удрал от него. Но Тэр и не собирался отделываться от своего маленького товарища. Он и сам привязался к Мускве.

Не одно только желание отведать свежей рыбы и страх перед врагами привели Тэра в этот низменный край, где вольно струились воды Бэбин. Еще неделю назад почувствовал он все более растущую тревогу, и за последние два-три дня – дни сражения и побега – она стала нестерпимой. Странное, ничем не заглушаемое томление переполняло его. И пока Мусква мирно дремал, прикорнув в кустах, уши Тэра напряженно и чутко ждали, не послышатся ли знакомые звуки, а нос то и дело принюхивался. Ему не хватало подруги.

Наступил пускувепесим – месяц линьки. А именно в этом месяце или чуть раньше, в конце июня, который называют «месяцем опыления», Тэр и отправлялся обычно на поиски медведицы, которая приходила к нему из западных урочищ. Гризли почти во всем следовал раз и навсегда установившейся привычке и каждый год проделывал одно и то же путешествие, неизменно забираясь в эту долину реки Бэбин. Он никогда не упускал случая поесть по пути рыбки. И чем больше он ее ел, тем сильнее от него пахло рыбой. Едва ли Тэр думал, что от этого благоухания он становится более привлекательным для своей подруги. Во всяком случае, рыбы он съел столько, что от него просто разило.

Гризли встал со своего места и, растянувшись на плотине, пролежал там часа два, пока не наступил закат. За это время он выплеснул из воды еще три форели. Мусква съел голову одной из них, а Тэр все остальное. И снова они пустились в странствия.

Они вступили в совершенно новый для Мусквы мир. Ни одного знакомого звука не было здесь слышно. Умолкла монотонная песня ручьев верхней долины. Не слышно было голоса сурков, куропаток и вечно озабоченных гоферов. Вода в озере была глубокая, темная, неподвижная. Черные, не знающие солнца омуты таились под самыми корнями деревьев – настолько близко лес подступал к озеру. Здесь не было скал, которые так трудно преодолеть, но повсюду встречались сырые, скользкие стволы деревьев, частые завалы бурелома и разбросанные там и сям заросли кустарника. И даже воздух был совсем другой. Ни движения – тишина. Они брели по чудесному ковру из мягкого мха, в котором даже Тэр утопал по самые плечи. Шли в загадочный мрачный лес, полный таинственных теней, в котором стоял терпкий, едкий запах гниющих растений.

Тэр шагал уже не так быстро. Молчание, мрак и гнетущий запах, казалось, настораживали гризли. Он ступал бесшумно, то и дело останавливался, осматриваясь и прислушиваясь. Принюхивался к омутам, скрытым у корней деревьев. При каждом новом звуке медведь замирал на месте. Голова низко опускалась к земле, уши поднимались. Несколько раз Мусква видел, как какие-то тени проплывали во мраке. Это пролетали большие серые совы, которые зимой становятся белоснежными. А один раз, когда уже начинало смеркаться, они набрели на существо очень свирепого вида, которое при виде Тэра в страхе метнулось прочь. Это была рысь.

Еще не совсем стемнело, когда Тэр и Мусква бесшумно вышли из чащи и очутились сначала на берегу ручья, а потом у большого пруда. Пахну`ло теплом и запахом чего-то нового, незнакомого. Запах, казалось, исходил из пруда, посредине которого виднелись какие-то круглые строения, похожие на огромные шалаши, обмазанные толстым слоем глины, и пахло не рыбой – это медвежонок уже знал.

Здесь жили бобры, и всякий раз, как Тэр забредал в эту часть долины, он неизменно наведывался в колонию бобров. Случалось, что тут перепадал на завтрак или на ужин какой-нибудь толстый бобренок. Но сегодня медведь не был голоден да к тому же торопился. И все же он задержался на несколько минут, притаившись в тени, у берега.

Бобры уже приступили к ночным работам. Какие-то поблескивающие зигзаги скользили по водной глади. Мусква не мог понять, что это такое, но вскоре разглядел темные плоские головы и заметил, что большинство их двигалось от берега пруда по направлению к длинной, низкой перемычке, отгораживавшей воду с востока ярдов на триста.

Для Тэра эта запруда оказалась новинкой, и, прекрасно зная своих искусных друзей – если ему и случалось закусить кем-нибудь из них, то ведь только изредка, – он понял, что бобры расширяют границы своих владений, сооружая новую плотину.

Тэр и Мусква наблюдали, как два толстых труженика с громким всплеском столкнули в воду четырехфутовое бревно. Один потянул его на место строительства, а второй вернулся к какой-то другой работе. Чуть позднее на том берегу с треском повалилось дерево – еще один работник успешно завершил свой труд.

Тэр направился к плотине. И в ту же минуту что-то оглушительно треснуло и громко плеснулось в воде. Это старый бобр увидел Тэра и, подавая сигнал тревоги, так шлепнул плоской стороной своего широкого хвоста по гладкой поверхности воды, что удар прозвучал в тишине, словно ружейный выстрел. И сейчас же пруд со всех сторон огласился плеском. Вся вода сразу закипела и забурлила – штук двадцать потревоженных рабочих в панике плыли под водой к своим обмазанным глиной твердыням. Мускву это общее возбуждение захватило настолько, что он чуть было не прозевал Тэра.

Медвежонок догнал гризли уже у самой плотины. Некоторое время Тэр критически осматривал новое сооружение. Потом попробовал, выдержит ли оно его вес. Постройка оказалась прочной, и по этому мосту медведь с медвежонком прошествовали на другой берег. Вскоре Тэр ступил на отчетливо видную тропу, протоптанную карибу, и она, обогнув озеро, привела их через полчаса к ручью, который брал свое начало в озере и тек от него на север.

Мусква мечтал об одном: чтобы Тэр наконец сделал привал. За время короткого дневного сна ноги медвежонка не успели отдохнуть и теперь ныли, нежные подушечки на его лапах распухли и ободрались, на них страшно было ступить. Весь день они шли не останавливаясь, и будь на то воля Мусквы, он в течение целого месяца не сделал бы ни одной мили пешком. Идти, конечно, было не так уж неприятно, но медвежонку приходилось то и дело гнать рысью, чтобы успеть за Тэром. Так бежит малыш, уцепившись за палец взрослого, который идет широким шагом. А Мускве и уцепиться-то было не за что.

Подошвы медвежонка жгло точно кипятком, нежный носик был порезан кустарником и острой, как нож, болотной травой, спина болела. И все-таки он не отставал.

Но вот под ногами снова пошли песок и галька. Идти стало легче. Звезды, миллионы звезд высыпали на небе, ясные, сверкающие…

По всему было видно, что Тэр настроился идти и ночью. И неизвестно, чем бы кончилось это ночное путешествие для медвежонка, если бы силы небесные не сговорились дать ему передышку.

Еще примерно с час звезды были ясными, а Тэр, этот изверг бесчувственный, все шел себе да шел. У Мусквы уже лапы заплетались одна за другую. Но вот где-то в отдалении, на западе, прозвучал низкий рокот грома. Рокот усиливался, нарастал, стремительно надвигаясь на них прямо с теплого Тихого океана.

Тэр забеспокоился и, повернув голову в сторону грома, принюхался. Синие огненные зигзаги вспарывали черный покров ночи, который то и дело снова затягивался, как огромный занавес. Звезды исчезли. Протяжно завыл ветер. И вот хлынул дождь.

Тэр отыскал скалу, которая образовала впадину с навесом над ней, и они с Мусквой успели забиться туда еще до начала ливня. Долгое время дождь хлестал как из ведра. Казалось, воды Тихого океана выплескивались сюда. Не прошло и получаса, как ручей вздулся, превратившись в бурный поток.

Молнии и удары грома приводили Мускву в ужас. При невероятных, ослепляющих вспышках молний Мусква мог видеть Тэра, но вдруг снова наступала кромешная тьма. Казалось, вершины гор рушатся в долину и земля вздрагивает… И Мусква все ближе подбирался к Тэру, пока не устроился наконец между передними его лапами и не прижался к лохматой груди гризли.

Тэра не беспокоили эти шумные судороги природы. Единственно, чего он боялся, – это намокнуть. Он принимал ванну только тогда, когда солнце сверкало и рядом была какая-нибудь уютная нагретая скала, на которой можно было растянуться.

Еще долго после своего первого неистового низвержения ливень никак не мог уняться. Но теперь это даже нравилось Мускве. Под укрывшей их скалой, прижавшись к Тэру, медвежонок чувствовал себя очень уютно и быстро заснул.

Долгие часы продолжалось одинокое бдение Тэра. Время от времени он клевал носом, но беспокойство, не утихавшее в нем, не давало ему уснуть. Вскоре после полуночи дождь перестал, но было еще очень темно, ручей разлился и вышел из берегов… И Тэр остался под скалой.

Мусква выспался на славу. Когда Тэр зашевелился и разбудил его, уже наступил день. Медвежонок выбрался из-под скалы следом за гризли, чувствуя себя несравненно лучше, чем вчера вечером, хотя лапы его еще ныли и тело ломило.

Тэр снова двинулся по течению ручья. По берегам его тянулись отмели и бесчисленные болотца, буйно заросшие мягкой травой со множеством съедобных кореньев. Здесь росли и стройные лилии на длинных стеблях, до которых Тэр был большой охотник.

Но чтобы такому огромному гризли насытиться подобными вегетарианскими деликатесами, понадобился бы целый день. А Тэр очень торопился. Любовный угар Тэра длился всего несколько дней в году. Но и сам Тэр и его образ жизни в эти дни изменялись неузнаваемо. Забота о хлебе насущном и о нагуливании жира отступала у гризли на время счастливого супружества куда-то на второй план. Иными словами, он в эти дни жил не только ради того, чтобы набить себе брюхо, а ел лишь для поддержания бренной оболочки. Потому-то, пока дело дошло до обеда, Мусква чуть не умер с голоду.

Но вот наконец – день еще был в самом разгаре – Тэр подошел к обмелевшему затону, не свернуть к которому было бы просто преступлением.

В ширину затон не достигал и двенадцати футов, но форели в нем было очень много. Это были те рыбы, которые в половодье поднялись вверх по ручью, но не успели достичь озера. Вода спала, а они остались в этом затоне; в ожидании нового подъема воды, когда можно будет уйти в глубокие реки Бэбин и Скину, они жили в этой ловушке. С одного края вода была здесь глубиной в два фута, с другого же – всего в несколько дюймов.

Гризли вошел в более глубокую часть, и Мускве, оставшемуся на берегу, было видно сверху, как сверкающие в воде форели кинулись к отмели. Тэр не спеша двинулся на них, и, как только он оказался в воде на глубине в восемь дюймов, рыбы в панике одна за другой попытались проскочить мимо медведя опять в глубину. Раз за разом огромная правая лапа Тэра взметала огромные столбы воды. Первый же из этих всплесков сбил Мускву с ног. Но зато вместе с водой на берег была выплеснута двухфунтовая форель. Медвежонок тут же оттащил рыбу от берега и набросился на нее.

От могучих ударов лапы Тэра в водоеме началось настоящее столпотворение. Рыбы метались от одного берега к другому. А гризли тем временем выбросил на берег почти целую дюжину рыб.

Мусква так увлекся едой, а Тэр – ловлей, что оба прозевали появление гостя. Они увидели его почти одновременно: Тэр – из воды, а Мусква – стоя над рыбой. И оба остолбенели от изумления.

Гость был тоже гризли. Он принялся поедать рыбу, выловленную Тэром, с таким хладнокровием, словно наловил ее сам. Такого неслыханного оскорбления и столь дерзкого вызова никто не помнил в этой медвежьей стране. Даже Мусква и то понял это и выжидающе посмотрел на Тэра. Предстоял еще один бой, и, предвкушая его, медвежонок облизнулся.

Тэр не спеша вылез из воды. На берегу он снова помедлил. Оба гризли не сводили глаз друг с друга. Пришелец смотрел на Тэра, не переставая грызть рыбину. Ни тот ни другой не рычали. Мусква не заметил ни одного признака вражды. А затем, к вящему изумлению медвежонка, Тэр приступил к еде шагах в трех от незваного гостя!

Может быть, человек и лучшее создание природы, но по части уважения к старости подчас уступает медведю гризли. Тэру, например, и в голову бы не пришло грабить старого медведя, драться с ним, прогонять старика от мяса, даже если оно нужно самому Тэру. А далеко не о каждом представителе рода человеческого можно сказать то же самое.

Гость был старым, да к тому же еще больным медведем. Ростом он почти не уступал Тэру, но так одряхлел, что грудь его стала вдвое у`же, а шея и голова до смешного тощи.

У индейцев племени кри есть особая кличка для такого медведя. Они зовут его Кьюйес Вопаск – медведь, который вот-вот умрет от старости. Индейцы ни за что не тронут такого медведя, хотя белый человек убивает его. Сородичи относятся к такому медведю снисходительно и подпускают его к своей добыче, если он окажется по соседству.

Старый медведь, стоявший перед Тэром и Мусквой, был измучен голодом. Когти у него выпали, шерсть поредела, на шкуре проступали плешины, беззубые красные десны еле-еле разжевывали пищу. Если он дотянет до осени, то заляжет в берлогу на последнюю свою спячку. Там и умрет. А может быть, его час пробьет и того раньше. И тогда Кьюйес Вопаск, почуяв его приближение, забьется в какую-нибудь глухую пещеру или глубокую расщелину в скалах и там отойдет с миром.

Вот поэтому-то ни Брюс, ни Ленгдон ни разу не слышали, чтобы кто-нибудь из людей нашел в Скалистых горах кости или труп гризли, который умер естественной смертью!

…Огромный затравленный зверь, которого мучила рана и которого преследовал человек, казалось, понял, что это последний пир Кьюйес Вопаска, слишком старого, чтобы самому ловить рыбу, слишком старого, чтобы охотиться, и слишком старого даже для того, чтобы откопать нежные корни дикой лилии. И Тэр не мешал ему. Они мирно уничтожали рыбу. А потом Тэр снова тронулся в путь, и маленький Мусква последовал за ним.

Вот уже два часа подряд тянулась эта бесконечная прогулка – Тэр тащил за собой Мускву все дальше на север. С тех пор как козья тропа осталась позади, они отшагали добрых двадцать миль. А для медвежонка с рыжей мордочкой это было равно кругосветному путешествию. При нормальных условиях он не забрел бы от родных мест в такую даль лет до двух, а то и до трех.

Много времени отнимали крутые горные склоны. Но Тэр наверстывал упущенное, выбирая самые удобные тропинки вдоль ручья. Милях в трех-четырех от водоема, у которого они покинули старого медведя, Тэр неожиданно свернул на запад. И вот они снова взбирались на гору.

Они поднялись на четверть мили вверх по заросшему травой оползню, который – к счастью для Мусквы с его больными лапами – вывел их на гладкую, совершенно ровную поверхность сброса. Отсюда они выбрались на склоны, ведущие во вторую долину. Это была та самая долина, в которой милях в двадцати южнее Тэр убил черного медведя.

С того момента, как Тэр оглядел свои владения с их северной границы, в нем произошла перемена, за которую Мусква, владей он даром речи, смиренно возблагодарил бы всевышнего. Тэр вдруг как-то сразу утратил нетерпение, подгонявшее его все время. Минут пятнадцать простоял он, заглядывая вниз и принюхиваясь. Не спеша гризли спустился в долину и, дойдя до зеленых лугов и поймы ручья, пошел навстречу ветру, который тянул с юго-запада.

Ветер не доносил желанного запаха подруги. Однако инстинкт, более безошибочный, чем рассудок, подсказывал гризли, что она где-то неподалеку. Он не принимал в расчет такого возможного, например, обстоятельства, как несчастная случайность, – ведь медведица могла, скажем, заболеть или попасться охотникам, которые убили бы ее. Тэр всегда начинал свои поиски с этого места и рано или поздно находил медведицу. Гризли знал ее запах и исхаживал эти низины по нескольку раз вдоль и поперек, так что появление этого запаха не могло ускользнуть от него.

Совершенно естественно, что в эти напряженные часы поисков гризли почти совсем забыл про Мускву. Еще до заката по меньшей мере раз десять переходил Тэр взад и вперед ручей, и медвежонку приходилось то идти вброд, то барахтаться в воде, то ползти за ним по дну ручья. Бедняга чуть было не утонул и, возмущенный, почти решил уже отстать от Тэра. На десятый или двенадцатый раз Мусква взбунтовался и не пошел за Тэром на другую сторону ручья. Но гризли скоро вернулся.

Дальше события развивались совсем неожиданно. Солнце уже садилось. Слабый ветерок вдруг изменил направление и задул с запада, принеся с западных горных склонов в полумиле отсюда запах, который заставил Тэра замереть на месте и с полминуты не двигаться, а затем погнал его торопливой иноходью, самым безобразным аллюром, на который только способно четвероногое. Мусква шаром катился за ним, но, хотя и бежал во все лопатки, с каждым шагом отставал все больше. И медвежонок наверняка потерял бы Тэра, если бы тот не задержался у подножия склона ближайшей горы, уточняя направление. Когда же гризли кинулся вверх по склону, Мусква увидел его и с воплем припустился следом.

На высоте двухсот-трехсот ярдов, там, где горный склон полого спускался, переходя в лощину, втягивая носом воздух, стояла красавица-медведица из чужих краев и с ней один из ее прошлогодних медвежат. Когда Тэр перевалил за гребень горы, то оказался ярдах в пятидесяти от нее. Он остановился и смотрел на нее. Исквау тоже смотрела на него. И началось медвежье ухаживание.

Торопливость, нетерпение, порыв, казалось, разом угасли. Да и у Исквау был теперь совершенно безразличный вид. Минуты две-три Тэр стоял, оглядываясь кругом. За это время Мусква успел догнать его и уселся рядом, ожидая новой баталии.

Исквау перевернула большую каменную глыбу и занялась поисками гусениц и муравьев, как если бы Тэра здесь и не было. А Тэр, чтобы не дать перещеголять себя, с такой же стоической невозмутимостью сорвал клок травы и проглотил его. Исквау ступила шаг или два, и Тэр тоже ступил шаг или два. Как будто совершенно случайно, само собой получалось, что они продвигались навстречу друг другу.

Мусква был озадачен, да и медвежонок постарше – тоже. Они сидели, точно две собачонки, на задних лапках и удивленно ждали, что же за этим последует.

Пять минут понадобилось Исквау и Тэру, чтобы расстояние между ними уменьшилось до пяти футов. Затем они церемонно принялись обнюхиваться. Как только дело дошло до этого, медвежонок постарше присоединился к семейному кругу.

Он уже достиг возраста, необходимого для получения длиннейшего имени, индейцы называют таких медвежат пипунескус – годовалый.

Пипунескус решительно направился к Тэру и матери. Казалось, Тэр не заметил его. Но вдруг длинная правая лапа гризли мелькнула в неожиданном апперкоте – ударе снизу, – от которого Пипунескус взвился в воздух и полетел, кувыркаясь, в сторону Мусквы.

Мать, все еще нежно обнюхиваясь с Тэром, не обратила ни малейшего внимания на изгнание своего отпрыска. Но Мусква решил, что это начало новой смертельной битвы. Издав боевой клич, он кинулся вниз по склону и что было сил навалился на Пипунескуса.

Пипунескус был маменькиным сынком. Он принадлежал к тем медвежатам, которые упорно не отстают от своих мамаш и на второй год жизни. С ним нянчились, пока ему не сравнялось пять месяцев. Медведица и после этого не переставала добывать для него лакомства. Он был толстый, гладкий и очень избалованный. Настоящий неженка…

Мусква же, напротив, за эти несколько дней набрался настоящего мужества. И хотя он был втрое меньше Пипунескуса и его лапы ныли, а спина болела, он обрушился на противника, словно пуля, выпущенная из ружья.

Все еще не опомнившийся от оплеухи Тэра, Пипунескус при этом яростном нападении завопил, призывая на помощь мать. Ему еще ни разу не приходилось сражаться, и он только перекатывался с боку на спину, царапаясь и испуская истошные вопли, в то время как острые зубки-иглы Мусквы раз за разом вонзались в его нежный бок. Мускве удалось цапнуть его за нос. Укус был глубоким, и если у неженки Пипунескуса была вообще хоть капля мужества, то при этом и она улетучилась. И пока Мусква крепко держал его зубами, Пипунескус вопил что есть мочи, извещая свою маменьку, что его убивают. А Исквау продолжала себе любезничать с Тэром и не обращала на эти крики никакого внимания.

Освободив наконец окровавленный нос, Пипунескус, пользуясь своим огромным преимуществом в весе, стряхнул с себя Мускву и кинулся наутек. Мусква доблестно преследовал противника. Дважды обежали они вокруг водоема, и Мусква несся за ним по пятам, пока насмерть перепуганный Пипунескус, зазевавшись на мгновение, не налетел на скалу и не растянулся во весь рост на земле. Сейчас же Мусква снова оказался на нем и не перестал бы кусаться и рычать, пока не выбился бы из сил, если бы случайно не увидел, что Исквау и Тэр не спеша спускаются с горы в долину.

Почти в тот же миг он забыл о драке. Его большой друг Тэр, вместо того чтобы разорвать медведицу на части, уходит вместе с ней! Медвежонок опешил. Пипунескус, придя немного в себя, тоже уставился на них. Затем медвежата посмотрели друг на друга. Мусква облизнулся, как бы выражая этим противоречивость своих чувств – колебание между соблазном изувечить Пипунескуса и властным голосом долга, зовущим его следовать за Тэром. Пипунескус разрешил эти сомнения. С жалобным ревом кинулся он за матерью.

Тревожное время наступило для двух медвежат. Всю ночь Тэр и Исквау провели в густом ивняке у поймы. Вечером Пипунескус опять было подкрался к мамаше, но Тэр снова отшвырнул его на середину ручья. Повторное доказательство неудовольствия Тэра окончательно убедило Мускву в том, что взрослые медведи не расположены терпеть общество медвежат. Результатом этого открытия было заключение перемирия между ним и Пипунескусом, которое длилось всю ночь.

Тэр и Исквау ушли недалеко. За всю ночь они не отошли от подножия горы дальше двухсот-трехсот ярдов. Поэтому Мусква воспользовался случаем и отдохнул. Но поспать по-настоящему так и не пришлось, он по-прежнему упорно держался своего решения не упускать Тэра из виду. Весь следующий день Исквау и Тэр не выходили из зарослей.

Как только наступило утро, Мусква пустился на промысел. Сочная молодая трава была ему, конечно, по вкусу, но ей одной сыт не будешь. Он видел, что Пипунескус роется в мягкой земле у самого ручья, и в конце концов не выдержал и прогнал его от недорытой ямки, взяв дальнейшие поиски в свои руки. Покопавшись еще немного, он вытащил из земли белую луковицу.

Подобного лакомства ему еще не попадалось – даже форель не шла ни в какое сравнение с ним. Это было самое вкусное из того, что ему доводилось пробовать, если не считать рыбу. Луковица эта – корень клейтонии, и если с ней можно было хоть что-нибудь сравнить, то, пожалуй, только кандык. Клейтонии росли здесь в изобилии, и Мусква без устали откапывал их корни, пока лапы не разболелись не на шутку. Но зато и наелся уж в полное удовольствие.

Тэр еще раз оказался невольным виновником драки Мусквы с Пипунескусом. Уже к вечеру, когда оба взрослых медведя лежали рядышком в зарослях кустарника, Тэр вдруг ни с того ни с сего разинул свою огромную пасть и издал низкий, протяжный, раскатистый рев, очень похожий на тот, который прозвучал, когда он задрал насмерть черного медведя. Исквау подняла голову и стала громко вторить ему. Оба они делали это в самом великолепном расположении духа и испытывали во время этого дуэта полное блаженство. Почему медведи у себя на свадьбе находят удовольствие в дуэтах, от которых кровь стынет в жилах, остается тайной, и объяснить ее, пожалуй, могут только сами медведи.

Рев длился с минуту, и Мусква, который лежал возле кустарника, решил, что пробил славный час – Тэр приканчивает мамашу Пипунескуса. Глаза медвежонка мгновенно отыскали неженку. На беду себе, Пипунескус в это время крался по опушке кустарника, и Мусква не дал ему и рта раскрыть.

Черной молнией кинулся он на Пипунескуса и сбил того с ног, как маленького ребенка. Несколько минут они кусали, колотили и царапали друг друга. Вернее, все это делал главным образом Мусква, так как Пипунескус тратил свои силы в основном на вопли. Наконец большой медвежонок вырвался и опять пустился наутек. А Мусква загнал его в кустарник, выгнал оттуда, прогнал до ручья и обратно, заставил мчаться вверх по откосу, а потом вниз и преследовал, пока сам не выбился из сил и не свалился с ног.

И в это самое время Тэр вышел из чащобы. Он был один.

Казалось, Тэр впервые после позапрошлой ночи обратил внимание на Мускву. Он повел носом в одну, а затем в другую сторону, повернулся и пошел прямо к тем дальним склонам, с которых они спустились сюда вчера днем.

Мусква обрадовался, но был и озадачен этим. Очень уж хотелось ему забраться в чащу кустарника и порычать там, подергать за шкуру медведицу, которая, без сомнения, лежит там сейчас бездыханная, а заодно добить и Пипунескуса. Но, поколебавшись немного, Мусква припустил за Тэром.

И вот он снова шагает по пятам за гризли.

На этом и кончилась семейная жизнь Тэра и первая битва Мусквы. И снова они бредут на восток, навстречу самой страшной опасности – опасности, от которой никуда не уйдешь, которая смертельна.

Немного позже вышла из кустарника и Исквау. Так же как и Тэр, она принюхалась к ветру. Затем повернула в противоположном направлении и не спеша, уверенно двинулась вверх, навстречу закату. За ней бросился Пипунескус.

Дойдя до склона, ведущего к сбросу, который разделяет две долины, Тэр повернул на юг, по направлению к тем местам, милях в восемнадцати-двадцати отсюда, где был убит черный медведь.

Мусква полагал, что они с Тэром надолго распростились с Пипунескусом и его мамашей. Но самом же деле Тэр испытал пока еще только первые радости медвежьего медового месяца. Теперь он удалялся, чтобы побыть наедине, поразмыслить и подкормиться. Да и Исквау тоже, хотя она и двинулась прямо на запад, еще не возвращалась к себе. Скорее всего, послезавтра, если судьба не вмешается в это дело по-своему, они встретятся снова и на следующее утро или к вечеру следующего дня опять расстанутся. Так их встречи будут повторяться в течение двух недель, а то и месяца, пока Исквау не станет неприветливой и злой. Тогда она отправится к себе до следующего года, и не исключено, что ее последнее «прости» окажется увесистой оплеухой, которую она залепит Тэру. Но замыслы живущих на земле то и дело рушатся самым плачевным образом. Судьба, которой предстояло стать между ними, в этот момент мчалась на лошадях по долине.

Эту первую, сверкающую звездами ночь после разлуки с Исквау и Пипунескусом огромный гризли и медвежонок с рыжей мордочкой пробродили без сна. Тэр не стал охотиться. Он взобрался по крутому склону вверх, а затем по глинистому откосу расщелины спустился к подножию горы и вышел на зеленую лужайку, густо заросшую кандыком. Это четырехлепестковый цветок на тонком, высоком стебле, с двумя листьями, как у лилии, и сладким луковицеобразным корнем. Всю ночь Тэр выкапывал и ел эти корни.

Мускве, который до отвала наелся клейтонией, есть не хотелось. И так как днем он, если не считать драки, только и делал, что отдыхал, то ночь, сияющие звезды, красавица-луна показались ему восхитительными.

Луна взошла около десяти часов, и такой огромной и великолепной медвежонок не видел ее еще ни разу за всю свою недолгую жизнь. Свет ее, стекая с горных вершин, как лесной пожар, охватил Скалистые горы таинственным красным пламенем. Вся низина реки была освещена почти как днем. Небольшое озеро у подножия горы тихо мерцало, а питающие его ручейки, которые сбегали с гор из-под тающего на высоте тысячи футов снега, низвергались вниз сверкающими каскадами, в которых лунный свет дробился и играл, словно это была искрящаяся алмазная россыпь.

Там и сям пестрели кустарник, пихты и ели, как будто нарочно высаженные здесь. На вершине заросшего зеленью склона горы, невидимое для глаз Тэра и Мусквы, спало стадо горных баранов.

Мусква бродил с Тэром, обследуя чащи кустарника, черные тени сосен и елей, берег озера. Здесь он обнаружил лужицу жидкой грязи, которая оказалась просто спасением для его измученных ног. И в течение ночи медвежонок раз двадцать забирался в нее.

Даже на рассвете Тэр все еще, казалось, не торопился уйти отсюда. Солнце уже было довольно высоко, а он все блуждал и блуждал по лужайке и по берегу озера, выкапывая попадающиеся коренья, набивая брюхо мягкой травой. Мускве, который позавтракал луковичками кандыка, это было по душе. Он только не понимал, почему Тэр не заберется в озеро и не нашвыряет оттуда форели. Медвежонок еще не знал, что рыба водится не во всякой воде.

В конце концов он сам отправился на рыбную ловлю и сейчас же преуспел, нарвавшись на одетого в твердый панцирь черного водяного жука, который впился ему в нос своими острыми, как иглы, клешнями, исторгнув из груди медвежонка отчаянный вопль.

Было часов десять, и в залитой солнцем ложбине медведю стало жарко, как у печки, в его толстой шубе. Тэр бродил меж скал около водопада, пока не обнаружил прохладное местечко. Он отыскал небольшую пещерку, в которой было холодно, как в погребе. Все вокруг нее – и шифер, и песчаник – было темным, холодным, скользким от множества струек талой воды, сбегавшей с горных вершин. Именно такие уголки выбирал обычно Тэр в жаркие июльские дни. Но Мускве здесь казалось темно, мрачно и в тысячу раз менее приятно, чем на солнышке. Часа через два он оставил Тэра в этом холодильнике и принялся обследовать уступы, не имея ни малейшего представления о том, как они опасны.

Несколько минут все шло прекрасно. Затем медвежонок ступил на зеленую шиферную плиту, по которой тончайшей прозрачной паутинкой стекала вода. Точно так же бежала она по этой плите уже сотни лет и отполировала ее, как жемчужину. Плита стала скользкой, точно ее смазали жиром. Мусква и опомниться не успел, как ноги у него разъехались, и в следующее мгновение он уже скользил вниз, прямо в озеро, до которого было футов сто.

Он несся кувырком через мелкие лужицы. Точно мячик, перелетал через крохотные водопадики. У него даже дух захватило. Он ослеп и ничего не соображал от испуга. С каждым ярдом скорость его падения все возрастала. Его душераздирающие вопли разбудили Тэра.

На том месте, где потоки с гор спадают в озеро, образовался отвесный обрыв. И Мусква перелетел через него, причем инерция его падения оказалась так велика, что медвежонка швырнуло с разгона чуть ли не на середину озера. С громким плеском шлепнулся он в воду и скрылся.

Он погружался все глубже и глубже во тьму и холод, туда, где нечем дышать. А затем спасательный пояс, надетый на него самой природой – его жир, – снова поднял его на поверхность, и медвежонок забарахтался, хлопая по воде всеми четырьмя лапами. Это было его первое плавание. На берег он выбрался совершенно обессиленный и измученный. И когда Тэр спустился со скалы, медвежонок все еще лежал, тяжело дыша.

В свое время мать Мусквы задала ему хорошую взбучку, когда он напоролся лапой на иглу дикобраза. Она наподдавала ему за каждую подобную оплошность, считая трепку лучшим лекарством. Воспитание медвежат и состоит главным образом в подобного рода поучениях, и, окажись мать Мусквы сейчас здесь, она бы снова проучила его таким же образом. А Тэр только обнюхал медвежонка, убедился, что тот цел и невредим, и тут же занялся откапыванием кандыка.

Не успел он доесть только что вырытый корень, как вдруг замер и с полминуты простоял в неподвижности как статуя. Мусква, вскочив и отряхнувшись, тоже прислушался. Оба медведя что-то услышали. Легко, неторопливо Тэр выпрямился, встав на задние лапы. Он повернулся на север, уши его насторожились, чуткие ноздри напряглись. Он не почувствовал никакого запаха, но зато услышал!

Доносился еле различимый незнакомый звук, которого здешние горы еще не слышали. Лаяли собаки.

Минуты две Тэр сидел на задних лапах. Ни один мускул его гигантского тела не шевелился, только ноздри чуть вздрагивали. Сюда, в низину, в эту глубокую впадину под горой, даже звуку трудно было проникнуть. Мгновенно опустившись на четвереньки, гризли полез вверх по зеленому склону горы, на вершине которой прошлой ночью отдыхало стадо горных баранов. Мусква кинулся за ним.

Поднявшись футов на сто, Тэр остановился и, оглядываясь, снова поднялся на задние лапы. Теперь и Мусква смотрел на север. Внезапный порыв ветра помог отчетливо расслышать лай.

Меньше чем в полумиле от Тэра и Мусквы свора специально обученных эрделей Ленгдона, захлебываясь лаем, мчалась по горячему следу. Лай звучал яростно, заливисто, и это говорило отставшим на полмили Брюсу и Ленгдону, что собаки недалеко от зверя.

Голоса собак взбудоражили Тэра. Инстинкт опять подсказывал гризли, что какой-то новый враг вторгается в его мир. Он не испугался. Но инстинкт властно настаивал на отступлении, и медведь стал взбираться выше и выше, пока не достиг части горы, которая была загромождена каменными глыбами. Там он снова остановился.

Он ждал. Какова бы ни была эта опасность, надвигалась она с быстротой ветра. Гризли и Мусква слышали, как она вырвалась на склон, который отделял впадину вокруг озера от долины. Вершина этого склона приходилась как раз на уровне глаз Тэра, и он увидел, как вожак стаи показался на краю этой вершины и на миг замер, четко обозначившись на фоне неба. Вскоре появились и остальные.

С полминуты собаки стояли неподвижно, вглядываясь в приозерную впадину под собой и втягивая ноздрями терпкий запах, которым она была пропитана. Тэр наблюдал за врагом, не шевелясь, и только низкое, страшное рычание зарождалось у него в груди.

Он снова начал отступать лишь после того, как вся свора кинулась вниз и залилась звонким лаем. Но его отступление не походило на бегство. Гризли не боялся. Он продолжал свой отход потому, что так было нужно.

Тэр не напрашивался на неприятности. У него не было ни малейшей охоты удерживать этот луг и озерцо за собой. Есть другие луга и озера, а по своей природе Тэр не был охотником до драк. Но он был готов к драке. Медведь продолжал недобро ворчать. А в груди его медленно разгорался гнев.

Тэр прятался между утесами. Он шел по уступу горы, и Мусква не отставал от него. Гризли взобрался по крутому откосу скалы и запетлял между огромными каменными глыбами. Но он все время выбирал путь, который был бы по силам медвежонку. Только один раз он полез было с выступа скалы на нависший сверху пласт песчаника, но, увидев, что Мусква не взберется сюда, спустился обратно и пошел другим, более легким путем.

Лай собак слышался далеко внизу, в приозерной впадине. Затем он начал быстро приближаться, нарастая снизу, точно несся на крыльях. И Тэру стало ясно, что свора мчится вверх по зеленому склону. Он снова задержался.

На этот раз ветер донес запах собак, отчетливый и резкий. От этого запаха каждый мускул огромного тела гризли напрягся, и в груди медведя разгорелся злобный, неукротимый огонь. Собаки принесли с собой запах человека!

Теперь Тэр взбирался вверх побыстрее. Заливчатый, яростный лай собак звучал уже, казалось, не более чем в сотне ярдов, когда гризли ступил на узкий карниз, образованный сдвигом каменных пород.

С одной стороны карниза подымалась перпендикулярно каменная стена. С другой шел отвесный обрыв футов в сто глубиной. Сам же карниз был загроможден огромной каменной глыбой, обрушившейся сюда с горы так, что остался только узкий проход.

Великан гризли довел медвежонка до этой каменной глыбы к началу прохода и сделал на площадке резкий разворот, пропустив Мускву вперед, а сам стал между ним и собаками. Перед лицом настигающей опасности мать-медведица загнала бы Мускву в какую-нибудь спасительную расщелину в скале. Тэр поступил иначе. Поднявшись на задние лапы во весь рост, он стал грудью навстречу опасности.

Пройдя футов двадцать по карнизу, Тэр зашел за выступ отвесной скалы и страшными, налитыми кровью глазами осмотрел уготованную им для гостей ловушку.

Свора приближалась с оглушительным лаем. К выступу, за которым притаился Тэр, собаки бежали плечом к плечу. Миг… и первая из них выскочила на арену, которую выбрал для боя Тэр.

Стая мчалась такой тесной группой, что, когда передние собаки, неожиданно наскочив из-за крутого поворота прямо на Тэра, попытались резко осадить, задние, налетев на них с разгона, швырнули их прямо на гризли. Тэр с ревом врезался в стаю.

Его огромная лапа протянулась вперед, и Мускве показалось, что он одним махом подгреб под себя сразу полстаи. Чудовищные челюсти медведя сомкнулись и разом перегрызли спину ближайшей собаке. Второй он так же быстро свернул шею. Затем гризли кинулся вперед и, прежде чем остальные собаки успели опомниться, влепил одной из них удар, от которого она перелетела через край обрыва и шлепнулась о камни с высоты сотни футов. Все произошло в какие-нибудь полминуты. Но за это время остальные девять собак уже успели отскочить в сторону.

Эрдели Ленгдона были настоящими бойцами. Все они как один происходили из рода бойцов, а Брюс и Метусин так натаскали их, что им теперь был сам черт не брат. Трагическая судьба трех собак не очень-то напугала остальных.

Быстрые как молния, они окружили гризли, низко припав на передние лапы, каждая готовая в любой момент отскочить в сторону или назад и уйти от внезапных нападок медведя. Их лай перешел в частое, злобное тявканье, которое дает знать охотникам, что жертва загнана и ей теперь некуда податься. В этом и состоит их роль – изводить и выматывать зверя, замедлять его бегство, заставлять то и дело задерживаться, пока не подоспеют охотники, чтобы добить его. Борьба между Тэром и собаками – это страшное, но благородное и захватывающее состязание. Появление же людей с винтовками превращает состязание в бойню.

Но если у собак были свои уловки, то и у Тэра имелись свои. После трех-четырех бесполезных выпадов, от которых эрдели, более подвижные и быстрые, чем он, легко уклонялись, гризли стал пятиться к скале, за которую забился Мусква. И по мере того, как он отступал, собаки наступали.

Их лай, который становился все громче, и очевидность того, что Тэру не прогнать собак и не разорвать их в клочья, нагнали на Мускву такой страх, какой ему раньше и не снился. И тут медвежонок вдруг повернулся и бросился в ближайшую расщелину.

Тэр продолжал пятиться, пока не уперся в камень. Повернув голову вбок, гризли поискал глазами медвежонка. Но того и след простыл. Дважды поворачивал Тэр голову. Убедившись, что Мусква исчез, медведь стал отступать дальше. Он отступал, пока не загородил собой узкий проход сбоку – запасной выход, который он берег на крайний случай.

Собаки бешено лаяли на него. Они захлебывались от ярости, шерсть на загривках стояла дыбом, клыки оскалились до самых десен. Все напористей наседали они на гризли. Они вызывали его: попробуй остановись, кинься, поймай хоть одну, раз ты такой ловкий!

Собаки, увлеченные охотничьей страстью, углубились следом за Тэром в узкий проход ярдов на десять. Тэр прикинул это расстояние, как он делал это на днях, охотясь на карибу, а затем без единого звука внезапно кинулся на своих врагов и обратил их в беспорядочное бегство.

Тэр не остановился и мчался за собаками следом. Там, где в стене скалы был выступ, карниз сужался до пяти футов в ширину, и Тэр учел это обстоятельство, как и расстояние до самого выступа.

Гризли сгреб лапой последнюю собаку и пригвоздил к земле. Пронзительные предсмертные крики эрделя донеслись до Брюса и Ленгдона. Еле переводя дух, мчались они вверх по склону, начинавшемуся у приозерной впадины.

Тэр улегся в узкой части карниза. И когда собаки наконец снова подняли лай, он все еще лежал там. Но вот Тэр поднялся и поискал еще раз глазами Мускву.

Свернувшись в маленький, дрожащий комочек, медвежонок забился в расщелину глубиной футов в пять.

А Тэр, очевидно, решил, что его спутник забрался на гору, и не стал больше мешкать с отступлением. В это время ветер снова потянул на него. Брюс и Ленгдон вспотели, и их запах резко ударил в ноздри гризли.

Минут десять Тэр отходил, не обращая ни малейшего внимания на тявканье восьми эрделей. Разве что иногда чуть приостанавливался и оглядывался на них. Чем дальше он отступал, тем назойливей становились эрдели, пока наконец один из них не вырвался и не вцепился в заднюю лапу гризли. И только это заставило Тэра решиться на то, к чему лай так и не смог его принудить. Взревев, Тэр обернулся и погнался за собаками. Минут пять было потеряно на эту бесполезную погоню. Он поднимался дальше, направляясь к плечу горы.

Если бы не ветер, стая собак довела бы дело до победного конца. Но ветер предупреждал Тэра о приближении Брюса и Ленгдона, донося горячий запах их потных тел. И гризли прилагал все усилия, чтобы держаться с наветренной стороны.

У него был другой путь на вершину горы, легче и короче. Но надо было идти к нему запасным ходом. Тогда ветер не достигал бы его. А пока гризли не терял ветра, он был в безопасности, если только охотники не расстроят его план бегства, зайдя с другой стороны, наперерез Тэру, и тем отняв у него это преимущество.

Через полчаса он достиг самого гребня горы. Теперь, когда он будет подниматься последние двести ярдов по склону к главному хребту, ему придется выйти на открытое место и тем самым выдать себя.

На открытом месте Тэр так припустил вперед, что собаки отстали ярдов на тридцать-сорок. Минуты две или три он был отчетливо виден на горе. Затем силуэт его резко обозначился на фоне снегов: здесь не было ни кустарника, ни камней, за которыми можно было бы скрыться от смотрящих на него снизу глаз. Брюс и Ленгдон увидели гризли в пятистах футах от себя и сейчас же открыли пальбу.

Тэр услышал у себя над ухом свист первой пули и почти сейчас же – треск выстрела. Вторая пуля взвихрила снег в пяти ярдах перед ним. Гризли резко взял вправо. Для метких стрелков он в этот момент был великолепной мишенью. Тэр услышал третий выстрел, и все стихло.

Эхо первых выстрелов еще не замерло в горах, когда что-то со страшной силой ударило его сзади. Точно его хватили по голове дубиной откуда-то прямо с неба. Гризли рухнул как подкошенный.

Пуля лишь скользнула по голове. Крови почти не было, но медведь был оглушен, как человек, получивший удар по подбородку. Не успел зверь подняться, как собаки уже набросились на него и рвали горло, шею, грудь. Взревев, гризли стряхнул их с себя.

Он яростно расшвыривал эрделей, и охотники слышали его рев. Ленгдон и Брюс держали пальцы на курках, ожидая, пока собаки оттянутся подальше и можно будет сделать последние, решающие выстрелы.

Ярд за ярдом прокладывал себе Тэр дорогу вверх, на кручу, рыча на собак и словно бросая вызов всему: этой обезумевшей своре, человеческому запаху, необыкновенному грому, обжегшей его молнии и, наконец, самой смерти.

А в пятистах футах ниже Ленгдон в отчаянии ругался на чем свет стоит: собаки так облепили Тэра, что о стрельбе нечего было и думать.

До самой вершины горы собаки защищали Тэра от выстрелов. Затем он перевалил через вершину и скрылся. Следом за ним исчезли и собаки. Их лай слышался теперь все слабей и слабей. Великан гризли быстро уводил за собой эрделей от угрожающего ему человека в долгие странствия, из которых лишь немногим суждено было вернуться.

Мусква слышал из своего укрытия последние отзвуки боя. Расщелина имела форму латинской буквы V, и медвежонок забился в самую ее глубину.

Он видел, как Тэр прошел мимо его убежища после расправы с четвертой собакой. Слышал, как – клик, клик, клик! – простучали по камню когти гризли, и понял, что тот ушел, а за ним – и враги.

Однако Мусква все еще не отваживался выглянуть наружу. Эти неизвестно откуда взявшиеся гонцы, примчавшиеся сюда из долины, нагнали на него смертельный страх. Пипунескуса он не испугался. И даже огромный черный медведь, убитый Тэром, не был так страшен, как эти чужаки, их красные пасти и белые клыки. И он, маленький, лохматый комочек, забился в глубине расщелины, как пыж, загнанный шомполом в ствол ружья.

Лай собак еще не отзвучал вдали, а медвежонок услышал новые, более близкие звуки, от которых у него вся душа ушла в пятки.

Ленгдон и Брюс выбежали из-за выступа в стене скалы и при виде убитых собак замерли на месте. Ленгдон горестно вскрикнул. Они стояли футах в двадцати от Мусквы.

Впервые услышал он человеческие голоса. Впервые его ноздри втянули запах потных человеческих тел, и у медвежонка дух занялся от ужаса. А затем один из охотников остановился прямо перед расщелиной, где он притаился, и Мусква впервые увидел человека. Еще через мгновение охотники исчезли.

Спустя немного времени медвежонок услышал выстрелы. Собачий лай стал удаляться, пока наконец не замер. Было около трех часов – время отдыха в горах. Стало очень тихо. Долгое время Мусква лежал неподвижно. Затем прислушался. Но ничего не услышал. И тогда его снова охватил ужас – стало страшно, что он отбился от Тэра. Всей душой медвежонок надеялся, что тот вернется. И поэтому еще в течение часа оставался на том же месте.

А потом он услышал: чип, чип, чип! – и на уступе показался полосатый бурундучок, который принялся опасливо обследовать одного из убитых эрделей. И при виде этого крохотного зверька Мусква воспрянул духом. Уши медвежонка приподнялись, и он тихонько всхлипнул, как бы взывая о сочувствии и дружбе к этой единственной живой душе, оказавшейся рядом с ним в трудный час. Потихоньку Мусква стал выбираться из своего убежища.

Вот его круглая лохматая голова высунулась из расщелины; медвежонок осмотрелся кругом. Карниз был свободен. Тогда Мусква направился к бурундучку. Пронзительно заверещав, малютка помчался от него со всех ног в свое убежище, и медвежонок снова остался один. Несколько мгновений он постоял в нерешительности, втягивая носом воздух, пропитанный резким запахом крови, людей, Тэра, а затем стал подниматься на гору.

Он знал, что Тэр шел в этом направлении. И ум и сердце медвежонка, насколько ему было отпущено того и другого, влекли его к одной цели – догнать своего старшего друга и покровителя. Даже боязнь людей, внушенная ему собаками, которых он доныне не знал, была ничто в сравнении со страхом остаться без Тэра. По следу гризли он мог бы идти и с завязанными глазами. След был еще горячим, и Мусква, идя по нему зигзагами, устремился по крутому склону что было сил вверх.

Местами восхождение становилось очень трудным для маленьких ног медвежонка, но он мужественно карабкался, ободряемый еще не остывшим запахом Тэра. Только через час добрался он до сланцевого пояса горы, который тянулся до самой линии снегов, до самого неба.

Было уже четыре часа. Мускве осталось пройти до вершины горы последние триста ярдов. Медвежонок не сомневался, что там, наверху, он и отыщет Тэра. Но ему было страшно, и, решительно вонзая свои маленькие когти в глину, он не переставал потихоньку всхлипывать.

Начав это восхождение, он уже больше ни разу не подымал глаз к гребню горы. Для того чтобы разглядеть этот гребень, ему пришлось бы сначала остановиться и свернуть чуть в сторону, так как подъем был очень крут. Вот и получилось, что даже на полпути к вершине он не увидел Ленгдона и Брюса, появившихся на вершине с той стороны горы и спускавшихся ему навстречу. Не услышал он и их запаха – ветер дул в сторону охотников.

Так, ничего не подозревая об их присутствии, вступил медвежонок в полосу снегов. Весело обнюхал он отпечатки огромных лап Тэра на снегу и направился по следу. А выше, прямо над ним, притаились Брюс и Ленгдон.

Оба низко пригнулись к земле, бросив ружья на снег и держа в руках наготове поспешно сорванные с себя толстые фланелевые рубашки. И как только Мусква приблизился футов на двадцать, они кинулись на него сверху с быстротой снежной лавины.

Мускве удалось справиться со своим оцепенением, когда Брюс уже оказался прямо над ним. Медвежонок заметил и осознал опасность лишь в самый последний миг. И в тот момент, когда Брюс бросился на него сверху, как сеть, растянув в руках рубашку, Мусква метнулся в сторону. Упав, Брюс захватил полную рубашку снегу и крепко прижал этот ком к груди, решив на мгновение, что поймал медвежонка.

В ту же секунду и Ленгдон нырнул в снег так, что проехался на животе через длинные ноги друга и кувырком покатился вниз по снежному склону. А Мусква тем временем кинулся с горы вниз с быстротой, на какую только были способны его короткие ноги. Но Брюс уже несся по пятам за медвежонком. Ленгдон присоединился к нему, отстав футов на десять.

Неожиданно Мусква резко рванулся в сторону, и Брюс по инерции пролетел вперед ярдов тридцать-сорок; ему удалось затормозить, согнувшись пополам, как складной нож, и цепляясь ногами и руками за мягкую глину. Ленгдон же свернул и гнался теперь за Мусквой.

Он кинулся на землю, растянув перед собой рубашку, но как раз в этот момент Мусква опять вильнул в сторону. Когда Ленгдон снова вскочил на ноги, на лице его были ссадины, а изо рта он выплюнул чуть ли не с полгорсти земли.

К несчастью, Мусква не успел увильнуть в сторону и столкнулся лицом к лицу с Брюсом. Свет померк для него, и он чуть не задохнулся, закутанный с головой во что-то плотное. Над ним прозвучал победный рев врага.

– Вот он! – орал Брюс.

Накрытый рубашкой, Мусква царапался, кусался и яростно рычал. И пока не подоспел Ленгдон со второй рубашкой, Брюсу хватало работы. Очень скоро Мускву спеленали, как грудного ребенка. Лапы и все тело скрутили так туго, что нельзя было шевельнуться. Только одну голову оставили на свободе. Она была единственной частью его тела, которая высовывалась наружу и могла двигаться.

И была она такой круглой, перепуганной, смешной, что минуты на две Ленгдон и Брюс забыли все неудачи и огорчения этого дня и хохотали до слез. Затем Ленгдон сел с одной стороны Мусквы, Брюс – с другой. Набили трубки, закурили. А Мусква не мог даже ногой шевельнуть в знак протеста.

– Хороши охотники! – проронил Ленгдон. – Пошли по гризли, а нашли вот что!

Он взглянул на медвежонка. Мусква смотрел на него такими серьезными глазами, что Ленгдон на миг онемел от изумления. Потом не спеша вынул трубку изо рта и протянул руку.

– Детка, детка, хороший… – увещевал он медвежонка.

Мусква прижал уши, а его глаза, обычно такие живые, остекленели, тверд и непреклонен был их взгляд. Брюс незаметно для Ленгдона выжидательно ухмылялся.

– Детка не кусается… нет, нет… детка милая… мы ее не обидим…

И вдруг острые, как иголки, зубки Мусквы впились в палец Ленгдона. В тот же миг дикий крик потряс горы. А от радостных воплей Брюса дичь, наверное, разбежалась на целую милю в округе.

– Чертенок! – только и мог выговорить Ленгдон. А через минуту уже сосал укушенный палец и хохотал вместе с Брюсом.

– Молодчина… парень хоть куда! – сказал он. – Назовем его Злюкой, Брюс. Клянусь святым Георгием, о таком медвежонке я только и думал с тех пор, как впервые попал в горы. Я увезу его домой! Но каков хват, а?

Мусква повернул голову и внимательно рассматривал Брюса. Ленгдон встал и оглянулся на вершину горы. Лицо его окаменело, стало жестким.

– Четыре собаки! – проронил он как бы про себя. – Три внизу, одна – на горе…

Помолчав с минуту, он снова заговорил:

– Ничего не понимаю, Брюс. Ведь они затравили для нас полсотни медведей, и до сих пор мы не потеряли ни одной из них.

Брюс в это время был занят тем, что перевязывал сыромятным ремнем из оленьей кожи Мускву поперек тела. Закрепив петлю, он вывязал нечто вроде ручки, за которую медвежонка можно было нести, как ведро с водой или оковалок бекона. Когда он встал, Мусква закачался в воздухе.

– Мы нарвались на гризли-убийцу, – заговорил горец. – А если дело доходит до драки или охоты, то страшней плотоядного гризли ничего не встретишь. Собакам не удержать его, Джимми, и если стемнеет не скоро, то ни одной из всей своры уже не вернуться. В темноте они отстанут… если, конечно, хоть одна из них доживет до темноты. Старый плут почуял наше приближение, и – можешь смело биться об заклад – он знает, что свалило его на снег там, наверху. Теперь он удирает… и быстро. Чтобы снова увидеться с ним, придется пройти миль двадцать.

Ленгдон сходил за ружьями и как только вернулся, Брюс первым стал спускаться вниз по горе, неся Мускву на ремне. Они ненадолго задержались на забрызганном кровью уступе горы, там, где Тэр творил свое возмездие. Ленгдон наклонился над собакой, которой гризли свернул голову.

– Бисквитс, – определил он. – А мы-то еще считали ее единственной трусихой на всю стаю. Другие – Джейн и Боумер. А старина Фриц погиб там, на вершине.

Брюс заглянул через край карниза и указал вниз.

– Еще одна… сброшена туда с горы! – еле выговорил он. – Джимми, оказывается, целых пять!

Ленгдон взглянул вниз с края обрыва, и у него крепко сжались кулаки. Какой-то сдавленный звук вырвался из горла. Брюс понял, что это значит. С расстояния ста футов им удалось разглядеть черное пятно на груди лежащей на спине собаки – такое было только у одной на всю стаю. У любимицы Ленгдона, которую баловал весь лагерь.

– Дикси… – только и сказал Ленгдон, впервые почувствовав, как его всего захлестывает злоба; лицо его побелело. – Теперь у меня причин больше чем достаточно, чтобы не отступаться от этого гризли. Теперь меня и лошадьми не оттащишь отсюда, пока я его не прикончу. Если надо будет, я останусь здесь хоть на всю зиму. Я клянусь убить его… если только он не сбежит из этих мест.

– Не сбежит, – только и сказал Брюс и пошел со своей ношей дальше вниз.

До сих пор Мусква был так ошеломлен тем, что очутился в положении, которое казалось ему уже совершенно безвыходным, что совсем было присмирел. Он напрягал все свои мускулы, пытаясь шевельнуть хотя бы кончиком лапы. Но его спеленали так туго, как не пеленали, вероятно, мумию ни одного из фараонов. Однако теперь в голове его забрезжила мысль, что, раскачиваясь взад и вперед, он то и дело задевает мордочкой вражескую ногу и что зубами своими он пока еще может распоряжаться. Медвежонок выжидал удобного случая.

Случай этот представился, когда Брюс сделал огромный шаг, спускаясь со скалы. На какую-то долю секунды Мусква задержался на камне, с которого слезал Брюс, и успел цапнуть того зубами. Это был великолепный, глубокий укус, и если вопль Ленгдона огласил окрестности на милю вокруг, то Брюс своим ревом перещеголял его по меньшей мере раза в полтора. Такого жуткого, леденящего кровь в жилах звука Мускве еще ни разу не доводилось слышать – даже лай собак и то не был таким страшным. От этого вопля у медвежонка душа ушла в пятки, и он отпустил врага. То, что произошло дальше, снова заставило его разинуть рот от изумления.

Эти загадочные двуногие даже и не попытались отплатить ему той же монетой. Тот, которого он цапнул, с минуту скакал на одной ноге, выплясывая какой-то невообразимый танец, а другой в это время опустился на камень и, схватившись за живот, раскачивался взад и вперед, и из его широко раскрытого рта неудержимо вырывались какие-то малопонятные звуки. Затем второй прекратил свой танец и тоже стал издавать эти звуки, которые, по представлениям Мусквы, не имели ничего общего со смехом.

Все это внушило Мускве две догадки: либо эти нелепого вида чудовища не смеют тронуть его, либо они – существа самого мирного нрава и не собираются причинять ему вред. Они лишь стали осмотрительней и когда вступали в долину, то несли Мускву подвешенным посредине на винтовке, которую они держали с разных концов.

Уже почти стемнело, когда они добрались до пихтовой чащицы, красной от отблесков костра. Впервые Мусква увидел огонь. Он увидел также и лошадей. Они были больше самого Тэра и показались медвежонку жуткими чудовищами.

Навстречу вышел третий человек, индеец Метусин, которому охотники и передали Мускву с рук на руки. Пленника положили на бок у костра, сверкающий огонь которого слепил глаза. Пока один из его тюремщиков крепко и очень больно держал его за уши, другой сделал из ременных пут ошейник, который надели на медвежонка. В металлическое кольцо на ремне пропустили крепкую веревку, а другой ее конец привязали к дереву.

Пока все это проделывалось, Мусква рычал и огрызался изо всех сил. А через полминуты он был свободен от скручивавших его рубашек и, покачиваясь, чуть не падая на затекших ножонках, показал свои зубы и грозно зарычал.

К величайшему его изумлению, на этих чудаков его угроза оказала лишь одно действие – все трое, даже индеец, разинули рты и в один голос издали все тот же совершенно бессмысленный звук, который он слышал у одного из них еще там, на горе, когда он впился в ногу другому. Медвежонок совершенно стал в тупик.

Мусква почувствовал огромное облегчение, когда эти трое отвернулись от него и занялись своими делами у костра. А раз так, то нечего было мешкать, и медвежонок рванул веревку. Он натянул ее так сильно, что чуть не задохнулся. Пришлось в конце концов сдаться, и, окончательно впав в уныние, он устроился у подножия пихты и стал рассматривать лагерь.

Мусква находился футах в тридцати от костра. Брюс мыл руки в брезентовом тазике. Ленгдон вытирал лицо полотенцем. Метусин стоял на коленях у костра и держал над раскаленными углями большой черный противень, на котором шипели, брызгаясь салом, куски жирного мяса карибу. Более соблазнительного запаха Мускве еще ни разу не приходилось слышать. Да и сам воздух вокруг него, пропитанный какими-то неведомыми ароматами, казался ему очень вкусным. Ленгдон, вытерев лицо, открыл жестяную банку со сладким сгущенным молоком. Белой струйкой оно стекало в миску. С этой миской Ленгдон подошел к Мускве. Медвежонок снова попробовал бежать, да не тут-то было – чуть не задохся в петле. Тогда он в мгновение ока вскарабкался на дерево и рычал оттуда на Ленгдона и щелкал зубами, пока тот пристраивал миску под самой пихтой так, чтобы медвежонок, спустившись, сразу бы угодил в нее.

Пленник забрался на дерево так высоко, как только позволяла длина веревки. И долгое время охотники не обращали на него ни малейшего внимания. Медвежонку было видно, как они едят, он слышал их разговор – они строили новые планы военных действий против Тэра.

– После того, что произошло сегодня, нам остается только одно – перехитрить его, – заявил Брюс. – Преследование надо бросить, Джимми. Можно гоняться за ним таким образом до бесконечности, а он все равно будет знать, где мы находимся.

Брюс умолк и прислушался.

– Странно, что собак все еще нет, – заметил он. – Хотел бы я знать… – Он посмотрел на Ленгдона.

– Не может быть! – запротестовал тот, понимая значение этого взгляда. – Не хочешь ли ты сказать, что он перебил всех?

– Я ходил на медведя уж и не знаю сколько раз, – спокойно отозвался горец, – но ни разу еще не охотился на такую хитрую бестию. Ведь он нарочно заманил собак на этот уступ, Джимми, и устроил им там ловушку. Он выкинул ловкую штуку и с той собакой, которую убил на вершине. Возьмет еще да и заманит их всех сразу куда-нибудь в укромное местечко, откуда им и податься некуда будет. Ну а в таком случае… – Он выразительно пожал плечами.

Ленгдон тоже прислушался.

– Если хоть одна из них уцелела, то вот-вот вернется, – сказал он. – Простить себе не могу, что взял их сюда с собой!

Брюс засмеялся в ответ:

– Превратности войны, Джимми! Ведь, идя на гризли, берешь с собой не комнатных собачонок, и уж лучше заранее приучить себя к мысли, что не той, так другой из них все равно раньше или позже погибать… Этот медведь оказался нам не по зубам, в этом все дело. Он обставил нас, как маленьких.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что по-честному, без подвохов, с ним не справиться. И мы здорово дали маху, впутав в это дело собак. Если уж ты без этого медведя жить не можешь, то согласен хоть взяться за него по-моему?

Ленгдон кивнул:

– А что ты придумал?

– Когда отправляешься на гризли, то нечего с ним нежничать, – начал Брюс. – А особенно когда идешь на «убийцу». Теперь не будет и часа такого, чтоб этот гризли не знал, где чем пахнет, и так до тех пор, пока в спячку не завалится. Как ему это удастся? Будет каждый раз лишний крюк давать по дороге. Держу пари, что если бы сейчас выпал снег, то следы гризли на нем показали бы, что он через каждые шесть миль возвращается мили на две назад по собственному следу поразнюхать, не преследует ли его кто-нибудь. И передвигаться он теперь будет больше ночами, а днем – отлеживаться где-нибудь высоко на скалах. И если тебе хочется сделать еще хоть один выстрел по медведю, то на выбор можно предложить одно из двух. Первое, и оно бы самое лучшее, – отправиться дальше и заняться охотой на других медведей…

– Об этом не может быть и речи, Брюс. Подумай, как добраться до нашего.

Брюс помолчал и ответил:

– Район его теперь у нас весь как на ладони. Он начинается у первого перевала, который мы перешли, и кончается здесь, в долине. Из конца в конец миль двадцать пять. Гризли не уйдет в горы ни на запад от этой долины, ни на восток от той. И уж можешь быть спокоен, теперь только и будет делать, что кружить по всему району, пока нам не надоест гоняться за ним. Сейчас он улепетывает к югу, на окраину своих владений. А нам нужно затаиться здесь и несколько дней посидеть на месте. Потом отправим Метусина с собаками, если от них что-нибудь останется, по долине в том же направлении. Один из нас засядет на склонах. Другой – в низине. И будем медленно кочевать так с места на место. Понял, куда я клоню? Он не уйдет от родных мест. Вот Метусин и будет гонять его по всей округе, пока не загонит на кого-нибудь из нас. Метусин выступит открыто. А мы устроим засаду. Не может же быть, чтобы этот гризли все время ускользал от нас. Когда-нибудь да попадется под твои или мои выстрелы.

– Неплохо придумано, – одобрил Ленгдон. – К тому же я расшиб колено, и несколько дней передышки не помешают – хоть подлечу его…

Не успел он договорить, как неожиданно резко загремела цепь, которой была стреножена пасущаяся на лугу лошадь. Раздался испуганный храп лошади. Это заставило их вскочить на ноги.

– Ютим! – прошептал Метусин, и багряный отсвет костра заиграл на его темном лице.

– Верно… собаки, – отозвался Брюс и негромко свистнул.

В соседнем кустарнике что-то зашуршало, и две собаки появились у костра. Они ползли по земле на брюхе. Подползли к охотникам. Простерлись у их ног. В тот же момент к ним присоединились еще две.

Это была уже совсем не та стая, которая покидала лагерь утром. Бока у собак глубоко запали, шерсть на загривках свалялась. Они бежали что было сил и сами знали, что осрамились. От боевого задора эрделей не осталось и следа. У них был вид побитых дворняжек.

Пятая собака явилась уже на исходе ночи. Она ковыляла, волоча перебитую переднюю лапу. Голова и горло одной из тех, что пришли раньше, были в крови, глаз выбит.

Они распростерлись на земле, как бы ожидая приговора. «Ничего у нас не вышло, – говорила эта их поза. – Нас потрепали, и вот все, что от нас осталось».

Брюс и Ленгдон молча смотрели на них. Прислушались… подождали. Больше ни одной не появилось. Друзья переглянулись.

– Вот и еще двух не стало, – сказал Ленгдон.

Брюс подошел к груде корзин и парусины и вытащил сворки. А Мусква, сидя на дереве, весь трясся от страха. Всего в нескольких ярдах перед собой он снова увидел ораву этих белозубых, которые не только загнали его в расщелину, но обратили в бегство самого Тэра. Людей медвежонок боялся уже не так сильно. Они не причиняли ему вреда, и он больше уже не трясся от страха, не рычал, когда тот или другой из них проходил поблизости. Но собаки были ужасны. Они вступили в бой с самим Тэром и, вероятно, оказались победителями, потому что гризли бежал.

Привязанный к очень еще молодому и невысокому деревцу, Мусква пристроился на седловине его развилки, в пяти футах от земли. Когда Метусин вел одну из собак мимо деревца, эрдель увидел медвежонка и неожиданно прыгнул вверх, вырвав сворку из рук индейца. Он чуть было не достиг Мусквы. Собака уже приготовилась к новому прыжку, когда Ленгдон с сердитым окриком подбежал, схватил ее за шиворот и крепко всыпал ей свободным концом сворки. Затем увел эрделя.

Медвежонок не мог ничего понять. Человек спасал его! Он отколотил это чудовище с красной пастью и белыми клыками и увел всех этих страшилищ на привязи подальше от него.

Вернувшись, Ленгдон подошел к деревцу и ласково заговорил с медвежонком. Мусква дал приблизиться его руке дюймов на шесть и не вцепился в нее. По всему телу его вдруг пробежала дрожь. Пока голова медвежонка была повернута в сторону, Ленгдон решительно положил руку на его пушистую спинку. И это прикосновение оказалось совершенно безобидным! Даже мать Мусквы ни разу не клала свою лапу на медвежонка так бережно! Прошло еще десять минут, и Ленгдон за это время раз шесть успел погладить его.

Сначала Мусква в ответ скалил оба ряда своих сверкающих зубов, хотя и не издавал ни звука. Постепенно он перестал даже скалиться.

Ленгдон отошел, вернулся с большим куском сырой оленины и поднес его к самому носу медвежонка. Мусква чуял запах карибу, но пятился от протянутого ему куска и отстранялся. В конце концов Ленгдон положил мясо рядом с миской у подножия деревца и вернулся к курившему трубку Брюсу.

– Самое большее через два дня будет есть у меня из рук, – сказал он.

Вскоре Ленгдон, Брюс и индеец завернулись в одеяла и быстро заснули. Весь лагерь утих. Пламя костра опало, и только одна огромная головня все еще продолжала тлеть. Недалеко в глубине леса ухала сова. Тихая ночь наполнилась бормотанием долины и гор. Звезды разгорелись ярче. Мусква услышал, как где-то вдали какая-то каменная глыба, сорвавшись, покатилась по склону горы. Теперь бояться нечего. Все было спокойно. Все спало.

Мусква потихоньку слез с дерева и вдруг угодил прямо в миску, разлив сгущенное молоко, часть которого попала ему на мордочку.

Медвежонок невольно облизнулся, и, когда на его язычок попало это сладкое, липкое вещество, Мусква вдруг почувствовал блаженство. С четверть часа он облизывался. А затем маленькие быстрые глазки жадно впились в оловянную миску, будто его вдруг осенила догадка о секрете этого нектара.

Медвежонок подбирался к ней по всем правилам искусства и с похвальной осторожностью, обойдя ее сначала с одной, потом с другой стороны. Все его мускулы напряглись, и он в любой момент был готов тут же отскочить, если этому диковинному предмету вздумается броситься на него. Наконец его нос уткнулся в густое, сладкое лакомство, от которого Мусква уже не отрывался, пока не вылизал все до капли.

Сгущенное молоко сыграло решающую роль в деле приобщения Мусквы к цивилизации. Оно стало тем недостающим звеном, которое связало между собой в его живом умишке ряд определенных явлений. Он знал, что одна и та же рука и бережно прикасалась к нему, и поставила здесь это сказочное лакомство, и предлагала ему мясо. Мяса он есть не стал, но миску вылизал так, что она при свете звезд засверкала, как зеркало.

Однако молоко молоком, а душа его все-таки рвалась к побегу, хотя теперь он и не делал таких неистовых и безрассудных попыток, как прежде. Из прежнего своего опыта он усвоил, что тщетно было бы прыгать и дергать изо всех сил веревку, за которую он был привязан. И он принялся перегрызать ее.

Если бы он грыз веревку в одном месте, то еще до утра, пожалуй, вырвался бы на волю. Но челюсти его уставали, и он отдыхал. А когда снова возвращался к прерванной работе, то чаще всего ему попадалась другая часть веревки. Уже к полуночи на его деснах живого места не оставалось, и медвежонок отказался от этой бесполезной затеи.

Примостившись спиной к дереву, готовый в любую минуту вскарабкаться на него, ни разу глаз не сомкнув, дожидался он утра. Страх теперь мучил его меньше, но Мусква ужасно страдал от своего одиночества. Он тосковал по Тэру и всхлипывал, но так тихо, что охотники не могли услышать его, даже если бы не спали. Появись сейчас в лагере хотя бы Пипунескус, Мусква кинулся бы к нему с радостью.

Наступило утро. Первым выбрался из-под одеяла Метусин. Развел огонь, разбудил Брюса и Ленгдона. Ленгдон, как только оделся, пошел навестить Мускву и, убедившись, что миска дочиста вылизана, выразил свое удовольствие, потребовав от остальных внимания к этому знаменательному событию.

Мусква вскарабкался все на тот же сук и снова терпеливо перенес поглаживание рукой. Затем Ленгдон достал из мешка, сделанного из воловьей кожи, еще одну банку молока и открыл ее на глазах у Мусквы. Медвежонок видел потекшую в миску сливочно-белую струйку.

Ленгдон поднес миску к самому носу медвежонка. Молоко коснулось его носа, и Мусква, хоть убей, не мог удержать язык, который сам высунулся изо рта. Целых пять минут ел он из миски, которую держала рука Ленгдона! Но стоило только Брюсу подойти полюбоваться этой картиной, медвежонок оскалился и зарычал.

– Медведя приручить легче, чем собаку, – утверждал Брюс позднее, за завтраком. – Через несколько дней он будет бегать за тобой, как собачонка, Джимми.

– Я уже начинаю привязываться к этому маленькому негоднику, – отозвался тот. – Что это ты рассказывал как-то о медведях Джеймсона?

– Джеймсон жил в округе Кутни, – начал Брюс. – Это был настоящий отшельник. Спускался с гор только два раза в году, запастись провизией. Приручал гризли. Много лет у него жил один, огромный, не меньше этого верзилы, за которым мы сейчас гоняемся. К Джеймсону он попал медвежонком. А когда мне довелось увидеть его, он весил уже тысячу фунтов и таскался за Джеймсоном, как собака, всюду, куда бы тот ни шел. Ходил с ним даже на охоту, и спали они у одного походного костра. Джеймсон любил медведей и не убил ни одного из них на своем веку.

Ленгдон помолчал немного, потом заговорил опять:

– Я тоже начинаю любить их, Брюс. Не знаю, в чем здесь дело, но есть в медведях что-то такое, за что их нельзя не любить. Не думаю, что стану охотиться на них снова… Вот только покончим с этим убийцей собак. Мне кажется, это мой последний медведь.

Он сцепил пальцы и сердито договорил:

– И подумать только, ведь во всем доминионе нет ни одной провинции или штата к югу от границы, где для охоты на медведя был бы введен хоть один «закрытый сезон»! Ведь это просто преступление, Брюс. Медведи оказались на одной доске с вредными хищниками, и их не возбраняется истреблять круглый год. Не возбраняется откапывать их в берлогах, спящих, даже с малышами… И… да простит мне небо… и я тоже помогал откапывать их оттуда! Мы настоящие звери, Брюс! Временами мне кажется, что ходить с ружьем вообще преступно…

– Э-ге-ге! Что там еще за чертовщина с медвежонком?

Мусква свалился с сука и болтался на конце веревки, как висельник в петле. Ленгдон подбежал, схватил его на руки, поднял и перенес через сук, за который зацепилась веревка. Затем он поставил медвежонка на землю. Мусква не огрызнулся и даже не зарычал.

Брюс и Метусин ушли из лагеря на весь день разведать окрестности к западу отсюда, а Ленгдон остался залечивать ушибленное колено, которое разболелось еще сильнее. Бо́льшую часть времени он провел в обществе Мусквы.

Ленгдон открыл банку с патокой и к полудню добился того, что медвежонок бегал за ним вокруг дерева, из кожи лез вон, чтобы добраться до миски, которую искуситель держал так, что до нее не дотянешься. Потом Ленгдон садился на землю, и Мусква забирался чуть ли не на колени к нему, лишь бы только достать патоку. У медвежонка в возрасте Мусквы нетрудно завоевать доверие.

Черный медвежонок мало чем отличается от детей. Он также любит молоко, обожает сласти и льнет ко всякому, кто добр к нему. Более милого существа не найдешь среди четвероногих. Круглый, пушистый и такой забавный, что кого хочешь приведет в хорошее настроение. И не раз Ленгдон хохотал до слез, особенно когда Мусква делал решительные попытки вскарабкаться по его ногам, чтобы добраться до патоки.

Мусква просто с ума сошел от патоки. Насколько он помнил, мать не кормила его ничем подобным. А самое вкусное, что доставал Тэр, была всего-навсего форель. К вечеру Ленгдон отвязал веревку, на которую был посажен Мусква, и повел его на прогулку к ручью, прихватив с собой миску с патокой. Ленгдон то и дело останавливался, чтобы медвежонок попробовал ее содержимое. Через полчаса после этой своеобразной репетиции Ленгдон бросил веревку и направился в лагерь. Мусква побежал за ним! Это была полная победа, и по спине Ленгдона даже мурашки пробежали от удовольствия. Такого он не испытывал еще за все время своей охотничьей практики.

Метусин вернулся очень поздно и был крайне удивлен, что Брюс еще не появлялся. Стало темно, и охотники разложили костер. Только через час, когда они уже кончали ужинать, появился Брюс. За плечами у него была какая-то ноша. Он сбросил ее неподалеку от дерева, за которым притаился Мусква.

– Шкура прямо бархатная, и немного мяса для собак, – сказал горец. – Подстрелил его из пистолета.

Он сел и принялся за еду. Немного погодя Мусква осторожно подобрался к скрюченному телу, которое лежало футах в трех-четырех от него. Медвежонок обнюхал его и весь так и затрясся. Прижавшись к мягкому, еще не утратившему живого тепла меху, он всхлипнул тихонько и на время притих.

Брюс принес в лагерь и швырнул у подножия дерева не что иное, как мертвого маленького Пипунескуса!

Этой ночью Мускву снова охватило чувство бесконечного одиночества. Брюс и Метусин за день намаялись, карабкаясь по горам, и завалились спать пораньше, и Ленгдон последовал их примеру. Пипунескус так и остался лежать на том самом месте, где Брюс сбросил его.

Мусква не шелохнулся после этого страшного открытия, от которого забилось чаще его сердце. Он еще не знал, какой бывает смерть, да и вообще не знал, что это значит, а кроме того, Пипунескус был мягким и теплым, и Мусква был уверен, что тот вот-вот зашевелится. Теперь у Мусквы не было ни малейшего желания затевать с ним драку.

Но вот снова наступила полная тишина, звезды высыпали на небе, костер догорел. А Пипунескус не двигался.

Осторожно-осторожно Мусква толкнул его носом и потянул за шелковистую шерстку, всхлипывая и как бы говоря при этом: «Я не буду больше драться с тобой, Пипунескус! Просыпайся же, и давай дружить!»

Но и тогда Пипунескус не шелохнулся. И у Мусквы пропала всякая надежда разбудить его. Не переставая уверять своего маленького толстого врага, с которым они сражались когда-то на зеленом лугу, что он раскаивается теперь в своем прежнем недружелюбии к нему, Мусква, все так же всхлипывая, приник к Пипунескусу и вскоре заснул.

Утром первым делом Ленгдон пошел посмотреть, как Мусква провел ночь, и вдруг замер на месте и целую минуту простоял не шевелясь. А затем какой-то странный, приглушенный крик сорвался с его губ. Прижавшись друг к другу, как будто оба были живыми, лежали Мусква и Пипунескус. Мусква же каким-то образом пристроился так, что маленькая лапа мертвого медвежонка обнимала его.

Ленгдон потихоньку вернулся к постели Брюса, и минуты через две Брюс, протирая глаза, шагал с ним к медвежатам. Он, так же как и Ленгдон, остановился пораженный. Друзья переглянулись.

– Мясо для собак! – еле выговорил Ленгдон. – И ты мог принести его на мясо собакам, Брюс!

Брюс не ответил. Ленгдон тоже не произнес больше ни слова. Целый час после этого друзья не разговаривали. Метусин тем временем оттащил Пипунескуса подальше от лагеря.

С Пипунескуса не сдирали шкуру, и мясо его не стали скармливать собакам. Его положили в ямку, вырытую в пойме ручья, засыпали песком и завалили камнями. И это все, что смогли сделать Брюс и Ленгдон для Пипунескуса.

В этот день Брюс и Метусин снова отправились в горы. Горец нашел кусок кварца, в котором оказались бесспорные признаки золота, и вместе с индейцем вернулся в лагерь за приспособлениями для его промывки. Ленгдон же все возился с Мусквой, воспитывая медвежонка.

Несколько раз он подводил медвежонка к собакам и, когда они рычали на него и начинали рваться со сворок, порол их, пока они наконец не сообразили и не усвоили, что хотя Мусква и медведь, однако особа его неприкосновенна.

Ленгдон теперь совсем освободил медвежонка от веревки, и, когда понадобилось снова привязать его, тот уже не стал сопротивляться.

На третий и четвертый день Брюс и индеец занимались геологическими разведками в долине на восток от горного кряжа и в конце концов пришли к заключению, что найденные ими крупицы принадлежат к ледниковым наносам и не выведут их к золотоносной жиле.

На четвертую ночь – а она выдалась облачная и холодная – Ленгдон решил испытать Мускву и взял его к себе в постель. Он думал, что с ним хлопот не оберешься, но Мусква спал тихо, как котенок, и, после того как устроился поуютней, почти не шелохнулся до самого утра. Часть ночи Ленгдон проспал, обнимая рукой теплое и пушистое тельце медвежонка.

Сейчас было самое время продолжать охоту на Тэра, уверял Брюс, но ушибленная нога Ленгдона разболелась не на шутку, и это нарушило их планы. Ленгдон был не в состоянии пройти более четверти мили сразу. А сесть в седло было так больно, что об охоте верхом не могло быть и речи.

– Еще несколько дней промедления не испортят дела, – утешал его Брюс. – Если мы дадим нашему старикану передышку побольше, то он, пожалуй, станет не таким осторожным.

Три следующих дня прошли не без пользы и не без удовольствия для Ленгдона. От Мусквы он узнал о медведях и особенно о медвежатах больше, чем за все прежнее время. Теперь собаки были переведены в чащицу, за целых триста ярдов от лагеря, и мало-помалу медвежонку была предоставлена полная свобода. Да он и не делал никаких попыток сбежать и вскоре убедился, что Брюс и индеец тоже его друзья. Но привязался он только к Ленгдону.

Утром на седьмой день после погони за Тэром Брюс и Метусин, захватив с собой собак, поехали через всю долину на восток. Для подготовки загона Метусин должен был приняться за дело на день раньше. Брюс рассчитывал сегодня же вернуться в лагерь, чтобы завтра начать охоту.

Утро было чудесное. Прохладный ветерок тянул то с севера, то с запада. Часов в девять Ленгдон привязал Мускву к дереву, оседлал коня и отправился верхом вниз по долине.

Он не собирался охотиться. Ему просто было радостно скакать верхом, дышать встречным ветром и любоваться чудесными горами. Он проехал мили три-четыре на север и очутился у широкого пологого склона, который вел к горному кряжу в западном направлении. Ленгдону вдруг захотелось взглянуть оттуда, сверху, на другую долину. Колено не беспокоило, он стал подниматься верхом и через полчаса добрался почти до вершины. Перед коротким, но очень крутым подъемом пришлось спешиться. На вершине он ступил на ровную террасу, которую со всех сторон окружали отвесные каменные стены иссеченных гор. В четверти мили отсюда терраса спадала уступами в долину, посмотреть на которую так хотелось Ленгдону.

Посредине террасы оказалась глубокая впадина, которую сначала не было видно. Очутившись на ее краю, Ленгдон вдруг бросился на землю и, прижавшись лицом, минуты две лежал не двигаясь. Затем медленно поднял голову. Ярдах в ста от него, сгрудившись около небольшого водоема, паслось стадо диких коз. Их было штук тридцать, преимущественно матки с козлятами. Ленгдону удалось заметить во всем стаде только двух козлов. С полчаса охотник лежал неподвижно, наблюдая за козами. Вот одна из них направилась с двумя козлятами к склону горы, за ней другая, и, видя, что все стадо готово уйти, Ленгдон поспешно вскочил и что было мочи побежал к ним.

Какое-то мгновение козы, козлы и козлята стояли точно парализованные его внезапным появлением. Они стояли, словно разглядывая его, и казалось, у них отнялись ноги. Ленгдон уже пробежал половину разделявшего их расстояния, как вдруг козы, опомнившись, в диком ужасе помчались к склону ближайшей горы. Мгновение, и их копыта звонко застучали по камням и сланцу. Ленгдон долго еще слышал далекий гул в горах, пробужденный их бегством по утесам и горным вершинам. А когда этот гул утих, козы превратились уже в бесконечно далекие точки, мелькающие на горизонте там, где горы и небо сливаются друг с другом.

Ленгдон двинулся дальше и через несколько минут уже оглядывал сверху лежащую по ту сторону гор долину. С южной стороны вид на долину заслоняло огромное плечо одной из скал. Оно было не очень высоким, и Ленгдон стал взбираться по нему наверх. Он уже был почти на самом верху, как вдруг зацепился ногой за кусок шифера и, падая, с силой ударил ружье о каменную глыбу. Ленгдон не ушибся, только больное колено заныло немного, но ружье было разбито. Ложа ружья раскололась почти полностью, и он отломил ее совсем.

В лагере у него оставалась еще пара запасных ружей, и потому эта неудача расстроила его не так сильно, как могло бы быть при других обстоятельствах. И он продолжал карабкаться по скалам, пока наконец не выбрался на ровный карниз, огибающий отрог горы. В ста футах от него карниз упирался в отвесную стену горы. Отсюда открывался великолепный вид на широкие просторы страны, лежащей между двумя горными хребтами на юге. Ленгдон набил трубку и уселся в предвкушении увидеть что-то особенное и насладиться чудесной панорамой.

Бинокль позволял ему видеть на несколько миль вокруг. Перед Ленгдоном простерлась нетронутая страна, куда еще не заглядывал ни один охотник. Примерно в полумиле от него, а то и ближе, стадо карибу не спеша гуськом направлялось к зеленым западным склонам. Мелькали на солнце белоснежные крылья бесчисленных куропаток. А еще дальше, в двух милях отсюда, горный баран пасся на скудно поросшем зеленью склоне. И Ленгдон задумался.

Сколько же всего таких вот долин в Канадских горах, которые простерлись с запада на восток от моря до прерии и на тысячу миль с севера на юг?.. Сотни, тысячи… И в каждой – целый мир, свой особый мир. В каждой – своя жизнь, свои ручьи, озера, леса, свои радости и свои трагедии. Эту, например, долину, на которую он смотрит, наполняет то же ласковое журчание и заливает тот же солнечный свет, что и все остальные долины. Но здесь своя жизнь. Медведи, которые заселяют вот те лишь смутно различимые невооруженным глазом горные склоны на севере и на западе, совсем не похожи на здешних медведей. Это новая страна – страна новых надежд и новых тайн. И, зачарованный ею, Ленгдон потерял чувство времени и забыл о голоде.

Ему казалось, что все эти долины всегда будут для него новыми, что он никогда не устанет странствовать по ним, от одной к другой. И в каждой будут свои красоты, свои тайны, которые надо открыть, своя особая жизнь, которую надо узнать. Они представлялись непостижимыми и загадочными, такими же, как сама жизнь. Они скрывали свои сокровища веками, даря жизнь тысячам живых существ и требуя ее обратно у тысяч других. И, глядя на эти залитые солнечным светом просторы, Ленгдон задавал себе вопрос, какова же была бы, например, повесть о жизни этой долины и сколько бы томов она заполнила.

Она начиналась бы с глухого предания о сотворении мира, об океанах, их приливах и отливах, о том, как суша в конце концов оттеснила их отсюда; о тех сказочных доисторических эпохах, когда здесь не было ночи, а сиял вечный день, когда чудовища фантастических размеров ступали по тем самым долинам, где сейчас он видит оленей, пьющих из ручья, и когда огромные крылатые твари, полуптицы-полузвери, проносились в небе вон там, где сейчас парит орел. Потом все сразу переменилось, пробил страшный час и воцарилась ночь. Тропический мир стал ледяным, и новая жизнь родилась, чтобы снова заполнить его. Но, наверное, еще не скоро после этого, думал Ленгдон, первый медведь пришел в страну мамонта, мастодонта и других чудовищ. И этот первый медведь был праотцем того гризли, которого им с Брюсом предстоит завтра убить!..

Ленгдон так ушел в свои мысли, что не услышал шума у себя за спиной. И вдруг будто что-то его толкнуло. Ему показалось, точно одно из тех чудовищ, которые рисовались его воображению, вдруг глубоко вздохнуло рядом с ним. Он медленно обернулся, сердце у него остановилось и кровь застыла в жилах.

Загородив единственный выход отсюда, всего в каких-нибудь пятнадцати футах от него, разинув пасть и качая головой, как маятником, рассматривая попавшегося в ловушку врага, стоял Тэр, Король Гор!

Мгновенно руки охотника сами собой схватились за сломанное ружье, и Ленгдон понял, что его песенка спета.

Прерывистое дыхание, какой-то сдавленный звук вместо крика – вот и все, что сорвалось с губ Ленгдона при виде гигантского гризли. Секунды показались ему долгими часами.

Первой мыслью было, что он бессилен что-либо сделать, совершенно бессилен. Даже бежать и то некуда – приперт к отвесной стене скалы. Вниз не спрыгнешь – под ним крутой обрыв в сотню футов глубиной. Пропал…

Ленгдон понимал, он смотрит в лицо собственной смерти, такой же страшной, как та, что настигла его собак. Жить ему оставалось считаные секунды. И все-таки в эти последние мгновения он не утратил рассудка. Он обратил даже внимание на красный огонь горящих жаждой мести глаз гризли. Увидел шрам вдоль спины зверя, по которой скользнула одна из его пуль. Заметил и плешину в том месте, где другая его пуля пронзила предплечье Тэра. И как только Ленгдон разглядел все это, сразу представилось, что гризли специально выследил именно его, шел следом по карнизу и запер его в этом тупике, чтобы воздать ему полной мерой за все перенесенное.

А Тэр шагнул вперед – всего на шаг – и медленно, одним красивым, легким движением поднялся на задние лапы во весь свой могучий рост. И даже в своем теперешнем положении Ленгдон не мог не отметить про себя царственного великолепия зверя. Сам он не шелохнулся, а лишь не сводил с Тэра глаз. Ленгдон уже твердо решил, что ему делать, когда гигантский зверь кинется на него: он бросится с обрыва. В этом случае представлялся хоть один шанс из тысячи. Ведь внизу может оказаться какой-нибудь уступ или случайный отрог, за который он удержится.

А Тэр?

Он не ожидал увидеть здесь человека! То самое существо, которое преследовало его, ранило… теперь оно перед ним – стоит только протянуть лапу, и из того дух вон! Каким же жалким, бледным, растерянным выглядит это существо сейчас! Где же его необыкновенный гром? Его обжигающая молния? Почему он молчит, словно воды в рот набрал? Даже собака и та вела бы себя решительней. Она показала бы зубы, рычала бы, дралась. А это существо, человек, ничего не предпринимает! И глубокое сомнение зародилось в сознании Тэра. Да неужели же вот это растерянное, безвредное, насмерть перепуганное создание и в самом деле то самое, что ранило его?

Гризли чуял человеческий дух, острый, ядовитый. И все-таки на этот раз он не приносил с собой боли!

И вот, все так же не спеша, Тэр снова опустился на передние лапы. Сурово посмотрел на человека. Шевельнись только Ленгдон, и тут же бы ему и конец. Но Тэр не был прирожденным убийцей. Еще с полминуты подождал он боли или признаков опасности. Ничего подобного не было, и гризли теперь не знал, что делать. Он опустил нос к самой земле, и Ленгдон увидел, как взлетает пыль от горячего дыхания зверя. Еще томительные полминуты человек и медведь созерцали друг друга.

А затем зверь медленно и как-то неуверенно полуобернулся. Заворчал. Чуть оскалил зубы. Однако повода для нападения не было – этот растерянный белолицый пигмей, прижавшийся к скале, ни одним движением не обнаруживал намерения вступать в схватку. Кроме того, Тэр видел, что дальше пути нет.

Случись так, что человек оказался бы на дороге у гризли, загораживая ему проход, все это происшествие могло кончиться для Ленгдона по-другому. Но так как дальше пути не было, Тэр не спеша удалился в том направлении, откуда пришел. Огромная голова его была опущена к самой земле, а длинные когти – клик, клик, клик! – постукивали, точно кастаньеты из слоновой кости.

И только тогда, когда гризли исчез – так показалось Ленгдону, – он вздохнул и сердце его вновь забилось. Протяжный рыдающий вздох вырвался у него. Он встал, ноги подгибались. Подождал – минута, две, три… осторожно подкрался к повороту идущей по карнизу тропы, за которым скрылся Тэр. Путь был открыт, и Ленгдон пошел по своему прежнему следу к зеленому склону, не переставая оглядываться и прислушиваться и все еще сжимая в руках обломки ружья. Добравшись до начала плато, он поспешно присел за огромную каменную глыбу. Ярдах в трехстах от него Тэр не спеша спускался с вершины откоса в восточную долину.

Пока гризли не появился снова, взобравшись на тот, дальний край расселины, и не исчез совсем, Ленгдон не двигался с места. Когда охотник достиг склона, на котором оставил спутанную лошадь, Тэра уже не было видно. Лошадь была на том же месте. Ленгдон почувствовал себя в полной безопасности, только усевшись в седло. Рассмеялся совершенно особым – нервным, отрывистым, радостным смехом и, оглядев долину, набил трубку.

– Ах ты, медведище! – прошептал Ленгдон, и каждая жилка в нем задрожала, когда он вновь обрел дар речи. – Чудовище ты этакое… да ведь у тебя же душа, да еще пошире человеческой!

А потом добавил еле слышно, казалось сам не замечая, что говорит вслух:

– А если б я вот так же припер тебя к стене, разве я не убил бы тебя? А ты… я попал тебе в лапы, и ты отпустил меня с миром!

Он ехал в лагерь и все ясней понимал, что сегодняшний день завершил ту великую перемену, которая все это время назревала в нем. Он встретился с Королем Гор так, как не многим доводится. Он столкнулся лицом к лицу со своей смертью, и его четвероногий противник, за которым он гонялся и которого он изувечил, проявил великодушие. Ленгдону думалось, что Брюс не поймет, не сможет понять этого. Но для него самого этот день и час приобрели такое значение, что ему не забыть их до самой могилы. И Ленгдон знал, что отныне и впредь он никогда не поднимет руку ни на Тэра, ни на кого-либо из его сородичей.

Он добрался до лагеря, кое-как состряпал себе еду и пообедал в обществе Мусквы, строя новые планы на ближайшее время. Завтра он пошлет Брюса за Метусином, и охоте на этого великана гризли конец.

Они отправятся дальше, на Скину, а может быть, пройдут и до самой границы Юкона. Затем где-нибудь в начале сентября свернут на восток, в район Карибу, и выйдут вновь на заселенные места там, где Скалистые горы переходят в прерию. Мускву он заберет с собой. Вдали от дебрей, в гуще людской, в краю больших городов, они с медвежонком станут большими друзьями. Мысль о том, что это будет за жизнь для Мусквы, ему сейчас и в голову не приходила.

Было уже два часа, а он все еще мечтал о новых, непроторенных тропах на север, как вдруг донесся звук, который заставил его очнуться. Ленгдон вздрогнул. Несколько минут он не обращал на этот звук никакого внимания, приняв его за один из тех, что постоянно слышатся в долине. Но тот все отчетливее выделялся в этом привычном бормотании долины. Наконец Ленгдон, который лежал под деревом, привалившись к нему спиной, встал и, чтобы лучше слышать, вышел из чащицы на открытое место. Мусква отправился за ним. Ленгдон остановился, и рыжемордый медвежонок тоже. Его маленькие ушки насторожились, голова повернулась на север. Звук доносился оттуда.

Еще мгновение, и Ленгдон распознал этот звук, но даже и теперь повторял себе, что слух обманывает его. Не могло же быть, чтобы это лаяли собаки! Сейчас Метусин и Брюс с собаками где-то далеко на юге. По крайней мере, Метусин должен бы сейчас быть там, а Брюс – возвращаться в лагерь! Звук очень скоро стал совсем отчетливым, и Ленгдон понял, что ошибиться невозможно.

Собаки приближались по долине. Брюс и Метусин, стало быть, почему-то пошли не на юг, а на север. И вот собаки подают голос – яростный, азартный лай, который сказал Ленгдону, что они сейчас бегут по горячему следу зверя. И вдруг нервная дрожь пронзила тело. Во всей долине было только одно живое существо, на которое Брюс стал бы спускать собак, – великан гризли!

Еще несколько мгновений Ленгдон прислушивался. А затем побежал назад, в лагерь, привязал Мускву к дереву, схватил новую винтовку и оседлал лошадь. Через пять минут он уже мчался верхом по направлению к тому району, где не так давно Тэр даровал ему жизнь.

Тэр услышал собак за целую милю. По двум причинам сегодня он был расположен бежать от них еще меньше, чем несколько дней назад. Сами по себе собаки пугали его не больше, чем какой-нибудь барсук или даже сурки, которые свистят со своих скал. Он пришел к выводу, что глотки у них здоровые, а зубы так себе и разделаться с ними проще простого. Страх же на него нагонял тот, кто следует за собаками. Но сегодня он столкнулся лицом к лицу с существом, принесшим с собой в эти долины такой необычный запах. Оно не пыталось чем-нибудь повредить ему, и он не стал его убивать. Кроме того, Тэр разыскивал Исквау, медведицу, а рисковать жизнью ради любви способен не только человек.

Расправившись с последней из убитых им при первой встрече собак, Тэр сделал как раз обратное тому, чего ждал от него Брюс. Он не пошел на юг, а вместо этого завернул к северу и на третью ночь после сражения и потери Мусквы снова отыскал Исквау. В предвечерних сумерках незадолго до их встречи погиб Пипунескус. Тэр слышал резкий треск автоматического пистолета Брюса.

Всю ночь и следующие сутки гризли провел с Исквау, а затем снова ушел от нее. Разыскивая ее в третий раз, он и наскочил на Ленгдона на этом предательском карнизе.

Медведь все еще не обнаружил запаха подруги, когда услышал лай собак, напавших на его след.

Он шел на юг и поэтому оказался неподалеку от лагеря охотников. Гризли держался высоких склонов, пересеченных расщелинами, изрезанных сланцевыми плешинами, глубокими ущельями и беспорядочными нагромождениями каменных глыб. Он все время был с наветренной стороны, чтобы не прозевать запаха Исквау, как только она появится где-нибудь поблизости. Когда он услышал лай, то не уловил запаха собак и едущих за ними двух охотников.

При иных обстоятельствах он проделал бы свой излюбленный маневр и дал бы крюк, обойдя людей с подветренной стороны, но сейчас обычная осторожность гризли отступала перед его стремлением к подруге. Собаки были уже ближе чем в полумиле, как вдруг он внезапно остановился, потянул носом воздух и ринулся вперед. Тэр уперся в узкое ущелье, из которого убегала Исквау. Лай эрделей стал еще яростней и совсем приблизился.

Гризли спустился как раз в тот момент, когда медведица выбежала из ущелья. На мгновение она задержалась возле Тэра, затем кинулась дальше. Уши ее были сердито прижаты, из горла вырывалось угрожающее рычание. Тэр последовал за ней и тоже зарычал. Он знал, что его подруга бежит от собак, и, поднимаясь следом за ней в гору, все больше приходил в ярость. В таком состоянии, как сейчас, ему все бывало нипочем. Гризли был страшным бойцом, когда преследовали его самого, но, когда опасность нависала над его подругой, тут он уже превращался в сущего дьявола.

Тэр все больше отставал, давая Исквау уйти подальше, и дважды оборачивался, скаля клыки и посылая громовым голосом вызов врагу. Выбравшись из расщелины наверх, он оказался в тени, которую отбрасывала вершина горы. Исквау спешила достичь перевала через гору и уже успела скрыться из виду. Она исчезла в хаосе обломков, сорвавшихся сверху, с утеса, глыб песчаника и каменных пород. Сейчас вершины гор были всего в каких-нибудь трехстах ярдах выше Тэра. Он посмотрел вверх.

Исквау уже на пути туда, через этот каменный завал, поэтому здесь, внизу, самое место для боя. Собаки были совсем близко. Они громко лаяли. До выхода из ущелья им оставалось уже немного. Тэр повернулся им навстречу и стал ждать.

Стоя на полмили южнее, Ленгдон увидел в бинокль Тэра и Исквау, и почти в тот же миг из ущелья вырвались собаки. Он поднялся до середины горы верхом, отсюда вскарабкался выше и кинулся по бараньей тропе, очутившись почти на той же высоте, что и Тэр. Оттуда, где сейчас стоял Ленгдон, долина под ним просматривалась в бинокль на несколько миль.

Брюс и Метусин оказались уже совсем близко. Он увидел, как они слезают с лошадей и бегут в ущелье. Затем они скрылись в нем. Ленгдон снова повернулся к Тэру.

Собаки не давали гризли уйти, и Ленгдон знал, что тому не справиться с ними на открытом месте. Затем он заметил какое-то движение в каменных нагромождениях и негромко вскрикнул, поняв, в чем дело, когда разглядел Исквау, спокойно взбирающуюся на вершину горы. Ленгдон понял, что этот второй зверь – медведица.

Великан гризли – мужчина – остался внизу, чтобы биться. И если собакам удастся задержать его еще минут на десять-пятнадцать, то медведю конец. Брюс и Метусин выберутся к тому времени из ущелья и окажутся от него менее чем в ста ярдах!

Ленгдон поспешно сунул бинокль в футляр и помчался по бараньей тропе. Ярдов сто пролетел одним духом, но дальше тропа разбегалась на множество мелких тропинок, скользящих по глинистому склону, и следующие пятьдесят ярдов отняли у него целых пять минут. Потом Ленгдон снова почувствовал твердую почву под ногами. Задыхаясь, он побежал дальше, и еще через пять минут гребень горы заслонил от него Тэра и собак. Когда же он перевалил через этот гребень и пробежал вниз ярдов пятьдесят по склону, то остановился как вкопанный. Дальше пути не было – он оказался на самом краю крутого обрыва.

Ленгдон находился теперь в пятистах ярдах от той площадки, на которой стоял Тэр спиной к скале. Гризли повернул свою огромную голову к собакам. Ленгдон переводил дыхание, собирая силы для крика: Брюс и Метусин с минуты на минуту должны были выбежать из перелеска. Затем его вдруг осенила мысль, что если они даже и услышат его крик, то все равно не поймут, чего он хочет. Брюсу и в голову не придет, что от него требуют пощады тому самому зверю, за которым они гоняются чуть ли не целых две недели.

И когда Тэр, бросившись на собак, отогнал их на добрых двадцать ярдов в сторону ущелья, Ленгдон поспешно залег за камень.

Если он еще не опоздал совсем, то спасти гризли теперь может только одно. Стая эрделей отступила еще на несколько ярдов вниз по склону, и Ленгдон прицелился в нее. Одна мысль настойчиво сверлила его голову – он должен пожертвовать своими собаками, иначе обречет Тэра на гибель в тот самый день, когда тот даровал ему жизнь! И он не колеблясь спустил курок.

Стрелять приходилось с далекой дистанции, и первая пуля взвихрила фонтанчик пыли футах в пятидесяти от эрделей; надо было взять прицел выше. Второй выстрел, и снова он промахнулся. Звук третьего слился с пронзительным воем, которого Ленгдон, однако, не расслышал, и одна собака покатилась кувырком с откоса.

Сами по себе звуки выстрелов не испугали Тэра. Но когда он увидел, как один из его врагов высоко подпрыгнул и затем покатился с горы, гризли поспешил в укрытие, за каменные глыбы. Раздался четвертый выстрел, пятый… При пятом выстреле собаки с отчаянным визгом кинулись обратно в ущелье. Одна из них припадала на перебитую переднюю лапу. А Ленгдон вскочил на камень, служивший ему до этого опорой при стрельбе, и вгляделся в линию горных вершин. Исквау только что достигла вершины. На мгновение задержалась и посмотрела вниз. Но вот она исчезла.

Тэр под прикрытием каменных громад и огромных глыб выветрившегося песчаника двигался по следу медведицы. После того как Тэр скрылся, из ущелья выскочили запыхавшиеся Брюс и Метусин. Оттуда, где они стояли, даже по вершине горы можно было стрелять наверняка. Поэтому Ленгдон закричал как сумасшедший и замахал им руками, указывая вниз.

Брюс и Метусин не замедлили попасться на эту удочку, хотя собаки уже снова яростно лаяли у камней, среди которых исчез Тэр. Охотники сейчас же решили, что Ленгдону оттуда, где он стоял, видно продвижение медведя и что гризли сейчас несется в долину. И, только пробежав более ста ярдов вниз по склону, они остановились и оглянулись на Ленгдона, ожидая от него дальнейших указаний. Но на этот раз Ленгдон, стоя на камне, показал им рукой на линию горных вершин.

Тэр в этот момент как раз переходил ее. На мгновение он, так же как и Исквау, задержался и бросил последний взгляд на человека.

И Ленгдон, прежде чем гризли исчез, помахал ему шляпой и крикнул:

– Счастливо, дружище… счастливо!

Ночью Ленгдон и Брюс обсуждали новые планы. А Метусин сидел поодаль, покуривая с невозмутимым видом и время от времени пристально приглядываясь к Ленгдону, как бы все еще не в состоянии поверить в то, что произошло сегодня днем.

Пройдет много лун после сегодняшней ночи, и Метусин всегда будет рад случаю лишний раз поведать своим детям и внукам, друзьям и соплеменникам о том, как он однажды охотился с белым человеком, который перестрелял собственных собак, чтобы сохранить жизнь какому-то гризли. Ленгдон после этой истории уже не был для него прежним Ленгдоном, и после этого сезона Метусин никогда больше не пойдет с ним на охоту. Потому что теперь Ленгдон стал кесквау, то есть сумасшедшим. У него что-то разладилось. Великий Дух отнял у Ленгдона сердце и отдал его медведю гризли.

И, покуривая свою трубку, Метусин поглядывал на Ленгдона с некоторой опаской. Его подозрение окончательно утвердилось, когда он увидел, что Брюс и Ленгдон сооружают из кожаной корзины клетку, и понял, что медвежонок будет сопровождать их в долгом путешествии. После этого у него уже не оставалось никаких сомнений насчет состояния Ленгдона. Ленгдона «испортили». А подобная порча, по мнению индейца, не предвещала ничего хорошего.

На следующее утро вся экспедиция уже на рассвете была готова к долгому пути на север, и Брюс с Ленгдоном двинулись впереди вверх по склону и через хребет Скалистых гор в ту самую долину, из которой они впервые увидели Тэра. Вся экспедиция живописно растянулась за ними гуськом. Шествие замыкал Метусин. А в кожаной корзине, притороченной на одной из лошадей, ехал Мусква.

Ленгдон был весел и сиял.

– Это самая удачная охота в моей жизни, – сказал он Брюсу. – И я никогда не пожалею, что мы не убили его.

– Много ты понимаешь! – пренебрежительно отозвался Брюс. – Возьмись я за это дело по-своему, его шкура сейчас была бы на спине Дишпен. Любой турист там, у железной дороги, отвалил бы за нее сотню долларов.

– А для меня он живой стоит несколько тысяч, – ответил Ленгдон и с этими загадочными словами приотстал посмотреть, как Мусква переносит путешествие.

Медвежонок то валился из стороны в сторону, то перекатывался в корзине, как неопытный новичок в хаудэ – широком, под балдахином седле на спине у слона. Понаблюдав за ним некоторое время, Ленгдон снова присоединился к Брюсу. Еще раз шесть за следующие два-три часа подъезжал он к Мускве и каждый раз возвращался к Брюсу все более молчаливым и задумчивым, как бы о чем-то споря с самим собой.

В девять часов они достигли конца долины Тэра. Прямо за ней возвышалась гора, и здесь поток, вдоль которого они ехали, круто сворачивал на запад, углубляясь в узкий каньон[24]. К востоку начинался зеленый холмистый склон, по которому лошадям нетрудно будет пройти и который выведет экспедицию в следующую долину, по направлению в Дрифтвуд. Этого направления Брюс и решил держаться.

Посредине склона остановились дать лошадям передышку. Мусква жалобно взывал из своей кожаной темницы. Ленгдон слышал, но казалось, не обращал ни малейшего внимания на этот плач. Он не отрывая глаз все смотрел и смотрел на долину, по которой они только что проезжали.

В свете утреннего солнца она была великолепна. Отсюда ясно виднелись заснеженные вершины, ниже которых лежало прохладное темное озеро, где Тэр недавно ловил рыбу. Отдаленные зеленые склоны гор казались бархатными, и Ленгдону при виде всего этого подумалось, что сейчас он в последний раз слышит журчащую музыку страны Тэра. И она подействовала на него как хорал, как радостный гимн в честь того, что он уходит отсюда, ничем не нарушив жизни гор и долин, оставляя все таким же, как было до его прихода. Но так ли это? Разве до его ушей не доносится вместе с этой музыкой гор нечто печальное, скорбное, чья-то жалобная мольба?

И снова неподалеку потихоньку всхлипнул Мусква.

Тогда Ленгдон повернулся к Брюсу.

– Решено, – сказал он, и в этих словах прозвучала непреклонная решимость. – Все утро я собирался с духом и вот теперь решился. Вы с Метусином тронетесь дальше, как только лошади отдышатся, а я съезжу в долину, отъеду примерно на милю и выпущу медвежонка на волю где-нибудь в таком месте, откуда он найдет дорогу в родные места.

Он не стал дожидаться, чтобы его начали отговаривать, не стал слушать возражения Брюса. Кстати, тот промолчал. Взяв Мускву на руки, Ленгдон направил лошадь обратно, к югу.

Проехав с милю по долине, он очутился на широком, открытом лугу с редкими зарослями ивняка и островками ели. Воздух благоухал от множества цветов.

Здесь он спешился и минут десять посидел с Мусквой, опустившись на землю. Вытащив из кармана небольшой бумажный пакетик, последний раз покормил медвежонка сахаром. Тяжелый комок подступил к горлу, когда носик медвежонка ткнулся в его ладонь, а когда Ленгдон наконец поднялся и вскочил в седло, глаза его застлал горячий, влажный туман. Он попытался рассмеяться.

Может быть, это бесхарактерность, но он любил Мускву и знал, что оставляет в этой горной долине что-то очень близкое и дорогое.

– Прощай, малыш, – говорил он, и голос его прерывался от волнения. – Прощай, малыш Злюка! Может, когда-нибудь я вернусь сюда и мы увидимся… Ты будешь тогда большим, свирепым медведем. Но я не выстрелю… никогда… ни разу!

И он быстро поскакал на север. Отъехав ярдов на триста, оглянулся. Мусква бежал следом, но расстояние между ними быстро увеличивалось. Ленгдон помахал ему рукой.

– Прощай! – крикнул он, проглатывая подступающий к горлу комок. – Прощай!

А еще через полчаса он, уже стоя на вершине склона горы, навел бинокль на долину. Мусква виднелся вдали маленькой черной точкой. Медвежонок остановился и доверчиво ждал его возвращения.

И снова Ленгдон попробовал было рассмеяться, но ничего не вышло. Перевалив через горы, он навсегда исчез из жизни Мусквы.

Добрых полмили Мусква гнался за Ленгдоном. Сначала бегом, потом перешел на шаг и наконец остановился, уселся по-собачьи, не сводя глаз с далекого горного склона. Если бы Ленгдон шел пешком, то медвежонок, пожалуй, бежал бы за ним, не думая о привале, пока не выбился бы из сил. Но кожаная клетка смущала его. В ней было тесно, лошадь на ходу так встряхивала клетку, что медвежонку это казалось землетрясением. А он понимал, что там, впереди, не только Ленгдон, но и клетка.

Некоторое время он сидел так и грустно всхлипывал. Но не делал дальше ни шагу. Медвежонок не сомневался, что друг, которого он уже успел полюбить, скоро вернется. Он всегда возвращался и еще ни разу не обманул ожиданий медвежонка. Затем Мусква пустился на поиски клейтонии и кандыка, стараясь при этом не отходить очень далеко от места, где проходила экспедиция.

Весь этот день он провел в лугах, заросших цветами, у подножия склона. Светило солнце, было очень приятно. И он отыскал здесь немало столь милых его сердцу луковиц. Медвежонок рылся в земле и наелся досыта. Днем он соснул.

Но когда солнце стало садиться и тяжелые тени гор надвинулись на долину, погрузив ее в темноту, ему стало страшно. Что там ни говори, а ведь он был еще всего-навсего медвежонком в самом младенческом возрасте и до сих пор только одну ужасную ночь – ночь после гибели матери – провел один. Тэр заменил ему мать, а потом Ленгдон – Тэра, и до сегодняшней ночи ему еще не привелось по-настоящему почувствовать одиночество.

Он забился в чащу боярышника неподалеку от следа, оставленного экспедицией, и все ждал, настороженно прислушиваясь и принюхиваясь. Ярко засверкали звезды, но сегодня их красота не могла выманить медвежонка из его укрытия. И только на рассвете он, осторожно крадучись, выбрался из своего убежища.

Солнце снова приободрило его и сделало смелей, и он побрел обратно, через долину. Запах, оставленный прошедшими здесь накануне лошадьми, становился все слабей и слабей и вот наконец совершенно исчез. Этот день Мусква питался травой и несколькими корешками кандыка.

Ночь застала его на вершине склона, по которому экспедиция проходила из долины, где побывали Тэр и Исквау. Медвежонок устал, живот у него подвело от голода, и в довершение всего он окончательно заблудился. Эту ночь он проспал в дупле поваленного дерева.

На следующий день отправился дальше и много еще дней и ночей бродил по долине в полном одиночестве. Он прошел неподалеку от озерца, возле которого они с Тэром повстречали старого гризли, с жадностью обнюхал рыбные кости и горестно всхлипнул.

Проходил он и по берегу глубокого, темного озера. Снова довелось ему увидеть птиц, пролетающих как тени в лесном сумраке. Проходил по плотине, построенной бобрами. А две ночи проспал по соседству с запрудой, образованной упавшими деревьями на том самом месте, откуда не так давно он следил за Тэром, который ловил рыбу. Он уже почти забыл Ленгдона, думал больше о Тэре и вспоминал о матери. Так, как сейчас он скучал по ним, он никогда не скучал по человеку. Дикая натура Мусквы взяла свое.

Только в начале августа очутился он у края долины и перевалил через тот самый склон, на котором Тэр впервые услышал гром ружей белых людей и где впервые пули ужалили его. Медвежонку частенько приходилось укладываться спать на пустой желудок, но за эти две недели он заметно вырос и уже не боялся темноты.

Мусква прошел по глубокому, не знающему солнечного света каньону, который начинался выше грязевой лечебницы Тэра. И так как отсюда можно было выбраться только одним путем, то он наконец очутился наверху, у выхода из ущелья, через которое когда-то прошел раненый Тэр, а следом за ним его преследователи: Брюс и Ленгдон. Но вот и родные места, его дом: внизу распростерлась вторая долина.

Само собой разумеется, медвежонок не узнал ее. Все, что он здесь видел, было совершенно незнакомо ему. Но долина была так прекрасна, полна такого изобилия и столько в ней было солнечного света, что медвежонок не спешил выбираться из нее.

Ему попадались целые заросли клейтонии и кандыка. А на третий день своего пребывания в долине он впервые самостоятельно убил живую дичь.

Мусква чуть не наступил на маленького, не больше красной белки, сурчонка. Зверек не успел удрать, и медвежонок схватил его. Попировал Мусква на этот раз на славу.

Только еще через неделю прошел он по пойме ручья возле того самого склона, на котором погибла его мать. И если бы он поднялся на вершину склона и прошел по его гребню, то увидел бы ее кости, дочиста обглоданные зверьем и птицами.

Еще через неделю медвежонок оказался на небольшом выпасе, где Тэр задрал сначала карибу, а потом черного медведя.

Теперь-то Мусква понял, что он дома!

Дня два не отходил он от этой арены былого сражения и пира дальше чем на двести ярдов. И день и ночь медвежонок ждал появления Тэра. Потом в поисках пищи пришлось уйти подальше, но каждый день в тот час, когда тени, отбрасываемые горами, начинали удлиняться, он неизменно возвращался к чащице, где они с Тэром устроили когда-то свой продовольственный склад. Тот самый, который был так по-мародерски разорен и осквернен черным медведем.

Однажды в поисках кореньев он забрел очень далеко и находился примерно в полумиле от места, которое стало теперь его домом. В тот момент, когда чья-то огромная тень неожиданно упала на него, он обнюхивал подножие скалы. Медвежонок поднял глаза и с полминуты стоял как громом пораженный. Сердце его стучало и прыгало так, как никогда еще в жизни. Перед ним стоял Тэр!

Великан гризли стоял неподвижно, как и медвежонок, и спокойно разглядывал его. Тогда Мусква с восторженным щенячьим визгом подбежал к нему. Тэр опустил огромную голову. Еще с полминуты оба простояли неподвижно, нос Тэра уткнулся в пушистую спину медвежонка. А потом Тэр, будто Мусква никогда и не терялся, как ни в чем не бывало зашагал вверх по склону, и счастливый медвежонок отправился следом за ним.

С тех пор много дней прошло в удивительных путешествиях и роскошных пирах. Тэр показал Мускве тысячу новых мест в обеих долинах и в разделяющих их горах. Были дни удачной рыбной ловли. Еще один карибу был убит в горах. Мусква все больше толстел и прибавлял в весе. К середине сентября он уже был ростом с большую собаку.

Затем появились ягоды, и Тэр знал, где их искать. Сначала в низинах поспела дикая малина, затем мыльнянка. А за ними – ни с чем не сравнимая черная смородина. Она росла в глубине леса, в холодке, и ягоды ее были чуть ли не с вишню, а по сладости она почти не уступала сахару, которым кормил Мускву Ленгдон. Черная смородина пришлась медвежонку по вкусу больше всего на свете. Она росла тяжелыми, огромными гроздьями. На усыпанных ими кустах почти не было листьев, и медвежонку ничего не стоило за какие-нибудь пять минут обобрать и слопать целую кварту смородины.

Но вот наконец миновала и ягодная пора. Наступил октябрь. Ночи стали очень холодными, случалось, что солнце не выглядывало по целым дням. Небеса помрачнели, и по ним ползли тяжелые облака. На вершинах гор снег становился все глубже и там, на высоте, уже больше не таял.

Снег выпал и в долине. Сначала только-только застелил землю белым ковром, на котором у Мусквы мерзли лапы. Снег этот пролежал недолго.

С севера задули холодные, сырые ветры. Монотонная музыка летней долины сменилась теперь заунывным воем ветра по ночам, тоскливым скрипом деревьев. И Мускве казалось, что весь мир становится другим.

В эти холодные, сумрачные дни Мускву особенно удивляло, что Тэр не уходит с ветреных склонов, – ведь ничего же не стоило взять да укрыться в низинах. И Тэр, если он вообще пускался в объяснения с ним, вероятно, сказал медвежонку, что зима уже не за горами и что эти склоны – их последние кормильцы. Ягод в долинах уже не осталось и в помине, трава и коренья – что это за еда в такую пору… Им нечего сейчас попусту терять драгоценное время на поиски муравьев и гусениц, а вся рыба ушла в глубокие воды. В эту пору карибу становится чутким на запахи, как лиса, и быстрым как ветер. И только на этих склонах еще можно кое-как пообедать сурками и гоферами – таков обед голодного времени. Тэр выкапывал их из земли, и Мусква изо всех сил помогал ему. Не раз им приходилось выбрасывать целые вагоны земли, прежде чем они добирались до уютных зимних квартир, где спало семейство какого-нибудь сурка. А иной раз им приходилось целыми часами копать, пока сцапаешь трех-четырех маленьких гоферов, которые не больше красной белки, но зато жирны просто на диво.

Так они прожили конец октября и встретили ноябрь. Вот теперь снег, холодные ветры и яростные метели, идущие с севера, взялись за дело всерьез. Пруды и озера затянуло льдом. А Тэр все еще оставался на склонах гор. У Мусквы по ночам зуб на зуб не попадал от холода, и ему казалось, что солнце так больше никогда и не засияет по-прежнему.

В один прекрасный день, примерно в середине ноября, Тэр вдруг бросил откапывать семейство сурков, спустился в долину и с самым деловитым видом направился на юг. Когда они тронулись в путь, то находились в десяти милях от каньона, лежащего выше грязевого бассейна. Но великан гризли шагал так быстро, что они добрались туда еще засветло.

Два следующих дня Тэр, казалось, перестал интересоваться всем на свете. Пищи в этом каньоне не водилось никакой, а Тэр слонялся возле скал, прислушиваясь да принюхиваясь, и вообще вел себя, с точки зрения Мусквы, более чем странно. В разгар второго дня Тэр задержался у сахарных сосен, земля под которыми была устлана опавшей хвоей, и принялся поедать ее. Хвоя не пришлась Мускве по вкусу, но что-то подсказывало медвежонку, что надо делать то же, что и Тэр, и он начал подбирать хвою язычком и глотать, понятия не имея, что это сама мать-природа заканчивает их последние приготовления к долгой спячке.

Было уже четыре, когда они подошли к входу в глубокую пещеру, ту самую, в которой Тэр появился на свет. Здесь гризли снова задержался, принюхиваясь по привычке. Темнело. Над каньоном завывала снежная буря. Щиплющий ветер то и дело налетал с горных вершин. Небо было черным, валил снег.

С минуту гризли постоял, по плечи засунув голову в пещеру. Потом вошел, а за ним и Мусква. Глубоко-глубоко в пещере они пробирались в такой темноте, что хоть глаз выколи, и чем дальше, тем становилось теплей. Затихало завывание ветра, пока не превратилось в еле слышное бормотание.

Еще полчаса возился Тэр, прежде чем устроился со всеми удобствами. Мусква свернулся у него под боком. Ему было очень тепло и уютно.

Всю эту ночь бушевала метель. Снег выпал глубокий. Он доверху завалил весь овраг огромными сугробами и накрыл его сверху толстой снежной крышей. Весь мир был погребен под снегом. Наутро не стало входа в пещеру и огромных каменных глыб. Исчезли черные деревья и красный кустарник. Все стало белым и мертвым. Монотонная музыка долины умолкла.

Глубоко в пещере беспокойно шевельнулся Мусква. Потом тяжело вздохнул Тэр. Долго и непробудно спали они после этого. И как знать, может быть, видели сны.

1916

С тех пор как вышли в свет две мои книги о животных, «Казан» и «Гризли», я получил сотни писем от друзей живой природы, которые в той или иной степени изучали диких животных, и писем этих было столько, что мне пришло в голову в предисловии к третьей книге своего цикла – «Ба-Ри, сын Казана» – подробнее рассказать, какие стремления и надежды побудили меня писать о живой природе, и раскрыть, на каких фактах основана эта книга и две предыдущие.

Мне всегда претили нравоучения и проповеди на страницах романов. Это все равно что надевать на шею ничего не подозревающего читателя ошейник и силком тащить его по тропам, которые ему, возможно, совсем не по душе. Но если факты и истины пробуждают в мыслях читателя что-то важное для него, задача решена. На это я и уповаю в моих книгах о природе. Американцы не особенно любят диких животных и никогда их не любили. Мы как нация гоняемся за Природой с ружьем.

Читатель спросит, какое я имею право жаловаться, если сам признаюсь, что истребил немало диких зверей? Никакого, заверяю вас. У меня двадцать семь стволов, и я стрелял из всех до единого. Я не отрицаю, что внес свою лепту в истребление дикой природы и даже сверх того. Но это не приуменьшает важности урока, который я усвоил, а урок этот заключается в убеждении, что, если бы мальчики и девочки, мужчины и женщины могли проникнуть в обиталища диких зверей и птиц и разделить с ними их жизнь, понять, как они строят свои обиталища и проживают свой век, мы бы все наконец осознали одну непреложную истину: в чьей бы груди ни билось сердце, оно похоже на наше. Если просто смотреть, как щебечет на ветке птица, это почти ничего не значит, но прожить с этой птицей всю зиму или все лето, быть рядом с ней, когда она ищет и находит себе пару и выводит потомство, понимать не только ее радости, но и тревоги – вот что важно.

И в своих книгах я стремлюсь описать жизнь диких зверей такой, какой она мне известна. Я не стремлюсь делать из них людей. Если мы хотим полюбить диких зверей настолько, чтобы пропало желание их убивать, мы должны знать, какие они в настоящей жизни. А в их жизни, в самих фактах их жизни столько истинной, честной романтики и трагедии, столько всего, что роднит их с нами, что биографу животного не нужно отклоняться от путей действительности, чтобы удержать интерес читателя.

Рискуя навеять скуку, все же хочу сказать несколько слов о Ба-Ри, герое этой книги. В сущности, Ба-Ри – это еще один Казан. Ведь его подарил мне именно Казан, каким я его описывал, – непокорный пес, убийца, которого при случае мог бы пристрелить даже его хозяин, – Казан и моя вера в него.

Мы вместе прошли много тысяч миль по северным краям, по тропам в дикие земли, на Гудзонов залив и в Арктику. Казан, непокорный пес, полуволк, убийца, был моим самым лучшим четвероногим другом. Он умер у форта Макферсон, на реке Пил, и там и похоронен. И Казан был отцом Ба-Ри, а Серая Волчица, в которой текла только волчья кровь, была его матерью. Нипиза, Ива, и сейчас живет у озера Годс, и в краю Нипизы и ее отца я три блаженных месяца наблюдал за происходящим в Бобровом городке и ходил рыбачить с медведем Уакайю. Иногда я задумывался, знает ли сам старик Сломанный Зуб, что в каком-то смысле благодаря мне жизнь в колонии стала безопасной для его племени. Это была территория Пьеро, здесь он расставлял свои ловушки, и ему, Пьеро, отцу Нипизы, я подарил свою лучшую винтовку в обмен на слово, что он два года не будет трогать моих друзей-бобров. А такие, как Пьеро, слово держат. Уакайю, огромный медведь, друг Ба-Ри, погиб. Его убили так, как я описывал, в той самой «западне» между скалами, пока я отправился прогуляться к Бобровому городку. Мы с ним могли вскоре стать добрыми друзьями, и я много горевал по нему. История Пьеро и его жены-принцессы Уайолы – чистая правда; они похоронены рядом под высокой сосной, стоявшей у их хижины. Убийца Пьеро погиб не так, как я рассказываю: его убила конная полиция при попытке сбежать на запад. Самого Ба-Ри я в последний раз видел в усадьбе Лак-Сёль-Хаус, где гостил у мистера Уильяма Паттерсона, управляющего, а в последний раз слышал о нем от своего дорогого друга Фрэнка Олдоса, комиссионера со станции Уайт-Дог, который всего полтора-два месяца назад написал, что недавно видел Нипизу, и Ба-Ри, и мужа Нипизы и в их затерянном в глуши доме царит такое счастье, что Олдос пожалел, что холостяк. Мне стало жаль Олдоса. Он прекрасный молодой английский джентльмен и до сих пор одинок, и когда-нибудь я все-таки возьму на себя задачу женить его. Вот и сейчас есть у меня на примете одна девица – дочь охотника на лис на границе Бесплодных земель, прехорошенькая и получившая образование в миссионерской школе, и, когда Олдос присоединится ко мне в следующей поездке, вероятно, мне будет что сказать о них в книге, которую я напишу после «Ба-Ри, сына Казана».

Джеймс Оливер Кервуд,

Овоссо, штат Мичиган

12 июня 1917 года

Когда Ба-Ри родился, на протяжении многих дней весь мир представлялся ему большой полутемной пещерой.

В эти первые дни он жил под огромной грудой валежника, где слепая мать Ба-Ри Серая Волчица устроила гнездо для своего новорожденного сына, а ее друг Казан наведывался туда лишь изредка, и его глаза светились в темноте, словно непонятные шарики зеленого огня. Именно глаза Казана впервые натолкнули Ба-Ри на мысль, что в мире есть что-то, помимо материнского бока, а еще именно благодаря им он обнаружил, что обладает зрением. Он осязал, чуял, слышал – но в черной яме под наваленными сучьями не видел ничего, пока не появились эти глаза. Поначалу они его пугали, потом озадачивали, и страх сменился крайним любопытством. Он смотрел прямо в них – а потом они вмиг исчезали. Это Казан отворачивал голову. А затем они снова сверкали на Ба-Ри из тьмы, да так внезапно, что от испуга он невольно прижимался к матери, которая всегда при появлении Казана как-то по-особому трепетала и вздрагивала.

Их историю Ба-Ри, естественно, так и не узнал. Ему было неизвестно, что Серая Волчица, его мать, была чистокровным волком, а Казан, его отец, – собакой. Природа уже принялась за свою чудесную работу над Ба-Ри, но и ее возможности не беспредельны. Со временем она подскажет ему, что его прекрасная мать-волчица слепа, но он никогда не узнает о страшной битве между Серой Волчицей и рысью, когда его мать лишилась зрения. Природа не могла ничего рассказать ему о лютой мести Казана, о чудесных годах их супружества, об их верности, об удивительных приключениях на нехоженых канадских просторах – она лишь могла сделать его сыном Казана.

Но поначалу – и потом еще много дней – была только мать. Даже когда глаза у Ба-Ри раскрылись широко-широко и он обнаружил у себя лапы, на которых можно было иногда понемногу ковылять во тьме, для него в мире не было ничего, кроме матери. Даже когда он подрос и смог уже играть с палками и мхом на солнышке, он все равно не знал, как она выглядит. Для него она была большая, мягкая, теплая, она лизала ему морду языком и разговаривала с ним, нежно поскуливая, так что в конце концов он обнаружил голос и у себя – слабое писклявое тявканье.

А потом настал чудесный день, когда зеленоватые шарики огня, глаза Казана, стали приближаться к нему – понемногу, осторожно. До той поры Серая Волчица не подпускала его. Главный закон ее дикого племени гласил, что молодая мать должна оставаться одна. Низкий горловой рык – и Казан всегда останавливался. Но в тот день она не стала рычать. Рык Серой Волчицы сразу стих, и она глухо заскулила. Нота одиночества, радости, великой тоски. «Теперь можно», – сказала Серая Волчица Казану, и Казан, миг помедлив, чтобы убедиться, что не ошибся, ответил такой же глухой горловой нотой.

Казан подходил к ним очень медленно, словно не знал, что обнаружит, и Ба-Ри теснее прижался к матери. Он услышал, как Казан тяжело улегся на брюхо рядом с Серой Волчицей. Ба-Ри не боялся, его охватило непреодолимое любопытство. Любопытно было и Казану. Он принюхался. Уши его прядали во тьме. Через некоторое время Ба-Ри пошевелился. Оторвался от бока Серой Волчицы – по дюйму зараз. Все мышцы его крошечного тельца напряглись. И снова волчья порода заговорила в ней. Ба-Ри грозила опасность. Губы волчицы раздвинулись, обнажив клыки. Горло затрепетало, но прежняя нота не зазвучала. Из мглы за два шага от нее донеслось тихое щенячье повизгивание и шуршание языка Казана – он облизывал Ба-Ри.

Это было первое большое приключение Ба-Ри, и сердце у волчонка трепетало. Он сделал великое открытие – нашел отца.

Все это произошло на третью неделю жизни Ба-Ри. Ему было всего восемнадцать дней от роду, когда Серая Волчица разрешила Казану познакомиться с сыном. Если бы не слепота Серой Волчицы, не память о том дне на Скале Солнца, когда рысь выцарапала ей глаза, она родила бы Ба-Ри под открытым небом, и ноги у него были бы крепче. Он знал бы и солнце, и луну, и звезды, понимал бы, что такое гром, и даже видел бы, как сверкает в небе молния. Но все обернулось иначе, и ему нечего было делать в этой черной пещере под валежником – только иногда бродить понемножку во тьме и лизать крошечным красным язычком разбросанные вокруг кости. Много раз он оставался один. Он слышал, как мать приходит и уходит, и почти всегда это было в ответ на лай Казана, доносившийся до них, словно далекое эхо. У Ба-Ри никогда не возникало особого желания последовать за ними – до того самого дня, когда его морду погладил большой прохладный язык Казана. За эти восхитительные секунды природа сделала свое дело. Прежде инстинкты Ба-Ри еще дремали. И когда Казан ушел, оставив их одних во тьме, Ба-Ри жалобно заплакал и принялся звать, чтобы он вернулся, так же как он плакал и звал мать, когда она время от времени оставляла его, повинуясь зову друга.

Солнце стояло прямо над лесом, когда через час-другой после визита Казана Серая Волчица ускользнула. Над логовом Ба-Ри громоздилась груда валежника высотой в сорок футов – сквозь переломанные примятые ветки не проникало ни единого луча света. Эта чернота не пугала Ба-Ри – он еще не понимал, в чем смысл света. Первым настоящим ужасом в его жизни должен был стать день, а не ночь. Поэтому он без особых опасений затявкал, чтобы мать подождала его, а потом последовал за ней. Если Серая Волчица и слышала его, то не обратила внимания на его зов, и царапанье ее когтей по сухому дереву быстро затихло вдали.

На этот раз Ба-Ри не остановился перед восьмидюймовым бревном, которое с самого начала служило границей его мира в этом направлении. Он вскарабкался на бревно и перевалился на другую сторону. Там расстилался новый мир, огромный, незнакомый, полный приключений, и Ба-Ри бесстрашно устремился в него.

Первые двадцать ярдов заняли у него много времени. Потом он добрался до бревна, отполированного ногами Серой Волчицы и Казана, и, то и дело останавливаясь, чтобы поплакать и позвать мать, стал продвигаться по нему все дальше и дальше. С каждым шагом его мир любопытным образом менялся. Ба-Ри не знал ничего, кроме тьмы. А теперь его тьма распадалась на удивительные формы и тени. Его вдруг ослепила вспышка наверху – луч солнечного света, – и Ба-Ри до того испугался, что распластался на бревне и с полминуты не шевелился. Потом пополз дальше. Где-то внизу пискнул горностай. Ба-Ри услышал проворный топоток белки и любопытное «вуть-вуть-вуть», совсем не похожее на звуки, которые издавала мать. Ба-Ри сбился с дороги.

Бревно было уже не гладкое и вело его все вверх и вверх в перепутаницу валежника, и с каждым шагом лаз становился все у`же. Ба-Ри заскулил. Его мягкий носик тщетно ловил теплый запах матери. Путешествие оборвалось внезапно: Ба-Ри потерял равновесие и упал. Поняв, что соскальзывает с бревна, он пронзительно взвизгнул – и рухнул вниз. Должно быть, он забрался по валежнику очень высоко, поскольку ему показалось, что он падает с головокружительной высоты. Его маленькое мягкое тельце ударялось о сучья, его швыряло туда-сюда, а когда он наконец шлепнулся на землю, то едва дышал. Но он быстро встал на четыре дрожащие ножки – и заморгал.

Неведомый ужас приковал его к месту. В один миг весь его мир переменился. Это был поток солнечного света. Куда бы Ба-Ри ни посмотрел, его окружали поразительные предметы. Но сильнее всего напугало его солнце. Это было первое впечатление о пламени, и от него защипало глаза. Ба-Ри хотел было скользнуть обратно в знакомый сумрак под валежником, но в эту минуту на дальнем конце толстого бревна показалась Серая Волчица, а с ней Казан. Мать обрадованно потыкалась в Ба-Ри носом, а Казан совсем по-собачьи завилял хвостом. Эта черта собачьей породы передалась и Ба-Ри. Хотя он был наполовину волк, но постоянно вилял хвостом. Вот и сейчас он попытался им вильнуть. Должно быть, Казан заметил его старания: он сел и одобрительно тявкнул.

А может быть, он говорил Серой Волчице: «Наконец-то мы выманили этого маленького негодника из логова!»

То был великий день для Ба-Ри. В тот день он увидел своего отца – и открыл весь мир.

И мир этот был чудесен – мир простора и тишины, где нет ничего, кроме диких зверей и птиц. До ближайшего поселения на Гудзоновом заливе была добрая сотня миль, а до первого цивилизованного города – три сотни миль птичьего полета на юг. Двумя годами раньше Тасу, охотник из племени кри, объявил эти земли своими владениями. Они достались ему по закону лесов в наследство от поколений предков, но Тасу оказался последним из угасающего рода: он умер от черной оспы, а с ним и жена и дети. С тех пор по его следам не ступала нога человека. Размножились рыси. Лоси и карибу вольно бродили по лесам, не опасаясь охотников. Бобрам никто не мешал строить хатки. Следы черных медведей попадались так же часто, как и следы оленей дальше на юг. А там, где когда-то западни и отравленные приманки Тасу прореживали поголовье волков, этим могиканам пустынных земель больше ничего не угрожало.

На смену солнцу в тот первый чудесный день явились луна и звезды первой настоящей ночи Ба-Ри. То была великолепная ночь, и с ней над лесом взмыла красная полная луна, затопив землю новым светом, – Ба-Ри показалось, что он мягче и красивее. В Ба-Ри взяла верх волчья сторона, и он не знал покоя. Днем он поспал на пригреве, но спать в сиянии луны не мог. Он взбудораженно тыкался носом в Серую Волчицу, которая лежала на животе, бдительно подняв точеную голову, и жадно вслушивалась в ночные шорохи, дожидаясь, когда Казан, тенью ускользнувший на охоту, вернется и лизнет ее.

С полдесятка раз, когда Ба-Ри бродил рядом с валежником, он слышал над головой нежный шелест, а раз-другой видел, как проносятся по воздуху серые тени. Это были большие полярные совы, которые снижались, чтобы посмотреть на него, и будь он не щенок, полуволк-полусобака, а заяц, первая ночь под луной и звездами стала бы для него последней, ведь, в отличие от Вапуса, зайца, был он неосторожен. Серая Волчица не слишком усердно следила за ним. Инстинкт подсказывал ей, что в этих лесах Ба-Ри не грозит ничего, кроме руки человека. В его жилах текла волчья кровь. Он сам принадлежал к племени охотников на все живое – а на него не охотилась ни одна живая тварь, ни клыкастая, ни крылатая.

Ба-Ри каким-то образом это чуял. Он не боялся сов. Не боялся их странных, леденящих душу воплей, которые доносились с верхушек черных сосен. Но один раз ему все же стало страшно, и он засеменил обратно к матери. Это было, когда крылатая воздушная охотница ринулась на зайца-беляка, и от предсмертного визга обреченного создания сердце Ба-Ри застучало как молоточек. Из-за этих криков он ощутил близость извечной трагедии диких земель – смерти. И он снова ощутил ее в ту ночь, когда, приткнувшись к Серой Волчице, услышал дикий вой волчьей стаи, преследовавшей молодого карибу. Смысл всего этого и дикий трепет всего этого дошли до него с первыми лучами серого рассвета, когда вернулся Казан, неся в зубах жирного зайца, который еще брыкался и дергался, потому что был жив.

Этот заяц стал кульминацией первой главы воспитания Ба-Ри. Как будто Серая Волчица с Казаном заранее договорились, чтобы в ту ночь он усвоил первый урок искусства убивать. Когда Казан бросил большого зайца наземь, Ба-Ри робко подобрался к добыче. У Вапуса, зайца, был сломан хребет. Круглые глаза остекленели, боли он уже не чувствовал. Но когда Ба-Ри запустил крошечные зубы в густой мех под горлом Вапуса, ему показалось, что заяц полон жизни. Зубы никак не могли вонзиться в плоть. Ба-Ри преисполнился щенячьей свирепости и не отпускал добычу. Он думал, что убивает Вапуса. Чувствовал его предсмертные судороги. Слышал последние сиплые вздохи, покидающие теплое тело, рычал, рвал – и в конце концов повалился навзничь с полной пастью шерсти. Когда Ба-Ри снова пошел в наступление, Вапус был уже мертв, а Ба-Ри все кусал его и рычал, пока не явилась Серая Волчица с ее острыми клыками и не разодрала зайца на куски. Потом был пир.

Так Ба-Ри осознал, что есть – значит убивать, и с течением дней и ночей в нем быстро распалилась страсть к мясу. В этом он был настоящий волк. От собачьей породы Казана он унаследовал другие черты, даже более ярко выраженные. Был он великолепной черной масти, за что впоследствии получил прозвище Кускета-могикан – Черный Волк. На груди у него была белая звездочка. Белым был и кончик правого уха. В возрасте шести недель хвост у него был пушистый и свисал низко. Это был волчий хвост. И уши у него были от Серой Волчицы – заостренные, короткие, стоячие, вечно настороженные. Грудь у него обещала быть такой же могучей, как у Казана, и стоя он был похож на ездовую собаку, только всегда становился боком к точке или предмету, который разглядывал. Это тоже было в нем от волка, поскольку собака, когда рассматривает что-то, смотрит прямо перед собой.

В одну безоблачную ночь, когда Ба-Ри уже исполнилось два месяца, небо было усыпано звездами, а июньская луна сияла так ярко, что, казалось, нависала прямо над верхушками высоких сосен, Ба-Ри сел и завыл. Это была его первая попытка. Но ноту он угадал безошибочно. Получился настоящий волчий вой. Однако миг спустя Ба-Ри скользнул под бок к Казану, словно безмерно устыдился своей дерзости, и завилял хвостом так, что сразу стало понятно, что он просит прощения. И это в нем было собачье. Если бы Тасу, покойный индеец-зверолов, видел его в ту минуту, он бы по вилянию хвоста сразу понял, что перед ним собака. Это выдавало, что сердцем и душой – если согласиться, что душа у него имелась, – Ба-Ри был собакой.

Истинную природу Ба-Ри Тасу угадал бы и по другим признакам. К двум месяцам волчата разучиваются играть. Их жизнь навсегда переплетается с жизнью пустынных земель, и они уже начинают охотиться на тех, кто меньше и беззащитнее. А Ба-Ри продолжал играть. И в своих вылазках из-под валежника заходил не дальше ручья, который протекал в сотне ярдов от логова матери. Он много раз помогал разрывать на части мертвых или умирающих зайцев и считал себя до крайности отважным и свирепым, если, конечно, задумывался о подобных материях. Но лишь на девятой неделе он ощутил свою силу, вступив на границе лесной чащобы в страшную битву с молодой совой.

Когда крупная полярная сова Ухумисо свила гнездо на сломанном дереве неподалеку от груды валежника, это определило всю дальнейшую жизнь Ба-Ри, как ослепление Серой Волчицы определило ее жизнь и как дубинка в руках мужчины определила жизнь Казана. Ручей пробегал рядом с этим деревом, пораженным молнией, а дерево пряталось в темном спокойном местечке в лесу в окружении высоких черных сосен, и там даже днем царил сумрак. Ба-Ри много раз подбирался к рубежу этой загадочной части леса и с любопытством вглядывался в нее, и в нем крепло желание пробраться туда.

В день великой битвы желание стало непреодолимым. Мало-помалу Ба-Ри прокрался туда, глаза у него сияли, уши встали торчком, чтобы не пропустить ни единого звука, доносящегося из леса. Сердце забилось быстрее. Мгла вокруг него сгустилась. Он забыл о валежнике, о Казане, о Серой Волчице. Его будоражила жажда приключений. Он еще никогда не слышал таких странных и таких тихих звуков – словно бы легкий частый топот мягких лап и шелест пушистых крыльев, – и они наполняли его трепетным ожиданием. Под ногами не было ни травы, ни листьев, ни цветов, лишь чудесный бурый ковер из мягкой хвои. Он был приятный на ощупь и к тому же такой бархатистый, что Ба-Ри не слышал собственных шагов.

Он отошел от валежника на целых триста ярдов, когда очутился рядом с деревом, на котором было гнездо Ухумисо, и углубился в густые заросли молодого можжевельника. А там, прямо у него на дороге, засело чудовище!

Папаючисо, Молодая Сова, была меньше Ба-Ри раза в три с лишним. Но смотреть на нее было страшно. Ба-Ри увидел перед собой одну голову с глазами. И не распознал в ней живое существо. Казан никогда не приносил домой ничего похожего, и целых полминуты Ба-Ри стоял как вкопанный и только задумчиво разглядывал это диво. Папаючисо не шевелила ни перышком. Но когда Ба-Ри двинулся к ней, робко, по шажку, глаза птицы стали еще больше, а перья на голове встопорщились, будто на ветру. Она была из семьи бойцов, эта маленькая Папаючисо, из семьи, где все были бесстрашными свирепыми убийцами, и эти встопорщенные перья отпугнули бы даже Казана.

Когда между ними осталось всего два шага, щенок и совенок уставились друг на друга. Если бы в тот миг Серая Волчица увидела своего детеныша, она сказала бы Ба-Ри: «У тебя есть ноги! Беги!» А Ухумисо, старая сова, сказала бы Папаючисо: «Глупышка! У тебя есть крылья! Лети!»

Они не сделали ни того ни другого, и битва началась.

Первой напала Папаючисо, и Ба-Ри, один-единственный раз дико взвизгнув, повалился навзничь: совиный клюв сомкнулся на его мягком носе, будто раскаленные докрасна клещи. Этот визг от боли и неожиданности был первым и последним криком, который издал Ба-Ри за всю схватку. В нем пробудился волк, ярость и желание убивать охватили его. Папаючисо как-то по-особенному шипела, вцепившись в него, а Ба-Ри катался, скрежетал зубами и пытался высвободить нос из ее на диво крепкой хватки, и из горла у него вырывался только яростный прерывистый рык.

Поначалу Ба-Ри целую минуту не задействовал зубы. Потом случайно затащил Папаючисо в развилку низкорослого кустарника, заклинил ее там, и сова выпустила его нос. Тут бы Ба-Ри и удрать, но он снова кинулся на сову, будто молния. Шлеп – Папаючисо опрокинулась на спину, и Ба-Ри вонзил свои зубы-иголки прямо в грудь птицы. Это было словно кусать подушку – такое плотное и густое было у нее оперение. Ба-Ри вонзал зубы все глубже и глубже, и, когда они достали до кожи совы, Папаючисо, которая вслепую отбивалась от него клювом, но до сих пор только впустую щелкала им, цапнула его за ухо.

От этого укуса Ба-Ри обожгла непереносимая боль, и он еще отчаяннее впился зубами в плотные вражеские доспехи из перьев. Сцепившись, щенок и сова прокатились под низким можжевельником к краю лощины, по которой протекал ручей, скатились по склону до самого низа, подскакивая на ухабах, и Ба-Ри ослабил хватку. А Папаючисо отважно цеплялась за его ухо даже в самом низу лощины.

Нос у Ба-Ри был весь в крови, ухо болело так, словно его отрывали от головы, и в этот неприятный миг пробудившийся инстинкт заставил маленькую Папаючисо вспомнить, что ее крылья – тоже отменное оружие. Настоящая драка начинается для любой совы только тогда, когда та пускает в ход крылья, и Папаючисо с радостным шипением принялась молотить противника до того быстро и злобно, что Ба-Ри был оглушен. Пришлось ему закрыть глаза и кусаться вслепую. Впервые с начала схватки у него появилось сильное желание унести ноги. Он попытался вырваться из совиной хватки, отбиваясь лапами, но Папаючисо, которая была не слишком быстрого ума, зато, раз приняв решение, придерживалась его до последнего, висела на ухе Ба-Ри, словно неумолимая судьба.

В этот переломный момент, когда в голове у Ба-Ри уже мелькнула мысль о поражении, его спас случай. Клыки его сомкнулись на нежной лапе совы. Папаючисо внезапно вскрикнула. Ухо наконец освободилось – и Ба-Ри, победно зарычав, яростно дернул Папаючисо за ногу.

В пылу битвы Ба-Ри не слышал внизу, совсем рядом, рокота бурной воды, и они с Папаючисо вместе перевалили за край обрыва и рухнули вниз, и холодная вода ручья, вздувшегося от дождей, заглушила последний рык и последнее шипение маленьких бойцов.

Сперва Папаючисо хлебнула воды, но потом оказалось, что в ручье она чувствует себя почти так же хорошо, как и в воздухе: сова поплыла себе легко, словно чайка, и только удивлялась, как это ей удается двигаться так быстро и с такой приятностью безо всяких усилий, – голова у нее была большая, но соображала медленно.

У Ба-Ри все повернулось иначе. Он пошел ко дну, как камень. В ушах оглушительно заревело, было темно, страшно, нечем дышать. Быстрое течение кружило его, будто щепку. Его протащило под водой двадцать футов. Потом он всплыл на поверхность и в отчаянии попытался найти опору для лап. Ничего не вышло. Он лишь успел моргнуть раз-другой и набрать воздуху, а потом его снова утянуло течением, которое мчалось в стремнине, словно поток под водяной мельницей, между комлями двух поваленных деревьев, и еще двадцать футов его не различил бы под водой даже самый зоркий глаз. Он снова всплыл на самом краю мелкого порога, где вода бежала как на быстринах Ниагары, только в миниатюре, и ярдов пятьдесят-шестьдесят Ба-Ри тащило и швыряло, словно волосяной ком. Потом он шлепнулся в глубокую холодную заводь – и только затем, едва живой, все-таки выбрался на каменистую отмель.

После этого Ба-Ри долго лежал на солнцепеке и не шевелился. Боль в ухе терзала его, нос горел огнем, будто его и в самом деле сунули в костер. Лапы и все тело саднило, и, когда Ба-Ри побрел по каменистой отмели, он был самым побитым щенком на всем белом свете. Кроме того, он совсем заблудился. Напрасно озирался он в поисках какой-нибудь знакомой приметы, которая привела бы его назад, в дом под валежником. Все было незнакомое. Он не знал, что вода выбросила его на другой берег ручья и, чтобы попасть к валежнику, нужно было перебраться обратно. Ба-Ри заскулил, но громче подать голос не осмелился. Если бы он залаял, Серая Волчица услышала бы его, поскольку до валежника было всего ярдов двести пятьдесят вверх по ручью. Но волчья кровь велела Ба-Ри молчать, и он только тихонько поскуливал.

Ба-Ри решил держаться берега и двинулся вниз по течению. Это было в противоположную сторону от валежника, и с каждым шагом он все больше и больше удалялся от дома. То и дело он останавливался и прислушивался. Лес сгущался. Он становился чернее и загадочнее. Царившая в нем тишь пугала. Полчаса спустя Ба-Ри был бы рад даже встрече с Папаючисо. И не стал бы с ней драться, а попытался бы выяснить у нее дорогу домой.

Ба-Ри был уже на добрых три четверти мили от валежника, когда дошел до места, где ручей разделился надвое. У Ба-Ри не было выбора, куда двигаться: только по тому ответвлению, которое отходило слегка на юго-восток. Этот ручей был не слишком быстрый. Ни переливающихся порогов, ни торчащих камней, у которых вода журчала и пенилась. Ручей был черный, как лес. Ба-Ри, сам того не зная, углублялся во владения Тасу, где тот когда-то давным-давно расставлял свои ловушки. С тех пор как Тасу умер, их никто не проверял, кроме волков, поскольку ни Серая Волчица, ни Казан по эту сторону русла не охотились, да и сами волки предпочитали более открытые места, где легче загонять добычу. Ба-Ри внезапно очутился на краю глубокого темного озерца, где вода была неподвижна, как масло, и сердце у него едва не выпрыгнуло из груди, когда чуть ли не у него под носом из воды в самой середине озерца вдруг выскочил кто-то огромный, гладкий и блестящий и плюхнулся обратно с оглушительным плеском. Это был Некик, выдра-самец.

Некик не слышал Ба-Ри, и тут же из темной глубины выплыла его жена Напанекик, а следом – три детеныша, и по маслянистой воде поплыли четыре мерцающие волны. А потом началось такое, что Ба-Ри на миг забыл, что заблудился. Некик скрылся под водой, а затем выскочил прямо из-под ничего не подозревавшей подруги, да с такой силой, что ту наполовину вытолкнуло из воды. Миг – и он снова исчез, а Напанекик мощно нырнула следом. Ба-Ри не понял, что это они играют. Два детеныша набросились на третьего, а тот вроде бы принялся отчаянно отбиваться. Холод и боль покинули тело Ба-Ри. Охваченный охотничьим пылом, он забылся и залаял. Выдры мгновенно исчезли. Только вода еще некоторое время вздымалась и бурлила – и все. Ба-Ри еще немного подождал, а потом углубился дальше в кусты.

Было около трех пополудни, и солнце должно было стоять высоко в небе. Однако стремительно темнело, и, поскольку Ба-Ри не понимал, что происходит, и боялся, это придало силы его ногам. Он то и дело останавливался и прислушивался, и в какой-то момент до него донесся голос, заставивший его радостно заскулить в ответ. Это был далекий вой, волчий вой, и доносился он откуда-то спереди. Ба-Ри подумал вовсе не о чужих волках, а о Казане и помчался сквозь лесной полумрак, пока не выбился из сил. Потом он замер и долго-долго вслушивался. Волчий вой не повторялся. Зато с запада донесся гулкий, раскатистый гром. Над верхушками деревьев мелькнула ослепительная полоса молнии. Ветер застонал и зашептал в ветвях, предвещая грозу, гром загремел ближе, вторая вспышка молнии словно бы выискивала Ба-Ри, который стоял и трясся под огромной сосной.

Это была вторая гроза в его жизни. Первая ужасно напугала его, и он забрался поглубже в логово под валежником. А теперь он не мог найти себе убежища, кроме выемки под большим корнем, и забился туда, тихо всхлипывая. Это был младенческий плач – плач по матери, по теплу, по дому, по чему-то мягкому и надежному, к чему можно прижаться, и Ба-Ри все плакал и плакал, а над лесом бушевала гроза.

Прежде Ба-Ри не доводилось слышать столько шума сразу, и он никогда еще не видел, чтобы молнии играли в небе, словно огненные полотнища, когда обрушился этот июньский ливень. Иногда казалось, будто пылает весь мир, а земля от раскатов грома ходила ходуном. Ба-Ри перестал плакать и изо всех сил сжался в комочек, чтобы стать как можно меньше и уместиться под корнем, который отчасти защищал его от хлестких струй дождя, сплошным потоком стекавшего с ветвей. Все так почернело, что Ба-Ри различал стволы сосен в двадцати футах от себя только при свете молнии. А на расстоянии вдвое больше от Ба-Ри стояло огромное сухое дерево, и каждый раз, когда небо вспыхивало огнем, оно нависало над Ба-Ри, словно призрак, и как будто вздымало в небо озаренные пламенем руки, призывая на себя гром и молнию – и наконец молния услышала зов! Синий язык бешеного пламени пронзил старый ствол сверху донизу, а когда он коснулся земли, над верхушками деревьев грянул оглушительный взрыв. Могучий ствол содрогнулся – и вдруг раскололся надвое, словно пораженный гигантским топором. И рухнул совсем рядом с Ба-Ри, осыпав его комьями глины и обломками веток, и Ба-Ри дико завизжал от ужаса и забился еще глубже в выемку под корнями.

Гром и молния словно бы сорвали свою злобу на старом дереве и теперь понемногу унимались. Гром затихал на юго-востоке – как будто укатились, рокоча, по кронам деревьев десять тысяч тяжелогруженых повозок, – а с ним погасли и молнии. Дождь забарабанил мерно. Выемку, где прятался Ба-Ри, подтопило. Он совсем промок, зубы у него стучали, и он ждал, что же теперь будет.

Ждать пришлось долго. Когда дождь перестал и небо прояснело, была уже ночь. Сквозь ветви деревьев Ба-Ри увидел бы звезды, если бы только высунул голову и посмотрел наверх. Но он все сидел в своей норе. Текли часы. Ба-Ри очень устал, вымок, проголодался, лапы у него болели, но он не шевелился. Наконец он беспокойно задремал и во сне то и дело всхлипывал – тихонько, тоскливо: он звал мать. Когда он отважился выползти из-под корней, было утро и светило солнце.

Поначалу Ба-Ри едва мог стоять. Ноги у него свело, ощущение было такое, будто все кости в теле вывихнулись, ухо распухло и затвердело от запекшейся крови, а когда Ба-Ри попытался наморщить пострадавший нос, то коротко взвизгнул от боли. Казалось бы, куда уж хуже – но если бы он увидел себя со стороны, то испугался бы еще сильнее. Шерсть у него была в лепешках засохшей глины, он был в грязи с головы до ног, и везде, где еще вчера он был пухленький и лоснящийся, теперь он был тощий и потрепанный – судьба обошлась с ним суровее некуда. А еще он сильно хотел есть. До сих пор он не знал, что такое настоящий голод.

Ба-Ри двинулся дальше в том же направлении, что и вчера, но теперь он еле ковылял, словно лишился надежды. Голова понурилась, уши опустились, любопытства пропал и след. Его терзал не только телесный голод – он изголодался по материнской любви, и эта тоска была даже сильнее физических страданий. Ничего в жизни он не хотел так сильно, как хотел сейчас к матери. Он хотел прижаться к ней всем своим дрожащим тельцем, ощутить ласковое прикосновение ее теплого языка, услышать ее заботливое урчание. А еще он хотел к Казану, хотел под старый валежник, хотел увидеть большое синее пятно неба над ним. Ба-Ри брел по берегу ручья и тихо оплакивал их со всей горечью, на какую способно дитя.

Через некоторое время лес заметно поредел, и это немного приободрило Ба-Ри. К тому же, когда он согрелся на солнышке, у него не так ныло все тело. Он все сильнее и сильнее хотел есть. До сих пор пищей его всегда снабжали Казан и Серая Волчица. Родители в некотором смысле избаловали его. Все дело было в слепоте Серой Волчицы, поскольку после рождения Ба-Ри она перестала охотиться с Казаном, и Ба-Ри, естественно, был постоянно при ней, хотя не раз и не два его переполняло страстное желание последовать за отцом. Теперь природа вовсю старалась восполнить этот недостаток. Она внушала Ба-Ри, что именно сейчас настало время, когда ему пора самому искать себе пищу. Это медленно, но верно дошло до него, и он вспомнил, как выудил с каменистого берега ручья у самой груды валежника и съел трех-четырех моллюсков. Вспомнилась ему и приоткрытая ракушка, которую он как-то нашел, и какой нежный, сладкий кусочек таился внутри. Ба-Ри овладела новая страсть. Он вмиг превратился в охотника.

Чем реже становился лес, тем сильнее мелел ручей. Вода снова зажурчала по порогам из песка и камней, и Ба-Ри стал принюхиваться к их краешкам. Ему долго не везло. Он видел нескольких речных раков, но они были слишком уж проворны и неуловимы, а все ракушки оказались так плотно закрыты, что расколоть их было бы трудно даже Казану с его мощными челюстями. Лишь к полудню Ба-Ри поймал своего первого рака, размером примерно с указательный палец. Щенок жадно сожрал его. От вкуса пищи он ощутил прилив отваги. За день он изловил еще двух раков. А уже почти на закате вспугнул в траве зайчонка. Будь Ба-Ри на месяц старше, он поймал бы его. Он по-прежнему очень хотел есть: три рака, которых он съел за день, тем более с большими промежутками, не могли заполнить пустоту в желудке, которая все ширилась и ширилась.

С наступлением ночи к Ба-Ри вернулись и страх, и великое одиночество. День еще не кончился, когда он очутился в укрытии под большим валуном, на теплом мягком песочке. После боя с Папаючисо Ба-Ри прошел большое расстояние, и валун, под которым он устроился на ночь, был милях в восьми-девяти от валежника, не меньше. Валун лежал на поляне в низовьях ручья, а вокруг теснился темный лес – кедры и сосны, и когда взошла луна и на небе высыпали звезды, Ба-Ри высунулся и увидел, что вода в ручье блестит почти как днем. Прямо перед ним до самой кромки воды расстилался белый песок. А примерно через полчаса по этому песку прошел огромный черный медведь.

Пока Ба-Ри не повидал выдр, игравших в ручье, его представления о лесных жителях ограничивались себе подобными и еще существами вроде сов, зайцев и мелких пернатых. Выдр он не испугался, поскольку до сих пор оценивал все по размеру, а Некик был в два с лишним раза меньше Казана. Но медведь был настоящее чудовище, рядом с которым Казан показался бы пигмеем. Он был великан. Если природа решила избрать этот путь, чтобы познакомить Ба-Ри с тем, что в лесах есть существа поважнее собак, волков, сов и раков, она преподала этот урок, пожалуй, излишне наглядно. Ибо медведь Уакайю весил ни много ни мало шестьсот фунтов. Медведь целый месяц ел вволю рыбы и теперь стал жирный и гладкий. Его лоснящаяся шкура блестела в лунном свете, будто черный бархат, и на ходу он словно перекатывался, низко пригнув голову. А когда медведь остановился на песке и не больше чем в десяти футах от валуна, под которым прятался Ба-Ри, и повернулся к нему боком, Ба-Ри стало совсем страшно, и он затрясся, как в лихорадке.

Было очевидно, что Уакайю почуял щенка. Ба-Ри слышал, как он принюхивается, слышал его дыхание, видел, как отблескивает звездный свет в красновато-карих глазах, когда они с подозрением покосились на большой валун. Если бы Ба-Ри знал, что на самом деле все наоборот и это он, крошечное, незначительное существо, заставляет чудовищного зверя бояться и нервничать, он бы затявкал от радости. Между тем Уакайю, невзирая на размеры, всегда несколько трусил, когда чуял волков. А от Ба-Ри пахло волком. Его запах ударил Уакайю в нос, и в этот самый миг, словно нарочно, чтобы подхлестнуть нараставшее в нем беспокойство, из леса за ним раздался протяжный тоскливый вой.

Уакайю громко закряхтел и затопал прочь. Волки – сущие паразиты, считал он. Нет чтобы драться по-честному – часами лязгают зубами вслед, а стоит к ним повернуться, их и след простыл. Что проку в такую прекрасную ночь бродить там, где можно встретить волка? Уакайю решительно двинулся к ручью. Ба-Ри слышал, как он с тяжким плеском перешел на тот берег. Только тогда полуволк-полусобака перевел дух. Получилось почти что «ах».

Но на этом треволнения той ночи не кончились. Ба-Ри выбрал место для ночлега неподалеку от водопоя и брода, где лесные обитатели переходили ручей. Не успел Ба-Ри опомниться после появления медведя, как песок вновь захрустел под тяжелыми шагами, по камням затопали копыта, и по открытому участку в лунном свете прошествовал лось с раскидистыми рогами. Ба-Ри глядел на него, вытаращив глаза: если Уакайю весил шестьсот фунтов, то это гигантское создание с длиннющими ногами-ходулями было вдвое тяжелее. За ним следовала самка, а за ней лосенок. Лосенок и вовсе состоял из одних ног. Для Ба-Ри это было уже чересчур, и он втиснулся под валун далеко-далеко и спрятался там, будто сардинка в банке. И так и пролежал до самого утра.

Когда на заре нового дня Ба-Ри отважился высунуться из-под валуна, он был уже совсем не тот щенок, как в час встречи с Папаючисо, молодой совой, на тропинке у старого валежника, – он стал гораздо старше. Если опыт подчас заменяет возраст, то за последние сорок восемь часов Ба-Ри заметно повзрослел. Более того, он уже почти что перестал быть щенком. Проснулся он с новым, значительно более широким кругозором. Мир очень велик. В нем много всего, и Казан и Серая Волчица – далеко не главное. Чудовища, которых Ба-Ри видел на освещенном луной песке, поселили в нем осторожность нового толка, и теперь у него стремительно пробуждался главный инстинкт диких зверей – фундаментальное понятие о том, что сильные охотятся на слабых, а не наоборот. До сих пор он, понятно, считал мерой грубой силы и злобности один лишь размер. То есть медведь был страшнее Казана, а лось страшнее медведя.

Для Ба-Ри оказалось счастьем, что этот инстинкт не сразу пробудился в нем в полной мере и не дал ему сообразить, что его родичи, волки, – самые страшные из всех лесных зверей, и клыкастых, и копытных, и крылатых. Иначе он, подобно маленькому ребенку, вообразившему, будто он умеет плавать, мог бы в какой-то момент зарваться и лишился бы головы.

Ба-Ри обнюхал большие следы, оставленные медведем и лосем, – он весь напрягся, тихонько зарычал, шерсть у него на загривке встала дыбом. Рычал он от медвежьего запаха. Ба-Ри прошел по следу до самой воды. А потом побрел дальше и снова стал искать, чего бы съесть.

За два часа он не поймал ни одного рака. Потом он вышел из-под зеленого лесного полога на пожарище. Все здесь было черное. Обгорелые стволы торчали, будто высоченные закопченные камыши. Пожар случился сравнительно недавно, прошлой осенью, и пепел под лапами Ба-Ри был еще мягкий. Ручей бежал прямиком через этот почернелый край, а над ним нависло голубое небо с ярким-ярким солнцем. Все это манило Ба-Ри. Лиса и волк, лось и карибу бросились бы прочь от границы мертвых земель. Пройдет год, и здесь можно будет неплохо поохотиться, но пока на пожарище не осталось ничего живого. Тут не нашли бы себе пищи даже совы.

Ба-Ри поддался на соблазны голубого неба и мягкой земли под ногами. После лесных мучений идти здесь было одно удовольствие. Он пошел дальше вдоль ручья, хотя надежды чем-нибудь полакомиться почти не оставалось. Вода стала темная и вялая, русло завалило обугленным мусором, который попал в воду во время пожара, берега были мягкие и болотистые. Когда через некоторое время Ба-Ри остановился и огляделся, то уже не увидел зеленого леса, откуда недавно вышел. Он остался один на унылой пустоши, покрытой обугленными мертвыми деревьями. И тишь тоже стояла мертвая. Ее не нарушали даже птичьи голоса. Ба-Ри не слышал собственных шагов – таким мягким был пепел. Но он совсем не боялся. Почему-то он был уверен, что здесь ему ничего не грозит.

Вот только найти бы что-нибудь поесть! Ба-Ри был просто одержим этой мыслью. Инстинкт еще не внушил ему, что все кругом буквально кричит о голоде. Ба-Ри брел и брел, с надеждой вынюхивая съестное. Но проходили часы, и надежда в нем потихоньку умирала. Солнце склонилось к западу. Небо стало уже не такое голубое, по верхушкам горелых стволов потянуло ветром, и то и дело какое-нибудь дерево внезапно падало с громким треском.

Дальше Ба-Ри идти не мог. За час до заката он лег на землю прямо под открытым небом, ослабевший и голодный. Солнце скрылось за лесом. На востоке взошла луна. Небо замерцало от звезд – а Ба-Ри пролежал всю ночь как мертвый. Наутро он заставил себя побрести к ручью попить. И из последних сил поплелся дальше. Его гнала волчья порода, заставлявшая бороться до конца. Собачья половина хотела только лечь и умереть. Но волчье пламя горело в нем сильнее. И в конце концов победило. Еще полмили – и он снова вышел к зеленому лесу.

В лесу, как в большом городе, во всем видна переменчивая, прихотливая рука судьбы. Если бы Ба-Ри притащился под зеленый покров на полчаса позже, он умер бы. У него не осталось сил ни на то, чтобы выловить рака, ни на то, чтобы убить даже самую слабую птицу. Но он оказался в лесу в тот самый миг, когда на охоту вышел Секусо, горностай, самый кровожадный мелкий пират во всем диком краю.

Это произошло в целой сотне ярдов от того места, где Ба-Ри растянулся под сосной, уже готовый испустить дух. Секусо был одним из величайших охотников своей породы. Тело у него было дюймов семь длиной, да еще хвост с крошечным черным кончиком, и весил он, должно быть, унций пять. Обхватить его поперек туловища могла даже детская ручонка, а маленькая острая головка с красными глазками-бусинками без труда пролезла бы в нору диаметром в дюйм. Вот уже несколько столетий Секусо творил историю. Это он, когда его шкурка стоила сотню королевскими золотыми, заманил из-за моря первый корабль, полный джентльменов-авантюристов во главе с принцем Рупертом, это он, крошка Секусо, стал причиной возникновения великой Компании Гудзонова залива и открытия половины континента; вот уже без малого триста лет он бился со звероловом не на жизнь, а на смерть. И теперь, когда его шкурка уже перестала цениться на вес желтого золота, он стал самым умным, самым свирепым, самым безжалостным из всех созданий, населявших его мир.

Ба-Ри лежал под деревом, а Секусо подкрадывался к добыче. Добычей его был крупный жирный рябчик, стоявший под густыми кустами черной смородины. Ни одна живая душа не расслышала бы, как движется Секусо. Он был словно тень – там серое пятнышко, тут промельк белого – и то прятался за ствол не толще человеческого запястья, то показывался на миг, то исчезал, да так, будто его и не было. Так он подобрался к рябчику с расстояния в пятьдесят футов всего на три фута. Это была его излюбленная дистанция для броска. Он с безошибочной меткостью вцепился в горло сонной птице, и его зубы-иголки пронзили плоть сквозь перья.

К тому, что было дальше, Секусо был готов. Так случалось всегда, когда он охотился на рябчика Напанао. Крылья у рябчика были мощные, и когда Секусо кинулся на него, инстинкт первым делом велел птице взлететь. И рябчик взмыл прямо вверх, оглушительно забив крыльями. Секусо вцепился в него мертвой хваткой, зубы его глубоко вонзились в горло Напанао, крошечные острые коготки держались за него, словно пальцы. Он полетел вместе с добычей по воздуху, вгрызаясь все глубже и глубже, и наконец в сотне ярдов от того места, где эта страшная смертоносная тварь намертво пристала к горлу рябчика, Напанао рухнул наземь.

Упал он меньше чем в десяти футах от Ба-Ри. Несколько мгновений щенок ошарашенно глядел на бьющуюся гору перьев, не вполне понимая, что ему все-таки попалась пища. Напанао уже умирал, но еще бил крыльями в агонии. Ба-Ри украдкой приподнялся – и спустя секунду, которая потребовалась, чтобы собрать оставшиеся силы, накинулся на него. Его зубы вонзились рябчику в грудь – и только тогда он заметил Секусо. Горностай ослабил хватку на горле рябчика, и его бешеные красные глазки на одно-единственное мгновение заглянули в глаза Ба-Ри. Слишком большой, такого не убьешь, и горностай лишь взвизгнул от ярости и исчез. Крылья Напанао обмякли, биение жизни покинуло его тело. Птица была мертва. Ба-Ри подержал ее еще немного, пока не удостоверился в этом. А потом начался пир.

Секусо, обуянный жаждой убийства, вертелся поблизости, шнырял то там, то сям, но держался от Ба-Ри на расстоянии полудесятка футов, не ближе. Глаза у него еще сильнее покраснели. Он то и дело резко взвизгивал от злости. Никогда еще он так не злился! Да чтобы у него прямо из-под носа украли жирного рябчика – такого конфуза с ним еще не случалось. Секусо хотел броситься на Ба-Ри, вцепиться ему в горло. Но горностай был слишком хорошим стратегом, чтобы решиться на такое, слишком хорошим Наполеоном, чтобы самому бежать навстречу своему Ватерлоо. С совой он бы схватился и даже, возможно, дал бы бой своей старшей сестре и злейшему врагу норке. Но в Ба-Ри Секусо распознал волчью породу – и давал волю гневу лишь на безопасном расстоянии. Через некоторое время он совладал с собой и отправился охотиться на кого-нибудь другого.

Ба-Ри съел треть рябчика, а оставшиеся две трети старательно спрятал у подножия толстой сосны. Потом побежал к ручью попить. Мир заиграл для него новыми красками. Ведь способность быть счастливым во многом зависит от того, как сильно ты настрадался. Несчастья и невезение – мера счастья и везения в грядущем. Так было и у Ба-Ри. Двое суток назад набитый живот обрадовал бы его в десять раз меньше, чем сейчас. Тогда он тосковал в основном по матери. А с тех пор в его жизни появилась тоска куда более сильная – по пище. В каком-то смысле ему повезло, что он едва не умер от голода и усталости, поскольку этот опыт сделал его мужчиной – или, если угодно, полупсом-полуволком. Он еще долго будет скучать по матери. Но больше никогда не станет горевать по ней так, как горевал вчера и позавчера.

Днем Ба-Ри хорошенько поспал возле своего схрона. Затем он откопал рябчика и поужинал. Когда настала его четвертая одинокая ночь, он уже не стал прятаться, как раньше. Почему-то его охватило радостное возбуждение, одолело любопытство. При лунном свете, под звездами он подобрался к краю леса и вышел на пожарище. И вслушался в дальний зов волчьей стаи на охоте, пробуждавший в нем незнакомый трепет. Вслушался в призрачное «у-ху-ху» сов – и уже не дрожал от страха. Звуки и паузы обрели для него новый, важный смысл.

Целый день и целую ночь Ба-Ри не отходил далеко от схрона. А когда догрыз последнюю косточку, двинулся дальше. Он оказался в землях, где пропитание перестало быть для него самой насущной задачей. Это была страна рысей, а где рыси, там и зайцы в изобилии. Когда поголовье зайцев редеет, рысь находит себе охотничьи угодья получше и переселяется туда. Поскольку беляк плодится все лето напролет, Ба-Ри очутился в краю изобилия. Ловить и убивать зайчат было для него проще простого. Целую неделю он отъедался и с каждым днем становился все крупнее и сильнее. Но все это время неуемная тяга к перемене мест гнала его вперед – он не утратил надежды найти свой дом и мать и продолжал двигаться на северо-восток.

И угодил прямиком в земли, где ставил свои ловушки полукровка Пьеро.

Еще два года назад Пьеро считал себя одним из самых везучих людей во всей округе. Это было до La Mort Rouge, до Красной смерти. Был он наполовину француз, женился на дочери вождя племени кри, и они жили в счастье и довольстве в своей бревенчатой хижине на Грей-Лун. В своем диком мире Пьеро гордился тремя вещами: он невероятно гордился своей царственной супругой Уайолой, своей дочерью и своей репутацией охотника. Пока не грянула Красная Смерть, он считал, что в его жизни всего вдоволь. А потом, два года назад, оспа унесла его жену-принцессу. Он остался жить в своем домике на Грей-Лун, но теперь это был другой Пьеро. Сердце у него в груди болело не переставая. И остановилось бы, если бы не Нипиза, его дочь. Жена назвала ее Нипизой – Ивой. И выросла Нипиза точь-в-точь как ива, тоненькая, будто тростник, красивая дикой материнской красотой – но с французским оттенком. Ей исполнилось шестнадцать, и глаза у нее были чудесные, темные, огромные, а волосы – такие прекрасные, что один торговец из Монреаля, проезжавший в тех краях, уговаривал их продать. Она заплетала их в две блестящие косы, ниспадавшие почти до колен, каждая в руку толщиной.

– Non, M’sieu[25], – сказал тогда Пьеро, и в глазах его появился ледяной блеск, когда он сообразил, что было на уме у торговца. – Они не продаются.

Через два дня после того, как Ба-Ри ступил в его земли, Пьеро вернулся из леса хмурый.

– Кто-то истребляет молодых бобров, – объяснил он Нипизе, с которой разговаривал по-французски. – То ли рысь, то ли волк. Завтра… – Он пожал худыми плечами и улыбнулся ей.

– Мы пойдем на охоту! – подхватила Нипиза на своем нежном наречии кри и весело рассмеялась.

Когда Пьеро вот так улыбался ей и начинал фразу с «Завтра», это всегда означало, что она может отправиться с ним навстречу приключениям, которые он задумал.

* * *

Еще через день, под вечер, Ба-Ри перешел Грей-Лун по сплавным бревнам, которые застряли между двумя деревьями. Шел он на север. Сразу за мостом из бревен была прогалина, и Ба-Ри остановился на краю, чтобы порадоваться последним лучам заходящего солнца. Он стоял неподвижно и прислушивался, свесив хвост, насторожив уши и принюхиваясь острым носом к запахам неизведанных северных земель, и в лесу не было пары глаз, которая не узнала бы в нем молодого волка.

Из-за поросли можжевельника в сотне ярдов от поляны Пьеро с Нипизой наблюдали, как он переходит реку по бревнам. Теперь настала пора действовать, и Пьеро нацелил винтовку. Только тогда Нипиза мягко дотронулась до его плеча. Она взволнованно вздохнула и прошептала:

– Нуто, дай мне выстрелить. Я могу его убить!

Пьеро тихонько хохотнул и передал ей оружие. Волчонку конец. Нипиза с такого расстояния всаживала девять пуль из десяти в квадрат стороной в дюйм. И Нипиза, тщательно нацелясь в Ба-Ри, надавила смуглым указательным пальцем на спуск.

В тот самый миг, когда Ива нажала на спуск, Ба-Ри подпрыгнул в воздух. Он ощутил удар пули прежде, чем услышал выстрел. Пуля сшибла его с ног и заставила кататься по земле, будто сокрушительный удар дубинки. Поначалу он не чувствовал боли. Потом она пронзила его раскаленным клинком, и от этой боли пес в нем вытеснил волка, и Ба-Ри жалобно затявкал по-щенячьи, катаясь и корчась на земле.

Пьеро и Нипиза вышли из-за можжевельника, и прекрасные глаза Ивы сияли от гордости за меткий выстрел. Но когда в лесу раздался визг Ба-Ри, довольная улыбка погасла на лице Пьеро.

– Учи музис! – ахнула Нипиза на своем наречии кри.

Пьеро забрал у нее винтовку:

– Diable![26] Это же собака, щенок! – воскликнул он.

И бросился к Ба-Ри. Но в замешательстве они упустили несколько секунд, и ошеломленный Ба-Ри успел опомниться. Он ясно увидел, как они приближаются по поляне – какая-то новая разновидность лесных чудовищ! Взвизгнув в последний раз, он метнулся обратно в густую тень деревьев. Близился закат, и Ба-Ри помчался в тяжелый сумрак под вековыми соснами у ручья. Вид медведя и лося вызвал у Ба-Ри оторопь, но только сейчас он понял, что такое настоящая опасность. И она преследовала его по пятам. Он слышал, как топают за ним по пятам двуногие звери, незнакомые крики настигали его – и тут он внезапно провалился в яму.

Когда земля вдруг провалилась у него под лапами, это было потрясение, но Ба-Ри не тявкнул. В нем снова взяла верх волчья порода. Она заставила его оставаться на месте, не шевелиться, не производить ни звука, даже почти не дышать. Голоса слышались наверху, непонятные ноги едва не ступили в яму, где он затаился. Из темного убежища ему было видно одного из врагов. Это была Нипиза, Ива. Она стояла так, что последние лучи уходящего дня падали ей на лицо. Ба-Ри не мог отвести от нее глаз. Незнакомый чарующий трепет охватил его, заглушив боль. Девушка приложила ладони ко рту и голосом нежным, горестным и почему-то утешительным для его испуганного полудетского сердца закричала:

– Учиму! Учиму! Учиму!

Тут Ба-Ри услышал другой голос, и этот голос тоже был совсем не таким страшным, как многие лесные звуки, которые Ба-Ри доводилось слышать.

– Не найдем мы его, Нипиза, – сказал голос. – Он забился куда-то умирать. Как жалко. Идем.

На краю поляны, на том месте, где раньше стоял Ба-Ри, Пьеро остановился и показал на березку, срезанную пулей Ивы. Нипиза поняла его. Березка – не толще ее большого пальца – чуть-чуть отклонила пулю и спасла Ба-Ри от мгновенной смерти.

Нипиза снова обернулась и позвала:

– Учиму! Учиму! Учиму!

Охотничий огонь в ее глазах уже не пылал.

– Он этого не поймет, – заметил Пьеро, двинувшись через поляну. – Он дикий, родился среди волков. Может, его родила та собака, что бегала в своре Кумо вожаком, а прошлой зимой отбилась и удрала охотиться с волками.

– И он умрет…

– Ayetun… Да, он умрет.

Однако Ба-Ри и не думал умирать. Он был слишком крепким молодым волком, чтобы его убила пуля, прошедшая навылет сквозь мякоть передней ноги. А именно это и произошло с ним. Ногу разодрало до кости, но саму кость не задело. Ба-Ри дождался, когда взойдет луна, и только потом выполз из ямы.

К этому времени нога совсем онемела; кровь остановилась, но боль была такая, что от этого Ба-Ри всего шатало. Вцепись ему сейчас в нос и в уши целая дюжина Папаючисо – и то ему не было бы так больно. Каждое движение причиняло ему острую муку, но он упорно двигался вперед. Он инстинктивно чувствовал, что надо уйти подальше от убежища – так будет безопаснее. И в самом деле, решение оказалось верным, поскольку очень скоро мимо его ямы проходил дикобраз, болтая сам с собой, как у него в обычае, придурковато и добродушно, и шлепнулся прямо на дно. Останься Ба-Ри в ней, и его всего утыкало бы иголками – и тогда он уж точно умер бы.

Попытка двигаться оказалась полезной для Ба-Ри и в другом отношении. Она не дала ране «схватиться», как выразился бы Пьеро, поскольку на самом деле рана была скорее болезненной, чем серьезной. Первую сотню ярдов Ба-Ри ковылял на трех лапах, а после этого обнаружил, что может почти так же уверенно опираться и на четвертую. Он прошел по ручью полмили. Если какой-нибудь побег задевал рану, он свирепо кусал ее, а когда тело в очередной раз пронзала боль, не скулил, а злобно рычал и клацал зубами. Теперь, когда он выбрался из ямы, последствия выстрела Ивы пробудили всю его волчью кровь до последней капли. В нем нарастала враждебность, злость не на что-то одно, а на все на свете. Это было не то чувство, с которым он бился с маленькой совой Папаючисо. Той ночью собака в нем исчезла. На него обрушились все несчастья мира, и из этих несчастий и нынешней боли родился волк, яростный и мстительный.

Это была первая ночь, которую Ба-Ри целиком провел в пути. Сейчас его не пугало, что из темноты к нему могут подкрасться неведомые твари. Самые черные тени утратили пугающую таинственность. Это была первая большая битва между двумя сторонами его натуры – волком и собакой, – и собака потерпела поражение. То и дело Ба-Ри останавливался полизать рану, и он рычал, зализывая ее, будто сама боль была его личным врагом. Если бы сейчас его увидел и услышал Пьеро, то быстро понял бы, что с ним происходит, и сказал: «Пусть подыхает. Теперь этого дьявола не выбьешь из него никакой дубинкой».

В таком настроении Ба-Ри час спустя вышел из густых зарослей в овраге, где протекал ручей, в места более открытые – на узкую полосу равнины, которая шла у подножия скал. На этой равнине охотилась Ухумисо. Ухумисо была огромная полярная сова, настоящая прародительница всех сов в охотничьих угодьях Пьеро. От старости она почти ослепла и поэтому охотилась уже не так, как другие совы. Она не пряталась в черных кронах сосен и в гуще можжевельника, не парила бесшумно в ночи, в любой момент готовая ринуться вниз на добычу. Она до того плохо видела, что не различила бы с верхушки сосны и зайца, а лису приняла бы за мышь.

Поэтому старая Ухумисо, умудренная опытом, охотилась из засады. Она сидела, прижавшись к земле, часами, не двигаясь и не шевеля ни перышком, и с долготерпением Иова дожидалась, когда покажется что-нибудь съедобное. Частенько она ошибалась. Дважды приняла рысь за зайца и при втором нападении потеряла ногу, и теперь во время дневного сна приходилось держаться за ветку одной лапой. Покалеченная, полуслепая, такая дряхлая, что пучки перьев над ушами уже давным-давно вылезли, она все же обладала неимоверной силой, а когда в ярости щелкала клювом, ее было слышно за двадцать ярдов.

Вот уже три ночи сове не везло, а сегодня не повезло особенно. Целых два раза на поляне перед ней показывался заяц, и два раза она бросалась на него из укрытия. В первый раз сова просто промахнулась, а во второй ухватила полный клюв шерсти – и все. Она страшно проголодалась и от раздражения скрежетала клювом – и тут услышала, что приближается Ба-Ри.

Даже если бы Ба-Ри мог заглянуть под темный куст впереди и обнаружил там Ухумисо, готовую накинуться на него из засады, едва ли он свернул бы с пути. Он и сам был полон боевого задора. И готов к войне.

Наконец Ухумисо смутно различила, как Ба-Ри пересекает полянку, за которой она наблюдала. Сова приникла к земле. Распушила перья, так что превратилась в шар. Ее глаза, уже почти незрячие, запылали, будто два озерца синеватого пламени. Ба-Ри в десяти футах от нее приостановился и полизал рану. Ухумисо осторожно выжидала. Ба-Ри еще приблизился и прошел меньше чем в шести футах от куста. Прыжок, внезапное хлопанье мощных крыльев – и огромная сова набросилась на него.

На сей раз Ба-Ри не завизжал от боли и испуга. Как говорят индейцы, волк – кипичи-мао. Ни один охотник не слышал, чтобы пойманный волк скулил и просил о пощаде, если его ужалит пуля или ударит дубинка. Он умирает, оскалив зубы. И сегодня Ухумисо напала на волчонка, а не на щенка. От первого удара совы Ба-Ри пошатнулся и на миг пропал под огромными распростертыми крыльями, а Ухумисо, подмяв его под себя, замахала единственной лапой, нашаривая его когтями, и яростно замолотила клювом.

Одного удара этим клювом по голове хватило бы, чтобы уложить зайца, но тут Ухумисо сообразила, что под крыльями у нее вовсе не заяц. В ответ на удар послышался рык, от которого кровь стыла в жилах, и Ухумисо сразу вспомнила, как нарвалась на рысь, потеряла лапу и едва спаслась. Может быть, старая разбойница и отбилась бы, но теперешний Ба-Ри был уже не щенком Ба-Ри, который бился с молодой совой Папаючисо. Опыт и тяготы заставили его повзрослеть и окрепнуть, и зубы быстро вышли из возраста, когда могли только глодать кости, и вошли в возраст, когда кости уже перегрызают, и не успела Ухумисо удрать, даже если и собиралась, как челюсти Ба-Ри со злобным хрустом сомкнулись на ее единственной ноге.

Крылья еще сильнее захлопали в ночной тиши, Ба-Ри ненадолго закрыл глаза, чтобы яростные удары Ухумисо не ослепили его. Но он мрачно сжимал челюсти, и когда его зубы пронзили плоть на ноге старой ночной разбойницы, свирепый рык дал понять Ухумисо, что сдаваться он не будет. Ухватиться за совиную ногу ему позволила судьба в редкий миг благосклонности, и Ба-Ри понимал, что от того, сумеет ли он ее удержать, зависит победа или поражение. У старой совы не было второго набора когтей, чтобы вонзить в него, и достать Ба-Ри клювом из такого положения она тоже не могла. Поэтому она продолжила молотить его своими четырехфутовыми крыльями.

Крылья подняли вокруг Ба-Ри настоящую бурю, но вреда не причинили. Он еще сильнее сжал клыки. Отведав крови Ухумисо, он зарычал еще яростнее, в нем еще сильнее пробудилось жаркое желание убить это ночное чудовище, будто смерть старой совы дала бы ему возможность отомстить за все обиды и горести, обрушившиеся на него с тех пор, как он потерял мать.

До этой минуты Ухумисо не ведала подлинного страха. Рысь укусила ее всего один раз – покалечила и убежала. Но рысь не рычала вот так, по-волчьи, и не вцеплялась мертвой хваткой. Тысячу и одну ночь слушала Ухумисо этот волчий вой. Инстинкт подсказал ей, что он означает. Она видела, как стремительно мчатся сквозь ночь волчьи стаи, и, когда они проносились мимо, она всегда пряталась поглубже в тень. Волчий вой для нее, как и для всех лесных жителей, означал смерть. Но лишь сейчас, когда клыки Ба-Ри вонзились ей в ногу, сова поняла, что такое бояться волков. Этому страху потребовались годы, чтобы проникнуть в туповатую, медленно соображающую голову, но теперь сова ощутила его, и он овладел ею, как не овладевала никакая мысль.

Внезапно Ухумисо перестала бить крыльями и взвилась вверх. Ее мощные крылья взбили воздух, словно огромные веера, и Ба-Ри почувствовал, как его оторвало от земли. Но хватки он не ослабил, и миг спустя и птица, и зверь тяжело грянулись оземь.

Ухумисо снова попробовала взлететь. На сей раз ей сопутствовала удача, и она взмыла на целых шесть футов, таща за собой Ба-Ри. Они снова упали. И в третий раз попыталась старая разбойница вырваться из хватки Ба-Ри, но потом, выбившись из сил, рухнула, раскинув гигантские крылья, и только шипела и щелкала клювом.

Мозг Ба-Ри под этими крыльями работал с проворством прирожденного убийцы. Ба-Ри внезапно отпустил ногу совы и вонзил зубы ей в брюхо. Они увязли в трехдюймовом слое перьев. Но как бы ни был проворен Ба-Ри, Ухумисо тоже отличалась проворством и не упустила такого случая. Миг – и она взмыла вверх. Рывок, треск вырываемых из кожи перьев – и Ба-Ри остался один на поле битвы.

Ба-Ри не убил сову, но победил ее. Настал его великий день – или ночь. Теперь мир заиграл перед ним новыми гранями, просторный, как сама ночь. И вот Ба-Ри уселся и принюхался в поисках побитого врага, а потом, словно призывая пернатое чудище вернуться и продолжить бой до конца, нацелился острым носом на звезды и испустил во тьму свой первый, еще младенческий, но уже волчий вой.

Битва с Ухумисо стала для Ба-Ри лучшим лекарством. Она не только подарила ему несокрушимую уверенность в себе, но и подавила в нем дурную наследственность. Больше Ба-Ри не рычал и не клацал зубами попусту, когда рыскал во тьме.

То была чудесная ночь. Луна светила прямо над головой, небо было полно звезд, так что на полянах было светло как днем, только свет этот был мягче и красивее. Было очень тихо. Ни ветерка в кронах, и Ба-Ри подумалось, что эхо его воя, должно быть, долетело до края света.

До Ба-Ри то и дело доносились разные звуки, и он всякий раз останавливался и внимательно прислушивался. Вдали негромко и протяжно замычала лосиха, потом что-то громко плеснуло в воде озерца, к которому он приближался, а один раз до него донесся резкий стук рогов – это два оленя улаживали небольшое разногласие в четверти мили поодаль. Но дольше всего он сидел и вслушивался, когда до него долетал волчий вой, и тогда сердце у него колотилось от незнакомого порыва, суть которого он сам не понимал. Это был зов предков, который манил Ба-Ри медленно, но неумолимо.

Ба-Ри оставался бродягой-одиночкой, пупамутао, как говорят индейцы. Бродяжнический дух на время овладевает почти любым лесным зверем, как только он станет самостоятельным, – должно быть, таков замысел природы: подросшие животные уходят подальше от родни, и это уберегает их от опасностей кровосмешения. Ба-Ри, подобно молодому волку в поисках новых охотничьих угодий или юной лисице, познающей мир, бродил без цели и системы. Он просто путешествовал – шел себе и шел. Ему хотелось чего-то, чего он не мог найти. Это в нем говорила волчья порода.

Звезды и луна переполняли Ба-Ри страстным влечением к этому непонятно чему. Дальние звуки посягали на его великое одиночество. А инстинкт говорил, что, если хочешь что-то найти, надо идти и искать. Теперь Ба-Ри тосковал уже не столько по Казану и Серой Волчице, не столько по матери и дому, сколько по компании. Теперь, когда он выпустил волчью ярость в битве с Ухумисо, его собачья сторона снова заявила о себе – милая и славная сторона, та, что хотела уютно прижаться к чему-нибудь живому и дружелюбному, не важно, пернатому или косматому, когтистому или копытному.

Рана от пули Ивы еще болела, болели и мелкие ссадины, полученные в битве, и к рассвету Ба-Ри улегся под ольшаником на берегу второго озерца и отдыхал до полудня. Потом он пошарил в камышах и кувшинках в поисках пищи. Нашел мертвую щуку, погрызенную норкой, и доел ее.

Днем рана болела уже гораздо меньше, а к вечеру он и забыл о ней. После выстрела Нипизы, едва не обернувшегося трагедией, Ба-Ри двигался более или менее на северо-восток, инстинктивно следуя течению ручьев, но брел он медленно, и, когда снова настала тьма, он отошел всего миль на восемь-десять от ямы, в которую свалился, когда Нипиза подстрелила его.

Той ночью Ба-Ри не стал уходить далеко. Поскольку пулю он получил в сумерках, а с Ухумисо схватился еще позднее, он стал осторожнее относиться к темноте. Опыт научил его, что в густой тени и черных провалах в лесу может таиться опасность. Это раньше Ба-Ри было страшно – теперь он перестал бояться, просто на время пресытился битвами, решил, что лучшая доблесть – это осмотрительность, и держался в стороне от опасной темноты. Непостижимый инстинкт подсказал ему, что надо устроиться на ночлег на большом валуне, куда было не так-то легко забраться. Возможно, это были отголоски тех давних дней, когда Серая Волчица, впервые став матерью, нашла себе убежище на Скале Солнца, высившейся над миром леса, к которому принадлежали они с Казаном, там, где впоследствии она лишилась зрения в схватке с рысью.

Валун Ба-Ри был высотой вовсе не в сотню с лишним футов, а приблизительно в рост человека. Он стоял на краю ручья, а позади его обступали сосны. Ба-Ри несколько часов не спал, а лежал и вслушивался, поводя ушами, чтобы не упустить ни звука из темного мира вокруг. Той ночью он вслушивался не просто из любопытства. Его кругозор необычайно расширился: теперь Ба-Ри понимал, что сам он – лишь крошечная частица этих чудесных земель, раскинувшихся под звездами и луной, и ему не давало покоя желание поближе познакомиться с этими землями, только без боли и борьбы. Той ночью он уже понимал, что это значит, когда перед ним то и дело бесшумно выплывают из леса на лунный свет серые тени – это были совы, чудовища той породы, с которой он сражался. Он слышал, как потрескивают сухие ветки под копытами, как ломится сквозь подлесок кто-то тяжелый. Снова слышал мычание лосихи. До него доносились голоса, которые были ему пока еще неизвестны: резкое тявканье лисицы, улюлюканье полярной гагары на озере в полумиле от валуна, противные вопли рыси, слышимые в лесу за много миль, низкий негромкий треск козодоев, пролетавших между Ба-Ри и звездами. Он слышал непонятный шепот в кронах деревьев – шелест ветра, – а один раз в мертвой тиши прямо за валуном пронзительно вскрикнул олень, а потом, почуяв запах волка, в ужасе метнулся прочь – только мелькнула серая тень.

Все эти звуки доносили до Ба-Ри новый смысл. Он быстро накапливал познания о жизни в диком краю. Глаза у него мерцали, все мышцы напряглись. Иногда он по несколько минут совсем не шевелился. Но из всех доносившихся звуков сильнее всего будоражил его волчий вой. Он вслушивался в него снова и снова. Иногда вой звучал далеко – до того далеко, что был больше похож на шепот, замирающий, едва успев долететь до Ба-Ри, а иногда доносился в полную силу, полный жаркого дыхания погони, призывал Ба-Ри к алой бешеной охоте, призывал к диким оргиям раздираемой плоти и льющейся крови – призывал, призывал, призывал. Да, он звал Ба-Ри к своим, к его роду и племени, к диким, лютым охотничьим стаям родичей его матери! То был голос Серой Волчицы, которая искала его в ночи, и то была кровь Серой Волчицы, которая приглашала его в Братство Стаи.

Ба-Ри слушал и трепетал. Тихонько, одним горлом, поскуливал. Подбирался к самому краю валуна. Он хотел бежать к своим, природа требовала, чтобы он бежал к своим. Но зов диких краев натолкнулся на сопротивление, поскольку была в Ба-Ри и собачья порода, поколения подавленных, спящих инстинктов, и всю ночь собака не пускала Ба-Ри с валуна.

Наутро Ба-Ри нашел в ручье множество раков и пировал их сочной мякотью, пока ему не показалось, что он в жизни больше не проголодается. Ему еще не попадалось такой вкусной пищи с тех пор, как он съел рябчика, отнятого у горностая Секусо.

Ближе к вечеру Ба-Ри очутился в той части леса, где было особенно тихо и спокойно. Ручей стал глубже. Местами его берега расходились, и получались озерца. Дважды эти озерца приходилось огибать по большой дуге. Ба-Ри старался ступать бесшумно, смотрел и слушал. С того злополучного дня, когда он покинул валежник, ему еще не доводилось чувствовать себя настолько как дома. Ему казалось, что он идет по знакомым краям и именно здесь найдет друзей. Возможно, это была очередная чудесная загадка инстинкта, загадка природы. Ведь Ба-Ри оказался в землях старого бобра Сломанного Зуба. Здесь до его рождения охотились его родители. А совсем неподалеку у Казана со Сломанным Зубом произошел достопамятный подводный поединок, когда Казан едва не утонул и вынырнул лишь в последний момент.

Ба-Ри ничего этого не знал и так и не узнал. Он так и не узнал, что ступает по старым следам. Но в нем пробудилось какое-то необычное глубинное чувство. Он принюхался, как будто ловил запахи чего-то знакомого. И одного лишь слабого аромата, который посулил ему что-то неопределенное, оказалось достаточно, чтобы Ба-Ри охватило предчувствие тайны.

Лес густел. Это было чудесно. Никакого подлеска, так что идти под деревьями было все равно что разведывать просторную пещеру, полную тайн, сквозь потолок которой пробивался мягкий дневной свет, там и сям растекавшийся по земле яркими золотыми лужицами. Примерно с милю Ба-Ри тихонько шел через лес. И не видел ничего, только несколько птиц вспорхнули, затрепетав крыльями; не было слышно ни звука. Потом Ба-Ри очутился у озера побольше. По берегам густо росли ивняк и ольшаник, а более крупные деревья словно расступились. Ба-Ри увидел, как мерцает на поверхности воды предвечернее солнце – а потом внезапно заметил в воде жизнь.

В колонии Сломанного Зуба со времен междоусобицы с Казаном и выдрами мало что изменилось. Старик Сломанный Зуб еще сильнее постарел. Разжирел. Много спал и, пожалуй, несколько утратил осмотрительность. Он дремал на своей огромной плотине из глины и прутьев из подлеска, при которой служил главным инженером, когда в тридцати-сорока футах от него на высокий берег мягко вышел Ба-Ри. Он ступал до того беззвучно, что никто из бобров его не увидел и не услышал. Лег на брюхо, скрывшись за кочкой, и стал с живым интересом наблюдать за каждым их движением. Сломанный Зуб не спеша поднялся. Ненадолго встал на короткие лапы, потом сел на свой широкий плоский хвост, выпрямился, будто солдат по стойке «смирно», и с внезапным не то свистом, не то писком нырнул в озеро, подняв тучу брызг.

Еще миг – и Ба-Ри почудилось, будто все озеро вскипело от бобров. Всплывали и исчезали головы и спины, мелькали в воде туда-сюда, а Ба-Ри глядел на это, озадаченный и зачарованный. То были вечерние игрища колонии. Хвосты молотили по воде, будто широкие доски. Плеск перекрывался странным свистом – а потом игра прекратилась так же внезапно, как началась. Бобров в колонии было, наверное, десятка два, не считая молодняка, и все они, словно повинуясь какому-то сигналу, которого Ба-Ри не слышал, притихли так, что со стороны озера не доносилось ни звука. Несколько бобров нырнули под воду и совсем исчезли, но по большей части они повылезали из воды на берег, и Ба-Ри на все это глядел.

Не теряя времени, бобры принялись за работу, и Ба-Ри смотрел и слушал, не пошевелив и травинки на кочке, за которой прятался. Он изо всех сил старался понять, что происходит. И не мог найти для этих любопытных и таких довольных существ подходящего места в своем порядке вещей. Бобры его не настораживали, его ничуть не смущали ни их размеры, ни число. И лежал он неподвижно не потому, что желал остаться незамеченным, а потому, что у него возникло удивительное желание получше познакомиться с этим занятным четвероногим водяным братством, и это желание все крепло. Благодаря бобрам Ба-Ри больше не было так одиноко в большом лесу. И вдруг, прямо у него под носом, не более чем в десяти футах от его кочки, появилось существо, при виде которого Ба-Ри едва не выдал щенячьей тоски по дружбе, таившейся в его сердце.

Внизу, на берегу озера, на чистой полосе, поднимавшейся из мягкой тины, показался с тремя приятелями маленький толстенький Умиск. Умиск был почти ровесник Ба-Ри, разве что на неделю-другую моложе. Но весил он не меньше и к тому же в ширину был такой же, как в длину. Природа не в силах породить четвероногое существо умильнее бобренка, не считая медвежат, а Умиск взял бы первый приз на любом конкурсе бобрят на свете. Трое его приятелей были немного меньше. Они вперевалку вышли из-за низкого ивняка, смешно подхихикивая на ходу и таща за собой плоские хвостики, словно санки. Бобрята были толстые и пушистые, и Ба-Ри подумалось, что для него нет лучше друзей, так что сердце у него вдруг затрепетало от радости – тук-тук-тук.

Но он не шелохнулся. Затаил дыхание. А потом Умиск вдруг напустился на одного из приятелей и повалил его. Тут же двое остальных бросились на Умиска, и четверо бобрят принялись кататься по бережку – дрыгали короткими лапками, шлепали хвостами и то и дело тихонько повизгивали. Ба-Ри понимал, что это не драка, а забава. Он поднялся на ноги. И позабыл, где он, позабыл все на свете, кроме этих веселых меховых мячиков. На миг показалось, будто все суровые испытания, которым его подвергала природа, были впустую. Ба-Ри перестал быть бойцом, охотником, забыл, что нужно искать пищу. Он снова стал щенком, и в нем пробудилось желание сильнее голода. Он хотел броситься вниз и играть и валяться вместе с Умиском и его маленькими приятелями. Хотел рассказать им, если бы это было возможно, что он потерял мать и дом, и что позади у него страшные времена, и что теперь он хотел бы остаться с бобрятами, с их матерями и отцами, если они не возражают.

Ба-Ри невольно глухо заскулил. Так тихо, что Умиск с приятелями его не слышали. Они были поглощены игрой.

Мягко-мягко Ба-Ри сделал первый шаг в их сторону, затем второй – и наконец очутился на узкой полоске берега в полудюжине футов от них. Острые маленькие уши нацелились вперед, он вилял хвостом, как только мог, и каждая мышца его тела дрожала от предвкушения.

Тут Умиск заметил его, и его жирное тельце разом стало неподвижно как камень.

– Здравствуйте! – сказал Ба-Ри, виляя всем телом. Поза его говорила яснее ясного, не хуже человеческого языка. – Можно с вами поиграть?

Умиск не ответил. Трое его приятелей тоже таращились на Ба-Ри. И не шевелились. Они оторопели. Четыре пары круглых изумленных глаз уставились на новенького.

Ба-Ри попробовал еще раз. Он припал на передние ноги, продолжая вилять хвостом и всей задней половиной, засопел и прихватил зубами какую-то палочку.

– Ну возьмите меня в игру, – упрашивал он. – Играть я умею!

В доказательство он подбросил палочку в воздух и тихонько тявкнул.

Умиск с приятелями были как каменные.

Но тут новенького заметил еще кое-кто. Это был большой бобр, который проплывал по озеру с молодым деревцем для новой строящейся плотины. Он вмиг выпустил палку и развернулся к берегу. Раздался оглушительный хлопок большого плоского хвоста по воде – будто предупредительный выстрел из винтовки: бобр подал сигнал тревоги, тихим вечером слышный за полмили.

«Тревога! – как будто кричал он. – Тревога, тревога, тревога!»

Едва раздался этот сигнал, как хвосты замолотили по воде повсюду – и в озере, и в незаметных каналах, и в гуще ивняка и ольшаника. Умиску с приятелями все это говорило: «Спасайся кто может!»

Теперь уже Ба-Ри застыл на месте, словно окаменев. И в изумлении смотрел, как четыре бобренка прыгнули в озеро и исчезли. Слышал, как плюхаются в воду остальные бобры, большие и тяжелые. А потом настала странная, неприятная тишина. Ба-Ри тихонько заскулил, и это было очень похоже на горький плач. Почему Умиск и его маленькие приятели убежали от него? Что он такого сделал, что они не захотели с ним дружить? На него накатило безнадежное одиночество, даже сильнее, чем в первую ночь без матери. Пока он стоял у воды, погасли последние лучи солнца. На озеро наползли темнеющие тени. Ба-Ри заглянул в лес, где сгущалась ночь, и скользнул туда, скуля и плача. Он не нашел друзей. Не нашел сочувствия. Ему было очень горько.

Дня два-три Ба-Ри заходил в поисках пищи все дальше и дальше от озера. Но каждое утро возвращался, пока на третий день не набрел на новый ручей и на Уакайю. Ручей был в чаще леса, в целых двух милях от бобровой колонии. Он был совсем другой. Вода весело журчала по тесному каменистому руслу в расщелине скалы. В ручье были глубокие омуты и пенистые пороги, а когда Ба-Ри набрел на него, воздух гудел от дальнего рокота водопада. Здесь было гораздо приятнее, чем у темного тихого ручья возле бобровой запруды. Казалось, тут полно жизни, и от бурной бегучей воды, ее песен и грохота у Ба-Ри пробудились незнакомые чувства. Он медленно и осторожно пошел вдоль берега, и именно медленность и осторожность и привели к тому, что он внезапно натолкнулся на Уакайю, огромного черного медведя, который вовсю рыбачил и не заметил приближения волчонка.

Уакайю стоял по колено в запруде, образовавшейся за песчаным валиком, и везло ему несказанно. В тот самый миг, когда Ба-Ри отпрянул, вытаращив глаза при виде этого чудовища, с которым прежде встречался всего один раз в сумраке ночи, огромная лапа Уакайю взметнула высоко в воздух фонтан брызг, и на галечный берег шлепнулась рыбина. Незадолго до этого вверх по ручью на нерест прошло множество чукучанов[27], но вода быстро схлынула, и многие рыбы угодили в эти предательские запруды. Толстые, гладкие бока Уакайю были доказательством благоденствия, которое наступило по этому удачному стечению обстоятельств. Хотя сезон лучших медвежьих шкур уже миновал, шерсть у Уакайю была великолепная – черная и густая.

Ба-Ри с четверть часа наблюдал, как медведь вышибает рыбу из воды. Когда он наконец прекратил свою ловлю, среди камней валялось уже двадцать-тридцать рыбин, одни мертвые, другие еще бились. Ба-Ри, вжавшийся в землю между двумя обломками скалы, слышал, как хрустят кости и плоть: медведь обедал. Звуки были приятные, и запах свежей рыбы пробудил у Ба-Ри невиданный аппетит – ни раки, ни даже рябчик не могли с ней тягаться.

Уакайю при всех своих размерах и тучности не был обжорой и, доев четвертую рыбину, сгреб остальные в кучу когтистыми лапами, набросал сверху песку и камней и в довершение трудов сломал можжевеловый кустик и прикрыл рыбу так, чтобы ее не было видно. А потом медленно побрел в сторону гремящего водопада.

Через полминуты после того, как Уакайю окончательно скрылся за излучиной ручья, Ба-Ри был уже под можжевельником. Выволок еще живую рыбину. И съел ее в один присест – она была очень вкусная.

Ба-Ри сообразил, что благодаря Уакайю избавлен от необходимости искать пропитание, и ни в тот день, ни назавтра не стал возвращаться к бобровой колонии. Большой медведь рыбачил на ручье без устали, то здесь, то там, и пиры Ба-Ри продолжались много дней. Находить тайники Уакайю Ба-Ри было проще простого. Надо было всего лишь идти по берегу ручья и принюхиваться. Кое-где рыба уже подпортилась, и ее запах отнюдь не привлекал Ба-Ри. Такие тайники он обходил, но никогда не упускал случая перехватить рыбку-другую из свежих запасов.

Целую неделю жизнь у Ба-Ри была просто восхитительная. Потом это кончилось, и в судьбе Ба-Ри произошла перемена, которая послужила для него такой же важной вехой, как когда-то, давным-давно, стал для его отца Казана тот день, когда он на границе неизведанных земель убил негодяя Мак-Криди.

Случилось это в тот день, когда Ба-Ри, обогнув огромный валун у водопада, нежданно-негаданно столкнулся с охотником Пьеро и Нипизой, звездоглазой девушкой, которая подстрелила его на краю поляны.

Первой он увидел именно Нипизу. Если бы это оказался Пьеро, Ба-Ри просто убежал бы. Но тут кровь его предков снова пробудила в нем незнакомый трепет. Не то ли почувствовал Казан, когда впервые увидел женщину?

Ба-Ри замер. Нипиза была от него не больше чем в двадцати футах. Она сидела на камне, грелась на первом утреннем солнышке и расчесывала чудесные волосы. Губы у нее приоткрылись. Глаза вмиг вспыхнули, как звезды. Одна рука замерла, поддерживая тяжелые пряди цвета воронова крыла. Нипиза узнала Ба-Ри. Она увидела крошечную отметинку у него на груди и белый кончик уха – и еле слышно прошептала:

– Учи музис! Щеночек!

Это был тот самый дикий пес, которого она подстрелила – и была уверена, что он погиб!

Накануне вечером Пьеро с Нипизой выстроили за скалой шалаш из можжевеловых веток, и теперь Пьеро, присев на островке белого песка, готовил на костре завтрак, пока Ива причесывалась. Он хотел ей что-то сказать, поднял голову – и увидел Ба-Ри. В тот же миг чары рассеялись. Ба-Ри увидел, как перед ним встает на ноги чудовище-человек. И стрелой умчался прочь.

Однако Нипиза тоже была проворна.

– Dépêchez vous, mon père![28] – воскликнула она. – Это тот щенок! Скорее!

И бросилась за Ба-Ри, как ветер, окруженная летящим облаком волос. Пьеро последовал за ней и на ходу нацелился из винтовки. Но ему было трудно поспеть за Ивой. Она была словно дух диких земель, и маленькие ножки в мокасинах едва касались земли, когда она пробежала по длинной полосе песка. Можно было залюбоваться ее легкостью и быстротой, ее чудесными волосами, развевавшимися на солнце. И как бы ни был Пьеро увлечен погоней, он вспомнил, глядя на дочь, что сказал ему накануне Мак-Таггарт, комиссионер Компании Гудзонова залива, там, на станции Лак-Бэн. Пьеро полночи не спал и скрежетал зубами, думая над этим, и утром, до того как на них вышел Ба-Ри, присматривался к Нипизе как никогда пристально. Она была красива. Даже прелестнее Уайолы, своей покойной матери-принцессы. Одни волосы чего стоят – люди таращатся на них, будто не верят, что они настоящие! А глаза? Будто озера, полные дивного звездного света! А тоненькая, что твой цветочек! И вот Мак-Таггарт сказал…

До Пьеро донесся взволнованный голос дочери:

– Скорее, Нуто! Он свернул в ущелье, в тупик. Теперь ему от нас не скрыться.

Пьеро нагнал Нипизу, и она показала ему, куда побежал Ба-Ри. Французская кровь залила ее щеки и губы густым багрянцем. Белые зубы сверкали, будто молоко.

– Вот там! – Она снова показала.

Они вошли в ущелье.

Ба-Ри впереди них мчался со всех ног. Он почуял, что эти чудесные двуногие существа, которых он видел, всесильны. И они гнались за ним! Он их слышал. Нипиза бегала почти так же быстро, как он. Ба-Ри свернул в расщелину между двумя огромными валунами. Промчался двадцать футов, но дальше ходу не было, и он повернул назад. Когда он выскочил из расщелины и кинулся дальше по ущелью, их с Нипизой не разделяло и десяти ярдов, и Ба-Ри видел, что Пьеро уже догонял дочь. Ива воскликнула:

– Мана! Мана! Вот он!

Она перевела дыхание и юркнула в заросли молодого можжевельника, где исчез Ба-Ри. Но распущенные волосы запутались в кустах, будто огромная сеть, и Нипиза крикнула Пьеро, чтобы тот бежал дальше, а сама остановилась подобрать волосы и перебросить через плечо. Она упустила секунду-две, не больше, и побежала следом за отцом. Пьеро в пятидесяти ярдах впереди крикнул, что Ба-Ри повернул назад. Ба-Ри помчался прямо на Иву с той же скоростью, что и раньше. И поздно заметил ее – было уже не остановиться и не свернуть, – а Нипиза бросилась на тропу ему под ноги. Миг они барахтались на земле. Ее волосы лезли Ба-Ри в нос, руки обхватили его. Потом он вывернулся и снова ринулся к тупиковому концу ущелья.

Нипиза пружинисто вскочила. Она задыхалась и хохотала. Пьеро бросился к ней, и Ива замахала руками куда-то ему за спину.

– Я его схватила, и он меня не укусил! – Она едва дышала. Снова показала в конец ущелья и повторила: – Я схватила его, Нуто, а он меня не укусил!

Да, это было чудо. Нипиза повела себя неосмотрительно, а Ба-Ри ее не укусил!

Именно тогда, когда она глядела на Пьеро сияющими глазами, а улыбка на ее губах медленно гасла, произнесла она слово «Ба-Ри», что на ее языке означает «дикий пес», младший брат волка.

– Бежим! – воскликнул Пьеро. – А то упустим его!

Пьеро был уверен в успехе. Ущелье сузилось. Ба-Ри не прошел бы мимо них незамеченным. Через три минуты Ба-Ри добежал до конца ущелья, стены которого уходили отвесно вверх, словно край чашки. Ба-Ри уже несколько дней отъедался рыбой и подолгу спал, так что слегка разжирел, к тому же одурел от тщетных поисков выхода. Он был на открытом участке ущелья под самой стеной – ни куста, ни кочки, – когда Пьеро и Нипиза снова его увидели. Нипиза бросилась прямо к нему. Пьеро, понимая, куда сейчас метнется Ба-Ри, поспешил влево, ему наперерез.

Ба-Ри заметался среди камней, но пути к спасению не было. Еще минута – и он очутился в самом тупике ущелья. Там между скалами была относительно небольшая брешь шириной пятьдесят-шестьдесят футов, выходившая в естественный загон площадью около акра. Это было прелестное местечко. Со всех сторон, кроме выхода в ущелье, его окружали скалы. В дальнем конце чередой мерцающих каскадов лился водопад. Трава под ногами была густая, вся в цветах. В эту ловушку Пьеро не раз и не два загонял превосходных оленей. Деваться отсюда было некуда – только прямо под дуло винтовки. Когда Пьеро увидел, что Ба-Ри бежит туда, то кликнул Нипизу, и они вдвоем принялись подниматься ко входу в ловушку.

Ба-Ри был уже на самом краю этой небольшой лужайки-западни, как вдруг остановился, да так резко, что невольно сел, и сердце у него екнуло.

Путь ему преградил Уакайю, огромный черный медведь.

С полминуты Ба-Ри не знал, как быть, – он очутился между двух огней. До него доносились голоса Пьеро и Нипизы. Он слышал, как хрустят мелкие камешки у них под ногами. И его охватил ужас. Потом Ба-Ри посмотрел на Уакайю. Огромный медведь не сдвинулся ни на дюйм. Он тоже прислушивался. Но кое-что тревожило его даже сильнее, чем шаги и голоса. Это был запах, который уловил он в воздухе, запах человека.

Ба-Ри смотрел на медведя и видел, как его голова медленно поворачивается в сторону, откуда все отчетливее доносились шаги Пьеро и Нипизы. В первый раз очутился Ба-Ри нос к носу с большим медведем. Он смотрел, как тот ловит рыбу, он разжирел благодаря мастерству Уакайю – и до сих пор глядел на него в полнейшем восхищении. А теперь увидел в медведе что-то такое, что прогнало страх, и ему на смену пришла будоражащая уверенность. Уакайю большой и сильный, он не побежит от этих двуногих созданий, которые преследуют Ба-Ри! Если бы только ему удалось обойти Уакайю, он спасен!

Ба-Ри метнулся в сторону и помчался на лужайку. Уакайю не пошевелился, когда Ба-Ри прошмыгнул мимо, как будто это была птица или заяц. Тут снова повеяло ветерком с густым запахом человека. От этого медведь наконец ожил. Он повернулся и затопал на лужайку-ловушку следом за Ба-Ри. Ба-Ри обернулся, увидел его – и решил, что медведь гонится за ним. Нипиза с Пьеро поднялись ко входу и в тот же миг увидели и Уакайю, и Ба-Ри.

В том месте, где они вошли в травянистую выемку, окруженную скальными стенами, Ба-Ри резко свернул влево. Там был огромный валун, с одного конца приподнятый над землей. Ба-Ри решил, что лучше убежища не найти, и забрался под него.

А Уакайю все шел себе прямиком на лужайку.

Ба-Ри из своего укрытия видел, что произошло. Едва он забился под валун, как в проходе между скалами показались Пьеро и Нипиза – и остановились. Остановились! Ба-Ри возликовал. Они испугались Уакайю! Огромный медведь прошел лужайку на две трети. Солнечный свет падал на него, и шерсть его блестела, как черный атлас. Пьеро некоторое время смотрел на медведя. Он не любил убивать ради убийства. Нужда сделала его рачительным. Но он увидел, что шуба у Уакайю прекрасная, хотя сезон уже миновал, и поднял ружье.

Ба-Ри увидел это движение. И миг спустя увидел, как из конца ружья вдруг что-то вырвалось, а затем услышал оглушительный грохот, тот самый, что и тогда, когда его самого ранило – когда пуля Ивы прожгла его плоть. Он тут же поглядел на Уакайю. Огромный медведь пошатнулся, упал, потом с трудом поднялся и тяжело шагнул вперед.

Винтовка снова загремела, и Уакайю рухнул второй раз. С такого расстояния Пьеро не мог промахнуться. Уакайю был превосходной мишенью. Это было убийство, но для Пьеро и Нипизы это была просто работа – работа, которая обеспечивала им хлеб насущный.

Ба-Ри весь трясся. Скорее от волнения, чем от страха, поскольку собственный его страх отступил перед трагизмом минуты. Из груди у него вырвалось тихое поскуливание, когда он поглядел на Уакайю, который снова поднялся и двинулся на врагов – пасть у него приоткрылась, голова медленно покачивалась из стороны в сторону, ноги слабели и подкашивались – из растерзанных легких хлестала кровь. Ба-Ри заплакал – ведь Уакайю ловил ему рыбу, ведь он, Ба-Ри, стал считать медведя своим другом, а теперь понимал, что Уакайю смотрит в лицо смерти. Раздался третий выстрел, последний. Уакайю обмяк на месте. Огромная голова рухнула на передние лапы. До Ба-Ри донесся сиплый кашель – раз, еще раз. И настала тишина.

Это было убийство – но и работа тоже.

Минуту спустя Пьеро, стоя над Уакайю, сказал Нипизе:

– Mon Dieu[29], что за отменная шкура, сакахет! На станции Лак-Бэн за нее дадут долларов двадцать!

Он вытащил нож и начал точить его на оселке, который носил в кармане. В это время Ба-Ри мог бы выбраться из-под валуна и удрать в ущелье: о нем пока забыли. Но потом Нипиза вспомнила о нем и повторила тем же странным, задумчивым голосом:

– Ба-Ри.

Пьеро, стоявший на коленях, поглядел на нее снизу вверх.

– Oui[30], сакахет. Он родился диким. А теперь сбежал…

Ива покачала головой.

– Non[31], он здесь. – Ее темные глаза внимательно оглядели залитую солнцем лужайку.

Пока Нипиза осматривала тупик в конце ущелья, обнесенный каменными стенами, западню, в которую они загнали Уакайю и Ба-Ри, Пьеро, снимавший шкуру с огромного черного медведя, снова поднял голову и что-то еле слышно пробормотал себе под нос. «Non, это невозможно», – заметил он только что, однако Нипиза считала, что возможно, и именно об этом и размышляла сейчас. Это были приятные мысли. Они будоражили самые глубины дикой прекрасной души Нипизы. От этих мыслей глаза у нее засияли, а на щеках и губах от волнения проступила густая краска.

Пока она высматривала в камнях по краям лужайки следы щенка, мысли у нее унеслись в прошлое. Два года назад они похоронили ее мать-принцессу под высокой сосной у хижины. В тот день солнце для Пьеро зашло навсегда, а в жизни самой Нипизы настала пора горького одиночества. Тем вечером, на закате, у могилы их было трое: Пьеро, Нипиза и пес – огромный мощный хаски с белой звездочкой на груди и белым кончиком уха. Покойная мать Нипизы взяла его еще щенком, и он был ее телохранителем, повсюду следовал за ней, а когда она умирала, сидел рядом, положив голову к ней на постель. Той же ночью – ночью после похорон – пес исчез. Он исчез так же бесшумно и окончательно, как и ее душа. С тех пор его больше никто не видел. Это было удивительно, а по мнению Пьеро, даже сверхъестественно. В нем поселилась утешительная уверенность, что пес отправился на небеса следом за его возлюбленной Уайолой.

Но Нипиза три зимы провела в миссионерской школе Нельсон-Хаус. Она много знала о белых людях и о настоящем Боге и понимала, что мечты Пьеро – это только мечты. Нипиза считала, что пес ее матери либо погиб, либо сбежал с волками. Скорее всего, сбежал. А тогда… как не поверить, что этот щенок, за которым погнались они с отцом, – плоть от плоти и кровь от крови любимца ее матери? Такое вполне возможно. Белая звездочка на груди, белый кончик уха – и к тому же он не укусил ее, хотя вполне мог вонзить клыки в ее мягкие руки! Нипиза была уверена в своей правоте. И пока Пьеро свежевал медведя, она пошла искать Ба-Ри.

Ба-Ри так и прятался под валуном и не сдвинулся ни на дюйм. Лежал, будто оглушенный, не сводя глаз с трагической сцены на лужайке. Он никогда не забудет, что видел, как никогда не забудет свою мать, Казана и старый валежник. Он видел, как погибло существо, которое он считал бессмертным. Уакайю, огромный медведь, даже не успел дать бой. Пьеро и Нипиза убили его, даже не прикоснувшись, а теперь Пьеро резал его ножом, рассыпавшим ослепительные серебряные отблески на солнце, и Уакайю не шевелился. От этого Ба-Ри пробрала дрожь, и он вжался еще глубже под камень, где и так накрепко застрял, словно его туда заклинили.

Он видел Нипизу. Она зашагала прямиком обратно к проходу в скалах, в который Ба-Ри вбежал, спасаясь от погони, и наконец остановилась не больше чем в двадцати футах от его укрытия. Встав так, чтобы лишить Ба-Ри возможности убежать, Нипиза принялась заплетать свои блестящие волосы в две толстые косы. Ба-Ри оторвал взгляд от Пьеро и стал с любопытством наблюдать за ней. Ему больше не было страшно. Все его нервы звенели. Неведомая сила вздымалась в нем, стремясь разгадать великую тайну – почему ему так хочется выбраться из-под скалы и прильнуть к этому восхитительному созданию с сияющими глазами и прекрасными волосами?

Ба-Ри хотел подойти к ней. Его будто тянула невидимая нить, привязанная к самому сердцу. Это Казан, а не Серая Волчица, взывал к нему сквозь века, и зов его был древнее египетских пирамид – возможно, на десять тысяч лет древнее. Но Серая Волчица из глубин вековечного леса тянула его обратно. Волк заставлял Ба-Ри лежать тихо и неподвижно.

Нипиза обвела взглядом лужайку. Она улыбалась. На миг ее лицо обратилось к Ба-Ри, и он увидел ее белые сверкающие зубы, а свет прекрасных глаз, казалось, упал прямо на него.

И тут она вдруг опустилась на колени и заглянула под валун.

Глаза их встретились. С полминуты не слышалось ни звука. Нипиза не шелохнулась, а дышала она так тихо, что Ба-Ри не слышал ее. А потом проговорила полушепотом:

– Ба-Ри! Ба-Ри! Упи Ба-Ри!

Так Ба-Ри впервые услышал собственное имя, и в этих звуках было столько нежности и успокоения, что он забылся и позволил своей собачьей половине ответить поскуливанием, едва достигшим слуха Нипизы. Она медленно протянула к нему руку. Рука была голая, округлая, мягкая. Ба-Ри без труда мог бы выпрыгнуть из-под валуна на длину своего тела и вонзить в нее зубы. Но что-то ему мешало. Он понимал, что перед ним не враг, понимал, что в темных глазах, сияющих так чудно, вовсе нет желания обидеть его, а голос, который донесся до него, был словно незнакомая, тихая и чарующая музыка.

– Ба-Ри! Ба-Ри! Упи Ба-Ри!

Ива звала его снова и снова, а потом легла на землю и попыталась протиснуться на несколько дюймов под валун. Она не дотянулась до Ба-Ри. Между ее рукой и Ба-Ри оставался еще добрый фут, а Нипиза не могла пробраться дальше ни на дюйм. И тут она увидела, что по другую сторону валуна есть ямка, закрытая небольшим камнем. Если вытащить оттуда камень и подобраться с той стороны…

Она вылезла и снова встала на солнце в полный рост. Сердце ее трепетало. Пьеро все возился с медвежьей шкурой, так что звать его она не стала. Попыталась вытащить камень, закрывавший выемку под большим валуном, но тот сидел крепко. Тогда Нипиза решила подкопать его палкой. Будь здесь Пьеро, его острые глаза сразу приметили бы, зачем тут этот камень размером не больше ведра для воды. Камень пролежал здесь, наверное, сотни лет, и только он не давал огромному валуну повалиться, как иногда грузик весом в унцию держит на месте жернов весом в тонну.

Пять минут – и Нипиза уже смогла сдвинуть маленький камень с места. Она потянула за него. Вытаскивала его дюйм за дюймом – и вот наконец он уже лежал у ее ног. Теперь Ива вполне могла пролезть в выемку под валуном. Она снова поглядела на Пьеро. Тот был еще занят, и тогда Нипиза тихонько рассмеялась и развязала наброшенный на плечи большой красный с белым платок, купленный в Компании Гудзонова залива. Платком она собиралась усмирить Ба-Ри. Нипиза опустилась на четвереньки, потом легла на землю и заползла в выемку под валуном.

Ба-Ри пошевелился. Он лежал, прижавшись затылком к камню, и чуял то, чего не чуяла Нипиза: валун медленно наваливался на него, и Ба-Ри медленно выбирался из-под этого давления, но оно не отставало. Валун проседал всей своей тяжестью. Нипиза этого не видела, не слышала и не понимала. Она все настойчивее звала:

– Ба-Ри, Ба-Ри, Ба-Ри!

Вот уже под камнем скрылись ее голова, плечи и обе руки. Сияющие глаза были совсем рядом с Ба-Ри. Он заскулил. Кровь у него похолодела от ощущения страшной неминуемой опасности. И тут…

В этот миг Нипиза ощутила, как валун давит на плечо, и в глазах, нежно глядевших на Ба-Ри, вспыхнул дикий ужас. С губ ее сорвался крик, каких Ба-Ри никогда не слышал в лесах, – дикий, пронзительный, полный жгучего страха. Этого первого крика Пьеро не слышал. Но слышал второй и третий – а потом крики уже не смолкали: оседающий валун медленно давил нежное тело Нипизы. Пьеро бросился к ней как ветер. Крики стали слабее и затихли. Пьеро заметил, как Ба-Ри вылез из-под валуна и бросился в ущелье, и в тот же миг увидел подол платья Нипизы и ее ноги в мокасинах. Все остальное оказалось в смертельной ловушке. Пьеро принялся рыть как безумный. Когда несколько минут спустя он выволок Нипизу из-под валуна, она была бледна как смерть и не шевелилась. Глаза у нее были закрыты. Пьеро не мог нащупать в ней биение жизни, и из самого сердца у него вырвался страшный стон, полный муки. Но Пьеро умел бороться за жизнь. Он разорвал на Нипизе платье и, к своему облегчению, обнаружил, что кости у нее целы. Тогда он бросился за водой. Когда он вернулся, Ива уже открыла глаза и пыталась отдышаться.

– Хвала всем святым и блаженным! – Пьеро всхлипнул и упал на колени рядом с ней. – Нипиза, моя Нипиза!

Она улыбнулась, прикрыв руками обнаженную грудь, и Пьеро обнял ее, забыв о воде, ради которой так старался.

Потом, когда он опустился на четвереньки и заглянул под валун, лицо у него побелело, и он сказал:

– Mon Dieu, Нипиза, если бы там не было выемки в земле…

Он содрогнулся и умолк. Но Нипиза, счастливая, что так легко отделалась, улыбнулась отцу и махнула рукой:

– Тогда бы меня… вот так. Ах, mon père, надеюсь, никакой возлюбленный не стиснет меня в объятиях так крепко, как этот валун!

Пьеро помрачнел и склонился над ней.

– Non! – яростно выпалил он. – Ни за что!

Ему снова вспомнился Мак-Таггарт, торговый комиссионер с почтовой станции Лак-Бэн, и, когда губы Пьеро нежно прикоснулись к волосам Нипизы, руки его сжались в кулаки.

Ба-Ри так испугался дикого ужаса в страшных криках Нипизы и вида Пьеро, который выскочил на него из-за трупа Уакайю, что бежал и бежал, пока не запыхался окончательно. Остановился он лишь очень далеко от ущелья, на полпути к бобровому озеру. Ба-Ри не бывал там уже больше недели. Он не забыл ни Сломанного Зуба, ни Умиска и остальных бобрят, но Уакайю с его ежедневным уловом свежей рыбы стал для Ба-Ри непреодолимым искушением. А теперь Уакайю не стало. Ба-Ри нутром понимал, что черный медведь больше не будет рыбачить в тихих заводях и на мерцающих отмелях и что там, где так долго царил мир и изобилие, теперь таится великая опасность, и если в другом краю он кинулся бы под защиту старого валежника, то теперь помчался в отчаянии к бобровому озеру.

Чего, собственно, так боялся Ба-Ри, трудно сказать, но уж точно дело было не в Нипизе. Ива гналась за ним неотступно. Бросилась на него. Он ощущал хватку ее пальцев и едва не задохнулся в ее мягких волосах, но все же боялся он не ее! И то и дело останавливался на бегу и оборачивался лишь затем, чтобы посмотреть, не следует ли за ним Нипиза. От нее одной он не стал бы убегать. Ее глаза, голос и руки почему-то манили его, и теперь ему стало еще более одиноко и тоскливо, а ночью ему снились тяжелые сны.

На ночлег он устроился под корнями сосны неподалеку от бобрового озера и всю ночь промаялся – ему снились мать, Казан, старый валежник, Умиск, а еще – Нипиза. Один раз он спросонья принял корень сосны за Серую Волчицу. А когда обнаружил свою ошибку, так горько заплакал, что, если бы его слышали Пьеро и Нипиза, сразу поняли бы, что означает его плач. Ему опять и опять снились страшные события того дня. Он видел, как отступает Уакайю на лужайку, видел его гибель. Видел совсем рядом сияние глаз Нипизы, слышал ее голос, такой нежный и тихий, что он звучал для Ба-Ри, будто незнакомая музыка, а потом в ушах у него снова гремели ее ужасные крики.

Ба-Ри обрадовался, когда наступил рассвет. И даже не стал искать, чего бы поесть, а отправился прямиком к бобрам. Теперь в его обличии и походке не было ни надежды, ни предвкушения. Он помнил, что Умиск и его приятели ясно и понятно сказали ему на простом зверином языке, что не желают с ним водиться. И все же от одной мысли, что они где-то есть, Ба-Ри стало уже не так одиноко. Да и не только одиночество было тому причиной. Волчья порода в нем снова отошла в тень. Теперь всем командовал пес. И в эти краткие минуты, когда дикая кровь дремала, Ба-Ри грустил от нарастающего нутряного чувства, что он не свой в этих диких землях, что он здесь лишь беглец, которому со всех сторон грозят непонятные опасности.

В чащобах северных лесов бобры трудятся и играют не только в темноте – днем они делают даже больше, чем ночью, так что многие соплеменники Сломанного Зуба не спали, когда безутешный Ба-Ри принялся рыскать по берегам озера. Бобрята были еще при матерях в больших хатках, похожих на массивные купола из глины и веток, торчащие из озера. Хаток было три, одна не меньше двадцати футов в поперечнике. Ба-Ри зашел с той стороны, где пробираться по кромке воды было непросто. В гуще ивняка, ольшаника и берез путь ему пересекали туда-сюда десятки канавок. Одни были шириной в фут, другие – в три-четыре фута и все полны воды. Ни одна держава в мире не могла бы похвастаться такой налаженной транспортной системой, как это бобровое царство: по канавкам они доставляли строительные материалы и пищу в свое главное обиталище – в озеро.

В одной из самых широких канавок Ба-Ри вспугнул крупного бобра, который тащил четырехфутовое березовое бревно толщиной в ногу мужчины – полдюжины завтраков, обедов и ужинов зараз. Четыре-пять внутренних слоев бересты – это, можно сказать, хлеб, масло и картофель бобрового рациона, а более ценная кора ивы и молодой ольхи заменяет бобрам мясо и пироги.

Ба-Ри с любопытством принюхался к березе, которую старый бобр бросил и сбежал, а потом двинулся дальше. Теперь он не пытался спрятаться, и его прекрасно видели пять-шесть бобров, пока он выходил туда, где озеро сужалось до ручья – почти в полумиле от плотины. Потом он побрел обратно. Все утро он слонялся у озера у всех на виду.

Бобры устроили в своей цитадели из глины и веток военный совет. Они были в полном недоумении. У этих зверей четыре главных врага: выдра, которая зимой портит их плотины, обрекая бобров на смерть от холода и голода, потому что они не могут добраться до своих запасов, когда вода понижается, рысь, которая охотится на всех бобров без разбору, и молодых и старых, а также лиса и волк, которые готовы часами просидеть в засаде, лишь бы напасть на самых маленьких, вроде Умиска с приятелями. Был бы Ба-Ри кем-то из этой четверки, хитрый Сломанный Зуб и его племя знали бы, что делать. Но Ба-Ри точно не выдра, а если он лисица, рысь или волк, то ведет себя, мягко говоря, очень странно. У него уже раз пять были все возможности броситься на добычу, если бы ему была нужна добыча. Но он ни разу не выказал никаких враждебных намерений.

Скорее всего, бобры как следует все обсудили. Возможно, Умиск с приятелями рассказали родителям о своих приключениях и как Ба-Ри даже не попытался сделать им ничего плохого, хотя вполне мог их изловить. Кроме того, более чем вероятно, что взрослые бобры, удравшие от Ба-Ри тем утром, рассказали о своих приключениях и опять же сделали упор на том, что незнакомец, хотя и напугал их, вовсе не собирался на них нападать. Все это весьма вероятно, поскольку, раз бобры составляют солидную часть истории континента и способны строить инженерные сооружения, которые можно срыть разве что динамитом, вполне резонно предположить, что у них есть какой-то способ что-то друг другу объяснить.

Так или иначе, отважный старый Сломанный Зуб взял на себя задачу покончить с неопределенностью.

Сразу после полудня Ба-Ри вышел на плотину в третий или четвертый раз. Плотина была уже целых двести футов длиной, но вода нигде не перехлестывала через нее – для этого были сделаны особые узкие шлюзы. Неделю-другую назад Ба-Ри мог бы перебежать озеро по плотине, но теперь Сломанный Зуб и его инженеры добавили на дальнем конце новый участок плотины, а чтобы сподручнее было работать, полностью затопили пятьдесят ярдов низины, где трудились. Главная плотина совершенно завораживала Ба-Ри. От нее так и разило бобровым духом. Она была высокая и совершенно сухая сверху, и в ней были дюжины аккуратненьких выемок, в которых бобры принимали солнечные ванны. В одной такой выемке и растянулся Ба-Ри, не сводя глаз с озера. Ни малейшей ряби на бархатной поверхности воды. Ни звука в сонной послеполуденной тишине. Бобры не подавали ни малейшего признака жизни – как будто все спали или умерли. И все же они знали, что Ба-Ри вышел на плотину. Там, где он лежал, приятно пригревало солнышко и было так удобно, что через некоторое время ему стало трудно держать глаза открытыми, чтобы смотреть на плотину. И он заснул.

Как Сломанный Зуб это учуял, остается тайной. Через пять минут он тихонько всплыл в полусотне ярдов от Ба-Ри – ни плеска, ни шороха. Несколько минут бобр висел в воде, не шевелясь. Потом очень медленно поплыл через озеро вдоль плотины. На том берегу он вышел из воды и еще минуту просидел неподвижно, как камень, не сводя глаз с той части плотины, где лежал Ба-Ри. Остальные бобры тоже не шевелились, и вскоре стало очевидно, что на уме у Сломанного Зуба одно – подобраться к Ба-Ри поближе и понаблюдать. Когда он снова спустился в воду, то проплыл уже ближе к плотине. Заплыл на десять футов дальше Ба-Ри и начал выбираться на плотину. Делал он это донельзя медленно и осторожно. И вот наконец он очутился на плотине.

Ба-Ри лежал в нескольких ярдах от него и почти целиком скрылся в выемке – пристальному взгляду Сломанного Зуба был виден только самый верх блестящей черной спины. Чтобы присмотреться получше, старый бобр прижал свой плоский хвост к земле и сел на задние лапы, а передние по-беличьи сложил на груди. В такой позе он был ростом целых три фута. Весу в нем было, пожалуй, фунтов сорок – и чем-то он напоминал толстых, добродушных, дурашливых собак, которые все ушли в брюхо. Но мозг у него работал с поразительным проворством. Внезапно Сломанный Зуб мощно шлепнул по глиняной дамбе своим хвостом – и Ба-Ри сел. Он тут же увидел Сломанного Зуба и вытаращился на него. Бобр вытаращился в ответ. На целых полминуты они застыли и не сдвинулись и на тысячную долю дюйма. Потом Ба-Ри встал и завилял хвостом.

Этого было достаточно. Сломанный зуб опустился на четыре лапы, лениво, вперевалочку подошел к краю плотины и нырнул в воду. Теперь он ничего не остерегался и никуда не спешил. В воде он поднял настоящую бурю и храбро плавал прямо перед Ба-Ри взад-вперед. Проделав это несколько раз, он стрелой проплыл через озеро к самой большой хатке и скрылся из виду. Не прошло и пяти минут после подвига Сломанного Зуба, как вести распространились по всей колонии. Незнакомец – Ба-Ри – не был ни рысью, ни лисицей, ни волком. Более того, он был совсем молод и совершенно безобиден. Можно продолжать работу. Можно продолжать игру. Никому ничего не грозит. Таков был вердикт Сломанного Зуба.

Если бы все это прокричали на бобровом языке в рупор, и то ответ не был бы таким скорым. На глазах у Ба-Ри, который так и стоял на краю плотины, озеро словно вскипело от бобров. Ба-Ри еще ни разу не видел столько бобров одновременно. Они выныривали повсюду, некоторые проплывали всего в десятке футов от него и посматривали на него с досужим любопытством. Минут пять бобры вроде бы не думали заниматься ничем особенным. Потом Сломанный Зуб самолично двинулся к берегу и вылез из воды. Остальные последовали за ним. С полдюжины работников исчезли в канавах. Еще столько же затопали куда-то в ивняк и ольшаник. Ба-Ри взволнованно высматривал Умиска с товарищами. И наконец увидел их – они выплывали из одной из хаток, что поменьше. Бобрята выбрались на свою площадку для игр – гладкую полосу песка над глинистым берегом. Ба-Ри завилял хвостом так отчаянно, что все тело у него затряслось, и побежал по плотине.

Когда он вышел на ровный берег, Умиск был там один и ужинал – глодал длинную свежесломанную ивовую ветку. Остальные бобрята ушли в густые заросли молодого ольшаника.

На сей раз Умиск не убежал. Посмотрел поверх своей ветки. Ба-Ри приник к земле и завилял хвостом с видом самым что ни на есть дружелюбным и заискивающим. Несколько секунд Умиск оценивающе глядел на него.

А потом преспокойно вернулся к трапезе.

Как в жизни всякого человека есть какая-то одна мощная направляющая сила, к добру ли, к худу ли, так и в жизни Ба-Ри судьбоносную роль сыграла колония бобров. Куда бы он подался, если бы не набрел на нее, что бы с ним произошло, остается лишь догадываться. Но он остался у озера. Бобровая колония заняла место старого валежника, а бобры стали для Ба-Ри долгожданными друзьями, которые отчасти возместили утрату Казана и Серой Волчицы и утолили тоску по защите и компании.

Впрочем, эта дружба, если ее можно было так назвать, имела свои четкие пределы. Взрослые бобры с каждым днем все больше привыкали к виду Ба-Ри. Через две недели они привыкли к нему до того, что, вздумай он уйти, они скучали бы по нему, но не так, как скучал бы по ним сам Ба-Ри. Бобры его добродушно терпели. А у Ба-Ри все было иначе. Он был еще ускаис, как выразилась бы Нипиза, ему еще нужна была материнская забота, им еще двигали щенячьи желания, которые он не успел перерасти, – проще говоря, когда наставала ночь, его так и тянуло в большую бобровую хатку, где можно было бы поспать вповалку с Умиском и его приятелями.

В первые две недели после подвига Сломанного Зуба на дамбе Ба-Ри уходил поесть на милю выше по ручью, где водилось много раков. Но домом для него стала бобровая колония. Ночь всегда заставала его там, и он слонялся вокруг почти весь день. Спал он у конца плотины, а в особенно ясные ночи – посередине, и бобры разрешили ему гостить у них, сколько ему захочется. И работали при нем так, словно его здесь и не было.

Ба-Ри наблюдал за строительством будто завороженный, и ему это никогда не надоедало. Он все не мог взять в толк, чем они заняты. День за днем он смотрел, как они сплавляют к новой плотине стволы и ветки. Смотрел, как от их стараний плотина становится все выше и выше. Один раз он залег футах в десяти от старого бобра, который подгрызал дерево в шесть дюймов толщиной. Когда дерево упало и бобр отбежал, Ба-Ри тоже отбежал. Потом вернулся и понюхал отгрызенный конец, недоумевая, к чему все это и зачем дядюшке, дедушке или тетушке Умиска так трудиться.

Ба-Ри так и не смог завлечь Умиска и других бобрят в игру и примерно через неделю оставил эту затею. На самом деле их игры были для него так же непонятны, как и строительные работы взрослых бобров. Например, Умиск любил играть в грязи у кромки воды. Он был как маленький мальчик. Пока старшие сплавляли к плотине бревна от трех дюймов до фута в поперечнике, Умиск таскал к себе на игровую площадку палочки и веточки толщиной не больше карандаша и строил игрушечную плотину. Он возился со своей постройкой по часу, а то и больше, так же усердно, как его отец и мать строили большую плотину, а Ба-Ри лежал на брюхе в нескольких футах от него, глядел и дивился. Умиск прорыл и миниатюрные канавки в подсохшей глине – как маленький мальчик вырыл бы свою Миссисипи и океаны, кишащие пиратскими судами, на подтопленном бережку какого-нибудь ручейка. Острыми зубками Умиск подгрызал свои «деревья» – побеги ивы не больше дюйма толщиной, а когда какой-нибудь из этих побегов в четыре-пять футов высотой падал, бобренок был доволен ничуть не меньше, чем Сломанный Зуб, когда обрушивал на берег озера семидесятифутовую березу. Ба-Ри не понимал, в чем тут веселье. Ладно бы они просто глодали ветки, он и сам любил поточить зубы о дерево, но у него в голове не укладывалось, зачем Умиск с таким усердием обдирает кору с веток и поедает ее.

Была у бобров и другая игра, которая еще сильнее отвадила Ба-Ри от попыток подружиться поближе. Недалеко от того места, где он впервые увидел Умиска, был песчаный склон, поднимавшийся над водой футов на десять-двенадцать, и бобрята съезжали с него, как с горки. Склон был укатанный и плотный. Умиск забирался на берег там, где склон был не очень крутым. Наверху горки он садился, распластав хвост, отталкивался, несся вниз и плюхался в воду, рассыпая брызги. Иногда в этих спортивных играх участвовало по шесть, а то и по десять бобрят, да и кто-нибудь из взрослых то и дело подходил вперевалку к горке и скатывался, дождавшись своей очереди среди молодняка.

Как-то вечером, когда горка была особенно мокрая и скользкая после недавних катаний, Ба-Ри прошелся по бобровой тропе на самый верх склона и решил исследовать, что к чему. От горки так и веяло густым бобровым духом. Ба-Ри принюхался и по неосторожности ступил слишком далеко. Миг – и ноги у него разъехались, и он, испуганно взвизгнув, пронесся вниз по склону. Во второй раз в жизни ему пришлось барахтаться под водой, и когда минуты через две он выбрался на полосу мягкого ила, а потом и на твердый берег, мнение о бобровых играх у него сложилось самое что ни на есть определенное.

Возможно, Умиск его видел. Возможно, очень скоро история о его приключениях стала известна всем обитателям Бобрового городка. И когда Ба-Ри пришел к Умиску, когда тот вечером ужинал ольховой корой, Умиск не отступил ни на дюйм, и они впервые обнюхались носами. То есть это Ба-Ри громко принюхался, а храбрый Умиск просто сидел на месте, как свернувшийся клубочком сфинкс. Это окончательно скрепило их дружбу – со стороны Ба-Ри. Он немножко попрыгал вокруг, чтобы рассказать Умиску, как он ему нравится и как славно им будет дружить. Умиск разговаривать не стал. И не шелохнулся, пока не продолжил ужин. Но все равно вид у толстенького бобренка был донельзя симпатичный, и Ба-Ри еще никогда не был так счастлив с тех пор, как покинул логово под валежником.

Хотя со стороны казалось, что дружба эта односторонняя, Умиску с ней определенно повезло. Когда Ба-Ри был в колонии, то всегда держался как можно ближе к Умиску, если удавалось его отыскать. И вот однажды он лежал на травке и дремал, а Умиск был чем-то занят в зарослях ольшаника в нескольких ярдах поодаль. Ба-Ри проснулся от тревожного стука бобрового хвоста – а потом такой же стук раздался со всех сторон, будто ружейная пальба. Ба-Ри вскочил. Бобры сбегались к воде.

Тут и Умиск показался из ольшаника и заторопился на своих толстых коротких лапках к воде. Он уже добежал до полоски ила, когда перед глазами Ба-Ри в предвечернем солнце промелькнула рыжая молния – и миг спустя лис Напакасо вонзил острые зубы в горло Умиску. Ба-Ри услышал отчаянный писк своего маленького друга, услышал лихорадочное шлеп-шлеп-шлеп множества хвостов – и потерял голову от волнения и ярости.

Он кинулся на выручку Умиску проворнее лиса. Размерами и весом Ба-Ри был уже с лисицу, и когда он напал на Напакасо, тот издал свирепый рык, который Пьеро услышал бы с дальнего берега озера, и его зубы вонзились в плечо обидчика Умиска, будто клинки. Лис был из племени лесных разбойников, которые нападают со спины. Сражаться один на один он не умел, разве что если его загоняли в угол, а атака Ба-Ри была такой внезапной и яростной, что Напакасо удрал почти так же стремительно, как бросился на Умиска.

Ба-Ри не стал гнаться за ним, а побежал к Умиску, который лежал, наполовину увязнув в тине, и непонятно скулил и пыхтел. Ба-Ри нежно потыкался в него носом, и минуту-другую спустя Умиск уже встал на свои перепончатые лапы под взволнованный гомон и плеск добрых двух-трех десятков бобров в воде у берега.

После этого Ба-Ри еще сильнее почувствовал себя в бобровой колонии как дома.

Пока прелестная Нипиза приходила в себя после пережитого под валуном, пока Пьеро еще возносил благодарственные молитвы за ее спасение, а бобры мало-помалу привыкали к постоянному присутствию Ба-Ри в их колонии, Буш Мак-Таггарт на почтовой станции Лак-Бэн, милях в сорока к северо-западу, кое-что замышлял. Мак-Таггарт служил комиссионером на Лак-Бэн семь лет. В учетных книгах Компании в Виннипеге значилось, что он просто превосходный работник. Накладные расходы на его станции держались ниже среднего, а полугодовые отчеты о добыче мехов всегда оказывались в числе лучших. Возле его имени в папке, хранившейся в головной конторе, была одна запись: «Получает прибыли больше всех служащих к северу от озера Годс».

Индейцы знали, в чем секрет. Они называли Мак-Таггарта напао-уэтику – человек-дьявол. Конечно, только за глаза – это прозвище зловеще шептали при свете очага в вигвамах или произносили вполголоса там, где до ушей Мак-Таггарта его не донес бы даже ветерок. Индейцы боялись и ненавидели Мак-Таггарта. Они гибли от голода и болезней, и чем крепче сжимал Буш Мак-Таггарт свои ежовые рукавицы, тем покорнее индейцы слушались его приказов – то есть так ему казалось. Душонка у него была мелкая и пряталась в громадной туше сущего чудовища, наслаждавшегося своей властью. А здесь, где на все четыре стороны раскинулись нехоженые земли, его власть не знала границ. За ним стояла Великая Компания. Она поставила его царьком в краю, где не было законов, кроме его произвола. За это он поставлял в Компанию такие горы мехов в тюках и кипах, что там только ахали от восторга. И никто ни в чем его не подозревал. Начальство сидело в тысяче миль от него – и денежки текли рекой.

Вывести его на чистую воду мог разве что Грегсон. Грегсон служил инспектором той области и приезжал к Мак-Таггарту с проверкой раз в год. Он мог бы донести, что индейцы зовут Мак-Таггарта напао-уэтику, потому что он платит им за меха полцены, он мог бы рассказать Компании ясно и доступно, что зимой звероловы у Мак-Таггарта едва не умирают с голоду, что он держит их за горло, что они его рабы, и это еще мягко сказано, и что при нем на почтовой станции всегда живет какая-нибудь девушка или женщина из местных, индианка или полукровка. Но Грегсону слишком уж нравилось заезжать на Лак-Бэн. Он всегда мог рассчитывать на две недели низменных удовольствий, а вдобавок все женщины в его семье были с ног до головы в роскошных мехах, которые дарил ему Мак-Таггарт.

Однажды вечером, через неделю после приключений Нипизы и Ба-Ри под валуном, Мак-Таггарт сидел при свете керосиновой лампы в своей «лавке». Маленького конторщика-англичанина с румяным, как яблочко, лицом он отправил спать и остался один. Вот уже полтора месяца комиссионер не знал покоя. Именно полтора месяца назад Пьеро привез Нипизу на Лак-Бэн впервые с тех пор, как Мак-Таггарта поставили там комиссионером. При виде нее у него захватило дух. С тех пор он ни о чем больше не мог думать – только о ней. За эти полтора месяца он дважды побывал в хижине Пьеро. Завтра он собирался снова отправиться туда. Он уже забыл Мари, тоненькую девушку-кри, с которой жил сейчас, как забыл десяток других девушек, которые были до Мари. Теперь он мечтал только о Нипизе. Он в жизни не видел никого красивее дочери Пьеро.

Он вслух припечатал Пьеро крепким словцом, глядя на лист бумаги перед собой, куда он уже битый час заносил пометки из потертых пыльных гроссбухов Компании. Один Пьеро стоял у него на пути. Отец Пьеро, согласно этим заметкам, был чистокровный француз. Поэтому Пьеро был наполовину француз, а Нипиза – квартеронка, хотя она была такая красавица, что Мак-Таггарт, не знай он, кто она такая, решил бы, что индейской крови в ее жилах капля-другая, не больше. Если бы они были просто индейцы – хоть чиппева, хоть кри, хоть оджибве, хоть тличо, да кто угодно, – все решилось бы в полминуты. Мак-Таггарт согнул бы их в бараний рог, и Нипиза сама пришла бы к нему в хижину, как пришла Мари полгода назад. Но эта треклятая французская кровь! С Пьеро и Нипизой так не выйдет. И все же…

Мак-Таггарт мрачно улыбнулся, кулаки у него сжались еще крепче. Разве его власть не безгранична? Разве сможет Пьеро воспротивиться его воле? А станет возражать – он выгонит его отсюда, из охотничьих угодий, доставшихся ему в наследство от отца и деда, а то и раньше. Он, Мак-Таггарт, превратит Пьеро в бродягу, в изгоя, как превратил в бродяг и изгоев десятки других, впавших в немилость. Никакая станция уже не будет ничего покупать у Пьеро и ничего ему продавать, если против его имени поставить черный крест. Такова была власть Мак-Таггарта, закон комиссионеров, действовавший уже сотни лет. Такова была колоссальная сила зла. Именно она отдала ему Мари, тоненькую, темноглазую девушку-индианку, которая ненавидела его – и, несмотря на ненависть, «вела его хозяйство». Так деликатно объяснялось ее присутствие, хотя на самом деле никаких объяснений не требовалось.

Мак-Таггарт снова посмотрел на свои заметки на листе бумаги. Охотничьи угодья Пьеро, его собственность по неписаному закону диких земель, были очень хороши. В последние семь лет он получал за свои меха в среднем по тысяче долларов в год, поскольку одурачить Пьеро так же, как индейцев, Мак-Таггарт не сумел. Тысяча долларов в год! Да Пьеро дважды подумает, прежде чем откажется от такого богатства. Мак-Таггарт хохотнул, смял бумагу в руке и собрался потушить свет. Красное лицо его с короткой неряшливой бородой пылало от грязных мыслей. Неприятное это было лицо, беспощадное, как железо, сразу выдававшее, за что его прозвали напао-уэтику. Глаза у него вспыхнули, и он резко втянул в себя воздух, прежде чем погасить лампу.

Пробираясь в темноте к двери, он снова хохотнул. Нипиза, считай, уже его. Он заполучит ее, даже если это стоило бы… жизни Пьеро. А почему бы и нет? Пара пустяков. Выстрел на одинокой тропе, один удар ножом – и кто об этом узнает? Кто догадается, куда подевался Пьеро? Причем Пьеро сам виноват. В последний раз, когда Мак-Таггарт видел Пьеро, он попросил у него руки Нипизы по-благородному, хотел жениться на ней. Да, он и на это готов. Так он и сказал Пьеро. Он сказал Пьеро, что, когда станет его зятем, будет платить ему за меха двойную цену.

А Пьеро в ответ только уставился на него – уставился со странным выражением, будто его оглушили, будто ударили по голове дубинкой. Так что теперь, если Мак-Таггарт не получит Нипизу по-хорошему, Пьеро будет сам виноват. Завтра Мак-Таггарт снова отправится в угодья полукровки. А послезавтра Пьеро даст ему ответ. Укладываясь в постель, Буш Мак-Таггарт снова хохотнул.

До предпоследнего дня Пьеро ничего не говорил Нипизе о том, что произошло между ним и комиссионером на Лак-Бэн. Но потом все-таки рассказал.

– Он чудовище, человек-дьявол, – закончил он. – Я бы лучше видел тебя там, с ней, в могиле.

И он показал на высокую сосну, под которой покоилась принцесса – мать Нипизы.

Нипиза не вымолвила ни слова. Но глаза у нее стали больше и темнее, а на щеках проступил румянец, какого Пьеро у нее прежде не замечал. Когда он договорил, она встала во весь рост – и ему показалось, что она стала выше. Она еще никогда не выглядела такой взрослой, и глаза Пьеро подернулись тенью ужаса и тревоги, когда он смотрел на нее, а она глядела на северо-запад, в сторону Лак-Бэн.

Как она была хороша, эта девочка-женщина. Ее красота испугала Пьеро. Он видел, с каким выражением смотрел на нее Мак-Таггарт. Слышал страсть в его голосе. Видел в глазах Мак-Таггарта звериную алчность. Поначалу это ужаснуло Пьеро. Но теперь ему было не страшно. Да, он беспокоился за нее, но руки у него были сжаты в кулаки. В сердце тлело пламя. Наконец Нипиза повернулась, подошла и села рядом с ним, у его ног.

– Завтра он приедет, ma chérie[32], – проговорил Пьеро. – Что мне сказать ему?

Губы у Нипизы стали алые. Глаза блестели. Но она не посмотрела на отца.

– Ничего, Нуто, скажи ему только, пусть придет ко мне… если ему что-то от меня нужно, пусть у меня и спрашивает.

Пьеро нагнулся к ней – и увидел, что она улыбается. Солнце село. Сердце Пьеро упало вместе с ним, как холодный свинец.

* * *

Путь от Лак-Бэн до хижины Пьеро пролегал в полумиле от бобровой колонии, от которой до жилища Пьеро было еще несколько десятков миль, и там, в излучине ручья, где Уакайю ловил для Ба-Ри рыбу, Буш Мак-Таггарт устроился на ночлег. Только двадцать миль пути можно было проделать на каноэ, а поскольку последний участок Мак-Таггарт проходил пешком, разбить лагерь было для него проще простого: нарезать можжевельника, расстелить легкое одеяло, развести костерок. Прежде чем готовить ужин, комиссионер вытащил из небольшого дорожного мешка несколько силков из медной проволоки и полчаса потратил на то, чтобы расставить их на заячьих тропах. Добывать мясо таким способом было гораздо легче, чем таскать с собой ружье по жаре, да и вернее выходило. Полудюжины силков было достаточно, чтобы добыть не меньше трех зайцев, и один из трех наверняка окажется достаточно молоденьким и нежным и сгодится на жарку. Расставив силки, Мак-Таггарт пристроил на угли сковороду с беконом и сварил себе кофе.

Из всех запахов человеческой стоянки дальше всего в лес разносится запах бекона. Для него и ветра не нужно. Он разлетается сам, на собственных крыльях. Тихой ночью лисица чует его за милю, а если ветер дует в нужную сторону, то и за две. Именно запах бекона и долетел до Ба-Ри, когда он лежал в своей выемке наверху плотины.

После пережитого в ущелье и гибели Уакайю Ба-Ри не очень везло на охоте. Осторожность не позволяла ему зайти далеко от озера, и питался он почти что одними раками. А новый аромат, донесшийся с ночным ветерком, разбудил в нем голод. Но уловить тот запах было трудно, то он ощущался, то вдруг пропадал. Ба-Ри сошел с плотины и отправился в лес искать его источник, но вскоре потерял окончательно. Мак-Таггарт поджарил бекон и принялся за еду.

Ночь была великолепная. И Ба-Ри, возможно, так и проспал бы до утра в своем гнездышке на плотине, если бы аромат бекона не пробудил в нем голод. После приключений в ущелье Ба-Ри начал побаиваться лесной чащи, особенно по ночам. Однако эта ночь была словно бледно-золотой день – безлунная, но звезды сияли, будто мириады далеких ламп, и заливали все кругом мягкими волнами света. Нежный шепоток ветра приятно шелестел в кронах. В остальном было очень тихо – стоял пусковепесим, «месяц линьки», и волки не выходили на охоту, совы потеряли голос, лисы таились в безмолвной тени, и даже бобры и те сворачивали работу. Рога у лосей, оленей и карибу были в нежно-бархатной шкурке, так что они почти не двигались и совсем не сражались. Был конец июля – месяц линьки для кри, месяц безмолвия для чиппева.

В этом безмолвии Ба-Ри начал охоту. Вспугнул семейку куропаток-недорослей, но они ускользнули от него. Погнался за зайцем, но тот оказался проворнее. Целый час ему не везло. Потом он услышал звук, от которого весь вскинулся. Он очутился у самого лагеря Мак-Таггарта, и звук, который он услышал, издал заяц, попавшийся в один из силков Мак-Таггарта. Ба-Ри вышел на маленькую полянку, залитую звездным светом, и увидел там зайца, который отплясывал какой-то диковинный танец. Ба-Ри был очень удивлен и остановился посмотреть.

Заяц Вапус угодил пушистой головой в силок, подскочил от испуга, и от этого молодое деревце, к которому был прилажен силок, спружинило и выпрямилось, и теперь заяц повис в воздухе, касаясь земли только задними лапами. И бешено отплясывал, пока петля на шее медленно сжималась и душила его.

Будь Ба-Ри человеком, он бы только рот разинул. Он не понимал, какую роль в этих странных забавах играет проволока и деревце. И видел только, что Вапус пляшет и скачет на задних лапах совершенно непонятно и не по-заячьи. Должно быть, Ба-Ри решил, что это такая игра. Но в таком случае он отнесся к Вапусу иначе, чем к бобренку Умиску. Он увидел, что Вапус неплохо отъелся, и, помедлив еще немного, бросился на добычу.

Вапус, уже полумертвый, не сопротивлялся, и Ба-Ри прикончил его, а потом полчаса пировал.

Мак-Таггарт ничего не слышал, поскольку силок, куда угодил головой Вапус, был дальше всех от лагеря. Комиссионер сидел у догоравшего костра, привалясь спиной к дереву, курил свою черную трубку и предавался развратным мечтам о Нипизе, а Ба-Ри продолжал ночные странствия. Охотиться ему уже не хотелось. Он наелся до отвала. Но он обнюхивал залитые звездным светом прогалины и несказанно радовался тишине и золотому сиянию ночи. Прошел по заячьей тропе и очутился там, где между двумя поваленными деревьями оставался проход, куда он едва мог втиснуться. Сунулся туда, что-то охватило его шею, раздался щелчок и свист распрямляющегося деревца, выскочившего из захвата, и Ба-Ри оказался вздернутым на задние лапы, не успев ничего сообразить.

Ба-Ри взвизгнул, но послышалось только глухое бульканье, и в следующий миг он заплясал точно так же, как Вапус, который будто бы отомстил за себя из его брюха. Ба-Ри волей-неволей приходилось плясать, иначе он задохнулся бы, а проволока все туже стягивала ему шею. Если он дергал за проволоку и пригибал деревце своим весом к земле, оно покорно поддавалось, а потом пружинило и вмиг вздергивало его с земли. Он яростно отбивался. Удивительно, как тоненькая проволока выдержала его. Еще несколько минут, и она лопнула бы, но Мак-Таггарт услышал Ба-Ри! Комиссионер подхватил свое одеяло и тяжелую палку и бросился к силку. Такой шум поднял точно не заяц. Это или куница, или рысь, или лиса, или молодой волк.

Сначала, когда Мак-Таггарт увидел Ба-Ри на проволоке, он решил, что это волк. Бросил одеяло и поднял палку. Если бы на небе были облака, если бы звезды сияли не так ярко, Ба-Ри ждала бы гибель – как Вапуса. Но Мак-Таггарт, уже занеся палку над головой, вовремя заметил и белую звездочку, и белый кончик уха, и черную шерсть Ба-Ри.

Одним стремительным движением он бросил палку и схватил одеяло.

Знай Мак-Таггарт будущее в ту минуту, он взял бы палку. Сумей он предвидеть великую трагедию, в которой Ба-Ри предстояло сыграть одну из главных ролей, погубить его надежды и разрушить его мир, он оставил бы от этого щенка мокрое место под звездным небом. А если бы Ба-Ри предвидел, что произойдет между этим белокожим чудовищем и самым прелестным украшением лесов, то бился бы еще отчаяннее, прежде чем сдаться в душных объятиях одеяла. Той ночью судьба разыграла странный козырь для обоих, и лишь сама она да, быть может, звезды над головой знали, к чему это все приведет.

Через полчаса костер Буша Мак-Таггарта запылал с новой силой. В его свете лежал Ба-Ри, запеленатый, будто индейский младенец-папус, и увязанный кожаной веревкой-бабиче, словно воздушный шар, так что торчала только голова в том месте, где Мак-Таггарт прорезал в одеяле дыру. Ба-Ри попался и не мог сбежать – он был так туго завернут в одеяло, что не в силах был пошевелить ни единым мускулом. Мак-Таггарт в нескольких шагах от него обмывал окровавленную руку в котелке с водой. Красная царапина тянулась и сбоку на бычьей шее Мак-Таггарта.

– Дьяволенок! – закричал он на Ба-Ри. – Сущий дьяволенок!

Вдруг он подался к Ба-Ри и со всей силы ударил его по голове тяжелым кулаком.

– Надо было мозги тебе выбить! Дождешься у меня!

Ба-Ри смотрел, как он выбирает палку из груды, приготовленной для костра. Пьеро тоже гонялся за Ба-Ри, но он впервые очутился так близко к чудовищу-человеку, чтобы увидеть красный отблеск в его глазах. Они были совсем не похожи на глаза дивного создания, которое едва не поймало его в сети своих волос и заползло за ним под валун. А это были глаза опасного безумца. От них Ба-Ри съежился и попытался спрятать голову в одеяло при виде занесенной палки. Но при этом зарычал. Белые клыки блеснули в свете костра. Уши прижались. Ба-Ри хотел вонзить зубы в красное горло, туда, где ему уже удалось пустить кровь.

Палка опустилась. И опускалась еще много раз, и когда Мак-Таггарт сделал свое дело, Ба-Ри лежал в полубеспамятстве, глаза у него заплыли от ударов, из пасти текла кровь.

– Вот как мы выбиваем дьявола из дикой собаки, – процедил Мак-Таггарт. – Что, небось пропала охота кусаться, а, юноша? Тысяча чертей, почти до кости мне руку прокусил!

Он снова принялся промывать рану. Зубы Ба-Ри проникли очень глубоко, и комиссионера это явно тревожило. Стоял июль, неподходящий месяц для укусов. Мак-Таггарт достал из мешка фляжку виски и полил немного на рану, пока не защипало, и при этом ругал Ба-Ри на чем свет стоит.

Ба-Ри не сводил с него заплывших глаз. Он понимал, что столкнулся с самым страшным своим врагом. Но Ба-Ри не боялся. Палка в руках Буша Мак-Таггарта не сломила его дух, только избавила от страха. Она пробудила в нем такую ненависть, какой он не знал прежде, даже когда дрался с Ухумисо, совой-разбойницей. Теперь в душе Ба-Ри пылала волчья жажда мести вместе с неукротимой отвагой собаки. Когда Мак-Таггарт снова шагнул к нему, он даже не поежился. Напротив, попытался встать, чтобы броситься на это чудовище в человечьем обличье. Но поскольку он был спеленат одеялом, то только беспомощно перекатился на бок, будто нелепый куль.

Мак-Таггарту это показалось смешным, и он расхохотался. Снова сел спиной к дереву и набил трубку.

Ба-Ри не отрываясь смотрел, как Мак-Таггарт курит. Смотрел, как тот растянулся на земле и уснул. И после этого вслушивался в омерзительный храп человека-чудовища. Всю ту долгую ночь он не оставлял попыток высвободиться. Эту ночь он запомнил на всю жизнь. Она была ужасна. Все тело его, все мышцы затекли в толстых жарких складках одеяла, так что кровь едва не остановилась в жилах. Но Ба-Ри ни разу не заскулил.

Они отправились в дорогу еще до рассвета, поскольку если у Ба-Ри кровь едва не свернулась, то у Мак-Таггарта она так и кипела от предвкушения. Размашисто шагая по лесу с Ба-Ри под мышкой, он строил последние планы. Надо будет сразу же отправить Пьеро за отцом Гротеном в миссию, за семьдесят миль. Мак-Таггарт обвенчается с Нипизой, да-да, обвенчается! Пусть Пьеро порадуется. А пока Пьеро ездит за миссионером, они с Нипизой останутся наедине.

При этой мысли Мак-Таггарт разгорячился, будто хлебнул крепкого виски. В его пылающем, утратившем всякое разумение мозгу не было и мысли о том, что скажет на это Нипиза, что она подумает. Душа ее не интересовала Мак-Таггарта. Рука у него сжалась в кулак, и он сипло засмеялся, представив себе на минуту, что будет, если Пьеро не захочет выдавать Нипизу за него. Пьеро! Ха! Он будет не первым, кого убьет Мак-Таггарт, и даже не вторым.

Мак-Таггарт снова засмеялся и ускорил шаг. Нет, он не проиграет, Нипиза не ускользнет от него. Он, Буш Мак-Таггарт, повелитель здешних мест, владыка всех их обитателей, ему решать, казнить их или миловать. Он здесь власть, он здесь закон.

Солнце было уже совсем высоко, когда Пьеро, стоявший на пороге хижины рядом с Нипизой, показал на горку на дороге в трех-четырех сотнях ярдов от них: там только что показался Мак-Таггарт.

– Идет.

Он посмотрел на Нипизу. За одну эту ночь он состарился. И снова увидел, как мрачно засияли ее глаза, как заалели полуоткрытые губы, и снова сердце его упало от ужаса. Неужели она…

Нипиза повернулась к нему – глаза у нее сверкали, голос дрожал.

– Не забывай, Нуто, ты должен отправить его за ответом ко мне! – выпалила она и быстро вошла в хижину. Пьеро встретил Мак-Таггарта с серым холодным лицом.

Нипиза глядела из окна, спрятавшись за занавеской, которую сама сшила, и видела, что происходит снаружи. Теперь она уже не улыбалась. Она бурно дышала, все ее тело напряглось. Буш Мак-Таггарт остановился меньше чем в дюжине футов от окна и пожал руку Пьеро, ее отцу. Нипиза слышала грубый голос Мак-Таггарта, слышала, как он зычно поздоровался, а потом увидела, как он показывает Пьеро свою ношу. До нее донесся его подробный рассказ о том, как он поймал своего пленника в заячий силок. Мак-Таггарт развернул одеяло. Нипиза вскрикнула от изумления. И мигом выскочила к ним. Она даже не взглянула в красное лицо Мак-Таггарта, пылающее от радости и торжества.

– Это же Ба-Ри! – Она выхватила сверток у Мак-Таггарта и повернулась к Пьеро. – Скажи ему, что Ба-Ри мой!

И бросилась обратно в хижину. Мак-Таггарт огорошенно посмотрел ей вслед. Потом посмотрел на Пьеро – даже слепой разглядел бы, что Пьеро огорошен не меньше. Нипиза даже не заговорила с ним, с самим комиссионером со станции Лак-Бэн! Она даже не взглянула на него! И забрала у него собаку как ни в чем не бывало, словно он деревянный. Краска на его лице сгустилась, и он перевел взгляд с Пьеро на дверь, за которой скрылась Нипиза и которую она затворила за собой.

Дома Нипиза упала на колени и полностью развернула одеяло. Она не боялась Ба-Ри. И позабыла про Мак-Таггарта. А потом, когда Ба-Ри беспомощно вывалился из одеяла на пол, она увидела его заплывшие глаза и запекшуюся кровь на морде, и свет на ее лице погас, словно туча набежала на солнце.

– Ба-Ри! – нежно позвала она. – Ба-Ри!

Она приподняла его двумя руками. Голова у Ба-Ри поникла. Все тело его онемело, и он не мог даже пошевелиться. Ног он вовсе не чувствовал. И почти ничего не видел. Зато слышал ее голос! Тот самый голос, который донесся до него в день, когда его ужалила пуля, голос, который выманивал его из-под валуна.

Голос Ивы зачаровал Ба-Ри. Он словно бы разогнал по жилам застоявшуюся кровь, и Ба-Ри открыл глаза пошире и снова увидел чудесные звезды, которые так ласково светили ему в день гибели Уакайю. Одна длинная коса упала Нипизе через плечо, и Ба-Ри снова уловил сладкий аромат ее волос, а ее рука гладила его, ее голос звал его. Потом она вдруг вскочила и оставила его, и он не двигался, пока ждал ее возвращения. Вскоре она вернулась с тазиком воды и полотенцем. Осторожно смыла кровь с глаз и морды. Но Ба-Ри все равно не двигался. И едва дышал. Но Нипиза видела, как по его телу пробегает дрожь, будто от электричества, когда она прикасается к нему.

– Он избил тебя палкой, – говорила она, и ее темные глаза были от Ба-Ри не дальше фута. – Избил тебя! Настоящее чудовище!

Тут им помешали. Дверь отворилась, и вошло чудовище и стало смотреть на них сверху вниз с усмешкой на красном лице. Ба-Ри мигом показал, что жив. Вывернулся из-под руки Нипизы, вскочил с внезапным рыком и уставился в глаза Мак-Таггарту. Шерсть на хребте у него встопорщилась щеткой, клыки грозно блестели, глаза горели как живые угли.

– Сущий дьявол, – сказал Мак-Таггарт. – Совсем дикий, должно быть, полуволк. Осторожнее с ним, а то он вам руку отхватит, ка сакахет!

Он впервые назвал ее этим нежным именем на наречии кри – «любовь моя»! Сердце у Нипизы заколотилось. Она на миг склонила голову над сцепленными руками, и Мак-Таггарт, решив, будто это она от девического смущения, погладил ее по голове. Пьеро с порога слышал это слово, а потом увидел, как Мак-Таггарт гладит ее, и вскинул руку, словно желая заслониться от этого святотатственного зрелища:

– Mon Dieu!

В следующий миг он коротко вскрикнул от удивления, а Мак-Таггарт взвыл от боли. Ба-Ри молнией метнулся к комиссионеру и вонзил зубы ему в ногу. И успел основательно прокусить ее, прежде чем Мак-Таггарт отбросил его сильным пинком. Комиссионер выругался и выхватил револьвер из кобуры. Но Ива успела первой. Она вскрикнула, бросилась к Ба-Ри и обняла его. Вскинула голову, чтобы посмотреть на Мак-Таггарта, и ее нежная голая шея оказалась всего в нескольких дюймах от оскаленных клыков Ба-Ри. Глаза ее вспыхнули.

– Вы избили его! – воскликнула она. – Он вас ненавидит, ненавидит!

– Отпусти его! – вне себя от ужаса крикнул Пьеро. – Mon Dieu! Отпусти его, а то он тебя загрызет!

– Он вас ненавидит, ненавидит, ненавидит! – снова и снова повторяла Нипиза, глядя в оторопелое лицо Мак-Таггарта. А потом вдруг повернулась к отцу. – Нет, меня он не загрызет! Видишь? Это же Ба-Ри. Я же тебе говорила. Это Ба-Ри! И вот доказательство – он меня защищает!

– От меня?! – Лицо Мак-Таггарта потемнело.

Пьеро приблизился к нему и успокаивающе положил руку ему на плечо. Он улыбался.

– Пусть себе выясняют отношения, месье, – сказал он. – Прямо два бочонка с порохом, нас с вами того и гляди в клочки разнесет. Ну укусит он ее…

Он пожал плечами. С них словно гора свалилась. Говорил он теперь мягко, но настойчиво. И тут гнев в глазах Нипизы угас. Она кокетливо взмахнула ресницами и посмотрела прямо на Мак-Таггарта с полуулыбкой, а потом сказала отцу:

– Mon père, я скоро выйду к вам с месье комиссионером с Лак-Бэн.

В глазах у нее пляшут чертики, подумал Мак-Таггарт, и эти чертики потешаются над ним, а он от этого только пуще распаляется. Ну и глаза, полные пляшущих ведьм! Ничего, он приручит ее чертиков, и они будут плясать ему на потеху – и очень скоро!

Он вышел за дверь следом за Пьеро. В своем ликовании он даже не ощущал боли от укуса Ба-Ри.

– Я покажу вам новые сани, месье, которые я приготовил на зиму, – сказал Пьеро, когда за ними закрылась дверь.

* * *

Нипиза вышла из хижины через полчаса. Она видела, что Пьеро с комиссионером что-то обсуждают – что-то такое, что не нравится ее отцу. Лицо у него было напряженное. Она увидела в его глазах тлеющий огонь, который Пьеро пытался потушить, как тушат пожар одеялом. На скулах у Мак-Таггарта играли желваки, но при виде Нипизы глаза у него вспыхнули от удовольствия. Она понимала, в чем дело. Комиссионер с Лак-Бэн требовал ответа от Пьеро, а Пьеро твердил ему то, на чем она так настаивала, – что он должен спросить у нее. И вот теперь он собирается у нее спросить! Нипиза повернулась – сердце у нее затрепетало – и торопливо зашагала по тропинке. Она слышала позади шаги Мак-Таггарта и коротко улыбнулась ему через плечо. Но зубы у нее были сжаты и ногти вонзались в ладони.

Пьеро стоял не шевелясь. Он смотрел, как они исчезают в лесу – Нипиза по-прежнему шла на несколько шагов впереди Мак-Таггарта. Из груди у него вырвался резкий вздох.

– Par les mille cornes du diable![33] – выругался он вполголоса. – Неужели она улыбается от всего сердца? Non! Не может быть. Но если это так, тогда…

Загорелая рука судорожно сжалась на рукояти ножа – и Пьеро медленно двинулся в лес следом за Нипизой и Мак-Таггартом.

Мак-Таггарт не спешил догонять Нипизу. Она углублялась в лес по узкой тропинке, и он был только рад. Они окажутся наедине, подальше от Пьеро. Он отставал от нее на десять шагов, и Ива снова улыбнулась ему через плечо. Проворная и гибкая, она сохраняла между ними определенное расстояние, но Мак-Таггарт не понимал, что именно для этого она то и дело оглядывается. Он был доволен, что она уходит все дальше. Когда она свернула с узкой тропы и двинулась по ответвлению, почти что нехоженому на вид, сердце у комиссионера победно заколотилось. Если она уйдет еще дальше в лес, они совсем скоро останутся одни, причем далеко от хижины. Кровь бросилась ему в лицо. Он не окликал Нипизу, боясь, что она остановится. Спереди донеслось журчание воды. Это бежал по оврагу ручей.

Нипиза направлялась прямо к воде. Она рассмеялась и бросилась бежать, и, когда она оказалась на краю оврага, Мак-Таггарт отстал уже ярдов на пятьдесят. В двадцати футах ниже был глубокий омут между скальными стенами – до того глубокий, что вода была как синие чернила. Нипиза повернулась лицом к комиссионеру с Лак-Бэн. Еще никогда не казался он ей таким багроволицым чудовищем. До этого мига ей не было страшно. Но тут она вдруг испугалась. Не успела она сказать, что собиралась, как он уже очутился рядом, обхватил ее ладонями за щеки, запустив грубые пальцы в шелковые пряди ее густых кос на шее.

– Ка сакахет! – страстно выпалил он. – Пьеро сказал, ты сама мне ответишь. Но мне уже не нужно ответа. Ты моя! Моя!

Она закричала. Голос у нее сорвался. Его руки стиснули ее, словно железные обручи, смяли нежное тело, не давали дышать, мир кругом почернел. Она не могла ни отбиваться, ни кричать. Ощутила, как он с жаркой страстью прижал губы к ее лицу, услышала его голос – и тут настал миг свободы, и в ее стиснутые легкие хлынул воздух. Пьеро звал ее! Он дошел до развилки тропы и звал Иву по имени!

Мак-Таггарт зажал ей рот горячей ладонью.

– Не отвечай, – услышала она его приказ.

Сила, гнев и ненависть так и вспыхнули в ней, и она яростно оттолкнула его руку. Что-то в ее прекрасных глазах заставило Мак-Таггарта отступить. Они словно прожгли его душу.

– Bête noir! – выдохнула Нипиза ему в лицо, стряхнув с себя его руки. – Чудовище, черное чудовище! – Голос ее прерывался, лицо пылало. – Вот я привела вас сюда, чтобы показать свой омут – и ответить на ваш вопрос, – а вы, вы, вы схватили меня, как зверь, задавили, как валун… Видите? Вон, внизу – это мой омут!

Она планировала все совсем иначе. Собиралась в этот момент улыбаться и даже смеяться. Но Мак-Таггарт все испортил, порушил все ее планы, а ведь она так тщательно их продумала! Но все же комиссионер из Лак-Бэн на мгновение заглянул за край оврага. Тут-то Нипиза и рассмеялась – и, смеясь, внезапно толкнула его в спину.

– Вот вам мой ответ, M’sieu le Facteur from Lac Bain![34] – язвительно воскликнула она, когда Мак-Таггарт головой вниз полетел в омут с каменными берегами.

Пьеро стоял на краю прогалины и все видел – не поверил своим глазам. И отступил за можжевельник. Показаться сейчас было бы некстати. Сердце у него стучало, как барабан, но лицо сияло от радости.

Ива стояла на четвереньках и глядела за край обрыва. Буш Мак-Таггарт исчез. Пошел ко дну, будто огромный каменный истукан, и вода ее омута сомкнулась над ним с глухим всплеском, похожим на победный смех. Потом Мак-Таггарт всплыл, молотя по воде руками и ногами, чтобы не потонуть, и услышал, как доносятся до него язвительные возгласы Ивы:

– Bête noir! Bête noir! Чудовище, чудовище!

Она яростно швыряла в него мелкими палочками и комьями земли, и когда Мак-Таггарт наконец опомнился и посмотрел на нее, то увидел, как она перегнулась за край обрыва так далеко, что того и гляди упадет. Длинные косы свисали вниз и блестели на солнце, глаза смеялись, хотя с губ сыпались колкости, и он видел, как сверкают ее белые зубы.

– Чудовище! Чудовище!

Мак-Таггарт поплыл по ручью, поглядывая на нее. Выбраться на сланцевый берег он смог только в ста ярдах ниже по медленному течению ручья, и половину пути Нипиза бежала за ним, хохоча и насмешничая и швыряясь в него палками и камешками. Он отметил про себя, что все эти палки и камешки были маленькие и не могли всерьез навредить ему. Когда он наконец коснулся ногами дна, Нипиза исчезла.

Она промчалась обратно по тропинке и угодила прямо в объятия Пьеро. Приостановилась на миг, задыхаясь от смеха:

– Я дала ему ответ, Нуто! Он теперь плавает в ручье!

И, будто птица, исчезла в зарослях можжевельника. Пьеро не стал ни останавливать ее, ни следовать за ней.

– Tonnerre de Dieu![35] – Он хихикнул и двинулся другой дорогой.

* * *

Нипиза во весь дух бросилась к хижине. Ба-Ри, привязанный к ножке стола веревкой-бабиче, услышал, как она на миг замерла на пороге. Потом она вошла и направилась прямо к нему. За полчаса, пока ее не было, Ба-Ри даже не пошевелился. Эти полчаса и минуты, которые им предшествовали, произвели на него неизгладимое впечатление. Природа, наследственность и инстинкт принялись за работу над его душой – и теперь внутри у него все со скрежетом перестраивалось, порождая новые представления, которые подтолкнут его к новому пониманию порядка вещей. Когда Буш Мак-Таггарт положил руку на голову Нипизы, Ба-Ри бросился на него, побуждаемый бешеным порывом. Это не было рассудочное решение. Словно собака в нем вспомнила тот давно минувший день, когда Казан, отец Ба-Ри, убил в палатке негодяя Мак-Криди – негодяя, осмелившегося посягнуть на жену Торпа, которую Казан боготворил. А теперь снова началась история о собаке и женщине.

Да, снова началась история о женщине. Это она пробудила в Ба-Ри великую тайную страсть, которая передалась ему от Казана. Ба-Ри точно знал, что из всех живых существ на свете это существо, которое сейчас предстало перед ним на пороге, для него самое драгоценное. Когда Нипиза снова опустилась на колени рядом с ним, он весь затрепетал, и собачья кровь бешено, ликующе вскипела в нем, как много лет назад было и с Казаном, и преодолела в нем волка, заставила забыть, что он родился в диком краю – и тогда Ба-Ри прижал голову к полу, тихонько заскулил… и завилял хвостом.

Нипиза вскрикнула от радости, а потом шепнула, обняв его голову:

– Ба-Ри! Ба-Ри!

Ее прикосновение будоражило его. От него все тело запульсировало, он затрепетал, Нипиза почувствовала этот трепет, и глаза у нее засияли еще сильнее. Она нежно провела рукой по макушке и спине Ба-Ри. Нипизе показалось, что Ба-Ри затаил дух. От ее ласки он закрыл глаза. Тогда она заговорила с ним, и при звуке ее голоса глаза у него сразу открылись.

– Он нагрянет сюда, этот негодяй, и убьет нас, – сказала Нипиза. – Тебя он убьет за то, что ты укусил его, Ба-Ри. Ох, как бы мне хотелось, чтобы ты стал большой и сильный и оторвал бы ему голову!

Она отвязала веревку от ножки стола и засмеялась про себя. Страшно ей не было. Начались головокружительные приключения, и она вся трепетала от восторга при мысли, что ей удалось проучить это чудовище, причем проучить по-своему. Она прямо видела, как он барахтается в воде, будто огромная рыбина. Сейчас, наверное, он только выбирается из оврага – и Нипиза снова рассмеялась и обхватила Ба-Ри.

– Ой, упи-нао, да ты тяжеленек! – выдохнула она. – Но мне все равно придется взять тебя на руки, потому что надо удирать!

И Нипиза торопливо выскочила за порог. Пьеро еще не вернулся, и она бросилась в можжевельники за хижиной, а Ба-Ри висел у нее на руке, будто мешок, набитый с двух концов и перевязанный посередке. Да и чувствовал он себя как мешок. Однако вырываться ему совсем не хотелось. Нипиза бежала, пока у нее не заныли руки. Тогда она остановилась и опустила Ба-Ри на землю, взявшись за конец веревки из кожи карибу, которой он был привязан за шею. Она была готова к тому, что он рванется на свободу. И думала, что он обязательно попытается освободиться, и первые минуты не спускала с него глаз, пока Ба-Ри осматривался вокруг. Потом Ива тихонько заговорила с ним.

– Ба-Ри, ты только не убегай. Non, останься со мной, и мы убьем этого негодяя, если он только осмелится еще раз поступить со мной так.

Она отбросила выбившуюся прядь с раскрасневшегося лица и на миг забыла о Ба-Ри, вспомнив те полминуты на краю оврага. Когда она снова посмотрела на Ба-Ри, оказалось, что он глядит на нее.

– Non, не убегай, иди за мной! – шепнула она. – Пошли.

Она потянула за веревку-бабиче, чтобы стронуть его с места. Это было похоже на кроличий силок, и Ба-Ри уперся лапами и чуть-чуть показал зубы. Ива сразу ослабила веревку. И снова бесстрашно положила руку на голову Ба-Ри. Со стороны хижины послышался крик, и от этого Нипиза снова подхватила Ба-Ри на руки.

– Bête noir, bête noir! – насмешливо отозвалась она, но не слишком громко, чтобы слышно было только на несколько шагов, и не дальше. – Убирайся восвояси на Лак-Бэн, оуасис, бешеный!

И Нипиза быстро зашагала в лес. Деревья стояли все гуще, делалось все темнее, тропы пропали. Трижды за следующие полчаса она останавливалась, чтобы опустить Ба-Ри на землю и дать отдых рукам. Каждый раз она упрашивала его следовать за ней. На второй и третий раз Ба-Ри весь извивался и вилял хвостом, но это он лишь показывал, как доволен таким поворотом судьбы, а идти сам не желал. Когда веревка стягивалась у него на шее, он упирался, а один раз даже зарычал и сердито рванул веревку-бабиче зубами. Пришлось Нипизе и дальше нести его на руках.

Наконец они очутились на поляне. Это была крошечная лужайка в самой чаще, всего в три-четыре раза больше их хижины; она поросла мягкой зеленой травой с россыпью цветов. Этот маленький оазис точно посередине пересекал ручеек – Ива перепрыгнула его с Ба-Ри на руках, – а на его берегу стоял небольшой вигвам из свеженаломанных сосновых и можжевеловых ветвей. Ива сунула голову в маленький мекеуап, проверила, все ли там осталось на местах со вчерашнего дня. Потом с протяжным вздохом облегчения опустила на землю свою четвероногую ношу и привязала кончик веревки-бабиче к одному из срубленных сосновых сучьев.

Ба-Ри вжался в стену вигвама и, вскинув голову и широко раскрыв глаза, внимательно смотрел, что будет дальше. От него не ускользнуло ни одно движение Ивы. Она вся лучилась счастьем. Смех ее, нежный и вольный, как птичье пение, заставлял сердце Ба-Ри колотиться от жажды попрыгать среди цветов вместе с ней.

На некоторое время Нипиза даже забыла про Ба-Ри. Ее бросало в жар при мысли о победе над комиссионером со станции Лак-Бэн. Она представляла себе, как он неуклюже барахтается в воде, а потом, уже в хижине, мокрый и злой, требует, чтобы Пьеро сказал ему, где она. А Пьеро пожимает плечами и отвечает, что не знает, – наверное, убежала куда-то в лес. Нипизе и в голову не приходило, что дразнить Мак-Таггарта – все равно что играть с динамитом. Она не предвидела опасности, от которой краска мгновенно схлынула бы с ее лица, а кровь заледенела бы в жилах, не догадывалась, что пробудила в Мак-Таггарте смертельную ненависть.

Нипиза понимала, что он разозлился. Но чего ей бояться? Пьеро тоже разозлился бы, если бы она призналась ему, что произошло на краю оврага. Но она же не признается. А то он еще убьет это чудовище с Лак-Бэн. Комиссионер, конечно, силен. Но Пьеро, ее отец, сильнее. Нипиза впитала беззаветную веру в него с молоком матери. Наверное, уже сейчас Пьеро выпроваживает его восвояси на Лак-Бэн, говорит, что его место там, а не здесь. Но Нипиза не собиралась возвращаться в хижину и проверять, так ли это. Она подождет здесь. Отец все поймет – и он знает, где искать ее, когда чудовище уйдет. Но как было бы весело бросаться камешками в спину Мак-Таггарту, когда он будет уходить!

Через некоторое время Нипиза вспомнила о Ба-Ри. Принесла ему воды и дала кусок сырой рыбы. Они несколько часов оставались одни, и с каждым часом в Ба-Ри крепло желание повторять за этой девушкой каждое движение, подбираться поближе к ней, когда она сидела, ощущать прикосновение ее платья, ее руки, слышать ее голос. Но он не выдавал своих желаний. Он по-прежнему был маленьким лесным дикарем, четвероногим варваром, полусобакой, полуволком – и лежал неподвижно. С Умиском он бы поиграл. С Ухумисо – сразился бы. На Буша Мак-Таггарта он зарычал бы, а потом дождался удобного случая и загрыз бы его. Но с этой девушкой все было иначе. Он боготворил ее – как когда-то Казан свою хозяйку. Если бы Ива отвязала Ба-Ри, он не убежал бы. Если бы она бросила его, он, скорее всего, последовал бы за ней – на почтительном расстоянии. Он не сводил с нее глаз. Наблюдал, как она разводит костерок и поджаривает себе кусок рыбы. Наблюдал, как она ест. День уже клонился к вечеру, когда она подошла и села рядом с ним, положив на колени букет цветов, которые она вплетала в длинные блестящие косы. Затем она игриво похлопала Ба-Ри кончиком косы. Он сначала отпрянул от шуточных ударов, и тогда Нипиза с тихим грудным смехом притянула его голову к себе и положила к себе на колени, на рассыпанные цветы. И заговорила с Ба-Ри. Ее рука гладила его по голове. Потом замерла – так близко от морды, что Ба-Ри хотелось высунуть теплый красный язык и лизнуть ее. Он вдыхал цветочный аромат ее кожи и лежал неподвижно. То была дивная минута. Нипиза, глядя на него, не различала, дышит ли он.

Тут им помешали. Треснула сухая ветка. Из леса тихо, как кошка, вышел Пьеро, и когда Нипиза и Ба-Ри подняли головы, он уже стоял на краю поляны. Ба-Ри понял, что это не Буш Мак-Таггарт. Но это было то чудовище, которое гналось за ним в ущелье! Он тут же напрягся под рукой Нипизы. Медленно и осторожно поднял голову с ее колен и зарычал, когда Пьеро шагнул к ним. Миг – и Нипиза вскочила и подбежала к Пьеро. Ее испугало выражение его лица.

– Что случилось, mon père? – воскликнула она.

Пьеро пожал плечами:

– Ничего особенного, моя Нипиза, просто ты пробудила в сердце комиссионера с Лак-Бэн тысячу демонов, и теперь… – Увидев Ба-Ри, он остановился и указал на него. – Когда месье комиссионер вчера поймал его в силок, он прокусил руку месье. Рука у месье раздулась вдвое, и я заметил, что кровь его почернела. Это печипу.

– Печипу!.. – охнула Нипиза.

Она посмотрела в глаза Пьеро. Они были мрачны и зловеще поблескивали – Нипизе подумалось, что победоносно.

– Да, заражение крови, – кивнул Пьеро. Тут глаза у него лукаво блеснули, и он обернулся через плечо, а потом продолжил: – Я спрятал лекарства и сказал ему, что нельзя терять времени, надо срочно возвращаться в Лак-Бэн. И он испугался, этот дьявол! Он ждет меня. Рука у него чернеет, и он боится возвращаться один, так что я провожу его. И послушай, моя Нипиза. Мы уйдем на закате, и до того я должен кое-что сказать тебе.

Ба-Ри смотрел, как они стоят лицом к лицу в тени высоких сосен. Слышал их негромкие голоса – в основном говорил Пьеро – и, наконец, увидел, как Нипиза обнимает страшного человека за шею, а потом Пьеро уходит обратно в лес. Она долго стояла и глядела отцу вслед. Так долго, что Ба-Ри уже начал думать, что она никогда больше к нему не повернется. А когда Нипиза все же повернулась к Ба-Ри, вид у нее был совсем не тот, что у Нипизы, вплетавшей цветы в косы. Лицо и глаза у нее больше не смеялись. Она опустилась на колени возле Ба-Ри и с неожиданной страстью выпалила:

– Печипу, Ба-Ри! И это ты, ты впустил отраву ему в кровь. Надеюсь, теперь он умрет! Но мне страшно, страшно!

Она содрогнулась.

Быть может, в этот миг Великий Дух всего сущего решил, что Ба-Ри должен наконец осознать одну истину, – по крайней мере, он намекнул ему на это, – что настал его день и теперь восходы и закаты ничего не значат для него, и весь его мир – эта девушка, чья рука гладит его по голове. Ба-Ри тихонько заскулил и дюйм за дюймом пододвинулся к ней, и вот уже его голова снова легла ей на колени.

После ухода Пьеро Ива долго сидела, не шевелясь, рядом с Ба-Ри. Потом спустились сумерки, неподалеку послышался раскат грома, и Нипиза стряхнула страх перед всем тем, о чем говорил ей Пьеро. Она подняла глаза и увидела, что над поляной, над верхушками сосен, собираются черные тучи. Темнело. Шепоток ветра и мертвая тишина сгущавшейся мглы предвещали собиравшуюся грозу. Не будет сегодня великолепного заката. Не будет ни предвечернего часа, когда легко различать тропу, ни луны, ни звезд – и, если Пьеро с комиссионером еще не успели пуститься в путь, они никуда не пойдут: скоро все здешние края накроет беспросветная тьма.

Нипиза поежилась и встала. Ба-Ри тоже поднялся на ноги впервые за все время и встал рядом с ней. Молния, как огненный клинок, расколола над ними тучи, и тут же раздался страшный раскат грома. Ба-Ри отпрянул, будто от удара. Он бы вжался в стену вигвама в поисках укрытия, но поглядел на Иву, и что-то в ее облике придало ему храбрости. Снова раздался гром. Но теперь Ба-Ри остался на месте. Его взгляд был прикован к Нипизе.

Она стояла, прямая, стройная, в сгущавшейся тьме, раздираемой молниями, стояла, запрокинув красивую голову, и глаза ее сияли жадным предвкушением – скульптура богини, которая затаив дыхание ждет, когда разверзнутся карающие небеса. Возможно, все дело в том, что Нипиза и родилась в грозовую ночь. Пьеро и ее покойная принцесса-мать много раз говорили ей об этом – что в ночь, когда она явилась в мир, гром гремел и молнии сверкали часы напролет, будто в аду, реки выходили из берегов и десять тысяч сосен рухнули в лесу, а ливень хлестал по крыше хижины так, что заглушил и стоны матери, и первые крики новорожденной.

Должно быть, в ту самую ночь в Нипизу вселился Дух Грозы. Она любила смотреть грозе в лицо – как сегодня. В грозу она забывала обо всем, кроме великолепной мощи природы, ее полудикая душа ликовала от грохота и огня, и то и дело Нипиза воздевала обнаженные руки и радостно смеялась навстречу струям дождя. Вот и сейчас она стояла бы на поляне, пока не хлынет ливень, но Ба-Ри заскулил, и она вернулась к нему. И когда первые крупные капли тяжело и глухо застучали вокруг, словно свинцовые пули, Нипиза вместе с Ба-Ри спряталась в можжевеловый вигвам.

До этого Ба-Ри только раз пережил страшную ночную грозу – когда прятался под корнями сосны и видел, как дерево расколола молния, – но теперь он был не один, и тепло руки Нипизы, которая нежно поглаживала его по голове и шее, преисполнило его неожиданной храбрости. Он тихо рычал на раскаты грома. Ему хотелось ухватить молнию зубами. Нипиза чувствовала, как напрягается его тело под ее рукой, и в момент жуткого затишья услышала, как он резко и нервно щелкнул зубами. А потом хлынул дождь.

Ба-Ри еще не видел подобных дождей. Как будто с черного неба стеной обрушился водопад. Не прошло и пяти минут, как можжевеловый вигвам превратился в душевую, а через полчаса этого разгула стихии Нипиза промокла до нитки. Вода ручейками стекала по ее спине и груди, лилась тоненькими струйками с кос, капала с длинных ресниц, а одеяло, на котором она сидела, было мокро, хоть выжимай. Ба-Ри чувствовал себя почти так же скверно, как тогда, когда едва не утонул в ручье после схватки с Папаючисо, и он все теснее и теснее прижимался к Нипизе, забивался под ее руку, прикрывавшую его. С его точки зрения, прошла целая вечность, прежде чем раскаты грома затихли далеко на востоке, а молния превратилась в далекие прерывистые вспышки. Даже после этого дождь не унимался целый час. А потом прекратился так же внезапно, как начался.

Нипиза рассмеялась и вскочила. Когда она выходила на поляну, в мокасинах у нее хлюпала вода. На Ба-Ри она не обратила никакого внимания, и он последовал за ней. Над прогалиной в просвете между кронами было видно, как уплывают прочь грозовые тучи. Засияла звезда, потом другая – и Ива стояла и смотрела, как они проступают на небе, пока их не стало так много, что и не сосчитать. Было уже не так темно. Чудесный звездный свет залил поляну, развеяв чернильный грозовой мрак.

Нипиза опустила глаза и увидела Ба-Ри. Он стоял рядом с ней без привязи, сам по себе, и на все четыре стороны расстилались вольные леса. Но он не убежал. Он ждал, мокрый, будто ондатра, и не сводил с нее выжидающего взгляда. Нипиза двинулась к нему – и замерла.

– Нет, ты не убежишь, Ба-Ри. Не стану тебя привязывать. Давай разведем костер!

Костер! Всякий, кроме Пьеро, сказал бы, что она сошла с ума. В лесу не осталось ни сучка, ни веточки, с которых не лилась бы вода! Куда ни взгляни, везде журчало и капало.

– Костер, – повторила она. – Пошли искать ускви, Ба-Ри.

Мокрое платье тесно облепило ее, и она тоненькой тенью пересекла мокрую прогалину и углубилась в лес. Ба-Ри последовал за ней и туда. Нипиза направилась прямиком к березе, которую заприметила еще днем, и начала отдирать отставшую кору. Набрав целую охапку, Нипиза отнесла ее к вигваму, а сверху нагромоздила целую гору мокрых сучьев. Потом достала сухую спичку из бутылки, хранившейся в вигваме, и едва крошечный язычок пламени лизнул березовую кору, она вспыхнула, будто промасленная бумага. Полчаса спустя костер Нипизы был бы виден из хижины, в миле от прогалины, если бы его стеной не загораживал лес. Нипиза подбрасывала в него сучья, пока огонь не взвился в воздух футов на десять. После этого она воткнула в мягкую землю несколько колышков, а на них развесила сушиться одеяло. А затем начала раздеваться.

От дождя воздух стал прохладней, он был напоен ароматом можжевельника и сосны и бодрил так, что у Нипизы кровь заиграла в жилах. Она забыла, как неприятно было пережидать ливень. Забыла комиссионера со станции Лак-Бэн, забыла все, что говорил ей Пьеро. Ведь она по натуре своей была лесной птичкой и упивалась такой же сладкой свободой, как цветы под ее босыми ногами, и так чудесны были эти первые часы после грозы, что она не видела грозящей ей опасности, даже подумать о ней не могла. Она отплясывала вокруг Ба-Ри, взметывая каскадом волос, и сквозь этот каскад то и дело просвечивало нагое тело; глаза у Нипизы сверкали, губы смеялись от беспричинного счастья – она была счастлива просто потому, что жива, что жадно глотает душистый лесной воздух, видит звезды и великолепное небо над головой. Нипиза остановилась перед Ба-Ри, со смехом протянула к нему руки и крикнула:

– Эгей, Ба-Ри, вот бы и ты мог сбросить шкуру так же легко и просто, как я – платье!

Она глубоко вздохнула, и глаза ее вдруг ярко вспыхнули – ей в голову пришла отличная мысль. Губы ее медленно округлились в круглое «О», и она подалась к Ба-Ри и прошептала:

– Там, наверное, сейчас глубоко, и вода сладкая-сладкая. Да-да, нинга, пойдем!

Она вполголоса позвала его, сунула ноги в мокрые мокасины и побежала в лес вдоль ручья. В сотне ярдов от поляны они очутились на берегу озерца. Оно было глубокое, а теперь вода стояла высоко, и озерцо разлилось втрое больше, чем до грозы. Нипиза слышала, как бурлит и журчит вода. На покрытой рябью поверхности дрожали отражения звезд. Секунду-другую Нипиза простояла неподвижно на большом камне, в нескольких футах над прохладными глубинами. А затем откинула волосы назад и тонкой белой стрелой мелькнула в звездном свете.

Ба-Ри проводил ее взглядом. Слышал, как она с плеском нырнула. Полчаса лежал он плашмя, неподвижно, у самого берега и смотрел на Нипизу. Иногда она оказывалась прямо под ним – беззвучно лежала на воде, и волосы расплывались вокруг нее в воде темным облаком, – то проносилась через все озерцо проворно, почти как выдры, которых видел Ба-Ри, а потом вдруг уходила под воду и исчезала, и сердце у Ба-Ри стучало чаще, пока он дожидался ее. Один раз ее не было довольно долго. Ба-Ри заскулил. Он понимал, что она не бобр и не выдра, и, когда она всплыла, вздохнул с огромным облегчением.

Так прошла первая ночь их дружбы – гроза, глубокое прохладное озеро, большой костер; а потом, когда одежда и одеяло просохли, Ива и Ба-Ри немного поспали. На рассвете они вернулись в хижину. Подбирались они осторожно. Дым из трубы не шел. Дверь была закрыта. Пьеро и Буш Мак-Таггарт ушли.

Было начало августа, «месяц вылета из гнезда», когда Пьеро вернулся с Лак-Бэн, а через три дня Иве исполнилось семнадцать лет. Пьеро принес Нипизе множество подарков – и ленты для кос, и настоящие туфельки, какие она носила иногда на манер двух англичанок из Нельсон-Хаус, а самое восхитительное – отрез великолепной красной ткани на платье. За три зимы, которые Нипиза провела в миссионерской школе, те две англичанки многому ее научили. Благодаря им она умела не только читать, писать и молиться, но и шить, и временами ее обуревало желание во всем быть как они.

Так что Нипиза три дня усердно трудилась над новым платьем и в день рождения предстала перед Пьеро в таком туалете, что у того дух захватило. Она соорудила себе высокую прическу, сложную, будто корона, как научила ее Ивонна, младшая из англичанок, и вдобавок воткнула в блестящие черные завитки темно-красный цветок кастиллеи. Под этой прической сияли глаза, алели губы и щеки – а дальше было чудесное красное платье, подчеркивавшее все изгибы ее тоненькой фигурки, платье того фасона, который два года назад был в большой моде в Нельсон-Хаус. А под платьем, едва прикрывавшим колени – то ли Нипиза забыла, какой длины должна быть юбка, то ли материи не хватило, – виднелись coup de maître[36] ее наряда: городские чулочки и восхитительные туфельки на высоких каблуках! Перед таким зрелищем должны были пасть замертво все лесные боги. Пьеро повертел ее так и этак, не говоря ни слова, но улыбаясь, а когда она ушла гулять вместе с Ба-Ри, слегка прихрамывая в неудобных туфельках, улыбка его погасла и взгляд стал холодный и неподвижный.

– Mon Dieu, – прошептал он по-французски при мысли, которая острым клинком пронзила его сердце. – Да в ней нет ни капли материнской крови – non. Она француженка. Да, француженка – и настоящий ангел.

Пьеро сильно переменился. Последние три дня Нипиза была до того увлечена шитьем, что не заметила этой перемены, да и сам Пьеро старался не показывать виду. Путешествие на станцию Лак-Бэн и обратно заняло у него десять дней, и он принес Нипизе радостную весть, что месье Мак-Таггарт сильно занемог печипу, заражением крови, – от этой новости Ива захлопала в ладоши и радостно засмеялась. Но Пьеро знал, что комиссионер поправится и еще вернется в их хижину на Грей-Лун. И когда он явится в следующий раз…

Именно от этой мысли лицо его становилось холодным и жестким, а глаза вспыхивали. И он думал об этом весь день рождения Нипизы, хотя ее смех был для него как песня. Dieu, ей уже семнадцать, а она все равно еще ребенок, еще младенец! Она и представить себе не могла, какие страшные картины ему видятся. И Пьеро так боялся навсегда пробудить ее от этого прекрасного детского сна, что не решался сказать ей всю правду, объяснить ей все полностью, до конца. Non, так нельзя. Он, Пьеро Дюкен, будет настороже. А она пусть смеется, поет и играет – и пусть на ее долю не выпадет тех мрачных предчувствий, которые теперь портят его жизнь.

В тот день к ним пришел с юга Макдональд, правительственный картограф. Был он седой, косматый, умел хохотать от души и обладал чистым сердцем. Он пробыл у Пьеро два дня. Макдональд рассказал Нипизе о своих дочерях, оставшихся дома, об их матери, которой он дорожил превыше всех земных сокровищ, а когда он отправился дальше на розыски границы распространения сосны Банкса[37], то сделал фотографии Ивы, какой увидел ее в день рождения – блестящие волосы, уложенные в высокую прическу со сложными завитками, красное платье и туфельки на высоких каблуках. Негативы он забрал с собой и пообещал Пьеро, что когда-нибудь привезет им отпечатки. Так причудливо и невинно с виду плетет судьба подчас сети трагедии.

* * *

После этого долгие недели жизнь на Грей-Лун текла тихо и мирно. Для Ба-Ри то были чудесные дни. Поначалу он остерегался Пьеро. Потом приучился терпеть его и наконец признал за ним право обитать в хижине наравне с Нипизой. Но настоящей хозяйкой для него стала Ива, и за ней он следовал тенью. Пьеро эта привязанность доставляла глубочайшее удовольствие.

– Ах, вот бы через несколько месяцев он вцепился в глотку месье комиссионеру, – пробормотал он как-то раз.

В сентябре, когда Ба-Ри сравнялось полгода, он уже догонял размерами Серую Волчицу – коренастый, поджарый, с длинными зубами и широкой грудью, с челюстями, которые могли перегрызть кость, будто сухую ветку. Он всегда и везде следовал за Нипизой. Они вместе купались и в лесном озере, и в ручье на дне оврага. Поначалу Ба-Ри пугался, когда Нипиза ныряла с края обрыва, с того самого места, откуда столкнула Мак-Таггарта, но через месяц она уже научила Ба-Ри прыгать следом за ней с двадцатифутовой высоты.

Был конец августа, когда Ба-Ри увидел первого своего сородича, кроме Казана и Серой Волчицы. Летом Пьеро отпускал ездовых собак вольно бегать по островку посреди озера в двух-трех милях от хижины и дважды в неделю ловил сетью рыбу для них. Один раз, когда он отправился навещать собак, Нипиза пошла с ним и взяла с собой Ба-Ри. Пьеро прихватил длинную плеть из кишок карибу. Он думал, будет драка. Но ничего не произошло. Ба-Ри заодно со сворой набросился на рыбу и ел вместе со всеми. Пьеро был несказанно доволен.

– Отличная ездовая собака из него получится, – посмеивался он. – Давай на недельку оставим его со сворой, моя Нипиза.

Нипиза с неохотой согласилась. Пока собаки увлеченно ели, они отправились домой. Каноэ отплыло уже далеко от берега, когда Ба-Ри обнаружил, как его провели. Он тут же прыгнул в воду и поплыл за ними, и Ива помогла ему забраться в лодку.

В начале сентября к ним зашел один индеец и принес новости о Буше Мак-Таггарте. Комиссионер был очень болен. Он едва не умер от заражения крови, но теперь поправился. Когда в воздухе приятно запахло осенью, у Пьеро появились новые опасения. Но поначалу он не говорил Нипизе, что у него на уме. Ива уже позабыла комиссионера с Лак-Бэн – ей кружила голову славная осень в диких лесах. Нипиза ходила с Пьеро в далекие походы, помогала прокладывать новые тропы, где можно будет с первым снегом ставить силки, и в этих походах ее всегда сопровождал Ба-Ри.

Все свободное время Нипиза приучала Ба-Ри к упряжке. Начала она с веревки-бабиче с привязанной палкой. Целый день ушел у Ивы на то, чтобы уговорить Ба-Ри волочь палку, не оборачиваясь на каждом шагу, чтобы зарычать на нее или цапнуть зубами. После этого Нипиза привязала к нему вторую веревку и заставила тащить две палки. Так мало-помалу она приучила его к санной упряжи, и через две недели он уже героически волок все, что бы ей ни вздумалось к нему прицепить. Пьеро привез домой двух собак с острова, и Ба-Ри стал обучаться вместе с ними и таскать пустые санки. Нипиза была в восторге. В день, когда выпал первый снег, она захлопала в ладоши и крикнула Пьеро:

– К середине зимы я сделаю из него лучшего пса в упряжке, mon père!

Тут настала пора Пьеро сказать, что было у него на уме. Он улыбнулся. Diantre![38] Ну и взбесится этот зверь-комиссионер – рвать и метать будет, когда узнает, как его одурачили! И все же…

Пьеро постарался говорить спокойно, как ни в чем не бывало.

– Я собираюсь этой зимой снова отправить тебя в школу, в Нельсон-Хаус, ma chérie, – сказал он. – Ба-Ри поможет отвезти тебя туда, как только ляжет хороший снег.

Ива завязывала узел на веревке-бабиче Ба-Ри и при этих словах медленно поднялась на ноги и посмотрела на Пьеро. Глаза у нее стали большие, темные, неподвижные.

– Я не поеду, mon père!

Нипиза еще никогда не перечила Пьеро – по крайней мере, настолько решительно. Он опешил. Ему было трудно смотреть ей в глаза. Блефовать он никогда не умел. Нипиза увидела, какое лицо сделалось у него, и ему показалось, что она читает его мысли и даже словно стала выше ростом. Дышала она чаще, это точно, и он видел, как вздымается ее грудь. Нипиза не стала ждать, когда он опомнится и заговорит снова.

– Я никуда не поеду! – повторила она тоном, не терпящим возражений, и снова согнулась над Ба-Ри.

Пьеро только пожал плечами, глядя на нее. Пожалуй, надо радоваться. Неужели его сердце не сжалось бы от боли, если бы оказалось, что Нипиза только рада покинуть отца? Он подошел к дочери и с великой нежностью погладил ее по блестящим волосам. Нипиза улыбнулась ему снизу вверх. Ба-Ри подошел к ним и ткнулся носом в локоть Нипизы, тихонько щелкнув зубами. Впервые за несколько месяцев мир вокруг Пьеро словно залило солнцем. И в хижину он вернулся с гордо поднятой головой. Нипиза его не покинет! Он засмеялся про себя. Потер руки. Страх перед комиссионером с Лак-Бэн как рукой сняло. Пьеро обернулся на пороге и посмотрел на Нипизу и Ба-Ри.

– Клянусь всеми святыми! – прошептал он. – Ну, теперь-то, теперь-то Пьеро Дюкен точно знает, что ему делать!

В конце сентября на Лак-Бэн вернулся картограф Макдональд. Вот уже десять дней на станции у Буша Мак-Таггарта гостил инспектор Грегсон, и за это время дважды Мари так и подмывало прокрасться к нему в комнату и убить его во сне. Комиссионер перестал обращать на нее внимание, что несказанно обрадовало бы ее, если бы не Грегсон. Инспектора очаровала дикая красота гибкой индианки-кри, а Мак-Таггарт только подзуживал его, нисколько не ревнуя. Мари надоела ему.

Мак-Таггарт так и сказал Грегсону. Он хотел избавиться от нее, и если Грегсон заберет ее с собой, то окажет ему, Мак-Таггарту, любезность. И комиссионер объяснил почему. Совсем скоро, как только ляжет глубокий снег, он привезет к себе на станцию дочь Пьеро Дюкена. Такова была гнусная природа их с Грегсоном братства, что Мак-Таггарт рассказал ему и о своем визите, о том, какой ему оказали прием, и об инциденте у оврага. Несмотря на все это, он заверил Грегсона, что дочка Пьеро скоро поселится на Лак-Бэн.

Тут-то и появился Макдональд. Он остался только на одну ночь и, не подозревая, что подливает масла в огонь, из которого и без того вот-вот разгорится страшный пожар, дал комиссионеру фотографию Нипизы. Это был восхитительный портрет.

– Я буду вам крайне признателен, если вы при случае передадите фотографию той девушке, – сказал картограф Мак-Таггарту. – Я ей обещал. Ее отца зовут Дюкен, Пьеро Дюкен. Вероятно, вы знаете его. А девушка…

И он с пылом описал Мак-Таггарту, как прелестна была Нипиза в тот день в красном платье, которое на фотографии вышло черным. Ему и в голову не приходило, что Мак-Таггарт вот-вот взорвется от подавленной страсти.

Назавтра Макдональд отправился дальше, в Норвей-Хаус. Мак-Таггарт не показал Грегсону портрет. Оставил его себе, и ночью, при тусклом свете лампы, глядел на него, и решимость его все крепла. Есть только один выход. Мак-Таггарт строил свои планы уже несколько недель, и портрет будто говорил ему, что надо ехать. Свою тайну Мак-Таггарт не осмелился доверить даже Грегсону. Но другого пути не было. Когда план осуществится, Мак-Таггарт получит Нипизу. Только… придется дожидаться глубокого снега, середины зимы. Глубокий снег надежнее прячет следы трагедий.

Мак-Таггарт был только рад, когда Грегсон уехал в Норвей-Хаус вслед за картографом. Из любезности он проводил его на расстояние дня пути. А когда вернулся на станцию, оказалось, что Мари сбежала. Он и этому был только рад. Отправил нарочного с горой подарков для ее племени и велел передать: «Не бейте ее. Пусть остается у вас. Она свободна».

В суете и хлопотах наступившего охотничьего сезона Мак-Таггарт начал готовить свое жилище к прибытию Нипизы. Он представлял себе, что ей нравится с точки зрения чистоты и прочего. Выкрасил бревенчатые стены свинцовыми белилами, предназначенными для лодок, на которых он перевозил грузы для Компании. Снес несколько перегородок, построил новые, жена его главного нарочного, индианка, сшила занавески для окон, и комиссионер конфисковал маленький граммофон, который предполагалось переправить дальше, на Лак-ла-Биш. Мак-Таггарт не знал сомнений и только считал дни.

Между тем у Пьеро и Нипизы на Грей-Лун дел было невпроворот – настолько, что временами Пьеро и забывал о своем страхе перед комиссионером с Лак-Бэн, а Нипиза и вовсе позабыла о нем. Стоял «красный месяц», и всех переполняло волнение в предвкушении зимней охоты. Нипиза старательно макала сотню силков в кипящий жир, олений пополам с барсучьим, а Пьеро мастерил новые капканы, чтобы расставить на своих тропах. Если он уходил из дому больше чем на день, то всегда брал Нипизу с собой.

Но и дома было чем заняться, поскольку Пьеро, как и все его северные собратья, начинал готовиться к зиме, только когда в осеннем воздухе запахнет морозцем. Нужно было переплести снегоступы новыми бабиче, нарубить дров в преддверии зимних ветров, законопатить хижину, сделать новую сбрую, наточить ножи для выделки шкур и стачать зимние мокасины – тысяча и одна забота, вплоть до ремонта стойки для заморозки мяса позади хижины, где с начала до конца холодов будут висеть туши карибу, оленей и лосей на прокорм и людям, и собакам, ведь рыбы зимой не добудешь.

За всеми этими хлопотами Нипиза уделяла Ба-Ри меньше внимания, чем в предшествующие недели. Они уже не так много играли, больше не купались, поскольку по утрам на земле обильно лежал иней, а вода стала ледяная, больше не собирали в чаще ягоды и цветы. Теперь Ба-Ри часами лежал у ног Ивы и смотрел, как ее тонкие пальчики проворно плетут сетку из бабиче на снегоступах, а Нипиза то и дело останавливала работу, чтобы нагнуться, погладить его по голове и сказать что-нибудь, иногда – на нежном наречии кри, иногда – по-английски или по-французски, на языке отца.

Именно ее голос Ба-Ри научился понимать, движения ее губ, ее жесты, ее позы, свет и тени на ее лице при перемене настроения. Он понимал, что означает, когда она улыбается, встряхивался и зачастую прыгал вокруг нее, заразившись ее радостью, когда она смеялась, ее счастье было его счастьем, а суровое слово от нее было хуже удара. Пьеро дважды ударил его, и дважды Ба-Ри отпрянул, оскалил на него зубы и злобно зарычал, а шерсть у него вдоль спины встала дыбом. Если бы так повела себя какая-нибудь из его собак, Пьеро избил бы ее до полусмерти. Это был бы мятеж, и человек должен был бы показать, кто тут хозяин. Но Ба-Ри было можно. Прикосновение руки Ивы, одно слово с ее губ – и шерсть на хребте медленно опускалась, а рычание глохло.

Пьеро вовсе не возражал.

– Dieu. Никогда я не буду пытаться выбить это из него, – твердил он про себя. – Он варвар, дикарь и ее раб. Он убьет за нее!

Так и получилось, что из Ба-Ри не сделали ездовую собаку – Пьеро сам так решил и не стал объяснять почему. Ба-Ри оставили на свободе и никогда не привязывали, в отличие от остальных. Нипиза была этому рада, но не догадывалась, что у Пьеро на уме. А тот лишь посмеивался про себя. Нипиза никогда не узнает, зачем он держится так, чтобы Ба-Ри относился к нему с подозрением и чуть ли не с ненавистью. Это требовало от Пьеро большой хитрости и ловкости. Рассуждал он так: «Если я приучу его ненавидеть меня, он будет ненавидеть всех мужчин. Ура! Вот и прекрасно!»

Он думал о будущем – и о Нипизе.

Бодрящая прохлада днем и настоящий мороз по ночам в «красном месяце» вызвали в Ба-Ри резкую перемену. Этого следовало ожидать. Пьеро знал, что так и будет, и в первую ночь, когда Ба-Ри сел и завыл на красную луну, Пьеро предупредил Нипизу, что надо быть готовой к такому.

– Он дикий пес, моя Нипиза, – сказал он дочери. – Он полуволк, и когда природа позовет его, зов будет силен. Он будет убегать в лес. Иногда надолго. Но сажать его на цепь нельзя. Он будет возвращаться. Да, будет возвращаться! – И он потер руки в лунном свете так, что хрустнули костяшки.

Зов подкрался к Ба-Ри, будто вор, медленно и осторожно пробирающийся в запретные места. Поначалу Ба-Ри ничего не понял. Он только занервничал и забеспокоился – да так, что Нипиза не раз слышала, как он тревожно скулит во сне. Он чего-то ждал. Но чего? Пьеро это знал и только загадочно улыбался.

И вот пришла эта минута. Была ночь – великолепная ночь, залитая светом луны и звезд, под которым белела земля, покрытая тонкой изморозью, – когда они впервые услышали охотничий клич волков. Летом то и дело доносился до них голос волка-одиночки, но тут выла разом целая стая, и когда этот клич донесся с далеких просторов сквозь непроницаемую ночь – разбойничья песня, которую с глубокой древности приносил каждый «красный месяц», – Пьеро понял, что наконец-то настало время, которого ждал Ба-Ри.

Ба-Ри мгновенно это почуял. Все мышцы его напряглись, будто натянутые веревки, и он застыл в лунном свете, глядя туда, откуда доносился загадочный, будоражащий клич. Пьеро и Нипиза услышали, как он тихонько скулит, и Пьеро нагнулся, чтобы как следует разглядеть Ба-Ри в лунном свете, и увидел, что он весь дрожит.

– Это Ми-Ку! – шепнул он дочери.

И верно, то был зов крови, стремительно бежавшей по жилам Ба-Ри, и не просто зов его нынешних родичей, но и зов Казана и Серой Волчицы и бесчисленных поколений его предков. То был глас его племени. Об этом и шепнул Пьеро Нипизе – и был прав. В золотой ночи Ива ждала и ждала – ведь это ее ставки были выше всех, это ей предстояло или выиграть, или проиграть. Она не произнесла ни звука, даже не отвечала на шепот Пьеро, а лишь смотрела затаив дыхание вслед Ба-Ри, который медленно, шаг за шагом, исчезал в тени деревьев. Через несколько минут он скрылся из виду. И тогда Нипиза выпрямилась, запрокинула голову, и глаза у нее засверкали, соперничая со звездами.

– Ба-Ри! – позвала она. – Ба-Ри! Ба-Ри! Ба-Ри!

Должно быть, он не убежал далеко, поскольку Нипиза не успела раз-другой медленно вздохнуть, замерев в ожидании, как он снова вернулся и встал рядом с ней. Да, он вернулся, прямой как стрела, и заскулил, глядя ей в лицо. Нипиза положила руки ему на голову.

– Ты прав, mon père, – произнесла она. – Он убежит к волкам, но потом вернется. Он не покинет меня надолго. – Одна ее рука покоилась на голове Ба-Ри, а другой она показала в черную бездну лесной чащи. – Беги к ним, Ба-Ри! – шепнула она. – Только возвращайся. Обязательно. Чеамао!

Она ушла в дом следом за Пьеро, и дверь за ними закрылась, и Ба-Ри остался один. Настала долгая тишина. В ней он различал невнятные ночные звуки – звон цепей, на которых сидели собаки, беспокойное подрагивание их тел, шорох пары крыльев, дыхание самой ночи. Для него ночь была полна жизни при всей ее тишине. И он снова нырнул в нее – а на опушке еще раз остановился и вслушался. Ветер переменился и принес с собой протяжный клич волчьей стаи, от которого Ба-Ри не находил себе места. Далеко на западе одинокий волк обратил нос к небесам и ответил на призыв своего клана, а потом вой донесся и с востока, так далеко от хижины, что был похож на эхо, замиравшее на просторах ночи.

У Ба-Ри перехватило горло, он сипло вдохнул. Запрокинул голову. Прямо над ним сиял красный месяц, манил его в большой мир с его тревожащими загадками. Вой набирал силу в горле Ба-Ри и становился все громче, громче – и вот уже его ответ взмыл к звездам. Пьеро и Нипиза в хижине слышали его. Пьеро развел руками:

– Убежал.

– Oui, убежал, mon père, – отвечала Нипиза, вглядываясь во тьму за окном.

Лесная мгла уже не пугала Ба-Ри, как в прежние дни. Той ночью его охотничий клич долетел до звезд и до луны, и он впервые в этом кличе заявил, что и ночь, и дальняя даль ему нипочем, предостерег весь мир о своем появлении и о том, что он идет на зов Братства. В этом кличе и в ответном вое Ба-Ри ощутил новую силу – окончательную победу природы, которая донесла до него, что ему не нужно больше бояться ни лесов, ни их обитателей, поскольку это они боятся его. Здесь, вдали от участка вокруг хижины, где он во всем покорялся Нипизе, было все, чего так жаждала волчья сторона его натуры: дружба с такими же, как он, манящие приключения, красная сладкая кровь добычи – и надежда найти подругу. На самом деле именно она, эта надежда, и была главной тайной, которая влекла его в леса, только осознавал он ее хуже всего.

Он побежал прямиком во тьму на северо-запад, пригибаясь под кустами, свесив хвост и навострив уши, – и был неотличим от волка, спешащего по ночной тропе. Стая свернула к северу и двигалась быстрее Ба-Ри, так что через полчаса он ее уже не слышал. Зато зов одинокого волка на западе стал ближе, и Ба-Ри трижды отвечал на него.

К концу часа он снова услышал вой стаи, на сей раз к югу. Пьеро сразу понял бы, что происходит. Их добыча нашла себе убежище за речкой или в озере, и могикане-волки напали на свежий след. Но к этому времени Ба-Ри от волка-одиночки отделяло не больше четверти мили по лесу, однако одиночка был старым волком и с точностью и целеустремленностью опытного охотника свернул в сторону стаи, проложив себе путь таким образом, чтобы опередить стаю на полмили или три четверти.

Это была уловка Братства, которой Ба-Ри еще предстояло выучиться, а результатом его невежества и неумения было то, что в ближайшие полчаса он дважды оказывался рядом со стаей, но примкнуть к ней ему так и не удалось. Потом все окончательно затихло. Стая завалила добычу, а пируют волки беззвучно.

Остаток ночи Ба-Ри бродил один, – по крайней мере, пока луна не склонилась к горизонту. Он убежал далеко от хижины, и следы его неуверенно петляли, но его больше не мучило неприятное ощущение, что он потерялся. За последние два-три месяца у него сильно развилось чувство направления, то самое шестое чувство, которое безошибочно указывает путь почтовому голубю и помогает медведю по прямой, будто птица, добраться до прошлогодней берлоги.

Ба-Ри не забыл Нипизу. Десяток раз он оборачивался и выл – и всегда безошибочно смотрел в сторону хижины. Но он не вернулся. Ночь тянулась и тянулась, а он все разыскивал загадочное нечто, которое так и не мог найти. Охотиться ради пищи ему не хотелось – он не особенно проголодался даже тогда, когда луна растаяла и наступил серый рассвет.

Было холодно, а когда погасли луна и звезды, стало еще холоднее. Под подушечками лап у Ба-Ри, особенно на прогалинах, лежала плотная изморозь, в которой он иногда оставлял четкие следы когтистых лап. Он упорно бежал вперед несколько часов и преодолел очень много миль, и, когда забрезжил день, почувствовал, что устал. И тут наступила минута, когда он вдруг резко лязгнул зубами и застыл как вкопанный.

Вот она, встреча, которой он так долго искал. Он очутился на поляне, залитой холодным утренним светом, в крошечном амфитеатре, обращенном на восток от скальной гряды. Там, обратив к нему голову, втягивая чутким носом его запах и поджидая, когда он выйдет из полумрака, стояла Махиган, молодая волчица. Ба-Ри еще не учуял ее, но увидел сразу, как только вышел из молодой можжевеловой поросли, окаймлявшей поляну. Тогда-то он и остановился, и целую минуту оба они не шевелились и даже, казалось, не дышали.

Они были ровесники, родились с разницей разве что недели в две, но Махиган была миниатюрнее – длиной с Ба-Ри, но гораздо стройнее; ноги у нее были тонкие, почти как у лисицы, а спина плавно, по-особому выгнута – верный признак, что Махиган быстра как ветер. Когда Ба-Ри сделал к ней первый шаг, Махиган напряглась, будто готовая убежать, а потом ее тело очень медленно расслабилось, и чем ближе подбирался Ба-Ри, тем больше опускались ее уши.

Ба-Ри заскулил. У него уши еще стояли торчком, шея была напряжена, хвост поднят и распушен. Он ощущал свое мужественное превосходство, в основе которого, помимо всего прочего, лежала хитрость, если не тактика, и не стал торопить события. Ба-Ри приблизился к Махиган футов на пять, а потом как ни в чем не бывало отвернулся от нее и стал смотреть на восток, где легкие красно-золотые штрихи возвещали наступление нового дня. Несколько мгновений он принюхивался, озирался и пробовал ветер с самым что ни на есть серьезным видом, словно хотел произвести впечатление на очаровательную незнакомку, как и многие двуногие животные в тех же обстоятельствах, показать ей, что он занимает отнюдь не последнее место по важности в большом мире.

И Махиган показала, что ему удалось произвести желаемое впечатление. Бахвальство Ба-Ри сошло за чистую монету, как и у многих двуногих. Он так интересно, так заразительно и усердно нюхал воздух, что Махиган навострила уши и стала принюхиваться вместе с ним; он поворачивал голову туда-сюда так резко и настороженно, что и она из женского любопытства, а может, и от испуга стала вопросительно вертеть головой; а когда он заскулил, будто уловил в воздухе какую-то тайну, которую ей, Махиган, наверное, не понять, у нее вырвалась ответная нота, но приглушенная и низкая, – точь-в-точь как возглас женщины, опасающейся помешать своему господину и повелителю. При этом звуке, который уловили чуткие уши Ба-Ри, он повернулся к ней, легко ступая, подбежал поближе – и миг спустя они уже обнюхивались.

Когда через полчаса взошло солнце, оно застало их на той же прогалине на возвышенности под скальной грядой – под ними тянулась густая опушка, а дальше расстилалась широкая равнина, поросшая лесом и словно призрачная под покровом инея. А на этот покров падали первые красные отблески наступающего дня, и чем выше поднималось солнце, тем теплее и уютнее становилось на прогалине.

Некоторое время ни Ба-Ри, ни Махиган не стремились никуда уходить, и часа два они лежали в углублении на склоне, нежась на солнце, и только бросали любопытные, пристальные взгляды вниз на лесистую равнину, которая тянулась во все стороны, будто огромное море.

Махиган тоже искала ту стаю и, как и Ба-Ри, не сумела ее перехватить. Они устали, приуныли и проголодались, но их бодрил неуловимый трепет предвкушения, они остро ощущали, что теперь будут вместе, и это было для них новое и незнакомое чувство. С полдюжины раз Ба-Ри поднимался и обнюхивал Махиган, лежавшую на солнце, скулил и тыкался в ее мягкую шерстку носом, но волчица довольно долго не обращала на него внимания. Наконец она встала и последовала за ним. Весь день они вместе бродили и отдыхали. Снова настала ночь.

На небе не было ни луны, ни звезд. Серые клубящиеся облака медленно ползли с северо-востока, и в ветвях с наступлением ночи не слышалось ни дуновения ветерка. В сумерках в этом безветрии повалил снег – густой, тяжелый, беззвучный. Было не холодно, но очень тихо, так тихо, что Ба-Ри с Махиган продвигались на несколько шагов зараз, а потом останавливались и прислушивались. Так ходят по лесам все ночные хищники, если вообще ходят. Это был первый из Больших Снегопадов.

Для всех плотоядных лесных обитателей, и зубастых, и крылатых, Большой Снегопад знаменовал начало зимнего карнавала убийств и пиров, вольных приключений долгими ночами, безжалостных войн на замерзших тропах. Дни рождения и воспитания потомства, мирные весна и лето остались позади, и с неба слышался зов северных земель, клич всех плотоядных тварей, открывающих долгий сезон охоты, и при первых его звуках все живое той ночью старалось не двигаться, разве что с большой опаской. Ба-Ри и Махиган были молоды, поэтому все это было им в новинку, кровь у них бежала быстро, ноги ступали мягко, уши ловили мельчайшие шорохи.

С приходом Большого Снегопада они ощутили восхитительное биение новой жизни. Она манила их. Звала к приключениям в загадочных белых глубинах беззвучной бури, и они, вдохновленные неуемным духом юности и ее желаниями, шли и шли вперед.

Снег под ногами становился все глубже. На открытых местах они вязли в нем до колен, а он все падал и падал – словно с неба плавно опускалось огромное белое облако. Перестал он лишь к полуночи. Тучи развеялись, показались луна и звезды, и Ба-Ри с Махиган долго стояли неподвижно на скальной гряде, глядя с голых вершин на чудесный мир внизу.

Им еще никогда не доводилось заглядывать так далеко, только при свете дня. Внизу расстилалась равнина. Они видели ее леса и одинокие деревья, которые стояли в снегу, будто привидения, ручей, еще не замерзший, который сверкал как стекло, и на нем искрой отблескивало отражение костра. К ручью Ба-Ри и двинулся. Он уже не думал о Нипизе и на полпути вниз обернулся, заскулил от еле сдерживаемой радости и повернулся, чтобы потыкаться носом в Махиган. Ему хотелось покататься в снегу, подурачиться с подружкой, хотелось залаять, задрать голову и завыть, как он выл на красную луну там, у хижины.

Что-то удерживало его от этого. Возможно, то, как Махиган держалась с ним. Она холодно принимала его знаки внимания. Раз или два даже испугалась, дважды Ба-Ри слышал резкое клацанье ее зубов. Прошлой ночью и во время бури их дружба становилась все теснее, но сейчас Махиган ни с того ни с сего преисполнилась надменности. Пьеро объяснил бы, в чем дело. На фоне белого снега под ногами и вокруг, в сиянии звезд и луны в небесах Ба-Ри, как и весь ночной пейзаж, преобразился до неузнаваемости – при солнечном свете он никогда таким не был. Шерсть у него стала как полированный гагат. Каждый волосок на его теле отблескивал черным. Черным! Вот в чем причина. А природа втолковывала Махиган, что из всех ненавистных ее племени существ самое страшное, самое ненавистное – черное. Это говорил ей не опыт, а инстинкт, он рассказывал о вековой вражде между серым волком и черным медведем. А шкура Ба-Ри и при лунном свете, и в снегу была чернее, чем у Уакайю в те тучные майские дни, когда он отъедался рыбой. Пока они не очутились на просторных прогалинах на равнине, юная волчица следовала за Ба-Ри безо всяких опасений, но теперь весь ее облик говорил о нерешительности, о нараставшем отчуждении, и дважды она останавливалась и ждала, чтобы Ба-Ри ушел без нее.

Через час после того, как они вышли на равнину, с запада вдруг раздался клич волчьей стаи. Она была недалеко, пожалуй не больше чем в миле вдоль гряды, и резкое отрывистое тявканье, последовавшее за первым зовом, показало, что зубастые охотники неожиданно нашли добычу – карибу или молодого лося – и преследуют ее по пятам. Услышав голос своего племени, Махиган прижала уши и бросилась на звук как стрела.

Она умчалась так неожиданно и стремительно, что Ба-Ри заметно отстал от нее в гонке по равнине. Юная волчица бежала, не разбирая дороги, и удача благоволила ей. Некоторое время, минут, наверное, пять, стая настолько приблизилась к добыче, что не издавала ни звука, и тут погоня развернулась и понеслась прямо навстречу Махиган и Ба-Ри. Он отстал от юной волчицы на полдюжины корпусов, когда треск в кустах впереди заставил их остановиться так резко, что они пропахали снег, упершись в него передними лапами и присев на задние. Еще десять секунд – и из кустов вырвался карибу и пролетел через прогалину не больше чем в двадцати ярдах от них. Они услышали его частое сиплое дыхание – и он скрылся из виду. А за ним на прогалину выскочила стая.

При виде стремительных серых тел сердце у Ба-Ри екнуло. Он забыл о Махиган, забыл, что она убежала от него. Луна и звезды перестали для него существовать. Он уже не ощущал прохлады снега под ногами. Он был волком – целиком и полностью волком. От теплого аромата карибу, от жажды крови он весь запылал – и бросился за стаей.

Даже теперь Махиган немного опережала его. Она не была ему больше нужна, в пылу первой погони он уже не хотел, чтобы она была рядом. Очень скоро он уже несся по пятам одного из серых великанов, самых огромных в стае, а через полминуты из кустов за ним выскочил еще один охотник, и другой, и третий. Иногда Ба-Ри бежал плечом к плечу с новыми товарищами, слышал их взволнованное повизгивание, клацанье зубов на бегу – и треск кустов и валежника впереди, где в золотом лунном свете мчался от них карибу, спасая свою жизнь.

Ба-Ри казалось, будто он принадлежит к этой стае с рождения. Он влился в нее естественно, как и другие волки-одиночки, сбегавшиеся из леса, безо всяких церемоний; никто не приветствовал его, как Махиган тогда, на прогалине, но никто и не гнал чужака. Он был свой среди этих поджарых быстроногих разбойников старого леса, и его собственные зубы клацали и сердце колотилось, когда запах карибу сгущался, а треск валежника слышался ближе.

Ба-Ри подумал было, что волки уже совсем настигли карибу, но тут они выбежали на открытое пространство – большой безлесный участок, ни деревца, ни кустика, сверкающий при свете луны и звезд. Карибу умчался по нетронутому снежному ковру и сразу набрал сотню ярдов форы. Два первых охотника уже не мчались прямо по его следу, а бросились ему наперерез – один направо, другой налево, и стая, будто опытные солдаты, разделилась попарно и разбежалась подковой, чтобы загнать наконец добычу.

Потом два конца подковы выдвинулись вперед и сомкнулись, и вот уже передние волки мчались почти что бок о бок с карибу, и их отделяло от добычи всего футов пятьдесят-шестьдесят. Так стая быстро и умело выстроилась в непреодолимый полукруглый клыкастый кордон, из которого был только один выход – прямо вперед. Свернуть на полградуса вправо или влево означало сейчас для карибу верную смерть. Теперь задачей передних волков было сомкнуть концы подковы, чтобы вместе или поодиночке нанести карибу смертельный удар – перекусить подколенные сухожилия. Дальше все будет просто. Стая накроет карибу, словно волна.

Ба-Ри нашел себе место внизу подковы, по центру, так что в решающий момент был позади всех. Внезапно равнина круто пошла под уклон. Прямо впереди замерцала вода – вода, которая мягко переливалась под звездами, и при виде нее разрывающееся сердце карибу заколотилось от прилива свежих сил. Всего сорок секунд решили бы все – сорок секунд отчаянной гонки со смертью, и жизнь его будет спасена. Внезапный трепет последних мгновений охоты охватил Ба-Ри, и он ринулся вперед вместе с остальными волками из нижней части подковы, когда один из передних волков прыгнул, метя в сухожилия карибу. И промахнулся. Вперед вырвался второй волк – и тоже промахнулся.

У остальных не было времени занять их место. Ба-Ри с дальнего конца подковы услышал, как карибу тяжко плюхнулся в воду. Когда Ба-Ри присоединился к стае – к этой обезумевшей, рычащей орде, изрыгающей пену из пастей, молодой карибу Напамус был уже на середине реки и ровно плыл к противоположному берегу.

Тут-то Ба-Ри и обнаружил, что Махиган рядом. Она тяжело дышала, красный язык свесился из открытой пасти, однако, едва завидев Ба-Ри, щелкнула зубами и ускользнула от него в толпу изнуренных погоней и разозленных неудачей волков. Настроение у них было прескверное, но Ба-Ри этого не понимал. Нипиза приучила его плавать, как выдра, и он никак не мог взять в толк, почему узкая речушка стала для них таким непреодолимым препятствием. Он подбежал к реке, остановился по брюхо в воде и глянул через плечо на разбойничью банду позади, недоумевая, почему они не следуют его примеру. И тут они увидели, что он черный. Черный! Он вернулся к ним – а волки впервые взглянули на него по-настоящему.

Беспокойный плеск воды уже утих. Однако у волков появилась новая причина напрячься и встревожиться. Резко защелкали зубы. Поодаль от всех на равнине Ба-Ри увидел Махиган, а рядом с ней – огромного серого волка. Ба-Ри снова подбежал к ней, и на сей раз она застыла на месте, прижав уши, пока он нюхал ее шею. А потом свирепо зарычала и укусила его. Ее зубы глубоко вонзились в мягкую плоть его плеча, и Ба-Ри взвизгнул от боли и неожиданности. Миг – и на него набросился большой серый волк.

Ба-Ри и этого не ожидал и упал, и клыки волка щелкнули у его горла. Но в жилах Ба-Ри текла кровь Казана, он был плоть от плоти и кость от кости Казана, и впервые в жизни он бился, как бился Казан в тот страшный день на Скале Солнца. Ба-Ри был молод, ему еще предстояло изучить хитрые маневры и приемы матерого бойца, но челюсти у него были как железный капкан, какие ставил Пьеро на медведя, а в сердце внезапно вспыхнули слепящая ярость и жажда убийства, заглушившие всякую боль и всякий страх.

Если бы бой был честным, победа досталась бы Ба-Ри, несмотря на его молодость и неопытность. По-честному стая не стала бы вмешиваться, таков был ее закон – не вмешиваться, пока один из противников не погибнет. Но Ба-Ри был черный – чужак, незваный гость, непонятная тварь, которую они заметили именно сейчас, когда их жгла изнутри ярость и обида хищников, упустивших добычу. На помощь вожаку бросился другой волк и предательски напал на Ба-Ри сбоку, а пока тот барахтался в снегу, вцепившись зубами в переднюю ногу первого врага, на него навалилась вся стая.

Если бы волки обрушились так на молодого карибу, он погиб бы в минуту. Все нашли бы, куда вонзить зубы. Но по счастливой случайности Ба-Ри оказался под телами первых двух нападавших, и они защитили его, и это не дало волкам тут же разорвать его в клочки. Ба-Ри понимал, что сражается не на жизнь, а на смерть. Над ним каталась, вертелась и рычала орда волков, он чувствовал жгучую боль от укусов, его придавило тяжестью, тысяча клинков так и норовила растерзать его, но, несмотря на ужас и отчаяние, Ба-Ри не издал ни звука – ни разу не заскулил и не взвизгнул.

Все это дало бы ему полминуты жизни, не больше, но бой произошел на самом берегу. И кусок этого берега, подмытый весенним половодьем, внезапно обвалился, а с вместе с ним в воду рухнули и Ба-Ри и половина стаи. Ба-Ри мигом вспомнил о воде и о побеге карибу. Обвал дал ему передышку всего на миг, но за этот миг он успел одним прыжком перемахнуть через серые спины врагов на глубину. Позади, совсем близко, полдюжины челюстей щелкнули, хватая воздух. Полоска воды, мерцавшая при луне и звездах, спасла Ба-Ри, как только что спасла карибу.

Речка была шириной не больше сотни футов, но Ба-Ри едва хватило сил, чтобы переплыть ее. И он не понимал, как страшно изранен, пока не выполз на противоположный берег. Одна задняя нога на время вышла из строя, левое переднее плечо оказалось распорото до кости, вся голова и тело были в ссадинах и укусах, а когда он медленно отполз от реки, в снегу осталась красная кровавая полоса. Кровь капала из его разинутой пасти, сочилась из языка, стекала по ногам, по бокам, по животу, текла из ушей, одно из которых было рассечено на два дюйма, будто ножом. Все его инстинкты помутились, все кругом затуманилось, будто перед глазами повисла пелена. Он даже не слышал, как через несколько мгновений взвыла на другом берегу раздосадованная стая, не ощущал луны и звезд. Полумертвый, он полз и полз, пока случайно не наткнулся на заросли карликовых сосен. Забился туда и рухнул, окончательно обессилев.

Всю ночь и все утро до полудня Ба-Ри пролежал без движения. У него началась лихорадка, которая сначала усиливалась, быстро подталкивая Ба-Ри к порогу смерти, а потом медленно отступила, и жизнь одержала победу. В полдень Ба-Ри двинулся дальше. Он ослаб, и ноги у него подкашивались. Заднюю лапу до сих пор приходилось волочить, и он корчился от боли. Но все равно день был чудесный. Солнце пригревало, снег подтаивал, небо было как огромное синее море, и жизненные силы снова разлились теплом по жилам Ба-Ри. Но отныне и навсегда желания его изменились, и его великие искания пришли к концу.

В глазах Ба-Ри вспыхивала алая ярость, когда он оборачивался и рычал в сторону реки, где вчера сражался с волками. Он больше не считал их своим народом. Не был с ними одной крови. С тех пор их охотничий клич не манил его, голос стаи не пробуждал в нем застарелую тоску. В нем родилось новое чувство – неукротимая ненависть к волчьему племени, ненависть, которой предстоит разрастись в нем и терзать его, будто хворь, поразившая его внутренности, требуя отмщения всему их роду. Вчера он пришел к ним как товарищ. Сегодня стал изгнанником. Побитый, израненный так, что шрамы останутся навсегда, он усвоил урок диких земель. И не забудет его ни завтра, ни послезавтра, ни бессчетные дни спустя.

На четвертую ночь после ухода Ба-Ри Пьеро в хижине на Грей-Лун покуривал трубку после отменного ужина из оленьей вырезки, а Нипиза слушала рассказ о его метком выстреле, который и принес им эту добычу, и тут их отвлек какой-то шорох за дверью. Нипиза открыла, и появился Ба-Ри. С губ Нипизы был готов сорваться приветственный возглас – но тут же стих, а Пьеро уставился на Ба-Ри так, словно не мог поверить, что это несчастное существо на пороге и есть его знакомый полуволк. Ба-Ри голодал три дня и три ночи, поскольку не мог охотиться из-за раненой лапы, и теперь страшно отощал. Весь в боевых шрамах и засохших струпьях, которые до сих пор склеивали его длинную шерсть, он представлял собой жалкое зрелище, от которого Нипиза в конце концов только охнула. Пьеро подался вперед в кресле, и на его лице играла непостижимая улыбка; затем он медленно поднялся, вгляделся в Ба-Ри и сказал Нипизе:

– Ventre Saint Gris![39]Oui, Нипиза, он побывал в стае, и стая его прогнала. И это не был честный поединок, non! На него набросилась вся стая. Его покусали и порвали в пятидесяти местах. И при этом он жив, mon Dieu!

В голосе Пьеро все отчетливее звучали удивление и восхищение. Случившееся не укладывалось у него в голове, но не мог же он не верить собственным глазам. Все это было настоящее чудо, и некоторое время Пьеро лишь молча смотрел на Ба-Ри, а Нипиза между тем стряхнула оцепенение и принялась хлопотать, чтобы накормить и полечить своего любимца. Когда Ба-Ри жадно съел холодную кукурузную кашу, Нипиза обмыла ему раны теплой водой, а потом смазала их медвежьим жиром, воркуя над Ба-Ри на нежном наречии кри. Когда боль, голод и обида после пережитого отступили, Ба-Ри наконец почувствовал себя дома, и это было чудесно. Ту ночь он проспал в ногах постели Нипизы. Наутро она проснулась от того, что он лизал ей руку холодным языком.

Этот день окончательно скрепил их дружбу, прерванную временным отсутствием Ба-Ри. Он привязался к Пьеро и Нипизе крепче прежнего. Это ведь он сам убежал от Ивы, бросил ее ради зова стаи, и иногда казалось, что он сознает всю глубину своего предательства и страстно хочет заслужить прощение. Несомненно, в нем произошла великая перемена. Он всюду тенью следовал за Нипизой. Ночевал он теперь не в сосновой будке, которую сладил для него Пьеро, а в ямке, которую сам вырыл себе у двери хижины. Пьеро считал, что понимает его, а Нипиза считала, что понимает еще больше, но на самом деле разгадку тайны хранил в себе сам Ба-Ри. Он уже не играл, как прежде, до своего побега в лес. Не приносил палки, не носился до одури просто ради радости движения. Он был больше не щенок. Детство ушло, сменившись великой преданностью и гнетущей обидой, любовью к Нипизе и ненавистью к стае и всему, что было с ней связано. Теперь, когда он слышал волчий вой, это лишь исторгало из него злобный рык, и он скалил зубы, так что даже Пьеро предпочитал отодвигаться от него подальше. Но достаточно было одного прикосновения руки Нипизы, чтобы Ба-Ри успокаивался.

Через неделю-другую начались сильные снегопады, и Пьеро принялся обходить ловушки. Той зимой Нипиза заключила с ним договор, преисполнявший ее гордости. Пьеро взял ее в долю. Каждый пятый капкан, каждая пятая западня, каждая пятая отравленная приманка были ее, и вся добыча, которую они приносили, чуть-чуть приближали Нипизу к ее заветной мечте, которую она лелеяла уже давно. Пьеро ей обещал. Если этой зимой им повезет, то по последнему санному пути они отправятся в Нельсон-Хаус и купят там старый комнатный орган, который выставили на продажу, а если окажется, что он уже продан, то они поработают еще зиму и купят новый.

Этот план переполнял Нипизу энтузиазмом, и она с живейшим интересом относилась к охоте. Со стороны Пьеро это было во многом стратегической хитростью. Он отдал бы руку за то, чтобы купить Нипизе орган, твердо решил, что инструмент у нее будет, даже если каждая пятая ловушка и каждый пятый капкан вовсе не принесут пушнины. Само по себе их партнерство было сугубо условным. Но Пьеро таким образом пробудил в Нипизе интерес к делам, ощущение, что она и сама может чего-то добиться. Пьеро внушил ей, что она для него надежный товарищ и помощник на охоте. Таков был его замысел, чтобы держать ее при себе во время долгих отлучек из хижины. Он понимал, что Буш Мак-Таггарт зимой обязательно наведается на Грей-Лун, причем, вероятно, не раз. И когда Мак-Таггарт объявится, Нипиза не должна быть дома одна.

Охотничьи пути Пьеро тянулись на запад и на север в общей сложности миль на пятьдесят, и на каждую милю в среднем приходилось два капкана, одна западня и одна отравленная приманка. Пути вились среди троп, по которым ходили норки, выдры и куницы, сворачивали в самую чащобу, где водились хорьки и рыси, пересекали озера и полосы бурелома, где можно было ставить отравленные приманки на волка и лису. На полдороге Пьеро выстроил бревенчатую хижину, а в конце пути еще одну, так что за день можно было пройти двадцать пять миль. Для Пьеро это было нетрудно, да и Нипиза вскоре вполне привыкала к такому расстоянию.

Весь октябрь и ноябрь они регулярно обходили свои угодья и делали полный круг раз в шесть дней, что давало им один день отдыха дома, на Грей-Лун, и еще один день в хижине в конце пути. Для Пьеро это была обычная зимняя работа, так трудились его предки уже несколько поколений, а для Нипизы и Ба-Ри – увлекательные веселые приключения, вовсе не прискучившие из-за постоянного повторения. Их пыл оказался заразителен даже для Пьеро. Охотник впервые был так счастлив с тех пор, как зашло солнце в день смерти его жены-принцессы.

То были чудесные месяцы. Мех у добычи был густой, погода стояла морозная, но безветренная. Нипиза не только несла часть поклажи, чтобы Пьеро было не так тяжело, но и приучила Ба-Ри таскать на спине сумки, которые сама смастерила. В сумках Ба-Ри носил приманку. По меньшей мере в трети из общего числа ловушек всегда оказывался «мусор», как называл его Пьеро: зайцы, совы, кукши, сойки и белки. С них обдирали шкуру или перья, а тушки шли на приманку для остальных ловушек.

Но вот однажды в начале декабря, когда они возвращались на Грей-Лун, Пьеро вдруг остановился в десятке шагов впереди Нипизы и уставился на снег. Он увидел следы чужих снегоступов, которые соединялись с их следами и вели к хижине. С полминуты Пьеро молчал и только смотрел, не шевеля ни единым мускулом. Следы вели прямо с севера, а на севере была станция Лак-Бэн. И еще это были следы очень больших снегоступов, а по ширине шага было видно, что оставил их человек высокого роста. Не успел Пьеро подать голос, как Нипиза догадалась, кому они принадлежат.

– Месье комиссионер с Лак-Бэн! – сказала она.

Ба-Ри недоверчиво понюхал незнакомый след. Послышался глухой рык, и плечи Пьеро напряглись.

– Да, это месье комиссионер, – сказал он.

Они двинулись дальше, и сердце у Ивы заколотилось быстрее. Она не боялась Мак-Таггарта, то есть не боялась его физически, и все же при мысли о том, что он ждет их на Грей-Лун, у нее в груди что-то вздымалось и душило ее. Зачем он здесь? Даже если бы она вслух задала этот вопрос, Пьеро не обязательно было бы отвечать. Она и так знала. У комиссионера со станции Лак-Бэн не было здесь никаких дел, кроме одного: увидеть Нипизу. Алая кровь прилила к ее щекам, когда она в очередной раз вспомнила, как он в ту минуту на краю обрыва едва не раздавил ее в своих объятиях. Интересно, попробует ли он снова…

Пьеро, погруженный в свои невеселые мысли, едва различил вырвавшийся у нее странный смешок. Тут Ба-Ри снова зарычал. Нипиза прислушалась. Рык был тихий, но страшный. Когда до хижины осталось полмили, она сняла у Ба-Ри со спины сумки и понесла их сама. Через десять минут к ним навстречу вышел человек.

Это был не Мак-Таггарт. Пьеро узнал его – и с громким вздохом облегчения помахал рукой. Это был Дебар, зверолов, которому принадлежали Бесплодные земли к северу от Лак-Бэн. Пьеро хорошо его знал. Они делились друг с другом лисьим ядом и вообще дружили – и пожали друг другу руки с явным удовольствием. Потом Дебар поглядел на Нипизу.

– Разрази меня гром, да она стала совсем взрослая женщина! – воскликнул он, а Нипиза, совсем как взрослая женщина, прямо взглянула на него, хотя щеки у нее залились краской, и он поклонился ей с галантностью, уходившей в прошлое лет на двести раньше охотничьих путей.

Дебар сразу перешел к делу, и не успели они войти в хижину, как Пьеро и Нипиза уже знали, зачем он здесь. Месье комиссионер с Лак-Бэн через пять дней должен был отправиться в поездку и поручил Дебару передать Пьеро просьбу приехать в его отсутствие помочь конторщику и индейцу-полукровке, который заведовал у него складом. Поначалу Пьеро ничего не сказал. Но задумался. Зачем это Буш Мак-Таггарт послал за ним? Почему было не выбрать кого-нибудь поближе? Однако он задал эти вопросы охотнику на лис не раньше, чем в железной печке в хижине затрещал огонь и Нипиза занялась приготовлением ужина.

Дебар только пожал плечами:

– Он сначала спросил меня, не побуду ли я на станции. Но у меня жена, Пьеро, и у нее слабые легкие. Прошлой зимой ее прохватило, и я побаиваюсь оставлять ее надолго одну. А он тебе очень доверяет. Кроме того, ты знаешь всех звероловов из книг Компании на Лак-Бэн. Вот и послал за тобой и просит не беспокоиться за ловушки, потому что за время на станции заплатит тебе вдвое больше, чем ты успел бы наловить.

– А… а Нипиза? – спросил Пьеро. – Месье предполагает, что я возьму ее с собой?

Ива у плиты склонила голову, чтобы лучше слышать, и от ответа Дебара сердце у нее так и забилось.

– Об этом он ничего не сказал. Но для маленькой мадемуазель это будет большое развлечение.

Пьеро кивнул.

– Возможно, Нетоотам.

Больше они тем вечером не возвращались к этому вопросу. Но Пьеро часами молчал и думал и сотни раз задавал себе один и тот же вопрос: зачем Мак-Таггарт вызывает именно его? Не он один был хорошо знаком всем звероловам из реестров Компании. Вот, скажем, Вассон, скандинав-полукровка, чья хижина стояла меньше чем в четырех часах пути от станции, или Барош, седобородый старик-француз, который жил еще ближе и чье слово было для всех законом не хуже Библии. Должно быть, сказал он себе наконец, месье послал именно за ним, Пьеро, поскольку хочет завоевать симпатию отца Нипизы и заручиться дружбой ее самой. Несомненно, комиссионер оказывает ему большую честь. Однако в глубине души Пьеро был полон подозрений.

Когда наутро Дебар собрался уходить, Пьеро сказал:

– Передай месье, что я отправлюсь на Лак-Бэн послезавтра.

Проводив Дебара, он сказал Нипизе:

– А ты, ma chérie, оставайся здесь. Я не возьму тебя на Лак-Бэн. Мне снилось, что месье никуда не поехал, а нам солгал и, когда я приеду, будет дома и скажется больным. Впрочем, если тебе так уж хочется поехать…

Нипиза внезапно выпрямилась, будто тростинка под порывом ветра.

– Non!

Прозвучало это с таким пылом, что Пьеро усмехнулся и потер руки.

Так и вышло, что на второй день после визита охотника на лис Пьеро отправился на Лак-Бэн, а Нипиза махала ему вслед с порога, покуда он не скрылся из виду.

* * *

Утром того же самого дня Буш Мак-Таггарт поднялся с постели затемно. Пора. Он не решился на убийство – на убийство Пьеро – и в результате придумал способ еще лучше. Нипизе от него будет не скрыться.

План был восхитительный – проще простого, вернее верного. А Пьеро все это время будет думать, что Мак-Таггарт уехал по делам на восток!

Он позавтракал до рассвета и с первыми лучами зари был уже в пути. Комиссионер нарочно двинулся строго на восток, чтобы Пьеро, который должен был прийти с юго-запада, не набрел на следы его саней. Он твердо решил, что Пьеро ничего не узнает и даже не заподозрит, пусть ради этого и придется сделать такой крюк на много миль и в итоге попасть на Грей-Лун только на второй день. В конце концов, лучше приехать на день позже – вдруг что-то стряслось и Пьеро замешкался. Так что Мак-Таггарт ничуть не спешил.

Он с животным удовольствием предвкушал, что его ждет, и вполне насладился своим предвкушением. Осечки быть не может. Мак-Таггарт не сомневался, что Нипиза не поехала с отцом на Лак-Бэн. Она осталась в хижине на Грей-Лун. Одна.

Самой Нипизе и в голову не приходило, что оставаться одной опасно. В последнее время она иногда думала, что побыть одной даже приятно: можно помечтать, представить себе что-нибудь такое таинственное, в чем она не признается даже Пьеро. Нипиза взрослела, в ней зарождалась женственность, пусть эта женственность и была пока лишь прелестным закрытым бутоном, а Нипиза оставалась юной девушкой с девически-бархатными глазами, однако тайна женщины уже трепетала в ее душе, словно высшие силы колебались, пробудить ее сейчас или дать ей подремать еще немного. В такие моменты, когда Нипизе удавалось несколько часов побыть наедине с собой, она надевала красное платье и убирала свои чудесные волосы точь-в-точь как на картинках в журналах, которые Пьеро дважды в год получал по подписке через Нельсон-Хаус.

На второй день после отъезда Пьеро Нипиза так и нарядилась, но сегодня она решила распустить волосы во всей их красе блестящим каскадом, а на лоб повязать красную ленту. Предстояло много работы. У нее были на сегодня большие планы. На стену возле зеркала она пристроила страницу из женского журнала, а на этой странице красовалась прелестная головка, вся в кудрях. И вот Нипиза, надув красные губы и наморщив лоб, в полутора тысячах миль от студии в солнечной Калифорнии, где сделали этот снимок, изо всех сил пыталась разгадать загадку кудряшек незнакомой девушки.

Она смотрела в зеркало, раскрасневшись, с блестящими от волнения глазами, и пыталась покрасивее закрутить в вожделенные колечки пряди, ниспадавшие ниже бедер, когда позади открылась дверь и вошел Буш Мак-Таггарт.

Когда комиссионер со станции Лак-Бэн вошел в хижину, Ива сидела спиной ко входу; от неожиданности она вздрогнула, но обернулась не сразу. Сначала она решила было, что это Пьеро – что он почему-то вернулся. Но тут до нее донесся глухой рык Ба-Ри, и она разом вскочила на ноги и развернулась к двери.

Мак-Таггарт вошел подготовленным. Поклажу, ружье и тяжелую шубу он оставил снаружи. И теперь стоял, прислонясь спиной к двери, и несколько мгновений глядел на Нипизу в ее чудесном платье и облаке волос, словно окаменев от этого зрелища. То ли судьба, то ли случай обернулись сейчас против Нипизы. Если в душе Мак-Таггарта и сохранились крупицы благородства и милосердия, то, что он увидел, заставило его напрочь забыть о них. Еще никогда не была Нипиза такой красивой, даже в тот день, когда картограф Макдональд сделал ее портрет. Солнце, хлынувшее в окно, подсветило ее восхитительные волосы, раскрасневшееся лицо в окружении этого роскошного ореола было словно подкрашенная камея. Мак-Таггарт много мечтал о ней, но и представить себе не мог ничего похожего на эту женщину, стоявшую перед ним, – глаза у нее были огромные от ужаса, а краска медленно сходила со щек.

В этой страшной тишине – страшной для девушки – их глаза встретились совсем ненадолго. Наконец она поняла – поняла, что за опасность ждала ее в тот день на краю обрыва и в лесу, когда она так беспечно играла с угрозой, нависшей над ней сейчас.

Из ее груди вырвался вздох, похожий на рыдание.

– Месье… – попыталась выговорить она. Но получился только шепот, только усилие. Она словно задыхалась.

До Нипизы отчетливо донесся щелчок железного засова – дверь была заперта. Мак-Таггарт приблизился на шаг.

Но приблизился Мак-Таггарт лишь на один-единственный шаг. Ба-Ри лежал на полу, будто резная статуя. Он не шевелился. Не издавал ни звука, только предостерегающе рычал – пока Мак-Таггарт не сделал шаг. И тут Ба-Ри, как молния, вскочил и заслонил собой Нипизу, вся шерсть на нем встала дыбом, и так яростен был его рык, что Мак-Таггарт бросился назад и вжался в запертую дверь. Стоило Нипизе в тот момент обронить одно слово – и все было бы кончено. Но она упустила момент – момент, после которого она закричала. В этот момент рука и мозг негодяя сработали быстрее звериного разума, и когда Ба-Ри бросился на комиссионера, чтобы вцепиться ему в горло, вспыхнул яркий свет и раздался оглушительный выстрел – почти что в глаза Нипизе.

Мак-Таггарт стрелял не целясь, от бедра, из своего автоматического пистолета. Ба-Ри упал. Он со стуком повалился на пол и откатился к бревенчатой стене. И даже не дернулся, не содрогнулся. Мак-Таггарт с нервным смехом убрал пистолет в кобуру. Он понимал, что так могла подействовать только пуля в голову.

Нипиза замерла, прижавшись спиной к дальней стене. Мак-Таггарт слышал ее тяжкое дыхание. Он приблизился к ней, остановившись на полпути.

– Нипиза, я пришел сделать тебя своей женой. Завтра ты поедешь со мной в Нельсон-Хаус, а потом обратно на Лак-Бэн… навсегда.

Последнее слово он сообразил добавить не сразу. И повторил:

– Навсегда.

Больше он не стал тратить слов. Он увидел, как поникла Нипиза у стены, и смелость и решимость в нем вспыхнули с новой силой. Нипиза бессильна перед ним. Деваться ей некуда. Пьеро в отлучке. Ба-Ри убит.

Он и не думал, что живое существо способно двигаться с таким проворством, как Ива, когда он протянул к ней руки. Не проронив ни звука, она поднырнула под его локоть. Он рванулся за ней, грубо схватил, но поймал лишь прядь волос. Услышал, как они с треском порвались, когда она высвободилась и бросилась к двери. И уже успела отодвинуть засов, когда он поймал ее и обхватил сзади. Потащил обратно, и она закричала – закричала от отчаяния, лишь бы Пьеро, Ба-Ри или неведомо какое чудо Господне спасло ее.

Нипиза не сдавалась без боя. Она билась в его руках и в конце концов развернулась лицом к нему. Ей ничего не было видно. Она запуталась в собственных волосах. Они покрыли все ее лицо, и грудь, и тело, душили ее, обмотали руки и ноги, но она все равно отбивалась. В схватке Мак-Таггарт споткнулся о тело Ба-Ри, и они рухнули наземь. Нипиза вскочила на целых пять секунд раньше Мак-Таггарта. Она успела бы добежать до двери. Но тут ей снова помешали волосы. Она приостановилась, чтобы отбросить их густую массу с глаз, и Мак-Таггарт оказался у двери первым.

Он не задвинул засов, но остановился лицом к Нипизе. Лицо у него было все расцарапано и окровавлено. Он окончательно утратил человеческий облик – сущий дьявол. Нипиза еле стояла на ногах, дыхание у нее было похоже на глухие всхлипы. Она нагнулась и подобрала с пола полено. Мак-Таггарт видел, что силы у нее на исходе.

Он двинулся на нее, и она крепче стиснула полено. Но он уже отбросил всякий страх и всякую осторожность. И накинулся на нее как зверь. Полено упало. И снова судьба отвернулась от девушки. От ужаса и отчаяния она схватила другое полено, первое попавшееся, но оно оказалось тонким. Из последних сил она ударила им Мак-Таггарта, удар пришелся по голове, злодей отшатнулся. Но хватки от этого не ослабил.

Тщетно боролась Нипиза – уже не за то, чтобы ударить его или вырваться, а за то, чтобы просто вздохнуть. Она хотела было закричать, но на сей раз с ее губ не сорвалось ни звука.

Мак-Таггарт снова засмеялся – и пока он смеялся, до него донесся скрип двери. Ветер? Он обернулся, по-прежнему крепко держа Нипизу.

Дверь была открыта, и на пороге стоял Пьеро.

В этот кошмарный миг, последовавший за целой вечностью, когда время в маленьком домике на Грей-Лун текло медленно-медленно, той вечностью, которая пролегает между жизнью и смертью, но в жизни человеческой зачастую занимает не эпохи, а секунды.

В эти секунды Пьеро стоял на пороге и не шевелился. Мак-Таггарт, склонившись над девушкой, тоже не шевелился. Но глаза Ивы открывались. А по телу Ба-Ри у стены пробежала судорога. Не слышалось ни вздоха. И тут в этой тишине из груди Нипизы вырвался громкий хриплый стон.

Тогда Пьеро разом ожил. Как и Мак-Таггарт, шубу и рукавицы он оставил снаружи. Он заговорил, и голос его был совсем не похож на обычный голос Пьеро. Это был чей-то чужой голос.

– Сам Господь Бог послал меня домой вовремя, месье, – сказал он. – Я тоже отправился по дороге на восток и увидел, как ваш след свернул в эту сторону.

Нет, то был не голос Пьеро! Теперь уже Мак-Таггарта пробрала дрожь, и он медленно выпустил Нипизу. Она упала на пол. Он не спеша выпрямился.

– Или это не так, месье? – снова заговорил Пьеро. – Скажите, я вовремя вернулся?

Этот голос обладал неведомой силой, а может быть, внушал великий страх, который заставил Мак-Таггарта кивнуть, заставил его опухшие губы сипло выговорить:

– Да. Вовремя.

Нет, все же то был не страх. Что-то более мощное, более всесильное. И тем же самым голосом Пьеро проронил:

– Слава тебе, Господи!

Теперь глаза безумца смотрели в глаза безумца. Между ними стояла смерть. Оба это видели. Оба думали, что видят, куда она показывает костлявым пальцем. Оба в том не сомневались. Рука Мак-Таггарта не потянулась к пистолету в кобуре, а Пьеро не прикоснулся к ножу на поясе. Когда они сошлись, то вцепились друг другу в горло – не один зверь, а двое, поскольку в Пьеро пробудилась ярость и сила волка, рыси и пантеры.

Мак-Таггарт был крупнее и тяжелее и обладал исполинской силой, но перед лицом ярости Пьеро он отпрянул, налетел на стол и с грохотом рухнул. Ему много раз приходилось драться, но никто еще не вцеплялся ему в горло с такой силой, как руки Пьеро. Они едва не задушили его насмерть в первый же миг. Позвонки у него затрещали – еще немного, и Пьеро сломал бы ему шею. Мак-Таггарт ударил вслепую и задергался, чтобы сбросить с себя полукровку. Но Пьеро держал его цепко, как горностай Секусо держал за горло рябчика, и челюсть Буша Мак-Таггарта отвисла, а лицо из красного стало сизым.

Хлынувший в дверь морозный воздух, голос Пьеро и шум борьбы быстро привели Нипизу в чувство и придали ей сил. Она упала рядом с Ба-Ри, и когда подняла голову, ее взгляд сначала скользнул по псу, а потом переместился на схватившихся противников. Ба-Ри был жив! Тело его подергивалось, глаза были открыты, и когда Нипиза посмотрела на него, он попытался приподняться.

Потом Нипиза с трудом встала на колени и повернулась к противникам, и Пьеро, даже ослепленный кровавой яростью и жаждой убийства, наверняка слышал, как у нее вырвался радостный возглас, когда она увидела, что комиссионер со станции Лак-Бэн вот-вот будет побежден. С невероятными усилиями она поднялась на трясущиеся ноги и несколько секунд стояла покачиваясь, пока разум и тело свыкались с происходящим. И когда она посмотрела вниз, на чернеющее лицо, из которого пальцы Пьеро выдавливали жизнь, рука Буша Мак-Таггарта слепо нашарила пистолет. Нашла. Пьеро не видел, как Мак-Таггарт вытащил оружие из кобуры. Черный демон случая снова благоволил ему – от волнения комиссионер не стал добивать Ба-Ри после первого выстрела. Теперь у него только и осталось сил, что нажать на спуск. Дважды дернулся его указательный палец. Дважды раздался приглушенный грохот у самой груди Пьеро.

Нипиза поняла по лицу Пьеро, что произошло. Сердце у нее остановилось в груди, когда она увидела в нем мгновенную страшную перемену, какую приносит внезапная смерть. Пьеро медленно выпрямился. Глаза у него на миг округлились – округлились и остекленели. Он не издал ни звука. Нипиза не видела, чтобы его губы шевелились. А потом он рухнул в ее сторону, и Мак-Таггарт смог наконец вздохнуть. Нипиза, ничего не видя перед собой, в муках, которые ничем себя не выдали, ни криком, ни словом, бросилась на пол рядом с отцом. Он был мертв.

Нипиза так и не узнала, сколько она пролежала там, сколько ждала, чтобы Пьеро зашевелился, открыл глаза, вздохнул. За это время Мак-Таггарт успел подняться на ноги и теперь стоял, прислонясь к стене и сжимая пистолет, и в мозгу у него прояснилось, когда он увидел, что окончательная победа все-таки за ним. Содеянное не испугало его. Даже в этот трагический миг, когда он стоял у стены, в голове у него сама собой складывалась линия защиты – если ему когда-нибудь понадобится защита. Пьеро напал на него, хотел убить безо всякой причины. Мак-Таггарту пришлось его убить, это была самозащита. Или он не комиссионер со станции Лак-Бэн? Или Компания и правосудие поверят слову этой девчонки, а не его слову? Его охватило знакомое ликование. До этого никогда не дойдет, никто не выдаст его, не расскажет об этой драке и убийстве в хижине, когда он добьется своего с Нипизой. Она же не захочет прославиться как La Bête Noir – жена черного чудовища. Нет, они похоронят Пьеро, и она поедет с ним на Лак-Бэн. Она и раньше была беспомощна, а теперь в десять раз беспомощнее. И никому не расскажет, что случилось в хижине.

Глядя на Нипизу, которая склонилась над отцом, так что ее волосы окутали его шелковым саваном, Мак-Таггарт забыл о присутствии смерти. Он убрал пистолет в кобуру и набрал в грудь побольше воздуха. Ему было еще трудновато держаться на ногах, но лицо у него снова стало лицом дьявола. Он шагнул к Нипизе – и тут-то и послышался звук, который заставил ее очнуться. В тени дальней стены Ба-Ри с трудом сел и зарычал.

Нипиза медленно подняла голову. Сила, которой она не могла сопротивляться, вынудила ее вскинуть глаза – и вот она посмотрела в лицо Бушу Мак-Таггарту. Она едва ощущала его присутствие, все в ней омертвело и застыло, как будто и ее сердце перестало биться вместе с сердцем Пьеро. То, что она прочитала на лице комиссионера, заставило ее стряхнуть оцепенение скорби и снова увидеть всю бездну, разверзшуюся перед ней. Мак-Таггарт навис над ней. В его лице не было жалости, содеянное ничуть не ужаснуло его, и смотрел он вовсе не на тело Пьеро, а на нее – и во взгляде его было лишь безумное ликование. Он протянул руку, положил ей на голову. Она ощутила, как его толстые пальцы вцепились ей в волосы, а глаза засветились, будто тлеющие уголья за водянистой пленкой. Нипиза хотела встать, но он держал ее за волосы и не пускал.

– Боже мой! – выдохнула она.

И замолчала – ни мольбы о пощаде, ни звука, ни слезинки, только глухой стон. В этот миг ни он, ни она не видели и не слышали Ба-Ри. Между тем он пересек комнату, дважды присев на пол от слабости. И теперь подобрался к Мак-Таггарту. Он хотел одним прыжком навалиться ему на спину и прокусить его толстую шею, как сломал бы кость карибу. Но у него не осталось сил. Тело дальше холки отказывалось слушаться. Однако челюсти у него были железные, и они свирепо сомкнулись на ноге Мак-Таггарта.

Комиссионер взвыл от боли и выпустил Иву, и она вскочила на ноги. За эти драгоценные полминуты свободы, пока Мак-Таггарт пинками и ударами отбивался от Ба-Ри, она успела выбежать за дверь хижины под открытое небо. В лицо ей ударил холодный воздух, он хлынул ей в грудь и придал новых сил, и она бросилась по снегу в лес, не задумываясь, на что можно там надеяться.

Мак-Таггарт показался в дверях в тот самый миг, когда она исчезла за деревьями. Ба-Ри распорол ему ногу клыками до кости, но он не чувствовал боли и ринулся в погоню за девушкой. Она не могла уйти далеко. Из его разинутого рта вырвался мощный ликующий вопль – нечеловеческий, звериный: Мак-Таггарт увидел, что Нипиза спотыкается на бегу. Когда он был уже на полпути к кромке леса, на порог выполз Ба-Ри. Пасть у него была в крови – Мак-Таггарт во всю мочь бил его по морде, пока не заставил разжать зубы. Между ушей виднелся ожог, будто от прикосновения раскаленной докрасна кочерги: след пули Мак-Таггарта. Угоди она на четверть дюйма ниже, и это означало бы верную смерть. А так пуля огрела Ба-Ри, будто тяжелая дубинка, оглушив его и отбросив без чувств к стене. Теперь ноги уже слушались его, и он медленно побрел по следам Нипизы и Мак-Таггарта.

На бегу Нипиза снова смогла начать мыслить ясно и логично. Она свернула на узкую тропу, по которой Мак-Таггарт уже ходил за ней, но у самого оврага резко свернула вправо. Она видела Мак-Таггарта. Он не спешил, но бежал ровно и спокойно, будто наслаждался ее беспомощностью – как наслаждался когда-то в других обстоятельствах. В двухстах ярдах за глубоким омутом, куда она столкнула комиссионера, сразу за отмелью, на которую он потом выбрался, начиналось ущелье Голубого Пера. В голове у Нипизы сложился страшный план, и она побежала туда, – этот план с каждым надсадным вдохом переполнял ее великой, дивной надеждой. И вот она очутилась на краю обрыва и посмотрела вниз. И тут из самого ее сердца вырвалась и затрепетала на губах лебединая песнь материнского племени:

Она воздела руки. Высокая, стройная, стояла она на фоне безбрежных белых снегов за оврагом. Комиссионер со станции Лак-Бэн в пятидесяти футах от нее замер как вкопанный.

– Ах! – прошептал он. – Какая она все-таки красавица!

Сзади к Мак-Таггарту все быстрее и быстрее приближался Ба-Ри.

Ива снова посмотрела вниз. Она стояла на самом краю, ибо в этот час ей было уже нечего бояться. Сколько раз хваталась она за руку Пьеро, заглядывая в провал. Падение туда означало верную смерть. В пятидесяти футах внизу никогда не замерзавшая вода пеной билась среди острых камней. Темный, глубокий и страшный был этот поток, ибо в теснину между каменными стенами никогда не проникало солнце. Оглушительный рев воды гремел в ушах Нипизы.

Она повернулась лицом к Мак-Таггарту.

Даже тогда он не догадался, что у нее на уме, и шагнул к ней, протянув вперед руки. Пятьдесят шагов! Совсем недалеко – и он быстро приближался.

Губы Нипизы снова шевельнулись. Ведь решимости при встрече с вечностью придает нам материнская душа, и в смертный час Нипиза взывала к духу матери. С этим именем на устах она бросилась в бездну, и взметнувшиеся волосы окутали ее, словно блестящий саван.

Миг – и комиссионер из Лак-Бэн очутился на краю оврага. Он сипло закричал, в диком ужасе, не веря своим глазам, звал Нипизу по имени, но она исчезла. Мак-Таггарт вцепился в камни огромными красными ручищами и вгляделся, оцепенев, вниз, в бурлящую воду и черные камни. Теперь там не было ничего – ни следа Нипизы, и даже ее бледное лицо и струящиеся волосы не промелькнули в последний раз в белой пене. Вот на что она решилась, лишь бы спастись от него!

Мак-Таггарт был чудовище, а не человек, но и его душе сделалось больно, так больно, что он отшатнулся, перед глазами у него потемнело, а ноги подкосились. Он убил Пьеро, и это была победа; всю жизнь он играл роль чудовища со стоицизмом и жестокостью, которые не могли поколебать никакие удары, и никогда не чувствовал ничего похожего на то, что захлестнуло его в этот миг, заставило застыть и окаменеть, словно его разбил паралич. Ба-Ри он не видел. Не слышал, как плачет и скулит пес на краю оврага. На несколько минут мир перед глазами Мак-Таггарта померк, а затем, усилием воли стряхнув оцепенение, комиссионер побежал вдоль ущелья, напряженно вглядываясь вниз, в воду, и высматривая хоть какой-то след своей жертвы. Потом он очутился там, где было слишком глубоко. Никакой надежды. Нипизы больше нет – и это она сделала, только чтобы спастись от него!

Он снова и снова крутил в голове эту мысль, тупо, тяжело, будто мозг ничего, кроме этого, не мог сообразить. Нипиза мертва. Пьеро тоже мертв. Вот чего он, Мак-Таггарт, добился всего за несколько минут.

Он вернулся в хижину – не по своим следам после погони за Нипизой, а напролом сквозь густые кусты. Крупными хлопьями повалил снег. Мак-Таггарт посмотрел в небо – с юго-востока, клубясь, катились черные тучи. Солнце скрылось. Скоро начнется буря, сильная пурга. Крупные снежинки, оседавшие на лицо и голые руки, остудили его и заставили думать. Пурга – это большая удача для него. Снег скроет все – и свежие следы, и даже могилу, которую он выроет для Пьеро.

Такому человеку, как Мак-Таггарт, было нетрудно прийти в себя после моральной контузии. Когда перед ним снова показалась хижина, его разум опять занялся вещами сугубо практическими – всем тем, что требовалось сделать в сложившемся положении. Самым ужасным для Мак-Таггарта было вовсе не то, что и Пьеро, и Нипиза погибли, а то, что теперь не сбудется его мечта. Дело не в том, что Нипиза мертва, а в том, что он ее потерял. Вот что его по-настоящему огорчало. А все остальное, то есть его преступление, легко скрыть.

Он вырыл могилу для Пьеро под высокой сосной рядом с могилой его жены-принцессы вовсе не из сентиментальных соображений. И вообще решил вырыть могилу не из сентиментальных соображений, а из осторожности. Он похоронил Пьеро как полагается. А потом разлил по полу весь керосин, который Пьеро запас на зиму, и бросил спичку. Комиссионер стоял на краю поляны, пока хижина не превратилась в столб пламени. Снег повалил гуще. Свежая могила стала просто белым холмиком, следы сглаживались. Теперь в сердце Буша Мак-Таггарта не было страха перед физической стороной содеянного, и он двинулся восвояси на Лак-Бэн. Раскапывать могилу Пьеро Дюкена никто не станет. А если и случится такое чудо, никто его, Мак-Таггарта, не выдаст. Но от одного его черная душа так и не смогла освободиться. Он навеки запомнил бледное торжествующее лицо Ивы, когда она стояла перед ним в миг своей славы, а он – хотя она предпочла смерть его объятиям – воскликнул про себя: «Какая она все-таки красавица!»

Буш Мак-Таггарт забыл про Ба-Ри – а Ба-Ри забыл про комиссионера с Лак-Бэн. Когда Мак-Таггарт побежал по краю ущелья, Ба-Ри улегся на вытоптанном клочке земли там, где стояла Нипиза, уперся передними лапами и, оцепенев, уставился вниз. Он видел, как она прыгнула. Тем летом он много раз отважно нырял в глубокую тихую заводь вслед за ней. Но теперь вода была совсем другой. В такой поток Нипиза не стала бы нырять. Ба-Ри видел черные верхушки камней, которые то показывались, то исчезали в бурлящей пене, словно головы играющих чудовищ; вода ревела так, что ему становилось страшно, а между каменными стенами неслись обломки льдин. А она туда бросилась!

Ба-Ри одолевало желание последовать за ней, прыгнуть в воду, как прыгал он всегда за Нипизой. Ведь она там, точно там, даже если он ее не видит. Наверное, она резвится среди камней и прячется в белой пене и не понимает, почему он не последовал за ней. Но он робел – робел, высунув над бездной голову и шею, а лапы у него слегка скользили в снегу. Тогда он с трудом отполз от края и заскулил. Уловил в снегу свежий запах мокасин Мак-Таггарта, и тонкий плач медленно перешел в протяжный рык. Ба-Ри снова заглянул в ущелье. И снова не увидел Нипизы. Он лаял и лаял – но в ответ раздавался лишь рев воды. Потом Ба-Ри некоторое время постоял молча, прислушиваясь, и все тело у него дрожало от пронзавшего его ужаса.

Снег повалил вовсю, Мак-Таггарт вернулся к хижине. Тогда Ба-Ри прошел по следу, который оставил Мак-Таггарт на краю ущелья, и везде, где комиссионер останавливался и вглядывался вниз, Ба-Ри приостанавливался тоже. Ненависть к злодею вскоре перегорела и уступила желанию найти Иву, и Ба-Ри бежал вдоль ущелья, пока в четверти мили дальше того места, где комиссионер заглянул в поток в последний раз, не вышел на узкую тропинку, по которой они с Нипизой много раз бродили в поисках горных фиалок. Извилистая тропинка вела вниз по отвесному склону и сейчас была засыпана снегом, но Ба-Ри проложил себе путь по ней до самого края незамерзающего потока. Нипизы там не было. Ба-Ри заскулил, потом снова залаял, но теперь его зов звучал испуганно и приглушенно, и в нем появилась горестная нота, говорившая о том, что ответа Ба-Ри не ждет. После этого он пять минут просидел в снегу, неподвижный как камень. Неизвестно, что донесли до него бурный поток со своей мрачной тайной и шепот природы, говоривший истину. Но Ба-Ри смотрел, Ба-Ри слушал, и когда истина дошла до него, мускулы его затрепетали, и наконец он медленно поднял голову, пока черный нос не нацелился вертикально вверх, прямо в бушевавшую в небе белую бурю, и из горла вырвался неровный, протяжный стон хаски, оплакивающего возле вигвама только что умершего хозяина.

Буш Мак-Таггарт на тропе, ведущей в Лак-Бэн, услышал этот вой и вздрогнул.

Ба-Ри покинул край ущелья и вернулся в хижину только тогда, когда почуял запах дыма, который все сгущался и начал щипать ему ноздри. Он вышел на поляну и увидел, что от хижины мало что осталось. На ее месте была проплешина, на которой дымились раскаленные докрасна останки хижины. Ба-Ри долго сидел и смотрел на нее, все ждал и слушал. Пуля Мак-Таггарта оглушила его, но теперь контузия прошла, однако в его чувствах совершалась другая перемена, такая же странная и нереальная, как и их битва с мраком на пороге смерти в хижине. Меньше чем за час мир в глазах Ба-Ри исказился до неузнаваемости. Всего час назад Ива сидела рядом с ним перед зеркалом в хижине, болтала с ним и смеялась от счастья, а он лежал на полу, совершенно довольный жизнью. А теперь ни хижины, ни Нипизы, ни Пьеро. Ба-Ри сидел тихо и пытался это уразуметь. Лишь через некоторое время он выбрался из-под густого можжевельника, но движения его уже были полны глубокой крепнущей подозрительности. Он не подошел к тлеющим бревнам, оставшимся от хижины, но приник к земле и побежал по большой дуге к собачьему загону. Для этого ему пришлось миновать высокую сосну. Там он остановился на целую минуту и обнюхал свежий холмик под белым слоем снега. Потом Ба-Ри двинулся дальше, приникнув к земле еще ниже и прижав уши к голове.

Собачий загон был открыт и пуст. Мак-Таггарт об этом подумал. Ба-Ри снова присел и испустил скорбный вой. На сей раз – по Пьеро. Но в этом вое прозвучала новая нота, не та, что на краю ущелья: в нем была абсолютная безысходность. А вой у ущелья был окрашен сомнениями – робкой надеждой, до того человеческой, что Мак-Таггарт вздрогнул на своей тропе. Но что лежит в этой свежевыкопанной, присыпанной снегом могиле, Ба-Ри знал точно. Какие-то три фута земли не могли скрыть от него своей тайны. Это была смерть, явная, бесспорная. А когда Ба-Ри оплакивал Нипизу, то еще надеялся на что-то и чего-то искал.

До полудня он не отходил далеко от хижины, но лишь раз приблизился к черной груде дымящихся бревен и понюхал ее. Он снова и снова кружил по краю поляны, держался в тени кустов и деревьев, принюхивался и прислушивался. Дважды он возвращался к ущелью. Уже под вечер он вдруг ощутил порыв, который погнал его через лес. Бежал Ба-Ри крадучись – осторожность, подозрительность и страх заново пробудили в нем волчьи инстинкты. Прижав уши, подобрав хвост так, что его кончик волочился по снегу, выгнув спину, он рыскал, как рыщет неуловимый волк, и его было не отличить от теней сосен и можжевельника.

Однако след он оставлял уверенный – прямой, насколько может быть прямой протянутая через лес веревка, – и этот путь привел Ба-Ри, едва начало смеркаться, на прогалину, куда убежала с ним Нипиза в тот день, когда она столкнула Мак-Таггарта с края оврага в воду. На месте можжевелового вигвама стоял теперь другой, крытый непромокаемой берестой: Пьеро помог Нипизе сладить его еще летом. Ба-Ри сразу помчался туда и сунул голову внутрь, тихо, с надеждой скуля.

Ответа не было. В вигваме было темно и холодно. Ба-Ри смутно видел два одеяла, которые всегда там лежали, рядок больших жестянок, в которых Нипиза держала запасы, и печку, которую Пьеро смастерил из кусков железа и толстой жести. Но Нипизы там не было. И снаружи тоже не было ни следа ее. Снег лежал нетронутый, не считая следов самого Ба-Ри. Когда Ба-Ри вернулся к сожженной хижине, было уже темно. Всю ночь он слонялся вокруг опустевшего собачьего загона, и всю ночь ровно валил снег, так что к рассвету, двинувшись обратно на поляну, Ба-Ри проваливался в него по плечи.

Однако с наступлением дня небо прояснилось. Показалось солнце, и все кругом так засверкало, что было больно смотреть. От этого кровь у Ба-Ри побежала быстрее – он преисполнился новых надежд и ожиданий. Его мозгу было еще труднее осознать случившееся, чем вчера. Конечно, Ива скоро вернется! Он услышит ее голос. Она внезапно выйдет из леса. Он получит от нее какой-то знак. Что-нибудь такое обязательно произойдет, а может быть, и все сразу. При каждом звуке Ба-Ри резко останавливался, при каждом порыве ветра нюхал воздух. Бежал он без устали. После него в снегу на большом белом кургане на месте хижины и вокруг него оставались глубокие борозды, его следы вели от загона к высокой сосне, а на полмили вдоль ущелья их было столько, что хватило бы на целую волчью стаю.

После полудня его охватил второй мощный порыв. Это был не рассудок, но и не только инстинкт. Эти противодействующие силы вступили в нем в схватку: звериный разум, как мог, сражался с тайной неосязаемого, чего не видит глаз и не слышит ухо. Нипизы не было в хижине, потому что и хижины не было. Не было ее и в вигваме. Он не нашел ни следа ее в овраге. Ее не было рядом с Пьеро под высокой сосной.

Поэтому Ба-Ри уверенно, но безо всякой логики побежал по старой охотничьей тропе на северо-запад.

Ни один человек не видит так отчетливо тайну смерти, как северная собака с ее обостренными чувствами. Иногда эта тайна долетает до нее с ветром – да, она должна чаще всего долетать именно с ветром, и все же десять тысяч хозяев в северных землях готовы поклясться, что их собаки чуяли смертельную опасность за несколько часов, и многие из этих тысяч не понаслышке знают, что их упряжки останавливаются как вкопанные в полумиле от незнакомой хижины, где лежит непогребенный покойник.

Вчера Ба-Ри почуял смерть и безо всяких логических рассуждений знал, что покойник был Пьеро. Как он это узнал и почему понял, что с этим придется смириться, – одна из тайн, которые представляют неразрешимую загадку для тех, кто считает, будто звериный разум сводится лишь к инстинктам. Ба-Ри знал, что Пьеро мертв, не имея, в сущности, представления, что такое смерть. Но в одном он был уверен: он больше никогда не увидит Пьеро, не услышит ни его голоса, ни «шурх-шурх-шурх» его лыж по тропе впереди, так что на охотничьем пути он искал не Пьеро. Пьеро больше нет и не будет. Но с Нипизой идею смерти Ба-Ри не связывал. Его охватило неуемное беспокойство, там, в ущелье, он уловил что-то такое, что заставило его трепетать от страха и напряжения, он ощутил дуновение чего-то странного, чего-то неизбежного, и все же, даже когда он испустил у края ущелья скорбный вой, это был плач по Пьеро. Ба-Ри был убежден, что Нипиза жива, и сейчас был точно так же уверен, что перехватит ее на охотничьем пути, как был уверен вчера, что найдет ее в берестяном вигваме.

Ба-Ри ничего не ел со вчерашнего утра, когда они с Ивой вместе позавтракали, и, чтобы утолить голод, надо было поохотиться, а охотиться Ба-Ри не мог – нельзя было отвлекаться от поисков Нипизы. Ему пришлось бы весь день бежать на голодный желудок, но в трех милях от хижины он обнаружил ловушку, в которую попал крупный заяц-беляк. Заяц был еще жив, и Ба-Ри добил его и наелся досыта. До темноты он не пропускал ни одной ловушки. В одной оказалась рысь, в другой – хорек, на белой глади озера Ба-Ри учуял под белым снежным холмиком труп лисы, попавшейся на отравленную приманку Пьеро. И рысь, и хорек были еще живы, и стальные цепи капканов лязгнули, когда звери готовились дать Ба-Ри бой. Но они Ба-Ри не интересовали. Он поспешил дальше и стал лишь беспокойнее, когда стемнело, а ни следа Нипизы он не нашел.

Стояла восхитительная безоблачная ночь после бури – морозная, звездная, и контуры теней были очерчены четко, словно у живых существ. И тогда Ба-Ри увлекла третья идея. Как и все животные, он мог воспринимать не больше одной мысли зараз – у таких созданий все слабые порывы подчиняются одному главному. И этот порыв в сиянии звездной ночи состоял в том, чтобы как можно быстрее добежать до первой из двух хижин, которые Пьеро поставил на охотничьем пути. Там Ба-Ри найдет Нипизу!

Процесс, который натолкнул Ба-Ри на такой вывод, мы не назвали бы процессом логических рассуждений, но что бы это ни было, инстинкт или логика, Ба-Ри все равно преисполнился твердой, нерушимой веры. Он так спешил поскорее покрыть расстояние до хижины, что начал пропускать ловушки. От сожженной хижины Пьеро до первой охотничьей хижины было двадцать пять миль, и к закату Ба-Ри преодолел десять из них. Оставшиеся пятнадцать были самыми трудными. На открытых местах снег был мягкий, и он проваливался в него по брюхо, то и дело попадая в ямы, из которых не мог выбраться по несколько минут. Трижды за первую половину ночи Ба-Ри слышал протяжный вой волков. Один раз это была победная песнь: охотники загнали добычу в чаще меньше чем в миле от него. Но теперь эти голоса не манили его. Наоборот, они отталкивали его, он слышал в них ненависть и предательство. Каждый раз, когда до Ба-Ри доносился волчий вой, он останавливался и рычал, а шерсть у него на хребте вставала дыбом.

В полночь Ба-Ри добрался до крошечного амфитеатра в лесу, где Пьеро рубил деревья для первой из своих охотничьих хижин. Не меньше минуты Ба-Ри стоял на краю поляны и принюхивался, и уши у него ловили каждый звук, а глаза сияли от надежды и ожидания. Ни дыма, ни звука, ни света в единственном окошке бревенчатой хижины. На Ба-Ри навалилось разочарование, он снова ощутил, как он одинок и как бесплодны его поиски. Когда он побрел по снегу к двери хижины, он уже еле переставлял ноги. Он пробежал двадцать пять миль и очень устал.

У двери намело снегу, и Ба-Ри сел и заскулил. В его голосе не было больше той тревоги и сомнений, что несколько часов назад. Теперь в нем звучало безнадежное, глубокое отчаяние. Ба-Ри полчаса просидел, дрожа, спиной к двери и мордой к звездной пустоте, как будто еще оставалась мимолетная надежда, что Нипиза придет за ним по тропе. Потом он вырыл себе в сугробе глубокую нору и остаток ночи провел в беспокойной дремоте.

С первыми лучами солнца Ба-Ри снова пустился в путь. Сегодня он был совсем не так бодр. Хвост у него повис – индейцы называют это акусевин, признак больной собаки. И Ба-Ри был болен, только душой, а не телом. Надежда утратила для него остроту, он больше не рассчитывал найти Иву. Вторая хижина на дальнем конце охотничьего пути манила его, но уже не пробуждала в нем того рвения, с каким он спешил в первую. Шел он медленно и лишь иногда судорожно пускался бежать, и подозрительное отношение к лесу опять пересилило интерес к поиску. Ба-Ри осторожно подбирался ко всем капканам и западням, которые расставил Пьеро, и дважды показал клыки – один раз кунице, которая щелкнула на него зубами из-под корня дерева, куда затащила капкан, в который попалась, другой – крупной полярной сове, которая хотела стянуть приманку, а в результате оказалась прикована на стальную цепь. Возможно, Ба-Ри принял ее за Ухумисо; возможно, он до сих пор живо помнил ее коварное нападение и яростную битву в ту ночь, когда ему, еще щенку, побитому и израненному, пришлось тащиться через дремучий лес с его ужасными тайнами. А потому он не просто показал клыки. Он разорвал сову в клочья.

В ловушках Пьеро оказалось вдоволь зайцев, и Ба-Ри не пришлось голодать. До второй охотничьей хижины он добрался под вечер, после десяти часов в дороге. Там его ждало разочарование, но уже не такое страшное, поскольку он ничего особенного не ждал. Эту хижину снег замел даже сильнее первой. Он лежал у двери сугробом высотой в три фута, а окна побелели от толстого слоя изморози. Здесь, на краю большого поля, за которым лес был уже не такой густой, Пьеро построил дровяной навес, и там Ба-Ри устроил себе временное прибежище. Весь следующий день он не отходил далеко от конца охотничьего пути, рыскал по краю поля и исследовал короткую боковую тропу из двенадцати ловушек, которую Пьеро с Нипизой протянули через болотце, где по всем признакам должна была водиться рысь. И лишь на третий день Ба-Ри отправился в обратный путь на Грей-Лун.

Теперь он не торопился и двадцать пять миль между первой и второй хижинами покрыл за два дня. У второй хижины он задержался на три дня и на Грей-Лун оказался лишь на девятый день. Там ничего не изменилось. Никаких следов на снегу, кроме его собственных, оставленных девять дней назад.

Поиски Нипизы стали для Ба-Ри чем-то более или менее непроизвольным, своего рода ежедневным ритуалом. Он сделал себе логово в собачьем загоне и целую неделю не меньше двух раз от рассвета до заката наведывался к берестяному вигваму и к ущелью. Его след вскоре превратился в утоптанную тропу в снегу, надежную, как охотничий путь Пьеро. Он вел прямо через лес к вигваму и чуть отклонялся к востоку, пересекая лед на озере, где купалась Ива. От вигвама он закладывал круг через ту часть леса, где Нипиза часто собирала охапки темно-красных цветов кастиллей, и прямиком к ущелью. Там тропа Ба-Ри проходила вверх и вниз по краю ущелья, вниз в выемку на его дне и оттуда обратно к собачьему загону.

Потом с Ба-Ри произошла внезапная перемена. Он устроился на ночь в вигваме. После этого, стоило ему очутиться на Грей-Лун, днем он всегда спал в вигваме. Постелью ему служили два одеяла – и они были частью Нипизы. Там он прождал всю долгую зиму.

Если бы Нипиза вернулась в феврале и сумела бы застать его врасплох, она нашла бы другого Ба-Ри. Он стал больше прежнего похож на волка, но ни разу не завыл по-волчьи, а когда слышал зов стаи, всегда глухо рычал. Несколько недель мясом его снабжали ловушки, но затем он начал охотиться. Весь вигвам был завален костями и клочьями меха. Как-то раз Ба-Ри в одиночку загнал молодого оленя в глубокий снег и загрыз его. Потом, в разгар жестокой февральской пурги, он так упорно преследовал карибу, что тот спрыгнул со скалы и сломал шею. Ба-Ри жил неплохо и размерами и силой скоро сравнялся с настоящими великанами своего племени. Еще полгода – и он станет как Казан, а челюсти у него уже теперь были почти такие же мощные.

Трижды за эту зиму Ба-Ри приходилось драться: один раз – с рысью, которая свалилась на него, словно обломанная ветка, пока он ел свежеубитого зайца, и дважды – с двумя одинокими волками. Рысь безжалостно изодрала его, но потом все-таки сбежала в бурелом. Младшего из волков Ба-Ри убил, вторая драка кончилась ничьей. Он все больше и больше превращался в отщепенца и жил один, погруженный в свои мечты и негаснувшие надежды.

Мечтал он часто. Много раз, лежа в вигваме, он слышал голос Нипизы. Он слышал ее нежный зов, ее смех, слышал, как она произносит его имя, и то и дело вскакивал, на один восхитительный миг превратившись в прежнего Ба-Ри, лишь затем, чтобы улечься обратно в свое гнездо, низко и скорбно скуля. И стоило ему заслышать хруст сломанной ветки или какой-то еще лесной шорох, в мозгу у него сразу же вспыхивала мысль о Нипизе. Когда-нибудь она вернется. Эта убежденность стала частью его существования – как солнце, луна и звезды.

Миновала зима, настала весна, а Ба-Ри все обходил старые тропы, словно одержимый, и даже время от времени бегал по охотничьему пути до первой из двух хижин. Ловушки проржавели и разладились, из-под таявшего снега показались кости и перья в их зубцах, в западнях виднелись клочки меха, а в лед на озерах вмерзли скелеты волков и лис, попавшихся на отравленные приманки. Сошел последний снег. Полноводные ручьи пели в лесах и оврагах. Трава позеленела, появились первые цветы.

Самое время Нипизе вернуться домой! Ба-Ри высматривал ее с нетерпением. Он еще чаще наведывался к лесному озеру, где они купались, и старался не отходить от сожженной хижины и собачьего загона. Дважды он прыгал в озеро, плавал там и скулил, словно ждал, что она вот-вот присоединится к нему и они вновь станут, как раньше, весело забавляться в воде. И вот прошла весна и наступило лето, и Ба-Ри медленно погрузился в унылый сумрак полного отчаяния. Все цветы уже расцвели, даже кинникинник запылал в лесу, будто алое пламя. Пятна зелени затягивали груду обугленных бревен на месте хижины, и синие цветы, покрывшие могилу матери Нипизы, потянулись к могиле Пьеро, словно в них вселился дух самой принцессы.

Все это шло своим чередом, птицы находили себе пары и вили гнезда, а Нипиза не возвращалась! И вот наконец что-то сломалось в Ба-Ри, умерла его последняя надежда, последняя мечта, и тогда он попрощался с Грей-Лун.

Никто не может сказать, чего ему стоило уйти, никто не может сказать, как он сопротивлялся всему, что привязывало его к вигваму, старому озерцу, знакомым лесным тропам, двум могилам, которым теперь было уже не так одиноко под высокой сосной. Ба-Ри ушел. У него не было на то особых причин – просто ушел, и все. Вероятно, есть некая высшая сила, которая руководит не только человеком, но и зверем, а мы знаем об этом руководстве ровно столько, чтобы называть его инстинктом. Ведь когда Ба-Ри заставил себя уйти, он двинулся навстречу своим Великим Приключениям.

Они ждали его на севере – и на север он и направился.

Ба-Ри покинул Грей-Лун в начале августа. Никакой цели у него не было. Но воспоминания о былом еще не стерлись, они были словно нежная игра света и тени на негативе фотографического снимка. Все то, о чем он едва не забыл, теперь возвращалось к нему, когда тропа уводила его все дальше и дальше от Грей-Лун, и давние переживания снова обрели плоть и смысл, вспыхнули яркими картинами, когда разорвались последние узы, которые привязывали его к дому Ивы. Ба-Ри невольно свернул на путь этих впечатлений, событий прошлого, и они понемногу помогли ему обрести новые интересы. Год в его жизни был долгим сроком, сравнимым с десятилетием для человека. А ведь прошло уже больше года с тех пор, как он покинул Казана и Серую Волчицу и дом под старым валежником, и все же теперь к нему возвращались смутные воспоминания о тех временах самого раннего детства и о том, как он свалился в ручей и как яростно бился с Папаючисо. Эти старые воспоминания пробудились из-за того, что Ба-Ри пришел в ущелье, кончавшееся тупиком, куда его загнали Нипиза и Пьеро. Это было как вчера. Он вышел на лужайку и постоял у огромного валуна, который едва не задавил Нипизу насмерть, а потом вспомнил, где погиб от выстрела из винтовки Пьеро исполин Уакайю, его друг-медведь, и учуял побелевшие кости Уакайю – они лежали в зеленой траве, и между ними проросли цветы. Целый день и целую ночь провел Ба-Ри на лужайке, а затем вышел из ущелья и пошел по своим старым следам вдоль ручья, где когда-то Уакайю ловил для него рыбу. Теперь там был другой медведь, он тоже рыбачил. Может быть, это был сын или внук Уакайю. Ба-Ри унюхал его рыбные схроны и три дня отъедался рыбой, а потом двинулся на север.

Впервые за долгие месяцы в Ба-Ри пробудилось что-то похожее на прежнюю любознательность, придавшее проворства его ногам. Воспоминания, ставшие туманными и нечеткими, снова обрели реальность, и Ба-Ри – подобно тому, как вернулся бы на Грей-Лун, если бы там сейчас была Нипиза, с чувством странника, возвращающегося домой, – направился в бобровую колонию.

До места он добрался в самый великолепный час летнего дня – на закате. Остановился в сотне ярдов, там, где озеро еще не было видно, принюхался и вслушался. Озеро было на месте. Он уловил его прохладный медовый запах. Но как же Умиск, и Сломанный Зуб, и все остальные? Найдет ли он их? Он напряг слух, чтобы уловить знакомые звуки, и миг-другой спустя до него и вправду донесся негромкий всплеск воды. Ба-Ри тихонько пробрался сквозь ольшаник и наконец застыл рядом с тем местом, где когда-то познакомился с Умиском. Поверхность воды слегка колебалась, из нее высунулись две-три головы, Ба-Ри увидел, как старый бобр потащил бревно к противоположному берегу, оставляя за собой в воде след, будто от торпеды; он посмотрел на плотину – она была точно такая же, как и год назад. Некоторое время Ба-Ри не показывался и прятался в молодом ольшанике. Он ощущал, как ему становится все легче и легче, как отпускает его застарелое напряжение одиноких месяцев, пока он ждал Нипизу. Он протяжно вздохнул и улегся в ольшанике, высунув морду ровно настолько, чтобы хорошо видеть. С заходом солнца в озере началась кипучая деятельность. На берег в том месте, где Ба-Ри спас Умиска от лиса, вперевалочку вылезло новое поколение бобрят – трое толстячков. Ба-Ри заскулил – тихонько-тихонько.

Всю ночь пролежал он в ольшанике. Бобровая колония снова стала его домом. Условия, конечно, изменились, и хотя дни складывались в недели, обитатели колонии Сломанного Зуба ничем не показывали, что принимают взрослого Ба-Ри, как когда-то приняли его щенком. Теперь он стал по-настоящему большим, черным и похожим на волка – грозное создание с длинными клыками, – и, хотя он вел себя донельзя мирно, бобры относились к нему с глубоко укоренившимся страхом и подозрительностью. Ба-Ри и сам больше не ощущал щенячьего стремления поиграть с бобрятами, так что их холодность не волновала его так, как в прежние дни. Умиск повзрослел и превратился в толстого молодого бобра в самом расцвете сил, который в этом году как раз собирался обзавестись женой и сейчас деловито собирал припасы на зиму. Очень может быть, что он не узнал в большом черном звере, которого то и дело замечал возле колонии, того маленького Ба-Ри, с которым иногда обнюхивался, и весьма вероятно, что и Ба-Ри узнал Умиска разве что как часть оставшихся у него воспоминаний.

Ба-Ри сделал бобровую колонию своей штаб-квартирой на весь август. Временами он отлучался на два-три дня подряд. Путь его всегда лежал на север – иногда чуть западнее, иногда чуть восточнее, но на юг Ба-Ри больше не возвращался. И вот наконец в начале сентября он покинул бобров навсегда.

Много дней он странствовал безо всякой особой цели. Шел туда, куда вели охотничьи тропы, питался в основном зайцами и туповатой разновидностью рябчиков, которых зовут дикушами. Естественно, он не упускал случая разнообразить рацион и другой случайной добычей. Уже созревала малина и дикая смородина, а Ба-Ри обожал эти ягоды. Любил он и горьковатую рябину, которая была для него еще и лечебной, как и мягкая смола на стволах пихт и елей, которую он то и дело лизал. Иногда на мелководье ему удавалось поймать рыбу, а временами он отваживался на рискованную схватку с дикобразом и в случае успеха пировал самым нежным, самым вкусным мясом в своем меню.

Дважды за сентябрь он добывал молодых оленей. Крупные пожарища, на которые он иногда попадал, больше его не страшили – в дни изобилия он совсем забыл, как иногда приходилось голодать. В октябре он забрел на запад до самой реки Гейки, а потом на север до озера Вулластон – на добрые сто миль к северу от Грей-Лун. В первую неделю ноября он вернулся на юг и некоторое время шел вдоль реки Каноэ, а потом свернул на запад вдоль извилистой речушки под названием Бесхвостый Черный Медвежонок.

Ба-Ри не раз встречал людей, но его самого ни один человек не видел, за исключением охотника-кри на северном берегу озера Вулластон. За время пути по реке Гейки Ба-Ри трижды укрывался в подлеске, пропуская мимо каноэ, с полдюжины раз в ночной тиши обнюхивал хижины и вигвамы, в которых была жизнь, а один раз на Уолластоне подобрался так близко к станции Компании Гудзонова залива, что услышал лай собак и окрики их хозяев.

И все это время он не бросал поисков, высматривал то, что ушло из его жизни. Он принюхивался на порогах хижин, кружил у самых вигвамов, вслушиваясь и всматриваясь, глядел на каноэ глазами, светившимися надеждой. Один раз ему показалось, что ветер принес запах Нипизы, и ноги у него сразу подкосились, а сердце словно перестало биться. Это продлилось всего секунду-другую. Девушка вышла из вигвама – оказалось, что это незнакомая индианка с недоплетенной корзиной в руках, – и Ба-Ри ускользнул незамеченным.

Был уже почти декабрь, когда Леру, полукровка с Лак-Бэн, увидел следы Ба-Ри на свежевыпавшем снегу, а через некоторое время заметил его в подлеске.

– Mon Dieu, говорю я вам, у него лапы с мою ладонь, и он черный, как вороново крыло на солнце! – восклицал он в магазине Компании на Лак-Бэн. – Лиса? Non! Да он с полмедведя размером! Волк, oui! И черный, как дьявол, вот что я вам скажу, господа.

Среди его слушателей был Мак-Таггарт. Он собирался подписать официальное письмо в Компанию, когда до него дошел смысл слов Леру. Рука у него замерла так резко, что на бумагу упала клякса. Комиссионер покосился на полукровку, и по спине у него отчего-то пробежали мурашки. Тут как раз вошла Мари. Мак-Таггарт забрал ее обратно из племени. Ее большие темные глаза были какие-то больные, а дикая красота за год поблекла.

– И исчез, будто… – Леру щелкнул пальцами. Потом заметил Мари и замолчал.

– Черный, говорите? – будто между прочим спросил Мак-Таггарт, не поднимая глаз от письма. – А у него не было подпалин, как у собаки?

Леру пожал плечами:

– Умчался как ветер, месье. Но это был волк.

Мари прошептала что-то комиссионеру на ухо – так тихо, что до остальных не донеслось ни звука, – и тот, сложив письмо, поспешно встал и вышел. Его не было целый час. Леру и прочие не знали, что и думать. Не так уж часто Мари показывалась в магазине, они вообще не так уж часто ее видели. Она почти не выходила из бревенчатого дома комиссионера, и когда Леру видел ее, ему каждый раз казалось, что она еще сильнее осунулась, а глаза стали больше и голоднее. Сердце его сжималось от великой тоски.

Не раз и не два он по ночам проходил мимо оконца, за которым, как он знал, она спала, и он часто всматривался в окно, надеясь хоть мельком увидеть ее бледное лицо, и только одна радость была в его жизни – знать, что Мари все понимает и что в ее глазах на миг загорается особый свет, когда их взгляды встречаются. Больше никто ни о чем не подозревал. Это была их тайна, и Леру терпеливо ждал и наблюдал. «Когда-нибудь, – повторял он про себя. – Когда-нибудь…» – И больше ничего. Эти слова вмещали в себя целый мир смысла и надежды. Когда-нибудь, когда настанет этот день, он отвезет Мари прямиком к миссионеру в форт Черчилль, и они обвенчаются. Это была мечта – мечта, помогавшая ему выносить долгие дни и еще более долгие ночи на охотничьих тропах. Сейчас оба они были невольниками царящей здесь Силы. Но когда-нибудь…

Об этом и размышлял Леру через час, когда Мак-Таггарт вернулся. Комиссионер прошел прямо к их компании из нескольких человек, сидевших у большой квадратной печки, и, удовлетворенно крякнув, отряхнул с плеч свежевыпавший снег.

– Пьер Юсташ принял предложение государства и этой зимой поведет в Бесплодные земли картографическую экспедицию, – объявил он. – Вы знаете, Леру, у него в общей сложности сто пятьдесят ловушек и западней и большая территория с отравленными приманками. Неплохие угодья, да? Я снял их у него на сезон. Мне не повредит работа на воздухе – три дня в лесу, три дня здесь. Ну, что скажете, как вам сделка?

– Хорошая, – ответил Леру.

– Да, хорошая, – подтвердил Руже.

– Большие угодья, много лис, – сказал Монс Руле.

– И обходить легко, – пробормотал Валенс своим почти что женским голосом.

Охотничьи пути Пьера Юсташа тянулись на тридцать миль от Лак-Бэн прямо на запад. Они были не такие длинные, как у Пьеро, но, подобно крупной артерии, вели через самое сердце территорий, богатых пушным зверем. Угодья принадлежали еще отцу Пьера Юсташа, и деду, и прадеду, и всей его родословной – а Пьер уверял, что в его жилах течет благороднейшая французская кровь. Правда, в книгах на станции Мак-Таггарта все обрывалось на прадеде, а более старые документы о собственности хранились в форте Черчилль. Это были лучшие охотничьи угодья между Оленьим озером и Бесплодными землями. И в декабре туда пришел Ба-Ри.

Ба-Ри снова двинулся на юг – медленно, неспешно, выискивая пищу в глубоком снегу. Этой зимой Кистисо-Кестин, Великая Пурга, пришла раньше обычного, и после нее целую неделю никакие звери, ни копытные, ни когтистые, не показывались из укрытия. Ба-Ри, в отличие от других животных, не стал прятаться в снегу и ждать, когда прояснится небо и схватится наст. Он был большой, сильный, неуемный. Ему еще не исполнилось двух лет, а он уже весил добрых восемьдесят фунтов. Подушечки на лапах были у него широкие, как у волка. Грудь и плечи – как у маламута, массивные, но приспособленные для быстрого бега. Глаза у него были больше и поставлены шире, чем у хаски-полуволка, и совсем без уттуи – красной поволоки, характерной для волка и отчасти для хаски. Челюсти стали сильные, как у Казана, а может, и сильнее.

Всю неделю Великой Пурги он шел вперед голодный. Сначала четыре дня валил снег, дул пронзительный ветер и мела метель, а потом еще три дня стоял лютый мороз, так что все живое предпочитало не показываться из теплых нор под снегом. Даже птицы и те зарылись поглубже. Можно было наступить на спину карибу или лосю и даже не заметить. Разгар ненастья Ба-Ри пересидел в укрытии, но не стал дожидаться, когда над ним наметет сугроб.

Каждый охотник от Гудзонова залива до краев Атабаски знал, что после Великой Пурги голодные пушные звери будут искать пищу и что именно сейчас вероятнее всего поймать добычу во все ловушки и западни, если они как следует налажены и заправлены приманкой. Одни звероловы отправились проверять свои охотничьи пути уже на шестой день, другие на седьмой, третьи на восьмой. Буш Мак-Таггарт двинулся по охотничьим путям Пьера Юсташа, которые на сезон перешли к нему, на седьмой день. У него ушло два дня на то, чтобы найти ловушки, выкопать их из-под снега, поправить упавшие «домики-западни» и насадить приманки. На третий день он был уже снова на Лак-Бэн.

Именно в тот день Ба-Ри пришел к хижине на дальнем конце путей Мак-Таггарта. Вокруг хижины было много свежих следов комиссионера, и едва Ба-Ри его учуял, ему стало жарко от странного возбуждения. Запах, наполнивший его ноздри, примерно за полминуты связался в его сознании с событиями прошлого, и через эти полминуты из груди Ба-Ри вырвался низкий грозный рык. После этого он долго простоял в снегу не двигаясь, будто черный камень, и не сводил глаз с хижины.

Потом начал медленно описывать круги вокруг дома, все ближе и ближе, и вот уже принюхался к порогу. Изнутри не доносилось никаких звуков и запахов живого, но Ба-Ри чуял старый запах Мак-Таггарта. Тогда он обратился в сторону диких земель и Лак-Бэн, туда, куда уходила охотничья тропа. Он дрожал. Мышцы у него напружинились. Он заскулил. В воспоминаниях все ярче и ярче проступали картины – схватка в хижине, Нипиза, дикая погоня по снегу на край ущелья, даже давнишний эпизод, когда Мак-Таггарт поймал его в заячий силок. В вое Ба-Ри звучала великая тоска, почти что ожидание. Но мало-помалу он умолк. Ведь здесь от снега пахло тем, кого Ба-Ри ненавидел и хотел убить, а не теми, кого он любил когда-то. Природа на миг показала ему, как важно строить ассоциации – но лишь ненадолго, а потом это впечатление исчезло. Вой умолк, но сменился прежним грозным рыком.

Ба-Ри медленно двинулся по снегу и в четверти мили от хижины нашел первую ловушку. Бока у него ввалились от голода, он стал похож на оголодавшего волка. В первую ловушку Мак-Таггарт зарядил приманку из заячьего окорока. Ба-Ри осторожно приблизился. На охотничьих путях Пьеро он многому научился – понимал, для чего служит защелка ловушки, помнил жестокую боль от сжимающегося стального капкана, лучше самой хитрой лисы знал, что делает силок, если спустить пружину, и сама Нипиза приучила его никогда, ни за что не прикасаться к отравленным приманкам. Так что Ба-Ри аккуратно взял зубами кусок зайчатины и вытащил ее очень ловко – не хуже самого Мак-Таггарта. До темноты он обошел пять ловушек и съел пять приманок, не спустив ни одной пружины. Шестая была западня. Он кружил вокруг, пока не протоптал в снегу тропинку. Потом отправился в теплые заросли можжевельника и устроился там на ночлег.

Следующий день стал началом долгого противостояния звериной хитрости и человеческого разума. Для Ба-Ри грабеж ловушек Мак-Таггарта был вовсе не объявлением войны, а насущной необходимостью. Они снабжали его пищей, точно так же как снабжали его пищей ловушки Пьеро. Но Ба-Ри смутно ощущал, что в данном случае он нарушает закон и что у него есть враг, которого надо перехитрить. Если бы стояла хорошая погода для охоты, он двинулся бы дальше, ибо незримая рука, направляющая его странствия, медленно, но верно тянула его обратно к бобровой колонии и Грей-Лун. Но сейчас, когда снег был глубокий и мягкий – такой глубокий, что временами Ба-Ри проваливался в него с головой, – ловушки Мак-Таггарта были словно дорожка, выложенная манной небесной нарочно для Ба-Ри.

Он последовал по следам снегоступов комиссионера и в третьей ловушке убил зайца. Когда он его доел, на снегу не осталось ничего, кроме клочков шерсти и багровых пятен крови. Ба-Ри уже несколько дней голодал, и его обуял волчий голод, так что еще до вечера он стащил приманку из доброй дюжины ловушек Мак-Таггарта. Трижды ему попадалась отрава – оленина или жир карибу, в которые была запрятана доза стрихнина, – и каждый раз его острый нюх распознал опасность. Пьеро не раз отмечал, как это удивительно, что Ба-Ри всегда унюхает отраву, даже если ее самым что ни на есть искусным образом ввести в замороженную оленью тушу. Лисы и волки ели мясо, от которого сверхъестественное чутье отпугивало Ба-Ри.

Поэтому он обошел все отравленные лакомства, которые разложил Мак-Таггарт, лишь мимоходом обнюхав их и запечатлев историю своих подозрений в виде следов на снегу. Вот и там, где Мак-Таггарт в полдень сделал привал, чтобы приготовить себе обед, Ба-Ри оставил те же предостерегающие знаки в виде вытоптанных кругов.

На второй день Ба-Ри немного утолил голод и стал острее ощущать ненавистный запах врага, поэтому ел меньше, зато причинил больше разрушений. Мак-Таггарт ставил ловушки не так умело, как Пьер Юсташ, поэтому на силках и западнях оставался запах его рук, и этот запах то и дело ударял Ба-Ри в нос. Это вызвало у Ба-Ри мгновенное и мощное отвращение, упорно нараставшую ненависть к человеку, о котором он два дня назад почти не вспоминал.

Видимо, в мозгу животного тоже идет процесс простых рассуждений, которому недостает логической отчетливости, но это уже и не совсем инстинкт, а результаты, которые он приносит, можно приписать и логике, и инстинкту. Ба-Ри не складывал два и два, чтобы получить четыре, не возвращался в прошлое шаг за шагом, чтобы доказать себе, что человек, владеющий этими ловушками, был причиной всех его горестей и бед, и тем не менее он ощущал в себе глубокую ненависть и жажду мщения. Кроме волков, Мак-Таггарт был единственным живым существом, которое он ненавидел: это Мак-Таггарт избил и ранил его, Мак-Таггарт убил Пьеро, Мак-Таггарт отнял у него, Ба-Ри, любимую Нипизу – и Мак-Таггарт был здесь, на этом охотничьем пути! Раньше Ба-Ри бродил просто так, без цели и какого-либо плана, теперь у него появилась задача. Нужно было держаться поближе к ловушкам. Чтобы прокормиться и выжить. И чтобы, выжив, дать волю ненависти и мести.

На второй день посреди озера он набрел на труп волка, отравившегося ядовитой приманкой. И полчаса терзал мертвое тело, пока не порвал всю шкуру на полосы. Мяса он не тронул. Оно было ему отвратительно. Это была месть всему волчьему племени. В полудюжине миль от Лак-Бэн Ба-Ри остановился и повернул обратно. В этой точке охотничий путь пересекался с замерзшим ручьем, за которым лежало просторное поле, а из-за поля при попутном ветре доносился дым и запахи со станции. Вторую ночь сытый Ба-Ри провел в зарослях сосны Банкса, а на третий день снова пустился в путь на запад по охотничьей тропе.

Рано утром Буш Мак-Таггарт отправился собирать добычу и в шести милях от Лак-Бэн, переходя ручей, впервые заметил следы Ба-Ри. Остановился их изучить с неожиданным и необычным для него интересом и даже встал на колени, сорвал с правой руки рукавицу и подобрал шерстинку.

– Черный волк!

Эти слова он выговорил странным жестким голосом и невольно бросил взгляд в направлении Грей-Лун. После этого он еще внимательнее изучил отчетливый отпечаток лапы в снегу. Когда он поднялся на ноги, на лице его было выражение человека, сделавшего неприятное открытие.

– Черный волк! – повторил он и передернул плечами. – Пф! Леру дурак. Это собака. – И миг спустя добавил еле слышно: – Ее собака.

Мак-Таггарт двинулся дальше по следам собаки. Он был взбудоражен, но не так, как обычно на охоте, а даже сильнее. Поскольку он был человек, то обладал привилегией складывать два и два, и получилось у него, что два и два равняется Ба-Ри. Он почти не сомневался. Эта мысль мелькнула у него сразу, как только Леру упомянул черного волка. А теперь, изучив следы, он укрепился в своих подозрениях. Это были следы собаки, и собака была черная. Потом он подошел к первой ловушке, из которой стянули приманку.

И выругался вполголоса. Приманки нет, а пружина не сработала. Острый штырек, на который была насажена приманка, аккуратно выдернут.

Весь тот день Буш Мак-Таггарт шел по красноречивому следу, который оставил на его тропе Ба-Ри. Комиссионер обнаруживал все больше и больше разоренных ловушек. На озере он натолкнулся на растерзанный труп волка. Когда Мак-Таггарт только обнаружил присутствие Ба-Ри, его охватило неприятное волнение, но теперь оно понемногу сменилось иным чувством – яростью, и чем ближе к вечеру, тем сильнее эта ярость разгоралась. Четвероногие грабители ловушек были ему знакомы, но обычно волк, лисица или собака, научившиеся воровать, тревожили только отдельные западни. А в этом случае Ба-Ри целенаправленно шел от одной ловушки к другой, и его следы в снегу показывали, что он ни одной не пропустил. Мак-Таггарту почудилась в этом едва ли не человеческая злоба, будто хитроумный вор нарочно хотел пустить насмарку его работу. Отравленных приманок Ба-Ри не трогал. Ни разу ни лапой, ни головой не попал в опасную зону ловушки. Словно бы вовсе без причины располосовал прекрасную норку, и теперь ее лоснящаяся шкурка валялась на снегу никчемными клочками. К вечеру Мак-Таггарт дошел до западни, где погибла рысь. Ба-Ри разодрал серебристый бок жертвы, так что теперь шкура подешевела больше чем вдвое. Мак-Таггарт выругался вслух, он весь полыхал от злости.

На закате он дошел до хижины, которую выстроил на половине своей тропы Пьер Юсташ, и произвел смотр добытой пушнины. На продажу годилось не больше трети шкур – от рысьего меха осталась всего половина, а одну норку Ба-Ри разорвал надвое. На второй день ущерб оказался еще больше, разоренные ловушки попадались еще чаще. Мак-Таггарт бесновался. Когда он дошел до второй хижины – это было уже под самый вечер, – то увидел, что Ба-Ри оставил следы в снегу не больше часа назад. За ночь он трижды слышал собачий вой.

На третий день Мак-Таггарт не стал возвращаться на Лак-Бэн, а затаился и стал выслеживать Ба-Ри. Выпало дюйма два свежего снега, и Ба-Ри, будто решив спровоцировать своего врага-человека на еще более жестокую месть, беспорядочно истоптал все пространство на сотню футов от хижины. Мак-Таггарт различил прямой след лишь через полчаса, два часа шел по нему и очутился в густых зарослях сосны Банкса. Ба-Ри держал нос по ветру. То и дело он ловил запах своего преследователя, дюжину раз подпускал его так, что было слышно хруст подлеска или металлический звон, когда ветки задевали за дуло винтовки. А потом с внезапным вдохновением, заставлявшим Мак-Таггарта изобретать новые ругательства, Ба-Ри закладывал широкий полукруг и возвращался на охотничью тропу. Когда комиссионер дошел до своих ловушек – время шло к полудню, – Ба-Ри уже взялся за дело. Он убил и съел зайца, разорил три ловушки на расстоянии в милю и теперь направлялся по тропе прямиком на станцию Лак-Бэн.

Буш Мак-Таггарт вернулся на станцию лишь на пятый день. Настроение у него было премерзкое. Из четырех французов он застал на месте только Валенса, и это Валенсу пришлось сначала выслушать его жалобы, а потом – как он бранит Мари. Некоторое время спустя она пришла в лавку; глаза у нее от испуга казались еще больше, а одна щека полыхала алым от пощечины Мак-Таггарта. Пока лавочник отпускал ей консервы из лосося, которые Мак-Таггарт потребовал на ужин, Валенс воспользовался случаем и шепнул ей на ухо со сдержанным торжеством:

– Месье Леру добыл чернобурую лису. Он любит тебя, Mon ami[40], и к весне раздобудет вдоволь мехов, а сейчас он в своей хижине на Бесхвостом Черном Медвежонке и велел передать тебе такие слова: «Будь готова бежать с первым мягким снегом!»

Мари на него даже не посмотрела, но все слышала, и, когда молоденький лавочник вручил ей покупку, глаза у нее вспыхнули – да так похоже на звезды, что лавочник сказал Валенсу, когда она ушла:

– Ух, холера, как хороша она иногда бывает, а, Валенс?

На что Валенс кивнул с лукавой улыбкой.

К середине января война между Ба-Ри и Бушем Мак-Таггартом перестала быть делом случая – это было уже не просто мимолетное развлечение для зверя и не просто досадное происшествие для человека. В сущности, на время это стало для обеих сторон raison d’etre[41]– смыслом существования. Ба-Ри держался поблизости от тропы Мак-Таггарта. Он был словно дух-разрушитель, и каждый раз, почуяв свежий запах комиссионера со станции Лак-Бэн, он с новой силой ощущал, что это его заклятый враг, которому нужно отомстить. Ба-Ри постоянно оказывался хитрее Мак-Таггарта, упорно воровал приманку из ловушек, ему все сильнее хотелось рвать в клочки всех пойманных пушных зверей, и наслаждался он не тем, что ел чужую добычу, а тем, что уничтожал ее.

Шли недели, огонь его ненависти пылал все яростнее, и вот наконец он уже кусал и рвал длинными клыками даже снег, где ступала нога Мак-Таггарта. И все это время где-то на задворках его безумия все отчетливее и отчетливее проступал образ Нипизы. Великое Одиночество – одиночество долгих дней и еще более долгих ночей, которое Ба-Ри ощутил, когда ждал и рыскал на Грей-Лун, – снова навалилось на него, как навалилось в первые дни после утраты Нипизы. Звездными и лунными ночами он снова и снова тоскливо оплакивал ее, и Буш Мак-Таггарт, слыша его полуночный вой, отчего-то невольно ежился.

Ненависть человека была иной, чем ненависть зверя, но, пожалуй, еще беспощаднее. Со стороны Мак-Таггарта это была не просто ненависть. Она смешивалась с неуловимым суеверным страхом, над которым он сам смеялся и который он сам проклинал, – но этот страх липнул к нему так же назойливо, как запах его следов лез в нос Ба-Ри. Ба-Ри был для Мак-Таггарта уже не просто зверем – он стал воплощением Нипизы. Вот какая мысль упорно крепла в извращенном уме Мак-Таггарта. Не было ни дня, чтобы он не вспоминал Иву, ни единой ночи не проводил он без того, чтобы увидеть во сне ее лицо. Как-то раз ненастным вечером он даже вообразил, будто слышит ее голос в завываниях ветра, – а потом, не прошло и минуты, до него донесся из леса далекий вой. Тем вечером сердце Мак-Таггарта наполнил свинцовый ужас. Он пытался взять себя в руки. Курил трубку, пока хижину не залил синеватый полусвет. Проклинал и Ба-Ри, и пургу, но прежней наглости и храбрости в нем больше не было. Он не перестал ненавидеть Ба-Ри, нет, он все еще ненавидел его, как не ненавидел ни одного человека, но теперь у него появилась еще более веская причина желать его смерти. Сначала эта мысль явилась ему в беспокойном сне – и с тех пор уже не отпускала: мысль о том, что это дух Нипизы заставляет Ба-Ри грабить его ловушки!

Со временем он перестал рассказывать на станции о Черном Волке, который рыщет по его охотничьей тропе. И прятал с глаз долой шкуры, растерзанные зубами Ба-Ри, и хранил свою тайну. Он изучил все хитрости и уловки охотников на лис и волков в Бесплодных землях. Испробовал три разных яда, в том числе один такой сильный, что одна его капля была смертельной дозой, испробовал стрихнин в желатиновых капсулах, в оленьем жире, в жире карибу, в печени лося и даже в мясе дикобраза. Наконец стал, перед тем как готовить отраву и приманки, окунать руки в бобровый жир, чтобы отбить всякий запах человека. От этой отравы погибали лисы, волки, даже норки и горностаи, но Ба-Ри лишь приближался к ним – и никогда не трогал. В январе Мак-Таггарт положил отравленные приманки во все ловушки до единой. Это принесло хоть какую-то пользу: с тех пор Ба-Ри не прикасался к приманкам, а только убивал и ел зайцев, попавшихся в силки.

В январе Мак-Таггарт впервые увидел Ба-Ри. Это было в ту минуту, когда комиссионер прислонил винтовку к дереву, а сам находился от нее в десятке футов. Ба-Ри как будто знал – и пришел его подразнить: когда комиссионер внезапно поднял глаза, Ба-Ри вышел из зарослей карликовой сосны и стоял на виду меньше чем в двадцати ярдах от него – поблескивали белые клыки, глаза горели, будто уголья. На несколько мгновений Мак-Таггарт окаменел и только смотрел на него. Он узнал Ба-Ри. Узнал белую звездочку, белый кончик уха – и сердце у него заколотилось, будто молот. Мак-Таггарт очень медленно двинулся к винтовке. И едва протянул к ней руку, как Ба-Ри исчез, будто не было.

Тогда у Мак-Таггарта появилась новая идея. Он проложил через лес новую тропу параллельно охотничьей, но не ближе пятисот ярдов от нее. А там, где стояли ловушки и западни, новая тропа резко сворачивала к ним под углом, наподобие буквы V, так что Мак-Таггарт мог оказаться на своей охотничьей тропе незамеченным. Он считал, что рано или поздно благодаря такой тактике пристрелит пса.

И снова человек, а не зверь, решил прибегнуть к логике – и снова человек, а не зверь, потерпел поражение. В первый же день, когда Мак-Таггарт прошел по своей новой тропе, эту тропу обнаружил и Ба-Ри. Сначала он был слегка озадачен. Трижды он перебегал со старой тропы на новую и обратно. Потом убедился, что не ошибся. Новая тропа была свежая, и шел он по следам комиссионера с Лак-Бэн. Мак-Таггарт не знал, что происходит, пока не двинулся в обратный путь, а тут уж увидел всю эту историю, написанную на снегу. Ба-Ри обошел все ловушки и всегда приближался к ним в точке, где сходилась развилка V. После целой недели бесплодного выслеживания, лежания в засадах, попыток приблизиться к врагу под разными углами к ветру – причем за это время Мак-Таггарт раз двадцать принимался клясть себя последними словами и чуть не довел до безумия – его осенила новая идея. Она была подобна озарению и так проста, что Мак-Таггарт не мог взять в толк, как раньше о таком не подумал.

Он поспешил обратно на станцию Лак-Бэн.

Через день на закате он вернулся на тропу. На этот раз у него был при себе мешок с десятком волчьих приманок, отравленных сильным ядом и обмазанных бобровым жиром, и заяц, которого он поймал в силок накануне ночью. Мак-Таггарт то и дело с опаской поглядывал в небо. Оно оставалось ясным почти до вечера, а затем с востока темными грядами накатили тучи. Через полчаса начали падать редкие хлопья снега. Мак-Таггарт поймал одну снежинку на тыльную сторону рукавицы и внимательно рассмотрел. Снежинка была мягкая, пушистая, и он глядел на нее с нескрываемым удовольствием. Именно этого он и хотел. До утра напа́дает шесть дюймов свежего снега, и все следы засыплет.

Он остановился у ближайшей ловушки и споро принялся за работу. Первым делом он выбросил отравленную приманку и вместо нее подложил зайца. Затем он начал расставлять волчьи капканы. Три из них он поставил поближе к «дверце» ловушки, в которую Ба-Ри пришлось бы просунуть голову или лапу, чтобы добраться до приманки. Остальные девять он расставил через промежутки от фута до шестнадцати дюймов, так что вокруг ловушки с приманкой выстроился настоящий кордон из капканов. Мак-Таггарт не стал пристегивать цепи, а оставил их лежать в снегу. Если Ба-Ри попадется в один капкан, ему не миновать и остальных, так что можно обойтись и без привязи. Закончив, Мак-Таггарт поспешил сквозь сгущавшиеся зимние сумерки в свою хижину. Он прямо-таки ликовал. На сей раз неудачи можно не опасаться. Все до единой ловушки по пути с Лак-Бэн он обобрал и не стал снова налаживать. Ба-Ри не сможет ничем в них поживиться, пока не доберется до «гнездышка» из дюжины волчьих капканов.

За ночь выпало семь дюймов снега, и весь мир словно закутался в чудесное белое покрывало. На деревьях и кустах будто громоздились охапки перьев, на камнях появились высокие белые шапки, а под ногами снег лежал так пышно, что оброненная гильза проваливалась до самой земли. Ба-Ри вышел на тропу с раннего утра. Сегодня он вел себя осторожнее, поскольку ни запаха, ни следов снегоступов Мак-Таггарта не было и нечем было руководствоваться. На первую ловушку Ба-Ри натолкнулся примерно на полпути между Лак-Бэн и хижиной, в которой поджидал комиссионер. Ловушка была не налажена, приманки в ней не оказалось. Ба-Ри обходил все ловушки по очереди и обнаруживал, что все они разлажены и нигде нет приманки. Он с подозрением принюхался, тщетно пытаясь учуять слабый дымок или человечий дух. Около полудня он оказался поблизости от «гнезда» – дюжины коварных капканов, которые ждали его, разинув пасти, в полуфуте под снежным одеялом. Целую минуту Ба-Ри стоял поодаль от опасной линии, принюхивался и прислушивался. Увидел зайца, и его зубы алчно клацнули. Шагнул поближе. Но все же его одолевали подозрения – по какой-то странной, необъяснимой причине он почуял опасность. В испуге поискал ее носом, глазами, ушами. Но все кругом было объято великой тишиной и великим покоем. Зубы снова клацнули. Он тихонько заскулил. Что же его тревожит? Что это за опасность, которую не увидишь и не учуешь?

Ба-Ри медленно обошел ловушку по кругу; трижды обходил он ее и каждым кругом подбирался поближе, пока наконец едва не задел лапами внешний край кордона из капканов. Еще минуту постоял неподвижно; прижал уши; несмотря на густой аромат зайца, бьющий в ноздри, что-то его отпугивало. Еще миг – и он ушел бы, но тут внезапно прямо из-за ловушки раздался свирепый тоненький писк, будто крысиный, и в следующее мгновение Ба-Ри увидел, как горностай со шкуркой белее снега жадно рвет кроличье мясо. Ба-Ри забыл о таинственном тревожном предчувствии. Яростно зарычал, но его отважный маленький соперник и ухом не повел – и продолжил пировать.

И тогда Ба-Ри прыгнул прямиком в «гнездо», которое приготовил ему Мак-Таггарт.

Наутро Буш Мак-Таггарт услышал лязг цепи, когда до «гнезда» оставалось еще добрых четверть мили. Может, это рысь? Или куница? А может, волк или лиса? А может быть, все-таки Ба-Ри? Остаток пути Мак-Таггарт чуть ли не пробежал, а когда наконец добрался до места, откуда было видно «гнездо», сердце его заколотилось: он увидел, что поймал своего врага. Осторожно приблизился, прицелившись в пса из винтовки на случай, если тот как-то сумеет освободиться.

Ба-Ри лежал на боку, задыхался от усталости и дрожал от боли. С губ Мак-Таггарта сорвался сиплый восторженный возглас; он подошел поближе и поглядел на землю. Снег вокруг ловушки, там, где Ба-Ри пытался вырваться, был весь утоптан и покраснел от крови. Больше всего крови натекло изо рта Ба-Ри. С его десен и сейчас сочилась кровь, когда он злобно глядел на врага. Стальные зубья спрятанного под снегом капкана хорошо сделали свое жестокое дело. Одна из передних лап Ба-Ри была пережата гораздо выше первого сустава, в капканах оказались и обе задние ноги, а четвертый капкан ухватил свою жертву за бок, но Ба-Ри вырвался, оставив на зубьях клок шкуры размером с ладонь Мак-Таггарта. Снег рассказал историю отчаянной борьбы, продлившейся всю ночь; окровавленные челюсти показали, как тщетно пытался Ба-Ри разгрызть сковавшую его сталь зубами. Он еле дышал. Глаза налились кровью. Но и сейчас, после нескольких часов мучений, ни дух его, ни отвага не были сломлены. Завидев Мак-Таггарта, Ба-Ри рванулся, чтобы встать на ноги, и почти тут же снова рухнул в снег. Но передними лапами он уперся в землю. Голова и грудь остались приподнятыми, и из груди его вырвался яростный, едва ли не тигриный рык. Наконец-то всего в десятке футов перед ним очутилась тварь, которую он ненавидел сильнее всего на свете, сильнее даже, чем волчью породу. А он снова был беспомощен, как тогда, когда попался в заячий силок.

Как бы яростно ни рычал он теперь, Буша Мак-Таггарта это не пугало. Он видел, что враг целиком и полностью в его власти, и с ликующим смехом прислонил винтовку к дереву, стянул рукавицы и принялся набивать трубку. Комиссионер предвкушал победу, предвкушал сладость пытки. В его душе пылала ненависть, такая же смертельная, как ненависть Ба-Ри, – ненависть человека к человеку. Он думал пристрелить пса. Но так будет лучше – смотреть, как тот понемногу умирает, мучить его, как мучил бы он человека, ходить вокруг, чтобы слышать лязг ловушек и видеть, как Ба-Ри истекает свежей кровью, когда изгибает истерзанные ноги и выгибается всем телом, чтобы не терять его из виду. Великолепная получилась месть. Мак-Таггарт так увлекся, что не услышал, как сзади к нему приближается кто-то на лыжах. Его заставил обернуться лишь голос – человеческий голос.

Это оказался незнакомец моложе Мак-Таггарта лет на десять. По крайней мере, на вид ему было не больше тридцати пяти – тридцати шести лет, несмотря на короткую светлую щетину. Незнакомец был из тех, кто нравится всем с первого взгляда, – с мальчишечьими повадками, но уже взрослый мужчина, с ясными глазами, прямо смотревшими из-под меховой шапки, легкий и стройный, как индеец, и дикая жизнь не оставила на его лице ни малейшего следа. Но не успел незнакомец заговорить, как Мак-Таггарт уже понял, что этот человек знает, что такое дикая жизнь, что он ее плоть и кровь. Шапка у незнакомца была из куньего меха. Одет он был в дубленый полушубок из мягкой шкуры карибу мехом внутрь, подпоясанный длинным кушаком и отороченный бахромой на индейский манер. Лыжи у него были длинные и узкие, на каких удобно ходить по подлеску, за спиной – маленький ладный рюкзак, ружье в тряпичном чехле. Настоящий путешественник – от шапки до лыж. Мак-Таггарт мог ручаться, что тот за последние несколько недель прошел с тысячу миль. Но странный холодок у него по спине пробежал не от этой мысли, а от внезапного страха, что каким-то необъяснимым образом на юг просочились правдивые слухи – слухи о том, что на самом деле произошло на Грей-Лун, и у этого незнакомого путешественника под полушубком из шкуры карибу прячется жетон Северо-Западной королевской конной полиции. Тут комиссионер прямо-таки оцепенел от ужаса и не мог выдавить ни слова.

Незнакомец пока что ограничился изумленным восклицанием. А теперь сказал, не сводя глаз с Ба-Ри:

– Господи помилуй, разделали вы этого бедного чертенка под орех.

В его голосе было что-то такое, отчего Мак-Таггарт приободрился. Голос оказался совсем не подозрительный, и было ясно, что пойманный зверь интересует незнакомца гораздо сильнее, чем сам комиссионер. Мак-Таггарт перевел дух.

– Ловушки разорял, – пояснил он.

Незнакомец пригляделся к Ба-Ри чуть пристальнее. Воткнул ружье прикладом в снег и подошел к пленнику.

– Господи помилуй еще раз! Это же собака! – воскликнул он.

Мак-Таггарт буравил его спину взглядом хорька.

– Да, собака, – отозвался он. – Дикий пес, наполовину волк, а то и больше. За зиму наворовал у меня пушнины на тысячу долларов.

Незнакомец присел на корточки возле Ба-Ри, положив руки в рукавицах на колени, и слегка улыбнулся, блеснув белыми зубами.

– Бедный чертенок, – сочувственно вздохнул он. – Воришка, значит? Разбойник? Вот и попался в руки полиции! А полиция – господи помилуй нас еще раз – обошлась с тобой не очень-то ласково!

Он поднялся и повернулся к Мак-Таггарту. Под пристальным взглядом голубых глаз незнакомца комиссионер принялся оправдываться.

– Мне пришлось поставить много таких ловушек. – Но потом вдруг вспылил: – И теперь он умрет тут – и не сразу, а сначала помучается. Брошу его голодать и гнить в капкане – пусть поплатится за все, что сделал! – Он взял винтовку и добавил, не сводя глаз с незнакомца и положив палец на спуск: – Я – Буш Мак-Таггарт, комиссионер с Лак-Бэн. Нам с вами случайно не по пути, месье?

– Разве что на несколько миль. Я иду на север, за Бесплодные земли.

По спине у Мак-Таггарта снова пробежал непонятный холодок.

– Правительство?.. – спросил он.

Незнакомец кивнул.

– Что, полиция?.. – уточнил Мак-Таггарт.

– Ну, в общем… да, конечно полиция, – ответил незнакомец, глядя комиссионеру прямо в глаза. – А сейчас, месье, в порядке любезности и из уважения к закону я бы попросил вас, прежде чем мы двинемся дальше, всадить этому зверю пулю в голову. Сами его пристрелите? Или лучше я?

– По охотничьим законам вора оставляют гнить в капкане, – процедил Мак-Таггарт. – А эта тварь – сущий дьявол. Послушайте…

И он торопливо, но не упустив ни малейшей подробности, рассказал о вражде между ним и Ба-Ри, длившейся долгие недели и месяцы, о том, как он, Мак-Таггарт, бесился, когда видел, что все его уловки и хитрости шли прахом, а еще сильнее – когда его дурачил этот зверь, которого ему наконец-то удалось поймать.

– Сущий дьявол – такой хитрый! – яростно выпалил он в заключение. – А теперь хотите – пристрелите его, а хотите – пусть лежит здесь и мучается, и поделом дьяволу!

Незнакомец все смотрел на Ба-Ри. Мак-Таггарту не было видно его лица. Потом он сказал:

– Пожалуй, вы правы. Пусть этот дьявол гниет здесь. Если вы направляетесь на Лак-Бэн, месье, я бы прошел с вами немного. Всего мили две, чтобы выровнять путь по компасу.

Он подхватил ружье. Мак-Таггарт пошел вперед. Через полчаса незнакомец остановился и показал на север.

– Теперь мне прямо туда – миль пятьсот, – заявил он как ни в чем не бывало, словно сказал, что к вечеру будет дома. – Здесь я вас покину.

Руки он не протянул. Но на прощание бросил:

– Можете сообщить куда следует, что здесь проходил Джон Мэдисон.

После этого он с полмили шел прямо на север через густую чащобу. Потом свернул на запад, прошел две мили, резко свернул на юг – и через час после того, как расстался с Мак-Таггартом, снова присел на корточки на расстоянии вытянутой руки от Ба-Ри.

И сказал, будто обращаясь к приятелю-человеку:

– Вот ты кто, оказывается, старик. Грабишь ловушки, да? Разбойничаешь? Надо же – два месяца водил его за нос! И за это он хотел бросить тебя умирать, да еще и медленно – только за то, что ты зверь поумнее его. Разбойник! – Он сердечно рассмеялся тем смехом, который согреет кого угодно, даже зверя. – Надо же. Впору пожать друг другу руки. Знаешь, старик, и правда впору! Он говорит, ты дьявольски хитер. Ну и я тоже непрост. Сказал ему, меня зовут Джон Мэдисон. А на самом деле нет. Я Джим Кэрвел. И – силы небесные – ничего ему не сказал, только про полицию. А что? Не соврал. Меня они все разыскивают, просто с ног сбились – все полицейские от Гудзонова залива до реки Маккензи, чтоб им пусто было. Жму лапу, старик. Мы с тобой два сапога пара, и я рад с тобой познакомиться.

Джим Кэрвел протянул к Ба-Ри руку, и тот тут же перестал рычать. Потом Кэрвел поднялся. Он стоял, глядя туда, куда ушел Буш Мак-Таггарт, и отчего-то лукаво усмехнулся про себя. И даже в лукавстве его была теплота, и во взгляде, и в его белозубой улыбке, когда он снова посмотрел на Ба-Ри. Было в нем что-то такое, отчего даже пасмурный день посветлел, а морозный воздух согрелся: Кэрвел прямо излучал радость, надежду и дружелюбие, будто натопленная печка волны жара. Ба-Ри это ощутил. Впервые с появления двух человек возле капкана истерзанные мышцы Ба-Ри расслабились, спина поникла, зубы застучали – его била дрожь от боли. Этому человеку он не боялся показать свою слабость. Налитые кровью глаза с тоской глядели на Кэрвела – самозваного разбойника. А Джим Кэрвел снова протянул к нему руку – и на сей раз гораздо ближе.

– Вот бедняга. – Улыбка его погасла. – Вот бедняга!

Эти слова подействовали на Ба-Ри, словно ласка – первая ласка с тех пор, как он лишился Нипизы и Пьеро. Он повесил голову, положил ее на снег. Кэрвел увидел, как из пасти его сочится кровь.

– Вот бедняга, – повторил он.

И безо всякой опаски положил руку на голову Ба-Ри. Это была уверенность, порожденная великой искренностью и великим состраданием. Рука по-братски потрепала Ба-Ри, а потом – медленно и чуть более осторожно – скользнула к капкану, зажавшему его переднюю лапу. Ум Ба-Ри затуманился и едва соображал, что к чему, так что истина дошла до него лишь тогда, когда стальные зубья капкана разжались и можно было вытащить изувеченную лапу. И тогда Ба-Ри сделал то, что раньше не делал ни с кем на свете, кроме Нипизы. Он один-единственный раз высунул горячий язык и лизнул руку Кэрвела. Тот засмеялся. А потом сильными руками разжал остальные капканы, и Ба-Ри был свободен.

Несколько минут он пролежал без движения, не сводя глаз со своего спасителя. Кэрвел уселся на покрытый снегом комель поваленной березы и набивал трубку. Ба-Ри смотрел, как он ее раскуривает, и с пробудившимся интересом к жизни проследил, как изо рта Кэрвела вылетает первый сизоватый клуб дыма. Кэрвел сидел от Ба-Ри на расстоянии не больше двух цепей от капканов – сидел и улыбался.

– Мужайся, старина, – уговаривал он. – Все кости целы. Разве что помяло немного. Давай-ка лучше… уносить отсюда ноги.

Он повернул голову в сторону Лак-Бэн. У него зародилось подозрение, что Мак-Таггарт может и вернуться. Вероятно, это подозрение передалось и Ба-Ри: когда Кэрвел снова посмотрел на него, он уже стоял на ногах, слегка пошатываясь, чтобы удержать равновесие. Миг – и самозваный разбойник сдернул с плеч рюкзак и открыл его. Пошарил внутри и вытащил кусок сырого красного мяса.

– Только утром добыл, – сообщил он Ба-Ри. – Годовалый лось, нежный, что твоя куропатка, всем антрекотам антрекот. На, попробуй!

Он бросил мясо Ба-Ри. Подарок был принят безо всяких церемоний. Ба-Ри изголодался, а мясо бросила ему дружеская рука. Он вонзил в него зубы. Перемолол зубами. Вкусная еда мигом согрела его, и Ба-Ри это чувствовал, но ни на миг не сводил покрасневших глаз с лица нового друга. Кэрвел снова надел рюкзак. Поднялся на ноги, взял ружье, надел лыжи и повернулся к северу.

– Пошли, Мальчик, – сказал он. – Пора в дорогу.

Его приглашение прозвучало совершенно естественно, будто они уже давно путешествовали вместе. Возможно, это было даже не просто приглашение, а отчасти команда. Ба-Ри был озадачен. Целых полминуты он стоял неподвижно и глядел, как Кэрвел уходит на север. Потом он вдруг весь содрогнулся, повернул голову в сторону Лак-Бэн, снова посмотрел на Кэрвела – и невольно заскулил, тихо-тихо, не громче выдоха. Кэрвел вот-вот должен был скрыться в густом сосняке. Он остановился и обернулся.

– Идешь, Мальчик?

Даже с этого расстояния Ба-Ри видел его дружескую улыбку, видел протянутую руку, и этот голос пробудил в нем новые ощущения. Он не был похож на голос Пьеро. Ба-Ри никогда не любил Пьеро. Не слышалось в этом голосе и той нежности и ласки, что у Нипизы. У Ба-Ри было мало знакомых мужчин, и ко всем он относился с недоверием. Но этот голос его обезоружил. Сопротивляться его обаянию было бесполезно. Ба-Ри захотелось ответить на зов. Его мгновенно охватило желание следовать за этим незнакомцем по пятам. Впервые в жизни он жаждал дружбы с человеком. Но пока Джим Кэрвел не скрылся в сосняке, Ба-Ри не двигался. А потом поспешил за ним.

На ночевку они остановились в густых зарослях можжевельника и кедров в десяти милях к северу от охотничьего пути Буша Мак-Таггарта. Уже два часа белыми хлопьями валил снег, и их следы исчезли. Снегопад был на редкость сильный, но сквозь густо переплетенные ветви и сучья не проникало ни снежинки. Кэрвел поставил маленькую шелковую палатку и развел костер; они поужинали, и Ба-Ри лег на живот так, чтобы бродяга при желании мог дотянуться до него рукой, и смотрел на своего друга. Кэрвел прислонился спиной к дереву и курил с самым что ни на есть довольным видом. Он скинул шапку и полушубок и в теплом свете костра казался совсем мальчишкой. Но даже в этом свете было заметно, что вид у него собранный, а глаза настороженно блестят.

– Как славно, когда есть с кем поговорить, – сказал Кэрвел Ба-Ри. – С тем, кто тебя поймет и будет держать язык за зубами. С тобой бывало такое, что так и подмывает завыть, а нельзя? Вот у меня сейчас так. Иногда кажется, что я сейчас лопну – так хочется поговорить с кем-то, а боязно.

Он потер руки и протянул к огню. Ба-Ри следил за его движениями и жадно ловил каждый звук, срывавшийся с его губ. В его глазах появилось туповатое благоговение, и этот взгляд согрел сердце Кэрвела и разогнал ночное одиночество и пустоту безлюдных просторов. Ба-Ри подполз поближе к ногам своего друга, и тот нагнулся и погладил его по голове.

– Знаешь, старина, а я ведь нехороший человек. – Он усмехнулся. – Зря ты мной восхищаешься, ох, зря. Хочешь, расскажу, как все было? – Он помолчал, а Ба-Ри глядел на него не мигая. Тогда Кэрвел продолжил, будто говорил с человеком: – А было это… было это пять лет назад, в декабре как раз пять лет исполнилось, перед самым Рождеством. У меня был отец. Славный старикан был мой отец. Матери не было, только отец, так что как ни крути получится один – и все. Понимаешь? И тут заявляется этот полосатый скунс по имени Харди и стреляет в отца, потому что отец перебежал ему дорожку в политике. Чистой воды убийство, с какой стороны ни возьми. А этого скунса даже не повесили! Нет, представь себе, не повесили. У него было столько денег и столько друзей среди важных шишек, что ему дали всего два года за решеткой. Но туда он не попал. Нет, помогай мне Господь, туда он не попал!

Кэрвел стиснул руки так, что захрустели костяшки. На его лице заиграла победная улыбка, глаза блеснули в свете костра. Ба-Ри глубоко вздохнул – по чистой случайности, но момент был напряженный.

– Нет, в тюрьму он не попал. – Кэрвел снова поглядел прямо на Ба-Ри. – Ты-то, конечно, понимаешь, старик, что это значит. Года бы не прошло, как его помиловали бы. А мой отец, моя половина, моя бо́льшая половина, лежит в могиле. Ну и тогда я подошел к этому полосатому скунсу прямо при судье, при адвокатах, при всех его близких, родных и друзьях – и убил его! И сбежал. Они опомниться не успели, как я выскочил в окошко, рванул в леса – и с тех пор в бегах. И думаю, Господь был на моей стороне, Мальчик. Ибо Он позапрошлым летом сотворил одну странную штуку, чтобы помочь мне, когда полиция шла у меня по пятам и все выглядело совсем мрачно. В Оленьем краю, как раз там, куда меня загнали, нашли утопленника, и добрый Боженька сделал так, что покойничек был вылитый я, и похоронили его под моим именем. Так что, старик, по закону я мертвый. Теперь мне бояться нечего, только надо еще годик-другой не слишком близко сходиться с людьми, и мне приятно думать в глубине души, что это Господь Бог все так устроил, чтобы помочь мне выкарабкаться из беды. А ты как считаешь? А?

Он подался вперед, словно ждал ответа. Ба-Ри все выслушал. И возможно, что-то понял. Но сейчас до его ушей донесся другой голос, не Кэрвела. Поскольку он положил голову на землю, то слышал его отчетливо. И заскулил, а потом зарычал так глухо, что Кэрвел еле уловил предостерегающую ноту. Он выпрямился. Затем встал и повернулся к югу. Ба-Ри встал рядом с ним, ноги у него напряглись, шерсть встала дыбом.

Потом Кэрвел сказал:

– Твоя родня, старина. Волки.

И ушел в палатку за винтовкой и патронами.

Когда Кэрвел показался из палатки, Ба-Ри был на ногах и застыл, будто каменное изваяние, и Кэрвел некоторое время постоял молча, пристально глядя на него. Ответит ли этот пес на зов стаи? Считает ли он их своими? А может быть, возьмет и убежит? Волки приближались. Они не ходили кругами, как ходили бы карибу или олени, а двигались прямо – прямиком к их стоянке. Кэрвел прекрасно понимал, как так получилось. Тем вечером ноги Ба-Ри оставили на тропе кровавый запах, а волки учуяли его в чащобе, где тропу не завалило глубоким снегом. Кэрвел ничуть не испугался. За пять лет скитаний между Арктикой и водоразделом ему не раз случалось играть в игры с волками. Однажды он едва не проиграл, но тогда дело было на безлесных Бесплодных землях. А сегодня у него был костер, а если вдруг кончится топливо, кругом полно деревьев, есть куда забраться. Сейчас его тревожил только Ба-Ри. Поэтому он произнес нарочито небрежным тоном:

– Ты ведь никуда не убежишь, правда, старина?

Если Ба-Ри и слышал его, то ничем этого не выдал. Однако Кэрвел, по-прежнему пристально глядевший на него, увидел, что шерсть у него на спине встала дыбом, будто щетка, а потом услышал, как глубоко-глубоко в горле Ба-Ри зарождается рык, полный лютой ненависти. Именно такой рык не подпустил к нему комиссионера с Лак-Бэн, и Кэрвел, открыв казенную часть своего ружья, чтобы проверить, все ли там в порядке, тихонько засмеялся от радости. Возможно, Ба-Ри слышал этот смех. Должно быть, это что-то для него значило, поскольку он вдруг повернул голову и посмотрел на своего спутника, прижав уши.

Волки умолкли. Кэрвел понимал, что из этого следует, и сосредоточенно ждал. В полной тишине резко прозвучал металлический щелчок затвора на его винтовке. Минуты текли, а они не слышали ничего, кроме потрескивания костра. Внезапно мускулы Ба-Ри распрямились, как пружины. Он отпрыгнул назад и встал за спиной у Кэрвела, мордой к лесу, пригнул голову, и его дюймовые клыки блеснули, когда он зарычал в черные глубины чащи за границей круга света. Кэрвел мгновенно развернулся. И едва не испугался увиденного. Пара глаз, полыхавших зеленоватым огнем, а за ними еще пара, а дальше столько, что и не сосчитать. Он резко втянул воздух. Глаза были будто кошачьи, только гораздо больше. Одни от прямого света костра стали красные, как уголья, другие пылали зеленым и голубым – живые и бестелесные. Кэрвел окинул взглядом черное кольцо леса. Они были и с другой стороны, окружили их отовсюду, но гуще всего огни сверкали там, где он увидел их первыми. В эти секунды он едва не забыл о Ба-Ри, затаив дыхание при виде этого смертельного кордона из чудовищных глаз. Волков было не менее полусотни, а может быть, и сотня, и в этом диком краю они не боялись ничего, кроме огня. Они подобрались к стоянке без единого звука – ни скрипа снега, ни хруста ветки под мягкими лапами. Будь это чуть позже, когда они с Ба-Ри уже легли бы спать, а костер погас…

Он поежился – на миг эта мысль едва не лишила его самообладания. Стрелять без крайней необходимости он не собирался, но приклад будто сам собой оказался у плеча, и Кэрвел несколько раз подряд выстрелил туда, где глаз было больше всего. Ба-Ри понимал, что означают ружейные выстрелы, и бросился в сторону стаи, обуреваемый безумным желанием вцепиться в горло кому-нибудь из своих врагов. Кэрвел испуганно вскрикнул ему вслед. Он увидел, как мелькнуло в воздухе тело Ба-Ри, увидел, как его поглотила тьма, и в тот же миг услышал смертоносный лязг челюстей и шум борьбы. Его охватила паника. Пес убежал к волкам один, и волки ждали его. Конец предрешен. Его четвероногий товарищ угодил прямо в зубы смерти!

Он слышал бешеный скрежет этих зубов в темноте. Слушать его было тошно. Рука Кэрвела потянулась к кольту сорок пятого калибра на поясе, а разряженную винтовку он бросил на снег. И ринулся во тьму, целясь перед собой из большого пистолета с таким диким боевым кличем, что его, должно быть, было слышно за милю. А вместе с кличем он полностью разрядил свой кольт в гущу дерущихся зверей. Пистолет был восьмизарядный, и Кэрвел умолк и вернулся в круг света от костра не раньше, чем раздался металлический щелчок опустевшего барабана. Кэрвел прислушался, тяжело дыша. Он больше не видел глаз в темноте и не слышал движения тел. Внезапность и ярость его нападения отогнали стаю. Но где же пес? Кэрвел затаил дыхание и напряг глаза. В круг света выползла какая-то тень. Это был Ба-Ри. Кэрвел кинулся к нему, обхватил под грудь и выволок к костру.

После этого с лица Кэрвела еще долго не сходило озадаченное выражение. Он перезарядил оружие, подбросил хвороста в костер и вытащил из рюкзака бинты, чтобы перевязать три-четыре самые глубокие раны на ногах Ба-Ри. И с десяток раз спрашивал в полнейшем недоумении:

– Да что за муха тебя укусила, а, старина? У тебя-то откуда такой зуб на волков?!

Всю ночь он не спал и был начеку.

* * *

Случай с волками положил конец всякой неопределенности между человеком и собакой. Несколько дней после этого они медленно продвигались на северо-запад, и Кэрвел нянчил Ба-Ри, словно больного ребенка. Поскольку Ба-Ри было трудно идти, Кэрвел проходил всего несколько миль в день. Ба-Ри все понимал, и в нем крепла великая любовь к человеку, чьи руки были нежными, как у Ивы, а голос наполнял его теплом теснейшей дружбы. Ба-Ри отбросил страх и подозрительность. А Кэрвел со своей стороны подметил много интересного. Обширные безлюдные просторы вокруг и полное одиночество дали ему возможность поразмышлять о незначительных деталях, и он поймал себя на том, что с каждым днем все пристальнее присматривается к Ба-Ри. И наконец сделал открытие, которое заставило его основательно задуматься. Каждый раз, когда они останавливались, Ба-Ри неизменно поворачивался к югу, а когда они делали привал, он чаще всего принюхивался именно к южному ветру. Кэрвел решил, что это совершенно естественно, ведь там остались старые охотничьи угодья Ба-Ри. Но шли дни, и он подметил и кое-что другое. То и дело Ба-Ри, обернувшись в сторону дальних краев, которые они покинули, тихонько скулил, а потом подолгу не находил себе места. Он ничем не показывал, что хочет покинуть Кэрвела, но Кэрвелу становилось все очевиднее, что его пес слышит какой-то загадочный зов из южных земель.

Поначалу Кэрвел собирался двинуться в окрестности Большого Невольничьего озера, до которого было добрых восемьсот миль к северо-западу, пока снег не начал таять. А оттуда он думал проплыть в половодье на каноэ на запад к реке Маккензи и в конце концов попасть в горы Британской Колумбии. Но в феврале все его планы переменились. На озере Уолдайа Кэрвела и Ба-Ри застиг страшный буран, и когда уже казалось, что спасения нет, Кэрвел случайно набрел в густом сосняке на хижину, а в хижине лежал мертвец. Он умер уже давно, и тело заморозилось. Кэрвел вырубил в земле могилу и похоронил его.

Эта хижина стала просто находкой для Кэрвела и Ба-Ри, особенно для Кэрвела. Как видно, хозяин у нее был только один – тот мертвец; хижина была удобная, с хорошими запасами продовольствия, более того, ее владелец добыл много прекрасной пушнины, прежде чем застудил себе легкие и умер. Кэрвел бережно перебрал меха и остался очень доволен. На любой станции за них дали бы тысячу долларов, и он считал, что имеет полное право считать их своей собственностью. Не прошло и недели, как он разведал все заваленные снегом охотничьи тропы мертвеца, наладил его ловушки и стал добывать зверя сам.

Это было в двухстах милях к северо-западу от Грей-Лун, и вскоре Кэрвел заметил, что Ба-Ри в те минуты, когда слышит непонятный зов, поворачивается уже не прямо к югу, а к юго-востоку. И теперь с каждым днем солнце поднималось все выше и выше, погода становилась теплее, снег под ногами подтаивал, и в воздухе ощущалось трепещущее, набирающее силу биение весны. Все это пробудило в Ба-Ри прежнюю тоску, сердце его сжималось от желания вернуться к одиноким могилам там, на Грей-Лун, к сгоревшей хижине, к заброшенному вигваму у озерца, к Нипизе. Ему снились всякие сны. Он снова слышал тихий нежный голос Ивы, ощущал прикосновение ее руки, снова играл с ней в лесной тени, а Кэрвел сидел и смотрел, как он мечется во сне, и не мог понять, что же такое видит и слышит его пес.

В апреле Кэрвел потащил свои меха на станцию Компании Гудзонова залива Лак-ла-Биш, которая лежала еще севернее. Ба-Ри прошел с ним половину пути, а потом – потом Кэрвел вернулся в хижину и обнаружил его там. И до того обрадовался, что обнял пса за шею и прижал к груди. Они прожили в хижине до самого мая. Набухли почки, и от земли повеяло ароматом зелени.

Потом Кэрвел нашел первые голубые подснежники.

Той же ночью он стал собираться в путь.

– Пора в дорогу, – объявил он Ба-Ри. – Знаешь, я тут передумал. Мы возвращаемся. Вот туда.

И показал на юг.

Кэрвел двинулся на юг в странном настроении. Он не верил в предзнаменования, ни в хорошие, ни в дурные. Суеверия не играли в его жизни особой роли, но ему были свойственны как любознательность, так и тяга к приключениям, а годы одиноких странствий научили его на удивление отчетливо представлять себе все на свете – то есть, можно сказать, одарили его необычайно развитым воображением. Он видел, что какая-то непреодолимая сила манит Ба-Ри обратно на юг, причем влечет не просто вдоль меридиана, а в определенную точку на нем. Безо всяких на то причин все это интересовало его все сильнее и сильнее, а поскольку его время ничего не стоило, а странствовал он бесцельно, он решил поставить опыт. Первые два дня он проверял курс своего пса по компасу. Точно на юго-восток. На третье утро Кэрвел нарочно двинулся прямо на запад. И тут же заметил перемену в Ба-Ри: поначалу тот стал беспокоиться, а потом понуро и покорно поплелся за хозяином. К полудню Кэрвел снова резко свернул на юго-восток, и к Ба-Ри тут же вернулся прежний пыл, и он побежал впереди хозяина.

После этого Кэрвел много дней шел туда, куда вел его пес.

– Может, я совсем идиот, старина, – проговорил он как-то вечером, словно извиняясь. – Но меня это развлекает, к тому же мне все равно надо добраться до железной дороги, прежде чем попаду в горы, – поэтому какая разница? Я в игре – при условии, что ты не приведешь меня обратно к тому типу с Лак-Бэн. Вот ведь дьявол! Или ты метишь на его охотничью тропу, чтобы поквитаться с ним? Если да, то…

Он выпустил облако дыма из трубки и пристально поглядел на Ба-Ри, а Ба-Ри, положив морду между передними лапами, поглядел на него в ответ.

Через неделю Ба-Ри ответил на вопрос Кэрвела, свернув на запад, чтобы обойти станцию Лак-Бэн по большой дуге. Днем они пересекли тропу, на которой стояли ловушки и западни Буша Мак-Таггарта. Ба-Ри даже не приостановился. Он направлялся строго на юг и временами убегал вперед с такой скоростью, что Кэрвел терял его из виду. Ба-Ри еле сдерживал сильнейшее волнение, и он скулил, стоило Кэрвелу устроить привал – и всегда при этом принюхивался, глядя на юг. Весна, цветы, пробивающаяся трава, пение птиц, сладкие ароматы, разливающиеся в воздухе, – все это возвращало его в то блаженное Вчера, когда он принадлежал Нипизе. Ба-Ри не умел рассуждать, и в его мыслях больше не было места зиме. Долгие месяцы холода и голода остались позади и были забыты – теперь его переполняли новые мечты. Вернулись птицы, цветы, голубые небеса – и он считал, что с ними наверняка вернется и Ива и что она уже ждет его совсем близко, вон там, за опушкой зеленого леса.

Тут уж Кэрвелом овладело не просто любопытство. Странное настроение превратилось в неотвязную глубинную мысль, в беспричинное предвкушение, сопровождающееся ощутимым трепетом подавленного волнения. Когда они с Ба-Ри очутились у бобровой колонии, у Кэрвела возникло стойкое чувство, что их ждут невиданные приключения. После колонии Сломанного Зуба Ба-Ри повел его к ручью, где рыбачил когда-то Уакайю, черный медведь, а оттуда – прямиком на Грей-Лун.

Стоял чудесный день, солнце только-только перевалило за полдень. Было так тихо, что журчание вешних вод, певших в тысяче родников и ручейков, наполнило леса сонной музыкой. Багряный кинникинник блестел на теплом солнце, как кровь. На прогалинах воздух был напоен ароматом голубых подснежников. Птицы уже нашли себе пару и теперь вили гнезда на деревьях и в кустах. После долгого зимнего сна природа принялась за работу во всей своей красе. Стоял унекепесим – месяц супружества, месяц новых гнезд, и Ба-Ри возвращался домой. Не для того, чтобы найти себе подругу, а просто к Нипизе. Он точно знал, что она здесь, может быть, там же, на краю оврага, где он видел ее в последний раз. Еще совсем немного, и они снова будут играть, как играли вчера, позавчера и за день до этого, – и Ба-Ри тявкал от радости, заглядывая в лицо Кэрвелу, и тащил его вперед все быстрее и быстрее. Потом они вышли на поляну, и Ба-Ри снова застыл как изваяние. Кэрвел увидел обугленные руины сожженной хижины – а потом две могилы под высокой сосной. И медленно повернулся обратно к Ба-Ри, который слушал и будто ждал чего-то. Кэрвел начал понимать, что произошло. Горло у него перехватило, и он не сразу, с усилием выговорил:

– Ох, Мальчик, похоже, ты дома.

Ба-Ри его не слышал. Он вскинул голову, нацелил нос в голубое небо и принюхался. Какой запах доносился до него вместе с ароматами леса и зеленого луга? Почему он так задрожал, но не тронулся с места? Что он учуял? Кэрвел задавался всеми этими вопросами и всматривался вокруг в поисках ответов. Ничего. Только смерть – смерть и запустение, и больше ничего. И в этот миг Ба-Ри внезапно вскрикнул прямо-таки по-человечески и умчался как ветер.

Кэрвел скинул рюкзак, как только вышел на прогалину. Теперь он бросил туда же и ружье и кинулся за Ба-Ри. Он стремительно перебежал поляну и углубился в можжевельники, а оттуда вела заросшая травой тропа, которую когда-то протоптали человеческие ноги. Кэрвел бежал, пока не запыхался, а потом остановился и стал слушать. Ба-Ри слышно не было. Но старая заросшая тропа уводила в лес, и Кэрвел двинулся дальше.

Ба-Ри тоже остановился у самого глубокого темного озерца, где так часто резвились они с Нипизой. Он слышал журчание воды, и глаза у него сияли, будто тлеющий костер, когда он высматривал Нипизу. Он надеялся застать ее здесь – увидеть, как ее стройное белое тело мерцает в темной тени раскидистой сосны или внезапно вспыхивает, как снег, в теплом островке солнечного света. Глаза его выискивали их старые укромные уголки – большой расколотый валун у берега, уступы, под которые они заныривали, будто выдры, еловые ветви, опускавшиеся к самой воде, в которых Ива любила понарошку прятаться от него, пока он искал ее вокруг озера. И вот наконец Ба-Ри окончательно осознал, что Нипизы здесь нет и надо идти искать ее дальше.

Он отправился к вигваму. Полянка, где они выстроили свой тайный шалаш, была залита солнцем, светившим сквозь просеку на западе. Вигвам был на месте. С точки зрения Ба-Ри, он почти не изменился. А с земли перед шалашом исходил тот самый запах, который Ба-Ри уловил издалека в неподвижном воздухе, – запах дыма, поднимавшегося от костерка. Над костерком кто-то склонился – и Ба-Ри вовсе не показалось ни удивительным, ни сколько-нибудь неожиданным, что у этого кого-то вились по спине две толстые блестящие косы. Ба-Ри заскулил – и от этого звука кто-то у костра сначала напрягся, а потом медленно повернулся.

И даже тогда Ба-Ри не нашел ничего сверхъестественного в том, что это не кто-нибудь, а именно Нипиза. Он потерял ее только вчера. А сегодня нашел. И в ответ на его поскуливание раздались бурные рыдания, рвавшиеся из самого сердца Ивы.

* * *

Кэрвел нашел их через несколько минут – Ива прижимала голову Ба-Ри к груди и плакала, плакала, будто младенец, уткнувшись лицом в шерсть Ба-Ри. Кэрвел не стал им мешать и ждал, и пока он ждал, что-то в этих рыданиях и в лесной тишине словно бы прошептало ему обрывки истории о сожженной хижине и двух могилах и о том, что значил таинственный зов, манивший Ба-Ри на юг.

В ту ночь на поляне запылал новый костер. Уже не прежний, маленький, который разводили в страхе, как бы его не заметили посторонние глаза, а настоящий костер, пламя от которого взмывало высоко в небо. В свете этого пламени стоял Кэрвел. И как преобразился костер, переставший быть горкой тлеющих угольков, на которых Нипиза готовила себе обед, так преобразился и Кэрвел, беглый преступник и официальный покойник. Он сбрил бороду, скинул полушубок из шкуры карибу, закатал до локтей рукава, а на лице его играл буйный румянец, не вполне объяснявшийся солнцем, ветрами и бурями, и в глазах появился огонек, которого не было пять лет – а может быть, и всю жизнь. Он не сводил глаз с Нипизы.

Она сидела у костра, подавшись к теплу, и на ее чудесных волосах играли золотистые блики. Пока она так сидела, Кэрвел не шевелился. И даже не дышал. Огонь в его глазах сиял все ярче – так всегда бывает, когда мужчина боготворит женщину. Тут Нипиза вдруг обернулась и перехватила его взгляд. Ее глаза говорили красноречивее любых слов. Все ее лицо сияло от новых надежд и новых радостей. Кэрвел присел рядом с ней на березовое бревно и завел разговор – и при этом будто невзначай взял в руки одну ее толстую косу и теребил ее. У их ног лежал Ба-Ри и внимательно на них смотрел.

– Завтра или послезавтра я пойду на Лак-Бэн, – сказал Кэрвел, и в голосе его, помимо нежного благоговения, прозвучала горькая, жестокая нота. – И не вернусь, пока… пока не убью его.

Ива не сводила глаз с костра. На некоторое время воцарилась тишина, слышалось лишь потрескивание пламени, и в этой тишине пальцы Кэрвела переплетались с шелковыми прядями волос Нипизы. Он невольно вернулся в прошлое. Какой прекрасный случай упустил он тогда на охотничьей тропе Мак-Таггарта! Если бы он только знал! Он стиснул зубы – в пляшущем пламени костра перед ним представали картины того дня, когда комиссионер со станции Лак-Бэн убил Пьеро. Нипиза все ему рассказала. Как она сбежала. Как бросилась в бурные ледяные воды на дне ущелья, уверенная, что погибнет. Как чудесно спаслась – и как ее, полумертвую, нашел Тубоа, беззубый старый индеец-кри, которому Пьеро из жалости разрешал охотиться в своих угодьях. Кэрвел всей душой ощутил всю трагедию, весь ужас того кошмарного часа, когда солнце навсегда зашло для Нипизы, и видел в пламени костра, как верный старый Тубоа, собрав последние силы, несет Нипизу от ущелья за долгие мили к себе в хижину; перед ним представали картины нескольких последующих недель в этой хижине, голода и невыносимого холода, когда жизнь Нипизы висела на ниточке. А потом, когда легли самые глубокие снега, Тубоа умер. Пальцы Кэрвела сжались в кулаки и стиснули косу Нипизы. Он глубоко вздохнул, уставившись в огонь:

– Завтра я пойду на Лак-Бэн.

Некоторое время Нипиза не отвечала, глядя прямо перед собой. Потом она сказала:

– Тубоа собирался убить его, когда настанет весна и можно будет туда пойти. Когда Тубоа умер, я поняла, что теперь сама должна его убить. И я отправилась туда с ружьем Тубоа. Я его зарядила. Вчера. И… – Она повернулась к нему – глаза ее победно сияли – и полушепотом произнесла: – Месье Джиим, вам не нужно идти на Лак-Бэн. Я послала туда вестника.

– Вестника?!

– Да, Укиму-Джиим, вестника. Два дня назад. Я попросила передать, что не погибла, что я здесь, жду его и стану его Искво – женой. О, о, он придет, Укиму-Джиим, и придет скоро. И тебе не придется убивать его. Non! – Она улыбнулась, глядя ему в лицо, и сердце у Кэрвела застучало, как барабан. – Ружье заряжено, – тихо сказала она. – Я выстрелю.

– Два дня назад, – проговорил Кэрвел. – А до Лак-Бэн отсюда…

– Он будет здесь завтра, – ответила ему Нипиза. – Завтра, когда солнце склонится к закату, он выйдет на поляну. Я это знаю. Моя кровь поет мне об этом весь день. Завтра, завтра – ведь он спешит, Укиму-Джиим. Да, он спешит сюда.

Кэрвел склонил голову. И прижал к губам мягкие пряди в своих пальцах. Ива этого не видела. Не видела, но почувствовала, и душа ее забилась, будто крылья маленькой птички.

– Укиму-Джиим… – Шепот, вздох, трепет губ – такой нежный, что Кэрвел не слышал ни звука.

Если бы старый Тубоа был там в ту ночь, он, наверное, прочел бы странные предсказания в тихом шепоте ветра в верхушках деревьев. Такая уж была ночь – ночь, когда индейские боги тихонько перешептываются, славный карнавал, когда даже глубокие тени и звезды небесные дрожат, как живые, и рвутся что-то сказать на своем волшебном языке. Правда, кто может сказать, узнал бы или хотя бы заподозрил что-то такое старый девяностолетний Тубоа, чего не видел Кэрвел с его молодостью и уверенностью в себе. Завтра! Он придет завтра вечером! Так сказала ликующая Ива. Но старому Тубоа деревья шепнули бы другое: а почему не сегодня ночью?

Была полночь, когда полная луна поднялась над полянкой в лесу. В вигваме спала Нипиза. В тени можжевельника поодаль от костра спал Ба-Ри, а еще дальше, на опушке соснового бора, спал Кэрвел. Собака и человек очень устали. В тот день они проделали дальний путь и шли очень быстро – и поэтому ничего не слышали.

Но Буш Мак-Таггарт проделал путь еще дальше и шел еще быстрее. С рассвета до полуночи он покрыл сорок миль – и вышел на поляну, где прежде стояла хижина Пьеро. Дважды он окликал Нипизу с опушки, но ответа не было, и теперь Мак-Таггарт стоял в лунном свете и слушал. Нипиза должна быть здесь и ждать его! Он устал, но никакая усталость не могла усмирить разгоревшуюся в нем старую страсть. Она жгла его весь день, а теперь, когда была так близка к воплощению и триумфу, пьянила Мак-Таггарта, словно хмельное вино, струившееся по жилам. Где-то здесь, совсем рядом, ждет его Нипиза – ждет его! Он снова позвал ее и прислушался – сердце его колотилось от алчного предвкушения. Ответа не было. И тут на один головокружительный миг у него захватило дух. Мак-Таггарт принюхался – и уловил слабый запах дыма.

Главный инстинкт лесного жителя заставил его стать лицом к ветру, но это было лишь легчайшее дуновение под звездным небом. Больше он не стал звать Нипизу, а поспешил через прогалину. Нипиза там, где-то там, она уснула у костра, и от этой мысли у него вырвался глухой победоносный возглас. Он дошел до кромки леса – и слепой случай подтолкнул его на заросшую тропу; он двинулся по ней, и запах дыма все сильней и сильней щипал его ноздри.

Правда, тот же инстинкт лесного жителя заставил Мак-Таггарта двигаться с некоторой осторожностью. К тому же ночь была тихая-тихая. Под его ногами не сломалась ни единая ветка. Он раздвигал кусты настолько бережно, что они даже не шуршали. Когда он наконец вышел на полянку, где костер Кэрвела еще испускал в воздух завитки дыма, пахнувшего сосновой смолой, его шаги были до того легки, что не разбудили даже Ба-Ри. То ли в глубине души Мак-Таггарта еще оставались старые подозрения, то ли он просто хотел застать Нипизу спящей. При виде вигвама сердце у него заколотилось еще быстрее. На поляне было светло как днем, и вигвам был залит лунным светом, поэтому Мак-Таггарт заметил, что возле него сушится кое-какая женская одежда. Он приблизился мягко, как лис, и вот уже взялся за тряпичную занавеску у входа в вигвам, подавшись вперед, чтобы уловить тишайший шорох. Услышал дыхание Нипизы. Миг – и он повернул голову, и луна осветила его глаза. Они пылали безумным огнем. Потом, все так же беззвучно, он отодвинул занавеску у входа.

Так что не шум разбудил Ба-Ри, незаметного в черной тени можжевельника в десятке шагов от вигвама. Скорее всего, запах. Сначала дрогнули ноздри Ба-Ри, потом он проснулся. Несколько мгновений он буравил взглядом фигуру, скорчившуюся у входа в вигвам. Ба-Ри сразу понял, что это не Кэрвел. Давно знакомый запах – запах зверя-человека – лился ему в нос ненавистной отравой. Он вскочил на ноги и замер, и длинные его клыки медленно оскалились. Мак-Таггарт исчез. Из вигвама донесся шорох, какая-то возня, испуганный возглас внезапно разбуженного человека – а потом крик, глухой, придушенный, полный ужаса крик, и Ба-Ри, услышав его, выскочил из-под можжевельника с рычанием, сулившим смерть.

* * *

Кэрвел на опушке беспокойно зашевелился. Его разбудил непонятный шум, но от усталости ему поначалу подумалось, будто это сон. Наконец он сел, а потом, охваченный внезапным ужасом, вскочил и ринулся в вигвам. Нипиза выбежала ему навстречу:

– Укиму-Джиим, Укиму-Джиим, Укиму-Джиим! – Так она прозвала его. Она стояла вся белая, тоненькая, в ее глазах ярко отражались звезды – и, увидев Кэрвела, она с плачем протянула к нему руки:

– Укиму-Джиим, о, о, Укиму-Джиим…

Он услышал, как рычит в вигваме зверь и как стонет человек. И забыл, что явился сюда еще вчера, и с криком прижал Иву к груди, а ее руки обхватили ее за шею, и она всхлипнула:

– Укиму-Джиим… там чудовище… прямо там! Это чудовище с Лак-Бэн, и Ба-Ри…

Тут Кэрвел наконец понял, что происходит, подхватил Нипизу на руки и побежал прочь с поляны, подальше от этих звуков, которые становились все страшнее, все тошнотворнее. Только глубоко в лесной чаще он снова поставил ее на землю. Ее руки по-прежнему обвивали его шею, и Кэрвел ощутил, что всю ее трясет от дикого ужаса; судорожно всхлипывая, она посмотрела ему в лицо. Он привлек ее к себе – и вдруг склонился к ней и на миг ощутил, как прижались к его губам ее теплые трепещущие губы. И услышал ее шепот, нежный, слабый:

– О, о, о, Укиму-Джиим…

Когда Кэрвел вернулся к костру один, держа в руке кольт, Ба-Ри сидел перед вигвамом и ждал его. Кэрвел взял из костра горящую ветку и зашел в вигвам. Когда он вышел, лицо его было бледным как полотно. Он бросил ветку в огонь и пошел обратно к Нипизе. Он еще раньше укутал ее своими одеялами, а теперь опустился рядом с ней на колени и обнял.

– Нипиза, его больше нет.

– Нет, Укиму-Джиим?

– Да. Ба-Ри убил его.

У нее захватило дух. И тогда Кэрвел, прижавшись губами к ее волосам, прошептал ей, каким ему видится их рай.

– Сердце мое, никто ничего не узнает. Сейчас я похороню его и сожгу вигвам. Завтра мы с тобой отправимся в Нельсон-Хаус, там есть миссионер. А после этого вернемся сюда, и я выстрою новый дом на месте сгоревшего. Ты любишь меня, ка сакахет?

– Oui… да… Укиму-Джиим, я люблю тебя…

Тут им внезапно помешали. Ба-Ри наконец испустил победный вой. Он взмыл до самых звезд, разлетелся над лесами, долетел до тихих небес – волчий вой, славивший его подвиг и свершившуюся месть. Но вот его эхо стихло, и снова настала тишина. Легкий ветерок шептал в листве о великом покое. С севера донеслась брачная песнь гагары. Ива еще крепче обняла Кэрвела. А Кэрвел от всего сердца возблагодарил Бога.

1917

Неева, маленький черный медвежонок, впервые увидел мир, в котором ему предстояло жить, в конце марта – на исходе Орлиного месяца. Нузак, его мать, была уже пожилой медведицей, а потому любила поспать подольше, чтобы понежить свои ревматические косточки. Вот почему в эту зиму – в зиму рождения маленького Неевы – она проспала не обычные три месяца, а целых четыре, и Нееве, когда они вылезли из берлоги, было больше двух месяцев, хотя чаще всего медвежата начинают знакомство с лесной жизнью в шестинедельном возрасте.

Зимовала Нузак в пещере у гребня высокого каменистого холма, и вот с этого-то гребня Неева впервые посмотрел в долину. Вначале солнечные лучи совсем ослепили его глаза, до сих пор не знавшие ничего, кроме густого сумрака пещеры. И поэтому он услышал, почуял и ощутил множество самых разнообразных вещей раньше, чем увидел их. Впрочем, Нузак тоже словно растерялась, обнаружив за стенами пещеры солнечный свет и тепло вместо холода и снега, и долго стояла на вершине холма, нюхала ветер и оглядывала свои владения.

Уже две недели ранняя весна творила чудеса в прекрасном северном краю, который тянется с запада на восток от хребта Джексона до реки Шаматтава и с юга на север от озера Готс до реки Черчилл.

И сейчас этот край был великолепен. С высокой скалы, на которой они стояли, он походил на безбрежное солнечное море, и лишь кое-где еще белели остатки высоких сугробов, наметенных зимними буранами. Их холм круто поднимался над широкой долиной. Повсюду перед ними, насколько хватал глаз, простирались синевато-черные полосы леса, мерцали озера, еще не сбросившие ледяной панцирь, блестели речки и ручьи и начинали зеленеть луга, над которыми поднимались благоуханные запахи земли. Нузак, черная медведица, жадно втягивала носом эти бодрящие запахи, обещавшие сытную и изобильную еду. Внизу, в долине, уже буйствовала жизнь. Почки на тополях набухли и должны были вот-вот развернуться, из темной почвы пробивались сочные и нежные стебли трав, съедобные корни наливались соком, подснежники, ранние фиалки и весенние красавицы тянулись к теплому блеску солнца, приглашая Нузак и Нееву на пир.

За двадцать лет своей жизни Нузак успела хорошо изучить все эти запахи: восхитительный аромат елей и сосен, резкий сладкий запах корневищ водяных лилий и сочных луковиц, поднимавшийся над оттаявшим болотцем у подножия холма, а главное – победный, всепоглощающий, преисполненный жизни запах самой земли.

Вдыхал эти запахи и Неева. Его ошеломленное тельце впервые дрожало и трепетало от радостного волнения бытия. Еще минуту назад он был окутан темнотой – и вдруг очутился в стране чудес, о существовании которой он и не подозревал. Эти несколько минут необычайно много поведали ему о дарах, припасенных для него матерью-природой. Он еще ничего не знал, но в нем заговорил врожденный инстинкт: он понял, что этот мир создан для него, что солнце и тепло существуют для него и что сладостные запахи земли зовут его вступить во владение ее плодами. Он сморщил бурый носишко, втянул ноздрями воздух и познал острое благоухание всего, что было приятным и желанным.

Кроме того, Неева внимательно прислушивался – его настороженные ушки ловили музыку пробуждающейся земли. Даже корни травы словно пели от радости, и всю залитую солнцем долину заполняла тихая бормочущая мелодия, свидетельствовавшая о том, что покой этого мирного края еще не нарушен появлением человека. Повсюду раздавалось журчание бегущей воды, и Неева различал множество еще незнакомых звуков, которые могли издавать только живые существа: чириканье воробьев, серебристые трели малиновки внизу у болотца, пронзительный, радостный крик нарядной канадской сойки, отыскивающей место для гнезда в густой поросли бархатистых елок. А в бездонной высоте над его головой раздался резкий клекот, от которого он вздрогнул: на сей раз инстинкт сказал ему, что это – опасность. Нузак подняла голову и увидела темный силуэт: Упи`ск, огромный орел, парил между землей и солнцем. Неева тоже увидел этот кружащий силуэт и прижался к матери.

А Нузак, хотя она и была так стара, что потеряла половину зубов и стала хуже видеть, а в сырые холодные ночи все ее кости ныли, все-таки по-прежнему испытывала ликующую радость, когда смотрела вниз. Ее мысли уносились далеко за пределы долины, над которой они проснулись. За стеной лесов, за самым дальним озером, за рекой и лугами лежали безграничные просторы, которые были ее домом. И она различила глухой гул, который не уловили ушки Неевы, – еле слышный рев большого водопада. Именно этот дальний голос вместе с журчанием тысяч стремительных ручейков, вместе с шелестом ветра в елях и соснах и создавал весеннюю музыку, наполнявшую теплый воздух.

В конце концов Нузак шумно вздохнула, ласковым ворчанием позвала Нееву за собой и начала медленно спускаться по каменистому откосу.

В золотом омуте долины было еще теплее, чем на гребне холма. Нузак направилась прямо к болотцу. Перед ними, затрещав крыльями, вспорхнула стайка рисовок, и Неева чуть не перекувыркнулся от неожиданности. Однако Нузак не обратила на них внимания. Гагара, увидев бесшумно ступающую медведицу, возмущенно крякнула, а затем испустила пронзительный крик, от которого у Неевы шерсть встала дыбом. Но Нузак не обратила никакого внимания и на гагару. Неева все это заметил. Он не спускал глаз с матери и, повинуясь инстинкту, готов был пуститься наутек по первому ее сигналу. И теперь в его круглой смешной головенке быстро зрел вывод, что его мать – самое удивительное существо на свете. И уж бесспорно самое большое, то есть самое большое из всего, что живет и движется. Он пребывал в этом убеждении минуты две, а потом они приблизились к болотцу. Раздалось громкое фырканье, треск ломающихся веток, чавканье грязи под мощными ногами, и гигантский лось, вдвое выше, чем Нузак, кинулся бежать прочь. Глаза у Неевы вылезли на лоб. А Нузак и на лося не обратила ни малейшего внимания!

И вот тут-то Неева сморщил носишко и рявкнул, как он рявкал на уши и патлатую шерсть Нузак в темной пещере и на палки, которые грыз там. Он вдруг понял замечательную вещь: ему можно было рявкать на все, на что ему захотелось бы рявкнуть, пусть даже на самое большое. Потому что и те, кто был больше Нузак, его матери, все равно убегали от нее.

Весь этот первый чудесный день Неева то и дело открывал что-то новое, и с каждым часом в нем крепла уверенность, что его мать – единовластная владычица всех этих залитых солнцем удивительных новых мест.

Нузак была заботливой старой матерью – за свою жизнь она вырастила чуть ли не два десятка медвежат, и в этот день она не стала уходить далеко от холма, чтобы дать время немного затвердеть нежным подошвам на лапках Неевы. Почти все время они оставались около болотца и только заглянули в соседнюю чащу, где Нузак ободрала когтями молодое деревце, чтобы они могли полакомиться скрытой под корой сочной губчатой массой. Нееве очень понравился этот десерт после плотного обеда из луковиц и корней, и он попытался сам ободрать соседнее деревце. К вечеру Нузак наелась так, что ее бока стали совсем круглыми, а Неева, который, кроме материнского молока, перепробовал множество новых и вкусных вещей, стал похож на готовый лопнуть гороховый стручок. Ленивая старая Нузак выбрала нагретый заходящим солнцем белый валун и прилегла возле него вздремнуть, а Неева отправился искать приключений в одиночку и вскоре столкнулся со свирепым жуком.

Это был гигантский рогач, дюйма два длиной. Его грозные челюсти были иссиня-черными и загибались, как железные крючья. Ярко-коричневые жесткие крылья блестели на солнце, точно металлическая броня. Неева припал к земле и не сводил глаз с жука. Сердце его отчаянно билось. Жук был от него в двух шагах и… двигался прямо на него. Это озадачило и возмутило Нееву. Все остальные живые существа, встреченные в этот день, убегали от него, а жук не захотел! Рогач двигался вперед, перебирая шестью ногами, и прищелкивал – это прищелкивание Неева расслышал очень хорошо. В медвежонке взыграла воинственная кровь Суминитика, его отца, и он осторожно протянул вперед лапу. В тот же момент Чегавассе, жук, преобразился самым страшным образом: его крылья загудели, как круговая пила, челюсти раскрылись так, что могли бы защемить палец взрослого мужчины, и он весь завибрировал, словно исполняя боевой танец. Неева поспешно отдернул лапу, и несколько секунд спустя Чегавассе успокоился и… опять пошел вперед.

Неева, разумеется, не мог знать, что поле зрения жука не превышает четырех дюймов, а потому совсем растерялся. Однако сын такого отца, как Суминитик, даже в возрасте девяти недель никак не мог уступить победу без боя. С мужеством отчаяния Неева снова протянул лапу, и, к несчастью для него, один из его маленьких коготков опрокинул Чегавассе на спину и прижал к земле так, что жук уже не мог ни гудеть, ни щелкать. Медвежонка охватил неистовый восторг. Он принялся медленно-медленно подтягивать лапу к себе, и вскоре жук очутился прямо под его острыми зубками. И тут Неева понюхал свою добычу.

Чегавассе не упустил удобного случая. Мощные челюсти сомкнулись, и Нузак была внезапно разбужена отчаянным воплем. Она подняла голову и увидела, что Неева катается по земле словно в припадке. Он царапал землю, рычал и фыркал. Нузак несколько секунд задумчиво смотрела на сына, затем поднялась и направилась к нему. Большая материнская лапа перевернула Нееву на спину, и Нузак увидела, что в нос ее отпрыска впился Чегавассе. Распластав Нееву на спине, так что он не мог пошевелиться, Нузак захватила жука зубами и принялась медленно их сжимать, пока Чегавассе не разжал челюсти. А тогда она его проглотила.

До самых сумерек Неева старался утишить боль в носу. Когда начало смеркаться, Нузак привалилась к большой скале, и Неева плотно поужинал. А потом он свернулся в изгибе ее большой теплой лапы, словно в уютном гнезде. Нос у него все еще побаливал, но медвежонка счастливее его не нашлось бы на всем свете: после своего первого дня в лесу он чувствовал себя необыкновенно мужественным и бесстрашным, хотя от роду ему было всего девять недель. Он посмотрел мир, он увидел очень много нового и если не сумел победить жука, то все равно показал себя с самой лучшей стороны.

В эту ночь Неева перенес жестокий приступ «миступайю», или, проще говоря, у него сильно разболелся живот. Представьте себе, что младенец, привыкший только к материнскому молоку, вдруг накинется на бифштекс! А именно это и сделал Неева. Обычно такой переход к твердой пище происходит у медвежат постепенно и на месяц позже, но природа словно нарочно преподала Нееве курс ускоренного обучения, как будто сознательно готовя его к той тяжкой и неравной борьбе, которая поджидала его в недалеком будущем. Несколько часов Неева вопил и хныкал, а Нузак массировала носом его вспученный животик; наконец его стошнило, и он почувствовал себя лучше.

После этого он крепко уснул. Когда же он проснулся и открыл глаза, их ослепило красное пламя. Накануне солнце весь день было золотое, сверкающее, далекое, а теперь впервые он увидел, как оно встает над горизонтом весенним северным утром. Это солнце было алым, как кровь, и пока Неева смотрел, оно быстро поднималось из-за края земли, так что вскоре его срезанный низ закруглился и оно превратилось в огромный непонятный шар. Сначала медвежонок подумал, что это какое-то живое существо, какое-то чудовище, которое подбирается к ним по вершинам деревьев, и с негромким визгом вопросительно покосился на мать. Однако Нузак ничуть не испугалась таинственного шара. Ее большая голова была повернута к нему, и она довольно щурилась. В эту минуту и Неева ощутил приятное тепло, исходившее от алого шара, и, несмотря на пережитый испуг, блаженно заурчал. Вскоре солнце из алого снова стало золотым, и вся долина вновь наполнилась радостным биением жизни.

Еще две недели после этого первого солнечного восхода, который довелось увидеть Нееве, Нузак оставалась возле гряды каменистых холмов и целыми днями бродила вокруг болотца. Затем, когда Нееве исполнилось одиннадцать недель, она обратила нос в сторону далеких черных лесов и отправилась в летние странствия. Подошвы Неевы загрубели, и он весил уже добрых шесть фунтов – неплохая прибавка, если вспомнить, что в первый день его жизни его вес был меньше одного фунта.

Именно с того дня, как Нузак отправилась в свой поход, и начались настоящие приключения Неевы. В глухих таинственных чащах еще попадались сугробы, даже не начинавшие таять, и первые два дня Неева все время хныкал, тоскуя по солнечной долине. Они прошли мимо водопада, и Неева впервые узнал, с какой бешеной силой может мчаться вода. Все темнее, мрачнее и глуше становился лес, по которому шла Нузак. В этом лесу Неева получил первые охотничьи уроки. Нузак уже далеко углубилась в низины между хребтом Джексона и водоразделом, с которого берут начало притоки Шаматтавы. Ранней весной эти места превращаются в настоящий медвежий рай.

Когда Нузак не спала, она без устали разыскивала пищу – то копалась в земле, то переворачивала камни, то разламывала на мелкие кусочки гнилые стволы и пни. Любимым ее лакомством были, несмотря на их малую величину, крохотные серые лесные мыши, и Неева только дивился, видя, какими стремительными становились движения его старой, неуклюжей матери, когда ей попадался на глаза живой серый комочек. Иногда Нузак удавалось позавтракать целым выводком, прежде чем мыши успевали разбежаться. Кроме того, она поедала еще по-зимнему сонных лягушек и жаб, муравьев, которые валялись в древесной трухе скрюченные и неподвижные, а иногда и шмелей, шершней и ос. Неева, конечно, тоже перепробовал все эти медвежьи блюда. На третий день Нузак откопала большой смерзшийся ком зимующих уксусных муравьев. Ком этот был величиной в два кулака взрослого мужчины, и Неева вдосталь полакомился кисловато-сладкими муравьями, которые показались ему удивительно вкусными.

По мере того как дни становились все теплее, съедобные существа, прятавшиеся под камнями и валежником, оживали и уже сами выбирались на свет. Теперь Неева познал волнующую радость самостоятельной охоты. Он встретился еще с одним жуком и убил его. Он поймал свою первую лесную мышь. В нем стремительно развивались черты характера, унаследованные от Суминитика, его старого забияки-отца, который жил через три долины к северу от них и никогда не упускал случая затеять драку. Когда Нееве исполнилось четыре месяца – это произошло в конце мая, – он спокойно ел пищу, которую ни за что не смогли бы переварить желудки большинства медвежат его возраста, и от кончика его нахального носишки до кончика короткого хвоста в нем не нашлось бы ни капли трусости. Он весил в это время девять фунтов и был черен как трубочист.

Однако в первую неделю июня произошло роковое событие, которое положило начало великой перемене в судьбе Неевы, и случилось оно в такой теплый и ласковый солнечный день, что Нузак сразу же после обеда улеглась вздремнуть. К этому времени они уже выбрались из густых лесов и бродили по долине, в которой между длинных белых песчаных кос петляла по камушкам мелкая речушка. Нееве не спалось. У него не было никакого желания дремать в такой чудесный день. Он глядел на окружающий удивительный мир круглыми любопытными глазенками и слышал его неумолчный манящий зов. Он посмотрел на мать и взвизгнул. Ему по опыту было известно, что Нузак будет лежать так много часов, если только он не куснет ее за пятку или за ухо. Но и тогда она только заворчит на него и снова погрузится в сон. Это ему надоело. Ему хотелось чего-нибудь более интересного, и со внезапной решимостью он в поисках приключений затрусил прочь от спящей Нузак.

В этом огромном золотисто-зеленом мире Неева был маленьким черным шариком, почти одинаковым в длину и в ширину. Он спустился к речке и поглядел через плечо. Отсюда он еще видел Нузак. Потом его лапы погрузились в мягкий белый песок широкого пляжа, и он забыл про мать.

Дойдя до конца пляжа, медвежонок вскарабкался по зеленому откосу, – молодая травка нежила его подошвы, как бархат. Тут он принялся переворачивать небольшие камни в поисках муравьев. Потом он вспугнул земляную белку и двадцать секунд гнался за ней, почти не отставая. Несколько минут спустя прямо перед его носом вспрыгнул большой кролик, и он помчался за ним, но Вапуз в десять длинных прыжков добрался до зарослей и скрылся в них. Неева сморщил нос и визгливо зарычал. Никогда еще кровь Суминитика не бушевала в нем с такой силой. Ему не терпелось вцепиться во что-нибудь. Впервые в жизни ему хотелось подраться – все равно с кем. Он был похож на мальчишку, который получил в подарок на Новый год боксерские перчатки и не может найти себе противника. Неева присел на задние лапы и воинственно посмотрел по сторонам, все еще морща нос и вызывающе рыча. Он победил весь свет. Это он знал хорошо. Все живое в мире боялось его матери. Все живое в мире боялось его самого. И вот результат – юному храбрецу не с кем помериться силами. Было от чего прийти в бешенство! Мир оказался довольно пресной и скучноватой штукой.

Неева повернул в другую сторону, вышел к большому камню и вдруг застыл на месте.

Из-за дальнего конца камня торчала большая задняя лапа. Несколько секунд Неева созерцал эту могучую лапу, полный приятного предвкушения. Сейчас он так цапнет мать, что она уже больше не уснет до самой ночи! Он заставит ее окунуться в радость этого прекрасного дня или он будет не он! И Неева крадучись подобрался к лапе, выбрал удобную подушечку, не прикрытую шерстью, и погрузил в нее свои зубки до самых десен.

Раздался рев, от которого содрогнулась земля. Следует упомянуть, что укушенная лапа принадлежала вовсе не Нузак, а была собственностью Макуза, старого свирепого медведя, всегда отличавшегося на редкость скверным характером. С возрастом он стал особенно зол и, в отличие от Нузак, утратил всякое добродушие и мягкость. Макуз вскочил на ноги прежде, чем Неева успел сообразить, какую он совершил ошибку. Старый медведь был не только угрюм и злобен – он к тому же особенно ненавидел медвежат. На своем веку он, случалось, и закусывал ими. Короче говоря, Макуз был «учаном» – так индейцы-охотники называют медведей-каннибалов, которые едят своих сородичей, и едва взгляд его налитых кровью глазок упал на Нееву, как он испустил новый рев.

Тут Неева напряг свои толстые лапки и во весь дух пустился наутек. Никогда еще он не бегал так быстро. Инстинкт подсказывал ему, что наконец-то он встретил существо, которое его не боится, и что ему грозит смертельная опасность. Неева бежал, не выбирая направления, потому что ошибка, которую он допустил, совсем его ошеломила и он совершенно не представлял, где находится его мать. Позади него раздавался топот Макуза, и он испустил отчаянный вопль, исполненный ужаса и мольбы о помощи. Нузак, любящая, мужественная мать, услышала этот вопль. Она вскочила на ноги – и как раз вовремя. Из-за камня, около которого она спала, выскочил Неева, точно черное пушечное ядро, а в десяти шагах за ним бежал, настигая его, Макуз. Уголком глаза Неева заметил мать, но с разгона проскочил мимо. И тут Нузак бросилась на Макуза. Как регбист, прорывающийся с мячом, она всем весом своего тела ударила старого разбойника в ребра, и два медведя покатились по земле в схватке, которая Нееве показалась чрезвычайно увлекательным и чудесным зрелищем.

Он остановился и начал наблюдать поединок своей матери с Макузом. Его выпуклые, как две луковички, глаза весело блестели. Все утро он жаждал подраться, но то, что он увидел теперь, ввергло его в настоящий столбняк. Два медведя сцепились в смертельном объятии: они ревели, драли друг друга когтями и зубами, расшвыривая камешки и землю. Сначала преимущество было на стороне Нузак: ее первый натиск оглушил Макуза, и теперь она стертыми, сломанными зубами сжимала его горло, а мощными когтями задних лап рвала его шкуру, так что по бокам старого злодея ручьями стекала кровь, и он ревел, как задыхающийся бык. Неева понял, что его преследователю приходится туго, и, возбужденным визгом подбодряя мать в надежде, что она задаст старому Макузу хорошую трепку, он подбежал к месту схватки, сморщил нос, с яростным рычанием оскалил зубы и принялся возбужденно приплясывать в пяти шагах от дерущихся, – дух Суминитика гнал его в бой, но одновременно ему было страшно.

Затем в положении бойцов неожиданно произошла перемена, и Неева в растерянности понял, что начал торжествовать слишком рано. Макуз, как самец, естественно, был более опытен в драках: внезапно он вырвал горло из челюстей Нузак, подмял ее под себя и, в свою очередь, принялся раздирать ее бока с таким бешенством, что бедная старая медведица жалобно застонала, и сердце Неевы оледенело от ужаса.

Что испытывает маленький мальчик, видя, как его отец терпит поражение? Конечно, он бросится ему на выручку и пустит в ход первую попавшуюся под руку палку. Всякий ребенок считает, что его родители – самые лучшие, самые умные, самые сильные люди на свете. А в Нееве было много общего с человеческими детенышами. Чем громче вопила его мать, тем острее он ощущал, что происходит неслыханная катастрофа. А если старость и лишила Нузак былой силы, мощь ее голоса осталась прежней, так что ее рев разносился, наверное, на целую милю. Неева не выдержал – ослепнув от ярости, он кинулся вперед. Совершенно случайно его крепкие маленькие челюсти сомкнулись на пальце именно Макуза, а не Нузак, но палец этот они пронзили, как два ряда острых булавок. Макуз дернул лапой, но Неева только крепче сжал челюсти. Тогда Макуз подогнул укушенную лапу и брыкнул ею так резко, что Неева, несмотря на всю свою решимость не размыкать зубов, взлетел в воздух, точно камень, пущенный из пращи. Описав крутую дугу, он стукнулся о валун шагах в десяти от дерущихся и был настолько оглушен, что несколько секунд никак не мог подняться на ноги. Наконец в глазах у него прояснилось, он поглядел на мать и на Макуза, и его сердце снова отчаянно забилось.

Макуз уже не дрался – он улепетывал с поляны во все лопатки, заметно припадая на заднюю лапу.

Бедная старая Нузак стояла пошатываясь и глядела вслед убегающему врагу. Она задыхалась, как загнанная лошадь. Ее пасть была широко открыта, язык высунут. С ее боков на землю стекали струйки крови. Макуз умело измял ее и искалечил. С первого взгляда можно было увидеть, что она потерпела решительное поражение. Но великолепное зрелище обращенного в бегство врага заслонило от Неевы все остальное. Макуз позорно покинул поле боя! Следовательно, побежден был именно он. И, ликующе повизгивая, Неева кинулся к матери.

Они стояли, облитые жарким солнцем июньского дня, и смотрели, как Макуз торопливо взбирается на откос по ту сторону речки. В эту минуту Неева чувствовал себя старым закаленным бойцом, а вовсе не пузатым медвежонком с круглой мордочкой, которому едва исполнилось четыре месяца и который весит не четыреста фунтов, а всего девять.

Однако после того как Неева сжал свирепыми зубками нежный палец Макуза, прошло еще немало времени, прежде чем Нузак настолько отдышалась, что смогла издать глухое ворчание. Ее бока раздувались, как кузнечные мехи, и, когда Макуз исчез в зарослях на другом берегу речки, Неева присел на толстые задние лапы, насторожил смешные круглые ушки и обеспокоенно уставился на мать круглыми блестящими глазами. Нузак с хриплым стоном повернулась и медленно побрела к большому валуну, возле которого она спала, когда ее разбудили панические вопли Неевы. Ей казалось, что все ее старые кости перебиты или вывихнуты. Она брела, хромая, припадая к земле и постанывая, а позади нее по зеленой траве тянулись цепочки кровавых пятен. Макуз отделал ее самым беспощадным образом.

Нузак со стоном легла и поглядела на Нееву, словно говоря: «Если бы не твои проказы, старый разбойник не взбесился бы и ничего этого не произошло бы! А теперь только погляди, что сталось со мной!»

Молодой медведь быстро оправился бы после подобной драки, но Нузак пролежала без движения весь вечер и всю ночь. А такой красивой ночи Неева еще не видел. Теперь, когда ночи стали теплыми, он полюбил луну еще больше, чем любил солнце, потому что по своей природе, по всем своим инстинктам был более ночным бродягой, чем дневным охотником. Луна встала на востоке в золотистом ореоле. Купы елей и сосен казались темными островками в море серебряного света, а речка, петляя по озаренной луной долине, блестела и прыгала по камням, словно живое существо. Но Неева хорошо запомнил преподанный ему урок, и, как ни манили его луна и звезды, он только теснее прижимался к матери, слушал доносившийся до него прихотливый хор ночных голосов и не двигался с места.

Когда забрезжил рассвет, Нузак встала, тихим ворчанием приказала Нееве следовать за собой и начала медленно подниматься по склону к озаренному солнцем гребню. Ей вовсе не хотелось двигаться, но где-то в глубине ее сердца прятался страх, что злобный старый Макуз вернется – она понимала, что теперь он легко с ней справится, а потом позавтракает Неевой. Вот почему она принудила себя перебраться через гребень, пересечь еще одну долину и сквозь узкую, похожую на дверь расселину выбраться в просторы холмистой равнины, где среди еловых и кедровых лесов на лугах блестели озера. Всю прошлую неделю Нузак неторопливо направлялась к одной из речек на этой равнине, а теперь, подгоняемая маячившей сзади грозной тенью Макуза, она трусила без отдыха, и короткие толстые лапки Неевы подгибались от усталости.

До речки они добрались далеко за полдень, и Неева был так измучен, что еле взобрался на елку, на которую мать послала его вздремнуть. Отыскав удобный развилок, он крепко уснул, а Нузак спустилась к воде, чтобы заняться рыбной ловлей.

Речка кишела чукучанами, которые после метания икры не сумели выбраться через отмели, и час спустя Нузак уже устлала рыбами весь берег. Когда с наступлением сумерек Неева покинул свою воздушную колыбель, его ждал роскошный ужин, а сама Нузак успела наесться так, что стала похожа на бочку. Неева впервые в жизни попробовал рыбу. И после этого он целую неделю наслаждался этим изысканным лакомством. Он ел рыбу утром, днем и вечером, а когда был уже не в силах проглотить ни кусочка, то валялся на рыбах, как на матрасе. И Нузак тоже обжиралась рыбой – казалось, шкура на ней вот-вот лопнет. Куда бы они ни шли, они несли с собой рыбный запах, который день ото дня становился все более резким и потому все больше нравился Нееве и его матери. Неева опять начал походить на перезрелый стручок. За эту неделю рыбных пиршеств он прибавил три фунта. Сосать материнское молоко ему уже больше не приходилось, потому что Нузак была слишком стара и молоко у нее совсем иссякло.

Под вечер восьмого дня Неева и его мать улеглись на краю травянистой лужайки, чтобы хорошенько поспать после дневного обжорства. Во всех здешних местах не сыскать было медведицы счастливей старой Нузак. Теперь ей уже не приходилось с утра до ночи отыскивать пищу – бочаги речки хранили неисчерпаемые запасы вкуснейшей еды, и никакой другой медведь не посягал на ее владения. Она полагала, что может рассчитывать на безмятежное существование в своих богатых охотничьих угодьях, пока речка не вздуется от летних гроз, а к тому времени должны были поспеть ягоды. И Неева, счастливый маленький гурман, сладко дремал рядом с ней.

Но в этот самый день, освещенный лучами того же самого заката, милях в пяти-шести ниже по речке какой-то человек, стоя на четвереньках, рассматривал полосу влажного песка. Его закатанные к самым плечам рукава открывали темные от загара руки. Шляпы на нем не было, и вечерний ветерок взлохмачивал густую гриву белокурых волос, которые вот уже девять месяцев подравнивались только с помощью охотничьего ножа.

С одного бока этого человека стояло жестяное ведро, а с другого, глядя на человека с неутолимым любопытством, сидел такой некрасивый и такой симпатичный щенок, какой только мог родиться от отца – гончей маккензи – и матери, в жилах которой текла кровь эрдельтерьера и шпица.

Результат подобного смешения мог быть лишь просто дворнягой. Его вытянутый на песке хвост был очень длинным, с узлом на каждом суставе; лапы, крупные, точно ступни долговязого подростка, походили на миниатюрные боксерские перчатки; голова у него была в три раза больше, чем полагалось бы по такому туловищу, а к тому же на помощь природе в ее творческих усилиях пришел несчастный случай, лишивший этот шедевр половины уха. Уцелевшая половина в эту минуту стояла торчком, а другое, целое, ухо загибалось вперед, выражая неистовый интерес к тому, чем занимался хозяин. Голову, лапы и хвост щенок унаследовал от отца маккензи, но его уши и худое поджарое тело возникли в результате битвы, разыгравшейся между кровью шпица и кровью эрдельтерьера. Добавьте ко всему этому детскую неуклюжесть, и вы получите такого щенка-дворняжку, какого нелегко отыскать даже в трущобах большого города.

Впервые за несколько минут хозяин нарушил молчание, и Мики завилял всем телом, от кончика хвоста до кончика носа, в восторге оттого, что эти слова были обращены непосредственно к нему.

– Это медведица с медвежонком, Мики, можешь не сомневаться, – сказал хозяин. – И если я хоть как-то разбираюсь в медвежьих повадках, они провели тут добрую часть дня.

Он поднялся на ноги, поглядел на сгущающийся сумрак у лесной опушки и набрал в ведро воды. Последние лучи солнца на несколько секунд озарили его лицо – волевое и веселое. Сразу было видно, что в этом человеке ключом бьет радость жизни. А теперь к тому же ему в голову пришла счастливая мысль, и в его глазах сверкали не только отблески заката, когда он добавил:

– Мики, я везу тебя, нескладеныша, к моей девчушке, потому что ты – неотполированный алмаз добродушия и красоты, и за это она непременно тебя полюбит. Уж это-то я знаю твердо, недаром она – моя сестра. Так вот: если вместе с тобой я прихвачу еще и медвежонка…

Насвистывая, он понес ведро к еловой поросли шагах в сорока от них. Мики следовал за ним по пятам.

Чэллонер, недавно назначенный на одну из факторий Компании Гудзонова залива, устроил свой лагерь на берегу озера, неподалеку от устья речки. Это был самый простенький лагерь – заплатанная палатка, видавший виды челнок и кучка пожитков. Но взгляду опытного лесовика стоянка Чэллонера, озаренная последними отблесками заката, сказала бы очень много. Он увидел бы снаряжение мужественного человека, который побывал на самом краю света и теперь возвращался с тем, что еще уцелело. Чэллонер испытывал почти дружескую теплоту к этим остаткам вещей, которые почти год помогали ему бороться с трудностями и лишениями. Челнок покоробился, был в нескольких местах пробит и хранил следы многочисленных починок; бури и дым костров так вычернили палатку, что цветом она больше всего напоминала древесный уголь, а сумки для провизии были почти пусты.

Над костром, к которому он вернулся с Мики, что-то ворчало и бурлило в котелке и на сковородке, а рядом с костром, в помятой и кое-как выправленной железной духовке, уже покрылся аппетитной коричневой корочкой пресный хлебец из муки, замешанной на воде. В котелке бурлил кофе, а на сковороде дожаривалась рыба.

Мики присел на костлявые задние лапы, упиваясь благоуханием рыбы. Он уже давно открыл, что предвкушение еды приносит почти столько же удовольствия, как и сама еда. Щенок внимательно следил за Чэллонером, завершавшим последние приготовления к ужину, и его глаза блестели, как два рубина. Каждые две-три секунды он облизывался и сглатывал голодную слюну. Мики потому и получил свою кличку, что постоянно был голоден и как будто ничуть не насыщался, каким бы обильным обедом его ни угощали. Казалось, живот его всегда был пуст, как барабан, а «мики» на языке индейцев кри и значит «барабан».

Когда они съели рыбу и хлебец, Чэллонер закурил трубку и только после этого заговорил о своих намерениях.

– Завтра я выслежу эту медведицу, – сказал он.

Мики, который свернулся в клубок возле угасающих углей, сильно ударил хвостом по земле, показывая, что он внимательно слушает.

– Я думаю подарить девчушке не только тебя, а еще и медвежонка. Вот она обрадуется!

Мики снова забил хвостом, словно говоря: «Ну и отлично!»

– Нет, ты только подумай! – продолжал Чэллонер, глядя через голову Мики на родной дом, от которого его отделяла добрая тысяча миль. – Прошло уже четырнадцать месяцев, и мы наконец возвращаемся к себе домой. Я и тебя и медвежонка обучу всему, что положено, чтобы вы не осрамились перед моей сестричкой. Тебе это придется по вкусу, верно? Ты ее не знаешь, а то бы ты сейчас не сидел, уставясь на меня, точно деревянная игрушка! И где тебе, глупышу, вообразить, какая она красавица! Вот ты видел сегодняшний закат? Так она еще красивее, и я говорю это не потому, что она мне сестра. Хочешь что-нибудь добавить, Мики? Нет? Ну, так позвольте пожелать вам спокойной ночи. Пора и на боковую.

Чэллонер встал и потянулся так, что у него затрещали кости. Его переполняла радость бытия.

Мики перестал стучать хвостом, тоже поднялся на свои неуклюжие лапы и последовал за хозяином в палатку.

Ранний летний серый рассвет только-только занимался, когда Чэллонер вылез из палатки и раздул костер. Мики выбрался наружу через несколько минут после хозяина, и тот обвязал его шею истертой веревкой, а другой конец веревки обмотал вокруг молодого деревца и туго затянул узел. Другую такую же веревку Чэллонер привязал к углам продовольственной сумки, чтобы ее можно было надеть на плечи, как рюкзак. Едва небо порозовело, он уже отправился выслеживать Нузак и Нееву. Мики, обнаружив, что его оставили одного в лагере, отчаянно заскулил, и когда Чэллонер оглянулся, он увидел, что щенок рвется с привязи так отчаянно, что то и дело кувыркается через голову. Только отойдя на целую четверть мили, Чэллонер наконец перестал слышать протестующие вопли Мики.

Чэллонер отправился на эту охоту не только ради удовольствия и не только потому, что ему захотелось, кроме Мики, обзавестись еще и медвежонком. Запас мяса у него кончился, а медвежатина в эту пору года бывает очень вкусной. А главное, ему совершенно необходимо было пополнить запас жира. Если удастся подстрелить эту медведицу, думал он, то до конца пути можно будет не тратить времени на охоту, а это сэкономит ему несколько дней.

Только в восемь часов Чэллонер наконец обнаружил несомненно свежие следы Нузак и Неевы. У этого мыска Нузак ловила рыбу дней пять-шесть назад, и накануне они вернулись сюда, чтобы полакомиться «дозревшей» добычей. Чэллонер обрадовался. Он не сомневался, что найдет медведицу где-нибудь чуть выше по речке. Ветер дул ему навстречу, и он начал осторожно пробираться вперед, держа ружье наготове. Он шел неторопливым, ровным шагом около часа, внимательно прислушиваясь ко всем звукам, доносившимся из зарослей перед ним, и стараясь не упустить в них ни одного подозрительного движения. Время от времени он облизывал палец и поднимал его вверх, проверяя, не переменил ли ветер направления. В сущности, эта охота не требовала особой хитрости. Все и так складывалось в пользу Чэллонера.

Там, где долина расширялась и речка разбивалась на десяток узких рукавов, по песчаным и галечным отмелям лениво бродили Неева и его мать, намереваясь наловить себе на завтрак раков. Мир еще никогда не казался Нееве таким прекрасным. От солнечного тепла мягкая шерсть на его спине распушилась, как у мурлыкающей кошки. Ему очень нравилось чавканье мокрого песка под его подошвами и напевное щекотное журчание струй вокруг его лап. Ему очень нравился сложный хор звуков вокруг – шелест ветра, вздохи, доносившиеся с вершин елей и кедров, лепет речки, чириканье воробьев, перекличка певчих птиц и больше всего – негромкое ворчание матери.

И на этих залитых солнцем отмелях Нузак внезапно почуяла приближение опасности. Весть о ней принес переменивший направление ветер, – старая медведица уловила запах человека!

Нузак тотчас застыла как каменное изваяние. Глубокий рубец на ее плече был памяткой о ране, которую она получила много лет назад, почти сразу же после того, как почуяла этот запах – запах единственного врага, которого она боялась. Вот уже три года ее ноздри не улавливали его присутствия, и она почти забыла о существовании этого врага. И теперь его запах, неожиданно принесенный ветром, совсем ее парализовал – он был таким сильным и страшным!

Тут и Неева словно почувствовал близость смертельной опасности. Он застыл черным шариком на белом песке в двухстах шагах от Чэллонера, не сводя глаз с матери, – его чуткий нос напряженно пытался опознать угрозу, которой был пронизан воздух.

Затем раздался звук, какого он еще никогда не слышал: оглушительный, отрывистый треск, чем-то похожий на гром, и все-таки не гром, и тут же он увидел, что его мать подскочила на месте и тяжело осела на передние лапы. Затем она поднялась и испустила отчаянное протяжное «у-уф!» – он никогда не слышал этого сигнала, но понял, что она велит ему бежать со всех ног, спасая жизнь.

Подобно всем заботливым и любящим матерям, Нузак, забывая о себе, думала только о том, как спасти своего детеныша. Протянув лапу, она внезапно толкнула Нееву, и он припустился бежать к лесу. Нузак побежала за ним. Раздался второй выстрел, и над самой ее головой что-то пронзительно и страшно свистнуло. Но Нузак не ускорила бега. Она держалась позади Неевы и подгоняла его, а брюхо ее разрывала жгучая боль, словно в него вонзался раскаленный железный прут. Третья пуля Чэллонера зарылась в землю под лапой Нузак, когда они были уже у самой опушки.

Еще мгновение – и они скрылись за спасительной стеной деревьев. Инстинкт гнал Нееву в самую густую чашу, а быстро слабеющая Нузак из последних сил торопила его сзади. В ее старом мозгу сгущался страшный черный сумрак, который начинал застилать ей глаза, и она поняла, что ее жизненный путь кончается здесь. Позади осталось двадцать лет, впереди она могла рассчитывать лишь на несколько минут, купленных отчаянным напряжением всего ее существа. Она остановила Нееву под большим кедром и, как делала это много раз прежде, велела ему взобраться по стволу. На миг ее горячий язык с последней лаской коснулся его мордочки, а потом она повернулась, чтобы дать свой последний безнадежный бой.

Она поплелась навстречу Чэллонеру, но в двадцати шагах от кедра остановилась в ожидании, низко опустив голову. Ее бока тяжело вздымались, зрение совсем отказывалось служить, и вот с судорожным вздохом она упала на землю, преграждая путь врагу. Быть может, она на мгновение увидела золотые луны и жаркие солнца всех ее ушедших двадцати лет, быть может, она вновь услышала чудесную нежную музыку весны, сплетающуюся с извечной песней жизни, и в награду за материнскую самоотверженность смерть ее была безболезненна и легка.

Когда Чэллонер подошел к старой медведице, она была мертва. С укромной развилки, спрятанной высоко среди могучих ветвей кедра, Неева смотрел вниз, на первую страшную трагедию своей жизни и на приближающегося человека. При виде этого двуногого зверя он еще плотнее прижался к суку, и его сердчишко готово было разорваться от неизъяснимого ужаса. Он ни о чем не думал. И не разум подсказал ему, что произошло непоправимое и что причиной тому было это двуногое существо. Его маленькие глазки поблескивали над самой развилкой. Он не понимал, почему его мать не встает и не бросается на этого нового врага. Несмотря на свой испуг, он был готов свирепо зарычать, только бы она проснулась; он готов был спуститься с дерева и помочь ей победить, как тогда в схватке со старым разбойником Макузом. Но огромное тело Нузак застыло в неподвижности – она не шевельнулась, даже когда Чэллонер нагнулся над ней. Последняя искра жизни уже угасла в старой медведице.

Лицо Чэллонера раскраснелось от охотничьего азарта. Он убил Нузак не ради забавы. Теперь он получил великолепную шкуру и достаточный запас мяса, чтобы без задержек добраться до цивилизованных мест. Прислонив ружье к дереву, Чэллонер начал искать медвежонка. Он достаточно хорошо разбирался в звериных повадках и знал, что далеко от матери медвежонок уйти не мог, а потому принялся осматривать соседние заросли и большие деревья.

Неева во время этих поисков испуганно скорчился на своей развилке за завесой ветвей, стараясь стать как можно меньше. Через полчаса Чэллонер разочарованно махнул рукой и направился к речке, чтобы напиться перед тем, как освежевать свою добычу, – работа обещала быть нелегкой.

Едва он скрылся из виду, как Неева настороженно высунул мордочку из-за сука. Подождав несколько секунд, медвежонок спиной вперед соскользнул по стволу кедра на землю. Он испустил призывное повизгивание, но мать не шевельнулась. Он подошел к ней и остановился возле ее неподвижной головы, втягивая в ноздри воздух, пропитанный страшным запахом человека. Потом он потерся щекой о щеку матери, подсунул нос под ее шею и, наконец, укусил ее за ухо – решительное средство, к которому он прибегал, когда желал разбудить ее во что бы то ни стало. Он ничего не понимал. Жалобно поскуливая, он взобрался на большую мягкую спину матери и прильнул к ней. Его поскуливание становилось все более тоскливым, а потом из его горла вырвался жалобный плач, удивительно похожий на плач ребенка.

Чэллонер, уже возвращавшийся от речки, услышал этот жалобный вопль, и внезапно его сердце мучительно сжалось. Ему приходилось слышать, как плакали осиротевшие дети, и этот медвежонок, лишившийся матери, плакал точно так же.

Осторожно подкравшись к телу Нузак под прикрытием разлапистой карликовой ели, он увидел Нееву на спине мертвой медведицы. За свою жизнь Чэллонер убил немало зверей, потому что убивать их и скупать шкуры зверей, убитых другими людьми, было его профессией. Но ничего подобного ему еще не доводилось видеть, и у него возникло такое ощущение, словно он совершил преступление.

– Ах ты, бедняга! – прошептал он. – Но что ж теперь сделаешь? Можно только пожалеть…

Эти слова прозвучали как просьба о прощении. Но раз дело было уже начато, необходимо было довести его до конца – ничего другого Чэллонеру не оставалось.

И вот так тихо, что Неева не услышал его шагов, он подкрался к нему с подветренной стороны. Медвежонок заметил опасность, когда Чэллонер был от него всего в пяти шагах. И не успел он опомниться и спрыгнуть со спины матери, как охотник накинул на него сумку для провизии.

Следующие пять минут были, пожалуй, самыми бурными пятью минутами в жизни Чэллонера. Горе и страх Неевы отступили на второй план – в нем взыграла кровь свирепого старого Суминитика, его отца. Он царапался, кусался, бил лапами и рычал. В течение этих пяти минут он дрался, как пять дьяволят, вселившихся в одного медвежонка, и когда Чэллонер наконец обвязал веревку вокруг его шеи и запихнул толстенькое тельце Неевы в сумку, его руки были покрыты глубокими кровоточащими царапинами.

Однако и в сумке Неева продолжал буйствовать, пока совсем не обессилел, а Чэллонер тем временем освежевал старую медведицу и срезал с ее туши мясо и жир, которые были ему нужны, чтобы продолжать путь без больших задержек. Оценив достоинства шкуры Нузак, Чэллонер довольно улыбнулся, затем завернул в нее жир и мясо, перевязал сверток сыромятным ремнем и вскинул на спину, словно заплечный мешок. Сгибаясь под тяжестью этой ноши, он поднял с земли ружье… и Нееву. В путь к своему лагерю он двинулся в разгар дня, а добрался туда на закате. Всю дорогу Неева сопротивлялся с упорством спартанского воина и затих, только когда до стоянки оставалось не более полумили.

Но теперь медвежонок лежал в сумке из-под провизии обмякнув, еле живой, и когда Мики подозрительно обнюхал его тюрьму, он даже не шевельнулся. Все запахи теперь казались Нееве одинаковыми, и он не различал звуков, но и Чэллонер еле держался на ногах. Каждая мышца, каждая косточка в его теле болела или ныла на свой лад. И все-таки на его потном, перепачканном лице играла гордая улыбка.

– Ну и храбрый же ты, чертенок! – сказал он, глядя на неподвижный мешок и впервые за весь день набивая трубку. – Ах ты, чертенок, чертенок!

Он привязал конец веревки, обмотанной вокруг шеи Неевы, к молодому деревцу и принялся осторожно развязывать сумку. Потом он вывалил Нееву на землю и отступил на несколько шагов. В эту минуту Неева был готов заключить с Чэллонером перемирие, но когда, оказавшись на земле, он раскрыл полуослепшие глаза, то увидел перед собой вовсе не Чэллонера. Он увидел Мики, который, повиливая всем телом от снедавшего его любопытства, как раз вознамерился обнюхать нежданного гостя!

Глазки Неевы загорелись злобным огнем. А вдруг этот нескладный корноухий детеныш двуногого зверя тоже враг? А вдруг подергивания неизвестного существа и широкие взмахи его хвоста – это вызов на бой? Неева истолковал их именно так. Во всяком случае, перед ним был противник одного с ним роста, и, натянув веревку до предела, он в мгновение ока набросился на щенка. Мики, всего секунду назад полный самых дружеских чувств, был опрокинут на спину. Он отчаянно болтал своими нелепыми лапами и призывал на помощь, отчаянным визгом нарушая безмятежное безмолвие золотого вечера.

Чэллонер не мог сдвинуться с места от удивления. Через секунду он опомнился и собирался уже разнять драчунов, но его вмешательство не понадобилось. Неева, стоявший над Мики, который задрал все четыре лапы в воздух, словно сдаваясь на милость победителя, медленно выпустил из зубов загривок щенка. Он снова увидел перед собой двуногого зверя. Инстинкт, несравненно более могучий, чем его примитивные мыслительные процессы, заставил его застыть без движения, вперяя глазки-бусины в лицо Чэллонера. Мики заболтал ногами в воздухе, тихонько взвизгнул и застучал хвостом по земле, словно прося пощады; потом он облизнулся и заерзал, как будто объясняя Нееве, что у него не было никаких дурных намерений. Неева, не спуская глаз с Чэллонера, вызывающе зарычал и медленно отступил от Мики. Но Мики, боясь пошевелиться, продолжал лежать на спине и болтать лапами.

Чэллонер, вне себя от удивления, тихонько попятился к палатке, залез в нее и продолжал наблюдать за медвежонком и щенком сквозь прореху в брезенте.

Свирепое выражение сошло с мордочки Неевы. Он поглядел на щенка. Возможно, какой-то глубоко скрытый инстинкт подсказывал ему, что маленьким детям нужны братья и сестры – нужны товарищи для веселых игр. И Мики, вероятно, почувствовал перемену в настроении мохнатого черного звереныша, который еще минуту назад был его врагом. Он исступленно забил хвостом по земле и замахал на Нееву передними лапами. Затем он с некоторой опаской перекатился на бок. Неева не шевельнулся. Мики радостно завилял всем телом.

И Чэллонер, наблюдавший за ними сквозь прореху в брезенте, увидел, как они осторожно обнюхали друг друга.

Вечером поднялся северо-восточный ветер и пошел мелкий холодный дождь. На заре Чэллонер вылез в промозглую утреннюю сырость, чтобы развести костер, и увидел, что Неева и Мики спят, тесно прижавшись друг к другу, в неглубокой яме под корнем большой ели. Первым человека увидел медвежонок, и в течение нескольких секунд, прежде чем проснулся щенок, блестящие глаза Неевы были устремлены на непонятного врага, который невозвратимо изменил его прежний мир. Он был так измучен, что крепко проспал всю первую ночь своего плена и за долгие часы сна успел позабыть о многом. Но теперь он вспомнил все события прошлого дня и, забившись глубже под корень, тихим визгом позвал мать – таким тихим, что его уловил только Мики.

Это повизгивание и разбудило щенка. Мики медленно выпутался из клубка, в который свернулся ночью, потянулся, разминая длинные нескладные ноги, и зевнул так громко, что Чэллонер услышал этот зевок. Человек обернулся и увидел, что из ямы у корней большой ели на него смотрят две пары глаз. Целое ухо щенка и обрубок второго встали торчком, и он приветствовал хозяина заливчатым радостным лаем, в который вложил все свое необузданное добродушие. Бронзовое лицо Чэллонера, выдубленное ветрами и метелями Севера, мокрое от серой измороси, расплылось в ответной улыбке, и Мики выбрался из ямы, извиваясь всем телом и выделывая несуразные кренделя в попытке выразить то безмерное счастье, которым преисполнила его улыбка хозяина.

Теперь, когда в его распоряжении оказалась вся яма, Неева забился в дальний ее угол, – только его круглая голова торчала оттуда, и из этой крепости, обещавшей хотя бы временную безопасность, он злобным, испуганным взглядом следил за убийцей своей матери.

Перед ним снова с невыносимой ясностью развертывалась вчерашняя трагедия: залитая солнечным светом отмель, на которой они с Нузак мирно ловили раков, когда неведомо откуда появился этот двуногий зверь, удар какого-то странного грома, их бегство к лесу и завершение всего – последняя попытка Нузак остановить врага. Однако теперь, утром, наиболее мучительным было воспоминание не о гибели матери, а о его собственном ожесточенном сопротивлении двуногому зверю и о черной душной сумке, в которой Чэллонер принес его в лагерь. А Чэллонер в эту минуту как раз поглядывал на свои исцарапанные руки. Потом он шагнул к ели и улыбнулся Нееве той же дружеской улыбкой, какой недавно улыбался Мики, неуклюжему щенку.

Глазки Неевы зажглись красным огнем.

– Я же объяснил тебе вчера, что жалею об этом, – сказал Чэллонер, словно обращаясь к человеку.

В некоторых отношениях Чэллонер совсем не походил на типичного обитателя северного края. Например, он верил в особые свойства мозга животных и был убежден, что у животного, если с ним разговаривать и обращаться как с товарищем-человеком, может развиться особая способность воспринимать и понимать сказанное, которую он весьма ненаучно считал разумом.

– Я объяснил тебе, что жалею об этом, – повторил он, присаживаясь на корточки всего в двух шагах от корня, из-под которого выглядывали яростные глазки Неевы. – И я правда жалею. Я жалею, что убил твою мать. Но нам было нужно мясо и жир. Что поделаешь! А мы с Мики постараемся возместить тебе твою потерю. Мы возьмем тебя с собой к моей сестренке, и если ты ее не полюбишь, значит ты самый последний бессердечный чурбан и вообще не заслуживаешь, чтобы у тебя была мать. Вы с Мики будете расти как братья. Его мать тоже умерла – сдохла от голода, а это намного хуже, чем сразу умереть от пули. И я нашел Мики, совсем как тебя: он тоже прижимался к ней и плакал, словно ему не для чего было больше жить. Ну, так смотри веселей и дай лапу. Давай обменяемся рукопожатием.

Чэллонер протянул руку. Неева не шелохнулся. Всего несколько секунд назад он зарычал бы и оскалил бы зубы. Но теперь он сохранял полную неподвижность. Такого странного зверя ему еще никогда не приходилось видеть. Вчера этот двуногий не причинил ему никакого вреда – только посадил в сумку. И теперь он тоже, по-видимому, не замышлял ничего дурного. Более того: в звуках, которые он испускал, не было ничего враждебного или неприятного. Неева покосился на Мики. Щенок протиснул морду между колен Чэллонера и глядел на медвежонка с глубоким недоумением, словно спрашивая: «Ну, чего ты сидишь под корнем? Почему не вылезешь помочь с завтраком?»

Рука Чэллонера придвинулась ближе, и Неева совсем вжался в дальнюю стенку ямы. И тут произошло чудо. Лапа двуногого зверя коснулась его головы, и от этого по всему его телу пробежала непонятная, томительная дрожь. Однако лапа не причинила ему никакой боли. Если бы он не затиснулся в тесный угол, он постарался бы укусить ее и исцарапать. Но теперь он просто не имел возможности пошевелиться.

Чэллонер медленно сдвигал пальцы на загривок Неевы, где кожа лежала свободными складками. Мики, догадываясь, что сейчас должно произойти что-то необычайное, внимательно следил за всеми действиями хозяина. И вот пальцы Чэллонера сомкнулись, быстрым движением он извлек Нееву на свет божий и продолжал держать в воздухе на вытянутой руке. Неева вскидывал лапами, извивался и так вопил, что Мики из дружеского сочувствия принялся выть, и вдвоем они подняли совсем уж оглушительный шум. Через полминуты Чэллонер снова посадил Нееву в сумку, но на этот раз он оставил его голову снаружи, крепко стянув тесемки и для верности обмотав шею медвежонка сыромятным ремнем. Таким образом, три четверти Неевы находились в плену и только голова осталась на свободе. Одним словом, он был живой иллюстрацией к пословице, что медвежонка в мешке не утаишь.

Оставив Нееву возмущенно кататься по земле, Чэллонер занялся приготовлением завтрака. Однако Мики, против обыкновения, не следил за ним голодными глазами: щенок нашел зрелище, показавшееся ему более интересным, чем даже увлекательная процедура стряпни. Мики крутился возле Неевы, смотрел, как он бьется в мешке, слушал его вопли и, полный сочувствия, тщетно пытался как-то помочь ему. В конце концов Неева затих, а Мики сел возле него и посмотрел на хозяина если и не с прямым осуждением, то, во всяком случае, с горьким недоумением.

Серые тучи уже начинали розоветь и редеть, обещая ясный день, когда Чэллонер был наконец готов вновь отправиться в путь на юг. Он уложил в челнок весь свой багаж, а потом очередь дошла и до Мики с Неевой. На носу он из шкуры старой медведицы устроил мягкое гнездо, а затем подозвал Мики и обвязал его шею концом старой веревки, а другой ее конец завязал вокруг шеи Неевы. В результате и медвежонок, и щенок оказались на одной сворке длиной в ярд. Ухватив их обоих за загривок, Чэллонер отнес их в лодку и положил в гнездо, которое устроил из медвежьей шкуры.

– Ну, малыши, ведите себя прилично! – предупредил он их. – Сегодня нам надо сделать не меньше сорока миль, чтобы наверстать время, потерянное вчера.

Когда челнок покинул заводь, над восточным горизонтом из туч вырвался сноп солнечных лучей.

За те несколько секунд, которые потребовались, чтобы челнок плавно заскользил по широкой глади озера, в Нееве произошла поразительная перемена. Чэллонер ее не заметил, а Мики не осознал. Однако каждая жилка в теле Неевы трепетала и сердце колотилось, как в тот замечательный день, когда его мать победила в драке старого Макуза. Медвежонку казалось, что вот-вот все пойдет по-прежнему, все утраченное вернется – ведь он чуял запах своей матери! Он скоро обнаружил, что ее запах был особенно свеж и силен в мохнатой штуке, которая лежала под ним, и поглубже вжался в нее, распластавшись на толстом пузике и поглядывая на Чэллонера из-за сложенных лап.

Ему никак не удавалось понять и связать эти две вещи – двуногий зверь на корме гнал челнок по воде, а он в то же время ощущал под собой спину матери, теплую и мягкую, но почему-то совсем неподвижную. И он не сумел сдержаться – тихим и горестным повизгиванием он позвал мать. Но ответа не последовало. Только Мики сочувственно заскулил – так ребенок начинает плакать, если видит слезы приятеля. А мать Неевы не пошевелилась. Не ответила. Да он и не видел ее – тут была только ее черная мохнатая шкура. Без головы, без лап, без больших голых пяток, которые он любил щекотать, и без ушей, которые он любил покусывать. Тут не было от нее ничего, кроме свертка черной шкуры и… запаха!

И все-таки испуганное маленькое сердце Неевы находило утешение и в этом. Он ощущал близость непобедимой силы, которая охраняла его. Тепло солнечных лучей распушило шерсть медвежонка; он опустил коричневый нос между передними лапами и сунул его в материнский мех. Мики тоже положил голову на передние лапы и внимательно следил за своим новым приятелем, словно пытаясь разгадать его тайну. В его смешной голове, увенчанной одним целым ухом и одной половинкой уха и украшенной щетинистыми бакенбардами, которые он унаследовал от деда-эрделя, шла напряженная работа. Вначале он встретил Нееву как друга и товарища, а тот вместо благодарности задал ему хорошую трепку. Впрочем, это Мики готов был простить и забыть. Но вот полнейшего равнодушия Неевы к его персоне он простить не мог. Медвежонок просто не замечал его неуклюжих изъявлений симпатии и сочувствия. Когда он лаял, прыгал, припадал к земле и извивался всем телом, дружески приглашая его поиграть в пятнашки или просто устроить веселую возню, Неева только смотрел на него непонимающими глазами, как дурачок. Возможно, Мики проникся убеждением, что Неева вообще ничего, кроме драк, не любит. Во всяком случае, прошло много времени, прежде чем он предпринял новую попытку завязать дружбу с медвежонком.

Произошло это спустя несколько часов после завтрака, когда солнце было уже на полпути к зениту. Неева все еще лежал не шевелясь, и Мики невыносимо скучал. Ночной дождь остался лишь неприятным воспоминанием – в синем небе над их головами не было ни облачка. Челнок уже давно покинул озеро, и Чэллонер гнал его теперь по прозрачной речке, которая вилась по южному склону водораздела, пролегающего между хребтом Джексона и Шаматтавой. Чэллонер никогда прежде не плавал по этой речке, вытекавшей из озера, и, опасаясь водопада или порогов, он внимательно вглядывался в даль и все время был начеку. Последние полчаса течение постепенно убыстрялось, и Чэллонер не сомневался, что скоро ему придется перетаскивать челнок по берегу волоком. Вскоре он услышал впереди низкий непрерывный гул и понял, что приближается к опасному месту. Когда он стремительно обогнул следующий мысок, держась совсем рядом с берегом, он увидел в ярдах пятистах впереди белое кипение воды и пены между камнями.

Чэллонер быстро оценил положение. Правый берег у порогов круто уходил вверх почти отвесным обрывом, слева вплотную к воде подступал густой лес. Чэллонер сразу понял, что тащить челнок волоком можно будет только по левому берегу, а он в этот момент плыл у правого берега. Oн повернул челнок под углом в сорок пять градусов и принялся грести, напрягая все силы. По его расчету, у него едва хватало времени, чтобы добраться до левого берега, прежде чем течение станет опасным. Сквозь свирепое рокотание порогов Чэллонер теперь расслышал грохочущий рев водопада где-то дальше за ними.

Вот в эту-то роковую минуту Мики и решил еще раз попытаться расшевелить Нееву. Дружелюбно тявкнув, он ударил его лапой. А костлявые, длинные лапы Мики были непомерно велики для такого молодого щенка, и удар, пришедшийся по кончику носа Неевы, можно было бы сравнить с хорошим тычком боксерской перчаткой. Немалую роль для дальнейшего сыграла также неожиданность этого удара. В довершение всего Мики взмахнул другой лапой, как дубинкой, и угодил Нееве в глаз! Этого нельзя было бы снести даже от друга. Зарычав, Неева выскочил из своего гнезда и сцепился с щенком.

Не следует забывать, что Мики, хотя он постыдно запросил пощады в их первой стычке, тоже происходил из рода испытанных бойцов. Смешайте кровь гончей маккензи – самой крупнокостной, самой широкогрудой, самой сильной собаки северного края – с кровью шпица и эрдельтерьера, и вы получите нечто весьма незаурядное. Если гончая маккензи при всей своей бычьей силе отличается неизменным добродушием и миролюбием, то северные шпицы и эрдельтерьеры все без исключения большие забияки, и еще вопрос, кого из них следует считать более воинственной породой. И внезапно в маленьком покладистом щенке проснулся дьявол. На этот раз Мики не стал покорно тявкать, прося пощады. Он рванулся навстречу челюстям Неевы, и через две секунды они уже сцепились в великолепной драке на носу челнока – месте, менее всего подходящем для подобного занятия.

Они не обращали внимания на грозные окрики Чэллонера, который продолжал отчаянно грести, чтобы преодолеть течение, увлекавшее его к порогам. Неева и Мики были слишком поглощены друг другом и не слышали его. Все четыре лапы Мики снова болтались в воздухе, но на этот раз его острые зубы крепко стискивали складку кожи на горле Неевы, а лапами он толкал и бил медвежонка, и, наверное, Нееве пришлось бы плохо, если бы не случилось того, чего опасался Чэллонер. Все еще свившись в тесный клубок, они скатились с носа челнока в стремнину.

Секунд на десять они скрылись под водой. Затем вынырнули в добрых пятидесяти ярдах ниже по течению – бок о бок они уносились к неизбежной гибели, и с губ Чэллонера сорвался придушенный крик: спасти их он не мог, и в этом крике слышалось искреннее горе. Много недель Мики был его единственным товарищем и собеседником.

Связанные веревкой длиной в один ярд, Мики и Неева вместе нырнули в бурлящий водоворот. Мики следовало бы только возблагодарить судьбу за то, что хозяин привязал его на одну веревку с медвежонком. Мики в свои три месяца весил четырнадцать фунтов, причем на восемьдесят процентов он состоял из костей и лишь на один процент из жира. Неева же весил тринадцать фунтов и на девяносто процентов состоял из жира. Поэтому плавучесть Мики равнялась плавучести небольшого железного якоря, тогда как Неева держался на воде как спасательный пояс и был практически непотопляем.

Ни в щенке, ни в медвежонке не нашлось бы и капли трусости. Оба унаследовали от своих предков упрямое мужество, и хотя первые сто ярдов Мики почти все время находился под водой, он ни на мгновение не прекращал упорных попыток выбраться на поверхность. Иногда его переворачивало на спину, иногда на живот, но в любом положении он работал всеми своими четырьмя огромными лапами, как веслами. В известной степени это помогало Нееве, который делал поистине героические усилия, чтобы не наглотаться воды. Будь он один, благодаря десяти фунтам своего жира он пронесся бы через пороги, как обтянутый шкурой мячик. Однако он тащил на шее четырнадцатифунтовый груз, и ему грозила серьезная опасность захлебнуться. Раз десять, когда Мики засасывал очередной водоворот, Неева тоже полностью исчезал под водой. Однако он тут же выплывал, отчаянно загребая всеми четырьмя короткими толстыми лапами.

Затем их принесло к водопаду. К этому времени Мики уже привык передвигаться под водой и, к счастью для себя, не увидел, какой новый ужас поджидает их впереди. Его лапы почти перестали двигаться. Он еще слышал рев, забивавший ему уши, но рев этот уже перестал его пугать. Дело в том, что Мики к этому времени захлебнулся и постепенно терял сознание. Нееве же было отказано в безболезненной смерти. Когда наступил гибельный миг, он прекрасно понимал, что происходит. Его голова находилась над водой, и он все отлично видел и слышал. Внезапно река ушла из-под него, и он унесся вниз, увлекаемый водной лавиной и больше уже не ощущая тяжести Мики на своей шее.

Чэллонер мог бы совершенно точно определить глубину омута ниже водопада. Если бы Неева был способен высказать по этому поводу свое мнение, он поклялся бы, что глубина эта равна миле. Мики же не был способен ничего определять, и его совершенно не волновало, равна ли глубина омута двум футам или двум милям. Лапы больше ему не повиновались, и он отдался на волю судьбы. Однако Неева всплыл, а с ним и Мики – как грузило за поплавком. Щенок уже готовился испустить последний вздох, но тут течение вышвырнуло Нееву на полузатонувшую корягу, и, прилагая отчаянные усилия, чтобы выбраться из воды, медвежонок вытащил из нее и голову Мики, так что щенок закачался на конце коряги, точно повешенный.

Весьма сомнительно, что в следующие несколько секунд Неева действовал сознательно и обдуманно. Было бы наивно предположить, будто он хотел помочь полумертвому, оглушенному Мики и пытался спасти его. Он стремился только к одному – выбраться из воды на какое-нибудь более сухое и безопасное место, но при этом он волей-неволей тащил за собой щенка. И когда Неева, натянув веревку, впился острыми коготками в корягу, а потом взобрался на нее, Мики тоже был вырван из хватки холодного враждебного потока. Только и всего. Затем Неева перебрался на бревно, вокруг которого вода закручивалась воронками, и, прильнув к нему, вцепился в него так, как еще никогда в жизни ни во что не вцеплялся. От берега бревно полностью заслоняли густые высокие кусты. Если бы не это, Чэллонер увидел бы щенка и медвежонка, когда десять минут спустя проходил мимо этого места. Но они были скрыты от его взгляда кустами, а Мики еще не был в состоянии учуять или услышать своего хозяина, когда Чэллонер спустился к воде посмотреть, не удалось ли все-таки его маленькому товарищу спастись; Неева же, конечно, только плотнее прильнул к бревну. Он уже достаточно насмотрелся на двуногого зверя и больше не желал его видеть до конца своих дней. Только через полчаса Мики захрипел, закашлял и начал выплевывать воду, и впервые с момента их драки на носу челнока Неева проявил к щенку живейший интерес. Еще через десять минут Мики поднял голову и огляделся. Тогда Неева дернул веревку, словно давая ему понять, что им пора подумать, как выбраться на берег. Мики, мокрый, несчастный, был похож не столько на живое существо, сколько на обглоданную кость. Однако, увидев перед собой Нееву, он все-таки попробовал завилять хвостом. Он все еще лежал в воде, хотя тут ее глубина не достигала и двух дюймов, а потому, с надеждой оглядывая бревно, на котором расположился Неева, он кое-как поднялся на ноги и побрел к нему. Это было очень толстое и совсем сухое бревно, но едва Мики добрался до него, как судьба снова сыграла с ним злую шутку. Щенок забросил на бревно передние лапы и начал карабкаться к Нееве, старательно и неуклюже цепляясь когтями за кору и сучки. Однако только этих легких толчков бревну и не хватало, чтобы сползти с топляка в стремнину. Течение сначала медленно подхватило один конец бревна и развернуло его, так что он попал в главную струю, которая потащила его с такой внезапностью и силой, что Мики едва не сорвался в воду. Бревно качнулось, приняло устойчивое положение и помчалось, прыгая по волнам с быстротой, от которой даже у Чэллонера захватило бы дух, если бы он со своим верным челноком очутился на их месте.

И действительно, Чэллонер в эту минуту обходил по берегу быстрины ниже водопада. Он не решился бы без серьезной нужды пуститься в челноке по бешеной воде, над которой сейчас торжествовали славную победу Неева с Мики, и предпочел потерять два часа, перетаскивая свой багаж через лес до мыска на полмили ниже по течению. Эти полмили медвежонок и щенок запомнили на всю жизнь.

Они сидели на бревне мордочками друг к другу, примерно на его середине. Неева, вонзив когти в кору, как рыболовные крючки, распластался на животе и смотрел перед собой выпученными коричневыми глазками. Оторвать его от бревна удалось бы только с помощью лома. Что до Мики, то он с самого начала удерживался на их утлом суденышке только чудом. Его когти не были предназначены для того, чтобы во что-то вонзаться; его неуклюжие лапы, в отличие от лап Неевы, не могли обхватить бревно, как две пары человеческих рук. Ему оставалось только одно: любой ценой сохранять равновесие, приноравливаясь к движению и поворотам бревна, и ложиться то вдоль него, то поперек, ежесекундно рискуя сорваться в воду. Неева не отводил от него пристального взгляда. Если бы глаза медвежонка были буравчиками, то он наверняка просверлил бы в Мики две дырочки. Этот взгляд был таким отчаянным и напряженным, что можно было подумать, будто Неева отдает себе отчет в том, насколько его собственная судьба зависит от того, удержится Мики на бревне или нет. Если бы щенок сорвался, медвежонка не спасли бы ни цепкость его когтей, ни крепкая хватка: ему тогда осталось бы только одно – лететь в воду вслед за Мики.

Комель бревна был гораздо шире и тяжелее остальной его части, потому оно не вертелось в воде, а летело прямо вперед, словно огромная черная стремительная торпеда. Неева сидел спиной к новым порогам, ревущим и громоздящим пену впереди, но Мики это жуткое зрелище открывалось во всей своей грозной красоте. Бревно то и дело ныряло в белую гору пены и на одну-две секунды полностью скрывалось в ней. В такие моменты Мики переставал дышать и закрывал глаза, а Неева старался запустить когти еще глубже в кору. Один раз бревно задело камень – еще шесть дюймов, и они остались бы без своего корабля. Уже на полпути через быстрины и медвежонок и щенок превратились в два клубка пены, в которых испуганно блестели глаза.

Но вскоре оглушительный рев быстрин зазвучал уже позади них; огромных камней, вокруг которых река рычала и бесновалась, стало заметно меньше – все чаще попадались совсем чистые участки, где бревно плыло ровно, без толчков, и в конце концов они достигли широкого спокойного плеса. И лишь тогда пенные клубки зашевелились. Неева только теперь увидел целиком всю картину кромешного ада, сквозь который они пронеслись, а глазам Мики открылись пологие берега ниже по течению, густой лес и тихая, сверкающая на солнце речная гладь. Он набрал в легкие как можно больше воздуха и выдохнул его с таким глубоким и искренним облегчением, что с кончика его носа и с бакенбардов полетели брызги. Только тут он почувствовал, что держится на бревне в крайне неудобной позе: одна задняя лапа была неловко подвернута, а передняя придавлена его же собственной грудью. Зеркальное спокойствие воды и близость берега придали ему уверенности, и он постарался принять более удобное положение. В отличие от Неевы Мики был опытным путешественником. Ведь он больше месяца изо дня в день плыл с Чэллонером в челноке и давно уже ничуть не боялся обычной благопристойной воды. Поэтому он немного ободрился и даже тявкнул, словно поздравляя Нееву с благополучным исходом их плавания среди порогов. Правда, в этом тявканье слышалась жалобная нота.

Однако Неева воспитывался в совсем других понятиях, и хотя с челноком он познакомился только в этот день, повадки бревен он успел изучить хорошо. Он по горькому опыту знал, что в воде бревна – это почти живые существа и что все они в любую минуту могут сыграть с тем, кто им доверится, самую злую и непредвиденную шутку. Мики же, к несчастью, и понятия об этом не имел. Бревно благополучно пронесло их по стремнинам, страшней которых он в жизни не видывал, а потому теперь оно представлялось ему первоклассным челноком, правда зачем-то закругленным сверху, что было крайне неудобно. Впрочем, этот единственный недостаток не очень смущал щенка. И вот, к ужасу Неевы, Мики смело приподнялся, сел на задние лапы и посмотрел по сторонам.

Медвежонок, ослабивший было свою хватку, снова инстинктивно вцепился в кору, а Мики почувствовал непреодолимое желание встряхнуться, чтобы избавиться от пены, облепившей его всего, если не считать глаз и кончика хвоста. Он часто встряхивался в челноке. Так почему бы не встряхнуться и сейчас? И, даже не задав себе этого вопроса, он энергично дернулся всем телом. Бревно в ответ немедленно перевернулось. Не успев даже взвизгнуть, Мики слетел с него, звучно плюхнулся в воду и снова исчез в глубине, как свинцовое грузило.

Впервые погрузившись в воду с головой, Неева доблестно не разжал лап, и, когда бревно вернулось в прежнее положение, медвежонок все еще сидел на нем – только пену с него смыло. Он поискал взглядом Мики, но щенка нигде не было видно. И вдруг он снова ощутил, что к его шее подвешен тяжелый груз. Его голова невольно наклонилась, и он увидел уходящую под воду веревку, но не Мики: щенок погрузился так глубоко, что медвежонок не мог его разглядеть. Веревка все сильнее тянула Нееву вниз (течения тут почти не было, и ничто не поддерживало Мики), но он не ослаблял хватки. Если бы он разжал лапы и вслед за Мики очутился в воде, им пришлось бы худо. Но теперь Мики, бивший лапами глубоко под бревном, играл одновременно роль и якоря и руля. Бревно медленно повернулось, попало в прибрежную струю и почти вплотную приблизилось к болотистому мыску.

Одним отчаянным прыжком Неева очутился на берегу. Почувствовав под лапами твердую землю, он пустился бежать, и в результате Мики медленно возник из ила и распластался на отмели, точно гигантский краб, ловя воздух разинутой пастью. Почувствовав, что его товарищ не в силах двигаться, Неева остановился, встряхнулся и стал ждать. Мики оправился быстро. Уже через пять минут он был на ногах и с таким неистовством принялся стряхивать с себя воду, что на Нееву обрушился настоящий ливень брызг и липкого ила.

Если бы они остались на этом месте подольше, на них примерно через час наткнулся бы Чэллонер, потому что он плыл возле самого берега, высматривая, не увидит ли где-нибудь их мертвые тела. Возможно, что инстинкт, впитавший в себя опыт бесчисленных предков, сказал Нееве о такой возможности, но, как бы то ни было, уже через четверть часа медвежонок решительно зашагал к лесу, и Мики послушно последовал за ним. Щенку это казалось интересным приключением.

К Нееве вернулось бодрое настроение. Ведь хотя он и лишился матери, лес оставался его родным домом. После всех мучений, которые доставил ему двуногий зверь, а потом и Мики, бархатистое прикосновение мягких сосновых игл к его подошвам и знакомые запахи укромной чащи доставляли ему особенную радость. Он возвратился к прежней жизни. Медвежонок нюхал воздух, настораживал уши, и его пьянило сознание, что он снова может делать все, что захочет. Лес был ему незнаком, но Нееву это не смущало. Все леса казались ему одинаковыми – ведь в его владении находилось несколько сотен тысяч квадратных миль лесных угодий, и у него не было возможности побывать в них всех.

С Мики дело обстояло по-другому. Его охватила тоска по Чэллонеру и реке, а кроме того, он начал тревожиться, заметив, что Неева уводит его все дальше и дальше в темные, таинственные глубины лесной чащи. Наконец он решил воспротивиться и начал с того, что уперся в землю всеми четырьмя лапами, так что внезапно натянувшаяся веревка опрокинула Нееву, и он упал на спину с удивленным фырканьем. Воспользовавшись своим преимуществом, Мики повернулся и направился назад к реке; налегая на веревку с лошадиной силой, достойной его отца, он успел протащить Нееву по земле шагов пятнадцать, и только тогда медвежонку наконец удалось подняться на ноги.

И началась борьба. Напрягая задние лапы, крепко упираясь передними в мягкую землю, медвежонок и щенок тянули веревку в противоположные стороны, пока их шеи совсем не онемели, а глаза не вылезли на лоб. Неева тянул ровно и флегматично, Мики же на собачий лад дергался всем телом и выгибался; благодаря этим неожиданным толчкам ему удавалось каждый раз немного сдвинуть Нееву с места. В конечном счете все сводилось к тому, чья шея окажется крепче. У Неевы под слоем жира еще не успели нарасти сильные мышцы, и Мики имел тут перед ним заметное преимущество. Несмотря на худобу и костлявость, щенок был очень силен для своего возраста, – Неева еще несколько минут героически сопротивлялся, но потом уступил и послушно пошел в том направлении, которое выбрал Мики.

Медвежонок, подобно всем своим сородичам, без всякого труда нашел бы кратчайший путь к реке, но у Мики умение ориентироваться далеко уступало твердости его намерений, и Неева заметно повеселел, когда обнаружил, что его спутник уводит его еще дальше от опасной реки, хотя зачем-то и описывает при этом широкую дугу. Еще через четверть часа Мики окончательно заблудился. Он присел на задние лапы, поглядел на Нееву и негромко заскулил, признавая свое поражение.

Неева не шевельнулся. Его зоркий взгляд внезапно остановился на сером шаре, который был прилеплен к ветке невысокого куста в десяти шагах от них. До появления двуногого зверя медвежонок только и делал, что ел весь день напролет, но со вчерашнего утра у него даже маленького жучка во рту не было. Его томил ужасный голод, и, когда он увидел серый шар, его слюнные железы мгновенно заработали. Это было осиное гнездо! Сколько раз за свою коротенькую жизнь он видел, как Нузак, его мать, подходила к таким гнездам, сбрасывала их на землю, давила огромной лапой, а потом звала его полакомиться мертвыми осами! В течение последнего месяца осы неизменно входили в его дневной рацион, и их вкус ему очень нравился. И вот Неева направился к гнезду. Мики пошел за ним. Когда до гнезда оставалось шага три, Мики ясно расслышал тихое, но крайне неприятное жужжание. Однако Неева ничуть не встревожился. Рассчитав высоту гнезда, он встал на задние лапы, передние протянул к гнезду и дернул его – роковое движение!

Немедленно монотонное жужжание, которое заметил Мики, стало гневным и пронзительным, словно где-то заработала электрическая пила. Мать Неевы тут молниеносно наступила бы на гнездо тяжелыми лапами, раздавив всех его обитателей, но рывок Неевы только слегка повредил жилище Ахму и его свирепого племени. Ахму был в этот момент дома, так же как и три четверти его воинов. Прежде чем Неева успел еще раз дернуть гнездо, они вырвались наружу темным грозным облаком, и Мики внезапно испустил душераздирающий визг: на нос щенка опустился Ахму собственной персоной! Неева не издал ни звука, а только начал бить себя по мордочке передними лапами. Мики же, продолжая визжать, сунул свой укушенный нос в землю. Мгновение спустя в битву вступили все бойцы армии Ахму. Неева тоже вдруг испустил отчаянный вопль и бросился бежать прочь от гнезда. Мики не отставал от него ни на шаг. Ему казалось, что на его нежной шкуре нет такого места, в которое не погрузилась бы раскаленная игла. Вопли Неевы были оглушительны. Он ревел не переставая, и в эту басовую ноту вплетался альтовый визг Мики, придавая ей какой-то потусторонний оттенок. Окажись поблизости суеверный охотник, он не усомнился бы, что в лесу устроили праздник волки-оборотни.

Обратив врагов в паническое бегство, осы – противники довольно благородные – не стали бы их преследовать и вернулись бы в свою поврежденную крепость, если бы не одно злополучное обстоятельство: улепетывая во все лопатки, Мики промчался слева от молодой березки, а Неева справа от нее, и натянувшаяся веревка остановила их так резко, что чуть было не сломала им шеи. Осиный арьергард вновь накинулся на врагов, которые вдруг перестали убегать. Тут в Нееве наконец взыграла его воинственная кровь, и, размахнувшись, он хлопнул Мики по спине. Полуослепший щенок уже совсем обезумел от боли и ужаса, а потому принял чувствительные уколы острых когтей Неевы за новые укусы жужжащих чудовищ и, взвизгнув еще раз, упал на землю в припадке, похожем на эпилептический.

Это их и спасло. Свиваясь в бешеных судорогах, Мики перекатился к Нееве, отцепив веревку от березки, и Неева снова кинулся наутек. Мики бросился за ним, завывая при каждом прыжке. Неева забыл о страхе, который внушила ему порожистая река. Инстинкт подсказывал ему, что он должен найти воду, и как можно скорее. Самым прямым путем, словно Чэллонер указал ему дорогу по компасу, Неева мчался к реке, но не успел он пробежать и трехсот шагов, как наткнулся на ручеек, который оба они могли бы легко перескочить. Неева сразу же прыгнул в ручеек, глубина которого достигала тут четырех-пяти дюймов, и Мики впервые в жизни добровольно погрузился в воду. Они оба долго лежали в прохладном ручье.

Глаза Мики ничего не различали, кроме расплывчатого сияния дня, и он весь начал пухнуть – от кончика носа до кончика узловатого хвоста. Неева благодаря защитному слою жира пострадал меньше. Он полностью сохранил зрение и, несмотря на боль, длившуюся час, второй, третий, принялся понемногу приводить в порядок свои мысли.

Все началось с двуногого зверя. Двуногий зверь отнял у него мать, двуногий зверь посадил его в темный мешок, и тот же двуногий зверь привязал ему на шею эту веревку. Медленно, постепенно он начал проникаться убеждением, что источником всех последних бед была именно эта веревка.

Несколько часов спустя они с трудом вылезли из ручейка и отыскали мягкую сухую ложбинку между корнями большого дерева. В лесной чаще сгущался сумрак, и даже Неева, глаза которого не пострадали, видел уже плохо. Солнце спустилось совсем низко. В воздухе потянуло прохладой. Распластавшись на животе, сунув распухшую голову между передними лапами, Мики жалобно поскуливал.

Взгляд Неевы то и дело обращался к веревке, а в голове у него зрело важное решение. Он взвизгнул – не то по привычке призывая мать, не то из сочувствия к Мики. Он прижался к щенку, испытывая непреодолимую потребность в чьей-то дружеской близости. Ведь Мики в конце концов был тут ни при чем. Всему виной двуногий зверь… и веревка!

Их все более плотно окутывала вечерняя тьма, и, теснее прижавшись к щенку, Неева схватил веревку обеими лапами. С тихим рявканьем он впился в нее зубами и принялся настойчиво грызть. Время от времени он испускал негромкое ворчание, и в этом ворчании была успокоительная интонация, точно он уговаривал Мики: «Разве ты не видишь? Я перегрызу эту штуку пополам. К утру я кончу. Не вешай носа! Дальше будет лучше».

Наутро после трагического столкновения с осиным племенем Неева и Мики еле поднялись на распухшие, онемевшие лапы, когда настало время просыпаться и приветствовать зарю нового дня в таинственных глубинах леса, куда случай забросил их накануне. В них обоих жил дух неукротимой юности, и хотя Мики так раздулся от осиных укусов, что его тощее тело и неуклюжие лапы приобрели совсем уж нелепый вид, он готов был с величайшей охотой пуститься на поиски новых приключений.

Морда щенка стала круглой как луна, а голова настолько увеличилась, что Неева, возможно, опасался: а не лопнет ли она? Однако глаза Мики (насколько их можно было разглядеть за распухшими веками) весело блестели, а здоровое ухо и половинка стояли торчком, – он словно спрашивал медвежонка, чем они займутся теперь. Боль от укусов совершенно утихла, и хотя Мики ощущал, что его тело стало заметно больше, в остальном он чувствовал себя прекрасно.

Неева благодаря своему спасительному жирку вынес из боя с осами меньше рубцов и ран. Собственно говоря, о том, что ему пришлось перенести накануне, напоминал только совершенно заплывший правый глаз. Зато левый поглядывал на мир весело и зорко. Ни опухший глаз, ни онемевшие лапы не смущали Нееву, – наоборот, настроение у него было самое бодрое, и он нисколько не сомневался, что все плохое осталось позади. Ему удалось ускользнуть от двуногого зверя, который убил его мать; он вернулся в гостеприимные, милые его сердцу леса, и, наконец, он сумел за ночь перегрызть веревку, которой Чэллонер связал его с Мики. Посла благополучного избавления от такой напасти он теперь не удивился бы, если бы из-за деревьев вдруг вышла Нузак, его мать. Вспомнив о ней, он заскулил. А Мики вспомнил о своем хозяине и, ощутив безлюдную пустынность окружающего мира, заскулил в ответ.

Оба были очень голодны. Накануне одно несчастье сменялось другим с такой быстротой, что у них не было никакой возможности поесть. Вчерашние события все-таки порядочно напугали Мики, и поэтому, пока Неева деловито оглядывал окружавший их лес, щенок каждое мгновение ожидал какой-нибудь новой беды.

По-видимому, осмотр удовлетворил медвежонка: повернувшись спиной к солнцу, как всегда делала его мать, он решительно зашагал вперед. Мики побрел за ним. Только в эту минуту он обнаружил, что у него в теле как будто не осталось ни единого сустава. Шея не поворачивалась, лапы превратились в деревянные ходули, и, стараясь не отставать от медвежонка, он за пять минут успел ровно столько же раз споткнуться и упасть. Вдобавок его глаза так заплыли, что он наполовину ослеп, а потому после пятого падения потерял Нееву из виду и протестующе завизжал. Неева остановился и сунул нос под гнилой ствол поваленного дерева. Когда Мики подковылял к нему, он увидел, что медвежонок, припав к земле, деловито слизывает поселение больших рыжих уксусных муравьев. Мики несколько секунд наблюдал за его действиями. Он вскоре сообразил, что Неева разжился чем-то съедобным, но никак не мог взять в толк, чем именно. Мики начал жадно обнюхивать то место, над которым быстро мелькал язык Неевы. Потом тоже высунул язык и лизнул, но к его языку не прилипло ничего, кроме прошлогодней хвои и гнилушек. А Неева тем временем то и дело похрюкивал от удовольствия. Только через десять минут он слизнул последнего муравья и отправился дальше.

Немного погодя они вышли на сырую полянку, и Неева принялся обнюхивать траву и приглядываться к ней единственным здоровым глазом, а потом начал быстро копать, вытащил что-то белое толщиной в человеческий палец и принялся аппетитно хрустеть, усердно работая челюстями. Мики удалось схватить порядочный кусок белой штуки, но она явно не пришлась ему по вкусу. Ему показалось, что он жует деревяшку, и, покатав непонятный предмет во рту, он брезгливо его выплюнул, а Неева с довольным урчанием доел корешок до последнего кусочка.

Они пошли дальше. Два томительных часа Мики следовал за Неевой, и, по мере того как опадали опухоли на его теле, пустота в его желудке становилась все больше. Голод превращался в мучительную пытку. Но он не находил никакой еды, хотя Неева на каждом шагу обнаруживал какие-то свои лакомства. К концу этих двух часов список кушаний, поглощенных медвежонком, достигал внушительных размеров. В числе прочего он включал десяток зелено-черных жуков, бесчисленное множество других насекомых, как твердых, так и мягких, целые селения рыжих и черных муравьев, несколько жирных личинок, добытых из глубины трухлявых пней, горсть улиток, лягушонка и яйцо-болтун, извлеченное из покинутого гнезда куропатки, свившей его на земле под густым кустом, а из растительных блюд – две порции съедобных корней и одну заячью капусту. Время от времени он сгибал молодые топольки и отъедал нежные верхушки. Еще он совал в рот все натеки еловой и сосновой смолы, какие успевал заметить, а иногда разнообразил завтрак молоденькой травкой.

Мики вслед за ним перепробовал немалую часть его рациона и съел бы лягушонка, если бы Неева его не опередил. Сосновая и еловая смола залепила ему зубы и была такой горькой, что его чуть не стошнило. Понять, чем улитки отличаются от камешков, он так и не сумел, а так как пробовать жуков он начал с так называемого жука-вонючки, то повторить этот опыт больше уже не рискнул. По примеру Неевы он откусил верхушку молодого побега, но это был не тополек, а волчье лыко, и от жгучего сока его язык на полчаса потерял всякую чувствительность. В конце концов он пришел к заключению, что из всего меню Неевы он еще как-то способен есть только траву.

Вот так Мики изнывал от голода, пока его спутник непрерывно пополнял пеструю коллекцию в своем желудке и становился все веселее. По правде говоря, Неева был совершенно счастлив и, выражая свое удовольствие, то и дело блаженно урчал. К тому же опухоль на его правом глазу быстро спадала, и к нему почти вернулось нормальное зрение. Несколько раз, обнаружив новое скопление муравьев, он дружелюбным повизгиванием приглашал Мики принять участие в пиршестве.

До полудня Мики послушно плелся за медвежонком как привязанный. Однако, когда Неева неторопливо раскопал шмелиное гнездо, прихлопнул четырех его обитателей и с аппетитом съел их, терпенью щенка пришел конец. Он сообразил, что ему следует самому позаботиться о собственном пропитании и поохотиться на какую-нибудь съедобную дичь. Эта мысль вызвала у него острое волнение. К этому времени его глаза уже совсем открылись, а онемение в теле почти прошло. В нем взыграла кровь его разнообразных предков, и он принялся рыскать вокруг самостоятельно, вынюхивая подходящую добычу. Вскоре он почуял соблазнительный запах и пошел на него, но почти тотчас же шарахнулся в сторону: из-под самого его носа, оглушительно гремя крыльями, вспорхнула куропатка. В первую минуту щенок даже испугался, но этот испуг только усилил переполнявшее его возбуждение. А несколько минут спустя, сунув нос под кучу валежника, он наткнулся на свой обед. Это был Вабу, крольчонок. С быстротой молнии Мики стиснул зубами его спину. Неева, услышав треск сухих веток и писк крольчонка, оторвался от муравьев и поспешил туда, откуда доносились эти звуки. Писк почти сразу оборвался, Мики задом выполз из-под валежника и, торжествуя, предстал перед Неевой с Вабу в зубах. Крольчонок уже перестал биться, и Мики со свирепым рычанием начал терзать неподвижную тушку. Неева, ласково похрюкивая, подошел поближе. Мики зарычал еще более свирепо. Однако Неева не устрашился и продолжал негромким заискивающим урчанием выражать свою глубокую симпатию к Мики, а сам тем временем обнюхивал крольчонка. Мики вдруг перестал рычать. Возможно, он вспомнил, с каким радушием Неева пытался угостить его своими жуками и муравьями. Но как бы то ни было, крольчонка они миролюбиво съели вместе до последней косточки, до последнего клочка шкурки, и тогда Неева впервые после смерти своей матери присел на толстые задние лапы и высунул красный язычок. Эта поза у него означала высшую степень сытости и превосходное настроение. Для полноты блаженства ему требовалось еще только одно: хорошенько вздремнуть. И, лениво потянувшись, он поглядел по сторонам в поисках подходящего дерева.

У Мики же приятная сытость вызвала, наоборот, бурную жажду деятельности. Поскольку Неева всегда тщательно пережевывал любую пищу, а Мики имел обыкновение глотать не жуя, на долю щенка пришлось добрых четыре пятых тушки, и он больше не испытывал голода. Зато впервые после того, как они с Неевой сорвались в воду с челнока Чэллонера, Мики как следует осознал, насколько переменились его судьба и вся окружающая обстановка. Впервые в жизни он сам добыл себе обед и впервые в жизни попробовал сырого мяса, и эти два обстоятельства привели его в неистовое возбуждение, которое, естественно, заглушило всякое желание прилечь и вздремнуть на солнышке. Теперь, когда ему открылась прелесть охоты, в его неуклюжем щенячьем теле пробудился древний инстинкт всего собачьего рода, и он готов был гоняться за дичью до изнеможения. Но тут Неева как раз отыскал себе удобную постель.

Вне себя от изумления, Мики следил за тем, как Неева неторопливо карабкался по стволу большого тополя. Мики приходилось видеть, как по деревьям лазают белки, и это казалось ему не менее естественным, чем способность птиц летать, но за действиями Неевы он следил в полном ошеломлении. И только когда медвежонок удобно растянулся на широкой развилке, Мики наконец выразил свои чувства вслух. Он недоверчиво затявкал. Потом обнюхал низ ствола и без особого энтузиазма, в свою очередь, попробовал взобраться на него. В результате он довольно болезненно хлопнулся спиной о землю и пришел к выводу, что щенкам, в отличие от медвежат, по деревьям лазать не полагается. Огорчившись, он отошел от тополя шагов на двадцать, сел и начал обдумывать положение. Он никак не мог понять, что, собственно, Нееве понадобилось на дереве. Жуков он там явно не искал. Мики несколько раз вопросительно тявкнул, но Неева не ответил. В конце концов щенок отказался от попытки привлечь внимание своего приятеля и с унылым визгом растянулся на земле.

Однако спать Мики не собирался. Ему вовсе не хотелось отдыхать. Он был бы рад немедленно продолжить исследование таинственных и манящих лесных дебрей. Безотчетный страх, который томил его все время, пока он не поймал крольчонка, теперь бесследно исчез. За те две минуты, которые он провел под кучей валежника, чудодейка-природа успела научить его очень многому. Эти две минуты совсем преобразили Мики: из беспомощного, боязливого щенка он стал самостоятельным молодым псом. Беспечное детство, которое затянулось из-за опеки Чэллонера, с этого момента принадлежало прошлому. Он поймал свою первую дичь, и жаркий восторг победы пробудил в нем все древние инстинкты. За те полчаса, которые он пролежал, ожидая, когда проснется Неева, Мики окончательно преодолел расстояние, отделяющее щенка от взрослой собаки. Он, конечно, не мог знать, что его отец Хелей был самой знаменитой охотничьей собакой в бассейне реки Литтл-Фокс и в одиночку справлялся со взрослым самцом карибу. Но он всеми фибрами своего тела ощущал это. В зове предков была неотразимая настойчивость. И потому, что он покорился этому зову и жадно ловил чутким слухом шепчущие голоса лесной чащи, он сумел различить тихое, монотонное похрюкивание Кавука, старого дикобраза.

Мики замер, прижимаясь к земле. Спустя мгновение он услышал легкое пощелкивание игл – на полянку вышел Кавук и поднялся на задние лапы в самой середине большого пятна солнечного света.

Кавук вот уже тринадцать лет вел мирное существование в этом уголке леса и теперь, на склоне лет, весил никак не меньше тридцати фунтов. В этот день он запоздал с обедом, но даже это все равно не омрачило его благодушного настроения. Зрение у него и в юности было скверным. Природа сотворила его, как и всех его сородичей, близоруким, возместив этот недостаток грозной броней из острых игл. Он не замечал Мики, от которого находился шагах в десяти, или делал вид, что не замечает. А Мики совсем распластался на земле, так как новообретенный инстинкт предупреждал его, что нападать на это существо было бы неблагоразумно.

Кавук около минуты простоял на задних лапах, застыв в неподвижности и тихонько похрюкивая гимн своего племени. Мики видел его сбоку – в этой позе дикобраз удивительно походил на дородного муниципального советника. Он был таким толстым, что его живот выпячивался, как половинка воздушного шара. Передние лапы он как-то очень по-человечески сложил на животе и больше смахивал на старую дикобразиху, чем на признанного главу своего племени.

Только тут Мики заметил, что из-за куста вблизи Кавука кокетливо вышла Исквáзиз, молоденькая самочка. Хотя Кавук был уже в годах, он сохранил галантный нрав своей юности и при виде красавицы немедленно принялся демонстрировать свою благовоспитанность и изящные манеры. Начал он с потешной пляски, заменяющей у дикобразов ухаживание: он хрюкал все громче и громче, переминался с лапы на лапу, и его округлое брюхо подпрыгивало как мячик. Правда, красавица Исквазиз могла бы вскружить голову кому угодно. Она была блондинкой – другими словами, она была альбиноской, что среди дикобразов встречается очень редко. Нос у нее был розовый, мягкие подушечки на лапах тоже были розовые, а радужная оболочка ее очаровательных розовых глазок была небесно-голубого цвета. Прельстительный танец Кавука явно не пришелся ей по вкусу, и Кавук, заметив это, переменил тактику: он встал на все четыре лапы и принялся крутиться как бешеный, ловя свой хвост. Когда он остановился, чтобы посмотреть, какое впечатление произвел этот маневр, то, к огромному своему разочарованию, обнаружил, что Исквазиз давно уже и след простыл.

Ошеломленно присев на задние лапы, он минуту оставался неподвижным, а затем, к ужасу Мики, направился прямо к дереву, на котором устроился Неева. Дело в том, что Кавук всегда обедал на этом дереве, и теперь он начал взбираться по стволу, что-то ворча себе под нос. Шерсть у Мики встала дыбом. Он не знал, что Кавук, как и все его сородичи, был добродушнейшим существом и никогда никому не причинял вреда, если только на него не нападали. Мики это было неизвестно, и потому он внезапно поднял оглушительный лай, чтобы предупредить Нееву.

Неева проснулся не сразу, а когда наконец он открыл глаза, то увидел перед собой щетинистую морду неведомого зверя и страшно перепугался. С молниеносной быстротой, чуть не сорвавшись со своей развилки, он повернулся и вскарабкался выше по стволу. Кавук ничуть не был выведен из душевного равновесия. После исчезновения Исквазиз он помышлял только об обеде и продолжал неторопливо взбираться все выше. Неева в панике начал пятиться от ствола по большой ветке, уступая дорогу Кавуку.

К несчастью для Неевы, именно на этом суку Кавук обедал накануне. И вот дикобраз перебрался со ствола на ветку, все еще, по-видимому, не замечая присутствия там медвежонка. Тут Мики внизу затявкал с таким визгливым исступлением, что Кавук наконец как будто сообразил, что происходит что-то необычное. Он прищурился и поглядел вниз на Мики, который кидался на ствол в тщетных попытках влезть на дерево и помочь приятелю. Затем Кавук повернулся и в первый раз посмотрел на медвежонка с некоторым интересом. Неева крепко обхватил ветку всеми четырьмя лапами. Отступать дальше он не мог – ветка здесь была настолько тонкой, что уже сгибалась под его тяжестью.

Кавук начал сердито браниться. Мики испустил завершающее визгливое тявканье и, присев на задние лапы, принялся следить за душераздирающей драмой, которая развертывалась над его головой. Кавук делал шажок вперед, а Неева немного отползал, и так продолжалось до тех пор, пока медвежонок не соскользнул с ветки и не повис на ней, раскачиваясь между небом и землей. Тут Кавук перестал браниться и спокойно приступил к обеду. Около трех минут Нееве кое-как удавалось удерживать свою позицию. Раза два он тщетно пытался подтянуться и снова лечь на ветку животом. Но вот его задние лапы разжались. Несколько секунд он провисел на передних лапах, а затем сорвался с высоты в пятнадцать футов и полетел вниз. Он шлепнулся на землю возле Мики и долго не мог перевести дух. Потом с ворчанием поднялся, ошеломленно поглядел на дерево и, ничего больше не объяснив Мики, зашагал дальше в лес – прямо навстречу опаснейшему приключению, которому суждено было стать решительным испытанием для них обоих.

Неева остановился, только когда прошел четверть мили, а может быть, и больше.

Мики показалось, что они внезапно из яркого солнечного дня попали в густые вечерние сумерки. Эта часть леса, куда забрел Неева, стараясь уйти подальше от страшного зверя, столкнувшего его с дерева, походила на огромную таинственную пещеру. Даже Чэллонер остановился бы тут в благоговении, подавленный величавым безмолвием этой чащи, завороженный загадочными шорохами, которыми она была полна. Солнце по-прежнему сияло высоко в небе, но ни единый его луч не проникал под зеленый свод густых еловых ветвей, сплетавшихся над головами Мики и Неевы в непроницаемый полог. Вокруг не было ни единого куста, под их лапами не было ни единого цветка, ни единой травинки – ничего, кроме толстого мягкого слоя бурой хвои, душившей всякую жизнь. Казалось, будто лесные девы устроили себе здесь опочивальню, куда не могут проникнуть ни ветер, ни дождь, ни снег; будто тут был приют волков-оборотней, на время покидающих этот мрачный, наводящий ужас тайник, чтобы строить козни людям.

На сумрачных елях здесь не пела ни одна птица, на их разлапистых ветках не резвились веселые белки. Тишина была такой глубокой и мертвой, что Мики даже расслышал стук собственного сердца. Он посмотрел на Нееву и увидел, что в полутьме глаза медвежонка горят странным огнем. Ни тот ни другой не испытывал страха, и все-таки эта гробовая тишина по-новому укрепила их нарождающуюся дружбу. Какое-то неясное чувство пробудилось в их лесных душах и заполнило пустоту, оставшуюся у Неевы после потери матери, а у Мики – после разлуки с хозяином. Щенок тихонько взвизгнул, а Неева мягко заворчал и легонько хрюкнул, как совсем юный поросенок. Они придвинулись друг к другу и встали бок о бок, с вызовом глядя на окружающий мир. Потом они пошли дальше, точно двое маленьких мальчиков, которые забрались в пустой покинутый дом. Они не охотились, и тем не менее все их охотничьи инстинкты были насторожены, и оба часто останавливались, чтобы посмотреть по сторонам, прислушаться и понюхать воздух.

Нееве эта мгла напомнила черную пещеру, в которой он родился. Так, может быть, из какого-нибудь сумрачного прохода между стволами сейчас появится Нузак, его мать? Может быть, она спит где-нибудь тут, как спала в их темной берлоге? Возможно, в мозгу медвежонка и правда смутно возникали вопросы вроде этих. Ведь тут царила та же мертвая тишина, что и в их пещере. И казалось, будто всего в нескольких шагах перед ними мрак сгущается в черные провалы. Такие места индейцы называют «мухнеду» – глухие закоулки леса, где злые духи уничтожили всякую жизнь, вырастив деревья столь густые, что сквозь их хвою не в силах проникнуть ни один солнечный луч. Только совы, друзья злых духов, живут в их заклятых владениях.

Взрослый волк остановился бы и повернул назад там, где сейчас стояли Неева и Мики: лиса поспешила бы ускользнуть прочь, припадая к земле; даже бесстрашный убийца горностай только поглядел бы на эту чащобу красными глазами-бусинами и вернулся бы в светлый лес, повинуясь велению инстинкта. Ибо в этом безмолвии и мраке крылась своя жизнь. Она таилась и подстерегала в глубине бездонных черных провалов. И теперь, когда Неева и Мики продолжали углубляться в сумрачную тишину, эта жизнь начала пробуждаться, – круглые глаза открывались и загорались жутким зеленым огнем. Однако в чаще по-прежнему не раздавалось ни единого звука, и нельзя было заметить никакого движения. Истинные злые духи, обитающие в мухнеду, – огромные совы – поглядывали вниз, что-то соображали медлительным мозгом… и выжидали.

Затем из хаотического мрака выплыла чудовищная тень и скользнула над головой маленьких пришельцев так низко, что они расслышали грозный шелест гигантских крыльев. Когда это призрачное существо скрылось из виду, они услышали шипение и скрежещущее щелканье мощного клюва. От этого звука по спине Мики пробежала дрожь. Дремавший инстинкт внезапно заговорил в полный голос. Щенок вдруг почувствовал близкое присутствие какой-то неведомой и страшной опасности.

Теперь тишина вокруг них наполнилась звуками – шорохами среди ветвей, еле слышным шелестом в вышине и резким металлическим щелканьем над их головами. Снова Мики увидел, как появилась и исчезла огромная тень. За ней последовала вторая, третья, четвертая… пока не стало казаться, что весь воздух под сводом ветвей заполнен этими тенями. И с появлением каждой новой тени все ближе к ним раздавалось угрожающее щелканье сильных хищных клювов. И, подобно волку или лисе, Мики съежился и припал к земле. Но поступил он так из осторожности, а не от поскуливающего щенячьего страха. Его мышцы были напряжены, и, когда одна из сов пронеслась над ним совсем низко, почти задев его голову крылом, он с рычанием оскалил клыки. Неева встретил сову фырканьем – со временем оно должно было превратиться в яростное «уф!», с которым его мать бросалась в бой. Как и положено медведю, он поднялся на задние лапы. И именно на него стремительно ринулась одна из теней – чудовищное оперенное ядро, вырвавшееся из мрака.

Сверкающие глаза Мики увидели, что в трех шагах от него его товарищ исчез под бесформенной серой массой. Несколько секунд щенок стоял в оцепенении, с ужасом прислушиваясь к громовому хлопанью мощных крыльев. Неева не издал ни звука. Он был опрокинут на спину и тщетно рвал когтями перья, такие мягкие и густые, что казалось, под ними нет живой плоти. Он почувствовал, что справиться с этим существом у него не хватит сил, а это означало смерть. Удары крыльев были как удары дубиной – они оглушали его, мешали дышать, и все-таки он продолжал терзать навалившуюся на него бесплотную грудь, которая состояла из одних перьев.

Свирепо бросившись на свою жертву, великан Ухумисью (размах его крыльев достигал пяти футов!) чуть-чуть промахнулся. Стальные когти-кинжалы, которые он намеревался погрузить во внутренности Неевы, сомкнулись слишком рано и сжали только густую шерсть медвежонка и складки кожи. Вот почему Ухумисью бил теперь свою жертву крыльями, стараясь улучить удобный момент, чтобы разом покончить с ней жестоким ударом острого клюва. Еще полминуты – и мордочка Неевы была бы разорвана в клочья.

Именно потому, что Неева молчал, что он ни разу не взвизгнул, Мики с рычанием вскочил на ноги и оскалил зубы. И сразу же весь его страх исчез и сменился отчаянным, почти радостным возбуждением. Он узнал их врага – это была птица! А птицы для него были не противниками – они были добычей. За то время, пока он путешествовал со своим хозяином по рекам Северной Канады, Чэллонер не раз стрелял больших канадских гусей и журавлей с огромными крыльями. Мики ел их мясо. Дважды он с заливистым тявканьем гонялся за ранеными журавлями, и они убегали от него! Теперь щенок не стал ни тявкать, ни лаять. Молниеносным прыжком он обрушился на шар из перьев, как четырнадцатифунтовое ядро, и Ухумисью, разжав когти, свалился на бок и беспомощно забил крыльями.

Прежде чем он успел подняться, Мики снова прыгнул на него, целясь в голову, как тогда, когда он догнал раненого журавля. Ухумисью шлепнулся на спину, и Мики в первый раз с начала своей атаки испустил яростное рычание, которое перешло в визгливое тявканье. Ухумисью и его кровожадные собратья, под покровом мрака наблюдавшие за схваткой с деревьев, никогда еще не слышали подобных звуков. Щелканье клювов стало удаляться, и Ухумисью, внезапно взмахнув крыльями, взмыл в воздух.

Твердо упершись широкими передними лапами в землю, задрав оскаленную мордочку к черному своду еловых ветвей, Мики продолжал вызывающе лаять и завывать. Он хотел, чтобы большая птица вернулась. Он хотел изодрать в клочья ее перья, но под его исступленный лай Неева перевернулся со спины на живот, оглянулся на Мики, предостерегающе взвизгнул и пустился наутек. В отличие от Мики, он прекрасно разобрался в положении. Опять на помощь ему пришел инстинкт, родившийся из опыта бесчисленных поколений. Он твердо знал, что в темных провалах над их головами кружит смерть, и он бежал так, как никогда еще в жизни не бегал. Мики пустился бежать следом, а крылатые тени снова начали приближаться к ним.

Впереди маленькие беглецы увидели проблеск солнечного света. Деревья вокруг становились все выше, и вскоре в густом пологе ветвей появились разрывы, и черные провалы пещерного мрака остались позади. Если бы они пробежали еще сотню ярдов, то оказались бы на широкой равнине – охотничьем угодье огромных сов. Но Неевой полностью владело чувство самосохранения, он все еще был оглушен громовыми ударами совиных крыльев, его бока жгли раны, оставленные когтями Ухумисью, а потому, увидев перед собой беспорядочное нагромождение вырванных с корнем стволов, он нырнул под их защиту с такой быстротой, что Мики не сразу понял, куда девался его приятель.

Потом и Мики забрался в щель между поваленными стволами, повернулся и высунул голову наружу. Он все еще скалил клыки и рычал. Ведь он одержал победу над врагом! Он сшиб страшную птицу на землю и вырвал зубами пучок ее перьев. А после такого торжества он, последовав примеру Неевы, вдруг бежал! Теперь им овладело желание вернуться на поле боя и довести дело до конца. В нем говорила кровь неустрашимых эрдельтерьеров и шпицев, кровь его отца, огромного охотничьего пса Хелея. Первые две породы, смешавшись в нем, наделили его волчьей храбростью и лисьей настойчивостью, а от отца он получил мощные челюсти и геркулесовскую силу, и, если бы Неева не продолжал заползать все глубже в бурелом, Мики отправился бы назад в чащу и пролаял бы свой вызов оперенным чудовищам, от которых они бежали.

Израненные бока Неевы отчаянно горели, и он вовсе не хотел вступать в новые драки с существами, которые слетают с деревьев. Он принялся зализывать следы когтей Ухумисью, и через несколько минут Мики подполз к нему и, почувствовав запах свежей теплой крови, тихонько зарычал. Он знал, что это кровь Неевы, и, когда он обернулся к щели, сквозь которую они забрались в темный лабиринт бурелома, в его глазах загорелись злые огоньки.

Около часа Мики пролежал совершенно неподвижно, и в нем вновь происходил процесс стремительного повзросления, как и тогда, когда он поймал своего первого кролика. Наконец он осторожно вылез из-под поваленных стволов и увидел, что солнце уже заходит за лес на западе. Мики огляделся и прислушался. В его позе не было и следа щенячьей виноватой приниженности. Крупные подушечки худых лап уверенно упирались в землю, а сами костлявые лапы, казалось, были вырезаны из твердого узловатого дерева. Все мышцы его тела были напряжены, уши стояли торчком, голова упрямо вжималась в костлявые плечи, по которым уже можно было догадаться, каким сильным он должен был стать впоследствии. Он знал, что началось его Великое Приключение. Щенячьи игры и ласковые, заботливые руки хозяина остались в прошлом. Мир переменился и стал несравненно более заманчивым и опасным.

Несколько минут спустя Мики прилег возле щели, уводившей в бурелом, и принялся грызть конец веревки, который свисал с его шеи. Солнце спустилось еще ниже, потом совсем скрылось за зубчатой стеной леса. А Мики все еще ждал, чтобы Неева выбрался к нему на открытое место и лег рядом с ним. Но сумерки продолжали сгущаться, а Неева все не шел. Наконец Мики опять пролез в щель и наткнулся возле нее на Нееву. Они принялись вместе наблюдать за таинственным приближением ночи.

Некоторое время вокруг царила глубочайшая тишина, какая бывает только в лесах Севера в первый час наступления ночи. В ясном небе робко загорелись первые редкие звездочки, а затем его усеяли сверкающие созвездия. Из-за края лесов уже поднималась луна, затопляя землю золотистым сиянием, и в этом сиянии повсюду вокруг возникли черные тени, которые не двигались и не издавали никаких звуков. Затем тишина была нарушена. Из совиной чащи донеслось странное глухое уханье. Мики уже приходилось слышать пронзительное верещанье и протяжные «ту-ву-у» небольших сов, обкрадывающих капканы, но голоса могучих крылатых разбойников, которые обитают в глухих чащах и творят убийства по ночам, он слышал впервые. Это были глухие горловые звуки, более похожие на стон, чем на крик, – на стон такой короткий и тихий, что казалось, будто его умеряет осторожность, опасение вспугнуть будущую добычу. В течение нескольких минут из чащи доносилась перекличка ее кровожадных обитателей, а затем вновь наступила тишина, время от времени прерывавшаяся шорохом огромных крыльев среди еловых ветвей и вершин, – это охотники покидали свои убежища и улетали в сторону равнины.

Для Мики и Неевы вылет сов на охоту оказался только началом событий этой ночи. Они долго лежали бок о бок, не смыкая глаз и прислушиваясь. Мимо поваленных стволов на мягких лапах бесшумно прошел пекан[42], и они уловили его запах. Они услышали далекий крик гагары, тявканье неугомонной лисицы и мычание лосихи, которая паслась на берегу озерца у дальнего конца равнины. А затем они услышали звук, от которого их сердца забились сильнее и по телу пробежала дрожь возбуждения.

Сперва он донесся откуда-то издалека – отрывистый охотничий клич волков, гонящих дичь. Он приближался к равнине с севера и был подхвачен северо-западным ветром. Тогда голос стаи послышался совершенно отчетливо, и в мозгу Мики быстро начали всплывать туманные образы и смутные, почти неуловимые воспоминания. Голос, который доносился к нему с ветром, не был голосом Чэллонера, и все-таки он знал этот голос. Это был голос Хелея, его великана-отца, голос Нумы, его матери, голос тысяч и тысяч поколений его предков, и теперь в щенке заговорил инстинкт, унаследованный от этих предков, и неясные воспоминания первых дней его жизни. В дальнейшем разум и опыт научили его различать волка и собаку, хотя разница между ними могла показаться тоньше волоска. Но сейчас Мики слышал только приближающийся голос своей кровной родни. Он приближался быстро и беспощадно, полный яростного и острого голода. И Мики забыл про Нееву и не обратил внимания на то, что медвежонок забился поглубже под поваленный ствол. Мики вскочил на ноги и застыл в напряженной позе, забыв обо всем, кроме волнующего охотничьего клича волчьей стаи.

Ярдах в ста впереди волков, спасая жизнь, бежал Ахтик, молодой самец карибу. Он задыхался, силы начинали изменять ему, и он безнадежно вглядывался в ночной мрак – не блеснет ли где-нибудь вода, обещая спасение? Стая уже развернулась подковой, концы которой начинали загибаться впереди Ахтика. Волки готовились броситься на карибу, прокусить сухожилия задних ног, перервать ему горло. В эти последние минуты охотники смолкли, и Ахтик почувствовал приближение конца. В отчаянии он свернул вправо и скрылся в лесу.

Мики услышал, как затрещали кусты под его телом, и попятился к куче бурелома. Через несколько секунд в двадцати шагах от него пробежал Ахтик. В лунном свете карибу казался большим и нескладным, а его хрипящее дыхание было исполнено ужаса и смертной муки. Он исчез так же быстро, как и появился, но вслед за ним почти немедленно появились бесшумные быстрые тени – их было шесть или семь. Они возникли и исчезли почти мгновенно, как мимолетный порыв ветра.

После этого Мики долго стоял и прислушивался, но тишина снова обволокла ночной лес. Потом Мики забрался в бурелом и улегся рядом с Неевой.

Несколько часов он беспокойно дремал. Ему снилось забытое. Ему снился Чэллонер. Ему снились холодные ночи и большие костры, он слышал голос хозяина и ощущал прикосновение его руки, но над всеми этими видениями звучал дикий охотничий клич его лесных родичей.

На ранней заре он выбрался наружу и обнюхал следы карибу и волков. До сих пор в их странствиях Мики следовал за Неевой. Теперь наступила очередь Неевы следовать за ним. Вдыхая острый запах волков, Мики рысцой затрусил к равнине. Ему потребовалось полчаса, чтобы добраться до нее. Затем он вышел на широкий каменистый уступ, откуда след спускался по крутому склону в долину.

Тут Мики остановился.

В десяти шагах ниже его и в двадцати шагах в сторону лежала наполовину обглоданная туша молодого карибу. Но не это пробудило в щенке бешеное волнение, от которого почти остановилось его сердце. Из кустов, тянувшихся ниже по уступу, появилась Махигýн, изгнанная из стаи волчица, которая пришла насытиться мясом чужой добычи. Это было тощее, уродливое существо. Впалые бока волчицы никак не могли округлиться с тех пор, как она проглотила отравленную приманку и долго болела после этого. Ее чурались все другие волки, она была трусливой и злобной, способной загрызть даже собственных детенышей. Но Мики ничего этого не знал. В ней он увидел свою мать, какой ее рисовали ему память и инстинкт. А его мать была ему ближе, чем даже Чэллонер, его хозяин.

Минуту он лежал, вздрагивая всем телом, а потом начал спускаться с обрыва, как спускался бы к Чэллонеру – правда, с большей осторожностью, но зато с жадным ожиданием и с томительной радостью, которую не могло бы пробудить в нем появление человека. Он был уже совсем близко от Махигун, когда она наконец заметила его присутствие. Его ноздри были полны материнского запаха, он радовался… но и боялся. Однако это не был страх перед физической опасностью. Распластавшись на земле, положив голову на лапы, он заскулил.

Волчица стремительно обернулась, обнажив острые клыки во всю их длину. Ее налитые кровью глаза горели страхом и злобой. Мики не успел ни пошевелиться, ни тявкнуть. С быстротой кошки отщепенка оказалась рядом с ним. Ее клыки полоснули его один раз, и она скрылась. Из плеча Мики потекла кровь, однако не из-за боли он много минут лежал неподвижно, как мертвый. На том месте, где стояла Махигун, все еще сохранился материнский запах. Но смутные воспоминания рассеялись. Древняя память умерла, когда он глубоко вздохнул и взвизгнул от боли. Для него, как и для Неевы, больше не существовало ни Чэллонера, ни матери. Зато ему остался весь мир! И в этом мире вставало солнце. Этот мир был пронизан и напоен дыханием жизни. А рядом, совсем рядом благоухало сочное вкусное мясо.

Мики жадно втянул ноздрями воздух. Потом он обернулся и увидел, как с откоса на уступ кубарем скатилось толстое тельце Неевы, который торопился принять участие в пиршестве.

Если бы Макоки, старый индеец из племени кри, возивший почту между Годс-Лейком и Черчиллем, узнал о злоключениях Мики и Неевы до той минуты, когда они до отвала наелись нежным жирным мясом затравленного волками молодого карибу, он, наверное, сказал бы, что их взяла под свое особое покровительство Иску Вапу, которой в мире добрых духов поручено ведать благополучием зверей, птиц и всех прочих тварей. Дело в том, что Макоки твердо верил в существование всяких лесных духов, так же как и духов – хранителей его типи[43]. И вокруг истории Мики и Неевы он сплел бы чудесную сказку и рассказал бы ее маленьким детям своего сына, а они запомнили бы ее, а потом поведали бы собственным детям.

Ведь дружба между черным медвежонком и щенком, в чьих жилах кровь гончей маккензи смешалась с кровью эрдельтерьера и шпица, была вещью неслыханной, и тем не менее Мики и Неева стали верными друзьями. И Макоки усмотрел бы в этом доказательство благожелательного внимания к ним Иску Вапу, с самого начала назначившей для них особую судьбу. Именно она, сказал бы Макоки, повела Чэллонера по следу матери Неевы и помогла ему убить старую медведицу; именно она надоумила его связать щенка и медвежонка одной веревкой, для того чтобы они, свалившись с его челнока в стремнину, не погибли, а, наоборот, помогли друг другу спастись и подружились. «Неева-павук» (два маленьких брата) – назвал бы их Макоки, и, встретившись с ними, он скорее позволил бы отрубить себе палец, чем причинил бы им малейший вред. Но Макоки даже не подозревал об их существовании, и в то утро, когда они пировали у туши карибу, он в ста милях от места их пира торговался с белым путешественником, который хотел нанять его в проводники. Ему и в голову не пришло, что в эту минуту сама Иску Вапу находилась возле него и готовила событие, которому было суждено сыграть значительную роль в жизни Неевы и Мики.

Тем временем Неева и Мики уписывали мясо так, словно умирали с голоду. Они оба были на редкость практичными существами. Они не задумывались над тем, что осталось в прошлом, и полностью отдавались настоящему. Два дня, насыщенные горестными событиями и опасными приключениями, казались им долгими, как год. Неева все меньше и меньше тосковал по матери, а Мики как будто вовсе не вспоминал хозяина, с которым разлучился так недавно. Зато их память в мельчайших подробностях хранила все происшествия прошлой ночи: их сражения не на живот, а на смерть с огромными совами, их бегство, погоню волчьей стаи за молодым карибу и (это, конечно, помнил только Мики) короткую страшную встречу с Махигун, злобной волчицей, изгнанной из стаи. Ее укус все еще жег плечо щенка. Но от этого аппетит Мики нисколько не уменьшился. Испуская время от времени глухое рычание, он продолжал терзать тушу, пока совсем не объелся.

Тогда он сел на задние лапы и посмотрел в ту сторону, куда убежала Махигун. Он смотрел на восток, в направлении Гудзонова залива, – на огромную равнину между двумя грядами холмов, густо поросших лесами, которые утреннее солнце одевало золотом и багрянцем. Никогда прежде он не видел мир таким, каким увидел его теперь. Волки настигли карибу у самого обрыва плоского холма, который выдавался из черного совиного леса, как короткий толстый язык, и туша лежала на травянистом уступе, под которым начиналась равнина. С края этого уступа Мики глядел вниз и дальше – в неизмеримую даль, где расстилавшиеся перед ним чудеса постепенно сливались в трепещущую солнечную дымку под голубым небом. Он видел перед собой настоящий рай для зверья, суливший им с Неевой необыкновенно приятную жизнь, – сочные зеленые луга, рощи, похожие на ухоженные парки и у дальней гряды постепенно сливавшиеся в один густой лес. Пышно разросшийся кустарник пестрел всей роскошью ярких июньских красок, там и сям сверкали излучины ручьев, а в полумиле от их холма блестело озеро, похожее на огромное зеркало в лиловато-зеленой оправе из елей и пихт.

Где-то там исчезла волчица Махигун. Мики подумал, что она может вернуться, и понюхал воздух, стараясь уловить ее запах. Но тоска по матери, которую пробудила в нем Махигун, рассеялась бесследно. Он уже начал улавливать всю глубину различия между собакой и волком. Час назад, вдруг поддавшись иллюзии, что его мать еще может отыскаться, он принял за нее волчицу. Но теперь он разобрался в своей ошибке. Ведь еще чуть-чуть – и зубы Махигун прокусили бы его плечо или перервали сонную артерию. Тебах-Гон-Гавин (Единый великий закон) прочно входил в его сознание – неумолимый закон выживания лучше приспособленных. Жить – значило бороться за эту жизнь, убивать врагов, брать верх над всеми, у кого есть лапы или крылья. И на земле, и в воздухе его подстерегала опасность. С тех пор как он потерял Чэллонера, только Неева отнесся к нему без враждебности и принял его дружбу, – Неева, осиротевший медвежонок. И Мики повернулся к Нееве, который огрызался на пеструю сойку, кружившую над тушей в надежде поживиться кусочком мясца.

Еще четверть часа назад Неева весил фунтов двенадцать, но теперь он потянул бы не меньше пятнадцати. Его животик раздулся, как набитый саквояж, и, удобно расположившись на солнцепеке, медвежонок облизывался, очень довольный собой и всем на свете. Мики подскочил к нему, и Неева испустил дружеское ворчание. Потом он перекатился на толстую спину, приглашая Мики затеять притворную драку. Он впервые выразил желание поиграть, и щенок с радостным тявканьем прыгнул на него. Они царапались, кусались, боролись, сопровождая веселую возню грозным рычанием (Мики) и поросячьим похрюкиванием и повизгиванием (Неева). В конце концов они оказались у самого края уступа и, как два шара, покатились по крутому травянистому откосу длиной в сотню футов. Неева скатился без всяких затруднений – такой он был толстый и круглый.

Голенастому же худому Мики пришлось туго: он летел кувыркаясь, вскидывая лапы в воздух, сворачиваясь в кольцо, и к тому моменту, когда он шлепнулся на каменную россыпь у подножия откоса, он был совсем ошеломлен и долго не мог перевести дух. Мики с трудом поднялся на ноги, судорожно глотая воздух. Несколько мгновений равнина и откос стремительно вертелись вокруг него. Затем он немного пришел в себя и увидел невдалеке Нееву.

Неева был весь захвачен удивительно приятным открытием. Черные медвежата любят съезжать с гор не меньше, чем мальчишки, мчащиеся вниз на санках, или бобры, использующие вместо салазок собственные хвосты. И вот, пока Мики ждал, чтобы мир окончательно перестал вертеться, Неева вскарабкался шагов на двадцать-тридцать вверх по откосу и… скатился вниз уже нарочно! Мики только пасть от изумления разинул. А Неева снова вскарабкался по откосу и снова скатился. Тут уж Мики вовсе перестал дышать. Пять раз на его глазах Неева взбирался шагов на тридцать вверх и кувырком катился вниз. После пятого раза Мики кинулся на Нееву и задал ему такую трепку, что они чуть было не подрались всерьез.

Затем Мики начал обследовать подножие откоса, и Неева послушно плелся за ним шагов сто, но потом взбунтовался и наотрез отказался идти дальше. Неева, доживавший четвертый месяц своей полной волнений юной жизни, был твердо убежден, что природа создала его только для того, чтобы он без конца предавался удовольствию набивать себе живот. Он считал, что еда – единственная и всеобъемлющая цель медвежьего существования. В ближайшие несколько месяцев ему предстояло усердно трудиться на этом поприще, дабы не посрамить чести своего племени, и видимое намерение Мики уйти от вкусной жирной туши молодого карибу преисполнило его тревогой и возмущением. Неева сразу забыл про забавы и полез вверх по склону уже не ради игры, а ради дела.

Увидев, куда направился медвежонок, Мики отказался от дальнейших исследований и побежал за товарищем. Они взобрались на уступ шагах в двадцати от туши и из-за кучи больших камней поглядели на свое мясо. То, что они увидели, на мгновение парализовало их: тушу терзали две огромные совы! Мики и Неева приняли этих птиц за чудовищ, которые накануне чуть было не разделались с ними в лесной чаще. На самом же деле эти совы не принадлежали к племени ночных разбойников, как Ухумисью. Это были белые совы, отличающиеся от всех остальных своих сородичей тем, что и в яркий солнечный день они видят не хуже самых зорких ястребов. Миспун, большой самец, был весь бел как снег. Перья его подруги, которая несколько уступала ему в величине, заканчивались коричневато-серой каймой, а головы обоих казались особенно страшными, потому что были совершенно круглыми и не завершались ушами-кисточками. Миспун, наполовину прикрывая тушу Ахтика развернутыми крыльями, рвал мясо мощным клювом с такой свирепой жадностью, что звуки его пиршества доносились даже туда, где прятались Неева и Мики. Невиш, подруга Миспуна, почти совсем засунула голову в брюхо Ахтика. Медвежонок и намного старше Неевы, наверное, испугался бы, увидев и услышав их. Неева притаился за камнем, высунув из-за него только самый кончик носа.

В горле Мики поднялось глухое рычание. Но он сдержался и припал к земле. В нем снова забушевала кровь его отца, могучего охотника. Туша принадлежала ему, и он готов был с боем отстаивать свои права. А кроме того, разве он не вышел победителем из схватки с большой совой в лесу? Но ведь здесь их было две! А потому он не сразу вскочил на ноги, и за те несколько секунд, которые он колебался, на сцене неожиданно появилось новое действующее лицо.

Он увидел, что из низкой поросли кустов в дальнем конце уступа выползла Махигун, волчица-отщепенка. Худая как скелет, красноглазая, она серой свирепой тенью скользнула через открытое пространство. Ее пушистый хвост был злобно поджат и почти волочился по траве.

Надо отдать ей справедливость, совы нисколько не пугали Махигун. Она кинулась на Миспуна, рыча и щелкая клыками так яростно, что Мики еще плотнее прижался к земле.

Зубы Махигун легко прорвали четырехдюймовую броню из перьев, защищавшую Миспуна. Он был захвачен врасплох, и его круглая голова была бы откушена напрочь прежде, чем он успел бы дать бой, но ему на помощь пришла Невиш. Вся перепачканная кровью Ахтика, она бросилась на Махигун с пронзительным, каким-то чихающим криком, не похожим на крик ни одного живого существа. Она вонзила в спину волчицы клюв и когти, и Махигун, невольно отпустив Миспуна, яростно повернулась к новому врагу. Миспун получил передышку, но Невиш заплатила за нее дорогой ценой: первый же удар длинных клыков волчицы оказался удачным, и одно огромное крыло Невиш было в буквальном смысле слова оторвано от ее тела. Хриплый крик боли, который испустила Невиш, сказал Миспуну, что его подруга погибает. Он взмыл в воздух и с такой силой обрушился на Махигун, что она не удержалась на ногах и упала.

Гигантская сова запустила когти ей в брюхо и принялась терзать ее внутренности яростно и упрямо. И Махигун почувствовала, что эта цепкая хватка несет ей смерть. Она бросилась на спину и принялась кататься по земле, рыча и лязгая зубами в попытке избавиться от кривых кинжалов, которые все глубже впивались в ее живот. Но Миспун не разжимал когтей. Она подминала его под себя, а он хлопал могучими крыльями и только крепче сжимал когти, не расслабив их даже в миг своей гибели. Рядом на земле умирала его подруга. Из ее ран хлестала кровь, но и совсем обессилев она все еще пыталась помочь Миспуну. А он умер как герой, так и не выпустив волчицы.

Махигун с трудом дотащилась до кустов. Там ей в конце концов удалось сбросить с себя мертвое тело большой совы. Но в ее животе зияли глубокие раны. Из них струилась кровь, и волчица ушла в чащу, оставляя за собой алый след. Через четверть мили она легла на землю под карликовой елью и несколько минут спустя вздохнула в последний раз.

Нееве и Мики, особенно последнему, эта жестокая битва многое рассказала о мире, в котором они жили теперь, постепенно понимая его все яснее и яснее. Они обогатили сокровищницу своего опыта, дополнявшего древние инстинкты и наследственные свойства. Они умели охотиться, чтобы добыть себе еду: Неева ловил своих жуков, лягушек и шмелей, Мики поймал кролика. Им уже пришлось драться, спасая свою жизнь. Смерть не раз подстерегала их. Но разыгравшаяся на их глазах схватка и ее мрачное завершение показали им жизнь с новой, еще неведомой им стороны.

Прошло много минут, прежде чем Мики подошел к Невиш и обнюхал мертвую сову. Теперь у него не возникло желания трепать и рвать ее перья с детской свирепостью и торжеством. Гибель большой птицы принесла ему новые знания и научила новым хитростям и повадкам. Судьба Миспуна и его подруги показала Мики, как важно всегда быть осторожным и уметь бесшумно двигаться. Ведь он уже понял, что в этом мире есть много существ, которые его не боятся и не побегут от него. Он утратил свое высокомерно-презрительное отношение к крылатым созданиям, он постиг, что земля вовсе не была создана ради него и для него и, чтобы уцелеть, он должен будет драться, как дрались совы и Махигун. Недаром предки Мики были закаленными бойцами и его генеалогическое древо восходило к волкам.

Неева извлек из случившегося совсем иной урок. Его сородичи были миролюбивы и если дрались, то только между собой. Они, как правило, не охотились на других лесных зверей, и ни один лесной зверь не охотился на них. Объяснялось это естественным положением вещей: просто в обширных владениях взрослого черного медведя не нашлось бы зверя другой породы, способного победить его в открытом бою, – это не по силам даже волчьей стае. Поэтому из гибели Махигун и двух сов Неева не почерпнул никаких полезных сведений о том, как следует вести драку. Но зато он еще яснее понял пользу осторожности. Главным же для него было то, что ни Махигун, ни совы больше уже не могли покушаться на тушу. Его ужин остался цел.

Медвежонок продолжал прятаться, пока Мики обследовал поле боя, и его круглые глазки зорко смотрели по сторонам, не появится ли еще какой-нибудь враг. А Мики от тела Невиш перешел к Ахтику, а потом принялся обнюхивать след Махигун, который привел его к кустам. Там он увидел Миспуна. В кусты он углубляться не стал, а вернулся к Нееве, который к этому времени решил, что уже можно, ничего не опасаясь, выйти из-за спасительного камня.

До вечера Мики раз пятьдесят бросался защищать их мясо. Больше всего забот причиняли ему большеглазые, крикливые кукши. Канадские сойки почти не уступали им в назойливости. Дважды к туше подкрадывался маленький серый горностай, с глазками как два крохотных рубина. Мики кидался на него с такой яростью, что третий раз он вернуться не рискнул. К полудню тушу высмотрели или почуяли вороны и принялись кружиться над ней, ожидая, что Мики и Неева куда-нибудь уйдут. Обманувшись в своих надеждах, они расселись на вершинах ближайших деревьев и начали хрипло и возмущенно каркать.

Наступили сумерки, но волки к туше не вернулись. Дичи было много, и стая, хозяйничавшая в здешних местах, охотилась в эту ночь дальше к западу. Раза два до Мики и Неевы издали доносился ее охотничий клич.

И всю звездную светлую ночь щенок и медвежонок сторожили, прислушивались, иногда ненадолго засыпали. Едва забрезжил серый рассвет, они вновь принялись за еду.

Если бы эту историю рассказывал старый Макоки из племени кри, он в этом месте снова не преминул бы указать, что Мики и Неева находились под особым покровительством Иску Вапу. Ибо день сменялся ночью, а ночь сменялась днем, и Мики с Неевой удивительно окрепли и даже словно выросли благодаря тому, что постоянно наедались до отвала. На четвертый день Неева стал таким толстым и гладким, что казался в полтора раза больше того медвежонка, который свалился с носа челнока в порожистую реку. Мики утратил свою костлявость. Его ребра уже нельзя было, как прежде, пересчитать с расстояния в два шага. Грудь у него стала шире, ноги не производили такого неуклюжего впечатления. Челюсти его окрепли, потому что постоянно грызли кости карибу. И по мере того как увеличивались его силы, уменьшалась его щенячья любовь к играм и росло беспокойное стремление начать самостоятельную охоту. На четвертую ночь он снова услышал отрывистый охотничий клич волков и почувствовал неизъяснимое томительное волнение.

Для Неевы быть толстым, быть веселым и быть довольным означало одно и то же. Пока можно было кормиться у туши, его вовсе не тянуло уходить с уступа. Два-три раза в день он спускался к ручью напиться, и каждое утро и каждый день – особенно ближе к закату – он несколько раз скатывался со склона. Вдобавок ко всему этому он завел привычку спать после полудня в развилке молодого деревца.

Мики не видел в кувыркании вниз с обрыва ни смысла, ни удовольствия, лазать на деревья он тоже не умел, а потому начал все больше времени тратить на обследование подножия гряды. Он предпочел бы, чтобы Неева ходил вместе с ним. Каждый раз, перед тем как отправиться в такую экспедицию, он долго пытался заставить Нееву слезть с дерева или пускал в ход отчаянные усилия, чтобы увести его с собой, когда медвежонок по уже протоптанной тропке отправлялся к ручью или возвращался обратно. Тем не менее одного этого упрямства Неевы было бы недостаточно, чтобы их поссорить. Мики был слишком привязан к медвежонку, чтобы сердиться на него из-за таких пустяков. А если бы дело дошло до решительной проверки и Неева всерьез поверил бы, что Мики сейчас уйдет и не вернется, он, конечно, отправился бы вместе с ним.

Первое настоящее отчуждение между ними возникло не из-за ссоры, а из-за разногласия, коренившегося в самой их природе. Мики принадлежал к племени, которое предпочитает есть мясо свежим, Неева же особенно любил «хорошо выдержанное» мясо. А начиная с четвертого дня остатки туши Ахтика стали уже весьма «выдержанными». На пятый день Мики ел это мясо лишь с большим трудом, преодолевая отвращение, а на шестой просто не мог взять его в рот. Нееве же оно с каждым днем казалось все вкуснее и душистее. На шестой день, упоенный любимым ароматом, он от восторга повалялся на остатках туши. И в эту ночь Мики впервые не пожелал спать, прижавшись к нему.

Развязка произошла на седьмой день. Туша теперь благоухала до небес. Легкий июньский ветерок разносил этот запах по окрестностям, и все вороны, проживавшие на несколько миль вокруг, начали собираться поблизости. Мики, не выдержав этого аромата, поджал хвост и удрал к ручью. Когда Неева после обильного завтрака спустился туда напиться, Мики попробовал обнюхать приятеля и сразу же отбежал в сторонку. Собственно говоря, теперь он уже не смог бы с закрытыми глазами отличить Ахтика от Неевы – разница заключалась только в том, что один лежал неподвижно, а другой двигался. Но пахли оба одинаково мертвечиной; оба, бесспорно, были «хорошо выдержаны». Даже вороны теперь кружили и над Неевой, недоумевая, почему он расхаживает по уступу, хотя приличной падали этого делать отнюдь не полагается.

В эту ночь Мики спал в одиночестве под кустом на берегу ручья. Ему хотелось есть, и он чувствовал себя очень одиноким – впервые за много дней он испытывал робость перед огромностью и пустынностью мира. Ему был нужен Неева. Он тихо скулил, тоскуя без него в звездной тиши долгих часов, отделявших вечернюю зарю от утренней. Солнце стояло в небе уже довольно высоко, когда Неева наконец спустился с холма. Он только что позавтракал и повалялся на своем любимом кушанье, и пахло от него совершенно нестерпимо. Снова Мики попробовал увести его от холма, но Неева ни за что не желал расставаться с этим благодатным местом. И в это утро он особенно торопился поскорее подняться на уступ. Накануне ему то и дело приходилось отгонять ворон от остатков туши, а сегодня они пытались обкрадывать его с еще невиданной наглостью. Неева поздоровался с Мики, дружелюбно прихрюкнув и взвизгнув, потом поспешно напился и начал карабкаться вверх по склону. Протоптанная им тропинка кончалась у кучи камней, из-за которой они с Мики наблюдали битву между Махигун и совами, – с тех пор из предосторожности он всегда несколько секунд медлил за этими камнями и выходил на открытое место, только убедившись, что все в порядке. На этот раз его ожидал неприятный сюрприз: остатки туши были буквально облеплены воронами. Каркáрью и его чернокрылое племя тучей опустились на уступ и теперь как сумасшедшие рвали остатки мяса, били крыльями и дрались. В воздухе над ними кружило еще одно черное облако; все соседние деревца и кусты гнулись под тяжестью рассевшихся на них птиц, и их оперение блестело на солнце, точно обильно смазанное жирной сажей. Неева от удивления застыл на месте. Он не боялся ворон – ведь он уже столько раз прогонял прочь этих трусливых воришек! Но только он никогда еще не видел их в таком количестве. Он не мог разглядеть остатков туши: и Ахтик и трава вокруг исчезли под колышущимся черным покровом.

Он выскочил из-за камней, оскалив зубы, как выскакивал уже десятки раз до этого. Раздался громовый всплеск крыльев. Взвившиеся птицы затмили солнечный свет, а их голодное карканье было, наверное, слышно в миле от уступа. Но, против обыкновения, Каркарью и его бесчисленные стаи не улетели в лес. Ворон было так много, что они уже ничего не боялись. А аппетитный запах падали, от которой им пришлось оторваться, едва лишь они успели распробовать ее вкус, приводил их в настоящее исступление. Неева совсем растерялся. Над ним, позади него, вокруг него вились вороны: они вызывающе каркали, а наиболее дерзкие камнем падали вниз и старались задеть его крылом побольнее. Их грозная туча становилась все гуще, и внезапно она буквально рухнула на землю. Остатки туши вновь исчезли под живым черным покровом, а вместе с ними и Неева. Медвежонок был погребен под копошащейся крылатой массой и начал отбиваться, как отбивался от совы. Десятки сильных клювов клочьями вырывали его шерсть, долбили голову, норовили попасть в глаза. Ему казалось, что его уши будут вот-вот оторваны, а чувствительный кончик носа уже в первые десять секунд покрылся кровью и начал распухать. Он задыхался, почти ничего не видел и ничего не соображал. Ему чудилось, будто все его тело превратилось в клубок жгучей боли. Он забыл про тушу и думал только о том, как бы выбраться на простор и задать стрекача.

Собрав все силы, он поднялся с земли и ринулся напролом сквозь черную крылатую массу. Почти всех ворон его отступление вполне удовлетворило, и они остались у туши насыщаться, а к тому времени, когда Неева пробежал половину расстояния до кустов, в которых после схватки с совами скрылась Махигун, все его преследователи, кроме одного, присоединились к своим пирующим собратьям. Возможно, этим наиболее упорным его мучителем был сам Каркарью. Он впился клювом в коротенький хвостишко медвежонка и висел на нем, точно захлопнувшаяся крысоловка. Только когда Неева уже далеко углубился в кусты, Каркарью наконец отпустил свою жертву, взмыл в воздух и возвратился к стае.

Никогда еще Неева не испытывал такого желания увидеть возле себя Мики. Вновь его представления о мире совершенно изменились. Он был весь исклеван. Его тело горело огнем. Ему было даже больно ступать на подошвы своих толстых лап, и, забившись под куст, он полчаса вылизывал раны и нюхал воздух – не донесется ли откуда-нибудь запах Мики?

Потом спустился с откоса к ручью и побежал к тому месту, где кончалась протоптанная им тропинка. Но его друга там не оказалось. Тщетно Неева звал его ласковым ворчанием и повизгиванием, тщетно он втягивал ноздрями ветер и бегал взад и вперед по берегу ручья, совершенно забыв про тушу Ахтика, которая послужила причиной их раздора.

Мики нигде не было.

Мики находился уже в четверти мили от уступа, когда он услышал оглушительный шум, поднятый воронами. Но вряд ли он вернулся бы назад, даже если бы догадался, что Неева нуждается в его помощи. Щенок второй день ничего не ел и ушел от ручья с твердым намерением затравить какую-нибудь дичь, пусть самую большую и сильную. Однако он пробежал вдоль ручья добрую милю, прежде чем ему удалось отыскать хотя бы рака. Он сгрыз его вместе с панцирем, и противный вкус у него во рту стал менее заметным.

В этот день Мики было суждено пережить еще одно событие, навеки врезавшееся в его память. Теперь, когда он остался один, воспоминания о хозяине, совсем было исчезнувшие за последние четыре-пять дней, вдруг снова ожили. И с каждым часом образы, всплывавшие в его памяти, становились все более четкими и живыми, так что, пока утреннее солнце поднималось к зениту, пропасть, которую дружба с Неевой вырыла между настоящим и прошлым, начинала медленно, но верно сужаться. На некоторое время радостное возбуждение последних дней совсем угасло.

Несколько раз Мики останавливался, думая, не вернуться ли назад к Нееве, но голод заставлял его продолжать путь. Он нашел еще двух раков. Затем ручей стал заметно глубже, вода в нем потемнела, течение почти совсем исчезло. Дважды Мики вспугивал взрослых кроликов, но оба раза они легко от него удрали. Потом он чуть было не поймал крольчонка. То и дело у него из-под носа, треща крыльями, вспархивали куропатки. Он видел соек, сорок и множество белок. Повсюду вокруг летала и бегала пища, которая была для него недосягаема. Наконец счастье ему улыбнулось. Сунув морду в дупло поваленного дерева, он обнаружил там кролика. Второго выхода из дупла не было. Впервые за три дня Мики смог поесть как следует.

Щенок накинулся на свой обед с таким увлечением, что не заметил, как на поляне появился Учак – крупный самец-пекан. Он не расслышал шагов пекана и даже почуял его не сразу. Учак не был драчуном и забиякой. Природа создала его смелым охотником и джентльменом, а потому, когда он увидел, что Мики (которого он принял за подросшего волчонка) поедает свою добычу, ему и в голову не пришло потребовать доли для себя. Убегать Учак тоже не стал. Без сомнения, он вскоре пошел бы своей дорогой, но тут Мики заметил его присутствие и повернулся к нему.

Учак стоял шагах в трех от него по ту сторону поваленного дерева. Мики, который ничего не знал про пеканов, он вовсе не показался свирепым. Сложением Учак напоминал своих близких родичей – ласку, норку и скунса. Он был вдвое ниже Мики, но одной с ним длины, и две пары коротких лап придавали ему комическое сходство с таксой. Весил он фунтов девять, голова у него была плоской, с заостренной мордочкой, а усы – щетинистыми и густыми. Кроме того, он обладал пышным пушистым хвостом и парой зорких маленьких глаз, которые, казалось, просверливали насквозь все, на что он смотрел. Он наткнулся на Мики совершенно случайно, но щенок заподозрил его в недобрых намерениях и усмотрел в нем возможного врага. Впрочем, Мики не сомневался, что легко разделается с Учаком, если дело дойдет до драки. А потому он оскалил зубы и зарычал.

Учак счел это намеком на то, что ему следует удалиться восвояси. Как джентльмен, он уважал охотничьи права других зверей, а потому принес свои извинения, бесшумно попятившись на бархатных лапах, и Мики, еще не знакомый с этикетом лесных обитателей, не выдержал: Учак боится! Он спасается бегством! С торжествующим тявканьем Мики бросился в погоню. Особенно винить его за этот промах не следует – множество двуногих животных, наделенных несравненно более развитым мозгом, делали подобную ошибку. Учак же, хотя он никогда не ввязывается в драку первым, для своего роста и веса является, пожалуй, самым грозным бойцом среди всех животных Северной Америки.

Мики так никогда и не понял, что, собственно, произошло после того, как он кинулся на Учака. Слово «драка» тут просто не подходит – это была молниеносная расправа, полнейшее торжество одного противника над другим. Мики показалось, что он напал не на одного Учака, но по крайней мере на полдюжины. А больше он не успел ничего подумать, да и увидеть тоже. Он потерпел самое горькое поражение за всю свою прошлую и будущую жизнь. Его трясли, царапали, кусали, душили и терзали. Он был настолько ошеломлен, что и после того, как Учак удалился, продолжал болтать лапами в воздухе, не замечая исчезновения своего победителя. Когда же он открыл глаза и убедился, что его оставили в покое, он испуганно забился в дупло, где еще так недавно изловил кролика.

Там он пролежал добрые полчаса, тщетно стараясь понять, что же все-таки случилось.

Когда Мики выполз из дупла, солнце уже заходило. Щенок прихрамывал, его целое ухо было прокушено насквозь, на спине и боках виднелись проплешины, оставленные когтями Учака. Все кости у него болели, горло саднило, а над одним глазом набухла шишка. Он с тоской поглядел в ту сторону, откуда пришел, – там был Неева. Вместе с вечерним сумраком к нему пришло ощущение неизбывного одиночества и тоска по другу. Но в ту сторону пошел Учак, а встречаться с Учаком еще раз Мики решительно не хотел.

Прежде чем солнце окончательно закатилось за горизонт, Мики прошел еще около четверти мили на юго-восток. В сгущающейся тьме он вышел на волок Большой скалы между реками Бивер и Лун.

Тропы тут, собственно говоря, не было никакой. Лишь изредка охотники или торговцы, возвращаясь с севера, перетаскивали тут свои лодки с одной реки на другую. Волк, бродящий в этих местах, чуял здесь человеческий запах не чаще трех-четырех раз за год. Но в этот вечер запах человека у Большой скалы был настолько свежим, что Мики застыл на месте, словно перед ним возник еще один Учак. Одно всепоглощающее чувство заставило его на мгновение окаменеть. Все остальное было забыто – он наткнулся на след человека, а следовательно, на след Чэллонера, своего хозяина. И Мики пошел по этому следу – сначала медленно, словно опасаясь, что след может ускользнуть от него. Стало совсем темно, но Мики упрямо шел вперед под зажигающимися звездами. Все уступило место страстному собачьему желанию вернуться домой, к хозяину.

Наконец, почти уже на берегу реки Лун, он увидел костер. Костер этот развели Макоки и белый путешественник, к которому старый кри нанялся в проводники. Мики не бросился к ним без оглядки. Он не залаял и даже ни разу не тявкнул. Суровая школа лесной жизни уже многому его научила. Он тихонько пополз вперед и припал к земле неподалеку от границы освещенного костром круга. Тут Мики разглядел, что у костра сидят двое мужчин, но ни тот ни другой не был Чэллонером. Впрочем, оба курили совсем так же, как курил Чэллонер. До него доносились их голоса, очень похожие на голос Чэллонера. И лагерь был совсем таким же: костер, висящий над ним котелок, палатка и аппетитные запахи готовящегося ужина.

Еще две-три секунды – и он вступил бы в светлый круг. Но тут белый человек встал, потянулся, как обычно потягивался Чэллонер, и поднял с земли толстый сук. Он направился в сторону Мики, который пополз ему навстречу и вскочил с земли, когда их разделяло пять шагов. На щенка упал отблеск костра, и в его глазах отразилось пламя. Человек увидел его, и импровизированная дубинка взвилась в воздух. Если бы она попала Мики в голову, он был бы убит на месте, но ее толстый конец вообще его не коснулся, а тонкий ударил по шее и плечу с такой силой, что его отшвырнуло в темноту. Произошло это так быстро, что человеку показалось, будто его дубинка точно поразила цель. Он крикнул Макоки, что убил не то волчонка, не то лису, и бросился от костра во мрак.

Сук отбросил Мики в густые ветки карликовой ели, и он замер там в полной неподвижности, несмотря на мучительную боль в плече. На фоне костра он увидел темный силуэт человека, который нагнулся и поднял сук. Он увидел, что прямо на него бежит Макоки, тоже сжимая в руке толстую палку, и съежился в комок, стараясь стать как можно незаметнее. Его охватил ужас, потому что он понял истинное положение вещей. Это были люди, но Чэллонера тут не было. А они охотились на него с палками. Мики хорошо понял, зачем им эти палки. Только чудом его кости остались целы.

Он лежал затаив дыхание, пока люди шарили вокруг. Индеец даже сунул свою палку в густые ветки ели, среди которых он прятался. Белый все время повторял, что своими глазами видел, как зверь упал, и один раз остановился так близко от убежища Мики, что нос щенка почти коснулся его сапога. Затем белый вернулся к костру и подбросил в него сухих березовых поленьев, чтобы пламя костра осветило все вокруг. Сердце Мики перестало биться. Но они начали искать в стороне от его елки, а потом вернулись к костру.

Мики пролежал так больше часа. Костер почти угас. Старый индеец завернулся в одеяло и лег возле тлеющих углей, а белый ушел в палатку. И только тогда Мики решился выползти из-под спасительных веток. Прихрамывая на каждом шагу, он затрусил назад по тому же пути, по которому так недавно с надеждой торопился сюда. Запах человека уже не будил в щенке радостного волнения. Теперь этот запах таил в себе угрозу. Он означал опасность. И Мики хотелось уйти от нее как можно дальше. Он предпочел бы еще раз встретиться с совами или даже с Учаком, но только не с человеком, вооруженным палкой. С совами он мог драться, но он чувствовал, что на стороне палки всегда будет подавляющее превосходство.

В ночном безмолвии Мики приплелся к дуплистому стволу, возле которого встретился с Учаком. Он снова забрался в дупло и до рассвета зализывал свои раны. На рассвете он вылез наружу и доел остатки вчерашнего кролика.

После этого он пошел на северо-запад – в ту сторону, где остался Неева. Теперь Мики уже не колебался. Неева был ему необходим. Ему хотелось сунуть нос в теплый бок медвежонка, хотелось облизать его, пусть даже от него разит падалью. Ему хотелось услышать смешное дружеское ворчание и хрюканье Неевы. Ему хотелось снова охотиться вместе с ним, хотелось играть с ним, хотелось прикорнуть бок о бок с ним на солнышке и уснуть. Теперь он почувствовал, что Неева стал неотъемлемой частью его мира.

И Мики побежал на северо-запад.

А Неева гораздо выше по ручью с надеждой и тоской все еще трусил по следу Мики.

Они встретились на залитой солнцем небольшой полянке, примерно на половине пути между поваленным деревом и уступом. Встреча произошла без каких-либо бурных проявлений чувств. Щенок и медвежонок остановились и посмотрели друг на друга, словно проверяя, не произошло ли какой-нибудь ошибки. Неева прихрюкнул. Мики завилял хвостом. Они обнюхали друг друга. Неева взвизгнул, а Мики тихонько тявкнул. Казалось, они поздоровались:

«А, Мики!»

«А, Неева!»

Затем Неева растянулся на солнцепеке, Мики улегся возле него. До чего же все-таки странным оказался этот мир! Время от времени все разлеталось вдребезги, но потом обязательно как-то налаживалось. И вот сейчас все опять пришло в полнейшее равновесие. Друзья снова были вместе и чувствовали себя совершенно счастливыми.

Шел месяц Вылета Птенцов – дремотный жаркий август властвовал в северном краю. От Гудзонова залива до озера Атабаска, от Водораздела до Бесплодных Земель безмятежный покой одевал леса, равнины, болота и в солнечные дни, и в звездные ночи. Это был муку-савин – время возмужания детенышей, время роста, время, когда зверье и птицы вновь получали нераздельную власть над своими бывшими владениями. Ибо человек в эти месяцы покидал дебри, раскинувшиеся на тысячу миль с запада на восток и с севера на юг. Тысячи охотников с женами и детьми собирались на факториях Компании Гудзонова залива, кое-где вкрапленных в это безграничное царство когтей и клыков, – собирались, чтобы провести несколько недель тепла и изобилия, веселясь, отдыхая и набираясь сил для тягот и лишений новой суровой зимы. Эти недели называли муку-савин – Великий праздник года. Это были недели, когда они расплачивались со старыми долгами и заводили новые на факториях, куда съезжались, словно на большую ярмарку. Это были недели развлечений, ухаживаний, свадеб, недели духовного и физического насыщения перед приходом мрачных и голодных месяцев.

Вот почему для обитателей леса тоже наступал праздник, и они вновь на короткое время становились единственными властителями своего мира, из которого исчезал самый запах человека. В них никто не стрелял, их лапам не грозили капканы и ловушки, на их тропах не лежала соблазнительная отравленная приманка. В болотцах и на озерах кричали, трубили и крякали гуси, лебеди и утки, не опасаясь за птенцов, которые только-только начинали учиться летать; рысь беззаботно играла с котятами и перестала ежеминутно нюхать ветер – не принесет ли он весть о приближении грозного двуногого врага? Лосихи безо всякой опаски открыто входили в воду озер со своими телятами, росомахи и куницы весело резвились на кровлях опустевших хижин. Бобры и выдры упоенно катались с глиняных откосов и ныряли в своих темных заводях, пернатые певцы сыпали звонкие трели, и по всем дебрям Севера слышалась первозданная песня непуганой первобытной природы. Новое поколение зверей и птиц вступало в пору юности. Сотни тысяч детенышей и птенцов доигрывали детские игры, кончали курс обучения, быстро росли и готовились встретить свою первую зиму, чреватую еще не изведанными лишениями и опасностями.

А Иску Вапу, зная, с чем предстоит им встретиться в недалеком будущем, хорошо о них позаботилась. В лесном краю царило изобилие. Поспела черника, голубика, рябина и малина, ветки кустов и деревьев низко гнулись под тяжестью плодов. Трава была сочной и нежной, потому что выпадали короткие и обильные летние дожди. Луковицы и клубни буквально выпирали из земли; болотца и берега озер манили вкуснейшими лакомствами. Рог изобилия щедро сыпал на эти края свои съедобные дары.

Неева и Мики вели теперь безмятежное существование, исполненное нескончаемых радостей. В этот августовский день, едва начинавший клониться к вечеру, они лежали на горячем от солнца выступе скалы, под которым расстилалась прекрасная долина. Неева, объевшись сочной черникой, блаженно спал, но глаза Мики были полуоткрыты – щурясь, он вглядывался в светлую дымку, окутывавшую долину. До него доносилось мелодичное журчание воды между камнями и на крупной гальке отмелей, с музыкой ручья сливались дремотные голоса всей долины, тонущей в неге жаркого летнего дня. Мики ненадолго уснул беспокойным сном; через полчаса он внезапно проснулся, словно его кто-то разбудил. Он обвел долину внимательным взглядом, а потом посмотрел на Нееву – этот толстый лентяй проспал бы до ночи, если бы его оставили в покое. Но Мики в конце концов терял терпение и безжалостно будил медвежонка. Вот и теперь он досадливо залаял, а потом слегка укусил Нееву за ухо.

Он словно говорил:

«А ну-ка вставай, лежебока! Разве можно спать в такой чудесный день? Лучше прогуляемся по течению ручья и поохотимся на кого-нибудь».

Неева неторопливо поднялся, потянулся всем своим толстым туловищем и зевнул, широко разевая пасть. Его маленькие глазки сонно уставились на долину. Мики вскочил и беспокойно взвизгнул – так он обычно давал своему товарищу понять, что ему хочется пойти побродить по лесу. И Неева покорно начал спускаться следом за ним по зеленому откосу в долину, раскинувшуюся между двумя грядами холмов.

Им обоим уже почти исполнилось полгода, и из щенка и медвежонка они, собственно говоря, превратились в молодого пса и молодого медведя. Большие лапы Мики утратили прежнюю детскую неуклюжесть, грудь развилась, шея удлинилась и уже не казалась нелепо короткой для его крупной головы и могучих челюстей. Да и вообще он стал заметно шире в плечах и выше – его ровесники, принадлежащие к другим породам, рядом с ним в подавляющем большинстве показались бы маленькими и щуплыми.

Неева больше уже не походил на мохнатый шарик, хотя его возраст можно было угадать намного легче, чем возраст Мики. Однако он уже успел почти совсем утратить свое былое младенческое миролюбие. В нем наконец проснулся боевой дух, унаследованный им от его отца Суминитика; если дело доходило до драки, Неева уже не старался уклониться от нее, как прежде, и отступал, только если это оказывалось совершенно неизбежным и необходимым. Более того, ему, в отличие от большинства медведей, очень нравилось драться. Про Мики, истинного сына Хелея, и говорить нечего: он и в ранней юности никогда не упускал случая затеять драку. В результате оба они, несмотря на свою молодость, уже были покрыты рубцами и шрамами, которые сделали бы честь и закаленному лесному ветерану. Клювы ворон и сов, волчьи клыки и когти пекана оставили на их шкурах неизгладимые знаки, а на боку у Мики в довершение всего красовалась проплешина величиной с ладонь – памятка о встрече с росомахой.

В смешной круглой голове Неевы давно уже зрела честолюбивая мысль о необходимости как-нибудь помериться силами с другим молодым черным медведем. Однако до сих пор такая возможность представлялась ему всего дважды, и к тому же оба раза он не смог осуществить своего намерения, так как облюбованных им противников – медвежат-подростков – сопровождали их матери. Вот почему теперь, когда Мики увлекал его в очередную охотничью экскурсию, Неева следовал за ним с удовольствием, объяснявшимся не только надеждой поживиться чем-нибудь съестным, хотя еще недавно его ничего, кроме еды, не интересовало. Впрочем, не следует думать, будто Неева утратил свой былой аппетит. Наоборот, он был способен за день съесть втрое больше, чем Мики. Объяснялось это главным образом тем, что Мики удовлетворялся двумя-тремя трапезами в день, а Неева только обедал, но зато любил продлевать свой обед от зари и до зари. Куда бы они ни шли, он на ходу все время что-нибудь жевал.

В четверти мили от уступа, на котором они спали, находился каменистый овражек, где бил родник. Они давно уже облюбовали этот овражек, потому что он зарос дикой смородиной, самой лучшей во всем бассейне Шаматтавы. Чернильно-черные ягоды, с вишню величиной, буквально лопающиеся от сладкого сока, свисали такими крупными гроздьями, что Нееве хватало одной, чтобы набить себе пасть. Даже в августовских лесах трудно найти что-нибудь восхитительнее спелой черной смородины, и Неева забрал этот овражек в свою собственность. Мики тоже научился есть смородину, а потому теперь они направились к овражку, благо такие чудесные ягоды приятно есть и на сытый желудок. Кроме того, овражек сулил Мики множество развлечений: он кишел кроликами и молодыми куропатками, такими доверчивыми, что он ловил их без труда и пристрастился к их нежному и необыкновенно вкусному мясу. Кроме того, в овражке можно было поймать суслика или даже белку.

Однако на этот раз друзья едва-едва успели проглотить по первой порции крупных сочных ягод, как до их ушей донесся треск, происхождение которого не вызывало никаких сомнений. Во всяком случае, и Неева, и Мики сразу поняли, что этот треск означает: шагах в тридцати от них выше по овражку кто-то ломал смородиновые кусты. В их владениях бесстыдно хозяйничал неизвестный разбойник! Мики тотчас оскалил клыки, а Неева со зловещим рычанием сморщил нос. Они тихонько направились туда, где раздавался треск, и вскоре вышли на небольшую, ровную как стол площадку. В центре этой площадки стоял совершенно черный от ягод куст смородины не более ярда в обхвате. А перед этим кустом, притягивая к себе его отягощенные гроздьями ветки, присел на задних лапах молодой черный медведь, заметно крупнее Неевы.

Но Неева был так ошеломлен и возмущен дерзостью пришельца, что не обратил на это последнее обстоятельство никакого внимания. Его ярость походила на ярость человека, который, вернувшись домой после недолгой отлучки, вдруг обнаружил бы, что его жилищем и имуществом завладел какой-то нахал. К тому же ему представился удобный случай удовлетворить свое заветное желание, задав хорошую трепку другому медведю. Мики как будто почувствовал это. Во всяком случае, он не опередил Нееву и не вцепился первым в горло наглого захватчика, как сделал бы при обычных обстоятельствах. Мики, против обыкновения, медлил, и Неева кинулся вперед и ударил ничего не подозревающего противника в бок, словно черное ядро.

Макоки, старый индеец из племени кри, присутствуй он при этой сцене, несомненно, тут же дал бы противнику Неевы кличку Питут-а-вапис-кум, что в буквальном переводе означает «сбитый с ног». Индейцы кри умеют находить чрезвычайно меткие и удачные наименования, а в этот момент описать неизвестного медведя точнее всего можно было именно с помощью выражения «питут-а-вапис-кум». Мы же в дальнейшем будем для краткости называть его просто Питом.

Захваченный врасплох, Пит, рот которого был набит смородиной, опрокинулся от удара Неевы, точно туго набитый мешок. Первый натиск Неевы увенчался таким полным успехом, что Мики, который наблюдал за происходящим с жадным интересом, не удержался и одобрительно тявкнул. Прежде чем Пит успел опомниться и хотя бы проглотить ягоды, Неева, не тратя времени, схватил его за горло зубами, и пошла потеха.

Надо сказать, что медведи, и особенно молодые медведи, дерутся на свой особый лад. Точнее всего здесь подошло бы сравнение с двумя дюжими рыночными торговками, вцепившимися друг другу в волосы. Никаких правил при этом, конечно, не соблюдается. Когда Пит и Неева крепко обхватили друг друга передними лапами, они сразу же пустили в ход задние, и шерсть полетела клочьями. Пит, уже опрокинутый на спину (прекрасная боевая позиция для медведя!), оказался бы в более выгодном положении, если бы не то обстоятельство, что Неева успел вцепиться в его глотку. Погрузив клыки на всю их длину в горло противника, Неева отчаянно работал острыми когтями задних лап. Когда Мики увидел летящую шерсть, он в восторге придвинулся поближе к дерущимся. Но тут Пит нанес удар одной лапой, затем другой, и Мики от разочарования только щелкнул челюстями. Бойцы покатились по земле мохнатым клубком: Неева изо всех сил старался не разомкнуть зубов, и оба они хранили полное безмолвие, не позволяя себе ни взвизгнуть, ни зарычать. Песок и камешки взлетали в воздух вместе с клочками черного меха. Большие камни с грохотом катились по склону на дно овражка. Казалось, самая земля содрогается от ярости этой битвы. Мики напряженно наблюдал за ее ходом, и теперь в его глазах и позе начало проглядывать некоторое беспокойство, вскоре сменившееся откровенной тревогой. Сначала в этом извивающемся клубке из восьми мохнатых лап, которые били, терзали и рвали в клочья длинную черную шерсть, так что чудилось, будто сцепились две взбесившиеся ветряные мельницы, Мики не мог распознать, кто здесь, собственно, Неева, а кто – Пит, а потому не был в состоянии решить, кому приходится хуже. Однако в недоумении он пребывал не дольше трех минут.

Вдруг он услышал, как Неева взвизгнул – очень тихо, почти беззвучно, и все-таки Мики различил в голосе друга растерянность и боль.

Придавленный тяжелой тушей Пита, Неева к концу этих трех минут понял, что выбрал противника не по своим возможностям. Дело было только в весе Пита и его размерах, – как боец, Неева превосходил его и умением, и храбростью. Но и осознав свою ошибку, Неева продолжал драться в надежде, что удача все-таки ему улыбнется. В конце концов Питу удалось занять удобную позицию, и он принялся раздирать Нееве бока так немилосердно, что, наверное, скоро спустил бы с них шкуру в буквальном смысле слова, если бы в драку не вмешался Мики. Надо отдать Нееве справедливость: он переносил боль в стоическом молчании и ни разу больше не завизжал.

Но Мики все равно понял, что его другу приходится плохо, и впился зубами в ухо Пита. Впился с такой свирепостью, что сам Суминитик при подобных обстоятельствах не постыдился бы испуганно взреветь во всю силу своих легких. Так что уж говорить о Пите! Он испустил отчаянный вопль. Забыв обо всем на свете, кроме непонятной силы, которая безжалостно терзала его нежное ухо, он оглушительно визжал от ужаса и боли. Когда раздался этот пронзительный жалобный визг, Неева сразу же понял, что тут не обошлось без Мики.

Он вырвался из-под туши своего противника, и как раз вовремя: в овражек, как разъяренный бык, ворвалась матушка Пита. Она замахнулась на Нееву огромной лапой, но он успел отскочить и пустился наутек, а медведица повернулась к своему вопящему отпрыску. Мики в упоении висел на своей жертве и заметил, какая опасность ему грозит, только когда медведица уже занесла над ним лапу, похожую на бревно. Мики молниеносным движением бросился в сторону, и лапа опустилась на затылок злополучного Пита с такой силой, что он, точно футбольный мяч, кувырком пролетел по склону тридцать шагов.

Мики не остался посмотреть, что будет дальше. Он юркнул в смородиновые кусты и помчался вслед за Неевой к выходу из овражка. На равнину они выскочили одновременно и бежали без оглядки еще добрых десять минут. Когда они наконец остановились перевести дух, от овражка их уже отделяла целая миля. Пыхтя и задыхаясь, они опустились на землю. Неева в изнеможении высунул длинный красный язык. Медвежонок был весь в кровоточащих царапинах, на его боках клочьями висела выдранная шерсть. Он посмотрел на Мики долгим горестным взглядом, как бы печально признавая, что победа, бесспорно, осталась за Питом.

После драки в овражке Мики с Неевой уже не рисковали возвращаться в этот райский сад, где в таком изобилии произрастала восхитительная черная смородина. Впрочем, Мики от кончика носа до кончика хвоста был завзятым искателем приключений и, подобно древним кочевникам, лучше всего чувствовал себя тогда, когда они отправлялись исследовать новые места. Теперь он душой и телом принадлежал дремучим дебрям, и если бы в эту пору своей жизни он вдруг наткнулся на стоянку какого-нибудь охотника, то, скорее всего, подобно Нееве, поспешил бы убраться от нее подальше. Однако в судьбах зверей случай играет не меньшую роль, чем в людских судьбах, и когда наши друзья повернули на запад, туда, где простиралась обширная неведомая область огромных озер и множества рек, события начали понемножку и незаметно подводить Мики, сына Хелея, к тем дням, которым суждено было стать самыми темными и страшными днями его жизни.

Шесть чудесных солнечных недель, завершавших лето и начинавших осень, то есть до середины сентября, Мики и Неева медленно продвигались через леса на запад, неуклонно следуя за заходящим солнцем к хребту Джонсона, к рекам Тачвуд и Клируотер и к озеру Годс. В этих краях они увидели много нового. Здесь на площади примерно в десять тысяч квадратных миль природа создала настоящий лесной заповедник. На своем пути Мики и Неева встречали большие колонии бобров, выбиравших для своих хаток темные и тихие заводи. Они видели, как выдры играют и катаются с глинистых откосов. Они так часто натыкались на лосей и карибу, что совсем перестали их бояться и теперь, не прячась, спокойно шли через поляны или болотца, где паслись рогатые красавцы. Именно здесь Мики окончательно постиг, что животные, ноги которых завершаются копытами, представляют собой законную добычу зверей, наделенных когтями и зубами: эти места кишели волками, и они с Неевой часто натыкались на остатки волчьих пиршеств, а еще чаще слышали охотничий клич стаи, идущей по следу. После своей июньской встречи с Махигун Мики утратил всякое желание свести с волками более близкое знакомство. А Неева теперь уже не требовал, чтобы они надолго задерживались у недоеденных туш, на которых они время от времени натыкались. В Нееве просыпалось квоска-хао – инстинктивное ощущение надвигающегося «большого изменения».

До начала октября Мики не замечал в своем товарище ничего нового и необычного, но, когда наступил этот месяц, в поведении Неевы появилось какое-то беспокойство. Это беспокойство все более усиливалось, по мере того как ночи становились холоднее, а воздух наполнялся запахами поздней осени. Теперь вожаком в их странствиях стал Неева, – казалось, он непрерывно что-то ищет, но что именно, Мики не удавалось ни почуять, ни увидеть. Неева спал теперь мало и урывками. К середине октября он и вовсе перестал спать и почти всю ночь напролет, как и весь день, ел, ел, ел и непрерывно нюхал ветер в надежде обнаружить то таинственное нечто, на поиски которого его настойчиво и неумолимо гнала Природа. Он без конца рыскал среди бурелома и между скал, а Мики следовал за ним по пятам, готовый в любую минуту кинуться в бой с тем неведомым, что с таким усердием разыскивал Неева. Но поиски Неевы все еще оставались напрасными.

Тогда Неева, подчиняясь унаследованному от родителей инстинкту, повернул назад, на восток, туда, где лежала страна Нузак, его матери, и Суминитика, его отца. Мики, конечно, пошел с ним. Ночи становились все более и более холодными. Звезды словно отодвигались в неизмеримые глубины неба, а луна над зубчатой стеной леса уже не бывала красной, точно кровь. Крик гагары стал неизбывно тоскливым, словно она горевала и плакала. А обитатели типи и лесных хижин втягивали ноздрями ледяной утренний воздух, смазывали свои капканы рыбьим жиром и бобровой струей, шили себе новые мокасины, чинили лыжи и сани, потому что стенания гагары говорили о неумолимом приближении идущей с севера зимы. Болота окутала тишина. Лосиха уже не подзывала мычанием лосят. Теперь над открытыми равнинами и над старыми гарями разносился грозный рев могучих самцов, бросающих вызов всем соперникам, и под ночными звездами огромные рога с треском стукались о рога, сшибаясь в яростном поединке. Волк уже не завывал, упиваясь собственным голосом. Хищные лапы теперь ступали осторожно, крадучись. В лесном мире вновь наступала пора отчаянной борьбы за жизнь.

И вот пришел ноябрь.

Наверное, Мики на всю жизнь запомнился день, когда выпал первый снег. Сначала он решил, что все белые птицы на свете вздумали одновременно сбросить свои перья. Затем он ощутил под лапами нежащую мягкость и холод. Кровь побежала по его жилам огненными струйками, и он почувствовал то дикое, захватывающее упоение, которое испытывает волк при наступлении зимы.

На Нееву снег подействовал совсем по-иному, настолько по-иному, что даже Мики ощутил эту разницу и со смутным беспокойством ожидал, к каким это может привести последствиям. В тот день, когда выпал первый снег, он заметил в поведении своего товарища необъяснимую перемену: Неева принялся есть то, чего прежде никогда в рот не брал. Он слизывал с земли мягкие сосновые иглы и трухлявую кору сгнивших стволов. А затем он забрался в узкую расселину у вершины высокого холма и нашел наконец то, что искал, – глубокую, теплую, темную пещеру.

Пути природы неисповедимы. Она наделяет птиц зрением, о каком человек не может и мечтать, а зверям дарит чувство направления, не доступное людям. Неева, готовясь погрузиться в свой первый Долгий Сон, пришел в пещеру, где родился, в пещеру, из которой вышел ранней весной вместе с Нузак, своей матерью.

Тут еще сохранилась их постель – углубление в мягком песке, устланное слинявшей шерстью Нузак. Но эта шерсть уже утратила запах его матери. Неева лег в готовое углубление и в последний раз испустил негромкое ласковое ворчание, адресованное Мики. Как будто неведомая рука мягко, но неумолимо прижалась к его глазам, и, не в силах противиться ее приказу, он на прощание пожелал Мики «спокойной ночи».

И в эту ночь с севера, словно лавина, налетел пипу кестин – первый зимний буран. Ветер ревел, как тысяча лосей, и в лесном краю вся жизнь затаилась без движения. Даже в своей укромной пещере Мики слышал, как воет и хлещет по скалам ветер, слышал свист дробинок снежной крупы за отверстием, сквозь которое они забрались в пещеру, и теснее прижался к Нееве, довольный тем, что они отыскали такой надежный приют.

Когда наступил день, Мики направился к щели в скале и застыл в изумленном безмолвии перед зрелищем нового мира, совсем не похожего на тот, который он видел еще накануне. Все было белым – ослепительно, пронзительно-белым. Солнце уже встало. Оно пускало в глаза Мики тысячи острых стрел сияющего блеска. Всюду, куда бы он ни посмотрел, земля казалась одетой в алмазный убор. Скалы, деревья, кусты нестерпимо сверкали в солнечных лучах. Вершины деревьев, отягощенные снежными шапками, пылали серебряным пламенем. Оно морем разливалось по долине, и не успевший замерзнуть извилистый черный ручей казался от этого особенно черным. Никогда еще Мики не видел такого великолепного дня. Никогда еще его сердце не билось при виде солнца с такой бешеной радостью, как теперь, и никогда еще его кровь не бежала по жилам так весело.

Он заливисто тявкнул и бросился к Нееве. Его звонкий лай нарушил сумрачную тишину пещеры, и он принялся расталкивать носом спящего товарища. Неева сонно заворчал. Он потянулся, на мгновение поднял голову, а потом снова свернулся в тугой шар. Тщетно Мики доказывал, что уже день и им пора идти дальше – Неева не откликался на его призывы. В конце концов Мики возвратился к щели, ведущей наружу. Там он оглянулся, проверяя, не идет ли за ним Неева. С разочарованием убедившись, что тот по-прежнему лежит неподвижно, он в два прыжка очутился на снегу. Однако он еще не меньше часа провел около пещеры, вновь превратившейся в медвежью берлогу. Три раза он забирался туда к Нееве и пытался заставить его встать и выйти на свет. В дальнем углу пещеры, где устроился Неева, было совсем темно, и Мики словно растолковывал своему другу, что он очень глуп, если думает, будто сейчас еще ночь – ведь солнце взошло давным-давно. Но из усилий Мики ничего не вышло. Неева уже погружался в Долгий Сон – зимнюю спячку, которую индейцы называют ускепоу-а-мью – страной снов, куда уходят медведи.

Досада на приятеля и сильнейшее желание как следует укусить Нееву за ухо постепенно сменились у Мики совсем другим настроением. Инстинкт, который у зверей заменяет логическое мышление, свойственное человеку, пробуждал в нем гнетущую и непонятную тревогу. Его все больше и больше охватывало томительное беспокойство. Он метался перед входом в пещеру, и в этих метаниях чудилось даже отчаяние. Наконец Мики в последний раз залез туда к Нееве, а потом один спустился в долину.

Он был голоден, но после ночного бурана найти какую-нибудь еду было нелегко. Кролики тихо лежали в теплых гнездах под валежником и в дуплах поваленных деревьев, надежно прикрытых снежными сугробами. На то время, пока бушевал буран, вся лесная жизнь замерла, и теперь искрящуюся пелену не пересекал ни единый след, который мог бы привести Мики к добыче. Он брел по снегу, иногда проваливаясь в него по самые плечи. Потом он спустился к ручью. Но это уже не был прежний, хорошо ему знакомый ручей – по его берегам застыла ледяная корка, вода стала темной и зловещей. И он уже не журчал весело и беззаботно, как летом и в дни золотой осени. В его глуховатом монотонном побулькивании слышалась неясная угроза – словно ручьем завладели злые лесные духи и, исказив самый его голос, предупреждали Мики, что времена изменились и его родным краем управляют теперь новые силы и еще неизвестные ему законы.

Мики осторожно полакал воды. Она была холодной – холодной, как снег. И он постепенно начал понимать, что этот новый мир, несмотря на всю свою белую красоту, лишен теплого бьющегося сердца, лишен жизни. А он был в этом мире один. Один! Все вокруг было занесено снегом. Все вокруг, казалось, умерло.

Мики вернулся к Нееве и до конца дня лежал в пещере, прижавшись к мохнатому боку своего друга. Ночь он тоже провел в пещере – он только подошел к выходу и посмотрел на усыпанное яркими звездами небо, по которому, как белое солнце, плыла луна. Луна и звезды также стали какими-то другими, незнакомыми. Они казались неподвижными и холодными. А под ними распростерлась белая безмолвная земля.

На рассвете Мики еще раз попробовал разбудить Нееву, но уже без прежней упрямой настойчивости. И у него не возникло желания куснуть Нееву. Он осознал, что произошло нечто непостижимое. Понять, в чем дело, он был не в состоянии, но смутно угадывал всю значительность случившегося. И еще он испытывал непонятный страх, пронизанный дурными предчувствиями.

Мики спустился в долину поохотиться. Ночью при свете луны и звезд кролики устроили на снегу настоящий праздник, так что теперь на опушке леса Мики нашел целые площадки, утрамбованные их лапками, и множество петляющих следов. Поэтому он без труда отыскал себе завтрак и отлично поел. Однако он тут же выследил еще одного кролика, а потом и второго. Он мог бы продолжать эту охоту до бесконечности: благодаря предательскому снегу надежные кроличьи тайники превратились в настоящие ловушки. К Мики вернулась бодрость. Он снова радовался жизни. Никогда еще у него не было такой удачной охоты, никогда еще в его распоряжение не попадали такие богатые угодья, по сравнению с которыми совсем жалким казался овражек, где густые кусты смородины были черными от сочных гроздьев. Он наелся до отвала, а потом вернулся к Нееве с одним из убитых кроликов. Он бросил кролика рядом со своим товарищем и затявкал. Но даже и теперь Неева никак не отозвался на его зов. Медвежонок только глубоко вздохнул и слегка изменил позу.

Однако днем Неева впервые за двое суток поднялся, потянулся и обнюхал кроличью тушку. Но есть он не стал. Он несколько раз повернулся в своем углублении, расширяя его, и, к большому огорчению Мики, опять заснул.

На следующий день, примерно в тот же час, Неева снова проснулся. На этот раз он даже подошел к выходу из пещеры и проглотил немного снега. Но кролика есть он все-таки не стал. Вновь Мать-Природа подсказала ему, что не следует разрушать покров из сосновых игл и сухой трухи, которым он выстлал свой желудок и кишечник. Неева снова уснул. И больше уже не просыпался.

Зимние дни сменяли друг друга, а Мики по-прежнему охотился в долине возле берлоги, все больше и больше страдая от одиночества. До конца ноября он каждую ночь возвращался в пещеру и спал возле Неевы. А Неева казался мертвым, только он был теплым, дышал и порой из его горла вырывалось глухое ворчание. Но все это не утоляло тоски, нараставшей в душе Мики, которому отчаянно недоставало общества, недоставало верного товарища. Он любил Нееву. Первые долгие недели зимы он неизменно возвращался к спящему другу. Он приносил ему мясо. Его переполняло непонятное горе, которое не было бы столь острым, если бы Неева просто умер. Наоборот, Мики твердо знал, что Неева жив, но не понимал, почему он все время спит, и мучился именно оттого, что не мог разобраться в происходящем. Смерть Мики понял бы: если бы Неева был мертв, Мики просто ушел бы от него… и не вернулся бы.

Однако в конце концов наступила ночь, когда Мики, гоняясь за кроликом, отошел от пещеры очень далеко и впервые не стал возвращаться туда, а переночевал под кучей валежника. После этого ему стало еще труднее сопротивляться неслышному голосу, который властно звал его идти дальше. Через несколько дней он опять переночевал вдали от Неевы. А после третьей такой ночи наступила неизбежная минута – такая же неизбежная, как восход солнца и луны, – и наперекор надежде и страху Мики твердо понял, что Неева уже никогда больше не пойдет бродить с ним по лесу, как в те чудесные летние дни, когда они плечом к плечу встречали опасности и радости жизни в мире северных лесов, которые теперь не зеленели под теплыми солнечными лучами, а тонули в белом безмолвии, исполненном смерти.

Неева не знал, что Мики ушел из пещеры, чтобы больше в нее не возвращаться. Но, быть может, Иску Вапу, добрая покровительница зверья, шепнула ему во сне, что Мики ушел; во всяком случае, в течение многих дней сон Неевы был беспокойным и тревожным.

«Спи, спи! – быть может, ласково баюкала его Иску Вапу. – Зима будет длинной. Вода в реках стала черной, ледяной. Озера замерзли, а водопады застыли, как огромные белые великаны. Спи, спи! А Мики должен идти своим путем, как вода в реке должна уноситься к морю. Потому что он – пес, а ты – медведь. Спи же, спи!»

В конце ноября, вскоре после первого бурана, загнавшего Нееву в берлогу, разразилась невиданная пурга, которая надолго запомнилась в северном краю, потому что с нее начался Кускета пиппун – Черный год, год внезапных и страшных морозов, голода и смерти. Пурга эта началась через неделю после того, как Мики окончательно покинул пещеру, где так крепко уснул Неева. А до этой бури над лесами, укутанными белой мантией, день за днем сияло солнце, а по ночам золотым костром горела луна и сверкали яркие звезды. Ветер дул с запада. Кроликов было столько, что в чащах и на болотах снег был плотно утрамбован их лапками. Лоси и карибу бродили по лесам во множестве, и ранний охотничий клич волков сладкой музыкой отдавался в ушах тысяч трапперов, еще не покинувших свои хижины и типи.

А потом грянула нежданная беда. Ничто ее не предвещало. Небо на заре было совсем чистым, и утром ярко светило солнце. Затем леса окутала зловещая тьма – окутала с такой неимоверной быстротой, что трапперы, обходившие свои капканы, останавливались как вкопанные и с удивлением озирались по сторонам. Тьма стремительно сгущалась, и в воздухе послышались тихие звуки, похожие на стоны. Хотя они были еле слышны, никакой самый зловещий барабанный бой не мог бы нести более грозного предостережения. Они казались отголосками дальнего грома. Но предупреждение пришло слишком поздно. Прежде чем люди успели вернуться в свои жилища или хотя бы соорудить себе временные убежища, на них обрушился Великий Буран. Три дня и три ночи он бесчинствовал, точно бешеный бык, примчавшийся с севера. В открытой тундре ни одно живое существо не могло устоять на ногах. В лесах ветер тысячами валил деревья, громоздя стены непроходимого бурелома. Все живое закопалось в снег… или погибло. Буран намел валы и сугробы из твердой ледяной крупы, похожей на свинцовую дробь, и принес с собой жестокий мороз.

На третий день температура в области, лежащей между Шаматтавой и хребтом Джексона, упала до пятидесяти градусов ниже нуля. И только на четвертый день те, кто остался жив, рискнули выбраться из спасительных укрытий. Лоси и карибу с трудом вставали, сбрасывая с себя тяжелое бремя снега, которому были обязаны тем, что уцелели. Животные помельче прокапывали тоннели из глубины сугробов. Погибло не меньше половины всех птиц и кроликов. Но наиболее богатую дань в эти дни смерть собрала среди людей. Правда, многим даже из тех, кто был застигнут бураном вдали от дома, все-таки удалось кое-как добраться до своих хижин и типи. Однако число невернувшихся было еще больше – за три ужасные дня Кускета пиппун между Гудзоновым заливом и Атабаской погибло пятьсот с лишним человек.

Перед началом Великого Бурана Мики бродил по большой гари у хребта Джексона, и при первых признаках надвигающейся пурги инстинкт заставил его поспешно вернуться в густой лес. В самой чаще он ползком забрался в глубину хаотического нагромождения упавших стволов и сломанных вершин и пролежал там, не двигаясь, все три страшных дня. Пока бушевала пурга, его томила тоска: ему хотелось вернуться в пещеру, где спал Неева, и снова прижаться к теплому боку товарища, пусть он и был недвижим, точно мертвый. Необычная дружба, так крепко связавшая их за время долгих совместных летних странствований, радости и невзгоды долгих месяцев, когда они сражались и пировали бок о бок, как братья, – все это с необыкновенной ясностью жило в его памяти, точно произошло только вчера.

Мики лежал под нагромождением бурелома, который все больше заносило снегом, и видел сны.

Ему снился Чэллонер, его хозяин, и то время, когда он еще был веселым, беззаботным щенком; ему снился тот день, когда Чэллонер принес на их стоянку Нееву, осиротевшего медвежонка, и все, что произошло с ними потом; он вновь переживал во сне разлуку с хозяином, удивительные и опасные приключения, выпавшие на их долю в лесах, и, наконец, потерю Неевы, который лег в песок на полу пещеры и не захотел больше вставать. Этого Мики никак не мог понять. И, проснувшись, Мики под завывание бурана продолжал раздумывать о том, почему Неева не пошел с ним на охоту, а свернулся в шар и заснул странным непробудным сном. Все время, пока тянулись эти нескончаемые три дня и три ночи, Мики томился от одиночества больше, чем от голода, но и голод был мучителен: когда на утро четвертого дня он выбрался из своего убежища, от него остались только кожа да кости, а глаза застилала красная пелена. Мики сразу же посмотрел на юго-восток и заскулил.

В этот день ему пришлось пробежать по снежному насту двадцать миль, но он все-таки добрался до холма, у вершины которого была берлога Неевы. В этот день солнце в очистившемся небе сияло ослепительным огнем. Его лучи отражались от искрящегося снега, и из-за этого режущего блеска красная пелена перед глазами Мики еще больше сгущалась. Но когда он наконец добрался до цели, небо уже потемнело и только на западе горело холодным багрянцем. Над лесом сгущались ранние зимние сумерки, однако света было еще достаточно, чтобы разглядеть холмистую гряду с пещерой Неевы, – но пещера исчезла. Буран нагромоздил по склонам холма чудовищные сугробы, и они скрыли все приметные скалы и кусты. Вход в пещеру был погребен под десятифутовым слоем снега.

Замерзший, голодный, совсем исхудавший за эти трое суток, лишившийся последней надежды на возвращение к другу, Мики поплелся обратно. У него больше не было ничего, кроме нагромождения упавших стволов, под которыми он прятался от бурана; и в нем самом теперь ничего не осталось от веселого товарища и названого брата медвежонка Неевы. Стертые лапы кровоточили, но Мики упорно шел вперед. Зажглись звезды, и белый мир наполнился призрачным мерцанием. Все было сковано лютым холодом. Деревья начали потрескивать. По всему лесу словно раздавались пистолетные выстрелы – это мороз разрывал сердцевину деревьев. Было тридцать пять градусов ниже нуля, и становилось все холоднее. Мики с трудом заставлял себя идти к своему логовищу под буреломом. Никогда еще его силы и воля не подвергались такому жестокому испытанию. Взрослая собака на его месте прямо упала бы в снег или попробовала бы отыскать какое-нибудь временное убежище, чтобы передохнуть. Но Мики был истинным сыном Хелея, своего великана-отца, и остановить его на избранном пути могла только смерть.

Но тут случилось нечто совершенно неожиданное. Мики уже прошел тридцать пять миль, считая двадцать миль до холма и пятнадцать обратно, как вдруг наст под его лапами проломился, и он с головой ушел в рыхлый снег. Когда Мики немного опомнился и снова встал на полуотмороженные лапы, он увидел, что очутился в каком-то очень странном месте – это был шалашик из еловых веток, и в нем сильно пахло мясом! Мики тотчас обнаружил это мясо почти под самым своим носом – надетый на колышек кусок, отрезанный от замерзшей туши карибу. Мики не стал задаваться вопросом, откуда взялось здесь это мясо, и тут же его проглотил. Объяснить ему, где он очутился, мог бы только Жак Лебо, траппер, живший милях в десяти к востоку от этого места. Мики ел приманку, которую Лебо оставил у капкана, соорудив над ним особый шалашик. Индейцы такой шалашик называют «кекек».

Мяса было мало, но Мики сразу ободрился и почувствовал в себе новые силы. К нему полностью вернулось обоняние, и, уловив заманчивый запах, он принялся разрывать снег. Вскоре его лапы нащупали что-то жесткое и холодное. Это была сталь. Мики вытащил из-под снега капкан, предназначавшийся для пекана. Однако попался в этот капкан кролик. Хотя случилось это уже несколько дней назад, но укрытая глубоким снегом тушка не успела промерзнуть насквозь, и Мики съел ее целиком, против обыкновения не оставив даже головы. Затем он побежал к своему бурелому и крепко проспал в теплом логовище всю оставшуюся часть ночи и утро следующего дня.

В этот день Жак Лебо, которого индейцы прозвали Мукет-та-ао, что значит «Человек с дурным сердцем», обошел свои капканы, поправил раздавленные снегом кекеки, взвел спущенные пружины и положил новую приманку.

К вечеру того же дня Мики, отправившись на охоту, обнаружил след Лебо, когда бежал по замерзшему болоту, в нескольких милях от своего логова. В его душе давно уже угасло желание вновь обрести хозяина. Он подозрительно обнюхал следы индейских лыж Лебо, и шерсть на его загривке поднялась дыбом. Потом он потянул ноздрями воздух и прислушался. Наконец решившись, он осторожно пошел по этому следу и через сто ярдов наткнулся еще на один кекек. Тут тоже был кусок мяса, насаженный на колышек. Мики потянулся к нему. Возле его передней лапы послышался громкий щелчок, и захлопнувшиеся стальные челюсти капкана бросили ему в нос фонтанчик снега и хвои. Мики зарычал и замер. Его глаза были устремлены на капкан. Затем он вытянул шею и умудрился схватить мясо, не сделав больше ни шагу вперед. Вот так Мики узнал, что под снегом прячутся коварные стальные челюсти, а инстинкт подсказал ему, как не попасть в них.

Мики шел по следу Лебо еще примерно треть мили. Его не оставляло ощущение новой и грозной опасности, однако он не свернул с того следа, который манил его с непреодолимой силой. Он продолжал бежать вперед и вскоре добрался до следующей ловушки. Там он ловко стащил мясо с колышка, не захлопнув ту штуку, которая, как он теперь знал, была спрятана возле колышка. Пощелкивая длинными клыками, Мики затрусил дальше. Ему очень хотелось посмотреть на этого нового человека, но он не торопился и съел мясо в третьем, четвертом и пятом кекеке.

Затем, когда начало смеркаться, он повернул на запад и быстро пробежал пять миль, отделявшие его от логова под буреломом. Полчаса спустя Лебо, завершив обход, отправился обратно вдоль линии капканов. Он увидел первый ограбленный кекек и следы на снегу.

– Черт побери! – воскликнул он. – Волк! И среди бела дня!

Затем на его лице отразилось изумление, он встал на четвереньки и внимательно рассмотрел следы.

– Нет! – пробормотал он. – Это не волк, это собака. Хитрая одичавшая собака, и она грабит мои капканы!

Лебо поднялся на ноги и грубо выругался. Из кармана меховой куртки он вытащил жестяную коробочку и достал из нее шарик жира. Внутри шарика была запрятана капсула со стрихнином. Это была отравленная приманка, предназначавшаяся для волков и лисиц.

Со злорадным смешком Лебо насадил смертоносный шарик на колышек перед капканом.

– Да-да, одичавшая собака! – проворчал он. – Я ее проучу! Завтра же она сдохнет.

И на все пять оголенных колышков он насадил капсулы стрихнина, скрытые в шариках из аппетитного жира.

На следующее утро Мики вновь обследовал капканы Жака Лебо. Влекла его туда вовсе не возможность насытиться безо всякого труда. Наоборот, он предпочел бы добыть себе завтрак охотой. Но запах человека, которым была пропитана тропа Лебо, тянул его к себе как магнит. Там, где этот запах был особенно силен, Мики хотелось лечь на землю и никуда больше не уходить. Однако вместе с этим желанием в его душе нарастал страх, и он только становился все более осторожным. Приманку и в первом кекеке и во втором он оставил нетронутой. Третью приманку Лебо удалось насадить не сразу, а потому она особенно сильно пахла его руками. Лисица сразу кинулась бы прочь от нее, но Мики сорвал ее с колышка и бросил в снег между своими передними лапами. Затем он целую минуту оглядывался по сторонам и прислушивался. Наконец он несколько раз лизнул шарик. Запах Лебо мешал Мики мгновенно проглотить этот кусочек жира, как он глотал мясо карибу. С некоторым недоверием он сжал шарик зубами. Жир показался ему очень приятным, и он уже готов был проглотить приманку, как вдруг почувствовал какой-то едкий вкус и поспешил выплюнуть остатки шарика в снег. Однако жгучее ощущение во рту и глотке не проходило. Оно проникало все глубже, и Мики быстро проглотил комочек снега, чтобы загасить огонь, который начинал разливаться по его внутренностям.

Если бы Мики съел отравленную приманку сразу, как накануне съедал кусочки мяса, сорванные с колышков, он издох бы четверть часа спустя и Лебо не пришлось бы уходить на поиски его трупа особенно далеко. Теперь же на исходе этих первых пятнадцати минут он почувствовал себя очень скверно. Сознавая приближение какой-то новой и непонятной опасности, Мики свернул с охотничьей тропы Лебо и направился к своему логову. Но он успел пройти совсем немного, как вдруг его лапы подкосились и он рухнул в снег. Его тело задергалось в быстрых мелких судорогах. Каждая мышца конвульсивно сокращалась и дрожала. Его зубы дробно лязгали. Зрачки расширились, и он был не в силах сделать ни одного движения. А затем где-то под затылком на его шею словно легла рука душителя, и он захрипел. По его телу огненной волной прокатилось онемение. Мышцы, всего секунду назад мучительно подергивавшиеся, теперь были напряжены и парализованы. Беспощадная сила яда запрокинула его голову к спине так, что его морда вздернулась прямо в небо. Он не взвизгнул и не заскулил. Несколько минут он находился на грани смерти.

Затем паралич прошел – словно лопнули стягивавшие его веревки. Тяжелая рука на затылке исчезла, онемение в теле прошло, сменившись мелкой ознобной дрожью, а еще через секунду Мики забился на снегу в жестоких судорогах. Этот припадок длился около минуты. Когда судороги стихли, Мики еле переводил дух. Из пасти у него тянулись струйки слюны. Но он остался жив. Смерть отступила, не унеся свою жертву; еще через несколько минут Мики кое-как поднялся на ноги и с трудом побрел к своему логовищу.

Теперь Жак Лебо мог бы усеять его путь миллионами капсул с ядом – Мики не коснулся бы ни одной из них, в какую бы соблазнительную приманку они ни были заключены.

И с этих пор никакое мясо на колышке уже не могло его прельстить.

Два дня спустя Лебо пришел к тому капкану, возле которого Мики вел бой со смертью. Увидев, что его расчеты не оправдались, траппер впал в ярость. Он пошел по следу, оставленному собакой, которую ему не удалось отравить. К полудню он добрался до кучи поваленных деревьев и увидел утоптанную тропку, уводившую в щель между двумя стволами. Лебо встал на колени и заглянул в темную глубину кучи, но ничего там не разглядел. Однако Мики, чутко дремавший в своем логове, увидел человека, и человек этот показался ему похожим на смуглого бородача, который когда-то запустил в него дубиной. Мики почувствовал мучительное разочарование, потому что где-то в глубинах его памяти по-прежнему жило воспоминание о Чэллонере – о хозяине, которого он потерял. Но каждый раз, когда он чуял запах человека, его ожидало все то же разочарование – это был не Чэллонер.

Лебо услышал, как Мики глухо заворчал, и возбужденно поднялся с колен. Забраться в глубину бурелома к одичавшей собаке он не мог и знал, что ему вряд ли удастся выманить ее наружу. Однако в его распоряжении был еще один способ – он мог выгнать ее оттуда с помощью огня.

В недрах своей крепости Мики услышал хруст снега – человек удалялся. Однако через несколько минут Лебо опять заглянул в его логово.

– Зверюга! Зверюга! – насмешливо позвал траппер, и Мики снова зарычал.

Лебо не сомневался в успехе своего плана. Лес вокруг этого хаотичного нагромождения стволов был довольно редким и без кустарника, поперечник кучи не превышал тридцати-сорока футов, и траппер был твердо уверен, что одичавшей собаке не уйти от его пули.

Он снова обошел поваленные деревья и внимательно их осмотрел. С трех сторон бурелом был погребен под глубокими сугробами, и открытой оставалась только та его часть, где Мики устроил свой лаз.

Расположившись у наветренной стороны кучи, Лебо развел там маленький костер из березовой коры и смолистых сучков. Сухие стволы и хвоя вспыхнули как порох, и через несколько минут огонь уже трещал и ревел так грозно, что Мики охватила тревога, хотя он и не понимал причины этого шума. Дым добрался до него не сразу, и некоторое время Мики продолжал недоумевать. Лебо сбросил рукавицы и, сжимая ружье напряженными пальцами, не спускал глаз с того места, где должна была появиться одичавшая собака.

Внезапно в ноздри Мики ударил душный запах гари, и перед его глазами, как прозрачная завеса, заколебалось голубоватое облачко. Потом из щели между двумя стволами выползла, завиваясь в клубы, густая струя сизого дыма, а непонятный рев раздавался все ближе и становился все более зловещим. Тут Мики наконец увидел, что за спутанными еловыми ветками мечутся желтые языки пламени, которые быстро пожирают смолистую сухую древесину. Еще через десять секунд над кучей взметнулся столб огня высотой в двадцать футов, и Жак Лебо поднял ружье, готовясь стрелять.

Хотя Мики знал, что огонь несет ему смерть, он не забывал и про Лебо. Инстинкт, в минуты опасности наделявший его поистине лисьей хитростью, подсказал ему, откуда взялся огонь. Этого беспощадного врага наслал на него человек, который стоит перед лазом и ждет. А потому Мики, подобно лисе, сделал именно то, чего Лебо никак не предвидел. Он быстро пополз в глубину завала, продираясь сквозь спутанные макушки, добрался до снежной толщи и принялся прокапывать себе выход с быстротой, которая не посрамила бы настоящую лису. Наружную полудюймовую ледяную корку он разбил зубами и через мгновение выбрался из сугроба по ту сторону пылающих стволов, которые загораживали его от Лебо.

Пламенем была охвачена уже вся куча, и Лебо в недоумении отступил на несколько шагов в сторону, чтобы заглянуть за огромный костер. В ста ярдах он увидел Мики, который со всех ног улепетывал туда, где начиналась густая чаща.

Подстрелить его ничего не стоило, и Лебо побился бы об заклад на что угодно, что с такого расстояния он не промахнется. Траппер не торопился. Он был намерен покончить с ненавистной собакой одним выстрелом. Лебо спокойно прицелился, но в то мгновение, когда он спускал курок, ветер, как плеткой, хлестнул его по глазам струей едкого дыма, и в результате пуля просвистела в трех дюймах над головой собаки. Этот пронзительный визг был для Мики новым звуком, но он узнал грохот охотничьего ружья, а что такое ружье, ему было отлично известно. Траппер, который продолжал стрелять в него сквозь колеблющуюся завесу дыма, видел только смутную серую полоску, стремительно приближающуюся к чаще. Лебо успел выстрелить еще три раза, и Мики, ныряя в непроходимый ельник, вызывающе залаял. Последняя пуля Лебо взрыла снег у его задних лап, и он скрылся из виду.

Пережитые минуты смертельной опасности не заставили Мики уйти от хребта Джексона. Наоборот, из-за охоты, которую устроил за ним человек, он только крепче привязался к этим местам. Теперь ему было о чем думать, кроме утраты Неевы и своего одиночества. Лиса возвращается и с любопытством рассматривает бревно ловушки, которое чуть было ее не придавило. Вот так и Мики испытывал теперь непреодолимое влечение к охотничьей тропе Лебо. До сих пор запах человека пробуждал в нем только какие-то смутные воспоминания, теперь же этот запах превратился в предупреждение о вполне реальной и конкретной опасности. И Мики радовался этой опасности. Она давала пищу его хитрости и сноровке. И капканы Лебо манили его неодолимо и властно.

Убежав от своего горящего логова, Мики описал широкий полукруг и вышел к тому месту, где лыжня Лебо сворачивала к болоту. Там он спрятался и внимательным взглядом проводил удаляющуюся фигуру Лебо, когда тот полчаса спустя прошел мимо его убежища, возвращаясь домой.

С этого дня Мики бродил возле охотничьей тропы Лебо как серый беспощадный призрак. Он двигался бесшумно и осторожно, все время держась начеку и помня обо всех опасностях, которые могли ему угрожать; оставаясь невидимым и неуловимым, точно сказочный волк-оборотень, он следовал по пятам за Лебо, когда траппер обходил капканы. И с такой же настойчивостью мысли Лебо постоянно обращались к «этой проклятой собаке», которая превратилась для него в настоящий бич. Два раза в течение следующей недели Лебо удавалось на мгновение увидеть Мики. Три раза он слышал его лай. И дважды пытался выследить пса, но оба раза, измученный и обозленный, был вынужден отправиться восвояси, так и не разделавшись со своим врагом. Застать Мики врасплох ему никак не удавалось. Мики больше не трогал приманок в кекеках. Он не прикоснулся даже к целой кроличьей тушке, которой Лебо рассчитывал его соблазнить. Не трогал он и кроликов, которые попали в капкан и уже замерзли. Но все существа, которые он находил в капканах Лебо еще живыми, Мики считал своей законной добычей. Чаще всего это были птицы, белки и кролики. Но после того, как попавшая в капкан норка больно укусила его за нос, он начал душить подряд всех норок, безнадежно портя их шкурки. Он устроил себе логово в другой куче бурелома, и инстинкт подсказал ему, что не следует ходить туда прямым путем, протаптывая тропу, которая всем бросается в глаза.

День и ночь Лебо, человек злой и жестокий, строил планы, как покончить с Мики. Он разбрасывал отравленные приманки. Он убил лань и начинил стрихнином ее внутренности. Он ставил всякие хитрые ловушки и клал в них мясо, сваренное в кипящем жиру. Он построил себе тайник из елового и кедрового лапника и просиживал в нем с ружьем долгие часы, выжидая, не покажется ли неуловимый пес. Но Мики по-прежнему оставался победителем в их жестокой войне.

Однажды Мики обнаружил в одном из капканов большого пекана. Он хорошо помнил свою летнюю встречу с таким же пеканом и таску, которую ему задал тот Учак. Но в этот вечер, когда он увидел второго Учака, в его сердце не пробудилась жажда мести. Обычно в сумерки он уже забирался в свое логово, но на этот раз его терзало ощущение такого неизбывного одиночества, что он продолжал бродить по лесу. Он томился по дружескому общению с другим живым существом. Эта тоска пожирала его, точно лихорадка. Он не чувствовал голода, не хотел охотиться. Им владела только эта неутоленная потребность, это желание обрести какого-нибудь товарища.

И вот тут-то он наткнулся на Учака. Возможно, это даже был его летний знакомец. Но если это было так, то, значит, Учак вырос, как вырос сам Мики. Учак не пытался вырваться из стальных челюстей капкана, а сидел неподвижно, без всякого волнения ожидая решения своей судьбы. Его пышный блестящий мех был великолепен. Учак показался Мики очень теплым, мягким, каким-то уютным. Он вспомнил Нееву, сто одну ночь, которые они проспали бок о бок, и почувствовал к Учаку дружескую симпатию. Тихонько повизгивая, Мики подошел поближе. Он предлагал Учаку дружбу. Тоска, снедавшая его сердце, была так мучительна, что он рад был бы найти товарища даже в былом своем враге, лишь бы кончилось это невыносимое одиночество.

Учак не издал в ответ ни звука и не пошевельнулся. Сжавшись в пушистый шар, он внимательно следил за тем, как Мики подползает к нему на животе все ближе.

Внезапно Мики опять превратился в прежнего щенка. Он вилял хвостом, бил им по снегу и тявкал, словно говоря:

«Давай забудем нашу ссору, Учак! Будем друзьями. У меня отличное логово под вывороченными деревьями, и я добуду для тебя кролика».

А Учак по-прежнему не шевелился и хранил полное безмолвие. Наконец Мики подобрался так близко, что мог бы потрогать Учака лапой. Он подполз к нему еще немного и сильнее застучал хвостом.

«И я вызволю тебя из капкана, – возможно, объяснял он Учаку. – Этот капкан поставил двуногий зверь, которого я ненавижу».

Вдруг с такой молниеносной быстротой, что Мики не успел опомниться, Учак прыгнул вперед, насколько позволила цепь капкана, и набросился на него. Зубами и острыми как бритва когтями он раздирал нежный собачий нос. Несмотря на это, боевой задор не пробудился в Мики, и он, наверное, просто ушел бы, но тут зубы Учака впились в его плечо. С рычанием Мики попытался высвободиться, но Учак не ослабил хватки. Тогда клыки Мики сомкнулись на шелковистом затылке пекана. Когда он их разжал, Учак был уже мертв.

Мики пошел прочь, не испытывая никакого торжества. Он одолел врага, но победа не принесла ему удовлетворения. Мики, молодой одичавший пес, испытывал то же чувство, которое нередко сводит с ума людей. Он был один в огромном пустом мире – чужой для всех. Он изнывал от желания предложить кому-нибудь свою дружбу и убеждался, что все живые существа либо боятся его, либо ненавидят. Он был отщепенцем, бродягой без рода и племени. Конечно, он не сознавал всего этого, но им тем не менее овладело безысходное уныние.

Мики не стал возвращаться к себе в логово. Он присел на задние лапы посреди небольшой поляны, прислушивался к звукам ночи и смотрел, как в небе зажигаются звезды. Луна вставала рано, и когда над темными вершинами всплыл ее огромный красноватый диск, словно полный таинственной жизни, Мики задрал морду и тоскливо завыл. Когда чуть позже он вышел на большую гарь, там было светло как днем, так что за ним бежала его тень и все предметы вокруг тоже отбрасывали тени. И тут к нему с ночным ветром донесся звук, который он уже много раз слышал прежде.

Сначала он был очень далеким, этот звук, и слышался в ветре как эхо, как отзвук неведомых голосов. Уже сотню раз Мики слышал его – охотничий клич волчьей стаи. С тех пор как волчица Махигун располосовала ему плечо в дни, когда он был еще доверчивым щенком, Мики всегда уходил в сторону, противоположную той, где раздавался голос волчьей стаи. Он испытывал к этому голосу почти ненависть. И все же это был голос его далеких предков, и он пробуждал в его душе странное, неодолимое волнение. И вот теперь оно властно заглушило в нем страх и ненависть. Далекий клич обещал ему общество существ, похожих на него. Там, откуда доносились волчьи голоса, его дикие сородичи бежали стаей, они бежали по двое и по трое, они были товарищами. Мики задрожал всем телом и испустил ответный вой, а потом еще долго тихонько поскуливал.

Однако прошел час, а ветер больше не доносил до него волчьих голосов. Стая повернула на запад, и ее вой затих в отдалении. Озаренные ярким светом луны, волки пробежали мимо хижины метиса Пьеррó.

У Пьерро остался ночевать путешественник, направлявшийся в форт О’Год. Он увидел, как Пьерро перекрестился и зашептал слова молитвы.

– Это бешеная стая, мосье, – объяснил Пьерро. – Они кесквао уже с новолуния. В них вселились бесы.

Он чуть-чуть приоткрыл дверь хижины, и они ясно расслышали дикие завывания. Когда Пьерро захлопнул дверь, его лицо выражало суеверный страх.

– Иногда зимой волки становятся такими… кесквао – бешеными, – сказал он, вздрогнув. – Три дня назад их в стае было двадцать, мосье. Я сам их видел и считал их следы. Но за эти дни те, кто сильнее, успели разорвать и сожрать тех, кто послабее. Слышите, как они беснуются? Объясните, мосье, почему это так? Почему зимой волки заболевают бешенством, когда для этого нет обычных причин – ни жары, ни испорченного мяса? Вы не знаете? Ну, так я скажу вам, в чем тут дело. Это не настоящие волки, а оборотни. В их тела вселились бесы и не оставят их, пока они все не погибнут. Волки, взбесившиеся во время зимних вьюг, мосье, всегда погибают. Вот что самое удивительное – они всегда погибают.

А стая бешеных волков от хижины Пьерро повернула на восток к большому болоту, где на деревьях белели крестообразные зарубки, которыми Жак Лебо отмечал границы своего охотничьего участка. Луна освещала четырнадцать серых теней. Конечно, суеверная выдумка Пьерро может вызвать только улыбку, но тем не менее никто пока еще не может точно объяснить, почему в глухие зимние месяцы той или иной волчьей стаей иногда овладевает настоящее безумие. Возможно, все начинается с того, что в такой стае оказывается «дурной» волк. Известно, что «дурная» ездовая собака набрасывается на своих товарищей без всякого повода и кусает их, так что все они постепенно заражаются ее болезнью, и недавно еще дружная упряжка превращается в скопище злобных и опасных зверей. Вот почему опытный каюр предпочитает поскорее избавиться от такой собаки – убивает ее или прогоняет в лес.

Волки, которые ворвались в охотничьи угодья Лебо, были красноглазыми и тощими. Бока у всех были располосованы, а у некоторых в пасти клубилась кровавая пена. Они бежали не так, как бегут волки, когда они гонятся за добычей. Они косились друг на друга со злобой и недоверием, трусливо поджимали хвосты и выли свирепо и беспричинно, – их беспорядочные бешеные вопли совсем не походили на басовый охотничий клич стаи, идущей по следу. Едва они отдалились от хижины Пьерро настолько, что он перестал слышать их вой, как один из них случайно задел соседа тощим серым плечом. Второй волк обернулся и с молниеносной быстротой «дурной» собаки в упряжке вонзил клыки в шею первого. Если бы ночной гость Пьерро мог увидеть их в эту минуту, он и без объяснений понял бы, почему за три дня их стало уже не двадцать, а четырнадцать.

Эти два волка свирепо сцепились, а остальные двенадцать остановились, осторожно подобрались к месту схватки и сомкнулись вокруг дерущихся тесным кольцом, точно зеваки, упивающиеся дракой двух пьяных. Из их полуоткрытых пастей капала слюна, они хранили угрюмое молчание – только щелкали зубы да изредка слышалось глухое жадное повизгивание. И вот произошло то, чего они дожидались, – один из дерущихся упал. Противник опрокинул его на спину, и наступил конец. Двенадцать волков сомкнулись над ним и разорвали его в клочья, как и рассказывал Пьерро. После этого оставшиеся в живых тринадцать волков побежали дальше по охотничьему участку Лебо.

После часа нерушимой тишины Мики вновь услышал их голоса. За это время он уходил от леса все дальше и дальше. Большая гарь осталась позади, и теперь он бежал по открытой равнине, пересеченной крутыми грядами каменистых холмов и прорезанной у дальнего конца широкой рекой. Равнина казалась менее угрюмой, чем лес, и ощущение одиночества томило Мики не так сильно, как час назад.

И вот над равниной пронесся волчий вой.

Второй раз за эту ночь Мики не бросился убегать, а застыл в ожидании на вершине скалы, венчавшей небольшой холм. Она была такой узкой, что рядом с ним лишь с трудом могла бы уместиться другая собака. Внизу во все стороны простиралась снежная равнина, призрачно-белая в свете луны и звезд. Мики почувствовал неодолимое желание ответить своим диким родичам. Он задрал морду так, что его черный нос указывал прямо на Полярную звезду, и из его горла вырвался протяжный вой. Однако вой этот был очень тихим, потому что, несмотря даже на гнетущее ощущение одиночества, Мики помнил про осторожность и не хотел выдавать своего присутствия. Больше он не издал ни звука, а когда волки приблизились, все его тело напряглось, мышцы вздулись буграми, а в горле заклокотало еле слышное рычание, совсем не похожее на призывный клич. Он почувствовал, что приближается опасность. В волчьих голосах он уловил то злобное безумие, которое заставило Пьерро перекреститься и пробормотать молитву против волков-оборотней. Мики же молиться не стал, а только распластался на камне.

И тут он увидел волков. Они смутными тенями быстро приближались к нему, отрезая его от леса. Внезапно они остановились, и голоса их стихли: сгрудившись, волки обнюхивали его свежий след. Потом они ринулись в сторону холма, на котором он притаился, и вой, вырвавшийся из их глоток, стал еще более безумным и свирепым. Через несколько секунд они достигли холма и проскочили мимо скалы – все, кроме одного. Но этот огромный серый волк кинулся вверх по склону прямо к добыче, которую остальные еще не успели заметить. При его приближении Мики глухо зарычал. Снова ему предстояла упоительная смертельная схватка. И вновь кровь огнем растеклась по его жилам, а страх развеялся, точно дым костра на ветру. Если бы только за его спиной стоял Неева, чтобы было кому разделаться с врагами, которые попробуют подобраться к нему сзади!

Мики вскочил и прыгнул навстречу волку. Их зубы, встретившись, лязгнули, и волк на горьком опыте убедился, что челюсти этого врага оказались сильнее его челюстей; еще миг – и он в предсмертных судорогах покатился вниз по склону с перекушенным горлом. Однако его тут же сменило другое серое чудовище. Этого волка Мики схватил за горло, едва его голова возникла над гребнем холма. Острые клыки располосовали мохнатую шкуру, как сабельный удар, и кровь из разорванной артерии фонтаном ударила вверх. Второй волк покатился вниз вслед за первым, но тут на Мики обрушилась вся стая, и он оказался погребенным под копошащейся массой их тел.

Если бы их было двое или трое, они расправились бы с Мики так же быстро, как он с первыми двумя волками. Но в первый момент его спасла многочисленность беснующихся врагов. На ровном месте его разорвали бы в клочья, как старую тряпку, но вершина скалы была не больше обеденного стола, и на несколько секунд волки, подмявшие его под себя, не могли понять, куда он девался, и кусали своих соседей. Обезумевшая стая пришла в исступленную ярость, и, забыв о Мики, волки начали драться между собой. А Мики, опрокинутый на спину, придавленный к камню, кусал навалившиеся на него тела.

Потом в его ляжку впились острые клыки, и он почувствовал невыносимую боль. Клыки продолжали беспощадно смыкаться, но тут, как раз вовремя, на вцепившегося в него волка напал другой волк, и тот разжал челюсти. Затем Мики почувствовал, что катится с обрыва вниз, а за ним сорвалась половина оставшихся в живых волков.

Боевой задор в душе Мики тотчас угас, и в нем заговорила та лисья хитрость, которая уже не раз выручала его в минуту опасности, когда зубы и когти оказывались бессильными. Он вскочил на ноги, едва достигнув земли, и сразу же помчался через равнину к реке. Когда стая заметила его бегство, их от него отделяло уже около семидесяти шагов. В погоню за ним бросилось только восемь волков. Перед нападением их было тринадцать, но теперь пятеро валялись у подножия холма мертвые или умирающие. Двух убил Мики, а с остальными тремя расправились их собственные товарищи.

В полумиле впереди находились скалистые береговые обрывы, и Мики как-то провел там ночь в узком тоннеле под грудой огромных камней. Он прекрасно помнил этот тесный проход, обещавший спасение. Только бы добраться до этих камней и нырнуть в тоннель! А там он встанет у входного отверстия и по одному прикончит всех своих врагов, потому что нападать там на него они смогут только по очереди и в одиночку. Но он придумал этот план, не взяв в расчет настигавшего его могучего волка, самого свирепого и быстрого из всей безумной стаи, – этого волка можно было бы вполне заслуженно назвать Вихрем. Он серой молнией обогнал своих менее быстроногих товарищей, и Мики услышал за самой своей спиной его хриплое дыхание, когда до берега было еще далеко. Даже Хелей, отец Мики, не мог бы бежать стремительней своего молодого сына, но Вихрь все-таки нагонял его. Вскоре морда гигантского волка почти поравнялась с бедром Мики. Тот напряг все силы и немного вырвался вперед. Но затем со зловещим и безжалостным упорством Вихрь отыграл это преимущество и начал постепенно обгонять Мики, намереваясь вцепиться ему в горло.

Груда камней находилась шагах в ста пятидесяти от них и немного правее. Но, повернув вправо, Мики угодил бы прямехонько в пасть Вихря, а если бы ему и удалось увернуться, враг все равно настиг бы его прежде, чем он успел бы нырнуть в тоннель и встать в боевую позицию у входа, – это Мики понимал прекрасно. Остановиться и принять бой значило бы тут же погибнуть, потому что сзади приближались остальные волки.

Еще десять секунд – и они достигли берегового обрыва. На самом его краю Мики повернулся и прыгнул на Вихря. Он чуял свою смерть, и вся его ненависть обратилась на волка, который его нагнал. Они покатились по земле. В трех шагах от обрыва челюсти Мики впились в горло Вихря, и тут на них накинулась стая. Сила инерции увлекла их вперед. Они ощутили под собой пустоту и рухнули вниз. Мики упрямо продолжал сжимать зубами горло врага. Они несколько раз перевернулись в воздухе, а потом его тело сотряс страшный удар. Мики повезло – он упал на Вихря. И все же, хотя тело огромного волка смягчило его падение словно подушка, Мики был оглушен и не сразу пришел в себя. Только минуту спустя он, пошатываясь, поднялся на ноги. Вихрь лежал неподвижно. Он разбился насмерть. Немного поодаль валялись еще два мертвых волка, которые не сумели вовремя остановиться.

Мики посмотрел вверх. На фоне звезд высоко над своей головой он разглядел край обрыва. По очереди обнюхав трех мертвых волков, Мики захромал вдоль подножия скал, но вскоре заметил широкую щель между двумя большими камнями. Он забрался туда, лег на снег и принялся зализывать раны. Оказалось, что на свете есть вещи похуже капканов Лебо. Как знать, не отыщется ли что-нибудь и похуже людей!

Немного погодя Мики положил большую голову на передние лапы. Постепенно звезды словно потускнели, а снег посерел – он заснул.

В излучине речки Трех Сосен, затерянной в лесах между Гудзоновым заливом и бассейном Шаматтавы, стояла хижина траппера Жака Лебо. Во всех этих краях не нашлось бы человека хуже Лебо, если только не считать его давнего соперника Анри Дюрана, который охотился на лисиц милях в ста севернее. Лебо, великан с тупым, угрюмым лицом и крохотными зелеными глазками, говорившими только о жестокости и бездушии, был отпетым негодяем. Индейцы в своих хижинах и типи понижали голос, упоминая его имя, и добавляли, что он – сущий дьявол.

По злой прихоти судьбы Лебо сумел обзавестись женой. Если бы она была сварливой бой-бабой, такой же свирепой и злобной, как он сам, возможно, их брак по-своему оказался бы удачным. Но жена Лебо меньше всего походила на бой-бабу. Ее кроткое лицо все еще хранило следы редкостной красоты, несмотря на то что щеки ее стали бледными и худыми, а в глазах застыл вечный страх. Муж сломил ее, превратил в покорную, безвольную рабыню, которая трепетала перед ним. Лебо считал, что жена такая же его собственность, как и его собаки. У них было двое детей, но один ребенок умер, и когда несчастная женщина думала, что и второй может умереть, в ее темных глазах вспыхивал былой огонь.

– Нет-нет! Ты не умрешь! Клянусь, ты не умрешь! – иногда вскрикивала она, крепче прижимая к себе малютку. Именно в эти минуты по ее щекам разливался румянец, глаза загорались, и можно было догадаться, что прежде она была не только красива, но и горда. – Придет день… – говорила она. – Придет день… – но никогда не доканчивала фразы, не решаясь поделиться своими надеждами даже с младенцем.

Иногда она позволяла себе помечтать – ведь она была еще совсем молода. Именно об этом она думала, пока, наклонясь к маленькому треснувшему осколку зеркала, расчесывала черные блестящие волосы, которые, когда она их распускала, падали ниже колен. Пусть ее красота поблекла, но волосы оставались прежними. Впрочем, в ее глазах и лице еще жили отблески прошлого, и, несомненно, Нанетта могла бы еще расцвести, если бы судьба избавила ее от невыносимой жизни, на которую ее обрекал Лебо.

Она еще несколько минут продолжала наклоняться к зеркальцу, но тут снаружи снег заскрипел под тяжелыми шагами.

И сразу же лицо Нанетты совсем погасло. Лебо накануне отправился обходить капканы, и ей дышалось свободнее, но теперь он возвращался, и она оледенела от страха. Уже два раза он заставал ее врасплох перед зеркалом и набрасывался на нее со свирепой руганью: нашла время пялиться на себя, лучше бы занялась выделкой шкурок! А второй раз он, кроме того, ударил ее так, что она отлетела к стене, и вдребезги разбил зеркало, – ей удалось подобрать только небольшой надтреснутый осколок, который она могла целиком закрыть своей маленькой ладонью. Теперь она берегла этот осколок как драгоценное сокровище и твердо решила сохранить его, укрыв от глаз мужа. Услышав шаги Лебо, она поспешно спрятала зеркальце в тайнике и торопливо заплела пышные волосы в толстую косу. Ее глаза заволокла обычная пелена испуга и страшных предчувствий. Тем не менее, когда Лебо вошел, она взглянула на него почти с надеждой. Но он вернулся домой в самом черном настроении. Швырнув на пол принесенные шкурки, он поглядел на жену и угрожающе прищурился.

– Этот пес опять побывал там, – проворчал он, кивая на шкурки. – Погляди, как он испортил пекана! Да к тому же обобрал все приманки и повалил кекеки. Черт побери, я с ним посчитаюсь! Искромсаю на мелкие кусочки, как только изловлю, а изловлю я его завтра. А сейчас давай ужин, а потом берись за дело. Зашей шкурку пекана, где этот пес ее порвал, а шов хорошенько затри жиром, чтобы Макдоннелл не заметил, что она подпорчена, когда я отвезу меха на факторию. Разрази меня бог, опять эта девчонка разоралась! Почему она у тебя всегда вопит, когда я прихожу домой? Ну-ка, отвечай!

Вот так Лебо поздоровался с женой. Он швырнул лыжи в угол, потоптался, отряхивая снег с сапог, а потом отрезал кусок жевательного табака от темной плитки, лежавшей на полке над плитой. Потом он вышел во двор, а Нанетта уныло и безнадежно начала собирать ему ужин.

Лебо направился к обнесенному частоколом навесу, где он держал своих собак. Лебо любил хвалиться, что ни у кого от Гудзонова залива до самой Атабаски не найдется таких свирепых упряжных псов. Анри Дюран, живший на сто миль северней, оспаривал у него эту славу, откуда и пошло их соперничество. Лебо давно мечтал выдрессировать такого боевого пса, который на новогоднем празднике в фактории Форт О’Год в клочья растерзал бы собаку Дюрана. К этому Новому году он готовил могучего пса, которому дал кличку Нете – убийца. Он намеревался поставить на Нете все свои наличные деньги, чтобы раз и навсегда посрамить хвастуна Дюрана. И теперь он подозвал к себе именно Нете.

Пес подошел к хозяину, глухо рыча, и впервые на лице Лебо отразилось что-то вроде радости. Это рычание доставляло ему большое удовольствие. Ему нравилось смотреть, как в глазах Нете загорается красный коварный огонь, нравилось слышать, как угрожающе щелкают зубы пса. Он, не жалея дубинки, выбил из Нете все чувства, кроме злобы и свирепости, и превратил собаку в четвероногое подобие самого себя. Он сделал из Нете настоящего дьявола. Вот почему Лебо твердо рассчитывал, что его пес без труда разделается с прославленным бойцом Дюрана.

Лебо посмотрел на Нете и самодовольно крякнул.

– Ты хорошо выглядишь, Нете! – злорадствовал он. – Я так и вижу, как из шеи дюрановского ублюдка брызнет кровь, когда ты вонзишь в нее эти клыки! А завтра я устрою тебе проверку – самую лучшую! Я спущу тебя на одичавшую собаку, которая грабит мои кекеки и рвет в клочья моих пеканов. Я изловлю ее, и ты будешь с ней драться и справишься с ней, а уж тогда тебе нипочем будет дворняга мосье Дюрана. Понял, Нете? Завтра у тебя будет проверка.

Пока траппер разговаривал со своей собакой, в десяти милях к западу Мики крепко спал в логове под большой кучей бурелома, от которой до охотничьей тропы Лебо было не более полумили.

На рассвете Лебо вышел из хижины и, взяв с собой Нете, отправился к своим капканам, и примерно в тот же час Мики выбрался из-под поваленных стволов, полный непонятного беспокойства. Всю ночь ему снились первые недели, которые он провел в лесах после того, как потерял хозяина, – те дни, когда он был неразлучен с Неевой. Эти сны нагнали на него тоску, и, глядя, как ночной сумрак медленно тает под лучами зари, Мики тихонько поскуливал, точно ему хотелось пожаловаться на свое одиночество.

Если бы Лебо мог увидеть «этого проклятого пса» в ту минуту, когда его озарил свет негреющего солнца, он, пожалуй, утратил бы веру в победу Нете. Ведь Мики, хотя ему от роду было только одиннадцать месяцев, успел вырасти в настоящего гиганта. Он весил шестьдесят фунтов, но из этих шестидесяти фунтов на бесполезный жир не приходилось ничего. Его тело было поджарым и мускулистым, как у волка. Когда он бежал, на его массивной груди буграми вздувались тугие мышцы. Неутомимые ноги он унаследовал от своего отца Хелея, могучего гончего пса, а его челюсти дробили кости карибу с такой же легкостью, с какой Лебо мог бы раздробить их при помощи камня. Он прожил на свете всего одиннадцать месяцев, но восемь из них он прожил в лесах. И эта дикая жизнь закалила его, она подвергла его всевозможным жестоким испытаниям без скидки на возраст, научила борьбе за существование, научила охотиться и защищаться, научила сначала думать, а потом уж пускать в ход клыки. Силой он не уступал Нете, который был вдвое старше его, но его сила сочеталась с удивительной хитростью и стремительностью, тогда как Нете был лишен этих качеств – их в нем ничто не воспитало. Суровая школа дикой природы хорошо подготовила Мики к этому дню, которому суждено было стать роковым для него и для Нете.

Когда солнце зажгло лес холодным белым пламенем, Мики затрусил к охотничьей тропе Лебо. Он вышел на то место, где Лебо проходил накануне, и подозрительно втянул в ноздри человеческий запах, который еще держался в следах лыж. Мики уже успел привыкнуть к этому запаху, но по-прежнему испытывал к нему недоверие. И все-таки, хотя запах Лебо был ему отвратителен, его неодолимо влекло к капканам траппера. Этот запах внушал ему необъяснимый страх, и тем не менее он не находил в себе сил уйти от него. Трижды за последние десять дней он видел самого человека: однажды ничего не подозревавший Лебо прошел всего в десяти шагах от того места, где притаился Мики.

Вот и теперь Мики побежал прямо к болоту, где Лебо ставил свои капканы. Там водилось очень много кроликов, и именно они чаще всего забирались в кекеки Лебо – в маленькие шалаши из лапника, которые траппер строил, чтобы приманку не заносило снегом. Кроликов было множество, и они выводили Лебо из себя: при каждом обходе он обнаруживал кролика в двух из каждых трех капканов, которые ставил для поимки ценных пушных зверей. Однако в местах, где изобилуют кролики, водятся также пеканы и рыси – вот почему Лебо, хотя он и проклинал расплодившихся кроликов на чем свет стоит, все-таки продолжал ставить ловушки именно в этом болоте. А теперь, помимо этой длинноухой чумы, его начала допекать одичавшая собака.

Лебо, предвкушая расправу с ненавистным псом, торопливо шагал по снегу, сверкающему блестками утреннего солнца, а за ним на поводке из сыромятного ремня бежал Нете. Когда Лебо и Нете подошли к болоту, Мики в трех милях к западу от них обнюхивал первый кекек.

Накануне утром он убил пекана именно тут, но теперь кекек был пуст – исчез даже колышек для приманки, и не было заметно никаких признаков спрятанного капкана. Пробежав четверть мили, Мики осмотрел второй кекек и обнаружил, что он тоже пуст. Это сбило его с толку, и он направился к третьему кекеку, но, прежде чем приблизиться к шалашику, несколько минут недоверчиво нюхал воздух. Следов человека тут оказалось особенно много. Снег был плотно утоптан, а запах Лебо так сильно ударил ему в ноздри, что на мгновение Мики представилось, будто траппер прячется где-то совсем рядом. Потом Мики сделал несколько осторожных шагов вперед, заглянул в отверстие шалашика и увидел припавшего к земле большого кролика, который смотрел на него круглыми испуганными глазами. Мики заподозрил какую-то опасность и остановился. Ему очень не понравилась поза Вапуза, старого кролика. Другие кролики, которых он находил в кекеках Лебо, либо бились в капкане, либо лежали вытянувшись, почти замерзнув насмерть, либо болтались в волосяной петле. Но этот Вапуз сидел, сжавшись в теплый пушистый комок. Дело в том, что этого кролика Лебо изловил руками в дупле упавшего дерева и привязал ремешком к колышку, а потом расставил чуть поодаль от него целое гнездо капканов и засыпал их снегом.

Мики подходил к гибельной ловушке все ближе и ближе, несмотря на то что ощущения надвигавшейся опасности становились все сильнее. Вапуз, словно завороженный его медленным, неотвратимым приближением, сидел неподвижно, как каменный. И тут Мики прыгнул. Его челюсти сомкнулись на спине кролика, и в тот же миг раздался лязг стали, и его заднюю лапу сдавил капкан. С рычанием Мики уронил кролика и повернулся. Щелк! Щелк! Щелк! Два капкана захлопнулись впустую, но третий защемил его переднюю лапу. С той же стремительностью, с какой он только что схватил кролика, с той же яростью, с какой накануне он убил пекана, Мики стиснул зубами этого нового беспощадного врага. Его клыки скрипнули на холодной стали. Он в буквальном смысле слова содрал капкан с лапы, так что снег вокруг заалел от брызнувшей крови. Мики исступленно извернулся, чтобы освободить и заднюю лапу. Однако капкан держал ее крепко. Мики грыз его, пока из пасти у него не полилась кровь. Он все еще продолжал эту неравную борьбу с холодной сталью, когда из ельника, в двадцати шагах от шалашика, вышли Лебо и Нете.

Траппер остановился. Он тяжело дышал, а его глаза горели злорадством – он еще в двухстах шагах от кекека услышал лязганье цепи, удерживавшей капкан.

– Ага, попался! – прохрипел Лебо, дергая поводок Нете. – Он попался, Нете! Проклятый разбойник, с которым ты должен разделаться. Сейчас я спущу тебя с поводка, и тогда… Куси, куси его!

Мики перестал грызть капкан и замер, не спуская с них глаз. Когда опасность стала явной, его страх перед этим человеком исчез бесследно. Теперь им владели только ярость и жажда боя. Инстинктивно он разобрался в истинном положении вещей: его врагами были человек и пес, а не эта холодная штука, схватившая его за ногу. Он все вспомнил так, словно это случилось вчера: ему уже доводилось видеть человека с дубинкой в руке. А Лебо тоже сжимал в руке увесистую дубинку. Но Мики не испугался. Его пристальный взгляд был устремлен на собаку. Спущенный с поводка Нете застыл в десятке шагов от кекека – щетинистая шерсть у него на загривке встала дыбом, все тело было напряжено.

Мики услышал голос человека:

– Хватай его, Нете! Куси его!

Мики ждал не шевелясь. Суровые уроки, преподанные ему лесной жизнью, научили его выжидать, наблюдать и пускать в ход хитрость. Он распластался на брюхе, положив нос между передними лапами. Его губы чуть-чуть приподнялись, слегка приоткрыв клыки. Но он не рычал, и только в неподвижных глазах горели два огонька. Лебо был поражен. Его вдруг охватило новое возбуждение, и он даже забыл о своем намерении отомстить этому псу за испорченные шкурки. Ему никогда не приходилось видеть, чтобы попавшие в капкан рысь, лиса или волк вели себя таким образом. И он еще не встречал собаки с такими глазами, как эти глаза, неподвижно смотревшие на Нете. Лебо даже дышать перестал.

Шаг за шагом, дюйм за дюймом подбирался Нете к своей жертве. Расстояние между ними все сокращалось: десять шагов, восемь, шесть. Мики не шелохнулся, даже ни разу не моргнул. С тигриным рыком Нете кинулся на него.

И тут произошло чудо – так, по крайней мере, показалось Жаку Лебо. С быстротой, настолько молниеносной, что траппер почти не уловил этого движения, Мики проскочил под брюхом Нете на всю длину цепи, удерживавшей капкан, повернулся и вцепился Нете в горло. Все это не заняло и пяти секунд. Собаки упали в снег, а Лебо крепче сжал дубинку в руке и смотрел на них как завороженный. Он услышал хруст сжимающихся челюстей и понял, что это сжимаются челюсти дикого пса; он услышал рычание, которое медленно превратилось в болезненный хрип, и понял, что это хрипит Нете. Лицо траппера побагровело. Глаза его налились кровью. Его переполняло неистовое возбуждение. Он уже смаковал верную победу над давним соперником.

– Вот дьявол! Он совсем загрыз Нете! – пробормотал Лебо, задыхаясь. – Нет, такой собаки я еще не видывал. Я его не убью, а возьму живьем, и он раздерет в клочья хваленую собаку Анри Дюрана. В Форте О’Год он покажет этому ублюдку… Черт подери…

Нете почти уже перестал хрипеть, и, подняв дубинку, Лебо подбежал к собакам. Продолжая сжимать зубы на горле Нете, Мики краешком глаза заметил приближение новой опасности. Он отпустил врага и рванулся в сторону, пытаясь увернуться от спускающейся дубинки. Это удалось ему лишь отчасти – дубинка задела его по плечу, и он был сбит с ног. Однако Мики тотчас вскочил и прыгнул на Лебо. Траппер умел орудовать дубинкой. Всю свою жизнь он совершенствовался в этом умении и теперь, внезапно повернув руку, ударил Мики по голове сбоку с такой силой, что у него из пасти и ноздрей брызнула кровь. Он был оглушен и полуослеп. Новый прыжок – и новый удар дубинкой. Мики услышал смех Лебо, полный свирепой радости. Дубинка в третий, в четвертый, в пятый раз валила его на землю, и Лебо перестал смеяться, а в его глазах появилось что-то вроде страха. В шестой раз траппер промахнулся, и клыки Мики сомкнулись на его груди. Они разодрали толстую куртку и рубаху, точно папиросную бумагу, и располосовали кожу Лебо. На десять дюймов выше – и они впились бы в горло траппера, но глаза Мики были залиты кровью, и он плохо рассчитал прыжок. Перепуганный насмерть Лебо отчаянно завопил.

– Нете! Нете! – кричал траппер, бестолково размахивая дубинкой.

Нете не отозвался. Возможно, в эту минуту он понял, что чуть было не погиб из-за жестокости своего хозяина. А вокруг был дикий лес, распахивавший перед ним врата свободы. Когда Лебо снова позвал Нете, тот, оставляя кровавые следы, улепетывал в чащу. Больше траппер его не видел. Возможно, Нете пристал к какой-нибудь волчьей стае – ведь он сам был на четверть волком.

Лебо некогда было глядеть ему вслед. Он снова взмахнул дубинкой и снова промахнулся. На этот раз его спасла чистая случайность. Цепь завязалась узлом, и Мики был отброшен на снег в тот самый миг, когда траппер уже ощутил горячее дыхание собаки на своей шее, в непосредственной близости от сонной артерии. Мики шлепнулся на бок. Прежде чем он успел подняться, дубинка начала молотить по его голове, вбивая ее в снег. У него потемнело в глазах. Встать на ноги он уже не мог. Он лежал оглушенный и слушал над собой задыхающийся, ликующий голос человека. Лебо радовался своей победе и, несмотря на свою душевную тупость, не мог унять дрожи, которая сотрясала его при мысли, что его чуть было не настигла смерть, не дотянувшаяся до его горла всего на два звена цепи.

Под вечер Нанетта, жена Лебо, увидела, что ее муж вышел из леса, волоча что-то за собой по снегу. Когда она услышала проклятья, которыми траппер осыпал одичавшую собаку, в ее душе сразу зародилась жалость к ней. Когда-то, еще до рождения первого ребенка, у Нанетты была собака, к которой она очень привязалась. Собака в свою очередь питала к ней преданную любовь, но Лебо так жестоко обращался с четвероногим другом жены, хоть немного скрашивавшим ее безрадостное существование, что Нанетта сама отвела свою любимицу подальше в лес. И та, как теперь Нете, предпочла опасности свободной жизни в лесу свирепым побоям траппера. Вот почему Нанетта сочувствовала псу, грабившему капканы ее мужа, и надеялась, что он избежит участи, которую готовил ему траппер.

Когда Лебо подошел ближе, Нанетта увидела, что он тащит за собой волокушу, сооруженную из четырех жердей, и, разглядев прикрученный к этим жердям живой груз, она вскрикнула от ужаса.

Лапы Мики были растянуты между жердями и привязаны так крепко, что он не мог пошевелиться. Его шея была стянута веревкой, также привязанной к поперечине, а его морду Лебо обмотал сыромятным ремнем, соорудив намордник, который не под силу было бы разорвать даже медведю. Лебо спеленал Мики таким образом, пока тот еще не пришел в себя после избиения. Нанетта глядела на окровавленную собаку, не в силах сказать ни слова. Она много раз видела, как Лебо избивал ездовых собак своей дубинкой, но такое зрелище ей представилось впервые. Голова и плечи Мики являли собой смерзшуюся кровавую массу. Потом Нанетта увидела его глаза. Их взгляд был устремлен прямо на нее, и она отвернулась, опасаясь, как бы муж не заметил выражения ее лица.

Лебо втащил волокушу в хижину, распрямился и, потирая руки, с торжеством созерцал распростертого на полу Мики. Нанетта поняла, что траппер в прекрасном настроении, и молча ждала какого-нибудь объяснения.

– Черт побери! Видела бы ты, как он совсем было загрыз Нете! – восторгался Лебо. – Да-да! Ты и глазом не успела бы моргнуть, как он уже схватил его за горло. И два раза чуть-чуть не прокусил горло и мне, да только я вовремя успел угостить его дубинкой. Господи! От собаки Дюрана только клочья полетят, когда они встретятся в Форте О’Год. Я побьюсь с кем-нибудь об заклад, что он покончит с хваленым дюрановским бойцом прежде, чем секундная стрелка на часах фактора успеет два раза обежать циферблат. Такой зверюги я еще не видывал! Пригляди за ним, Нанетта, а я пойду построю для него отдельную загородку. Если посадить его к другим собакам, он их всех растерзает.

Мики проводил Лебо взглядом до двери хижины, а потом сразу же опять посмотрел на Нанетту. Она подошла и нагнулась к нему. В ее глазах блестели слезы. Мики глухо зарычал, но рычание тут же замерло у него в горле. Он в первый раз видел перед собой женщину и тотчас почувствовал, что это существо разительно отличается от двуногого зверя, который избил его и связал. Сердце в его искалеченном, израненном теле вдруг замерло: Нанетта заговорила с ним! Он никогда еще не слышал таких звуков – ласковых, тихих, сочувственных. А потом – чудо из чудес! – она опустилась рядом с ним на колени и погладила его по голове.

Это прикосновение пробудило в Мики древний забытый инстинкт, родившийся в те далекие времена, когда собачьих пород еще не существовало и другом первобытного человека была просто «собака», которая играла с его детьми и получала еду из рук женщины. В нем вновь проснулась собачья преданность всему человеческому роду.

А женщина подбежала к плите, вернулась с тазиком теплой воды и мягкой тряпочкой и принялась смывать кровь с его головы, что-то приговаривая ласковым голосом, полным жалости и любви. Мики закрыл глаза. Он перестал бояться. Из его груди вырвался судорожный вздох. Ему хотелось высунуть язык и лизнуть худые нежные руки, которые облегчали его боль и дарили ему спокойствие. И тут случилось совсем непонятное: проснувшаяся малышка села в своей колыбели и принялась что-то весело лепетать. Мики растерянно слушал эти новые звуки, эту весеннюю песенку жизни. Она совсем покорила его: хотя он и не отдавал себе в этом отчета, однако он открыл глаза и тихонько взвизгнул.

Женщина радостно засмеялась – этот смех был для нее самой почти так же нов и непривычен, как для Мики. Она подбежала к колыбели и вернулась к Мики; держа дочку на руках, снова опустилась на колени рядом с ним, а малышка при виде большой живой игрушки на полу протянула к ней ручонки и начала от восторга брыкать ножками в крохотных мокасинах, ворковать, смеяться и подпрыгивать. Мики весь напрягся, стараясь вырваться из своих уз, чтобы потыкаться носом в это удивительное маленькое существо. Он забыл про боль. Покрытое синяками и ранами тело как будто перестало ныть. Он уже не замечал, что задние лапы у него совсем отнялись – так туго они были стянуты ремнями. Эти два чудесные существа подчинили себе все его чувства и инстинкты.

Нанетта в эту минуту превратилась в настоящую красавицу. Она догадалась, что происходит с Мики, и ее сердце радостно забилось. Она на мгновение забыла про Лебо. Ее глаза блестели, как звезды. Бледные щеки зарумянились. Посадив малышку на пол, она продолжала отмачивать теплой водой запекшуюся, смерзшуюся корку крови на голове Мики. Если бы в Лебо сохранилась хоть искра человечности, то он не мог бы не растрогаться, увидев ее сейчас, – такой материнской любовью, такой добротой светилось все ее существо, когда она ненадолго вырвалась из-под гнета вечного страха. И Лебо действительно вошел – так тихо, что она не сразу его заметила, и он почти минуту простоял, наблюдая за тем, как она разговаривает с Мики, полусмеясь, полуплача, а малышка болтает ножками, весело лепечет и всплескивает ручонками от радости.

Толстые губы Лебо растянулись в насмешливой и злой ухмылке. Он свирепо выругался. Нанетта вздрогнула, словно ее ударили.

– Вставай, дурища! – рявкнул он.

Она послушно встала и попятилась, прижимая девочку к груди. Мики заметил эту перемену, и в его глазах, снова устремленных на Лебо, зажегся зеленоватый огонь. Он злобно, по-волчьи, зарычал.

Лебо повернулся к Нанетте, которая стояла у окошка, по-прежнему держа ребенка на руках. Румянец еще не исчез с ее щек, глаза не погасли, а перекинутая через плечо толстая коса отливала шелком в лучах заходящего солнца. Это была прелестная картина, но она не успокоила злобы Лебо.

– Если ты попробуешь и из этого пса сделать котеночка, как тогда из Мину, то я с тобой…

Он не договорил и только погрозил огромным кулаком, а его лицо исказилось от бешенства. Но Нанетта и без слов поняла, что он имеет в виду. Он избивал ее постоянно, но память об одном ударе не оставляла ее ни днем ни ночью. И она думала о том дне, когда у нее хватит сил и мужества добраться до фактории Форт О’Год и рассказать фактору об этом ударе – о том, как два года назад Жак Лебо ударил ее по груди, когда она кормила своего первенца; у нее тогда пропало молоко, и малютка захирел и умер. Да, она расскажет об этом, когда найдет безопасное убежище для себя и для дочки, а в этих краях только фактор в Форте О’Год в сотне миль от их хижины имел достаточно власти, чтобы оградить ее от мести мужа.

К счастью, Лебо не мог догадаться, о чем она думала в эту минуту. Удовлетворившись одним только грозным предупреждением, он нагнулся над Мики и поволок его из хижины во двор, к сколоченной из жердей большой клетке, в которой он прошлой зимой держал двух живых лисиц. Он надел на шею Мики цепь длиной в десять футов и прикрепил другой ее конец к одной из жердей. Только после этого он втащил своего пленника в клетку и освободил его от ремней, перерезав их ножом.

Но Мики и после этого продолжал лежать неподвижно, пока в его онемевших, полуобмороженных лапах медленно восстанавливалось кровообращение. Наконец он, шатаясь, поднялся на ноги, и только тогда Лебо, удовлетворенно усмехнувшись, ушел в хижину.

Теперь для Мики начались мучительные дни – дни неравной борьбы с человеком-зверем, который во что бы то ни стало хотел превратить его в своего послушного раба.

– Я сломлю твой норов, вот увидишь! – говорил Лебо, подходя к его клетке с хлыстом и дубинкой. – Ты еще будешь ползать передо мной на брюхе, а когда я велю тебе драться, ты будешь драться, как сам дьявол!

Клетка была маленькой – такой маленькой, что Мики не удавалось увертываться от ударов хлыстом и дубинкой. Они доводили его до исступления, и злобная душонка Лебо ликовала, когда Мики бросался на жерди, не дававшие ему добраться до его мучителя, и яростно грыз их, брызгая кровавой пеной, как взбесившийся волк. Лебо уже двадцать лет занимался подготовкой псов для призовых драк, и таков был его метод дрессировки. Именно так он воспитывал Нете, пока не сломил его духа, и мы видели, чего он этим добился.

Три раза Нанетта смотрела в окошко на эту беспощадную неравную схватку между человеком и собакой. И на третий раз она разрыдалась, спрятав лицо в ладонях. Когда Лебо вошел и увидел, что Нанетта плачет, он подтащил ее к окну и заставил посмотреть на Мики, который весь в крови валялся замертво на полу клетки. Обычно Лебо занимался дрессировкой Мики по утрам, перед тем как отправиться обходить свои капканы. Из этих обходов он возвращался только к вечеру следующего дня. Не успевал он скрыться из виду, как Нанетта выбегала из дома, бросалась к клетке и бесстрашно просовывала руки между жердями. И Мики забывал про своего мучителя. Как бы ни был он избит – а иногда у него не хватало сил встать и он почти ничего не видел, – он подползал к решетке и нежно лизал эти ласковые руки. Вскоре Нанетта начала приносить с собой малышку, закутанную в меха, точно маленький эскимос, и Мики повизгивал от радости, вилял хвостом и не знал, как еще выразить свою любовь к ним обеим.

Шла вторая неделя его плена, когда случилось нечто чудесное. Лебо отправился осматривать капканы, но на дворе бушевала метель, и Нанетта побоялась выйти к Мики с девочкой. Но она все-таки подошла к клетке, отодвинула засов на дверце, преодолевая страх, и… отвела Мики в хижину! Она старалась не думать о том, что произойдет, если Лебо догадается о ее проделке.

При одной мысли об этом ее била дрожь.

И все-таки Нанетта продолжала забирать Мики в хижину при каждом удобном случае. Как-то раз Лебо заметил на полу кровь, и у нее сердце оборвалось, когда он уставился ей в глаза подозрительным взглядом. Однако у нее хватило присутствия духа придумать правдоподобную ложь.

– Я порезала палец, – сказала она и, отойдя к плите, незаметно для мужа действительно поранила ножом палец.

Когда она отошла от плиты, Лебо, недоверчиво поглядевший на ее руки, увидел, что один из пальцев обмотан окровавленной тряпицей. После этого Нанетта, уведя Мики в клетку, всегда внимательно осматривала комнату.

Часы, которые Мики проводил в хижине с Нанеттой и малышкой, были для него часами ничем не омраченного счастья. Осмелев, Нанетта как-то оставила его в комнате на всю ночь, и, лежа рядом с колыбелью маленькой Нанетты, Мики не спускал глаз с ее матери. Было уже очень поздно, когда Нанетта наконец кончила хлопотать у плиты и приготовилась лечь спать. Надев длинную мягкую ночную рубашку, она села возле Мики, распустила свои чудесные волосы и принялась расчесывать их на ночь. Волосы рассыпались по ее плечам, почти касаясь пола, и Мики, приняв их за какую-то странную одежду, даже тявкнул от изумления. Затем Нанетта кончила расчесывать волосы, и Мики с любопытством следил, как ее ловкие пальцы быстро заплетают их в две толстые косы.

После этого Нанетта вынула дочку из колыбели, положила ее на свою сколоченную из жердей кровать, задула свечку и тоже улеглась в постель, и Мики всю ночь пролежал без движения, чтобы не разбудить их.

Утром, когда Нанетта открыла глаза, она увидела, что Мики задремал на полу около кровати, положив голову на одеяло возле спящей малютки.

Нанетта затопила плиту и вдруг, сама не зная почему, начала тихонько напевать. Лебо должен был вернуться только поздно вечером, и он никогда не узнает, какой праздник она решила тайком от него устроить для себя, девочки и собаки. Ведь нынче был день ее рождения! Ей исполнилось двадцать шесть лет, но у нее было ощущение, будто она прожила целый век. Восемь лет из этих двадцати шести она была женой Лебо! Но сегодня он ушел, и они втроем на славу отпразднуют этот день. Вот почему все утро в хижине царило радостное настроение, и все трое были очень счастливы.

Давным-давно, когда Нанетта еще не была даже знакома с Лебо, индейцы, жившие по соседству с ее родителями, дали ей за ее звонкий и мелодичный голос имя Тента Пенаш, что значит «Певчая Птичка». И в это утро, занимаясь приготовлениями к праздничному пиру, Нанетта пела не умолкая, а в окно светило солнце, Мики весело повизгивал и стучал хвостом по полу, малышка ворковала и смеялась, и никто из них не вспоминал про Лебо. Вечная тревога и страх исчезли из души Нанетты, и она снова превратилась в ту милую и хорошенькую девушку, про которую Высокий Кедр, старик-индеец из племени кри, говорил, что она сплетена из цветов. Наконец великолепный обед был готов, и, к великому удовольствию малышки, Нанетта заставила Мики сесть на стул, придвинутый к столу. Мики чувствовал себя в этом положении очень неловко, и вид у него был такой растерянный, что Нанетта смеялась до тех пор, пока на ее длинных темных ресницах не повисли слезы. Тут Мики, обидевшись, спрыгнул на пол, а она подбежала к нему, обняла его за шею и так упрашивала, что он скрепя сердце опять взгромоздился на стул.

После обеда Нанетта тщательно уничтожила все следы веселого пиршества и заперла Мики в клетке. Она сделала это немного раньше, чем собиралась вначале, и к счастью. Потому что едва она привела все в порядок, как из леса вышел Лебо в сопровождении Дюрана, своего давнего приятеля и соперника, который жил в ста милях севернее, почти на краю Бесплодных Земель. Дюран уже отослал свои шкуры и собак в Форт О’Год со знакомым индейцем, а сам на санях, запряженных двумя собаками, поехал навестить родственника, жившего на юго-западе от хребта Джексона. Погостив там, он отправился в Форт О’Год и повстречал Лебо на его охотничьей тропе.

Все это Лебо сообщил Нанетте, пока она растерянно смотрела на Дюрана, – его можно было бы принять за близнеца ее мужа, только он был намного старше. Она давно свыклась с тупой жестокостью, написанной на лице Лебо, и все-таки Дюран показался ей чудовищем. Ей даже стало страшно, и она обрадовалась, когда Лебо увел гостя из хижины.

– Сейчас я покажу тебе зверя, который запросто разделается с твоими собачками. Вот как нынче твой вожак задавил кролика, – хвастал Жак Лебо. – Я тебе уже рассказывал о нем, а теперь посмотри своими глазами.

И он захватил с собой хлыст и дубинку.

В этот день Мики кидался на хлыст и дубинку, как тигр, так что Дюран, не сумев сдержаться, воскликнул вполголоса:

– Господи! Настоящий дьявол!

Нанетта, увидев в окошко, что происходит, застонала. Но тут же в ее груди вспыхнуло пламя гнева. В ней пробудилось все то, что Лебо старался уничтожить побоями и издевательствами, – смелость, гордость, сила воли. Словно оковы спали с ее души.

Она отвернулась от окошка, стремглав выбежала из хижины и по снегу бросилась к клетке. Впервые в жизни она восстала на Лебо и осыпала ударами руку, которая сжимала дубинку.

– Зверь! – кричала она. – Я не позволю! Слышишь? Я не позволю!

Лебо ошеломленно застыл на месте. Неужели это Нанетта, его безгласная рабыня? Вот эта женщина, пылающая негодованием, глядящая на него с выражением, которого он никогда еще не видел в женских глазах? Нет! Не может быть! В нем закипела бешеная ярость, и он одним движением мощной руки отшвырнул ее в снег, а потом с ругательством отодвинул засов на дверце клетки.

– Теперь я его убью! Убью! – В бешенстве он почти визжал. – И заставлю тебя изжарить его сердце и съесть, чертовка! Я покажу тебе! Я…

Он потянул за цепь, вытащил Мики из клетки и взмахнул дубинкой. Еще мгновение – и он размозжил бы голову пса, но Нанетта успела заслонить Мики. Лебо от неожиданности выпустил дубинку. Но он тут же пустил в ход свои тяжелые кулаки – удар в плечо снова отбросил Нанетту в снег. Лебо прыгнул к ней, его пальцы вцепились в густые мягкие волосы. И тут…

Дюран предостерегающе закричал, но его предупреждение опоздало. Мики, натянув цепь до предела, серой молнией отмщения и возмездия метнулся на грудь Лебо. Нанетта услышала, как лязгнули его сомкнувшиеся клыки, увидела, как Лебо попятился и тяжело упал навзничь, ударившись затылком о сучковатое бревно. Все поплыло перед ее глазами, она через силу поднялась на ноги и с отчаянным криком, шатаясь побежала в хижину.

Когда Дюран собрался с духом и, опасливо косясь на Мики, подошел к телу Лебо, Мики не рванулся вперед, натягивая цепь. Он как будто понял, что его враг мертв, повернулся и ушел в клетку. Там он лег, положил голову на лапы и устремил на Дюрана пристальный взгляд.

А Дюран посмотрел на неподвижное тело своего приятеля, на красное пятно, расплывающееся под его затылком, и снова пробормотал:

– Господи! Настоящий дьявол!

В хижине Нанетта судорожно рыдала, прижимая к себе дочку.

Бывают случаи, когда смерть потрясает, но не причиняет горя. Так было и с Нанеттой Лебо. На ее глазах роковая случайность принесла гибель ее мужу, но, несмотря на всю свою кротость и доброту, она не жалела о нем и не оплакивала его. Смерть настигла его как воздаяние за его необузданную жестокость. И Нанетта – не столько из-за себя, сколько из-за дочери – невольно испытывала облегчение при мысли, что судьба освободила их обеих от власти бессердечного тирана.

Дюран, столь же мало склонный к чувствительности, как и покойный Лебо, не стал зря тратить времени. Он даже не счел нужным спросить Нанетту, а без лишних разговоров выдолбил в мерзлой земле яму и закопал в ней тело своего былого соперника. Впрочем, Нанетта была скорее благодарна ему за то, что он взял эти хлопоты на себя: Лебо ушел из ее жизни, ушел навсегда. Она могла больше не опасаться побоев, не опасаться за своего ребенка, а это было для нее важнее всего.

Мики неподвижно лежал в углу своей тюрьмы, сколоченной из толстых жердей. Его томило тягостное недоумение. Но он не сделал почти ни одного движения после того, как стремительным прыжком сбил с ног своего мучителя. Он даже не зарычал, когда Дюран оттащил тело Лебо подальше от клетки. Им овладела гнетущая и всепоглощающая тоска. Он не вспоминал об ударах, которые обрушил на него траппер, о дубине, которая чуть было не размозжила ему голову. Он не замечал, как ноет его избитое тело, не обращал внимания на жгучую боль в кровоточащих деснах и в глазах, по которым Лебо полоснул хлыстом. Он думал только о Нанетте. Почему она убежала с таким громким криком, когда он прыгнул на грудь двуногого зверя? Ведь тот набросился на нее, чтобы растерзать, и растерзал бы, если бы он, Мики, не кинулся ей на помощь так стремительно, что цепь чуть не вывихнула ему шею. Ну так почему же она убежала и не возвращается?

Он тихонько заскулил.

Солнце зашло, и ранний вечер северного края уже окутывал леса густым сумраком. Из этого сумрака перед клеткой Мики возникло лицо Дюрана. Мики с самого начала инстинктивно воспылал к охотнику на лисиц такой же ненавистью, какую он питал к Лебо, потому что между Дюраном и траппером существовало большое сходство – лица обоих были проникнуты одинаковой угрюмой свирепостью, которая была главной чертой характера и того и другого. И все-таки Мики не зарычал, когда Дюран начал внимательно его разглядывать. Он даже не шевельнулся.

– Уф! Дьявол! – сказал Дюран с дрожью в голосе.

Потом он засмеялся. Это был негромкий злорадный смех, клокотавший где-то в глубине его черной густой бороды, и у Мики по спине пробежал холодок.

Затем Дюран повернулся и ушел в хижину.

При его появлении Нанетта встала. Она была бледна как полотно, но в больших темных глазах горел новый огонь. Нанетта еще не оправилась от потрясения, вызванного внезапной трагической смертью Лебо, но выражение ее лица уже стало иным. Этого огня не было в ее глазах, когда Дюран вошел в эту хижину вместе с Лебо меньше трех часов назад.

И теперь он поглядел на нее со смутным беспокойством – перед ним с девочкой на руках стояла совсем другая Нанетта. Ему стало не по себе. Когда муж обругал ее при нем, он только захохотал, а теперь у него не хватало духа смотреть ей в глаза – почему бы это? Черт! И как он раньше не заметил, что она настоящая красавица?

Дюран заставил себя преодолеть смущение и заговорил о деле, которое в эту минуту интересовало его больше всего.

– Вам надо бы поскорее избавиться от этого пса, – сказал он. – Так я его заберу.

Нанетта ничего не ответила. Она смотрела на него затаив дыхание. Дюран решил, что она просто не расслышала, и хотел повторить свои слова, но тут ему вдруг пришло в голову, какую ложь следует пустить в ход.

– Вы ведь знаете, что мы с ним договаривались устроить бой между его псом и моим на новогоднем празднике в Форте О’Год? – сказал он, тяжело переминаясь с ноги на ногу. – Для этого-то Жак… то есть ваш муж… и дрессировал одичавшую собаку. Ну и чуть я увидел, как этот дьявол грызет жерди, так сразу понял, что он придушит моего пса, как лисица кролика. Ну и мы договорились, что я куплю у него этого пса за две серебристые лисицы и десять рыжих – шкурки у меня с собой в санях.

Правдоподобность этой выдумки придала Дюрану уверенности. Упоминание о шкурках казалось ему очень убедительным, а Жак не мог явиться сюда и сказать, что он все это выдумал. И Дюран закончил свою речь, внутренне торжествуя:

– Ну вот, значит, он мой. Я отвезу его на факторию и выставлю там против любой собаки или волка. Шкурки вам сейчас отдать, сударыня?

– Он не продается! – сказала Нанетта, и огонь в ее глазах запылал еще сильнее. – Это моя собака. Моя и моей дочки. Вы поняли, Анри Дюран? Он не продается.

– Да… – пробормотал растерявшийся Дюран.

– А когда вы доберетесь до Форта О’Год, мосье, вы сообщите фактору о том, что Жак умер, и о том, как он умер. И попросите, чтобы за мной и малышкой кого-нибудь сюда прислали. А до тех пор мы останемся здесь.

– Ладно… – пробормотал Дюран, пятясь к двери.

Ему и в голову не приходило, что Нанетта способна на такую твердость и решительность. Он с недоумением вспомнил, как Жак Лебо ругал ее и бил. Ему же она внушала страх. Дюран, подобно большинству невежественных людей, был суеверен, а огромные, сверкающие на бледном лице глаза, пышные волосы, прижатый к груди ребенок придавали Нанетте сходство с изображением Богоматери, которое он как-то видел, и он испугался.

Выскочив во двор, Дюран снова подошел к клетке, где сидел Мики.

– Что же, пес, – сказал он негромко, – она не желает тебя продавать. Она хочет оставить тебя себе, потому что ты бросился к ней на выручку и убил моего друга Жака Лебо. Поэтому мне придется забрать тебя без ее согласия. Скоро взойдет луна, и тогда я накину тебе на голову петлю, привязанную к палке, и придушу тебя так быстро, что она ничего не услышит. А раз дверь клетки останется открытой, то как она сумеет догадаться, куда ты делся? И ты будешь драться с другими собаками в Форте О’Год – ах, как ты будешь драться! Душе Жака Лебо будет приятно с того света поглядеть на тебя.

Дюран ушел в дальний конец вырубки, где он оставил свои сани и собак, и стал ждать там восхода луны.

Мики по-прежнему лежал неподвижно. В окне хижины светился огонек, и он не спускал тоскливого взгляда с этого светлого пятна, а его горло подергивалось, словно он беззвучно скулил. Теперь весь его мир сосредоточивался в комнате за этим окном. Женщина и маленькая девочка заслонили от него все остальное. Он хотел только одного – всегда быть с ними.

А в хижине Нанетта думала о Мики и о Дюране. В ее ушах вновь звучали многозначительные слова охотника на лисиц: «Вам надо бы поскорее избавиться от этого пса». Да, все жители лесного края скажут то же самое, и к ним, несомненно, присоединится сам фактор, когда он услышит, что произошло. Ей надо бы поскорее избавиться от этого пса! А почему? Потому, что он поспешил к ней на помощь и бросился на Жака Лебо, ее мужа? Потому, что благодаря ему случай вырвал ее из лап жестокого зверя, утратившего всякий человеческий облик? Потому, что он рванулся, натягивая цепь до предела, и маленькая Нанетта не лишилась матери, как лишилась старшего братика, и будет расти теперь среди радости и смеха, а не в страданиях и слезах? Пусть другие думают, что хотят, но она-то твердо знает, что Лебо погиб по собственной вине. Ей вспомнилось все, что Лебо рассказывал про одичавшего пса: как тот день за днем грабил его капканы, как отчаянно сопротивлялся, когда был наконец пойман. И вдруг в ее памяти особенно ясно всплыла фраза, как-то мимоходом сказанная траппером: «Он – настоящий дьявол, но он не волк. Нет, это собака, и не индейская – когда-то у нее был белый хозяин».

У нее был хозяин!

Нанетта даже вздрогнула. Когда-то у этого пса был хозяин – добрый, заботливый хозяин. Вот и у нее самой была светлая молодость, когда цвели цветы и пели птицы. Она попыталась представить себе прошлое Мики, но, конечно, ее предположения нисколько не были похожи на действительность. Как могла она догадаться о том, что меньше года назад Мики, неуклюжий щенок, приплыл с Чэллонером с еще более далекого Севера, и о том, что между ним и черным медвежонком Неевой возникла небывалая дружба после того, как они свалились с челнока Чэллонера в быстрины и чуть не погибли среди порогов? И о всех дальнейших приключениях, которые превратили Нееву во взрослого медведя, а Мики – во взрослого одичавшего пса. Но и не зная ничего, Нанетта чувствовала, что его прошлое не может быть обычным, и не сомневалась, что его к ней привела сама судьба.

Она тихонько встала, чтобы не разбудить девочку, и открыла дверь. Луна только-только выплыла из-за леса, и в ее смутном сиянии Нанетта подошла к клетке. Она услышала радостное повизгивание, сунула руки между жердями и почувствовала теплый язык, который принялся их нежно лизать.

– Нет-нет, никакой ты не дьявол, – негромко сказала Нанетта, и ее голос странно зазвенел. – Ты спас меня, ты спас мою девочку. А дьяволы никогда никого не спасают.

И Мики, словно поняв ее слова, уронил израненную, покрытую рубцами голову на ее ладонь.

Притаившись на опушке, Дюран внимательно следил за происходящим. Он увидел светлый прямоугольник, когда Нанетта отворила дверь, увидел, как она прошла к клетке, и не спускал глаз с ее темного силуэта, пока она не скрылась в хижине. Тогда он, посмеиваясь, вернулся к своему костру и начал прикреплять ременную петлю к длинной палке. Его хитрость и эта петля на палке должны были сэкономить ему двенадцать отличных лисьих шкурок, и он самодовольно хихикал, раздумывая у тлеющих углей о том, как легко провести женщину. Нанетта сдуру отказалась от шкурок, а Жак… Жак мертв и не призовет его к расчету. Ему, можно сказать, повезло, что Жак так удачно упал – на сучковатое бревно. Да уж, удача привалила крупная. Он выставит этого пса против какой-нибудь знаменитой собаки, поставит на него всю свою наличность – и наживет целое состояние.

Дюран дождался, чтобы огонек в хижине погас, и только тогда снова направился к клетке. Мики услышал его шаги. А потом и увидел – еще вдалеке, потому что луна светила необыкновенно ярко и было светло как днем. Дюран знал все собачьи повадки. И использовал свои знания, в отличие от Лебо, который умел только пускать в ход дубинку и хлыст. Поэтому он подошел к клетке решительным шагом, не скрываясь, и как будто случайно сунул конец палки между жердями. Затем он безо всяких видимых опасений прислонился к клетке и начал говорить спокойно и небрежно. Он держался совсем не как Лебо, и Мики, внимательно оглядев его, снова уставился на темный квадрат окошка. Тогда Дюран очень тихо и осторожно начал приводить в исполнение свой коварный план. Мало-помалу он просунул палку в клетку так, что петля повисла прямо над головой Мики. Этим хитрым приспособлением, которое индейцы называют «вагун», Дюран орудовал с большой ловкостью: на своем веку он изловил таким способом немало лисиц и волков, а один раз так даже и медведя. Мики, совсем окоченевший от холода, не почувствовал, как ременная петля тихонько легла вокруг его шеи. Он не заметил, что Дюран вдруг весь подобрался и уперся ногой в бревно, к которому были снизу прибиты жерди клетки.

Внезапно Дюран резко откинулся назад, и Мики показалось, что на его шее сомкнулся стальной капкан. У него сразу перехватило дыхание. Он отчаянно забился, стараясь высвободиться, но не мог ни залаять, ни завизжать. Дюран, перехватывая палку, начал неторопливо подтягивать его к жердям, а потом, по-прежнему упираясь ногами в бревно, рванул изо всей силы. Когда он затем опустил вагун, Мики рухнул на утоптанный снег, как мертвый. Через десять секунд Дюран уже крепко стягивал ремнем его сомкнутые челюсти. Взяв Мики на руки, Дюран понес его к саням – дверь клетки он оставил открытой. Нанетта, рассуждал он, глупа и не догадается о том, что произошло на самом деле, а решит, будто пес удрал в леса.

Дюран не собирался превращать Мики в раба с помощью дубинки, чего безуспешно добивался Лебо. Хотя безжалостностью он не уступал покойному трапперу, тупым его назвать было нельзя, и он немного разбирался в психологии животных. Конечно, сама по себе она его не интересовала, однако, в отличие от Лебо, он не стал бы мучить собаку только для того, чтобы потешить свою жестокость. Вот почему Дюрану и в голову не пришло тащить Мики по снегу за санями, как это сделал Лебо, злорадно распяливший Мики на самодельной волокуше. Наоборот, прежде чем отправиться в путь, Дюран уложил своего пленника в сани поудобнее и накрыл его теплым одеялом. Впрочем, он не позабыл проверить, надежно ли держатся ремни на морде Мики и крепко ли привязан конец его цепи к передку саней.

Убедившись, что все в порядке, Дюран погнал своих собак на восток в направлении к Форту О’Год. Если бы Жак Лебо мог в эту минуту увидеть своего бывшего приятеля, он без труда понял бы, почему Дюран так весел. По своим наклонностям Дюран был азартным игроком н траппером стал только для того, чтобы раздобывать деньги для заключения очередных пари. Последние шесть лет его собаки неизменно выходили победителями на больших состязаниях, которые в канун Нового года устраивались на факториях Форта О’Год. Однако на этот раз он не был уверен в успехе. Опасался он вовсе не Жака Лебо с его Нете, а метиса, жившего на озере Ред-Белли. Собака Грауза Пьета (так звали метиса), которую он намеревался выставить на состязания, собственно говоря, была наполовину волком. Вот почему Дюран готов был отдать за одичавшего пса Лебо две серебристые шкурки и десять рыжих, хотя за такую цену можно было бы купить пять хороших собак. И сейчас, когда он заполучил пса бесплатно, а Нанетта осталась ни с чем, Дюран себя не помнил от радости. Теперь волку Грауза Пьета придется туго! Его уверенность в Мики была так велика, что он намерен был поставить на него не только всю свою наличность, но и полностью использовать кредит, которым располагал в фактории.

Когда Мики пришел в себя, Дюран сразу же остановил собак, потому что придавал этой минуте большое значение. Нагнувшись над санями, он заговорил – не злобно, как Лебо, но ласково и дружески, а потом даже погладил голову пленника рукой в толстой рукавице. Мики это сбило с толку – ведь разговаривала с ним не Нанетта, а мужчина. Смущало его и теплое уютное гнездо, в котором он лежал. Поверх одеяла Дюран набросил еще и медвежью шкуру. Незадолго перед этим он совсем замерз, и его лапы онемели, а теперь ему было тепло и хорошо. Смутно ощущая все это, Мики не пошевельнулся. И Дюран расплылся в самодовольной улыбке. Он решил, что ему не следует в эту ночь продолжать путь, и остановился на ночлег всего лишь милях в пяти от хижины Нанетты. Он развел костер, вскипятил кофе и поджарил большой кусок мяса. Мясо он нарочно жарил медленно, насадив его на самодельный деревянный вертел, и весь воздух вокруг был полон соблазнительного аппетитного запаха. Своих собак Дюран привязал в пятидесяти шагах от костра, но сани придвинул почти к самому огню и внимательно следил за тем, какое впечатление на Мики производит аромат жаркого. Мики не доводилось чуять подобного благоухания с тех далеких дней, когда он щенком путешествовал с Чэллонером, и вскоре Дюран заметил, что он облизывается, и услышал, как легонько щелкают его зубы. Дюран усмехнулся в густую бороду. И решил подождать еще четверть часа. Тогда он снял мясо с вертела, разрезал кусок пополам и одну половину отдал Мики. И Мики с жадностью съел угощение.

Анри Дюран был очень неглуп!

В последние дни декабря все человеческие следы на пространстве в десять тысяч квадратных миль вокруг Форта О’Год вели к тамошней фактории. Приближался уске пиппун – праздник Нового года, и в Форт О’Год из типи и хижин со всеми своими семьями собирались трапперы и охотники, чтобы продать добытые шкуры и несколько дней повеселиться в большом обществе. Этот праздник мужчины, женщины и дети предвкушают в течение долгих месяцев, полных тяжелого труда. У жены траппера нет соседок, с которыми она могла бы посудачить в редкие минуты досуга. Охотничий участок ее мужа – это маленькое королевство, куда нет доступа никому, и вокруг на много миль не найдется ни одной живой души. Вот почему женщины особенно любят уске пиппун. Их дети быстро находят себе товарищей и целыми днями играют, а мужья в компании приятелей отдыхают от тягот зимней охоты. В течение этой недели возобновляются старые знакомства и заводятся новые. Именно здесь происходит обмен накопившимися новостями – тот-то умер, те-то поженились, у тех-то родился еще один ребенок. Из уст в уста передаются правдивые рассказы о лесных трагедиях, которые вызывают ужас, горе и слезы, а также о смешных или счастливых событиях. В первый и единственный раз за все семь месяцев зимы лесной народ собирается вместе. Индейцы, метисы, белые дружно веселятся, не обращая внимания на различия в цвете кожи или в верованиях.

На этот раз в Форте О’Год предполагалось устроить пиршество на вольном воздухе, и уже завершались приготовления к тому, чтобы целиком зажарить туши нескольких больших карибу. К тому времени, когда Анри Дюран приблизился к фактории, к ней с востока, с юга, с запада и с севера уже сбегались десятки троп, плотно утоптанных людьми и собаками. В этом году из лесов на сотне саней прибыло более трехсот мужчин, женщин и детей, а с ними – полтысячи собак.

Дюран добрался до фактории на день позже, чем рассчитывал, но это время он не потратил зря: Мики, правда все еще в наморднике, послушно бежал за санями, к которым был привязан одним тонким сыромятным ремнем. Под вечер, на третий день после того, как он покинул хижину Нанетты, Дюран свернул с накатанной дороги к домику Андре Рибо, который занимался тем, что снабжал обитателей фактории свежим мясом. Андре сильно досадовал на задержку приятелей, но тем не менее продолжал их ждать. Индеец, которого Дюран послал в Форт О’Год со шкурами, оставил у Андре прославленного дюрановского пса. Теперь Дюран и Рибо заперли Мики в пустой хижине, а сами отправились на факторию, до которой было меньше мили.

Ночевать в хижину они не вернулись. Вокруг было полное безлюдье, но с наступлением сумерек чуткие уши Мики начали улавливать странные и непонятные звуки, которые становились все громче по мере того, как темнота сгущалась. Это были звуки праздника на фактории – отдаленный гул человеческих голосов, к которому примешивался вой и лай сотен собак. Мики еще никогда не приходилось слышать ничего подобного, и он долго лежал, припав к полу и насторожив уши. Потом он встал перед окном, точно человек, упершись передними лапами в тяжелую раму. Хижина Рибо была построена на пригорке над замерзшим озером, окаймленным густым кустарником. Над темными вершинами кустов Мики увидел красноватое зарево – это вокруг фактории пылали десятки огромных костров. Он заскулил, спрыгнул на пол и отошел от окна. Потянулись нескончаемые часы ожидания. Хотя эта хижина была куда более приятным приютом, чем клетка Лебо, Мики спал неспокойно, и ему снились Нанетта и ее дочка.

Дюран и Рибо вернулись только в следующий полдень. Они принесли свежего мяса, и Мики с жадностью на него накинулся, потому что сильно проголодался. Дюран и Рибо говорили с ним весело и поглаживали его. Мики принимал их ласки равнодушно, но без злобы. На вторую ночь его снова оставили в хижине одного. Дюран и Рибо явились на заре с небольшой клеткой, сколоченной из тонких березовых жердей. Открыв дверцу клетки, они вплотную придвинули ее к двери хижины и с помощью куска мяса заманили в нее Мики. Дверца тотчас была опущена, и он оказался в плену. Клетка уже была установлена на широких санях, и Мики, едва взошло солнце, очутился в Форте О’Год.

Праздник там был в самом разгаре – в этот день жарились туши карибу и устраивались поединки между самыми знаменитыми собаками. Еще задолго до того, как они приблизились к фактории, Мики услышал нарастающий гул. Он никак не мог понять, что это такое, и, вскочив, застыл в настороженной позе. На людей, которые тащили сани с его клеткой, он не обращал ни малейшего внимания. Он глядел поверх их голов, и Дюран ликующе причмокнул, услышав, как Мики глухо зарычал и щелкнул зубами.

– Да, он им всем покажет! – усмехнулся он. – Как он будет драться!

Они шли по берегу озера, огибая занесенный снегом мысок. И внезапно перед ними открылся Форт О’Год, расположенный на высоком берегу. Мики от неожиданности даже перестал рычать, и его зубы с лязгом сомкнулись. На мгновение сердце в его груди замерло. До этой минуты его мир включал лишь шестерых людей, а теперь без всякой предварительной подготовки он увидел их сотню, две сотни, три сотни – навстречу Дюрану с его клеткой бежала толпа любопытных. И еще Мики увидел волков – их было несметное множество. Но тут его клетка очутилась среди густой толпы вопящих мужчин и мальчишек. Затем к ним начали присоединяться женщины с младенцами на руках. И тут клетка остановилась. Мики увидел совсем рядом другую клетку, а в ней зверя, очень похожего на него самого. Возле клетки стоял высокий смуглый мужчина в лохматой шапке. Он сильно смахивал на пирата. Это и был Грауз Пьет, соперник Дюрана.

Он посмотрел на Мики с презрительной улыбкой и что-то насмешливо сказал окружавшим его людям, среди которых было много индейцев и метисов. В ответ раздался громкий хохот.

Дюран побагровел.

– Смейтесь, смейтесь! – вызывающе крикнул он. – Только помните, что Анри Дюран приехал сюда не шутки шутить.

И он тряхнул перед Граузом Пьетом двумя серебристыми шкурками, а потом вытащил и десять рыжих.

– Ну-ка, поставь на кон столько же, Пьет! – заявил он во всеуслышание. – А у меня таких есть еще целая сотня.

Намордник с Мики сняли, и он принялся нюхать воздух. Запахов было много – знакомых и незнакомых. Пахло людьми, собаками, жарящимся мясом – этот запах доносился от пяти огромных костров, над которыми медленно поворачивались гигантские вертела с тушами карибу. Каждый вертел был толщиной с ногу взрослого мужчины, и вращать их предстояло еще десять часов. Поединок собак должен был предшествовать пиршеству.

Больше часа возле клеток не смолкал оглушительный хор голосов. Любители держать пари оценивали качества бойцов и договаривались о ставках, а Грауз Пьет и Анри Дюран совсем охрипли, осыпая друг друга презрительными насмешками. Затем толпа начала понемногу редеть. Теперь возле клеток вместо мужчин и женщин собралась орава чумазых ребятишек. Только тогда Мики смог хорошенько разглядеть зверей, которые по одному, по двое, а то и целыми группами были привязаны к деревьям на опушке. И его ноздри наконец уловили различие в запахе и сообщили ему, что это не волки, а такие же собаки, как он сам.

Прошло много времени, прежде чем он снова посмотрел на своего соседа – помесь волка и собаки. Он подошел к самой решетке и потянул воздух носом. Сосед повернул к нему узкую хищную морду. Мики вспомнил волка, с которым он дрался не на жизнь, а на смерть над крутым обрывом. И он инстинктивно зарычал, оскалив зубы. Сосед свирепо огрызнулся в ответ. Анри Дюран радостно потер руки, а Грауз Пьет негромко засмеялся.

– Как они будут драться! – сказал Дюран.

– Волк будет драться, это верно, – ответил Грауз Пьет. – Но вот ваша собака, мосье, брякнется на спину, как трусливый щенок, едва дело дойдет до драки.

Чуть позже Мики увидел перед своей клеткой еще одного человека. Это был Макдоннелл, фактор, шотландец по происхождению. Он поглядел на Мики и на его соседа с каким-то сожалением. Десять минут спустя, вернувшись в маленькую комнату, служившую ему конторой, он сказал молодому человеку, который дожидался его там:

– Я был бы рад запретить эту забаву, но у меня нет на это права. Да и они просто увезут свои шкуры куда-нибудь еще. Собачьи бои устраиваются в Форте О’Год уже лет пятьдесят, и это стало традицией. По правде говоря, я не вижу, чем, собственно, собачьи драки хуже матчей профессиональных боксеров, которые сейчас в такой моде в Соединенных Штатах. Разница только та…

– …что тут поединок кончается смертью, – закончил молодой человек.

– К сожалению, да. Чаще всего одна из собак погибает.

Молодой человек выколотил пепел из своей трубки.

– Я люблю собак, – сказал он просто. – И на моей фактории, Мак, я никаких драк не потерплю. Разве что драться будут люди. И на нынешнюю драку я смотреть не пойду, потому что могу ненароком и убить кого-нибудь.

Было два часа пополудни. Туши на вертелах почти зажарились. Еще немного – и можно будет начать пир. Но прежде предстоял поединок Мики и его соперника.

Около трехсот человек сомкнулось тесным кольцом вокруг большой клетки из березовых жердей. К ней с двух сторон были вплотную придвинуты две маленькие клетки. Возле одной из них стоял Анри Дюран, возле другой – Грауз Пьет. Теперь они уже не обменивались насмешками. Их лица застыли в угрюмом напряжении. На них были устремлены триста пар глаз, триста пар ушей ждали, когда будет подан сигнал.

И вот Грауз Пьет подал его.

Быстрым движением Дюран поднял дверцу малой клетки и ткнул Мики в спину палкой с развилиной на конце. Мики одним прыжком очутился в большой клетке. Почти в то же мгновение туда вскочил боец Грауза Пьета, носивший кличку Таао – Длинный Клык. Противники заняли свои позиции на арене.

Но в следующую секунду Дюран чуть было не застонал от разочарования. Поведение Мики в этот момент объяснялось непривычностью обстановки. Если бы он встретился с Таао в лесу, то сразу же забыл бы обо всем остальном и приготовился бы драться с ним, как это было с Нете, а еще раньше – с волками. Но теперь он меньше всего думал о драке. Его вниманием всецело завладели бесчисленные лица, завороженно смотревшие на него. Мики разглядывал их, поворачивая морду то в одну сторону, то в другую. Быть может, он надеялся увидеть Нанетту и малышку или даже Чэллонера, своего первого, настоящего хозяина. На Таао же, к вящему ужасу Дюрана, Мики после первого взгляда вовсе перестал обращать внимание. Он подошел к самой решетке и просунул морду между жердями. Грауз Пьет насмешливо захохотал. Затем Мики начал неторопливо обходить клетку, не спуская взгляда с кольца безмолвных лиц. Таао стоял в центре клетки; его налитые кровью глаза неотрывно следили за каждым движением Мики. То, что делалось снаружи, Таао не интересовало. Он знал, чтó от него требуется, и был хорошо обучен своему делу. Дюран с замирающим сердцем смотрел, с какой неумолимой уверенностью Таао поворачивается на месте так, чтобы иметь возможность в любую секунду броситься на Мики. Щетинистая шерсть на его загривке стояла дыбом.

Но вот Мики остановился, и Дюран решил, что все его радужные надежды пошли прахом: без предупреждения, даже не зарычав, Таао прыгнул. С губ Грауза Пьета сорвался торжествующий крик. Зрители ахнули, а по спине Дюрана прошла ледяная дрожь. Но в следующее мгновение все замерли. Таао должен был сразу покончить с Мики – в этом не сомневались ни Грауз Пьет, ни Дюран. Но прежде чем челюсти Таао успели сомкнуться, за какую-то тысячную долю секунды Мики преобразился в живую молнию. Движением настолько быстрым, что человеческий глаз был почти не способен его уловить, сын Хелея повернулся навстречу Таао. Их пасти встретились. Раздался зловещий хруст, и в следующий миг они, сцепившись, покатились по полу. Ни Грауз Пьет, ни Дюран не могли разобрать, что происходит. Об остальных зрителях и говорить нечего. Были забыты даже пари – Форт О’Год еще не видывал такой драки.

Шум ее донесся до склада фактории. Там на крыльце стоял молодой гость фактора и смотрел в сторону большой клетки. Он слышал рычание, лязг клыков. Его губы сурово сжались, а в глазах запылал гневный огонь. Внезапно он глубоко вздохнул.

– Черт бы их всех подрал! – сказал он негромко и, сжав кулаки, медленно пошел к клетке.

Пока он пробирался сквозь толпу зрителей, драка кончилась так же внезапно, как началась. Таао неподвижно лежал в центре клетки с прокушенным горлом. И Мики, казалось, тоже был при последнем издыхании. Дюран открыл дверцу, накинул ему на голову веревочную петлю и вытащил его из клетки. Мики с трудом поднялся на ноги. Он был весь в крови и почти ослеп. Тело его покрывали раны, из пасти капала кровавая пена. При виде этого зрелища у молодого человека вырвался крик ужаса. И тут же он снова закричал изменившимся голосом:

– Да не может быть! Мики… Мики… Мики!..

Этот зов, раздавшийся словно в неизмеримом отдалении, прорвался в сознание Мики сквозь туман мучительной боли.

Он узнал этот голос! Голос, живший во всех его снах, голос, которого он ждал, который все время искал, зная, что когда-нибудь непременно найдет его. Голос Чэллонера, его хозяина.

Мики взвизгнул и припал к земле, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь багровую муть, застилавшую глаза. Он был весь в ранах, может быть, он умирал, но все-таки он застучал хвостом по земле, показывая вновь обретенному хозяину, что узнал его. И тут, к величайшему изумлению зрителей, Чэллонер упал на колени рядом с собакой и обхватил ее руками, а Мики израненным языком принялся лизать ему руки, лицо, одежду.

– Мики… Мики… Мики…

На плечо Чэллонера тяжело опустилась ладонь Дюрана. Чэллонер вздрогнул, как от прикосновения раскаленного железа, и мгновенно вскочил на ноги.

– Он мой! – крикнул Чэллонер, поворачиваясь к Дюрану и стараясь сдержать бешенство. – Он мой! Ты… ты… изверг!

Тут, вне себя от негодования, он окончательно утратил власть над собой, размахнулся и изо всей силы ударил Дюрана в челюсть. Дюран упал как подкошенный. Чэллонер нагнулся над ним, но Дюран не шевелился. Тогда молодой человек в ярости повернулся к Граузу Пьету и зрителям. Мики прижался к его ногам, и, указывая на него, Чэллонер сказал громко, так чтобы его услышали все:

– Это моя собака. Я не знаю, как она попала к этому негодяю. Но она – моя. Вот посмотрите сами. Видите, она лижет мне руки? Ну-ка, пусть он подставит ей пальцы! И еще посмотрите на ее ухо. Другого такого не сыщется на всем Севере. Мики пропал почти год назад, но по этому уху я его узнаю хоть из десяти тысяч собак. Эх! Если бы я только знал…

Ведя за собой Мики на веревке, которую Дюран успел накинуть на шею израненному псу, Чэллонер проложил себе путь через толпу и пошел к Макдоннеллу. Он сообщил фактору о том, что произошло, и рассказал ему о событиях прошлой весны – о том, как Мики и медвежонок, связанные одной веревкой, свалились с его челнока в быстрину и исчезли в пене, громоздившейся на порогах. Кончив свой рассказ и предупредив фактора, что Дюран, наверное, явится к нему с какими-нибудь выдумками, он ушел в хижину, где временно остановился, когда приехал в Форт О’Год.

Поздно вечером Макдоннелл прислал за Чэллонером мальчишку. Большой пир в Форте О’Год подошел к концу. Когда посланец фактора постучал в дверь хижины, Чэллонер как раз начал раздеваться, готовясь лечь спать. Выслушав мальчишку, Чэллонер посмотрел на часы. Одиннадцать часов! Зачем он вдруг в такое время понадобился фактору? Мики, уютно растянувшийся на полу возле печки, недоумевающе смотрел, как его вновь обретенный хозяин зачем-то опять натягивает только что снятые сапоги. За часы, которые прошли после смертельной схватки с Таао, Мики успел несколько оправиться. Помогла ему и мазь, которую хозяин положил на его раны.

– Наверное, этот негодяй Дюран что-нибудь затевает, – проворчал Чэллонер, поглядев на Мики. – Ну, если он рассчитывает снова заполучить тебя в свои лапы, Мики, то у него ничего не выйдет. Я тебя никому не отдам!

Мики застучал хвостом по полу и подполз к хозяину, глядя на него с немым обожанием. Они вместе вышли из хижины.

В небе среди бесчисленных звезд плыла бледная серебряная луна. Большие костры, на которых днем жарились карибу, все еще ярко пылали. Вдоль лесной опушки мерцали угли десятков маленьких костров. В их красноватых отблесках можно было различить смутные силуэты типи и палаток, в которых размещались на ночлег триста мужчин, женщин и детей, собравшихся в Форте О’Год на новогодний праздник. Фактория уже затихла. Только кое-где еще мелькали человеческие фигуры. Даже собаки угомонились после нескольких часов веселья и обжорства.

Направляясь к жилищу фактора, Чэллонер прошел совсем рядом с большими кострами, над которыми еще висели толстые бревна, служившие вертелами. Мики обнюхал обглоданные кости. Только они и остались от пяти огромных туш, еще недавно подрумянивавшихся на этих вертелах. Люди и собаки съели все до последнего кусочка, и факторию окутало сытое безмолвие Мутая – лесного божества, способного заснуть только после обильного ужина.

В комнате фактора горела лампа, и Чэллонер в сопровождении Мики прямо вошел в дом. Макдоннелл сидел, угрюмо попыхивая трубкой. Обветренное лицо фактора казалось встревоженным, и он смотрел не на Чэллонера, а на Мики.

– Ко мне заходил Дюран, – сказал Макдоннелл. – Он очень зол на вас. Боюсь, это плохо кончится. И зачем вы только его ударили!

Чэллонер пожал плечами и набил трубку табаком из кисета, который протянул ему фактор. Он ничего не ответил.

– Видите ли… вы не совсем представляете себе положение, – продолжал Макдоннелл. – Последние пятьдесят лет в Форте О’Год в это время обязательно устраивались собачьи бои. Это стало традицией. Вот почему, хотя я здесь уже пятнадцать лет, я даже не пытался принимать никаких мер против этого. Я глубоко убежден, что после такой попытки половина наших охотников начнет возить добытые меха на другие фактории. Я говорю это для того, чтобы вы поняли, почему все симпатии тут на стороне Дюрана. Даже Грауз Пьет, его постоянный соперник, твердит ему, что он будет дураком, если спустит вам такую штуку. Дюран утверждает, что эта собака принадлежит ему.

Макдоннелл указал на Мики, который лежал у ног Чэллонера.

– Он лжет, – спокойно ответил Чэллонер.

– Он говорит, что купил пса у Жака Лебо.

– Значит, Лебо продал ему собаку, которую объявил своей, не имея на то никакого права.

Макдоннелл немного помолчал, а потом сказал другим тоном:

– Но я вас попросил зайти ко мне не из-за этого. Дело в том, что Дюран сегодня вечером рассказал мне страшные вещи… Вы ведь, кажется, хотели завтра выехать к Оленьему озеру, на свою факторию?

– Да, я думаю отправиться прямо с утра.

– В таком случае не могли бы вы сделать небольшой крюк к хребту Джонсона? Я бы послал с вами кого-нибудь из моих индейцев с упряжкой. Вы потеряете на этом около недели, но все равно успеете догнать свои упряжки намного раньше, чем они доберутся до Оленьего озера, а меня бы вы очень выручили. Там случилось… даже не знаю, как сказать. – Он снова посмотрел на Мики и невольно прошептал: – Черт побери!

Чэллонер молча ждал. Ему показалось, что по плечам фактора пробежала судорожная дрожь.

– Я бы поехал сам, – сказал наконец Макдоннелл. – Так было бы лучше всего, Чэллонер, но с моим обмороженным легким в такую зиму об этом нечего и думать. А поехать туда необходимо. Ведь я… – его глаза неожиданно вспыхнули, – ведь я знал Нанетту Лебо, когда она была еще маленькой девочкой. Пятнадцать лет назад это было. Она выросла у меня на глазах, Чэллонер. Не будь я женат, я, наверное, влюбился бы в нее. Вы с ней знакомы, Чэллонер? Вы когда-нибудь ее видели?

Чэллонер покачал головой.

– Чудесная девушка, – пробормотал Макдоннелл в густую рыжую бороду. – Она жила с отцом по ту сторону хребта Джексона. Потом он умер – замерз, когда вздумал ночью пересечь озеро Ред-Ай. Я всегда думал, что Жак Лебо воспользовался тем, что она осталась одна, и принудил ее выйти за него замуж. Но, может быть, она не знала, каков он на самом деле, или просто от горя не отдавала себе отчета в своих поступках. Но, как бы то ни было, они обвенчались. В последний раз я видел ее пять лет назад. Правда, до меня доходили кое-какие слухи, но я не всему верил. Например, у меня просто в голове не укладывалось, что Лебо и вправду способен зверски избивать ее без всякого повода. Я не поверил, когда мне рассказали, будто он как-то волочил ее за волосы по снегу, так что она чуть не умерла. Мне думалось, что все это досужие выдумки. Ведь до их хижины отсюда далеко – семьдесят миль. Но теперь я убедился, что он был даже хуже, чем о нем говорили. Дюран только что побывал там и сегодня вечером рассказал мне всю правду, чтобы сохранить собаку у себя.

Макдоннелл на минуту умолк, снова посмотрел на Мики, а потом продолжал:

– Так вот, Дюран говорит, что Лебо поймал эту собаку в капкан, забрал к себе и начал всячески избивать и мучить, готовя ее для новогоднего боя. Когда Дюран по дороге сюда завернул к ним, пес так ему понравился, что он его купил. Лебо начал дразнить пса, чтобы показать товар лицом, но тут вмешалась Нанетта. Лебо набросился на жену, сбил ее с ног, начал душить, и неизвестно, чем бы это кончилось, если бы не собака. Дюран говорит, что пес бросился на Лебо и загрыз его. Вот что произошло. Про Нанетту Дюран рассказал только потому, что испугался, как бы я не приказал застрелить собаку, когда услышу про смерть Лебо. Вот потому-то я вас и прошу побывать там. Выясните, что произошло, и, если Нанетте Лебо нужна будет помощь, помогите ей. А индейца я с вами посылаю, чтобы он проводил ее в Форт О’Год.

Макдоннелл был сдержан, как все шотландцы, и нелегко было бы отгадать, взволнован он или нет. Говорил он тихим, спокойным голосом, однако по его плечам вновь пробежала та же странная конвульсивная дрожь. Чэллонер уставился на него, как пораженный громом.

– Вы хотите сказать, что Мики… что этот пес загрыз человека?

– Да. Во всяком случае, так утверждает Дюран. По его словам, пес расправился с Лебо, как сегодня с собакой Грауза Пьета… – Заметив, что Чэллонер медленно перевел взгляд на Мики, фактор добавил: – По правде сказать, собака Грауза Пьета заслуживала такой участи куда меньше, чем Лебо. Если хотя бы половина того, что говорил про него Дюран, правда, то туда ему и дорога. Ну, так как же, Чэллонер? Может быть, вы не сочтете за труд сделать крюк, побывать у Нанетты…

– Я поеду, – перебил его Чэллонер и положил ладонь на голову Мики.

Еще полчаса Макдоннелл рассказывал Чэллонеру все, что знал про Нанетту Лебо. Когда наконец Чэллонер встал, фактор проводил его до двери.

– Остерегайтесь Дюрана, – предупредил он. – Этой собакой он дорожит больше, чем своим сегодняшним выигрышем, а говорят, что он поставил на него всю свою наличность. Грауз Пьет заплатил ему порядочные деньги, но они весь вечер провели вместе как закадычные друзья. Мне это не нравится. Так что будьте поосторожнее.

Выйдя с Мики в озаренное луной безлюдье, Чэллонер на мгновение остановился, и Мики, воспользовавшись этим, тотчас положил передние лапы ему на грудь. Собачья морда оказалась почти на одном уровне с подбородком Чэллонера.

– Помнишь, как ты свалился с челнока в воду, дружище? – негромко спросил Чэллонер. – Помнишь, как вы с медвежонком тихонько сидели на носу, а потом вдруг подрались и слетели в речку над самыми порогами? Помнишь? А ведь и меня тогда чуть было не затянуло на камни. Вот я и решил, что вам обоим пришел конец. Хотел бы я знать, что сталось с медвежонком…

Мики взвизгнул в ответ, извиваясь всем телом.

– И вот говорят, будто ты с тех пор успел убить человека, – добавил Чэллонер с видимым сомнением. – Теперь я отвезу тебя к жене этого человека. Вот какие дела. Я отвезу тебя к ней, и если она скажет, что тебя надо убить…

Он опустил лапы Мики на землю и направился к своей хижине. На крыльце Мики глухо зарычал. Чэллонер засмеялся и распахнул дверь. Они вошли. Рычание Мики стало свирепым и угрожающим. Уходя, Чэллонер оставил лампу гореть и только привернул фитиль. Теперь в ее тусклом свете он увидел, что у стола сидят Анри Дюран и Грауз Пьет. Чэллонер вывернул фитиль. В хижине стало заметно светлее, и он кивнул безмолвной паре.

– Добрый вечер. Час слишком поздний, чтобы ходить по гостям, как вам кажется? – произнес он спокойным голосом.

На невозмутимом лице Грауза Пьета ничего не отразилось, и Чэллонеру вдруг показалось, что он очень похож на толстого моржа. Глаза Дюрана горели злобой. На его подбородке виднелась большая опухоль – памятка о кулаке Чэллонера. Мики, весь напрягшись и продолжая глухо рычать, заполз под нары. Дюран указал на него.

– Мы пришли за собакой, – сказал он.

– Я ее не отдам, Дюран, – ответил Чэллонер с равнодушной небрежностью.

На самом же деле их появление в его хижине встревожило его и даже испугало. Отвечая Дюрану, он прикидывал, зачем Граузу Пьету понадобилось сопровождать своего соперника. Оба они были силачами, и оба слыли отпетыми негодяями. Инстинктивно он встал так, что небольшой стол оказался между ним и его непрошеными гостями.

– Я готов признать, что сегодня днем повел себя неправильно, – сказал он. – У меня не было никаких оснований поднимать на вас руку, Дюран. Вы ведь не могли знать, как обстоят дела, и я приношу свои извинения. Тем не менее этот пес принадлежит мне. Я потерял его неподалеку от хребта Джексона, и если Жак Лебо поймал его в капкан, а потом продал вам, то он распоряжался собакой, которая ему не принадлежала. Однако, чтобы вы не понесли ущерба, я готов возместить вам те деньги, которые вы за него отдали. Сколько это?

Пока он говорил, Грауз Пьет встал, а Дюран тяжело оперся на стол прямо против Чэллонера. Глядя на его мощные плечи, Чэллонер только удивлялся тому, что днем ухитрился сбить такого великана с ног одним ударом.

– Нет, он не продается, – негромко сказал Дюран. Казалось, голос застревал у него в горле – такой он был исполнен ненависти. Сухожилия на руках, судорожно вцепившихся в крышку стола, вздулись узлами.

– Мосье, мы пришли за этим псом. Отдадите вы его нам по-хорошему?

– Я верну вам те деньги, которые вы за него заплатили, Дюран. И даже добавлю.

– Нет. Это моя собака. Отдадите вы ее мне… сейчас же?

– Нет!

Едва Чэллонер произнес это короткое слово, как Дюран всей тяжестью налег на стол. Чэллонер не ожидал такого быстрого нападения и был застигнут врасплох. С ревом, полным ярости и ненависти, Дюран набросился на него, и они оба упали на пол, увлекая за собой стол вместе с лампой. Фитиль затрещал и погас. В хижине стало совсем темно – только в окно струился смутный лунный свет. Чэллонер ждал совсем другого. Он полагал, что Дюран сначала попробует добиться своего с помощью угроз, и, понимая, что с ними двумя он голыми руками справиться не сможет, рассчитывал тем временем незаметно отойти к нарам – под подушкой у него лежал револьвер. Но теперь думать об этом было поздно. Навалившись на него, Дюран старался в темноте нащупать его горло. Чэллонер вскинул руку, чтобы зажать шею великана, как в тисках, и услышал, что Грауз Пьет оттаскивает стол в сторону. В следующее мгновение они попали в пятно лунного света, и Чэллонер увидел, что над ними наклоняется темный силуэт. Он успел зажать голову Дюрана под мышкой, однако и тот сумел одной рукой вцепиться ему в горло. Тут Грауз Пьет что-то крикнул Дюрану на индейском наречии, которого Чэллонер не знал. Он напряг все силы и оттащил своего противника в темноту, подальше от лунного пятна. Толстая шея Дюрана затрещала. Грауз Пьет снова спросил что-то на непонятном наречии. Чэллонер сжал шею противника как мог сильнее, и Дюран ничего не ответил.

Тут на них всем весом навалился Грауз Пьет и тоже начал нащупывать горло Чэллонера. Его толстые пальцы сначала было запутались в бороде Дюрана, но потом нашли то, чего искали. Силач мог бы задушить Чэллонера за десять секунд, но его пальцы так и не сомкнулись. Неожиданно Грауз Пьет громко закричал. В этот крик, закончившийся почти стоном, вплелся лязг больших клыков и треск рвущейся куртки. Дюран услышал все это и, отчаянным усилием вырвавшись из хватки Чэллонера, вскочил на ноги. Чэллонер с быстротой молнии кинулся к нарам и тотчас повернулся к своим врагам, сжимая в руке револьвер.

Все произошло удивительно быстро – с того момента, когда опрокинулся стол, прошло не более минуты. Но теперь, когда опасность миновала, Чэллонера охватил ужас – он вспомнил, какое зрелище открылось ему, когда он днем подошел к большой клетке, в которой дрались Мики и Таао… Неужели сейчас, в темной хижине…

Он услышал стон и шум падения тяжелого тела.

– Мики! – закричал он. – Сюда, Мики! Сюда!

Уронив револьвер, Чэллонер бросился к двери и широко ее распахнул.

– Ради бога, уходите! – крикнул он. – Убирайтесь отсюда, пока целы!

Мимо него в темноте метнулась грузная фигура. Он догадался, что это Дюран.

Тогда он прыгнул назад во мрак хижины, на ощупь нашел загривок Мики и начал оттаскивать пса от его жертвы, хрипло повторяя:

– Мики! Мики! Мики!

Затем Чэллонер увидел, как Грауз Пьет подполз к двери, с трудом поднялся на ноги – его фигура четко вырисовывалась на фоне звездного неба – и, пошатываясь, побрел прочь. Тут напряженные мышцы Мики под руками Чэллонера расслабились, и пес растянулся на полу. Выждав еще минуту-другую, Челлонер закрыл дверь и зажег запасную лампу. Он поднял перевернутый стол, поставил на него лампу и поглядел на Мики. Пес лежал неподвижно, опустив голову на передние лапы. Он смотрел на Чэллонера виноватыми, молящими глазами.

Чэллонер протянул к нему руки:

– Мики!

В одно мгновение Мики вскочил, и его лапы очутились на груди хозяина. Обняв его за шею, Чэллонер оглядел пол, на котором валялись обрывки меховой куртки.

– Мики, старина! Спасибо за своевременную помощь, – сказал он весело.

На следующее утро Чэллонер отправил трое саней с четырьмя своими помощниками на северо-запад, туда, где на Оленьем озере, в устье Кокрана, находилась его новая фактория, а сам час спустя покинул факторию Макдоннелла и с одними легкими санями, запряженными пятью собаками, повернул прямо на запад, к хребту Джонсона. Вместе с ним отправился один из индейцев, служивших у Макдоннелла, – ему было поручено отвезти Нанетту Лебо в Форт О’Год. Ни Дюрана, ни Грауза Пьета он больше не видел и согласился с Макдоннеллом, который высказал предположение, что негодяи, несомненно, поспешили убраться восвояси после того, как их попытка отнять Мики силой окончилась столь неудачно для них. Вероятно, поспешность, с какой они покинули Форт О’Год, объяснялась еще и тем обстоятельством, что в этот день туда должен был прибыть отряд Северо-Западной королевской конной полиции, направлявшийся на Йоркскую факторию.

Только в самую последнюю минуту перед отъездом Чэллонер вывел Мики из хижины и привязал его к своим саням. Когда Мики увидел пятерых упряжных собак, сидевших на снегу, он весь напрягся и свирепо заворчал. Однако, услышав спокойный голос Чэллонера, он быстро понял, что перед ним не враги, и проникся к ним презрительной снисходительностью, которая затем сменилась даже благожелательным интересом. Собаки эти отличались большим добродушием – их привезли с юга, и в них не было ни капли волчьей крови.

В течение прошедших суток на долю Мики выпало столько необыкновенных и неожиданных событий, что он не мог прийти в себя еще долго после того, как они покинули Форт О’Год. В его мозгу вертелась карусель странных, волнующих картин. Все, что происходило до того, как он попал в руки Жака Лебо, отодвинулось куда-то далеко-далеко. И даже воспоминание о Нееве было почти вытеснено впечатлениями от событий в хижине Нанетты и в Форте О’Год. Его сознание было переполнено образами людей, собак и множества новых непонятных вещей. Лесной мир, к которому он привык, внезапно сменился миром Жака Лебо, Анри Дюрана и Грауза Пьета – миром двуногих зверей, которые били его дубинками и заставляли драться не на жизнь, а на смерть. Он отплатил им как мог. И теперь он был все время настороже, опасаясь, как бы они не накинулись на него из засады. Образы в его мозгу предупреждали его, что эти двуногие звери прячутся повсюду. Ему казалось, что их не меньше, чем волков в лесу, – ведь он видел, как они толпились вокруг большой клетки, в которой он дрался с Таао. В этом враждебном, пугающем мире был только один Чэллонер, одна Нанетта, одна малышка. А все остальное сливалось в хаос смутной неуверенности и неясных угроз. Дважды, когда помощник Макдоннелла нагонял их, Мики оборачивался со свирепым рычанием. Чэллонер, который все время внимательно следил за ним, прекрасно понимал его душевное состояние.

Из всех образов, теснившихся в памяти Мики, один был удивительно ясным и заслонял все остальные – даже самого Чэллонера. Это был образ Нанетты. Мики как будто чувствовал прикосновение ее ласковых рук, слышал ее тихий, задушевный голос, чуял запах ее волос и одежды, запах женщины, заботливой, доброй хозяйки. Малышка же казалась ему неотъемлемой частью Нанетты и словно сливалась с ней в одно. Конечно, Чэллонер не мог догадаться об этих мыслях Мики, и потому что-то в поведении собаки оставалось ему непонятным и сбивало его с толку. Вечером, когда они остановились на ночлег, Чэллонер долго сидел у костра, стараясь воскресить беззаветную дружбу тех дней, когда Мики был щенком. Но это удалось ему только отчасти. Мики как будто что-то тревожило. Он все время беспокойно отходил от костра, поворачивал голову на запад и нюхал воздух. И каждый раз при этом тихонько и жалобно повизгивал.

Чэллонер не мог понять, в чем дело, и поэтому, ложась спать, на всякий случай привязал Мики возле палатки крепким сыромятным ремнем. После того как Чэллонер ушел в палатку, Мики еще долго сидел насторожившись под елкой, к которой его привязали. Было часов десять, и в лесу стояла такая тишина, что треск рассыпающихся в костре угольков казался Мики щелканьем хлыста. Его глаза были широко открыты, уши стояли торчком. Чуть в стороне от костра он различал темное пятно – это, закутавшись на индейский манер в толстые одеяла, спал помощник Макдоннелла. Поодаль, свернувшись калачиком, в снегу спокойно спали ездовые собаки. Луна почти достигла зенита, и милях в двух от стоянки выл волк, задрав морду к золотистому диску. Этот вой, словно отдаленный зов, окончательно взбудоражил Мики. Он повернулся в ту сторону, откуда доносился протяжный клич. Ему хотелось ответить. Ему хотелось запрокинуть голову и воззвать к лесу, к луне, к звездному небу. Но он только щелкнул зубами и посмотрел на палатку, в которой спал Чэллонер. Наконец Мики растянулся на снегу, но тотчас же приподнял голову и продолжал прислушиваться.

Луна начала спускаться к западному горизонту. Костер совсем догорел, и во мгле лишь тускло поблескивали гаснущие угли. На часах Чэллонера стрелки миновали полночь, но Мики по-прежнему бодрствовал, и владевшее им волнение становилось все более непреодолимым. Наконец он почувствовал, что не может больше противиться властному зову, звучавшему в ночи, и перегрыз ремень. Его звала Нанетта – Нанетта вместе с малышкой.

Отойдя от елки, Мики обнюхал угол палатки Чэллонера. Его спина виновато выгнулась, хвост уныло повис. Он чувствовал, что предает хозяина, которого ждал так долго, которого постоянно видел во сне. Конечно, он не отдавал себе ясного отчета в том, что собирался сделать, но им вдруг овладела глубокая тоска. Он вернется. Где-то в глубине его мозга пряталось смутное убеждение, что он обязательно вернется. Но сейчас… сейчас он должен ответить на этот зов.

Мики крадучись скользнул в лес, припадая к земле и с осторожностью лисицы обходя спящих собак. Только когда стоянка осталась далеко позади, он выпрямился и серой стремительной тенью в голубоватых лучах луны понесся на запад.

В движениях Мики не было ни нерешительности, ни колебаний. Его раны не болели, и он бежал ровной, размашистой рысью, словно молодой, полный сил волк. Вспугнутые кролики бросались в сторону, но он не замедлял бега, и даже пронзительный запах пекана не заставил его свернуть с пути. Безошибочное чувство направления вело его через болота и густые чащи, через замерзшие озера и речки, через открытые равнины и лесные пожарища. Один раз он остановился, чтобы напиться из полыньи там, где быстрый ручей не замерзал и в самые лютые морозы, но через несколько секунд уже бежал дальше. Луна спускалась все ниже и ниже и наконец исчезла за горизонтом. Звезды начали бледнеть и гаснуть – маленькие растворялись в молочной дымке, большие тускнели. Лесной мир окутала призрачная снежная мгла.

За шесть часов – от полуночи до рассвета – Мики пробежал тридцать шесть миль. Потом он остановился. Улегшись в снегу рядом с большим камнем на вершине холмистой гряды, он смотрел, как рождается день. Открыв пасть, он старался отдышаться, пока по восточному краю неба разливалось тусклое золото зимней зари. Затем из-за зубчатой кромки леса, точно отблеск пушечного залпа над крепостной стеной, вырвались первые яркие солнечные лучи. Тогда Мики поднялся на ноги и оглядел свой мир, облачающийся в чудесный утренний наряд. Позади него, в пятидесяти милях от этой гряды, лежал Форт О’Год, впереди, в двадцати милях, – хижина Нанетты. И он начал спускаться по склону в сторону хижины.

По мере того как расстояние между ним и хижиной сокращалось, им вновь начинала овладевать беспокойная тоска, похожая на ту, которая томила его накануне возле палатки Чэллонера. Но в чем-то она была иной. Он бежал всю ночь напролет. Он покорился властному зову. А теперь, когда цель была уже совсем близка, его охватил страх. Он не знал, какой прием ждет его в хижине. Ведь Нанетта позволила увести его… Может быть, он ей больше не нужен?

Мики замедлил шаг. Часа через три его чуткие ноздри уловили запах дыма. До хижины Нанетты и малышки оставалось не более полумили. Но Мики не побежал напрямик, а по-волчьи описал большой полукруг и осторожно подкрался к маленькой вырубке, на которой несколько недель назад ему открылся новый мир. Вот клетка из березовых жердей, сколоченная Жаком Лебо, чтобы держать его в неволе. Дверца клетки была открыта. Ее открыл Дюран, чтобы тайком увести его. Мики увидел утоптанный снег на том месте, где он прыгнул на грудь своего мучителя. И заскулил.

Он посмотрел на дверь хижины. Она тоже была приотворена, но он не заметил внутри никакого движения. Однако обоняние заверило его, что в хижине живут. К тому же из трубы валил дым. Мики, понурившись, побрел через вырубку. Всем своим видом он выражал смиренную мольбу о прощении. Он словно просил Нанетту не прогонять его, даже если он в чем-нибудь провинился перед ней.

Мики приблизился к двери и заглянул внутрь. Комната была пуста. Нанетты в ней не было. Но тут его уши стали торчком, а тело напряглось – он услышал веселое воркование. Оно доносилось из колыбели. Мики судорожно вздохнул, негромко взвизгнул, постукивая когтями, прошел по половицам и заглянул в колыбель. Там лежала малышка. Мики тихонько лизнул маленькую ручонку горячим языком – всего один раз, а потом опять глубоко вздохнул и растянулся на полу.

Затем Мики услышал шаги. В хижину вошла Нанетта с одеялами в руках. Она отнесла их в чуланчик, вернулась в комнату и только тут увидела Мики. Она вздрогнула и остановилась как вкопанная. Но через секунду, негромко вскрикнув, она уже кинулась к нему, и он снова почувствовал ее руки на своей шее. Тогда он заскулил, как щенок, и сунул морду ей под мышку, а Нанетта смеялась сквозь слезы, а малышка в колыбели радостно попискивала и высоко задирала ножки, обутые в крохотные мокасины.

«Ао-у тап-ва-мукун» («Когда уходит злая беда, приходит счастье») – гласит поговорка индейцев кри. А для Нанетты смерть ее мужа стала избавлением от самой злой беды. Теперь, когда ей уже не приходилось ежеминутно опасаться тяжелых кулаков и дубинки, она вся словно расцвела. Загнанное, боязливое выражение исчезло из ее темных глаз. Теперь они сияли и лучились. К ней вернулась ее юность, освобожденная от невыносимого гнета. Нанетта была счастлива. Она радовалась тому, что с ней – ее дочка, она радовалась свободе, радовалась солнцу и звездам и с надеждой смотрела в будущее.

Вечером, когда она перед сном распустила волосы, Мики тихонько подошел к ней. Ему нравилось тыкаться носом в эти мягкие пушистые кудри, нравилось класть голову ей на колени и прятаться за их блестящим пологом. А Нанетта крепко обняла его, как обнимала дочку. Ведь это Мики невольно послужил причиной того, что она снова обрела жизнь, надежду, радость. Гибель Лебо была справедливым воздаянием, и повинен в ней был только он сам.

А на следующий вечер, когда Нанетта причесывалась перед сном, в хижину вошел Чэллонер, и когда он увидел ее сияющие глаза и волну шелковистых кудрей, у него словно земля ушла из-под ног, и он понял, что вся его прошлая жизнь была только прологом к этой минуте.

После того как в хижине Нанетты Лебо появился Чэллонер, счастье Мики стало уже совсем безоблачным. Он, разумеется, не анализировал, почему ему так хорошо, и ничего не опасался в будущем. Мики жил только настоящим, а в этом настоящем три существа, которых он любил сильнее всего на свете, были вместе, были рядом с ним, а больше ему ничего не требовалось. И тем не менее где-то в глубинах его памяти, надежно хранившей все важнейшие события, которые ему довелось пережить, таился образ Неевы, черного медвежонка. Мики не забыл Нееву, своего друга, своего брата, дравшегося бок о бок с ним, когда они встречали опасных врагов. И время от времени ему вспоминалась холодная, занесенная снегом пещера у вершины каменистого холма, пещера, в которой Неева погрузился в таинственный беспробудный сон, почти не отличимый от смерти. Но жил Мики настоящей минутой. Дни шли за днями, а Чэллонер все еще не покидал вырубки, да и Нанетта не уехала в Форт О’Год с помощником Макдоннелла. Индеец вернулся один и передал фактору письмо от Чэллонера, в котором сообщалось, что девочка кашляет и Нанетта боится пускаться в дальний путь, пока стоят такие морозы. Кроме того, он просил прислать ей некоторые припасы.

Хотя в первых числах января действительно ударили лютые морозы, Чэллонер по-прежнему жил в палатке на опушке, шагах в ста от хижины, и Мики то навещал своего первого хозяина, то отправлялся в гости к Нанетте. Это были самые счастливые дни в его жизни. Ну а Чэллонер…

Мики видел все, что происходило, но понять смысл происходящего он был не способен. Прошла неделя, затем вторая, и в глазах Нанетты появилось особое сияние, которого Мики никогда прежде в них не замечал. Изменился и ее голос – он стал каким-то особенно задушевным и милым.

А потом настал день, когда Мики, лежавший возле колыбели, поднял голову и увидел, что его хозяин обнимает Нанетту и что-то говорит ей, а ее лицо озаряет невыразимая радость. Мики смотрел на них с недоумением. Это недоумение возросло еще больше, когда Чэллонер отошел от Нанетты, нагнулся над колыбелью и нежно взял малышку на руки, а Нанетта вдруг закрыла лицо ладонями и расплакалась. В горле Мики поднялось глухое рычание, но в это мгновение Чэллонер свободной рукой притянул к себе Нанетту, она обняла его и малышку и что-то говорила сквозь слезы. Мики не понимал ее слов – он вообще ничего не понимал, но он чувствовал, что сейчас не время рычать или бросаться к ней на помощь. Его охватило необъяснимое радостное возбуждение, но он сдерживал его и только смотрел во все глаза. Минуту спустя Нанетта опустилась на колени и крепко обняла его за шею, как только что обнимала Чэллонера, а Чэллонер приплясывал с малышкой на руках и весело ей что-то растолковывал. Потом и он сел на пол рядом с Мики.

– Мики, старина! Я теперь семейный человек, слышишь? – торжественно объявил он.

Мики попытался понять – и не смог.

Вечером за ужином Чэллонер и Нанетта болтали и смеялись, как двое счастливых ребятишек. Мики не спускал с них глаз, все еще стараясь разобраться, что с ними происходит, – и не понимал.

Перед тем как уйти в свою палатку на опушке леса, Чэллонер обнял Нанетту и поцеловал ее, а она прижала ладошку к его щеке, засмеялась и чуть было снова не расплакалась от радости.

И тут Мики понял: к обитателям хижины пришло счастье, только и всего.

Теперь, когда в его мире окончательно воцарились радость и спокойствие, Мики снова занялся охотой. Вновь он услышал властный призыв лесных троп и начал уходить от хижины все дальше и дальше. Он опять обследовал капканы Лебо. Но они давно захлопнулись, и некому было ставить их заново. Мики почти утратил свою былую недоверчивую осторожность. Он потолстел и больше уже не чуял надвигающейся опасности в каждом порыве ветра. На третью неделю пребывания Чэллонера в хижине, в тот самый день, когда внезапно потеплело и два месяца лютых морозов подошли к концу, Мики в добрых десяти милях от хижины наткнулся на ловушку, которую Лебо поставил, рассчитывая, что в нее попадет рысь. Это было бревно, подвешенное так, что оно должно было упасть, стоило только дернуть приманку. Но никто не прикоснулся к куску мяса, и оно промерзло насквозь и стало твердым как камень. Мики из любопытства обнюхал приманку. Он больше ничего не опасался. Он уже не ощущал повсюду присутствия постоянной неведомой угрозы. И вот Мики куснул приманку. Потом с силой рванул – и бревно с грохотом упало ему на спину. Чудом его позвоночник остался цел. Почти сутки, превозмогая боль, Мики вновь и вновь пытался выбраться из-под бревна, придавившего его к земле. В конце концов ему это удалось. Еще накануне, когда потеплело, начал падать мягкий снежок, который быстро занес все лесные тропы. Мики полз по нетронутой белой пелене, оставляя за собой широкий след, точно выдра в прибрежном иле. Задние лапы у него отнялись, хотя хребет и не был перебит. Но он слишком долго пролежал под тяжелым бревном, чтобы это могло пройти безнаказанным, – вся задняя часть туловища у него была словно парализована.

Мики пополз по направлению к хижине, но каждое движение вызывало мучительную боль, и он полз так медленно, что за час удалился от бревна меньше чем на четверть мили. До наступления ночи он прополз меньше двух миль! Мики забился под куст и пролежал под ним до зари, а потом и весь следующий день. Когда занялось новое утро (шли уже четвертые сутки с того момента, как он отправился на эту роковую охоту), Мики почувствовал, что боль в спине как будто уменьшилась. Однако стоило ему проползти несколько шагов, как силы совсем его покидали. И тут ему вдруг улыбнулась удача – после полудня он наткнулся на тушу карибу, полуобглоданную волками. Мясо замерзло, но Мики принялся грызть его с жадностью. Потом он заполз под кучу валежника и пролежал там десять дней между жизнью и смертью. Если бы не туша карибу, конечно, Мики погиб бы. Но каждый день, а иногда и через день он с трудом подползал к ней и проглатывал несколько кусочков мяса. Прошло почти две недели, прежде чем ноги снова начали служить ему. На пятнадцатый день он приплелся к хижине.

Едва Мики вышел на вырубку, как его охватило ощущение беды. Хижина стояла на прежнем месте. Она как будто была совсем такой, как пятнадцать дней назад. Но над трубой не вился дымок, а окна заросли густым слоем пушистого инея. Снег вокруг хижины был белым, как чистая простыня, и его белизну не нарушал ни единый след. Мики нерешительно направился к двери. И там тоже не было следов. Ветер намел у порога высокий сугроб. Мики взвизгнул и заскребся в дверь. Ему ответила только тишина. Из хижины не донеслось ни единого звука.

Мики вернулся в лес и начал ждать. Он ждал до вечера и время от времени подходил к двери и вновь обнюхивал ее, проверяя, не ошибся ли он. С наступлением темноты он вырыл ямку в снегу возле двери и пролежал в этом логовище всю ночь. Наконец занялся серый и унылый рассвет. Но из трубы не повалил дым, и за бревенчатыми стенами по-прежнему царила нерушимая тишина. Тогда Мики наконец понял, что Чэллонер, Нанетта и малышка покинули хижину.

Однако он не потерял надежды. Он перестал слушать под дверью – теперь он ждал, что знакомые голоса донесутся до него откуда-нибудь из леса, и то и дело обводил взглядом опушку. Он даже отправился на розыски и обследовал лес то с одной стороны хижины, то с другой, тщетно принюхиваясь к нетронутому снегу и ловя ветер чуткими ноздрями. Под вечер, уныло опустив хвост, он затрусил в чащу, чтобы поймать на ужин кролика. Поев, он вернулся к хижине и улегся спать в ту же ямку возле двери. Третий день и третью ночь он тоже провел возле хижины и в эту третью ночь услышал волчий вой, далеко разносившийся под чистым звездным небом. И впервые за все это время Мики завыл – тоскливо и жалобно. Он вовсе не отвечал волкам – он звал хозяина, Нанетту и малышку, и в его голосе слышались горе и тоскливая безнадежность.

Никогда еще Мики не ощущал себя таким одиноким. И его собачьему мозгу представлялось, будто все, что он видел и чувствовал в течение последних недель, было сном, а теперь он очнулся и вновь обнаружил вокруг себя все тот же враждебный лесной мир, полный опасностей и неизбывного одиночества, – мир, где нет дружбы, а есть только нескончаемая, отчаянная борьба за существование. Инстинкты, притупившиеся было за время его пребывания в хижине, вновь обрели силу и остроту. Теперь его опять ни на минуту не оставляло волнующее ощущение постоянных опасностей, которые грозят тому, кто бродит по лесу в одиночку, к нему вернулась осторожность, и на четвертый день он уже крался по вырубке, как волк.

На пятую ночь он не лег спать в ямке у двери, а ушел в лес и в миле от хижины отыскал подходящую для ночлега кучу бурелома. До утра его мучили тревожные сны. Но ему не снились Чэллонер, Нанетта и малышка или драка в Форте О’Год и все то новое и непонятное, что он там видел. Нет, во сне он бродил у каменистой вершины холма, занесенной глубоким снегом, и забирался в темную, безмолвную пещеру. Вновь он старался разбудить своего брата и товарища по летним странствованиям – Нееву, черного медведя, ощущал теплоту его тела и слышал, как тот сонно ворчит, не желая просыпаться. А потом он вновь пережил во сне схватку среди кустов черной смородины и вместе с Неевой улепетывал во весь дух от разъяренной медведицы, которая вторглась в их овражек.

Внезапно Мики проснулся – он весь дрожал, его мышцы были напряжены. Он зарычал, и в темноте его глаза горели, как два огненных шарика. В черной яме под перепутанными ветками он тихонько и призывно заскулил, а потом долго прислушивался, не ответит ли Неева.

Еще целый месяц после этой ночи Мики рыскал вблизи хижины. И каждый день он хотя бы один раз обследовал вырубку, а иногда забегал туда и ночью. Но тем не менее его мысли все чаще занимал Неева. Начало марта ознаменовалось тики-свао – большой оттепелью. Целую неделю солнце ярко сияло в безоблачном небе. Воздух стал теплым, снег проваливался под ногами, а на южных склонах холмов сугробы быстро таяли, растекаясь стремительными журчащими ручейками, или миниатюрными лавинами обрушивались вниз на дно оврагов. Мир был проникнут новым радостным возбуждением – близилась весна. И в душе Мики начала медленно пробуждаться новая надежда, рождавшаяся из новых впечатлений и нового зова инстинктов, – он вдруг почувствовал, что Неева должен вот-вот проснуться.

Эта мысль возникала у него, словно подсказанная кем-то со стороны. Об этом пели ему ручейки, которые, журча, пробирались по снегу и с каждым днем становились все шире и глубже, об этом шептал ему теплый ветер, совсем не похожий на свирепые леденящие ветры зимы, об этом говорили ему обновленные весенние запахи леса и сладкое благоухание оттаивающей земли. И он испытывал неодолимое возбуждение, он слышал зов, он знал: Неева должен вот-вот проснуться.

Мики ответил на зов – остановить его можно было бы, только пустив в ход силу. Однако он не побежал к холму Неевы прямо, так, как побежал из лагеря Чэллонера к хижине, где жила Нанетта с малышкой. Тогда он твердо знал, куда и зачем бежит, – тогда его влекла ясная и легкодостижимая цель. Но теперь манящий зов не воплощался в реальные образы. Вот почему, направившись на запад, первые два-три дня Мики петлял по лесу и часто подолгу задерживался на одном месте. Затем он вдруг решительно побежал прямо вперед и не останавливался, пока на рассвете пятого дня не достиг опушки – перед ним расстилалась широкая безлесная равнина, которую пересекала гряда холмов. Мики сел и долго смотрел на равнину.

Когда он продолжил путь, образ Неевы в его мозгу с каждым шагом становился все более четким и ясным. Ему уже казалось, будто он ушел от этой гряды всего только накануне. Холмы тогда были засыпаны снегом и землю окутывали серые страшные сумерки. А теперь сугробов почти не осталось, солнце светило ярко, а небо снова было голубым. Мики продолжал уверенно бежать к знакомому холму – он не забыл пути. Особого волнения он не испытывал, потому что утратил ощущение времени. Он спустился с этого холма вчера, а сегодня возвращается туда, что здесь особенного?

Мики направился прямо к пещере, вход в которую уже освободился от снега, сунул голову в отверстие и понюхал воздух. Ну и лежебока же этот черный лентяй! Подумать только – он все еще спит! Мики чувствовал запах Неевы, а прислушавшись, уловил даже звук его дыхания.

Перебравшись через снежный вал, который намело в устье прохода, Мики уверенно прыгнул в темноту пещеры. Он услышал негромкое сонное фырканье, а потом глубокий вдох и тут же чуть было не споткнулся о Нееву, который, как оказалось, за зиму сменил постель. Неева снова фыркнул, и Мики взвизгнул. Он ткнулся мордой в новый весенний мех Неевы и ощупью добрался до его уха. Всего-то один день прошел! И он прекрасно помнил все, что было накануне! Поэтому он укусил Нееву за ухо и негромко залаял – Неева всегда прекрасно понимал этот басистый отрывистый лай.

«Проснись же, Неева! – словно говорил он. – Проснись! Снег растаял, и погода прекрасная. Ну, проснись же!»

И Неева сладко потянулся и широко, от всей души зевнул.

Мешеба, старый индеец кри, сидел на залитом солнцем камне на южном склоне холма, откуда была хорошо видна вся долина. Мешеба, которого когда-то, в давние-давние дни, соплеменники прозвали Великаном, был очень стар. Он родился так давно, что в книгах факторий Компании Гудзонова залива год его рождения не значился.

Его лицо сморщилось и побурело, как старая оленья кожа, а прямые волосы, обрамлявшие смуглые впалые щеки, достигали плеч и были белы как снег. Руки у него были худые, и даже нос казался худым – это была худоба глубокой старости. Но его глаза все еще блестели, как два темных драгоценных камня, и зоркость их оставалась прежней, нисколько не уменьшившись за без малого девяносто лет.

Сидя на теплом камне, Мешеба внимательно оглядывал долину. В четверти мили за его спиной стояла старая хижина, в которой он жил один. Зима была долгой и холодной, а потому, радуясь наступлению весны, старый Мешеба взобрался на холм, чтобы погреться на солнышке и посмотреть на пробуждающиеся леса. Уже около часа его взгляд блуждал по долине, словно взгляд старого, умудренного опытом сокола. В дальнем конце долины темнел старый лес из елей и кедров, между ним и холмистой грядой простирались ровные луга, еще покрытые тающим снегом, среди которого проглядывали ширящиеся пятна буровато-зеленой прошлогодней травы. С того места, где сидел Мешеба, ему был хорошо виден крутой холм, далеко вдававшийся в равнину в ста ярдах от него. Холм этот сам по себе не интересовал старого индейца, но он заслонял от его взгляда значительную часть долины.

Весь этот час Мешеба просидел неподвижно, посасывая черную трубку, из которой вился еле заметный сизый дымок. За это время он успел увидеть немало всякого зверья. В полумиле от его холма из леса вышло небольшое стадо карибу, а потом скрылось в кустарнике совсем неподалеку от него. Но старый индеец не почувствовал былого охотничьего азарта, а к тому же в хижине у него хранился достаточный запас свежего мяса. Затем он заметил вдалеке безрогого лося, такого нескладного и забавного в своем весеннем безобразии, что пергаментные губы Мешебы на мгновение раздвинулись в веселой улыбке, и он негромко и одобрительно хмыкнул, – несмотря на свой возраст, Мешеба полностью сохранил чувство юмора. Потом он увидел волка и два раза лисицу, а теперь его взгляд был устремлен на орла, парившего высоко над его головой. Орел представлял собой легкую мишень, но старый индеец ни за что на свете не стал бы стрелять в гордую птицу: они были давними знакомыми, и из года в год, когда наступала весна, Мешеба видел этого орла в солнечном небе. Поэтому он одобрительно хмыкнул, радуясь, что Уписк не погиб во время зимних холодов.

– Мы оба прожили долгую жизнь, Уписк, – пробормотал он, – и, наверное, нам суждено умереть вместе. Мы много раз встречали весну, и скоро для нас должна навеки настать черная, непроглядная зима.

Индеец медленно отвел глаза от орла, и его взгляд случайно упал на крутой холм, заслонявший от него часть долины. Внезапно его сердце сильно забилось, он вынул трубку изо рта и уставился на холм неподвижным взглядом каменной статуи.

На плоском уступе, залитом солнечным светом, не более чем в ста шагах от него, стоял молодой черный медведь. В ласковых лучах полуденного солнца весенний мех медведя блестел, как полированное черное дерево. Но ошеломило Мешебу вовсе не внезапное появление медведя. Нет, старый индеец с изумлением уставился на другого зверя, который стоял рядом с Вакайо, – это был не другой медведь, а… огромный волк. Медленным движением старик поднял худую руку и протер глаза в полной уверенности, что они его обманывают. За восемьдесят с лишним лет, которые он прожил в лесах, Мешеба ни разу не видел, чтобы волк и медведь дружили. Природа создала их заклятыми врагами, и они с рождения питают друг к другу неутолимую ненависть. Вот почему Мешеба некоторое время думал, что у него мутится в глазах. Но потом он убедился, что действительно стал свидетелем чуда; второй зверь повернулся к нему боком, и у старика не осталось никаких сомнений – это и в самом деле был волк! Широкогрудый, крупнокостый, он доставал Вакайо, медведю, до плеча. Огромный волк, лобастый и…

Сердце Мешебы снова забилось сильнее – он посмотрел на хвост таинственного зверя. У волка весной хвост бывает большим и пушистым, а у этого зверя шерсть на хвосте была короткой и плотно прилегала к коже!

– О-о! – пробормотал Мешеба еле слышно. – Это собака!

Он начал тихонько отодвигаться назад, – со стороны могло бы показаться, будто он съеживается, сохраняя полную неподвижность. Его ружье было прислонено к камню сзади, так что он не мог до него сразу дотянуться.

А в ста шагах от старого индейца на уступе стояли Неева и Мики и щурились от яркого солнца. Позади них темнело входное отверстие пещеры, в которой Неева проспал все зимние месяцы. Мики никак не мог разрешить одну непонятную загадку. Ему казалось, что он оставил лентяя Нееву спать в пещере только вчера, – долгая, тяжкая зима, которая принесла ему столько испытаний, отодвинулась куда-то вдаль, словно ее и вовсе не было. И вдруг оказалось, что Неева за это короткое время ужасно вырос. Дело в том, что все четыре месяца, которые Неева проспал, он продолжал расти и был теперь в полтора раза больше, чем осенью. Если бы Мики умел говорить на языке кри и если бы Мешеба дал ему время изложить свои сомнения, он, вероятно, произнес бы примерно такую речь.

«Видите ли, мистер индеец, – сказал бы он, – этот медвежонок и я подружились, еще когда мы были совсем малышами. Человек по фамилии Чэллонер связал нас одной веревкой, когда Неева – вот этот самый медведь – был не больше вашей головы… Как мы царапались и кусались, пока не узнали друг друга по-настоящему! Ну а потом мы свалились в реку и с тех пор бродили по лесу вместе, как братья. За лето у нас было много разных приключений, и смешных и опасных, а когда настали холода, Неева отыскал вон ту дыру в земле и проспал, бездельник, всю зиму! Про то, что мне довелось пережить за эту зиму, я говорить не стану, хотя много всякого было! Ну а как потеплело, я почувствовал, что Неева, пожалуй, выспался и пора бы ему, лежебоке, продрать глаза. Вот я и вернулся сюда. Теперь мы опять вместе. Только… объясните мне, пожалуйста, одно: почему Неева такой большой?»

Возможно, Мики изложил бы свои мысли как-нибудь иначе, но, во всяком случае, в этот момент они были заняты именно неожиданным превращением Неевы из маленького медвежонка в большого медведя. Впрочем, Мешеба, вместо того чтобы выслушивать его объяснения, все равно потянулся бы за ружьем. А Неева тем временем, подняв коричневый нос, нюхал ветер и вскоре уловил в нем какой-то неизвестный ему запах. Из всех троих только Неева в эту минуту ничему не удивлялся. Когда он четыре с половиной месяца назад погрузился в спячку, Мики был рядом с ним, и сегодня, когда он проснулся, Мики по-прежнему был рядом с ним. А они с Мики и до этого много раз засыпали бок о бок и, просыпаясь, вместе встречали новый день. Ведь Неева и не подозревал, что они не виделись четыре с половиной месяца: ему представлялось, что с того времени, как он заснул, прошла всего одна ночь.

И Нееву теперь тревожил только непонятный запах, который доносил до него теплый ветерок. Инстинктивно он почувствовал в этом запахе какую-то угрозу и решил, что на всякий случай им будет полезнее убраться куда-нибудь подальше от этого подозрительного места. Поэтому он затрусил прочь, предупредив Мики тревожным «уф!». И когда Мешеба выглянул из-за камня, рассчитывая на легкий выстрел, он увидел, что странная пара исчезает среди деревьев. Почти не целясь, он поспешно выстрелил им вслед.

Грохот выстрела и зловещий свист пули вызвали как у Неевы, так и у Мики множество страшных воспоминаний; Неева, прижав уши и выгнув спину, припустил своим особым галопом, и почти милю Мики приходилось всерьез напрягать силы, чтобы не отстать от приятеля. Затем Неева остановился, тяжело переводя дух. Он ведь ничего не ел почти треть года, а кроме того, ослабел от долгой неподвижности, и такая пробежка чуть было не прикончила его. Прошло несколько минут, прежде чем он оправился настолько, что сумел фыркнуть. Мики использовал эти минуты на то, чтобы тщательно обнюхать Нееву от морды до хвоста. По-видимому, результат этого осмотра вполне его удовлетворил: кончив его, он заливисто затявкал и, забыв про то, что он уже совсем взрослый, принялся в неуемном восторге прыгать вокруг Неевы.

«Зимой мне было очень трудно и грустно одному, и я страшно рад, что мы опять вместе, – говорили его буйные прыжки. – Ну, чем мы сейчас займемся? Пойдем поохотимся?»

Видимо, Неева думал о том же самом, так как он повернулся, деловито спустился в долину прямо к небольшому болотцу и начал разыскивать съедобные корни и траву. Роясь в земле, он добродушно похрюкивал, совсем как тогда, когда был маленьким медвежонком. И Мики, рыскавший поблизости, почувствовал, что долгие месяцы одиночества и правда остались позади.

Мики и Неева – особенно Неева – не видели ничего странного в том, что они снова были вместе и что их дружба осталась такой же, какой была. Хотя за месяцы зимней спячки Неева сильно вырос, его воспоминания и образы, жившие в его мозгу, не изменились. Ему не пришлось пережить ни одного из тех ошеломительных событий, которые выпали этой зимой на долю Мики, а потому именно Неева воспринял возобновление их прежних отношений как нечто само собой разумеющееся. Он продолжал усердно разыскивать съедобные корни, как будто этих четырех с половиной зимних месяцев и вовсе не было, а когда несколько утолил первый голод, то совсем как прежде оглянулся на Мики, словно спрашивая, что они будут делать дальше. И Мики тоже вернулся к прежним привычкам с такой легкостью, как будто их разлука продолжалась не больше недели. Возможно, он попытался растолковать Нееве, что произошло с ним за эту зиму. Ему, конечно, хотелось рассказать своему другу о том, при каких странных обстоятельствах он встретил Чэллонера, своего первого хозяина, и как опять его потерял. И о том, как он познакомился с Нанеттой и ее дочерью, маленькой Нанеттой, и как провел с ними несколько недель и полюбил их больше всего на свете.

Вот почему его тянуло на северо-восток – туда, где стояла хижина, в которой прежде жила Нанетта с малышкой, и именно к этой хижине он потихоньку вел Нееву в первые полмесяца их возобновившихся совместных странствований. Вперед они продвигались медленно, главным образом потому, что весенний аппетит Неевы был поистине неутолим, и девять десятых своего бодрствования молодой медведь посвящал насыщению, в невероятных количествах пожирая съедобные корни, набухающие почки и траву. А Мики в течение первой недели не раз совсем отчаивался и решал навсегда бросить охоту: как-то он поймал пять кроликов, а Неева съел из них четырех и захрюкал, свинья эдакая, требуя еще!

Если Мики не переставал дивиться обжорству Неевы год назад, когда он был еще щенком, а Неева – маленьким медвежонком, то теперь он даже потерял способность удивляться, потому что, когда дело доходило до еды, Нееву можно было сравнить только с бездонным колодцем. А в остальном он полностью сохранил свой добродушный нрав, и они по-прежнему часто затевали веселую возню, хотя теперь силы их были далеко не равны – Неева весил чуть ли не вдвое больше, чем Мики. Он очень быстро научился пользоваться своим преимуществом в весе: улучив момент, он внезапно наваливался на Мики, прижимал его к земле всей тяжестью своего толстого мохнатого тела и обхватывал передними лапами, так что Мики не мог пошевелиться. Иногда Неева, сжав Мики в могучем объятии, перекатывался с ним на спину, и оба рычали и рявкали, словно вели борьбу не на жизнь, а на смерть. Эта игра очень нравилась Мики, хотя верх в ней в буквальном смысле слова всегда оставался за Неевой, но потом в один прекрасный день они затеяли возню на краю обрыва и в конце концов свалились на дно оврага лавиной мелькающих медвежьих и собачьих лап. После этого Неева надолго оставил привычку кататься по земле, торжествуя победу над беспомощным противником. Впрочем, если Мики надоедало играть, ему достаточно было куснуть Нееву своими длинными клыками, и медведь тотчас отпускал его и быстро вскакивал с земли – к зубам Мики он питал самое глубокое уважение.

Однако больше всего Мики любил, когда Неева затевал драку, встав на задние лапы, словно человек. Вот тогда они оба отводили душу. Зато его по-прежнему выводила из себя манера Неевы среди бела дня залезать на дерево и устраиваться там спать.

Начиналась уже третья неделя их странствований, когда они наконец добрались до хижины Нанетты. Она осталась точно такой же, какой Мики видел ее в последний раз, и когда они с Неевой оглядели вырубку, притаившись за кустами, его хвост уныло повис. Над трубой не поднимался дым, и не было заметно никаких других признаков жизни. Только стекло в окошке было теперь разбито, – возможно, какому-нибудь любопытному медведю или росомахе захотелось узнать, что находится внутри заброшенного человеческого жилья. Мики подошел к окошку, встал на задние лапы, сунул морду в дыру и понюхал воздух. Запах Нанетты еще не исчез, но стал еле различимым. А больше там ничего от нее не осталось. Комната была пуста, если не считать плиты, стола и грубо сколоченной скамьи. Все остальное исчезло.

Еще около получаса Мики не отходил от хижины и то и дело вставал у окна на задние лапы, пока Нееву наконец не разобрало любопытство и он не последовал примеру приятеля. Неева тоже уловил слабый запах, еще таившийся в хижине, и долго принюхивался. Чем-то этот запах напоминал тот, который его ноздри уловили, когда он, только что покинув берлогу, стоял с Мики на залитом солнцем уступе. И все-таки это были разные запахи: запах в хижине казался менее навязчивым и далеко не таким противным.

Целый месяц Мики не желал уходить из окрестностей хижины. Его удерживало тут смутное, но властное чувство, которое он не был способен понять, а тем более проанализировать. Некоторое время Неева добродушно мирился с необъяснимым капризом приятеля. Потом ему надоело бродить по одним и тем же местам: рассердившись, он обиженно ушел и три дня странствовал в одиночестве. Мики вынужден был во имя дружбы последовать за ним. Время созревания ягод – начало июля – застало их на границе области, где родился Неева, в шестидесяти милях к северо-западу от хижины.

Но это было лето бебе нак ам геда – лето засух и пожаров, а потому ягод было совсем мало. Уже в середине июля леса начало окутывать сероватое дрожащее марево. В течение трех недель не выпало ни одного дождя. Даже ночи были жаркими и сухими. Каждый день все факторы в этих местах обводили окрестности тревожным взглядом, а к первому августа служащие на факториях индейцы принялись систематически обходить ближние леса, проверяя, не занялся ли где-нибудь пожар. Лесные жители, еще не покинувшие свои хижины и типи, были начеку и днем и ночью. Утром, в полдень и на закате они влезали на высокие деревья и вглядывались в мутное, колышущееся марево – не клубится ли над чащей дым? День за днем дул ровный и устойчивый юго-западный ветер. Он был сухим и жгучим, словно приносился в северные леса из раскаленных экваториальных пустынь. Ягоды засыхали на кустах, рябина сморщилась и завяла, не успев созреть. Ручьи иссякали, болота превращались в унылые торфяные пустоши, а листья на тополях уже не шуршали весело на ветру, а безжизненно свисали с веток. Лесным жителям лишь раз в тридцать-сорок лет доводится видеть, как тополиные листья свертываются в сухие трубочки и облетают, спаленные безжалостным летним солнцем. Такое увядание листьев индейцы называют кискевахун – предупреждение об опасности. Вянущие листья предупреждают не только о возможной гибели в бушующем море огня, но и о том, что зимой дичи и пушного зверя будет мало, а именно это самая страшная беда для охотников и трапперов.

Пятое августа застало Нееву и Мики на большом высыхающем болоте. В низинах духота была особенно невыносимой. Друзья брели по краю глубокой черной рытвины, которая всего месяц назад была руслом полноводной речки, а теперь производила такое же гнетущее впечатление, как и сама эта тягостная жара. Неева высунул длинный красный язык, а Мики дышал так тяжело, что бока у него вздымались и опадали, словно кузнечные мехи. Солнца не было видно, потому что его лучи не могли пробиться сквозь зловещий багровый туман, затягивавший небо и сгущавшийся с каждым часом. Мики и Неева находились во впадине, к тому же густо поросшей кустами, и потому не сразу заметили возникшую над лесом черную тучу. Туда до них не доносился раздававшийся в нескольких милях от болота громовой топот копыт и треск веток, ломающихся под напором тяжелых тел, – это спасались от смертоносного огня лоси, карибу и другие травоядные. Но друзья ничего не подозревали и продолжали неторопливо брести через пересохшее болото. День уже начинал клониться к вечеру, когда они наконец выбрались из низины и поднялись по еще зеленому склону холма. До этих пор ни Нееве, ни Мики не приходилось сталкиваться с ужасами лесного пожара – они вообще не имели ни малейшего представления о том, что это такое. Тем не менее едва они добрались до вершины, как сразу же поняли, что происходит. В их мозгу и в мышцах пробудился инстинкт, родившийся из опыта, накопленного тысячами прошлых поколений: окружающий мир находился во власти искутао – огня! На востоке, на юге, на западе леса скрывала непроницаемая пелена, подобная ночной тьме, а к противоположному краю болота, из которого Неева и Мики только что вышли, уже подбирались первые языки пламени.

Теперь, когда они поднялись на холм, они почувствовали палящее дыхание ветра, дувшего с той стороны. И вместе с ветром до них донесся глухой низкий рев, напоминавший далекий грохот водопада. Медведь и собака застыли на месте, пытаясь сообразить, что происходит, пытаясь осознать, какая реальная угроза скрывается за смутным предостережением инстинкта. Неева, как все его сородичи, был близорук и не видел ни дыма, надвигавшегося на них темным смерчем, ни огня, подползающего к болоту. Но, в отличие от зрения, обоняние у него было отличное: его нос сморщился гармоникой, и он даже раньше, чем Мики, понял, что надо бежать со всех ног, спасаясь от гибели. А Мики, зоркостью не уступавший ястребу, стоял не двигаясь, как завороженный.

Рев стал громче. Теперь он, казалось, надвигался на них со всех сторон. Но пепел, первый предвестник приближающего огня, а затем дым налетели на них с юга. Только тогда Мики с жалобным, растерянным визгом повернулся и побежал. Однако роль вожака теперь играл Неева – Неева, чьи предки на протяжении неисчислимых веков десятки тысяч раз убегали от огненной смерти. В эту минуту острота зрения была ему ни к чему. Он и так знал, что` следует делать. Он знал, какая опасность надвигается на него сзади и с боков, знал, где лежит единственный путь к спасению. Обоняние и все остальные чувства твердили ему, что вокруг – смерть. Дважды Мики пытался повернуть на восток, но Неева, упрямо прижав уши к голове, продолжал бежать на север. Трижды Мики останавливался, намереваясь встретить лицом к лицу настигающую их опасность, но Неева ни разу даже не замедлил бега. Прямо на север… на север… на север – к плоскогорьям, к большим озерам и рекам, к открытым равнинам.

Они бежали не одни. Мимо, обгоняя их с быстротой ветра, промчался большой карибу. «Беги быстро, быстро, быстро! – кричал инстинкт Неевы. – Но не надрываясь! Карибу бежит быстрее огня, но его сил хватит ненадолго, он упадет, и огонь сожрет его. Беги быстро, но не надрываясь!»

И Неева продолжал бежать своей обычной переваливающейся рысью, не убыстряя шага.

Их дорогу пересек лось. Он спотыкался и хрипел так, словно ему перерезали горло. Его бока были сильно обожжены, и, обезумев от боли, он вырвался из хватки огня, надвигавшегося с запада, только для того, чтобы слепо ринуться в стену пламени на востоке.

Позади них по обеим сторонам огонь бушевал с неумолимой яростью. Маленькие зверьки пытались укрыться от этого беспощадного врага в привычных убежищах – в дуплах, под кучами валежника, среди густых древесных ветвей, в норах, – но смерть настигала их и там. Кролики, куницы, пеканы, норки, горностаи, совы гибли, не издавая ни звука, и только барсуки жалобно кричали, как маленькие дети.

Огонь ревел, словно океан в бурю, смолистые вершины елей и кедров мгновенно вспыхивали гигантскими факелами. Пожар несся по хвойным лесам, как ураган, и спастись от него бегством было невозможно никому – ни зверю, ни человеку. Для тех, кого настигали огненные валы, оставалась только одна надежда, воплощавшаяся в безмолвном крике, который словно оглашал горящие леса: «Вода! Скорее, скорее к воде!» Только вода обещала спасение, обещала жизнь, и каждое озеро превращалось в приют самых равных зверей: в грозный час общей гибели исконная вражда, кровожадность, ненависть, страх – все это было забыто, и дикие обитатели глухих дебрей жались друг к другу, как братья.

К такому-то озеру и привели Нееву инстинкт и чутье, которые становились все острее по мере того, как огненная стена постепенно настигала беглецов. Мики же, наоборот, совсем растерялся, все его чувства притупились, ноздри были полны только запаха огня, и он следовал за Неевой со слепой покорностью. Пожар уже бушевал на западном берегу озера, и вода буквально кишела разным зверьем. Озеро было не очень большим и совсем круглым. Его поперечник не превышал двухсот ярдов. Почти на самой его середине собрались лоси и карибу. Их было десятка два. Некоторые плавали, но большинство просто стояло на дне, и над водой виднелись только их рогатые головы. Вокруг беспорядочно плавали другие животные, чьи ноги были покороче, – вернее, они даже не плавали, а только еле-еле загребали лапами, чтобы не утонуть. У самой воды, где Неева и Мики на мгновение остановились, топтался большой дикобраз. Он сердито фыркал и хрюкал, словно ругая всех и вся за то, что ему не дали спокойно пообедать. Секунду спустя он вошел в воду. В нескольких шагах дальше по берегу пекан и лисица припали к песку возле самой воды, словно им не хотелось мочить свой драгоценный мех и они намерены были прыгнуть в озеро только в самую последнюю минуту, когда их уже опалит жгучее дыхание огненной смерти. И тут, словно вестница этой смерти, на берег с трудом выбралась вторая лисица, с которой ручьями стекала вода, – она только что переплыла озеро, так как на противоположном берегу уже колыхалась сплошная стена пламени. Но если эта лисица рассчитывала найти спасение на восточном берегу, то старый медведь, который был вдвое больше Неевы, по-видимому, не разделял ее надежды: во всяком случае, он, с треском вырвавшись из кустов, стремглав кинулся в озеро и поплыл прямо к западному берегу. На мелководье бродили, барахтались, плавали куницы, красноглазые горностаи, норки, кролики, белки, суслики и всевозможные мыши. Наконец Неева медленно вошел в воду и очутился среди зверьков, которыми еще недавно с большим удовольствием закусил бы. Но теперь он не обращал на них ни малейшего внимания.

Мики следовал за своим другом, пока вода не дошла ему до шеи. Тогда он остановился. Огонь был уже совсем близко и мчался к озеру со стремительностью скаковой лошади. Из-за вершин еще целых деревьев на озеро обрушилось черное облако дыма и пепла. Через несколько минут все было поглощено непроницаемым жарким мраком, в глубинах которого начали раздаваться дикие, пронзительные звуки: лосенок отчаянно звал мать, а она отвечала ему испуганным мычанием, тоскливо выл волк, в ужасе тявкала лисица, и, заглушая все остальные голоса, исступленно кричали две гагары, чье гнездо исчезло в огне.

Кашляя от густого дыма, чувствуя на морде опаляющий жар пламени, Неева фырканьем позвал Мики и повернул к середине озера. Мики ответил ему коротким визгом и поплыл за своим большим черным братом, касаясь мордой его бока. На середине озера Неева последовал примеру тех, кто добрался туда раньше него, и почти перестал работать лапами. Однако костлявый Мики, которого не поддерживал на поверхности толстый слой жира, не мог просто лечь на воду, как это сделал его приятель, и продолжал плавать, описывая круги около Неевы. Потом ему в голову пришла удачная мысль, и, приблизившись к медведю вплотную, он оперся на его плечо передними лапами.

К этому времени озеро уже было опоясано огнем со всех сторон. Языки пламени взвивались высоко в воздух над смолистыми вершинами. От рева огня можно было оглохнуть, и все остальные звуки тонули в нем. Жар был нестерпимым: в течение нескольких ужасных минут Мики казалось, что он вдыхает не воздух, а огонь. Неева каждые две-три секунды окунал голову в воду, но инстинкт мешал Мики последовать его примеру. Подобно волку, лисе, пекану и рыси, он скорее умер бы, чем погрузился бы в воду с головой.

Огонь унесся дальше так же быстро, как налетел, и его оглушительный рев вновь превратился в отдаленный рокочущий гул, но от зеленых деревьев по берегам озера остались только черные, обугленные скелеты.

Уцелевшие звери медленно подплывали к черным, дымящимся берегам. Из тех, кто искал спасения в озере, выжило не больше половины. Многие погибли, и в том числе все дикобразы, никуда не годные пловцы.

Возле берега жар по-прежнему был нестерпимым, и тлеющие угли не угасали еще очень долго. Весь остаток дня и всю ночь спасшиеся звери провели на мелководье, но ни один хищник не напал на беззащитного соседа. Общая беда уравняла и примирила их всех.

Перед рассветом пришло неожиданное облегчение. Начался сильный ливень, и когда первые лучи солнца пробились сквозь серые тучи, в озере и на его берегах виднелись только трупы погибших животных. Те, кому удалось уцелеть, вернулись в свои опустошенные леса, и в их числе были Мики с Неевой.

Еще много дней после Большого Пожара Мики продолжал покорно следовать за Неевой. Места, которые он так хорошо знал прежде, превратились в черную, безжизненную пустыню, и он понятия не имел, в какой стороне следует искать уцелевшие леса. Если бы это был обычный небольшой пал, Мики, конечно, и сам сумел бы без большого труда выбраться из царства золы и пепла, но этот пожар опустошил многие сотни квадратных миль, и половина зверей, укрывшихся от огня в озерах и реках, была теперь обречена на голодную смерть.

Но в эту половину не входили ни Неева, ни все его сородичи. С той же уверенностью, с какой он во время пожара нашел спасительное озеро, черный медведь выбрал теперь кратчайший путь к границе гари. На этот раз он направился на северо-запад, ни на шаг не отклоняясь от прямой линии. Если они натыкались на озеро, Неева обходил его по берегу и продолжал путь точно напротив того места, с которого он начал обход. Он шел и шел вперед, не только днем, но и ночью, лишь изредка останавливаясь, чтобы перевести дух, и на рассвете второго дня Мики еле волочил ноги – он устал даже больше своего друга.

Впрочем, судя по всему, они уже добрались до тех мест, где сила пожара начинала уменьшаться. Там и сям среди гари зеленели болотца, рощицы, полоски травы, пощаженные огнем. В этих оазисах среди черной пустыни Нееву и Мики ждал сытный завтрак, потому что вся окрестная дичь сбегалась под защиту уцелевших деревьев, которые, вероятно, вставали из огненного моря, как островки. Однако впервые за все время их знакомства Неева не прельстился изобилием еды и не пожелал остаться у гостеприимного болотца. И на шестой день от озера, в котором они спаслись от огня, их отделяла уже добрая сотня миль.

Теперь пожарище осталось позади, и они очутились в прекрасном краю могучих лесов, широких равнин и сотен озер и рек. Невысокие гряды холмов, пересекавшие равнины, были отличными охотничьими угодьями. Изобилие водных потоков, струившихся между холмами и соединявших озера в одну огромную цепь, спасло эти края от засухи, от которой так пострадали более южные области страны.

Мики и Неева остались в этих благодатных местах и через месяц снова стали толстыми и позабыли недавние невзгоды.

Затем, как-то в начале сентября, они наткнулись у болота на странное сооружение. Сначала Мики подумал, что это хижина, но только он никогда еще не видел таких маленьких хижин. Неизвестное сооружение было не намного больше, чем та клетка из жердей, в которую его запирал Лебо, однако тут вместо жердей были толстые бревна, скрепленные между собой так искусно, что никто не мог бы их разбросать. Между бревнами оставались широкие щели, а с одной стороны зияло большое отверстие, по-видимому заменявшее дверь. Из непонятного сооружения доносился сильный запах испорченной рыбы. Мики этот запах показался на редкость противным, но Неева просто упивался им и не пожелал уйти от этого места, несмотря на все попытки Мики увести его. В конце концов, негодуя на низменные вкусы своего друга, Мики обиженно отправился на охоту один. Однако прошло еще довольно много времени, прежде чем Неева осмелился просунуть в отверстие голову и плечи. Там стояло такое рыбье благоухание, что его маленькие глазки заблестели от восторга. Он осторожно шагнул вперед, – теперь он был уже со всех сторон окружен бревнами. Однако ничего не случилось. Неева увидел аппетитную кучу рыбы, сваленной позади тоненькой наклонной жерди. Чтобы достать рыбу, надо было навалиться на жердь. Он неторопливо придвинулся к ней, налег на нее грудью, и…

Бум!

Неева оглянулся как на выстрел. Отверстие, через которое он сюда вошел, исчезло. Надавив на жердь, он освободил подъемную дверь из толстых бревен, подвешенную над входом, и теперь оказался в плену. Однако Неева сохранил полное спокойствие и хладнокровие, возможно потому, что щели между бревнами были очень широкие и он надеялся протиснуться сквозь одну из них наружу. И вот, несколько раз потянув ноздрями воздух, он принялся лакомиться рыбой. Это занятие настолько его увлекло, что он даже не заметил, как из густого ельника в нескольких шагах от ловушки выглянул индеец, посмотрел на него и сразу же снова скрылся.

Полчаса спустя этот индеец вышел на вырубку, где стояли только что выстроенные дома новой фактории. Индеец направился прямо к зданию склада. Там, в конторе, где на полу лежал пушистый меховой ковер, какой-то мужчина разговаривал с женщиной и нежно держал ее за руки. Увидев их, индеец снисходительно усмехнулся. В окрестностях фактории Лак-Бен эту парочку не называли иначе как сакехевавин – влюбленные. Он был среди гостей на их свадьбе – они созвали на нее всех ближних и дальних соседей и устроили настоящий пир.

Когда индеец вошел, женщина приветливо улыбнулась ему. Она была настоящей красавицей. Ее глаза сияли, на щеках играл легкий румянец. Индеец дружески улыбнулся в ответ.

– Мы поймали медведя, – сказал он. – Только это напао (самец), а не медведица с медвежонком, Нанетта.

Чэллонер улыбнулся.

– Ну и не везет же тебе, Нанетта! – сказал он. – А я-то думал, что раздобыть для тебя медвежонка будет очень просто. И вот вместо этого – взрослый медведь! Придется выпустить его, Мотёг. Шкура у него в такое время года никуда не годится. Хочешь пойти с нами, Нанетта, и посмотреть, как мы его освободим?

Она кивнула и весело рассмеялась:

– Да, конечно! Это будет очень интересно – бедняга, наверное, совсем перепугался.

Чэллонер шел впереди с топором в руке, за ним Нанетта. Мотёг завершал шествие, на всякий случай держа ружье наготове. В ельнике Чэллонер осторожно срубил несколько веток, чтобы Нанетта могла без помех рассмотреть клетку и пленного медведя. Около минуты она затаив дыхание глядела на Нееву, который теперь в сильном возбуждении метался по своей тюрьме. Вдруг Нанетта вскрикнула, и ее пальцы больно сжали руку Чэллонера. Прежде чем он сообразил, что происходит, Нанетта раздвинула ветки и выбежала из ельника.

Возле ловушки лежал Мики, не покинувший друга в час беды. Он старался прокопать ход под нижним бревном и успел так измучиться, что ничего не слышал и не чуял. Нанетту он заметил, только когда она была в десяти шагах от него. Мики присел на задние лапы, в горле у него встал комок, мешая ему дышать. Несколько секунд он сохранял неподвижность, не спуская с Нанетты пристального взгляда. Затем, восторженно взвизгнув, он прыгнул к ней. Чэллонер с испуганным воплем выскочил из ельника, занеся топор над головой. Но прежде чем топор опустился, Мики уже обнимался с Нанеттой, а Чэллонер уронил от удивления свое оружие и громко ахнул:

– Мики!

Мотёг с удивлением смотрел, как новый фактор и его жена радостно гладят и тискают непонятного дикого зверя, в которого он, не задумываясь, выстрелил бы, если бы неожиданно встретился с ним на лесной тропе.

От радости Нанетта и Чэллонер совсем забыли про медведя в ловушке. Да и Мики, ошалевший от восторга при виде своего хозяина и хозяйки, тоже забыл про приятеля. Однако когда Неева напомнил им всем о себе, испустив громкое «уф!», Мики молнией бросился к бревнам, обнюхал нос Неевы, просунутый между бревнами, и отчаянно завилял хвостом, стараясь объяснить медведю, какое произошло чудо.

Чэллонера внезапно осенила невероятная догадка. Он медленно приблизился к огромному черному зверю в ловушке. С каким медведем мог подружиться Мики, как не с медвежонком, которого он поймал почти полтора года назад? Чэллонер перевел дух и внимательно осмотрел странных друзей. Мики ласково лизал коричневый нос, просунутый между бревнами! Чэллонер жестом подозвал к себе Нанетту и кивком указал на Мики с Неевой. Помолчав минуту, он сказал:

– Это тот самый медвежонок, Нанетта. Ну, тот, о котором я тебе рассказывал. Я прошлой весной застрелил его мать и связал его с Мики одной веревкой. Значит, они с тех пор так и не расставались! Теперь понятно, почему Мики убежал от нас тогда в хижине. Он вернулся к своему медведю!

Если вы отправитесь на север от Лепаса по реке Рэт или Грассбери, а потом спуститесь по Оленьей реке в Оленье озеро и поплывете вдоль его восточного берега, вы рано или поздно доберетесь до Кокрана и до фактории Лак-Бен. Это одно из самых красивых мест во всем северном крае. На факторию Лак-Бен привозят меха триста охотников и трапперов. И все они, а также их жены и дети прекрасно знают историю «ручного медведя с Лак-Бен», любимца и баловня красивой жены фактора.

Этот медведь носит блестящий ошейник и бродит на свободе в обществе гигантского пса. Ни один охотник, встретившись с ним, и не подумает выстрелить в него. Впрочем, медведь этот стал таким большим и толстым, что разлюбил далекие странствования. А потому в этих местах действует неписаный закон, запрещающий ставить медвежьи капканы и ловушки ближе пяти миль от фактории. Дело в том, что больше чем на пять миль этот медведь в леса не углубляется. Когда же наступают холода, а с ними и время долгого сна, медведь забирается в глубокий уютный погреб, который вырыли для него под складом. И зимними ночами там же, привалившись к теплому боку друга, спит и пес Мики.

1919

Воздух полнился странными и таинственными звуками полярной ночи. Ранние сумерки – предвестие долгих пасмурных месяцев – быстро опускались на замерзшую оконечность североамериканского континента за полярным кругом. Слой снега – твердого и зернистого, как крупинки сахара, – дюймов на шесть покрывал промерзшую землю. Было сорок градусов ниже нуля.

Сидя на гребне ледяного тороса, откуда открывался вид на белое полотно бухты, Молниеносный обозревал привычный ему мир. Наступала третья зима – третья Долгая Ночь в его жизни. И сумерки, возвещающие ее приход, будили в нем странное беспокойство. В отличие от сумерек на юге, полярные сумерки – это бескрайняя, сбивающая с толку серая мгла, и, как ни вглядывайся в нее, все равно ничего не увидишь. Земля и небо, море и суша слились воедино. Казалось, навсегда исчезли облака, небо, луна, солнце и звезды. Это было хуже ночи.

Скоро все станет как прежде, и Молниеносный вновь помчится наперегонки с собственной тенью, но пока вокруг было темно, как в яме. И в этой «яме» раздавались звуки, которые никогда не нравились Молниеносному, а временами вызывали в его душе острую тоску и странное чувство одиночества. Ветра не было, но в нависшей над землей серой пелене раздавались стенания и шепот, отчего маленькие белые песцы непрестанно тявкали. Молниеносный ненавидел песцов. Как никаких других существ на свете. Ему хотелось разорвать их на куски. Заставить их умолкнуть. Избавить от них землю. Но эти юркие зверьки были почти неуловимы – Молниеносный знал это по опыту. Все так же сидя на ледяной горе, он медленно оскалил клыки. В его глотке нарастало рычание. Молниеносный встал.

Это был великолепный зверь. От Киватина до Большого Медвежьего озера[44] не сыскалось бы и полдюжины волков, равных ему по размеру. В целом он не очень походил на волка: его отличали более широкая грудь и благородная посадка головы. Лишенный характерной для его собратьев пронырливости и опаски, он смотрел на мир открыто и бесстрашно. Его спина не имела типичной для волков покатости к заду, а шерсть оттенком и мягкостью напоминала кроличий мех. Голова у него была массивнее, чем у представителей волчьего племени, глаза шире расставлены, челюсти мощнее, а хвост не поджат к туловищу. А все потому, что Молниеносный являл собой помесь собаки и волка в двадцатом поколении. Его далекий предок был датским догом по имени Скаген. Кровь дога бежала в жилах его потомков, сливаясь и перемешиваясь с волчьей кровью, пока после пятого по счету гона дикая природа не возобладала окончательно. С тех пор вот уже пятнадцать лет предки Молниеносного были волками – алчущими добычи, кровожадными хищниками Бесплодных Земель, вислозадыми волками с поджатыми хвостами и близко поставленными глазами; волками, которые не испытывали к песцам той ненависти, которую испытывал Молниеносный, а за двадцать лет до него – его предок, датский дог.

Однако стоящий на ледяной горе Молниеносный – дальний потомок волчицы и дога – знал так же мало о текущей в нем собачьей крови, как и о том, кто так жалобно завывает в серой мгле между небом и землей. Он был волком. Этот зверь, в горле которого клокотало рычание, а клыки скалились в ответ на тявканье песцов, был волком до мозга костей. Но в его дикой и свирепой душе – душе, готовой к борьбе с врагами, с голодом, холодом и самой смертью, – по-прежнему настойчиво звучал голос предка-дога, жившего почти четверть века назад.

И Молниеносный, как и прежде, ответил на этот зов. Слепо и безотчетно повинуясь рвущемуся на свободу инстинкту, он спустился к «морю».

Морем этим была бухта Батерст. Это часть залива Коронации, который, в свою очередь, сообщается с Ледовитым океаном. Широкая в устье бухта постепенно сужалась чуть ли не до размеров мизинца, при этом уходя на двести миль вглубь Земли Маккензи. По ее льду можно было добраться от лишенного растительности царства моржей и белых медведей до можжевеловых, березовых и кедровых лесов за Бесплодными Землями. То был длинный путь, пролегающий по бескрайним просторам от Земли Принца Альберта до карликового леса – уродливой причуды Арктики; прямая как стрела дорога от эскимосских иглу близ пролива Мелвилл до ближайшего оплота цивилизации – форта Релайанс в пятистах милях к югу.

На юг Молниеносный и повернул голову, принюхиваясь к ветру. Песцы были позабыты. Сначала он бежал медленно, но к концу одной восьмой мили ускорил бег. Все быстрее и быстрее мчался этот огромный серый зверь. Как-то на втором году его жизни индеец из племени кри и белый человек увидели, как он несется по краю равнины, и индеец произнес: вейа микау суску-вао, что означало «быстрый как молния». Так Молниеносный бежал и сейчас. Такой бег не был необходимостью. Молниеносный просто резвился – радовался жизни. Он не преследовал добычу, его не гнал вперед голод. Им владело дикое упоение стремительным движением, упругостью мускулов, мощью не знающего устали тела. Оно мгновенно откликалось на его настроения и желания, подобно тому как отлаженный механизм реагирует на электрический сигнал. По-своему, по-звериному, он осознавал эту власть над собственным телом. Больше всего он любил мчаться под луной и звездами наперегонки со своей тенью – единственным соперником на всем Севере, которого ему не удавалось превзойти в беге по полярным просторам. Этой ночью или днем – ибо сейчас одно было неотличимо от другого – в его крови бушевал жар скорости. Двадцать минут продолжалась эта гонка с невидимым соперником, и наконец Молниеносный остановился. Его бока вздымались и опадали, дыхание участилось, но не сбилось. Сразу же вскинув голову, он напряженно вгляделся в серую мглу и принюхался.

В воздухе ощущалось нечто, заставившее Молниеносного повернуть на девяносто градусов и направиться к тянущемуся вдоль берега редколесью. Этот так называемый лес испытал на себе мощное влияние арктического холода. Он представлял собой скопище низкорослых деревьев, чьи ветви и стволы были столь причудливо искорежены, будто их непрестанно кривило и коробило холодом, пока они не застыли в агонии. Вековой лес так и не поднялся выше спасительного снегового покрова. Сколько бы лет ему ни было – сто, пятьсот или тысяча, – самое мощное дерево со стволом толщиной в человеческую ногу не доходило Молниеносному до холки. Кое-где лес сгущался и мог служить неплохим укрытием. Меж деревьев скакали белые зайцы. Над лесом парила белая сова. Дважды Молниеносный ощеривался при виде песцов, мелькавших впереди, точно призрачные тени.

Однако голоса он не подавал. Его охватило какое-то чувство, которое было сильнее ненависти к песцам. Запах становился все отчетливее. Молниеносный шел ему навстречу, не таясь и не припадая к земле. Еще через полмили он набрел на ущелье, будто прочерченное в земле острым краем доисторического ледника. Узкое глубокое ущелье больше походило на ледниковую расселину, нежели на лесную ложбину. Молниеносному хватило бы с десяток мощных прыжков, чтобы достичь его конца. Здесь росли деревья, настоящие высокие деревья, и каждую зиму ветры с пустошей заметали их снегом, укрывая на высоту тридцать-сорок футов. Этот лес – густой и темный – простирался теперь перед Молниеносным. И он знал, что там найдется жизнь, стоит только поискать.

Он двигался по краю расселины серой тенью, почти неразличимой в окружающей мгле. Однако снизу за ним жадно следило множество глаз. Неожиданно оттуда выплыли, точно белые призраки, полярные совы. В воздухе раздался шорох могучих крыльев и щелканье смертоносных клювов. Молниеносный видел сов, но не остановился, так как не испытывал страха. Песец поспешил бы скрыться. Другой волк отпрянул бы, оскалившись и рыча. Молниеносный же не утруждал себя подобными действиями. Сов он не боялся. Ему был не страшен даже Вапуск – огромный белый медведь. Убить его волку было не по силам, а Вапуск мог бы сокрушить волка одним ударом могучей лапы, но Молниеносный все равно не боялся. То единственное, что способно было вызвать в нем благоговейный трепет, сейчас тенью вырастало впереди в серых сумерках.

Это была хижина, сложенная из молодых деревьев, таких же, как те, что чернели сплошной массой в расселине. На крыше хижины возвышалась труба, из нее шел дым, запах которого Молниеносный и учуял за милю отсюда. Какое-то время он стоял неподвижно. Потом осторожно обошел хижину и остановился напротив окна.

Он проделывал это уже трижды за последние полгода – садился перед хижиной и смотрел на окно. Два раза он приходил ночью, и каждый раз в окне горел свет. Горел он и сейчас. Молниеносному он казался маленьким солнцем, распространяющим в ночи непонятное бледно-желтое сияние. Молниеносный знал, что́ такое огонь, но, до того как набрести на хижину, никогда не видел такого огня – огня без пламени. Казалось, весь мир погрузился в темноту из-за того, что солнце спряталось в хижине.

Молниеносный смотрел на освещенное окно, в широкой волчьей груди колотилось сердце, в глазах играл отсвет странного огня. Передавшаяся ему через двадцать поколений волков частичка собачьей души, словно голубь, несущий весточку, стремилась туда, где огромный дог спал в круге света от костра и ощущал на спине прикосновение человеческой ладони. Туда, где были солнце, жизнь, тепло и ласковый голос хозяина. Сам предок невидимой тенью сидел рядом и тоже смотрел на желтый свет в окне. Дух Скагена жил в душе Молниеносного, и тень Скагена в сумерках бежала с ним рядом на запах человеческого жилья.

Молниеносный всего этого не знал. Он молча смотрел на хижину и на освещенное окно, и в его дикой звериной душе поднимались неизбывная тоска и одиночество. Но постичь их причину он не мог. Ведь он был волком, в которого на протяжении двадцати поколений перерождались плоть, душа и кровь огромного дога. И сейчас тот незримо присутствовал рядом с Молниеносным.

* * *

В хижине, сидя спиной к печи, капрал Пеллетье из Северо-Западной королевской конной полиции читал констеблю Сэнди О’Коннору приписку к донесению, которое на днях должно было отправиться с оказией на эскимосских санях в форт Черчилль в семистах милях к югу. Записка, адресованная суперинтенданту Старнсу – командиру дивизии «М»[45], гласила:

«Покорно прошу приложить сии сведения об оленях-карибу и волках к моему рапорту о бескормице, которая неизбежно грозит Северу нынешней зимой. Волки сбиваются в огромные стаи, числом от пятидесяти до трехсот особей. На одной из волчьих троп мы обнаружили останки двухсот оленей на протяжении семи миль, на другой – более сотни оленей на девяти милях. А уж по тридцать-сорок оленей мелкие стаи загрызают и того чаще. Старые эскимосы говорят, что раз в поколение волки шалеют от жажды крови, сбиваются в огромные стаи и изгоняют из Бесплодных Земель всю живность, загрызая ту, которая не успеет скрыться. Эскимосы убеждены, что демоны одержали верх над добрыми духами земли, и из-за этого суеверия не желают участвовать в крупной облаве на волков. Однако я все же надеюсь, что нам с констеблем О’Коннором удастся переубедить молодых охотников.

Ваш преданный слуга,

капрал пограничного патруля

Франсуа Пеллетье».

Пеллетье и О’Коннора разделял стол из половинчатых бревен, над которым висели жестяные масляные лампы, отбрасывающие желтоватый свет. Вот уже семь месяцев капрал и констебль несли дозор на краю света, позабыв о бритве и прочих благах цивилизации. На карте мира существовало лишь одно место, где закон был представлен еще севернее, но бараки острова Гершеля показались бы воплощением комфорта и роскоши по сравнению с этой лесной лачугой. Двое мужчин, чьи лица сейчас озарял свет лампы, будто срослись с дикой природой, которую они охраняли. О’Коннор – широкоплечий великан с рыжими волосами и бородой – сжал огромные кулаки, покоившиеся на середине стола, и улыбнулся Пеллетье, волосы и борода которого были черными настолько же, насколько у него самого – рыжими. Пеллетье несколько виновато улыбнулся в ответ. Семь месяцев, прожитых в этом аду, и ожидание еще пяти таких же никак не сказались на их дружбе.

– Хорошо изложено. – О’Коннор восхищенно поглядел на друга голубыми глазами. – Да если бы я умел так писать, я был бы сейчас на юге, а не торчал бы здесь, потому что Кэтлин давным-давно вышла бы за меня. Но ты кое-что забыл упомянуть, Пелли. То, что я говорил тебе про вожаков стай.

Пеллетье покачал головой.

– Не стоит об этом писать, – сказал он. – Это было бы неразумно.

– Да к черту разумность, – возразил О’Коннор, вставая и потягиваясь. – Она здесь вообще хоть в чем-нибудь есть, Пелли? Эскимосы с их кудахтаньем правы. Если стаями предводительствует не сам дьявол, то я – черный и не О’Коннор мне имя. Я бы до посинения твердил это суперинтенданту. Эх, вот бы до вожаков добраться… – Он осекся и посмотрел в окно.

Пеллетье тоже замер и прислушался.

Снова повинуясь бессмертному духу Скагена, Молниеносный выл на хижину белого человека. Из огромной волчьей пасти извергся тоскливый вопль, устремившийся к затянутым серой мглой небесам; призыв, сквозь двадцать поколений волков несущийся к давно умершим и позабытым хозяевам далекого предка. И не нашлось бы в огромных стаях волка, чей голос был бы мощнее и разносился бы дальше, чем голос Молниеносного. Вначале он звучал хрипло и скорбно и был исполнен странной грусти, но постепенно набрал силу. То был гимн жизни и в то же время – смерти. Устрашающая и вдохновляющая песнь, что вместе с ветром летела в дальние дали сквозь пургу и темноту. И все живое дрогнуло и сжалось от звуков этого властного зова.

Молниеносный стоял на краю расселины и выл. И не успело эхо смолкнуть над бескрайними равнинами, как дверь хижины отворилась и в освещенном дверном проеме появился человек. Это был О’Коннор. Он всмотрелся в серую мглу и вскинул на плечо какой-то предмет. Уже дважды до этого Молниеносный видел такую же огненную вспышку и слышал такой же странный грохот, как те, что последовали за движениями констебля. Во второй из тех разов нечто, похожее на раскаленное железо, прочертило жгучую борозду на плече Молниеносного. Инстинкт подсказал ему тогда, что это смерть пронеслась рядом с его головой, смерть, которую он не смог бы схватить и загрызть, потому что она непобедима, а еще – коварна и несправедлива. Коварство же он ненавидел. Предок его был справедлив и к людям, и к зверям до последнего удара своего могучего сердца. И Молниеносный тоже родился справедливым.

Он повернулся и нырнул в серый мрак. Но не побежал, потому что не испугался. То, что творилось сейчас в дикой душе кровожадного зверя, было сильнее страха смерти. Дух огромного дога боролся с волком, но на сей раз последний победил.

И когда Молниеносный вновь тенью помчался сквозь мглу, тень Скагена не бежала с ним рядом.

Стоило пуле со смертоносным свистом рассечь воздух – и яростная волчья кровь жидким огнем разлилась по жилам Молниеносного. Он снова стал диким, грозным пиратом арктических Бесплодных Земель, флибустьером бескрайних снегов, какеа искутао – «быстрейшим среди зверей». И эту стремительную перемену произвел в нем О’Коннор со своим ружьем.

В Молниеносном пробудился азарт. Чувство одиночества, приведшее его к хижине, сменилось настойчивым желанием воссоединиться со стаей. Наваждение рассеялось. Он снова был волком до мозга костей.

Молниеносный бежал ровно, как по компасу. Пять миль, шесть, семь… почти десять. Потом остановился и навострил уши.

За следующие три мили он трижды останавливался и прислушивался. На третий раз издалека донесся голос Балу, созывающего стаю на охоту. То был Балу-Мясник, Балу-Выносливый – волк, который благодаря своим размерам, стремительности и огромной силе подчинил себе несколько стай. Молниеносный ответил на клич. С юга, востока, запада и севера волки откликались на призыв Балу. Но голос вожака в этом хоре звучал громче, дольше и повелительнее. И те волки, которые жаждали новой крови и свежего мяса, стали собираться на его зов. По одному, по двое и трое они труси`ли по замерзшим равнинам. С последней большой охоты минуло семь дней и ночей – если отсчитывать сутки по часам, – и длинные клыки и налитые кровью глаза жаждали новой добычи.

Эта жажда охватила Молниеносного с той же силой, что и самых диких его собратьев. Стая уже собралась и начала свой путь, когда он присоединился к ней. Волки бежали молча, бок о бок, словно живое олицетворение первобытной жестокости, – мощное братство клыка и когтя, несущее смерть всему живому. Сначала в стае было около пятидесяти волков, но их становилось все больше и больше. Постепенно их стало шестьдесят, потом восемьдесят, сто… Впереди бежал Балу. Из всей стаи только Молниеносный мог сравниться с ним по размеру и силе. И поэтому Балу его ненавидел. Царь и господин над другими, он видел в сопернике угрозу своему превосходству. И все же до драки между ними дело не доходило. Причиной тому снова был огромный дог, живущий в душе Молниеносного. В отличие от всех остальных волков, Молниеносный не стремился к тому, чтобы стать вожаком. Он испытывал азарт, восторг и радость жизни просто оттого, что молод, силен и способен в одиночку справиться с кем угодно. Целыми днями и неделями он охотился, держась в стороне от стаи и не отвечая на ее зов. Он рисковал один. Он бегал один. Всегда один, сопровождаемый разве что духом Скагена. И сейчас Балу встретил Молниеносного свирепым взглядом налитых кровью глаз и с ненавистью оскалил зубы.

Молниеносный – великолепный молодой волк трех лет от роду – не испытывал желания вступать в противоборство с себе подобными. Он дрался, но без желания подчинять и, в отличие от Балу, не приканчивал побежденного соперника. Бывало, его исподтишка полоснет клыками какой-нибудь более мелкий и слабый волк, но он не отвечал ему, хотя для отмщения достаточно было хватануть обидчика мощными зубами. И все же иногда в его душе поднималась жажда крови.

Именно это и происходило сейчас. Стремление убивать заглушило в нем все остальные чувства, так что он почти не обращал внимания на бегущего чуть впереди Балу. В суровых условиях Севера за выживание приходится бороться не только людям, но и волкам. Балу и его стая двигались не так, как лесные волки. Они до поры сдерживали рвущуюся изнутри ярость и, взяв след добычи, больше не призывали к себе собратьев. Стая неслась сквозь мрак, словно мифическое чудовище – этакий бробдингнегский[46] волк-оборотень с единым сердцем. Его молчание было тождественно безмолвию Долгой Ночи, нарушаемому лишь топотом множества лап, учащенным дыханием, лязгом зубов и хриплым жутким подвыванием.

Для Молниеносного это была его охота, его радость жизни. Он не обращал внимания на Мюэкан – юную волчицу, бежавшую с ним рядом. Она была грациозна и стройна, и все усилия ее молодого, гибкого тела были направлены на то, чтобы держаться наравне с ним. Трижды она подбегала к нему так близко, что он слышал ее учащенное дыхание возле своего уха, и один раз, обернувшись, нечаянно коснулся носом ее спины. Так как природа наградила ее правом в недалеком будущем произвести на свет первое потомство, в ней пробудился инстинкт более властный, чем жажда убивать. Но ее воодушевление не зажгло в Молниеносном ответного пыла, еще не пришел тот день. Сейчас все его чувства были подчинены одному стремлению – напасть на добычу, рвать и раздирать ее, вонзая клыки в живую плоть, истекающую теплой кровью.

Он первым уловил запах, которого искала в воздухе сотня носов. То был запах оленей-карибу. Через четверть мили он стал еще отчетливее, и шайка Балу повернула на юго-запад. Волки ускорили бег, но постепенно сплошная серая масса из сотни бегущих тел стала растягиваться в ширину. Сигнала еще не было. Вожак не издал ни звука, но среди членов стаи будто бы мысленно распространился некий приказ, и каждый волк ему подчинился. При дневном свете это было бы впечатляющее зрелище – предвестник неминуемой трагедии. Авангард серых охотников растянулся на одну восьмую мили. Самые сильные и быстрые бежали по краям.

До стада оленей оставалось меньше мили.

Густой серый мрак скрыл от оленей приближение смертоносной «шеренги», ветер тоже не благоволил животным с раздвоенными копытами и ветвистыми рогами. Не было ни тревожных знаков, ни звуков.

Молниеносный резко вырвался вперед, впервые с начала преследования набрав свою привычную скорость. Законы стаи, преимущественное право вожака, присутствие юной волчицы, которая изо всех сил старалась от него не отставать, больше не имели никакого значения. Он поравнялся с Балу, потом обогнал его и помчался вперед со скоростью ветра. Вскоре он уже намного опередил стаю, оставив всех соперников далеко позади. Запах живой плоти будоражил нюх. Из мрака ночи постепенно выступили неясные фигуры, и Молниеносный ринулся убивать. В это самое мгновение стая издала воинственный клич. Из глоток доселе хранивших молчание волков вырвался единый вопль, и, подобно армии жестоких гуннов, стая всей своей мощью обрушилась на оленей.

Стадо паслось разрозненно. Олени добывали из-под снега заиндевевший мох, и нападение Молниеносного послужило первым предупреждением. От одного волка они бы скрылись быстро и слаженно, но при виде стаи их охватил ужас, и замерзшие равнины сотряс топот копыт, подобный грохоту далекого грома, ибо олени-карибу, как и овцы, в случае опасности сбиваются в стадо.

Мощный прыжок унес Молниеносного на двадцать ярдов вглубь стада. Он вонзил клыки в горло молодому оленю, и тут насмерть перепуганные животные сгрудились вокруг него, заключая его в плотное давящее кольцо. Всем своим весом в сто сорок фунтов он повис на шее молодого оленя. Вокруг сталкивались тела, рычали беснующиеся волки, но из его стиснутых челюстей не вырывалось ни звука. Его собратья нападали на оленя по двое, трое и четверо, но Молниеносный предпочитал убивать в одиночку. Оказавшись в самом центре огромного стада, он и его жертва повалились на землю. Но волк ни на мгновение не ослабил хватки. Над ними сомкнулась масса тел, внизу били копыта, сверху ломались рога, но Молниеносный только глубже вонзал клыки. Потом в какое-то мгновение он затаил дыхание и всем телом напрягся для последнего отчаянного рывка. Упершись передними лапами в грудь оленя, он распрямился, словно огромная тугая пружина, а потом отпрянул назад, и кровь молодого оленя обагрила взбитый копытами снег. Когда Молниеносный, шатаясь, поднялся на ноги, на земле лежали двадцать загрызенных стаей оленей – в основном те, которые паслись позади. Основная же часть стада в тысячу голов, обезумев, неслась на юго-запад, и стук их копыт вновь походил на раскаты грома. Но даже голод не пересилил жажду убивать, и, бросив добычу, ошалевшие от крови разбойники Бесплодных Земель кинулись в погоню. Только всеобщее измождение остановило бойню. Челюсти ослабли, сил бежать больше не было, и волки вернулись к добыче. Когда самые стойкие прекратили погоню, на залитой кровью тропе протяженностью три мили, остались шестьдесят бездыханных оленей.

Там, где лежали животные, убитые в последнюю очередь, развернулось настоящее пиршество. Вторую жертву Молниеносный сокрушил не один. Схватка была долгой и трудной. Его лягали, бодали и топтали, и ему пришлось бы тяжко, если бы на подмогу не пришли челюсти еще одного зверя. Он уже изнемогал от мучительной борьбы, но тут рядом мелькнуло гибкое тело, раздалось яростное рычание, и чьи-то клыки вонзились в жертву. И только когда дело было сделано, Молниеносный понял, что ему на помощь пришла юная волчица. С окровавленной пастью, израненная и запыхавшаяся, она с победоносным видом встала рядом с ним.

«Это мы убили! – казалось, говорила ее поза. – Вместе! Молниеносный и я!» И на этом залитом кровью поле смерти в душе Молниеносного родилось новое чувство, которое было ему еще неведомо, когда часом раньше Мюэкан бежала с ним рядом. И чутье подсказало Мюэкан, что она наконец победила.

Молниеносный разорвал олений бок, открывая доступ к мясу. Тогда Мюэкан присоединилась к нему, и вместе они принялись пировать. Молодая волчица лежала рядом с Молниеносным, он чувствовал тепло ее тела, преисполняясь гордым осознанием своей главенствующей и покровительственной роли. Он ел неторопливо, отрывая куски мяса так, чтобы Мюэкан было легче их достать. Стоило другому волку приблизиться к ним или зарычать где-то рядом, как глаза Мюэкан загорались ревнивым огнем. Она первой увидела огромную серую фигуру, что подошла к их оленю с другой стороны и остановилась, глядя на нее сверху вниз блестящими от злобы глазами. Молниеносный, чья пасть была набита мясом, услышал предупреждающее рычание Мюэкан, но не обратил на него внимания. Он был миролюбив, и вздумай хоть десяток волков разделить с ним трапезу, это бы не нарушило его спокойствия. Но воодушевление оттого, что она только что обрела пару, и преданность избраннику разожгли огонь в крови волчицы. Непрошеным гостем оказался Балу. Едва он вгрызся в оленя, как Мюэкан метнулась к нему мстительной молнией. Ее молочно-белые клыки вонзились ему в загривок, и вожак обрушил на нее весь свой гнев.

Только тогда Молниеносный заметил, что́ происходит, и одним прыжком подскочил к Балу. Челюсти вожака уже сомкнулись на горле Мюэкан, когда Молниеносный нанес удар. Раздался звук раздираемой плоти, и два огромных зверя, сцепившись, покатились по снегу. Молниеносный вскочил на ноги на секунду быстрее соперника. Мюэкан ползла к нему на брюхе. Из ее разорванной глотки струилась кровь, и дышала она, странно всхлипывая. Молниеносный услышал, как она прерывисто скулит, и в нем сильнее и повелительнее, чем когда-либо, восстал дух огромного дога. Откуда-то из дымки далекого прошлого взывала к нему душа предка, веля ему не столько отомстить, сколько побороться за справедливость. Защитить слабого. Проявить чуждое волку, но свойственное собачьему сердцу благородство, требующее оберегать свою подругу и ставить ее интересы превыше своих. Балу было все равно, кому разодрать глотку: самцу или самке. Молниеносный же впервые в жизни ощутил слепую и всепоглощающую жажду мести.

Балу вскочил на ноги и вызывающе ринулся на Молниеносного, когда последний всхлип Мюэкан превратился в судорожный вздох. Медленно, каждый раз продвигаясь не больше чем на дюйм, соперники принялись кружить вокруг друг друга, и, видя, что круги эти постепенно сужаются, находившиеся поблизости волки прервали свой пир и собрались в красноглазое, настороженное кольцо – кольцо смерти, из которого мог выйти живым только один из дерущихся. Балу как истинный волк подходил к Молниеносному осторожными, крадущимися шагами. Он навострил уши, все его тело подобралось, как пружина, а пушистый хвост волочился по снегу. Молниеносный же, несмотря на внешность волка, вел себя иначе. Весь – от макушки до кончика хвоста – он держался прямо и напряженно, и каждый мускул в его теле был готов к смертельной схватке. Он был вполовину моложе Балу, а потому превосходил его силой и выносливостью. Но Балу дрался всю жизнь. Он был коварен, изворотлив и хитер, как лис. Он рванулся вперед так внезапно и стремительно, что Молниеносный не успел ни уклониться, ни встретить его наскок грудью, а клыки Балу тем временем уже оставили шестидюймовую рану в его бедре.

План нападения старого вояки был хитроумным, а отход – еще хитрее. Едва он нанес свой удар, как Молниеносный обрушился на него всей своей огромной мощью, но Балу – вместо того чтобы отпрыгнуть вправо или влево – поступил неожиданно: распластался на земле, так что Молниеносный почти перелетел через него. Балу задрал голову, и его клыки, словно кинжалы, прошлись по брюху Молниеносного. Порезы были глубокими, из них потекла кровь.

Оба удара были нанесены не более чем за двадцать секунд, и в обычной схватке волков огромное преимущество осталось бы за Балу, поскольку дважды атакованный волк, чей выпад не достиг цели, больше не может сражаться на равных и стремится скорее защищаться, нежели нападать. И вот тут-то повадки, доставшиеся Молниеносному от старого дога, положили конец триумфу Балу и разрушили его стратегию. Во второй раз Молниеносный прыгнул на противника и получил третью рану – в плечо. Он сник, но только на мгновение. Он атаковал Балу в третий раз, и впервые противники вцепились друг другу в морды. Молниеносный зарычал. Пасть его ужасающе щелкнула, и рычащий, извивающийся Балу оказался под ним. Четверть минуты их челюсти были сцеплены. Затем Балу вырвался и снова тем же смертоносным боковым движением морды глубоко резанул Молниеносного клыками по груди.

Воздух наполнился запахом крови Молниеносного, уже обагрившей «арену» внутри кольца из волков. У Балу кровь текла из пасти. В зловещий круг собрались тридцать-сорок волков, и к ним подтягивались новые «зрители». Мюэкан лежала неподвижно с тех пор, как в последнем усилии она попыталась подползти к Молниеносному. Под ее шеей собралась лужа крови, взгляд потускнел. Но она еще видела дерущихся.

Молниеносный смотрел на изворотливого врага сквозь застилавшую глаза пелену ярости. Боли от ран он не чувствовал. Бой вел теперь дух Скагена в огромном теле Молниеносного. Он больше не кружил по-волчьи вокруг противника. Его огромные плечи угрожающе напряглись. Он наклонил вперед голову, прижал уши и беззвучно надвигался на вожака. Снова и снова Балу наносил режущие и колющие удары, а Молниеносный пытался применить свою железную хватку. И дважды почти преуспел. На третий раз ему удалось вцепиться сопернику в загривок. И когда круг из волков с налитыми кровью глазами сомкнулся еще теснее, шея Балу хрустнула. Поединок был окончен.

Только через минуту Молниеносный ослабил хватку и, пошатываясь, отошел. И в это мгновение ждущая свора волков набросилась на Балу и принялась рвать его мертвое тело на куски. То был закон стаи, древний волчий инстинкт – добить упавшего.

Молниеносный остался один подле юной волчицы. Мюэкан попыталась поднять голову, но не смогла. Ее гаснущие глаза закрылись. Дважды она открывала их, и Молниеносный, жалобно скуля, касался носом ее морды. Она попыталась ответить, но из ее горла вырвался лишь хриплый стон. Затем по ее красивому молодому телу прошла судорога. Мюэкан вздохнула в последний раз, затихла и больше не открывала глаз.

Молниеносный понял, что к ней явилась смерть. Он подождал немного, а затем сел на окровавленные лапы и обратил морду к небу. Волки, терзавшие поверженного Балу, услышали голос Молниеносного и все поняли – то был клич победителя и нового вожака стаи, но, кроме торжества, в нем звучали горе и скорбь. Спустя двадцать лет дух Скагена явился, чтобы возглавить стаю волков.

Через несколько дней в хижине на краю ледниковой расселины капрал Пеллетье добавил еще один постскриптум к донесению, адресованному суперинтенданту:

«С тех пор как было написано вышеизложенное, волки устроили очередное кровавое побоище, и теперь карибу уходят еще дальше на юго-запад. С помощью констебля О’Коннора и эскимосов я постараюсь как можно быстрее устроить большую облаву на волков вдоль побережья, чтобы уничтожить хотя бы часть чудовищной стаи, которая сживает всю дичь с восточных равнин.

Ваш покорный слуга

Франсуа Пеллетье».

Гнетущие сумерки рассеялись, и теперь полярный край, сияющий и умиротворенный, покоился в объятиях Долгой Ночи. С небесной вышины, где на жарком юге застыло бы полуденное солнце, лила ровный серебристый свет жемчужина ночи, а вокруг нее сияли звезды. Бесчисленные и безмолвные, застывшие и безжизненные, они озаряли негасимым холодным огнем замерзший мир, точно завистливые очи, неотрывно наблюдающие за великолепным разноцветьем северного сияния.

Этой ночью или днем – ибо и ночи, и дню отведено свое количество часов даже там, где нет дневного света, – северное сияние уподобилось меняющему наряды фокуснику. Два часа Кесик Мунитови — богиня неба – резвилась в своих владениях и, будто для того, чтобы отмежеваться от родства с холодным полюсом, щедро демонстрировала свои чудесные умения и разливала фосфорическое пышноцветье над западным горизонтом. Два часа она разворачивала стяги всех цветов радуги и кружилась в их ослепительном блеске и сиянии. Она привела с собой десять тысяч небесных танцовщиц лучезарной красоты, расчерчивала небосвод золотыми, малиновыми, огненными и алмазно-голубыми дорожками, а затем, будто устав от кропотливого труда, принялась закрашивать поле своих игрищ в глубокий алый цвет. Все, кто наблюдал за ее забавами из городов, селений и с бескрайних равнин за тысячу миль к югу, поражались загадочному зрелищу там, над полюсом. Под повелительным взором богини трепетали души, а покрытый льдом край посылал его отраженное сияние обратно к звездам.

В белоснежном этом краю царило мертвенное безмолвие. Стоял ужасный холод, такой, что в неподвижном воздухе временами слышалось потрескивание. Там, где в заливе Коронации скопились гигантские нагромождения льдин, то и дело раздавался грохот, похожий на залп огромной пушки, – то обрушивалась или трескалась одна из ледяных гор, и эхо от «залпа» распространялось по льду бухты Батерст, превращаясь в зловещее завывание, ибо забавы лютого холода были столь же причудливы и загадочны, как и игры северного сияния. Иногда казалось, что по воздуху только что промчалась веселая стайка конькобежцев – вот же слышны и звон стальных лезвий, и шелест одежд, и голоса, и затихающий вдали смех. Однако в отсутствие колючего ветра смертельную опасность такого холода можно было и не распознать вовремя.

Возле маленькой хижины, срубленной из молодых деревьев, стояли капрал Пеллетье и констебль О’Коннор, а позади около саней с упряжкой из шести собак их ждал эскимос в меховом одеянии с капюшоном. Прошло полтора месяца с тех пор, как Пеллетье отправил рапорт в форт Черчилль, и сейчас, глядя на алые всполохи на западе, капрал задумчиво произнес:

– Первая «красная ночь» этой зимы, О’Коннор. Это нам на руку. Эскимосы считают ее предвестием большой крови, и сдается мне, сейчас все шаманы отсюда и до залива Франклин[47] заняты тем, что прогоняют злых духов и возносят молитвы. Охотники со всего побережья уже в пути и скоро будут здесь.

О’Коннор недоверчиво пожал плечами. Он верил в Пеллетье и по-дружески любил этого колоритного, закаленного бурями француза, который полжизни провел за полярным кругом. Но у него было собственное мнение по поводу облавы, которую он, будучи преданным другом, помог организовать. Две недели его неуклюжие пальцы заворачивали стрихнин в шарики из оленьего жира. В яд он верил больше. Разбросанная по пустошам приманка уж точно принесет кое-кому погибель. А вот облава…

– Это наш единственный шанс, – говорил Пеллетье, по-прежнему глядя на краснеющее небо. – И их тоже. Если удастся заманить стаю в ловушку и уничтожить хотя бы ее половину, мы спасем пятьсот оленей. А если Оле Джон не подкачает и придет со стадом, то у нас все получится. Тогда хоть всю зиму на побережье облавы устраивай. И если уж за это я не получу звание сержанта, а ты – капрала… – Он выразительно улыбнулся О’Коннору.

– Так хотя бы повеселимся, – закончил за него ирландец. – Что ж, за дело, Пелли. На термометре, наверное, около сорока. Эй, Ум Глюк, шевелись! Выводи собак. Выдвигаемся.

Укутанный в меха эскимос ожил. Он отдал собакам какие-то команды, похожие на отрывистое кудахтанье. Длинный кнут взвился над спинами собак, и те вытянулись в рыжевато-бурую линию, щелкая зубами и повизгивая в предвкушении долгого бега под алеющим небом.

* * *

На всем протяжении дикого побережья залива Коронации и на изрезанных скалами берегах бухты Батерст в ту ночь царило оживление. Голод распростер над северным краем грозную карающую длань, и оживление объяснялось тем, что Пеллетье воззвал к обитателям иглу, и теперь они отвечали на призыв Белого Вождя, который должен был обратить некие мощные чары против демонов, что вселились в орды волков, изгоняющих всю дичь из Бесплодных Земель.

Встретиться условились в стойбище у Топека, и теперь его посланники разносили по побережью весть о грядущей большой облаве, и именно от Топека исходило предупреждение, что если волков не прогнать или не уничтожить, то голод и смерть придут на Север. Он исправно передавал соплеменникам обращение полиции, которую представляли Пеллетье и О’Коннор. На призыв пришел осторожный ответ. На протяжении многих поколений суеверные племена, населяющие берега залива, свято верили, что зимой в кровожадных волков вселяются демоны, а потому на призыв Топека и полиции ответили только самые молодые и храбрые охотники. Одно дело – сразиться с большими белыми медведями и совсем другое – поднять руку на злых духов. Двести смелых охотников выдвинулись к стойбищу Топека. Все они запаслись амулетами и как следует вооружились: кто ружьем, купленным во времена изобилия у китобоев, кто гарпуном, кто копьем для охоты на тюленей. С западных окраин пришел Оле Джон – эскимос, справивший свадьбу по обычаям белых людей, а с ним прибыли десять самых отважных охотников стойбища и стадо из пятидесяти оленей.

Северное сияние погасло, словно догоревшая лампа, к тому времени, как Пеллетье и О’Коннор закончили шестичасовое путешествие, пожали руки людям Топека и чуть не задушили в объятиях Оле Джона. В течение следующих шести часов прибывали все новые охотники. С приходом последнего пронзительный ветер принес с ледяных полей крупитчатый, похожий на россыпи картечи снег, покрывший все следы и тропы. Три дня и три ночи после вьюги, если верить часам Пеллетье, в стойбище Топека кипела работа. Охотники подыскали подходящую западню – «слепое ущелье» с ледяными стенами и единственным выходом – и начали приманивать волков. Пять раз Топек, Оле Джон и его люди гоняли туда стадо оленей, и пять раз люди и животные возвращались, будучи на грани изнеможения. Волки не выли и не шли на запах оленей. Там, где по следам стада были разбросаны сотни ядовитых приманок, не обнаружилось ни одного дохлого волка.

На обычно невозмутимых лицах молодых эскимосов читался благоговейный страх. Шаманы и старейшины были правы – в волков вселились демоны, и с таким же успехом можно сражаться с ветром. Даже Топек и Оле Джон теряли надежду, а в душе Пеллетье нарастала тревога.

В шестой и последний раз Топек и Оле Джон погнали стадо оленей к ущелью, а в стойбище уже шептались, что разгневанные боги и демоны вот-вот наложат заклятье на землю и на море.

Молниеносный вел огромную стаю на север. Отощавшие после многодневных бесплодных поисков добычи, со впалыми боками и отвислыми задами, волки двигались нестройной массой, словно отступающая, поверженная армия. С той ночи, когда они загрызли немалую часть оленьего стада, им только однажды попалась крупная добыча. Потом целую неделю бушевала вьюга, а после нее все олени пропали. Ими больше не пахло. В бескрайнем мире, лишенном следов, олени исчезли, словно их и не было. Углубись Молниеносный с волками еще на сорок миль на запад, он бы обнаружил их в прибрежных низинах, и сейчас стая бы жирела, кормясь остатками поредевших и разбредшихся по равнинам стад.

Если бы люди Топека узнали о возвращении стаи в прежние «охотничьи угодья», то призвали бы на защиту всех эскимосских богов. То, что демоны вселились в волков, перестало быть суеверием, они и были демонами, обезумевшими от голода. Других животных голод губит естественным путем – они слабеют до такой степени, что не могут больше двигаться, а затем погибают. Волкам же голод отравляет душу.

Сто пятьдесят волков Молниеносного, бредущие под небом, озаренным мириадами звезд и серебристым сиянием луны, боялись самих себя. Теперь они были настоящими пиратами, выжидающими удобного момента, чтобы перегрызть друг другу глотки. Красноглазые, давно не спавшие, с намерзшей на мордах голодной слюной, они ждали, не раздастся ли рычание или лязг зубов, означающее, что еще кто-то из собратьев пал жертвой стаи. По равнине бежали молча, не издавая ни воя, ни воинственных воплей. Призрачное полчище серых костлявых фигур продолжало свой путь в ночи.

Один Молниеносный избежал всеобщего помешательства. Он тоже страдал от голода. Его мощное тело исхудало, в глазах светился красный огонь. Им владело жгучее желание насытиться, но его сдерживала та капля собачьей крови, что досталась ему в наследство от Скагена. Собачье отвращение к каннибализму прочно укоренилось в его душе. Множество раз стая на его глазах бросалась терзать себе подобных, а потом устраивала жуткое пиршество. Он же держался в стороне. Вместо грозного и злобного рычания в его глотке рождался слабый тоскливый вой, и, по мере того как стая приближалась к прежним местам охоты, он вновь ощущал притяжение хижины на краю ледниковой расселины. Он не забыл ту смертоносную штуку – пулю из ружья О’Коннора, – что просвистела у его головы. Но притяжение перевешивало страх. В нем снова заговорил Скаген – собачий предок, живший почти четверть века назад. Это его тянуло к желтому «солнцу» в хижине, к запаху очага и к чему-то такому, чего Молниеносный – волк по рождению – понять не мог.

Он перемещался все ближе к центру стаи, и вот уже его со всех сторон окружили серые призрачные фигуры. На их фоне он казался гигантом. Если ему случалось нечаянно сблизиться с кем-то из сородичей, в воздухе тут же раздавался предупреждающий лязг зубов. Но он ни разу не отпрянул в сторону и не припал к земле. От рычания исходила смертельная угроза, но Молниеносный не испытывал ответной ненависти. Он просто бежал, забирая все восточнее, – к тому месту, где стояла хижина. Она не дала ему ничего, кроме запаха дыма и желтого сияния, а еще там просвистела смерть рядом с его головой. И все же он направлялся туда, его тело двигалось механически, повинуясь импульсу, рожденному в мозгу. Выбежав из стаи, он остановился и проводил взглядом обгоняющие его голодные тени. А затем направился на северо-восток.

Молниеносный бежал все быстрее, но все же не так, как несколько недель назад, когда он несся, словно ветер, по льду бухты Батерст. В его движениях не чувствовалось прежнего упоения скоростью. Радостное возбуждение от бега перестало передаваться в мышцы. Лапы были стерты. Под ребрами угнездилась ноющая боль. Хватка его была не так крепка, а глаз не так зорок, как прежде, дыхание сбилось уже через полмили. Он замедлил бег, потом остановился и какое-то время прислушивался. Несмотря на слабость, он по-прежнему высоко держал свою великолепную голову, и его глаза, глядевшие в ту сторону, где скрылась голодная стая, ярко сияли. Он не хотел возвращаться к ней сейчас и не хотел, чтобы волки следовали за ним. В этом одиночестве он обрел новую свободу. Стая скрылась вдалеке, больше не слышалось лязга зубов и злобного рычания, и Молниеносный был этому рад. Воздух очистился от тяжелого запаха обезумевших животных. Впереди простиралась ночь, таившая в себе новое обещание.

Однако в этом обещании не было ничего определенного. Больше всего на свете Молниеносный хотел одного – хоть чем-нибудь утолить голод. Он повернул в сторону хижины и четверть часа не сбавлял скорости. Он бежал по ветру и дважды ненадолго останавливался, чтобы принюхаться. Вторая остановка длилась дольше, поскольку Молниеносный уловил в воздухе слабый запах – волчий! – и глухо заворчал. Еще через полмили он снова остановился и на этот раз уже зарычал – громко и угрожающе. Запах стал сильнее, хотя Молниеносный по-прежнему удалялся от стаи. Он ускорил бег, чувствуя угрюмое раздражение. Ветер он читал как открытую книгу. Тот заключал в себе все необходимые сведения. И сейчас ветер подсказывал, что кто-то следует за Молниеносным в ночи.

Он остановился в четвертый раз. Запах усиливался. Преследователь не просто бежал с такой же скоростью, а нагонял его. Молниеносный выжидательно замер, шерсть его встала дыбом, мышцы напряглись, готовясь к обороне. Вскоре он увидел бесшумно приближающуюся тень. В пятидесяти футах от него она замерла, а затем вновь стала осторожно подходить, и Молниеносный весь подобрался, готовясь встретить врага. На расстоянии прыжка тень снова остановилась, и на этот раз Молниеносный разглядел, что это огромный лесной волк, который присоединился к стае в низкорослом лесу на южной оконечности Бесплодных Земель. Этот волк был таким же крупным и темным, как и сам Молниеносный. Рожденный в южных лесах, хорошо знающий, чего ожидать от белого человека, не раз попадавший в ловушки и передряги, бродяга Мистик увязался за стаей и пришел на север.

Два огромных зверя глядели друг на друга. Клыки Молниеносного сверкнули в свете звезд – он ощерился и начал с угрожающим видом заходить сбоку. Мистик стоял неподвижно, не сводя с Молниеносного пристального вопросительного взгляда. Он не оскалил клыки, и его глаза не зажглись ответным воинственным огнем. Он смело и неподвижно стоял и смотрел, как Молниеносный подбирается к нему все ближе, но не вызывал его на бой и не выказывал вражды. Постепенно глухое рычание замерло в глотке Молниеносного, а прижатые к голове уши распрямились. И тут Мистик издал глухой гортанный звук. То было предложение дружбы. Огромный волк, оставшийся без защиты своего родного леса, будто бы говорил Молниеносному, что устал от голодного безумия, охватившего стаю, и что он не хочет драться, а хочет дружить с ним и вместе охотиться. Молниеносный повел носом. Потом, не меняя настороженной позы, вскинул голову. Мистик снова глухо заскулил, и на этот раз Молниеносный ему ответил.

Они медленно, короткими шагами, кружили друг вокруг друга, пока не соприкоснулись мордами. Из груди Молниеносного вырвался глубокий вздох. Он испытал облегчение и радость. А Мистик снова заскулил, потерся об его бок, и, стоя рядом в этот первый час их дружбы, они вгляделись в темноту.

Молниеносный повел друга на северо-восток. Голову он держал еще выше и все время ощущал присутствие в своей жизни чего-то нового – неведомого ему раньше товарищества. Рассекая пронизанную звездной дымкой темноту бок о бок с Молниеносным, Мистик чувствовал его приязнь. Лесной волк бежал не так, как волки из стаи. Житель леса, он держался с большей бдительностью и настороженностью. Молниеносный смотрел вдаль, а Мистик успевал глядеть и по сторонам. Иногда Молниеносный, по обыкновению, останавливался как вкопанный, оборачивался и принюхивался, Мистик же на бегу крутил головой и ощущал все запахи. Он вел себя так, будто по-прежнему находился в лесу с его опасностями и коварными ловушками. Молниеносный же не видел на бескрайних равнинах ни загадок, ни угроз. В его понимании смертельно опасна была только стая, одиночество же под звездами сулило лишь свободу и безопасность.

Если бы Пеллетье и О’Коннор видели, как бегут эти двое, то поразились бы величию и свободе духа, присущим диким созданиям. А Эу, шаман из стойбища Топека, поклялся бы всеми богами, что мимо него только что промчались по своим делам два главных демона Севера, поскольку оба зверя обладали гигантским сложением. Тело Мистика было длиннее, но массивные морда и грудь Молниеносного компенсировали это отставание, так что, если бы эти двое сошлись в схватке, еще неизвестно, кто из них вышел бы победителем. Однако Молниеносному еще предстояло узнать все то, что знал Мистик, поскольку тот не раз оказывался один на один с миром белых людей. Правую переднюю лапу ему покалечило капканом, а однажды он чуть не умер после мучительной лихорадки, вызванной приманкой с ядом. Мистик на своей шкуре испытал, как опасны волчьи ямы и силки, и больше всего на свете он боялся белого человека.

Поэтому, когда в воздухе запахло человеческим жильем, Мистик отпрянул назад, угрожающе лязгнув зубами. Спина его выгнулась, уши еще сильнее прижались к голове, и он принялся неистово кружить на месте, ища, откуда дует ветер. Движения огромного тела утратили раскованность, на смену им пришла хитрая настороженность зверя, готового и преследовать, и обороняться. Молниеносный посмотрел на окно. Света не было, из трубы не струился дым. Молниеносный подобрался еще ближе, и сзади тут же предостерегающе заскулил Мистик. Молниеносный осторожно обошел хижину, принюхиваясь к ветру со всех сторон. Запах давно остыл.

Вскоре он понял, что жизнь, свет и дым исчезли. Хижина мертва. Наваждение покинуло его, и он осмелился подойти к окну так близко, как никогда прежде. Потом сел на задние лапы и устремил взгляд туда, откуда раньше шло желтоватое сияние. Мистик остался сидеть в сотне ярдов позади, но за несколько мгновений между друзьями будто бы пролегла пропасть, огромная, как Бесплодные Земли. В душе же Молниеносного нарастало смутное и непреодолимое желание вскинуть голову к небу и завыть перед темным окном так же, как он выл, когда видел в нем свет. Услышав его голос, Мистик отполз еще дальше, потому что в этом призыве к небесам ему слышалось то же, что и в собачьем вое на юге. Он кружил, пока не вышел к ледниковой расселине в одной восьмой мили от хижины, и там Молниеносный его догнал.

Несколько недель расселину заметало снегом, так что на поверхности остались лишь сучковатые, корявые верхушки деревьев, будто распростертые в последнем отчаянном усилии руки подземных чудовищ. В других же местах, не заполненных снегом по прихоти ветра, чернели глубокие прогалы – именно в них Мистик устремлял взгляд своих горящих, словно угольки, глаз. Там, а не на открытых пространствах надеялся он отыскать долгожданную добычу, а потому бесшумной поступью лесного волка забрался в самый глубокий и темный из них. Молниеносный последовал за ним.

Верхушки деревьев мрачным пологом сомкнулись над их головами, заслонив свет звезд. Молниеносный шел в ненавистной ему темноте, освещаемой то красными, то зелеными огоньками глаз Мистика, когда тот оборачивался к нему. Дважды рядом щелкали мощные клювы белых сов. Один раз Мистик в невероятном прыжке рванулся к одной из призрачных теней, пронесшихся так низко, что в воздухе прошелестели крылья. Выбравшись из одной ямы, друзья перелезли через огромный сугроб в следующую, но там тоже дичью не пахло. Теперь вел Молниеносный. Он снова выбрался на равнину и направился в сторону карликового леса, где много недель назад видел зайцев, а Мистик последовал за ним.

Они больше не бежали. Трудный путь по осыпающимся снежным откосам и по непредсказуемым ямам еще сильнее обнаружил их теперешнюю слабость. Уже много часов назад был пройден тот рубеж голода, после которого перестала ощущаться мучительная боль во всем теле. Голод больше не грыз их изнутри. На смену ему пришло нарастающее и порою почти непреодолимое желание лечь. Недавний поход к хижине уже потребовал от Молниеносного большого напряжения сил. Теперь их остаток забирал можжевелово-кедровый вековой «лес», который не достал бы человеку до локтя. Молниеносному всюду мерещились скачущие зайцы.

Друзья приблизились к лесу и вошли в него. Большая часть деревьев была погребена под снегом. Там и сям виднелись расчищенные ветром проплешины. На лесистых болотах юга Мистик никогда не видел такого нескладного леса-уродца. Деревья, многим из которых было не по одной сотне лет, походили на раскинувших щупальца осьминогов. Жестокая природа, которая подчас деформирует тела людей, с помощью лютого холода превратила можжевеловые кусты и кедры в уродливых кривоногих горбунов. Дичи здесь не было. Даже столь ненавистные Молниеносному песцы куда-то исчезли. Бескормица воцарилась не только на равнинах, но и в карликовом лесу.

Молниеносным двигал последний оставшийся инстинкт – инстинкт возвращения домой, который заставляет волков сбиваться в стаю. Прежние охотничьи тропы когда-то были усыпаны костями. Молниеносный больше не «видел» зайцев, мясо в его понимании перестало существовать. Теперь ему мерещились кости. Он вспоминал россыпи костей там, где когда-то снег был алым от крови. Туда он и направился, и Мистик, теряющий силы, но не надежду, шел с ним рядом.

Через час они вышли на широкую, утоптанную тропу, по которой Топек и Оле Джон прогнали стадо оленей в шестой и последний раз. Тропа была испещрена свежими следами и пахла мясом. В воздухе все еще чувствовался запах живой плоти. Сердце Молниеносного едва не выпрыгнуло из груди от радости, а Мистик задрожал. Желание утолить голод вновь вспыхнуло в них мучительным, ужасным огнем, подобно тому, как при виде миража в душе умирающего от жажды человека загорается надежда. Глубоко дыша, они замерли на месте – все их мускулы напряглись для последнего отчаянного рывка, словно механизмы, готовящиеся к работе. Кровь быстрее заструилась по жилам, головы гордо поднялись вверх, усталые мускулы плеч и ног напряглись, позы вновь выражали готовность к действию. Они напали не просто на след, а на свежий след стада, и инстинктивно оба волка прислушивались: не раздастся ли вблизи топот копыт.

Затем Молниеносный сел посередине тропы, обратил серую морду к звездам, и над Бесплодными Землями разнесся жалобный, голодный вой. Усевшись рядом, Мистик открыл огромную пасть и принялся ему подвывать, и по притихшим равнинам вширь и вдаль разнесся охотничий клич. С расстояния в милю пришел ответ. С расстояния в две – еще один. Голоса множились. Заснеженный мир взбудоражился от этой вести, и на зов сквозь темноту поспешили оголодавшие, тощие, похожие на призрачные тени волки – алчная, дикая орда, не знающая и не требующая жалости, гунны высоких широт, самые свирепые воители, готовые изо всех сил сражаться за мясо, дарующее жизнь. Но на сей раз пустые животы вели их прямиком в западню, устроенную белым человеком!

Там, где первые удары снежной бури нагромоздили горы льда на узкий перешеек между Ледовитым океаном и бухтой Батерст, образовалась ловушка – огромная расселина в полмили длиной, с зубристыми стенами изо льда и снега – ледниковое ущелье, выбраться из которого можно было только с одной стороны. На входе его ширина составляла сто ярдов, а к концу оно сужалось до менее чем двадцати.

В эту-то западню и направили Топек и Оле Джон стадо северных оленей. Шесть раз они загоняли их меж стен изо льда, и вот уже в шестой раз олени стояли посередине ледяной «тюрьмы». План Пеллетье был прост и в случае удачи – гибелен для волков. Его воображению явственно рисовался успешный итог облавы. Стая помчится по следу оленей прямо в западню, сто охотников нападут на волков из засады на входе, а еще большее их число будет охранять оленей Оле Джона внутри. Стаю загонят в тупик, и там произойдет грандиозная бойня. Так считал Пеллетье.

Топек, специально снявший капюшон, первым услышал далекий ружейный выстрел, сигнализирующий о том, что волки сбились в стаю. Спустя мгновение прозвучал второй выстрел, поближе, потом третий – не более чем в миле от ущелья. Эхо выстрела еще не утихло, а Топек у входа и Оле Джон внутри уже передавали своим людям указания Пеллетье и О’Коннора. Пеллетье остался с Топеком, а О’Коннор – с Оле Джоном. В течение трех-четырех минут у входа в западню и в ее середине шла быстрая подготовка: слышались приглушенные голоса взволнованных эскимосов, топот ног, хруст ломающегося льда, щелканье затворов – охотники занимали позиции в засаде.

Затем наступила глубокая тревожная тишина. Пеллетье била дрожь, несмотря на теплую одежду и разгоряченную напряженным ожиданием кровь. Издалека донесся слабый, как дыхание на ветру, отзвук жалобного воя – это «переговаривались» волки. Поначалу он тронул душу Пеллетье, и капрал ощутил укол совести и сожаление. Этот француз всю свою жизнь боролся с тяготами жизни на Севере. «Придется драться как волк», – говорил он себе, когда перед ним вставала трудная и опасная задача. И сейчас, готовясь праздновать победу, он осознал всю несправедливость своей затеи. Это будет не драка. И даже не состязание, кто кого перехитрит, а кровавая расправа над голодными существами, попавшими в западню из-за своих пустых животов, убийство животных, которым нужна хоть какая-то добыча. Степень этого голодного отчаяния и тронула его, когда он, подняв капюшон повыше, прислушивался к нарастающему вою. Ведь и сам он, Франсуа Пеллетье, не раз отвоевывал у дикой природы кусок мяса, чтобы поддержать жизнь в своем теле.

Теперь же, перед началом спланированной им бойни, он размышлял о том, у кого больше прав жить: у людей Севера с их коварными богами или у волков, виноватых лишь в том, что они голодны?

Вел стаю Молниеносный. Мистик бежал рядом с ним. Стая вновь растянулась в «шеренгу». На этот раз волки не молчали, как во время охоты на карибу месяц назад. Свежий и терпкий запах оленей будоражил их не меньше, чем вкус свежего мяса. Голодные вопли неслись к звездам, стонами разливались по замерзшим равнинам, и слушавшие их в стойбище женщины, дети и старики замирали от страха.

И вот всего три мили отделяют волков от ледяной западни, две… одна… Эхо многоголосого воя затихло, и теперь из ста пятидесяти волчьих глоток вырывалось лишь учащенное, прерывистое дыхание, и в ста пятидесяти тощих телах, готовых к последнему отчаянному рывку, напрягся каждый нерв. Силы волков иссякали. Самые выносливые бежали впереди, слабые отставали. Изможденные животные, бежавшие в хвосте стаи, держались из последних сил, но постепенно одно за другим оставались на залитой звездным светом равнине. Серых убийц вели Молниеносный и Мистик, опережавшие соперников на десяток прыжков. Впереди возвышалась ледяная гора, но, даже если бы за ней скрывалась тысяча охотников, стая бы не остановилась. Не слышащие и не замечающие ничего, кроме запаха добычи, голодные звери потоком хлынули в разверстую пасть ущелья. Впереди неслись Молниеносный и Мистик – мимо сотни забойщиков, готовящихся взять волков в кольцо, мимо горящих глаз, что наблюдали за ними из-за льдин и сугробов, туда, где в ледовом «корале» сгрудились перепуганные олени.

И вот в ущелье разверзлась созданная людьми преисподняя. Раздался крик Оле Джона, потом – громкий приказ О’Коннора, а за их командами последовали вопли сотни голосов, звуки пальбы, стук гарпунов, свист копий. Над всем этим взвивался голос Оле Джона – он первым понял, что план провалился. Не обращая внимания ни на грохот ружей, ни на устремившуюся им навстречу армию охотников, оголодавшие звери огромными прыжками перемахивали прямо в «загон». Подобно тому как умирающий в пустыне готов отдать жизнь за каплю воды, волки позабыли обо всем, кроме добычи. В «загоне» раздавались грохот копыт, хруст костей, рев оленей. Стаю косила кровавая смерть. На волков обрушился град пуль. О’Коннор поливал их огненными очередями из карабина. Копья свистели в воздухе и метко разили цель. Однако ничто не могло остановить обезумевших от голода животных.

Внутри частокола из льдин творилась такая же кровавая бойня, что и на утоптанном снегу снаружи. Сбившись в кучу, словно перепуганные овцы, олени встречали свой конец. Молниеносный уже раздирал глотку одного оленя, Мистик – другого. То и дело слышались звуки разрываемой плоти, в воздухе витали запах и вкус крови, повсюду скалились пасти, набитые мясом.

Стоя в первых рядах охотников, охваченных яростью и отчаянием, Оле Джон горестно стенал на своем языке. Белые люди лгали! Эти волки – и впрямь демоны! Боги белых людей – гнусные обманщики, вон чего допустили – волки растерзали стадо прямо у него на глазах!

Забыв про страх, он с огромной дубиной ринулся на раненых, припадающих на лапы зверей. Из полутора десятков поверженных волков некоторые были еще живы. Покрытая пеной пасть лязгнула зубами рядом с О’Коннором, когда он рванулся к ледовому «коралю». Он заглянул внутрь и увидел сплошную массу извивающихся звериных тел. Ущелье превратилось в жуткую яму смерти под звездным небом. Напрасно О’Коннор выпустил очередную обойму в центр этой массы и звал к себе охотников с копьями и ружьями. Олени были обречены, полегло все стадо, и теперь сто двадцать голодных пастей разрывали его на куски. И все же О’Коннор нашел позицию, с которой можно было положить хоть сколько-то волков, чтобы скрасить горечь от потери стада. Он обернулся, собираясь отдать соответствующую команду, и душа у него ушла в пятки: эскимосы убегали! Даже самые отважные из них кричали, что никакие волки не стали бы терзать добычу и пировать прямо под носом у людей с ружьями и сотни охотников с копьями. Это не волки, а демоны! Твари, в которых вселились черные души чудовищ! Надо убегать, не то они побросают оленей и возьмутся за людей!

Тщетно О’Коннор взывал к ним. Только Оле Джон ненадолго замер в нерешительности, а затем побежал за остальными. Страх охватил констебля. Но не демонов он боялся, а осатаневших тварей, которые вот-вот расправятся со стадом и увидят его! И О’Коннор, один из двух храбрейших людей, когда-либо ступавших за шестьдесят шестую параллель, побежал вслед за толпой охотников. Увидев его, Оле Джон еще громче стал проклинать белых людей и их богов и припустил так, что вскоре возглавил общее паническое отступление.

Топек, Пеллетье и вторая группа охотников увидели бегущих, когда тем оставалось преодолеть полпути до выхода из ледяной западни. Сначала к ним донеслись дикие крики охваченных ужасом охотников. В ночном воздухе звенели голоса, вещавшие о трагедии и демонах, так что и вторая шеренга охотников дрогнула и распалась. Топек попытался их остановить, но его голос потонул в общем шуме, как и голос Пеллетье. А уж когда у выхода появился сам Оле Джон, с безумным видом выкрикивающий проклятия, то и отважный Топек устремился обратно в стойбище. Последним выбежал запыхавшийся и чертыхающийся О’Коннор. Вскоре охотники исчезли из виду, и только два белых человека угрюмо шагали по тропе к стойбищу Топека.

В ту ночь в западне, устроенной белыми людьми, происходило грандиозное пиршество, а Пеллетье, для которого ожидаемый триумф обернулся неожиданным поражением, размышлял о том, что, наверное, все это произошло неспроста, и Оле Джон пятьдесят миль гнал оленей по побережью, потому что судьбе было угодно спасти волчью стаю от голодной смерти.

Ужасное и губительное явление – долгая полярная ночь. Она – суровая кара всему, что стремится к жизни и свету, расплата за просчет, допущенный свыше, серьезный сбой в отлаженном механизме движения небесных тел. Она вызывает ужас и одновременно – благоговение, несет погибель – и порою оборачивается одним из самых красивых зрелищ на земле. Уже с приходом ранних сумерек в воздухе веет ее грозным дыханием.

В далеких южных лесах, в добротных хижинах и ветхих лачугах темноглазые потомки французских переселенцев, все еще верящие в болотных духов и волков-оборотней, рассказывают детям прекрасные легенды о заколдованном каноэ[48] – небесном «летучем голландце» – и о бесплотных ду`хах, поющих песни вояжеров[49]. В краю же долгой полярной ночи эскимосы делятся друг с другом преданиями о сонме злых духов и о демонах, что с помощью дьявольских козней спрятали солнечный лик. И теперь мириады хладных звезд, луна и игривое северное сияние взирают с небес на противостояние жизни и смерти и на то, как под разноцветным небом, устланным полотнищами дивной красы, охотятся, испытывают муки голода и гибнут люди и звери.

Беспредельно величие небес и бесконечно это противостояние на земле. Снова замерзнет море, начнется бесконечный поиск пищи, и разыграется та же трагедия в этом освещенном звездами и расцвеченном северным сиянием «амфитеатре» на краю земли. И все это будет длиться и длиться, пока не придет конец владычеству злых духов и Земля не повернется к Солнцу другой своей стороной. И тогда наступят весна и лето, несущие всяческое изобилие тем, кто все это время боролся за выживание.

И все же порою случаются редкие передышки, когда сами же небесные силы, будто устав от этой однообразной борьбы, предлагают от нее отвлечься. Температура воздуха быстро повышается. Только что было холодно – и вот уже воздух почти теплый. И тогда многое может произойти.

Шла третья ночь – если отсчитывать сутки по часам, – с тех пор как Молниеносный и его стая расправились со стадом Оле Джона. В ту ночь воздух был наэлектризован возбуждением, дрожал от мощной волшбы, а вокруг происходили непостижимые и загадочные события. Небо полнилось звездами – яркими серебряными огнями. Луна, казалось, ожила. Северное сияние превратилось в великана-волшебника, который на высоте сотен миль над землей расчерчивал небо электрическими всполохами, отчего казалось, что в нем раскрывается и закрывается огромный разноцветный зонт.

Под этой световой феерией бушевал свирепый ветер, то наполняя замерзший мир стонами и завываниями, то превращаясь в ревущий ураган. Но происходило это так высоко, что дыхание ветра не касалось земли, и на небе, как это ни удивительно, не было ни облачка. Тем же, кто слушал эти завывания, казалось, что в небе беснуется «призрачная буря», звуки которой странным образом будоражили душу и вызывали в воображении причудливые образы.

Молниеносного тоже охватило это неясное томление, а с ним и его вечное желание побыть одному. Завывания невидимой бури, яркие краски ночи и электрические всполохи в небесах будоражили кровь, будто крепкое вино. В те минуты, когда им овладевало подобное настроение, Молниеносный переставал быть волком, а становился истинным потомком огромного дога, и все, что в нем было собачьего, вступало в противоборство с волчьим началом. В душе его происходила какая-то непонятная перемена, его охватывала тоска по чему-то незнакомому или давно утерянному – это дух предка устремлялся ему навстречу сквозь таинственную пелену лет.

Вот и сейчас в нем пробудился этот дух. Молниеносный покинул ущелье, в котором стая расправилась с оленями, и теперь в одиночестве стоял на замерзшей, голой равнине. Неведомый азарт и странное волнение, которыми полнилась сейчас его душа, были вызваны не ярким светом звезд и луны и не зрелищем северного сияния, а ветром. Молниеносному хотелось погнаться за ветром, как делают собаки, просто ради удовольствия, причем в одиночестве, без компании!

И он побежал. Осторожный волк не поступил бы так, но Молниеносный и не собирался осторожничать, ведь сейчас ему не было нужды охотиться или от кого-то убегать. Взрослый волк не станет резвиться. Он всегда угрюм и расчетлив. Но этой ночью Молниеносному хотелось порезвиться, потому что в нем была капля собачьей крови, до этого пробежавшей по жилам двадцати поколений волков. Само по себе это желание было для него загадкой. Он не умел резвиться, как не умеет играть взрослый человек, не познавший радостей детства. Собачий дух нашептывал Молниеносному что-то на странном языке. Он хотел понять, хотел ответить. Но чем он мог ответить на зов, пришедший к нему сквозь время? Только бе´гом! А поскольку товарищей по играм у него не было, он побежал наперегонки с ветром.

Он всегда бежал за ветром, когда тот летел со стонами и завываниями между ним и звездами. Такая у него была забава. За ветром можно было бежать изо всех сил, но так и не догнать. Ветер манил его, поддразнивал, смеялся над ним – и вместе с ним. Сегодня он казался Молниеносному живым существом. Порой ветер улетал очень высоко, и Молниеносный думал, что он уже не вернется, но тот неожиданно опускался чуть ли не ему на спину – странное игривое существо, побуждающее его бежать сломя голову. В такие мгновения Молниеносный издавал звук, который не услышишь ни от волка, ни от лайки, ни от хаски. То был веселый вызов ветру, похожий на прерывистый лай.

Милю за милей Молниеносный бежал, не сбавляя скорости. Он высунул язык, потом остановился и сел отдышаться. Сейчас он больше, чем когда-либо, походил на собаку. Он «смеялся». Мало того что из его открытой пасти с высунутым языком вырывался собачий смех, так еще и уши поникли совсем не по-волчьи. Ветер снова победил, впрочем, как и всегда. Он унесся так далеко, что его было совсем не слышно. Молниеносный вопросительно поднял глаза к звездам и северному сиянию, непрестанно раскрывающему и закрывающему свой гигантский зонт. Долго-долго Молниеносный прислушивался и принюхивался к странному безмолвию. Затем ветер неожиданно завыл откуда-то сзади. Уши Молниеносного совсем повисли. Он удрученно закрыл пасть, признавая полное поражение. Ветер не просто его обогнал – он сделал круг и теперь приглашал продолжить состязание.

Длинное серое тело Молниеносного распрямилось, как пружина. Только раз или два в жизни он мчался так же быстро, как сейчас. И все равно жалобные голоса ветра обгоняли его один за другим, каждый раз горестно к нему взывая. На этот раз Молниеносный пробежал пять миль. Гонка его не утомила. Он просто запыхался от бега на огромной скорости, но эта пьянящая ночь зарядила его энергией с избытком. Однако в третий раз он за ветром не погнался.

Резвость Молниеносного, его бьющая через край энергия поутихли, и он потрусил по залитому ярким светом снегу, ко всему приглядываясь и прислушиваясь, будто в поисках чего-то. Чего – он и сам точно не знал. Он не охотился, да и не собирался охотиться. Так в ярком свете звезд и луны бродил бы одинокий пес в краю белых людей и псарен. Так много лет назад предки Молниеносного скитались под луною, бродили по дорогам и весям, просто радуясь жизни с ее множеством тайн. И так же сейчас странствовал Молниеносный, пытаясь разгадать тайну, что манила его в ночи.

Он бежал уже два часа, и тут непредсказуемый ветер-шутник преподнес ему сюрприз. На краю равнины, где под снегом рос пышный мох, Мистапус – большой полярный заяц – и его приятели «слушали ветер». Во время бури полярные зайцы всегда так делают – садятся мордочками к ветру, закрывают глаза и замирают, принюхиваясь и прислушиваясь. Этот врожденный инстинкт оберегает их от опасности, подобно тому как знаки «Стой! Внимание! Берегись!» предупреждают путника о близости поезда. Ведь когда вокруг лютует буря и не видно ни зги, волк, лисица или горностай могут появиться совершенно внезапно. И сегодня Мистапус и его собратья, в которых большая мудрость соседствует с неменьшей же глупостью, решили, что началась буря. Нет, видеть ее они не видели, но не сомневались, что она есть, потому что отчетливо различали ее голос своими длинными ушами. И так зайцы сидели и слушали рыдания и завывания ветра над их несуразными большими головами, обратив мордочки в ту сторону, откуда он дул. При этом они были похожи на взбитые белые подушки, раскиданные по территории в двадцать-тридцать квадратных футов. Мистапус, должно быть, весил около пятнадцати фунтов – он, да и любой из его сородичей, независимо от возраста, представлял собой самую сочную и лакомую добычу в здешних местах.

По этой-то равнине Молниеносный и совершал очередной головокружительный забег. На сей раз он не состязался с ветром, что летел над его головой, а обгонял поземку и попросту не успевал ни к чему принюхиваться. На такой скорости он и не заметил бы добычу. Мистапус и компания услышали топот его лап до того, как учуяли запах. Глаза зайцев резко открылись, словно створки фонариков, и они увидели несущегося на них Молниеносного. И он тоже их увидел. Раздумывать, куда удирать, времени не было, так что все двадцать жирных зайцев разом подскочили в воздух, как развернувшиеся пружины. Мистапус, который официально звался lepus arсticus, что на латыни означает «арктический беляк», совершил мощный прыжок. Очевидно, он задумал перепрыгнуть через Молниеносного, но, будучи тяжелым, неповоротливым и к тому же старым, врезался тому прямо в грудь, словно белое пушечное ядро.

Удар пятнадцатифунтовой заячьей тушки едва не сбил Молниеносного с ног. Мистапус громко шлепнулся на лед, из него чуть не вышибло дух, а заодно и оставшийся здравый смысл. Его задние лапы тут же сработали как мощные пружины, и он прыгнул снова, не теряя драгоценного времени на то, чтобы оглядеться. На этот раз он угодил Молниеносному головой в ребра, и сильнейший из волков повалился на землю, словно сбитая шаром кегля. Он с рычанием поднялся и принял боевую стойку, но Мистапус, он же lepus arcticus, уже удалялся от него мощными прыжками. Вся его компания исчезла вместе с ним.

Побежденный ветром и сбитый с ног зайцем, Молниеносный почувствовал себя совершенно обескураженным. Сидя в центре пахнущей зайчатиной равнины, где Мистапуc и его приятели пережидали бурю, он с подозрением оглядывал мир вокруг. А когда поднялся, собираясь продолжить путь, то его поза еще какое-то время выражала смущение, будто он опасался, что кто-нибудь из друзей мог стать свидетелем его позора и завтра о нем узнает вся округа. В голове его забрезжила все объясняющая догадка, быстро перешедшая в убеждение, что мир и все, что в нем есть, – не всегда таковы, какими кажутся. Может, те белые существа были вовсе не зайцами, а медведями?! Ведь не мог же какой-то «кролик» выбить из него дух и свалить с ног!

Мало-помалу к Молниеносному возвращалось благодушное настроение. В течение следующего часа все вокруг снова изменилось. Гулявший по небу ветер исчез. Напоследок еще раз раскрыв и закрыв свой зонт, северное сияние объединило все свои краски в одно бледно-желтое полотнище. Там, где недавно шумела разноголосица ветра, воцарилось ничем не нарушаемое безмолвие. Еле уловимый низовой ветер постепенно менял направление и теперь дул с северо-запада.

Гонка, которой предавался Молниеносный, увела его на много миль от стаи, далеко вглубь Бесплодных Земель. Теперь он направлялся туда, откуда дул слабый ветер, – к побережью. Разгоревшаяся было бурная радость погасла, и к Молниеносному вновь вернулись повадки осторожного дикого зверя. Чувствительное обоняние улавливало все запахи полярной ночи. В его движениях сквозило предчувствие того, что вот-вот что-то должно произойти. Но уже долгое время ничего не менялось. Он достиг изломанной ледовой кромки моря и бежал вдоль нее милю или две. Через каждые несколько шагов останавливался, прислушиваясь и нюхая воздух со всех сторон, и неожиданно вышел к котловине, за которой суша плавно переходила в замерзший океан.

Едва Молниеносный остановился на ее краю, как в мозгу его будто бы возникло телеграфное сообщение: там, в этой светящейся «чаше», что-то есть. По телу его прошла дрожь возбуждения. Он замер, мучительно пытаясь соотнести то, что находилось перед ним, со знакомыми ему образами, но ничего не получалось, и тогда Молниеносный начал медленно спускаться в котловину. Делал он это так осторожно, что только через четверть часа оказался на узком взморье и увидел, чтó скрывалось за туманной дымкой, пронизанной светом звезд.

То было эскимосское иглу. Молниеносный уже видел такие человеческие жилища и всегда обходил их стороной, поскольку знал: там обязательно есть свирепые, натасканные на медведя собаки и воинственные люди. В отличие от хижины на краю ледниковой расселины, иглу не имело для него притягательной силы. Но сегодня что-то не давало ему уйти. Это что-то ощущалось в воздухе. В тишине вокруг. В бесприютности пустой прибрежной полосы. И оно влекло его к себе.

Маленькое иглу было сложено из ледяных блоков, плотного снега и обломков древесины – прибитых к берегу остатков кораблекрушений. Оно напоминало то ли огромный сугроб, то ли гигантский древний улей, выкрашенный в белый цвет. Вход в него растянулся на пятнадцать футов в длину. На самом деле он представлял собой снежно-ледяной тоннель диаметром около трех футов, через который приходилось протискиваться в единственную «комнату». Длинный тоннель не пускал холод в жилую часть иглу и задерживал в ней тепло, производимое человеческими телами и лампами-плошками с тюленьим жиром и фитилями из сухого мха. Получался своеобразный жилой «термос». Температура внутри достигала пятидесяти градусов[50] и при плотно занавешенном входе сохранялась таковой по много часов, особенно если в иглу находились люди.

Сейчас завеса из невыделанной тюленьей шкуры была плотно закрыта. Однако чутье, которое руководило действиями Молниеносного, подсказывало ему, что ни собак, ни людей в иглу нет, – в воздухе ими не пахло. Снег был испещрен уже остывшими следами. Молниеносный подошел ближе. Все его инстинкты противились этому, и все же что-то влекло его к иглу. Три, четыре, пять… десять раз обошел он его вокруг и наконец остановился, почти касаясь носом закрытого входа. Он вытянул шею и, понюхав край завесы, ощутил запах мужчины, женщины и зверя, но вместе с запахом пришел какой-то звук. Молниеносный тут же вскинул голову и отпрянул, а глаза его засверкали. Он отбежал на сотню ярдов к самым свежим следам, а потом все же вернулся. Снова принюхался – и снова услышал тот же звук. Молниеносный вздрогнул, заскулил, щелкнул огромной пастью.

Сквозь поколения волков к нему пробивался зов существа, которое доверяло ему, играло с ним, любило его бессчетное количество лет еще до рождения Христа. Голос того, у чьих ног ложились собаки и кого они готовы были защищать во все времена. В темном иглу плакал ребенок!

Это было нечто новое для Молниеносного. Он слышал, как скулят и визжат волчата. Но этот плач был другим. Каждый нерв в его теле отзывался на него, как камертон на звучание струны. Плач озадачивал, манил, вызывал в душе странное беспокойство. Молниеносный отбежал в противоположную сторону и принюхался, пытаясь найти в воздухе хоть какую-то подсказку. Потом вернулся к иглу в третий раз. Обнюхал стены и снова остановился у входа. Внутри было тихо. Целую минуту Молниеносный стоял и прислушивался.

Затем плач раздался снова. Его узнала бы любая мать – и с белыми грудями, и со смуглыми, и с черными. То был голодный плач младенца. В этом диком пристанище на самом краю земли он звучал точно так же, как звучал бы в особняке миллионера за две тысячи миль отсюда. То был древний как мир плач, не претерпевший изменений за много тысяч лет, не зависящий от расы и религии, плач, знакомый всем на земле – от Дальнего Востока до крайнего Запада. Господь сделал его понятным каждому сердцу. В горестном этом крике слышалась тоска по матери, по дому и любовь – и Молниеносный заскулил в ответ.

Будь здесь Скаген – Скаген, знакомый с младенцами и детьми, – он бы вошел в иглу. Могучий пес лег бы в темноте рядом с этим созданием, взывающим о помощи, и сердце его затрепетало бы от обожания и восторга, когда крошечные пальчики зарылись бы в его шерсть и утешившийся малыш принялся бы гулить и лепетать.

Дух Скагена говорил в теле Молниеносного, когда тот стоял перед тоннелем. Дух этот стремился внутрь. Спустя почти четверть века он вновь хотел ощутить прикосновение детских ручек, услышать тихое ребячье воркование, лечь поближе к крошечному, беспомощному существу, которого Вершитель Судеб предназначил быть его хозяином и божеством. Но дух встречал сопротивление в теле, рожденном в результате смены не одного поколения волков, а потому не подчинявшемся этому духу.

Молниеносный чувствовал зов, но не мог на него ответить. Сохранившееся в нем собачье начало требовало выхода, но его действиями руководили кровь и повадки дикого волка, и, хотя частица его души рвалась туда, в иглу, тело из плоти, крови и мышц не позволило свершиться чуду, которое обратило бы его в Скагена.

Он беспокойно кружил рядом с иглу, пока плач не смолк. Но даже тогда ему не захотелось продолжить странствия. В нем на удивление быстро пробудился собственнический инстинкт. В этой котловине под звездами и луной нашлось нечто большее, чем хижина белого человека. Оно не давало ему уйти, скрашивало одиночество, щекотало нервы. То был не образ младенца – Молниеносный никогда не видел детей, – а вечная как мир, отчаянная, голодная мольба о помощи. Он не мог отождествить этот звук ни с чем. Тот был для него загадкой, так же как и «человеческие» голоса, что слышались в завываниях ветра. Странный звук притягивал его словно магнит, усыпляя в нем бдительное звериное начало, удерживая его возле иглу.

Долгое время Молниеносный бесцельно бродил по равнине. Следы человека и собаки, коими был испещрен снег, ничем не пахли. Человек, увидевший иглу, сразу бы понял: что-то случилось. Температура внутри опустилась почти до нуля. Младенец умирал от голода.

Молниеносный ощутил надвигающуюся угрозу так же, как час назад предчувствовал теперешние события. Однако на этот раз предчувствие было еще сильнее и отчетливее. Теперь он вел себя осторожнее. Постоянно прислушивался. Принюхивался к воздуху, потом – к остывшим следам. Само присутствие иглу никак не укладывалось в его картину мира. Однако близость иглу вызывала в нем растущее удовлетворение, и он не раз ложился у входа, но не для того, чтобы отдохнуть, а чтобы ждать и наблюдать. Это было его иглу, и в то же время он чувствовал непрочность своей власти над ним. Что-то должно было произойти, и Молниеносный был готов как убегать, так и сражаться.

Он отошел чуть дальше – к краю ледового утеса, нависшего над морем. Что-то подсказывало ему, что опасность придет не с моря, и он настороженно вглядывался в озаренную звездами мглу. Ветер ему не благоволил – он теперь дул с запада. Дважды он замечал в отдалении чью-то смутную тень, и, подуй ветер с востока, он уловил бы и запах. Он в третий раз попытался определить, кто это, и содрогнулся всем телом. Тень больше не появлялась, и Молниеносный потрусил обратно к иглу.

Спустя десять минут тень снова надвинулась на утес, а затем – на узкое взморье. Она направлялась в сторону иглу. Молниеносный заметил ее с расстояния в сто ярдов и весь напрягся, точно готовая развернуться пружина. Тень приближалась, постепенно белея в свете звезд, и наконец Молниеносный увидел медленно покачивающуюся голову «господина в белом сюртуке». То был Вапуск, белый медведь. Не дойдя пятидесяти ярдов до иглу, он остановился. Его огромная голова покачивалась из стороны в сторону, подобно маятнику; маленькие глазки сердито сверкали. Охота у него не ладилась, и медведь оголодал. Это был старый, лютый зверь ужасающего вида. Когда он увидел Молниеносного, в его огромной груди раздался рокот, похожий на треск ломающихся вдалеке льдин.

Эти громовые раскаты испугали бы любого волка, однако в душе Молниеносного поднялось новое чувство. Он не стал убегать, а грозно, как тигр, зарычал в ответ. Кто-то посмел вторгнуться на его территорию. Он ожидал чего-то подобного. Значит, Вапуск и был той загадочной опасностью, которую ему предсказало чутье. Дальше этого факта его умозаключения не простирались. Перед ним был Вапуск с его огромной покачивающейся головой, грозным рычанием и злобным взглядом. Молниеносный не знал, специально ли большой белый медведь спустился к морю и каковы были его намерения, достаточно было того, что заклятый враг волков посягнул на его владения – иглу и то, что было в нем.

Молниеносный угрожающе зарычал и, оскалив длинные белые клыки, попятился к закрытому входу в тоннель.

Медведь медленно приближался. Наст хрустел под мощными лапами, длинные смертоносные когти стучали по льду, голова все так же покачивалась из стороны в сторону. Именно эта голова и наводила смертельный ужас на все живое. И, глядя на нее, Молниеносный еще сильнее прижался к тюленьей шкуре. Держащий ее колышек расшатался, и она втянулась внутрь. И в это мгновение из глубины тоннеля еще отчетливее послышался все тот же волнующий звук – там снова заплакал младенец. Плач достиг ушей Вапуска, и на какое-то мгновение огромная голова замерла. Рык, похожий на далекие раскаты грома, перешел в рев – медведь надвигался на Молниеносного, словно ползущая с горы лавина.

Молниеносный почувствовал, что завеса поддается, и как только медведь бросился на него, заскочил в тоннель. Там у него было преимущество. Огромная голова и плечи Вапуска заполнили лаз, не оставляя могучему зверю пространства для маневра. Молниеносный тут же этим воспользовался. Он ринулся на Вапуска. Его клыки вспарывали и резали, словно кинжалы. Он разодрал медведю нос, и стены иглу сотряс яростный медвежий рев. Однако Вапуск по-прежнему не мог сделать ничего, кроме как отдавать морду на растерзание ужасным клыкам. Он не умел орудовать челюстями так, как Молниеносный. Чтобы вести бой, ему нужно было высвободить лапы, но в узком тоннеле сделать это было невозможно. С минуту он выдерживал кровавую атаку Молниеносного. Потом дернулся всем своим огромным телом, и та часть ледяного лаза, которую он заполнил собой, подалась, осыпаясь. Таким образом он сократил коридор, ведущий в иглу, на треть.

Молниеносного чуть не накрыло обрушившимся льдом и снегом. Он отскочил еще дальше, а Вапуск предпринял вторую попытку протиснуться в тоннель. Молниеносный ощущал ту же безумную ярость, что и во время смертельной схватки с Балу за лидерство в стае. Он раздирал медведю нос и морду, почти оторвал обидчику ухо. Потом прокусил потянувшуюся к нему могучую лапу. Рев медведя разнесся на полмили окрест. Он вновь попытался протолкнуться внутрь, и стены тоннеля подались еще на пять футов. Вапуск побеждал, несмотря на то что снег в тоннеле пропитался его кровью. Еще один толчок мощного тела – и медведь прорвется внутрь.

Находясь наполовину в тоннеле, наполовину в иглу, Молниеносный ждал последнего сокрушительного удара. Он чувствовал, что конец близок, так как знал, что в загадочном пространстве, что находится у него за спиной, он не сможет противостоять своему мощному врагу. И все же не помышлял о побеге. Все это время он не просто защищался от Вапуска, а продолжал нападать. И перед натиском беспощадных клыков Вапуск на мгновение замер. Маленькие глазки, хорошо видящие в темноте, подсказывали ему, что он почти у цели. Еще одна попытка – и он полакомится мясом.

В эти решающие минуты происходило кое-что еще. По равнине неслись три фигуры в меховых одеяниях с капюшонами. То были эскимос Непа с женой и сыном. Во время охоты на тюленей они угодили в полынью и еле из нее выбрались, а теперь, возвращаясь домой, услыхали рев Вапуска у своего иглу.

Медведь не услышал людей и не почувствовал их запаха. Он в третий раз попытался расшатать то, что осталось от тоннеля. Животные остро чувствуют приближение смерти, и Молниеносный знал, что ему пришел конец. Каждый нерв и мускул в его мощном теле напряглись перед последним неимоверным усилием. Он с такой яростью бросился в атаку, что Вапуску оставалось лишь прятать голову. Только через полминуты медведь вновь сотряс боками тоннель и полностью открыл себе проход в иглу. Вокруг валились ледяные глыбы, осыпáлся снег, и тут в ночи раздался человеческий крик и мелькнувший в воздухе гарпун вонзился в плечо Вапуску. Люди в меховых капюшонах истошно вопили. Во время последнего медвежьего натиска Молниеносного почти наполовину засыпало снегом. Он выскочил из-под обвала и очутился нос к носу с женщиной, ради ребенка которой он вступил в самый неравный бой в своей жизни и был готов умереть. В руке у женщины было длинное, острое копье, и она с яростным воплем бросилась с ним на Молниеносного. Стальное жало впилось ему в бок. Он рванулся прочь, увлекая за собой копье, которое вскоре отпало, прежде вырвав кусок мяса из его бока.

На том же самом краю котловины, откуда открывался вид на взморье, окровавленный, изможденный Молниеносный ненадолго остановился. Он судорожно хватал воздух, пытаясь отдышаться. В душе его будто раздался странный шепот. Пелена таинственности, окружавшая события этой ночи, спáла, и разгадка стала доступна пониманию Молниеносного. Вооруженный этим новым знанием, он повернул в сторону замерзших равнин. Зов Скагена и восторг от ночной гонки с ветром больше не будоражили кровь Молниеносного, возвращавшегося к своей стае и к растерзанному стаду, ибо ни одна рана не причиняла ему столько боли, сколько та, что была нанесена рукой человека.

В дни, последовавшие за приключением у эскимосского иглу, произошло множество событий, которые заглушили в памяти Молниеносного тот удар копьем. Главным из них было то, что рука голода еще сильнее сжала Север своей крепкой хваткой. Стада карибу уходили все дальше на юго-запад. Их отступление прикрывали сильные вьюги, так что волки, чей кочевой инстинкт был не столь силен, теряли следы, могущие привести их в изобильные земли около Большого Медвежьего озера. В полярных же пустынях они боролись за выживание, голодали и гибли, ибо всюду – от Киватина до бухты Франклин – царил закон: «выживает самый приспособленный». Среди хищников частым спутником голода стал каннибализм. Молниеносный тоже превратился в отощавшую, злую тень, что рыскала повсюду в поисках пищи. Голод вконец его измучил за три недели, прошедших с той ночи, когда он привел волков к оленьему стаду. Он и Мистик снова охотились вдвоем, и, чтобы поддерживать свои силы, им приходилось выкапывать из-под снега и поедать мерзлый мох.

В эти дни голода и смерти Молниеносный держался ближе к побережью и эскимосским поселениям на берегах залива Коронации. Когда он собрал стаю около дальнего низкорослого леса, в ней было сто пятьдесят сильных и здоровых животных, теперь же от нее почти ничего не осталось. Прореженная голодом и лишениями, стая больше не мчалась под белыми звездами, словно полчище демонов. Над голыми равнинами не раздавался больше охотничий клич. Если кому-то из волков удавалось поймать хоть какую-то добычу, он оставлял все мясо себе и ревностно охранял его до последней косточки.

За целую неделю Молниеносному и большому лесному волку так и не удалось ничем поживиться, хотя они еще никогда не охотились столь усердно. Они обследовали окраины равнин, побережье и береговую кромку льда. С полдюжины раз они набредали на песцов, но эти маленькие «блуждающие огоньки» легко скрывались в непроглядной тьме. Однажды Молниеносному встретился тюлень, но ему раньше не приходилось иметь дело с таким зверем, и добыча ускользнула от него, прежде чем он сообразил, как с ней расправиться. Дважды они с Мистиком видели взрослых полярных медведей, убить которых им было не под силу. И ни разу за все это время им не попалось ни одного зайца там, где их должны были быть тысячи. Затем друзей постигло последнее и самое жестокое разочарование. Во время снежной бури они обнаружили следы овцебыка и шли по ним какое-то время, но следы оборвались – тропу замело снегом.

Наконец друзья распластались на узком скалистом уступе, оставленном ледником в склоне горы, дожидаясь, когда вновь покажется нечто, недавно мелькнувшее в призрачно-белом мареве ночи. Четверть часа они лежали неподвижно, будто примерзнув к земле. Впереди, в пятидесяти футах от них, возвышалась скалистая стена, уходящая к морю, и уже дважды из-за нее поднималась белая тень. Наконец, она в третий раз возникла перед их воспаленными красными глазами и исчезла.

Белый филин Вапину не видел волков. Он тоже оголодал и в своей жестокости дошел до того, что готов был унизиться до каннибализма. Даже среди себе подобных он выглядел настоящим чудовищем. Размах его крыльев достигал пяти футов. Когти были острыми, как кинжалы, и такими длинными, что он мог бы вспороть брюхо волку, если бы у него достало на то сил. А мощным клювом запросто проломил бы череп песцу. Он тоже охотился, но, ослепленный голодом, не смотрел на скалистый уступ, где лежали Молниеносный и Мистик. Его глаза буравили мглу, пронизанную светом звезд. Он не сомневался, что добыча, которую он караулил, покажется снова. Трижды он вылетал из-за скалы, но каждый раз момент был неподходящим для стремительного нападения. Смертельно опасный в своем дозоре, Вапину ждал. И готовился атаковать.

А над скалистой стеной хищно кружил, подлетая к ней все ближе и ближе, филин-чужак. Страх был неведом Вапину. Всю свою жизнь он не знал себе равных, и никто из сородичей не мог его победить. Он распугал или убил всех, кто мог посягнуть на его охотничьи владения, и, зная, что превосходит силой всех остальных, вел себя как истинный разбойник и тиран. В прошлом году он в приступе ярости расправился с собственным семейством и сейчас, вконец оголодавший, был поистине ужасен. Он отлетел чуть назад, но не для того, чтобы оценить величину жертвы и ее способность к обороне, а чтобы улучить момент поудобнее. Он не обращал внимания на то, что Низпак – невесть откуда взявшийся филин – был размером с него. Вапину не знал, что два дня назад тот убил почти взрослого песца и досыта наелся, что на своей территории Низпак вел себя как еще более опасный и кровожадный разбойник.

Когда Низпак в четвертый раз поднялся в небо, сверкая глазами в поисках добычи, Вапину, словно белое пушечное ядро, стремительно понесся на него из засады. В ход пошли не когти и не клюв, а крыло, и удар был мощным и хорошо рассчитанным. Низпак потерял равновесие, и его полет стал напоминать шатающуюся человеческую походку. Вапину вновь спикировал вниз, и, грохоча чудовищными крыльями, два старых убийцы рухнули на ледяную равнину. Вапину оказался в гораздо более выгодном положении, и любого другого филина он враз бы сокрушил таким ударом. Словно дубиной, он молотил Низпака крылом. Потом с пронзительным криком, в котором ярость смешивалась с торжеством, глубоко вонзил когти в густо покрытую перьями грудь Низпака и мощным клювом принялся долбить чужаку череп. Но Низпак был закаленным в схватках противником. Свободным крылом он тоже принялся молотить Вапину, который еще ни разу в жизни не испытывал на себе ударов такого сильного крыла. Оно молотило по его собственному крылу, опрокидывало Вапину набок, не давало продолжать смертельную долбежку Низпаковой головы. Тем временем изогнутые когти Вапину впивались все глубже. Они пронзили перья, кожу, плоть и кости и засели в теле, хотя Низпаку удалось опрокинуть Вапину. Теперь уже Низпак вовсю действовал клювом. Он вонзал его, словно заточенный штырь, в голову Вапину, через глаза добираясь до мозга. Какое-то время Низпак колотил по уже мертвому Вапину, а потом принялся выдираться из когтей, застрявших в его груди.

Все то время, пока шел этот яростный бой, Молниеносный и Мистик тихо подползали все ближе. Им оставалось преодолеть еще пятьдесят футов, когда Низпак наконец высвободился из когтей мертвого врага. Две серые тени метнулись в ночи. Низпак увидел их и мощным взмахом крыльев взлетел, но слишком медленно, обессиленный смертельной раной в груди. Он поднялся в воздух на шесть футов, и тут Молниеносный рванулся вверх, и его челюсти сомкнулись вокруг кома перьев. Низпак рухнул на землю, а Молниеносный с рычанием переместил хватку с перьев на большую голову филина. Хрустнули кости – Низпак был мертв.

Мистик раздирал жесткую плоть старого Вапину, и не успели еще крылья Низпака дернуться в последний раз, как Молниеносный тоже принялся пировать. Двое волков яростно, набивая полную пасть, рвали перья с тел своих жертв, ибо, несмотря на свирепость и силу, Вапину и Низпак на девяносто процентов состояли из перьев, а мяса и костей в каждом из них было всего по три-четыре фунта. Мясо оказалось жестким из-за обилия жил, но для Молниеносного и Мистика оно было слаще парной печени оленя, и они обглодали дочиста каждую косточку.

Подобно тому как вода и пища возрождают к жизни голодающего человека и возвращают ему надежду, эта скудная трапеза придала волкам сил и отваги. Они рассудили – если подобный мыслительный процесс вообще происходил в их головах, – что голод кончился. Наконец-то они поймали добычу и наелись. Их не тревожил завтрашний день. Кровь разогрелась и быстрее побежала по жилам, и первым же их инстинктивным побуждением было поискать добычу покрупнее, поскольку голод был утолен лишь частично. Большой лесной волк уже много раз пытался увести Молниеносного южнее. Мистик знал, что там есть густые леса и полные дичи болота, которые он по глупости бросил, связавшись с волчьей стаей. И сейчас он смело направился в ту сторону, а поскольку только что съеденная пища придала Молниеносному сил для более рискованных приключений, чем охота на филинов, возражать он не стал.

Еще никогда звезды над их головами не светили столь ярко. Северное сияние, будто устыдившись собственной красоты, прекратило свое представление и заволокло небо слабым серебристым мерцанием. Во всем этом белом замерзшем мире не нашлось бы ничего и никого темнее серого волка. Все живое здесь имело белую окраску. Медведи, совы, зайцы и песцы – все были белыми, и даже цвет оленей-карибу и овцебыков – чуть более темный, чем у всех остальных, поскольку в минуты опасности им приходилось сбиваться в стадо, – становился приглушенным в дымчато-звездной мгле и призрачной пустоте ночи. Как всегда, Мистик, привыкший к лесам и болотам, изо всех сил приглядывался и прислушивался. Но опыт научил Молниеносного, что присутствие добычи следует определять по запаху. Мистик слышал очень далекие звуки и видел чуть дальше, чем его друг. Молниеносному же ветер приносил весть, когда еще ничего не было слышно и видно.

И вот теперь каждый из них бдил по-своему. Все их чувства обострились до предела. Друзья двигались строго на юг, навстречу слабому ветру. После бури температура воздуха поднялась, и стало так тихо, что, если бы Молниеносный завыл, его было бы слышно на двадцать миль окрест. Казалось, вся жизнь вокруг исчезла.

Ни один из двух охотников больше не ощущал угрозу голода. Они вновь насытились, и пока что их чаяния не простирались дальше сиюминутных ощущений. Бежали ровно, ни на секунду не теряя бдительности. Только единожды за первые полдюжины миль Молниеносный встал как вкопанный и глухо заскулил, чтобы Мистик остановился, потому что в воздухе чувствовался слабый запах песца. Он шел непонятно откуда, а через мгновение исчез.

Еще шесть миль они бежали всё вперед, где виднелась возвышенность, испещренная холмами и впадинами. Здесь много веков назад ледники решили поиграть с землей. Вся местность была изрыта ямами и расщелинами, перемежающимися с нагромождениями валунов и ломаными скалистыми кряжами. Песцы и волки нечасто приходили сюда охотиться, однако Молниеносный и Мистик устремились прямо на эту возвышенность. Широкие равнинные просторы закончились, здесь было где спрятаться живности. Чутье подсказывало Мистику, что в этой стороне находится его родной лес, так что он был решительно настроен идти дальше.

Они уже на две-три мили углубились в холмистую тундру, и тут Молниеносный завыл во второй раз. Они стояли на гребне скалистого кряжа, и Молниеносный снова уловил в воздухе запах. На сей раз не песца, не зайца и не филина, а крупной добычи. Когда ветер усилился и запах стал отчетливее, по телу Молниеносного прошла дрожь предвкушения. Пахло мускусом и шерстью – где-то рядом был Япао, овцебык. В далеких южных лесах такого не встретишь, поэтому Мистик с любопытством принюхивался к диковинному запаху. Молниеносный же пришел в неистовое возбуждение. Запах сигнализировал его мозгу о присутствии самой крупной добычи, на какую только охотятся волки.

Молниеносный первым спустился по склону и бесшумно устремился вперед. Интуиция и опыт вновь подсказывали ему, что двигаться следует точно навстречу ветру, поскольку Япао улавливал приближение опасности так быстро, как ни одно другое животное полярных пустынь. Молниеносный и Мистик еще тенями скользили меж нагромождений льда и камней, а в трехстах ярдах от них, в ложбине, округло уходящей на запад и оттого похожей на край блюдца, уже напряженно замер старый овцебык. Благодаря этому западному уклону он и уловил слабый запах врага, пока, двигаясь наперекор ветру, Молниеносный и Мистик на значительном расстоянии обошли ложбину. В трехстах ярдах к югу, прямо на пути двух волков, паслось стадо Япао: то тут, то там на территории акра в два виднелись огромные темные пятна, казавшиеся неподвижными, – быки неторопливо выкапывали и поедали мерзлый мох.

Япао, огромный и нелепо сложенный монстр, был самым старым и крупным быком в стаде из дюжины животных. В холке он достигал не более четырех футов, зато в длину – все восемь, а его почти квадратная голова с выставленными навстречу опасности рогами походила на огромное, покрытое костяной броней стенобитное орудие. Природа предназначила овцебыку обитать севернее всех живых существ, а потому область полярного круга была южной, а вовсе не северной границей его кормовых угодий. У овцебыка было округлое туловище с несоразмерно короткими и массивными ногами; шерсть густая и такая длинная, что на брюхе она свисала до земли, а под шерстью имелся густой, надежно защищающий от холода подшерсток толщиной в два дюйма. Даже ноги Япао до копыт покрывала плотная, как войлок, шерсть, а единственным открытым участком тела был кончик носа. Сверху огромную голову защищала, словно стальной шлем, широкая кость, которая закруглялась над глазами и заканчивалась на каждой стороне острым как штык рогом. Она была своеобразным щитом овцебыка и основным средством его защиты. С ее помощью он побеждал в схватках с врагами. Довольно миролюбивый Япао просто наклонял голову и ждал, пока они бились, – порой разбиваясь насмерть о его крепкую, как крепостная стена, голову.

Несколько мгновений Япао стоял молча. Потом из его горла вырвался раскатистый звук, похожий на мощное, хриплое блеяние. В царившем вокруг величественном безмолвии он прозвучал подобно гулкому удару огромного барабана. Сразу вслед за ним раздался топот копыт вспугнутых животных, и вот тут вступила природа, сделавшая темную окраску овцебыка условием его выживания. Не отличающиеся острым зрением овцебыки все же различали на снежном фоне темные фигуры своих соседей.

Стадо побежало не врассыпную, а целым гуртом. Япао вновь хрипло проревел, созывая сородичей. Сам же он двигался им навстречу. Подобно тому как первые переселенцы ставили фургоны тесным кругом, готовясь обороняться от индейцев, Япао со своим стадом медленно и неповоротливо, но с удивительной для животных методичностью образовали плотное кольцо. Будто по инструкции из какого-то специального учебника быки выстроились в круг хвостами внутрь, оставляя между спинами одинаковый зазор.

Потом нагнули головы и замерли в ожидании.

Молниеносный и Мистик остановились в пятидесяти футах от темного кольца из огромных животных, и большой лесной волк, устрашившись этого впечатляющего строя неведомых ему существ, смущенно ждал, что будет делать его товарищ. Молниеносный трижды обошел вокруг кольца, и на третий раз расстояние между ним и склоненными рогатыми головами составляло не более десяти футов. Он весь подобрался для прыжка и в начале четвертого обхода распрямился пружиной и бросился на Япао, метясь тому прямо в глотку.

Хотя старый вояка Япао был подслеповат, он увидел приближение врага и расторопно выставил свой «щит». Молниеносный ударился об него с такой силой, что невольно заскулил, отлетев обратно на снег. В то же мгновение раздался новый глухой удар – Мистик пережил первое в своей жизни столкновение с черепом овцебыка. Молниеносный, рыча, вскочил на ноги и снова бросился на Япао, и лесной волк смело последовал его примеру. Две или три минуты они поочередно с глухим стуком шмякались на снег, и, обладай Япао с товарищами хоть каким-то чувством юмора, они, пожалуй, отнеслись бы к нападению волков как к небезынтересной игре.

Запыхавшиеся, отбившие все бока, Молниеносный и Мистик с высунутыми языками наконец отступили на несколько шагов и попытались оценить создавшуюся ситуацию. Снова и снова они кружили вокруг Япао и его команды, но ни одна из бычьих голов даже не отклонилась в сторону, и наконец Молниеносный осознал всю безнадежность предприятия. До сего часа он не вполне понимал, какое значение имеет стая, а именно она нужна была ему сейчас. Вывод о том, что одолеть овцебыков можно, только позвав на помощь товарищей, не являлся результатом мыслительного процесса, равно как и последующие действия Молниеносного не были попыткой испробовать новую тактику или проявить смекалку. Просто его звериный разум подсказал ему собрать стаю, так же как он собрал ее, когда наткнулся на следы большого стада карибу, и тот же разум велел ему созвать волков-убийц как можно скорее.

Отбежав на сто ярдов, он остановился в узкой долине и завыл так, как никогда прежде, а Мистик, сразу понявший всю важность этого маневра, продолжал нападать на овцебыков, отвлекая их внимание. Даже когда Молниеносный удалился настолько, что его вой был еле слышен, Мистик без устали нес свою службу. Пока большой лесной волк кружил вокруг стада, Япао и не помышлял о том, чтобы нарушить строй.

Через три четверти мили к западу узкая долина, пересекавшая холмистую тундру, переходила в широкое плато, и туда, к этому плато, спешил Молниеносный, каждые несколько ярдов останавливаясь и повторяя призыв. Давно уже под небесами не раздавался охотничий клич волчьей стаи, и на расстоянии в милю тощая серая фигура, бродившая по округе в поисках пищи, неожиданно замерла и посмотрела в ту сторону, откуда пришел зов. И вот уже второй волк вдалеке уловил сигнал, затем третий, и постепенно все, кто мог его слышать и ответить на него, начали свой путь в ночи.

В те времена, когда олени-карибу водились в изобилии, на зов прибежала бы сотня волков, теперь же один за другим к Молниеносному явилось всего двенадцать собратьев – тощих, красноглазых и оголодавших. Вместе с ними он повернул обратно в долину, и там волки уловили запах овцебыков. Мистик все так же нес свою вахту, а Япао и его стадо стоически терпели его атаки. И тут из ночного мрака выбежала стая волков.

Под звездами разразилась настоящая битва. Уступая по численности на две головы, Япао и его команда больше не стояли неподвижно, ожидая нападения. На них накинулись четырнадцать острозубых, быстрых, обезумевших от голода волков, и самыми свирепыми из них были Молниеносный и Мистик. Снова и снова бросались они на головы-щиты. Затем послышался первый звериный крик боли – один из волков угодил на рога Япао. Но атака не прекратилась ни на секунду. Едва Япао успел сбросить одного волка с рога, как в нос ему вцепились клыки второго. И в это самое мгновение произошло одно из тех непредвиденных событий, которые коренным образом меняют ход сражения. Перепрыгнув через склоненную голову Япао, третий волк попал на рог к его соседу, и какое-то время ни он, ни Япао, обездвиженные повисшими на них волками, не могли защищать свой участок кольца.

Уцелевшие волки увидели свое преимущество и с быстротой самых ловких охотников на свете ринулись в прогал. Мощным прыжком один из них перемахнул через головы быков в центр стада. За ним последовал второй, и хладнокровной невозмутимости быков пришел конец. Центр круга превратился в беспорядочную массу из тяжелых копыт и огромных тел.

Вскоре два волка погибли под копытами. Но эта жертва нарушила построение стада, и волки бросились в самый его центр, вцепляясь в глотки и носы быков. Те разбегались, как испуганные овцы. Сам Япао упал на колени – большой волк впился зубами ему в нос, а Мистик – в глотку. Молниеносный и еще двое волков валили второго быка. Разобщенные, эти огромные животные утратили боевой дух. Непобедимые в оборонительной позиции, они были беззащитны поодиночке. Убегали они неуклюже и в панике еще больше стали похожи на перепуганных овец. И все же с ними было тяжело справиться из-за их длинной и густой шерсти. Только через полчаса Япао и еще два быка были мертвы. Пять из четырнадцати волков погибли, пытаясь прорвать оборону стада, а девять выживших принялись за еду, которой хватило бы, чтобы набить животы полсотни волков.

И вот уже по просторам тундры полетели зашифрованные послания, с помощью которых все, у кого были крылья, когти и кто питался мясом, узнавали о крупной добыче. Быстрота и точность, с которыми передавалась эта весть, озадачивали даже бывалых охотников. Еще час назад в белоснежном замерзшем мире не обнаруживалось никаких признаков жизни, а теперь то тут, то там виднелись ее проявления.

Вот настороженный оголодавший песец сверкающими глазками вгляделся в холмистую тундру. Вот бесшумно пролетела невесть откуда взявшаяся сова и тут же исчезла. Пробежал второй песец, третий… Затем из глухого безветрия вынырнул кровожадный и бесстрашный горностай, перед каждым прыжком сжимающийся как пружина. До этого маленького хищного сообщества запах свежего мяса действительно мог дойти очень быстро. Однако новость распространялась все шире и шире. Всякая живность, набредшая на следы овцебыков, инстинктивно приходила в возбуждение от того, что огромные животные вынуждены отступать перед угрозой смерти, а крылатым существам, наблюдающим за их бегством, тот же инстинкт сообщал, что где-то рядом разразилась кровавая бойня.

Все голодные звери Бесплодных Земель избегали волков, потому что волк – это убийца, и в то же время шли по их следам. Ведь все знали, что волк – самый умелый охотник среди них, и надеялись поживиться остатками его трапезы. Подобно лесному воронью, что инстинктивно слетается к болоту, откуда только что раздался выстрел, и песец, и горностай, и сова сразу же понимали, что волк вышел на охоту и в его вое слышится призыв к убийству. Этой ночью подсказками им служили следы дюжины волков и девяти убегавших от них овцебыков, а еще запах свежего мяса и крови, который ветер разносил далеко по округе.

Волки, наевшиеся до отвала впервые за много недель, не разбрелись, а устроили себе лежки недалеко от добычи или на краю тундры. Первую же сову, которая опустилась на обглоданную тушу овцебыка, с яростью разорвали на куски, так что ее клюв даже не успел коснуться мяса, а песцов, которые отваживались подойти слишком близко, встречали угрожающим рычанием и наскоками.

Если кто из волков и вел себя по-другому, так это Мистик. Он тоже был готов сражаться за свою добычу, но над этой готовностью возобладало иное стремление, которое упорно росло в нем с тех пор, как он подружился с Молниеносным. Его тянуло домой. А домом ему служили обширные леса и глубокие болота юга. И он хотел, чтобы Молниеносный пошел с ним. Много раз Мистик пытался увлечь его за собой и сегодня почти преуспел, ведь, перед тем как наткнуться на стадо быков, они как раз направлялись на юг. Теперь же, когда голод был утолен и к Мистику в полной мере вернулись силы, он хотел идти дальше. Он скулил рядом с Молниеносным и несколько раз отбегал к краю долины, ожидая, что друг последует за ним, пока наконец Молниеносный не оставил несущих дозор сородичей и не присоединился к нему.

Теперь вел Мистик. Он бежал быстро, слегка навострив уши, но больше не прислушивался и не принюхивался в поисках добычи. И на дальнем краю тундры, где перед ними вновь разостлалась огромная заполярная пустыня, Молниеносный понял, что́ все это значит. Он остановился и заскулил, обратив морду туда, откуда они пришли, а Мистик вторил ему, глядя на юг. Туда его тянула та же непонятная сила, которая удерживала Молниеносного здесь. Теперь, когда Мистик звал его к лесам и болотам с ловушками, расставленными белыми людьми, Молниеносный вновь услышал зов, который не раз приводил его к хижине на краю ледниковой расселины.

Он последовал за Мистиком, но так неторопливо и нерешительно, что их бег замедлился, и к исходу часа они всего на три мили удалились от равнины, где состоялась расправа над быками. А затем дух, что парит под звездным небом полярной ночи, простер к Молниеносному свою длань, и с другого конца огромной равнины к нему пришел голос – останавливая его, призывая к себе, требуя вернуться.

И Молниеносный, и Мистик слушали этот зов, глядя на север. То был вой стаи – древний охотничий клич, призыв убивать, приглашение длинных белых клыков на пир, где правит смерть.

Слабый этот зов пришел с северо-запада.

Но это выли не те семеро волков, которые остались охранять добычу в холмистой тундре.

Волки в долине услыхали этот призыв до того, как он достиг ушей Молниеносного и Мистика. Он больше не был похож на клич братьев по стае. Угроза смерти от голода, что длился уже много недель, положила конец инстинкту товарищества, который правил жизнью стаи во времена изобилия. Общие интересы уступили место собственным, и, защищая их, волки готовы были драться со всеми непрошеными гостями, тут же причисляя к ним всякого, кто еще совсем недавно был их товарищем.

Нестройной группой они собрались вокруг трех растерзанных бычьих туш. Клыки их сверкали, из глоток вырывалось грозное рычание, в глазах полыхал воинственный огонь, когда в долине показалась чужая стая. Небольшая, она все же была вдвое больше их стаи – преимущество, на которое семь насытившихся волков не обратили должного внимания.

Гвардия Молниеносного не сдвинулась с места. Волки ждали. В сотне ярдов от них чужаки на мгновение замерли, а затем, рассредоточившись, начали медленно приближаться, скуля от голода и лязгая зубами в надежде поживиться. Они рассчитывали на гостеприимство, но, если бы им его не оказали, стали бы драться и убивать.

Семеро волков не выказывали никаких признаков дружелюбия. Они застыли, словно каменные изваяния, несмотря на то что пришлая стая превосходила их числом. Будь врагов не четырнадцать, а пятьдесят, они все равно встали бы на защиту своей добычи. Это молчаливое предупреждение быстро дошло до сознания чужаков под предводительством Уйу-Громкоголосого. Это его вой остановил Молниеносного и Мистика, и именно он сейчас подошел к бычьим тушам ближе остальных тринадцати волков, а затем бросился к одной из них. В следующее мгновение к нему ринулся ближний из семи волков Молниеносного, и едва их тела успели соприкоснуться, как тринадцать пришлых волков устремились вперед, словно тени, увлекаемые штормовым ветром. Волки, оставшиеся от стаи Молниеносного, встретили их клыком к клыку. В пылу кровавой схватки они позабыли о добыче, и над окоченевшими тушами быков развернулась борьба не на жизнь, а на смерть. Уйу, напавшему первым, вспороли яремную вену, и теперь его кровь заливала остекленевшие глаза Япао – поверженного предводителя стада. В первом столкновении разящих клыков кровавый счет открыли семеро более сытых и сильных волков.

Сражаясь один на один, они были для нападавших достойными противниками. Но вскоре стало сказываться численное преимущество пришлых волков. Двое из семерки Молниеносного и четверо врагов умерли совсем рядом с Япао, так что их тела накрыли его, словно серым саваном. В целом шестеро волков из стаи Уйу и трое из стаи Молниеносного пали, когда ожесточенная оборона потерпела неизбежное поражение. Израненные и истекающие кровью – четверо против восьмерых, – защитники постепенно отступали, с боем сдавая каждый фут. Если бы дух погибшего Япао мог вернуться, он торжествующе взирал бы на свершившийся акт возмездия, ибо поле битвы алело от крови и было усеяно мертвыми волками.

И как раз когда наступила кровавая развязка битвы за добычу, которую загнали и завалили Молниеносный и Мистик, друзья подбежали к краю долины. Как только до них донесся далекий вой стаи, они почувствовали, что грядет большая заварушка, и теперь спешили поучаствовать в последнем акте трагедии – два демона, разящих без промаха и быстрых как пули.

Тела дюжины волков слились в одну сплошную извивающуюся массу, и в центр этой массы устремились два серых гиганта. Одним ударом мощных челюстей Молниеносный перегрыз шею тощего зверя, вонзившего клыки в кого-то из его стаи. Мистик острыми как кинжалы клыками вспорол глотку второму врагу. Явись они на минуту раньше, и жизни всех отважных волков, которые дрались до последнего, были бы спасены. Теперь же двое из них пали под натиском стаи Уйу, а из глотки третьего, все еще сражавшегося волка струилась кровь. Но посягатели на чужую добычу заплатили высокую цену. Только пятеро остались в живых, и Молниеносному пришлось сражаться сразу с двумя из них. Он впился в глотку первому, но тут на него сверху напрыгнул второй. И сцепившаяся в смертельной схватке троица, извиваясь, покатилась по снегу.

Мистик расправился со своим вторым противником и теперь вместе с последним выжившим из семерки волков сошелся в смертельном бою с оставшимися двумя волками из стаи Уйу.

Молниеносный, израненный и почти выдохшийся, впервые в жизни чувствовал, что проигрывает. Снег обагрила его собственная кровь. Пока он мертвой хваткой держал за горло своего врага, второй волк полосовал его бока и спину и наконец умудрился вцепиться ему зубами в шею сзади. Молниеносного пронзила ужасная боль. Казалось, в мозг ему вонзился кинжал, все тело онемело от боли, похожей на прикосновение раскаленного железного прута, глаза закрылись, челюсти сами собой разжались. Волк, которого он держал за горло, высвободился и, рванувшись наверх, сомкнул челюсти на горле Молниеносного.

Молниеносный собрал остатки сил в последнем отчаянном рывке. Он извивался всем своим огромным телом, молотя воздух лапами, но зубами ухватить соперников не мог, силы его иссякали, сознание погружалось во мрак. Двое волков неумолимо продолжали свое дело. Их клыки все глубже вонзались в шею Молниеносного, и смерть была уже совсем близка… Но тут рядом раздалось дикое рычание, и вслед за ударом огромного тела у него пропало ощущение парализующей хватки на затылке. Легкие Молниеносного снова наполнились воздухом, к нему вернулись зрение, слух и способность сжать челюсти. Он услышал торжествующее рычание Мистика, расправлявшегося с соперником, которого он оторвал от шеи Молниеносного. Мистик не стал ждать, когда поверженный враг испустит дух, а продолжил драться – его окровавленные клыки как можно глубже вонзались в тело волка, который все еще держал Молниеносного за горло.

Несколько мгновений спустя Молниеносный, шатаясь, поднялся на ноги и увидел, что его единственной компанией были Мистик и последний выживший из семи волков его стаи. Акт возмездия за расправу над стадом овцебыков состоялся: из двух стай, в одной из которых было четырнадцать, а в другой – девять волков, уцелели только эти трое. Мистик тихо проскулил подле Молниеносного, и на этой кровавой арене, вновь соприкоснувшись носами, как во время их первой встречи, оба зверя ощутили, что́ на самом деле для них значит товарищество.

Долгие часы после великой битвы бушевала ужасная и безжалостная в своем гневе буря, поднявшаяся где-то над Ледовитым океаном. Она залетала за край земли, свистела над самым полюсом, трепала берега залива Коронации, изливая всю свою злобу на Бесплодные Земли. Она подхватывала наметенные ветром кучи мелких льдинок, которые здесь выполняли роль снега, и расшвыривала их, словно картечь.

Все живое стремилось укрыться от ярости стихии, ибо противостоять ее разгулу в сорокаградусный мороз означало обречь себя на верную гибель. Эскимосы пережидали бурю, тесно прижавшись друг к другу в своих иглу. Песцы зарывались под наст. Волки сворачивались клубком в местах лежки. Овцебыки и олени сбивались в стада, и даже большие белые совы, несмотря на пышное оперение, искали убежища среди снежных дюн и холмов на безлесных равнинах.

Молниеносный лежал в укрытии из груды покрытых снегом камней, страдая от боли и слабости, вызванных ранами. Тело его было истерзано клыками волчьей орды, а завывания ветра казались ему грозным воем оголодавшей чужой стаи, которая напала на его товарищей. В лихорадочных видениях он снова участвовал в том эпическом сражении. Его зубы слабо щелкали, тело подергивалось, мускулы напрягались. Он почти не слышал бури, которая буйствовала в непроглядной ночи, обрушивая весь свой гнев на северный край.

Мистик лежал рядом. Его желание вернуться в родные леса и болота было по-прежнему сильно. Даже несмотря на бурю, ему хотелось уйти. Он пытался вытащить Молниеносного из забытья, трогал его носом и скулил. Потом встал и выглянул в темноту ночи, не понимая, почему его товарищ не поднимается и не идет с ним. Но Молниеносный оставался глух к жалобным призывам, вырывавшимся из горла Мистика, когда стихал ветер.

В своем одиноком дозоре Мистик провожал уходящие часы. Буря понемногу прекращала свои атаки и завывания. Шум ветра над Бесплодными Землями стихал и наконец превратился в шепот. На небе по одной, по две, а потом целыми россыпями появлялись звезды. Их серебристый свет растворил темноту, и Луна – жемчужина неба – торжествующе озарила своим сиянием все вокруг. Будто празднуя окончание бури, северное сияние вновь явило свое великолепие миру, подобно танцору, что щеголяет в красочных одеждах перед глазами изумленных зрителей. То склоняясь, то распрямляясь меж звезд, изгибаясь и кружась в великолепном волнообразном танце, северное сияние распустило по небу золотые, оранжевые и желтые ленты, словно то расплела блестящие косы могущественная богиня, решившая пококетничать с блистательными хозяевами небесного свода.

Увидев, что мир волшебным образом преображается прямо на глазах, Мистик заскулил настойчивее. Молниеносный ненадолго вынырнул из болезненного забытья, услышал доносившийся будто издалека голос Мистика и хотел ответить, но Мистик не понял и не заметил, как слегка напряглось тело друга, дрогнули его уши и голова, и вышел из укрытия. Он почти ощущал запах родных лесов, и в его мозгу их образ рисовался так отчетливо, что казалось – они совсем рядом, всего лишь за тем звездным горизонтом. В его воображении не существовало миль. Да и сколько бы их ни было: одна, десять, двести… каждая клеточка тела побуждала Мистика покинуть этот край оголодавших волчьих стай ради бескрайних и изобильных лесов и болот, где жили его серые собратья.

Он медленно пересек узкую долину. Пока бежал первые триста ярдов, дважды останавливался и скулил, зовя Молниеносного. В холмистой тундре вновь остановился и подождал. И наконец на краю огромной пустыни, которая, словно море, простерлась вширь на двести миль, Мистик сел на задние лапы, и по тундре разлетелся его последний отчаянный призыв. Он замолчал и какое-то время прислушивался. Потом повернулся и побежал на юг.

Не страшась расстояний, зная лишь то, что родные леса где-то там, за этим белым и загадочным «морем», Мистик направлялся домой.

Спустя полсуток лихорадка наконец сняла свою слепящую длань с глаз Молниеносного. Он вновь приподнял голову и вернулся в реальность. Однако это возвращение происходило медленно.

Поняв, что большой лесной волк ушел, он заскулил. Потом обнюхал место, где лежал товарищ, – земля там остыла уже много часов назад.

Через некоторое время Молниеносный нетвердо поднялся на ноги, чувствуя неимоверную слабость. Спотыкаясь и хромая, он вышел из укрытия неподалеку от полегших быков и двух волчьих стай. Лишь один волк все еще охранял добычу, бросаясь на голодных существ, которые стремились ею поживиться. Молниеносный не проявил никакого интереса к оголодавшим созданиям. Над тушами быков парили похожие на призраков белые совы. Откуда-то из-под ног Молниеносного выскочил горностай. То тут, то там мелькали песцы, словно блуждающие огоньки в ночи.

Одинокий волк, изможденный тщетной борьбой с мелкими мародерствующими созданиями, с надеждой взглянул на Молниеносного, рассчитывая на помощь и облегчение своих трудов. В его сознание не вмещался тот факт, что трех бычьих туш и двадцати шести волчьих тел хватит на всех. Еще совсем недавно Молниеносный поборолся бы за добычу, как делал раньше. Теперь же ему было все равно. Он больше не хотел мяса. Его мир изменился. Лихорадка и слабость еще сильнее обострили в нем чувство одиночества и доселе неведомую тоску, и он несколько долгих минут искал взглядом Мистика.

Потом вернулся в логово и свернулся клубком на прежнем месте. Еще никогда наследие огромного дога не томило его так, как в этот час слабости и одиночества. Он заскулил, как скулит собака, а не волк, собачьи предки которого отстоят от него на много поколений. В состоянии слабости, в которое его повергла болезнь, он жаждал товарищества. Однако одинокий волк, который бродил рядом, не мог избавить его от одиночества. Говорившая в Молниеносном капля собачьей крови была чем-то вроде мощного противоядия дикому звериному началу. Молниеносного не волновало то, что песцы, горностаи и совы собираются поживиться его добычей, потому что, когда в нем пробуждался дух Скагена, он готов был подружиться даже с песцами. Он и не прогонял их, пока не проголодался и не вышел поесть.

Тогда же он нашел следы Мистика и прошел по ним до края тундры, где остановился и принюхался. Он не завыл, потому что чутье подсказало ему, что случилось. Следы остыли – Мистик ушел. Два дня и две ночи – если отсчитывать сутки по часам – Молниеносный не уходил далеко от этого места, а бродил по долине, принюхиваясь к ветру – не принесет ли тот запах Мистика. Раны больше не болели, хромота тоже прошла.

На третий день поднялся ветер, и следы Мистика занесло поземкой. Больше Молниеносный не ходил на окраину тундры, а в своих бесцельных скитаниях все чаще забредал в сторону побережья. Проголодавшись, он возвращался в долину, что лентой протянулась по Бесплодным Землям, и воспоминания о недавно пережитом голоде постепенно притуплялись. Ребра его уже не так сильно выпирали. Силы полностью возвратились к нему, но чувство одиночества его не покидало, и он продолжал искать сам не зная чего.

Затем дух, который управляет судьбами диких зверей, вновь наставил на него свой указующий перст, и за этим последовало некое странное происшествие. Молниеносный возвращался из своих бесцельных странствий, которые на этот раз завели его на двадцать миль северо-западнее, и уже подходил к равнине, в центре которой лежала замерзшая добыча, когда неожиданная перемена ветра заставила его замереть на месте. Ветер принес запах и звук – запах взволновал Молниеносного, а звук тут же разгорячил его кровь. Пахло человеком, и издалека слышался вой собак. В Молниеносном снова пробудился свирепый волк, ибо и звук, и запах шли прямо от добычи, которой он кормился вот уже неделю, восстанавливая силы. Он поспешил навстречу ветру, потом остановился там, где брала начало тундра, и оглядел долину.

В ярком свете звезд больше не было видно ни одинокого волка, ни песцов, ни парящих сов. Рядом с тем местом, где погиб Япао, стояла собачья упряжка и длинные сани, а за ними – еще сани с упряжкой. Между санями взволнованно суетились существа в меховых капюшонах. Звуки, которые они издавали, казались Молниеносному непрерывным птичьим щебетом.

Охотники-эскимосы нашли то, что осталось от мертвых быков и волков. Никогда еще им не выпадала такая удача – этой зимой Великий Голод не щадил ни людей, ни животных. Юпи – самый сильный охотник селения – радостно напевал, разделывая замерзшие туши, а пять сопровождающих его эскимосов тоже работали как одержимые. Орудуя топором, за который Юпи отдал капитану китобойного судна свою жену, они разделывали тушу быка. Время от времени кто-нибудь из них прерывал работу и длинным кнутом охаживал по спинам взбудораженных голодных собак.

Припав брюхом к земле и едва дыша, Молниеносный наблюдал за разграблением добычи, ради которой он пожертвовал своей стаей и чуть не распрощался с жизнью.

Эскимосы споро управились с работой. Спустя полчаса, покрикивая на собак и пощелкивая кнутами, они направились на санях в конец долины. Молниеносный еще долго слышал их громкие голоса. Щелканье кнутов смолкло, но издалека еще доносились отголоски радостных криков и ликующих песен.

Только когда звуки голосов окончательно стихли вдали, Молниеносный вышел на равнину к добыче. Рядом откуда-то возник все тот же одинокий волк. Песцы осторожно приблизились к краю долины, в небе снова парили совы. От мяса остались одни обрезки. Ими Молниеносный и подкрепился в последний раз.

Закончив, он медленно и осторожно побежал по следам охотников. Не желание и не разум руководили его действиями. Он не злился из-за потери добычи и не помышлял о мести человеку или животным. Следы притягивали его, хотя он и чувствовал исходящую от них опасность. Их притяжение заставляло его бежать вперед, вопреки инстинктам, которые говорили, что он играет с огнем. Его разум будоражила цепочка парадоксальных событий, и сила, влекущая его вперед, возобладала над той, что тянула его обратно.

Идя по следам, он был во многих смыслах ни волком, ни собакой. Как и люди, рожденные не в том месте и не в то время, он не вписывался в мир, частью которого был. Совсем недавно он упивался бегом под светом звезд и северного сияния. Теперь радость эта ушла, но он сторонился бы встретившихся волков точно так же, как избегал бы близкого контакта с опасностью, которую представляли для него люди и собаки.

Собственное разумение не могло открыть ему тайный смысл всех этих событий, но, если бы его увидел человек, знающий о его происхождении, он легко решил бы эту загадку. В Молниеносном сейчас говорило собачье начало, и его душа тосковала по тому, чего он никогда не знал и не мог понять.

В продолжение долгих часов эскимосы везли драгоценную добычу на северо-запад, и Молниеносный то и дело подходил к ним так близко, что слышал вой собак и крики людей. Солнце успело бы встать и зайти, пока они добирались до селения.

Остановившись в полумиле от него, на вершине ледяной горы, Молниеносный слышал, как люди радуются возвращению охотников. Ветер донес до него запах и звук. Запах ему не понравился. Он был человеческим, совсем непохожим на запах животных, – он раздражал ноздри и оседал неприятным привкусом на языке. Смесь паров, источаемых деревней, наполнила воздух. Эта смесь была не похожа на тот запах, который шел от хижины белого человека в ледниковой расселине, и Молниеносный не стал подходить ближе, а устремился к замерзшему морю.

Он достиг побережья и теперь бежал на запад. Впереди на полмили простирались арктические льды, и, повинуясь какому-то импульсу, Молниеносный направился к ним. Гигантские ледяные поля слегка поблескивали, отражая серебристое сияние неба, так что между морем и небом повисла искрящаяся дымка. Вокруг было так тихо, что стук когтей Молниеносного по льду напоминал звучание кастаньет. Он часто останавливался, озадаченный переменой ветра.

Спустя какое-то время он оставил попытки уловить ветер, и из-за этого произошло нечто необычное. Когда он удалился на полдюжины миль от стойбища, а до берега оставалась еще миля, перед ним в ночи выросла призрачная тень, запаха которой он не почувствовал. Силуэт ее так причудливо менялся в серебристой дымке, что он и не заметил, как приблизился к ней, поэтому тут же замер на месте, удивленно лязгнув зубами.

То был корабль – белый, словно призрак, вмерзший в лед корабль, простирающий к небу мачты-руки. Молниеносный прежде не видел ничего подобного. На корабле и вокруг него стояла мертвая тишина. Молниеносный отпрянул назад и, следуя за ветром, описал по льду широкую вопросительную дугу.

И тут он почувствовал запах! Глаза его засияли странным огнем, потому что это был запах хижины белого человека. Однако то, что он видел перед собой, было отнюдь не хижиной. Затем случилось чудо. Загорелся свет! Молниеносный увидел сияние желтого «солнца» и услышал звуки – хриплый голос человека и визг собаки, которую пнули. И снова кругом воцарилась тишина. Жизнь на корабле регламентировалась стрелками часов. Сейчас была «ночь», и люди спали.

Молниеносный трижды обошел вокруг корабля, с каждым разом подходя все ближе. Во время третьего обхода он сел на задние лапы, запрокинул голову и послал высоко в небо протяжный вой – в ночном безмолвии тот, казалось, достиг самых дальних звезд. И не успел еще вой смолкнуть в его глотке, как на корабле поднялась суматоха – Молниеносному ответили с десяток собак. Их лай разбудил спящую команду, и все тот же голос разразился проклятьями, а хор лаек нарушили свист и щелканье кнута, прорезавшие ночь, подобно револьверным выстрелам.

Молниеносный осторожно потрусил назад. Во всех этих звуках слышалась угроза. Он не стал поспешно отбегать, а отступал по широкой дуге, и во время отступления наткнулся на чьи-то следы. Он пересек их и остановился. У ледяного холма они были слегка припорошены снегом, но запах ощущался довольно отчетливо. И этот запах принадлежал не песцу и не волку, а собаке, но не эскимосской лайке! Непохожесть его на все доселе известные ему запахи взбудоражила Молниеносного до предела. Он долго-долго не отходил от следов, пытаясь разгадать их тайну. Глубоко вдыхал запах. Чуть ли не зарывался мордой в снег, принюхиваясь к отпечаткам лап, и все его тело трепетало от восхитительного открытия. Где-то впереди бежало существо, сам факт существования которого наполнил его душу каким-то новым желанием. Это существо настойчиво заявляло о себе, звало его и манило куда-то. И он последовал за ним.

Следы привели его обратно на сушу. Там, в миле от корабля, высилась мрачная и зловещая груда камней со свинцовой табличкой, надпись на которой гласила:

Памяти Джона Брэйна из Смитсоновского института[51].

Дата смерти: 4 января 1915 года

«Так говорит Господь Саваоф: обратите сердце ваше на пути ваши»[52].

Ни груда камней, ни табличка ни о чем не говорили Молниеносному, но приобрели для него особую значимость, поскольку вокруг них было множество следов того существа, за которым он шел, и здесь их запах чувствовался сильнее. На снегу виднелись гладкие вмятины там, где овчарка колли по имени Светлячок ложилась у могилы хозяина. Только этот человек из дорогой ее сердцу прошлой жизни мог бы объяснить, чтó для него значили имя и любовь этой собаки. Ведь так ее нарекла женщина, живущая за тысячи миль отсюда, – женщина, которая жила в ожидании весточки и молилась, не зная, что того, кого она ждет, уж нет в живых, а собака осиротела.

Молниеносный несколько раз обошел вокруг надгробия, обнюхал его, а потом, встав на камни передними лапами, коснулся носом свинцовой таблички. Собака покойного делала то же самое. Много раз она тянулась к табличке – на камнях и на снегу были видны следы от когтей. Молниеносный отыскал место, где она лежала совсем недавно. Там на снегу остались золотистые волоски, а запах был самым отчетливым. Он медленно пошел по свежим следам, уходящим все дальше от могилы. Следы шли не к кораблю, а вдоль берега. Через полмили Молниеносному встретился притоптанный лапами участок – там Светлячок долго стояла, будто не зная, что делать дальше. С того места она дважды уходила обратно, как если бы собиралась вернуться на корабль, но потом передумала и направилась прочь и от корабля, и от могилы.

В продолжение часа Молниеносный шел по следу собаки. Он не пытался ее догнать, но знал, что с каждым шагом приближается к ней. Следы были сбивчивые, но неуклонно вели на запад. Иногда они петляли меж огромных сугробов и ледяных гор и только на открытых местах виднелись отчетливо. Довольно часто их цепочка чередовалась с утоптанными участками, где Светлячок останавливалась. Охотник, знающий, что следы принадлежат собаке, сказал бы, что она заблудилась или бродит в поисках чего-то, потому что это были неуверенные следы собаки, которая ищет или хозяина, или дом.

Через три-четыре мили от могилы снежная равнина заканчивалась огромным нагромождением торосов. В другое время Молниеносный, инстинктивно опасавшийся моря, вернулся бы на равнину, но следы колли шли в противоположном направлении и привели его прямо к замерзшему морю. Здесь следы снова сворачивали на запад. Молниеносный ускорил бег. Теперь запах отпечатков лап был теплым, и Молниеносный побежал усиленною рысью, поскуливая в предвкушении встречи.

А затем он увидел ее. Она стояла на вершине прозрачной льдины в пятидесяти футах от него и смотрела в сторону моря. Казалось, луна и звезды специально окружили ее ореолом мягкого света. Она стояла боком к Молниеносному – стройное прекрасное создание с длинной, отливавшей золотом шерстью. Гордо подняв голову, она прислушивалась и приглядывалась к чему-то в море.

Молниеносный замер. За всю свою жизнь он не видел существа, подобного этой собаке, что когда-то жила у белой женщины за две тысячи миль отсюда. Он замер, словно каменное изваяние, но из души его рвалась странная тоска, и он глухо заскулил.

Светлячок резко повернула голову. Молниеносный снова заскулил и нерешительно подался вперед, будто испрашивая позволения приблизиться. Светлячок со своей вершины не ответила. Ее глаза сверкали. Окруженная золотистым сиянием, она ждала, беззвучно приглашая, маня его к себе.

Еще десять секунд – и он уже стоял у подножия ледяной глыбы. В нем с неистовой силой заговорил инстинкт, побуждающий завоевывать сердце дамы. Шерсть у него на загривке встала дыбом. Поскуливая и величественно подняв голову, он пружинистой походкой прошелся туда-сюда, будто своей великолепной статью стремился поразить прекрасное одинокое существо, стоящее над ним. Сияющими глазами Светлячок следила за каждым его движением. Затем она глухо заскулила в ответ. В ее голосе слышались невыразимое одиночество, мольба о дружеском участии, ответ на его вопрос.

Сердце Молниеносного затрепетало от радости. Между ним и Светлячком высилась гладкая ледяная гора высотой десять футов, и, охваченный воодушевлением, он предпринял героическое усилие на нее взобраться. Яростно цепляясь когтями за лед, он карабкался все выше и почти добрался до вершины, но неожиданно поскользнулся, потерял равновесие и кубарем скатился вниз, ударившись так сильно, что непроизвольно взвизгнул.

Он стыдливо поднялся на ноги и отвернулся от Светлячка, дескать, ничего особенного не произошло. Потом оббежал льдину и нашел место, где Светлячок забралась на свой пьедестал. На сей раз восхождение было легким.

Она ждала его – лежала, положив голову между передними лапами, и с полминуты Молниеносный стоял над ней, невидящим взглядом уставившись на море и не решаясь посмотреть вниз.

Бурное ликование рвалось наружу. Было так трудно не поддаться веселью. Молниеносному хотелось прыгать от радости, лаять, резвиться и дурачиться. Но какое-то время он сохранял горделивую позу. Затем медленно опустил голову и посмотрел на Светлячка. Она взирала на него, положив голову на золотистые лапы. У волков он никогда не видел таких глаз. Они не бегали по сторонам, а неотрывно смотрели прямо на него – глубокие озера нежности. Она будто разговаривала с ним взглядом. Он наклонил голову и коснулся носом длинной шелковистой шерсти на ее шее, а затем – ее носа. В горле Светлячка родилось нежное урчание. Молниеносный ответил тем же.

Потомок двадцати поколений волков, Молниеносный наконец обрел то, что искал.

* * *

Несколько часов спустя, все так же двигаясь на запад, Молниеносный и Светлячок достигли края ледника. Бежали они медленно, и Молниеносный не помышлял о том, чтобы вернуть себе главенствующее положение, которого он почти сразу лишился. Благодаря такту и мудрости, присущим ее полу, Светлячок сделала выбор пути почти исключительно своей прерогативой, и Молниеносный, которого распирало от счастья, чувствовал, что спорить с подругой в эти первые часы медового месяца было бы не по-джентльменски. Он просто шел за Светлячком туда, куда она его вела. Для него эта перемена в собственном поведении стала приятным разнообразием, однако он инстинктивно чувствовал ее опасность, поскольку для Светлячка его мир был так же чужд, как для него – улицы большого города.

Она же совершенно не осознавала этой своей особенности. Ухоженная, красивая, с сияющей гладкой шерстью, она никогда не испытывала мук голода и не ведала того, что на этих пустынных белых просторах следует все время быть настороже. Живя на корабле, она знала о существовании лишь двух опасностей: свирепых лаек и «господ в белых сюртуках» – белых медведей. Однажды ее чуть не убил раненый медведь, а потому она считала этих белых чудовищ самыми ужасными существами. Но медведь тогда пришел по льду моря, а здесь она ступала по земле.

Наконец она свернула в устье огромной расщелины, ведущей в самое сердце горы. Молниеносный попытался отозвать ее обратно. Чутье подсказывало ему, что таких мест следует избегать. Но после некоторого колебания Светлячок дала ему понять, что она все равно пойдет туда – не с ним, так без него. Он добродушно потрусил за ней, хотя предчувствие опасности его не оставляло. Расщелина уходила вверх, и первые двести-триста ярдов они поднимались по тропе, а затем вновь остановились.

Лунный свет заполнил расщелину. Он сиял на ледяных стенах и глыбах льда, громоздящихся над их головами, и, отражаясь от поблескивающих стен, казался лучами бледного солнца. Но Молниеносный не замечал всей этой красоты и чудесной игры света. В его душе дурное предчувствие сменилось подозрением, а подозрение – осознанием неотвратимо надвигающейся опасности.

Когда Светлячок подалась вперед, собираясь идти дальше, Молниеносный заскулил, и новые нотки в его голосе остановили ее. Она подняла изящную голову, поняв, что Молниеносный пытается ей сказать: кто-то вошел в расщелину вслед за ними.

Целую минуту они стояли неподвижно, и наконец услышали звуки – тук-тук-тук, будто кто-то методично ударял по льду железным прутом, а еще через мгновение увидели Вапуска – огромного белого медведя. Еще до того, как он показался из-за крутого выступа, Молниеносный уловил слабый запах. Причем не просто медведя, а сильный, мускусный запах того самого медведя, с которым он сражался в эскимосском иглу много дней назад. Светлячок же, увидев Вапуска, узнала в нем существо, которого она боялась больше всех на свете.

Вапуск учуял добычу и остановился. Это был свирепый медведь, людоед, готовый сожрать человека в те дни, когда дрался с Молниеносным в иглу. Теперь он стал еще свирепее. В плече у него остался обломок эскимосского копья. Он причинял ему боль и злил его. И снова Молниеносный услышал рык, похожий на глухие и грозные раскаты грома. Он ответил медведю рычанием, а Светлячок испуганно взвизгнула.

Гордая и торжествующая представительница женского пола, сейчас она жалась к Молниеносному – своему покровителю, супругу и защитнику от всех бед.

Он же, как и тогда, в иглу, чувствовал, что открытое противоборство с медведем будет заведомо проигрышным. Избежать его можно было, лишь отойдя еще дальше в сужающуюся расщелину. Выбора не было.

Молниеносный повернулся, но не в испуге. Он слегка подтолкнул Светлячка боком, и она потрусила впереди, а когда он ускорил свой бег, тоже побежала.

Позади раздавалось постукивание длинных когтей Вапуска, и, слыша этот звук, Светлячок золотистой стрелой мчалась сквозь лунный свет. Расщелина сужалась, тропа становилась все более неровной. А потом внезапно они уперлись в тупик. С трех сторон на сотню футов вверх уходили крутые, гладкие стены. Молниеносный быстро оценил ситуацию. Он вновь оказался перед лицом смерти. Его глаза напряженно выискивали в стенах какое-нибудь углубление или выступ, откуда он мог бы защищать себя и Светлячка. Наконец в дальнем конце расщелины он углядел тень, дающую надежду. Он подбежал к ней вместе со Светлячком, которая ни на шаг от него не отставала. Тень отбрасывал узкий выступ в ледяной стене на высоте примерно шести футов от земли. Он был их единственно возможным убежищем и последней надеждой.

Отбежав на несколько шагов назад, Молниеносный оттолкнулся изо всех сил и запрыгнул на выступ. Только так он мог показать Светлячку, что нужно делать, и теперь глядел на нее сверху и скулил, побуждая ее прыгать, пока не поздно. Стук когтей приближался – и Светлячок предприняла отчаянное усилие. Она подпрыгнула на два фута, но упала, заскулив от страха и боли. Со второй попытки ей удалось зацепиться за выступ, и она стала карабкаться на него, но вновь сорвалась. Молниеносный яростно зарычал – огромный Вапуск быстро приближался, готовясь к прыжку.

Еще двадцать секунд – и Молниеносный бросился бы на медведя, готовый принять последний бой. В эти секунды ужас и приближение смерти придали Светлячку сил для рывка. На этот раз половина ее туловища оказалась на выступе, и, схватив ее зубами за холку, Молниеносный помог ей преодолеть оставшееся расстояние.

И как раз вовремя – чудовищная лапа схватила воздух там, где только что была Светлячок, а затем всем своим телом в восемь футов длиной Вапуск сотряс ледовый выступ. Молниеносный вцепился медведю прямо в нос. Вапуск взревел от боли и гнева, и этот рев сотней отголосков прокатился по ледяным стенам и закоулкам. Распластавшись у края выступа в десяти футах от Молниеносного, Светлячок смотрела, как ее господин и друг сражается за нее.

В ее глазах зажегся новый огонь. Они засияли, как два алмаза. Светлячок была обласканным и любимым существом, но в ней текла воинственная кровь шотландской овчарки. И в эти мгновения Молниеносный и только Молниеносный был для нее всем миром. Огромные лапы Вапуска тянулись к ним, словно два живущих собственной жизнью существа. Одна из них замахнулась на Молниеносного, и стоило этой лапе сомкнуться вокруг него, как Светлячок беззвучно метнулась ему на помощь. Острые как иглы зубы впились в подушечки Вапусковой лапы, она разжалась, а Вапуск взревел так, как не ревел никогда, потому что, бросившись на него в приступе слепой ярости, Светлячок нашла самое уязвимое место во всем его громадном теле.

Истекающий кровью, еле живой, Молниеносный отпрянул назад, и Светлячок вместе с ним. Они отбежали к дальнему краю выступа, пока Вапуск пытался на него взобраться, и там, в ледяной горе, обнаружился их последний путь к спасению – лаз шириной фута четыре. Молниеносный пропустил подругу вперед, и, когда Вапуск добрался до лаза, они оба уже углубились в него на десять футов. Лаз так быстро сужался, что еще через двадцать футов огромный Вапуск не смог протиснуться дальше, и недра замерзшей горы огласил его разочарованный рев.

Все выше и выше поднимались Светлячок с Молниеносным по узкому ходу и наконец вышли на огромное ледяное плато на вершине горы. Они стояли высоко над морем и над равниной, куда спускался широкий ледниковый склон. Мир вокруг купался в свете луны и звезд. Молниеносный коротко проскулил, будто вознося небу благодарственную молитву за спасение, подполз на брюхе к краю ледяного утеса и заглянул вниз. Светлячок улеглась рядом, прижавшись к нему теплым, мягким телом. В ее глотке родился низкий воркующий звук, который загадочным образом выражал и понимание, и надежду, и окончательное утверждение права, данного ей от природы. А затем она принялась очень нежно зализывать кровавую рану на плече Молниеносного.

И Молниеносный, глядя на равнину внизу, больше не ощущал пустоты и холодной бесприютности своего мира, ибо наконец обрел наследие, которое передал ему далекий предок через двадцать поколений волков. Дух Скагена восторжествовал. Чудо случилось, и мир Молниеносного изменился навсегда.

Самая могучая из всех сил природы, сила, более мощная, чем наводнения и штормы, сила, углубляющая долины и сглаживающая горы, – это ледники. Они, словно скульпторы, создают рельеф континентов. Основная миссия ледников окончена. Тысячи лет они ползли по Земле – медленно, неуклонно и неостановимо, подобно тому, как небесные тела движутся по своим орбитам, – и обустраивали ее для жизни человека. Они вырыли озера и изменили русла рек, раздробили и перемешали горные породы. Они потрудились на славу, выступив в роли божественного орудия в завершающем акте Сотворения мира.

На берегу океана, где миссия ледников теперь ограничивалась тем, чтобы каждое лето поставлять ему многотонные айсберги, располагался Уссисуйи – Ледовый Клин – огромная плавучая гора льда, неохотно поверяющая океану свои последние, ревностно хранимые тайны.

Обращенная к океану сторона Уссисуйи имела изломанные края и изобиловала огромными пустотами и глубокими разломами – во время летних штормов в них глухо рокотал прибой, и от нее же с ужасным грохотом, похожим на взрывы, откалывались и медленно уплывали в океан глыбы и горы льда. С противоположной стороны от этого потрепанного и избитого морем края Уссисуйи был ровным, как столешница.

Сейчас на его вершине рядом с Молниеносным стояла собака белого мужчины и белой женщины. Каждый изгиб изящного тела шотландской овчарки нес на себе отпечаток красивой и благородной породы, а сама она являла собой живое воплощение мечтаний и странной тоски, которая отличала Молниеносного от волчьих собратьев.

Воспоминания Светлячка о прежней жизни были все такими же яркими. Казалось, только вчера она ощущала ласковое прикосновение нежных рук женщины, живущей за тысячи миль к югу отсюда, женщины, на лице которой читались глубокая печаль и гордость, горе и любовь в тот день, когда хозяин уплыл на большом корабле, забрав с собой Светлячка. К той женщине устремлялись ее заветные мечты. Где-то далеко хозяйка жила, ждала и звала ее!

Стоя бок о бок с Молниеносным, Светлячок тихо заскулила, тоскливо, неуверенно. От звуков ее нежного голоса мускулы Молниеносного напряглись и стали твердыми как сталь. Это был его мир. Он понимал его, он знал, что жизнь в нем означает непрестанную борьбу. Всю свою жизнь он сражался и убивал. И он хотел снова подраться с кем-нибудь прямо сейчас! Это желание бурлило в его крови. Его обуревала жажда геройства, он был подобен юному кавалеру, сопровождающему робкую красивую девушку сквозь толпу грубых мужланов. В эти первые часы медового месяца его переполняли чувства, ему хотелось отличиться, показать себя. А в его мире продемонстрировать свою отвагу означало сразиться с кем-нибудь до победного конца. Драка с Вапуском была не в счет, там Молниеносный только оборонялся. Гордо подняв голову, он пружинистой и решительной походкой прошелся перед Светлячком. Весь вид его говорил: «Посмотри на меня, Светлячок! Я не боюсь никого и ничего на свете. Я превзойду всех прочих волков и в драке, и в беге. Только скажи, и я вернусь и одолею самого Вапуска!»

И Светлячок смотрела на него. Она была очарована этим диким и великолепным зверем, который гордо вышагивал перед ней. Она подбежала к нему, одобрительно тявкнула и тоже уставилась в белую пустоту.

В жилах Молниеносного забурлила кровь. Больше всего ему хотелось, чтобы прямо сейчас подвернулся какой-нибудь удобный случай себя проявить. Он возвратился к лазу, через который они со Светлячком выбрались на поверхность Уссисуйи, и зарычал. Его бы сейчас обрадовало даже появление белого медведя.

Однако Вапуску и так приходилось тяжко. С дальнего конца ледника до Молниеносного и Светлячка доносилась разноголосица звуков – вой собак, крики людей и рев медведя. Какое-то время Молниеносный прислушивался. Потом прижал уши к голове и рысцой побежал на шум. Поскуливая, он призывал Светлячка следовать за ним. Через двести-триста ярдов Ледовый Клин полого уходил к морю. Молниеносный принялся осторожно спускаться по этому склону и наконец достиг крутого обрыва высотой пятьдесят-шестьдесят футов. Светлячок остановилась позади, и вместе они заглянули за край обрыва.

На ледовом плато, залитом светом луны и звезд, развернулась настоящая битва, и сверху хорошо было видно ее участников: огромного белого Вапуска, дюжину собак и юркие фигурки охотников-эскимосов. Позабыв о желании продемонстрировать свою удаль, Молниеносный инстинктивно припал к льдине. Светлячок, завороженная зрелищем, продолжала стоять – ее силуэт отчетливо выделялся на краю обрыва. Трое людей с воплями сновали между нападающими на медведя собаками, в воздухе, словно серебряные стрелы, мелькали железные наконечники копий. Вапуск, припертый к огромной ледяной стене, ожесточенно защищался.

Один из охотников резко подался вперед. В воздухе мелькнуло копье, и Вапуск неожиданно бросился на метнувшего его человека. В это мгновение к первой фигурке охотника подскочила вторая, и второе копье нанесло еще более сокрушительный удар медведю между лопаток.

Вапуск поднялся на задние лапы и кинулся на собак. Он больше не ревел, из его глотки вырывались только сдавленные хрипы. Возмездие наконец настигло этого старого убийцу, кровожадного бродягу и людоеда. Эскимосы с копьями окружили его, и какое-то время он еще пытался обороняться. Но вскоре, будучи уже не в силах отбиваться от собак, он грузно рухнул на лед. Тупыми концами копий охотники отогнали от него собак. Вапуск был мертв.

Все это время Светлячок затаив дыхание следила за битвой. В ее мозгу образы и воспоминания из прежней жизни уступали место суровой реальности. На корабле она всегда была защищена и обласкана, теперь же ей довелось лицезреть смерть под звездами и луной.

Один из охотников поднял голову и увидел вырисовывающийся на фоне неба силуэт Светлячка. Опьяненные схваткой собаки не замечали ее. Охотник замер. Рука его резко взметнулась, и в воздухе, блестя железным наконечником, просвистело копье. Его острие воткнулось в лед, не достав нескольких дюймов до Светлячка. Чуть дальше – и оно проткнуло бы ей лапу. Звон стали, удар копья о лед и суматоха внизу мгновенно напомнили ей об опасности, и она отпрыгнула назад. В это же мгновение Молниеносный подскочил к ней, и вместе они отбежали от края обрыва.

Для него увиденное не стало трагедией, то была всего лишь охота – самая обыденная сцена в его мире. Он не понимал ощущений Светлячка, ибо самого его ничто не напугало и не удивило. Скорее он был разочарован. Внизу произошла столь желанная для него драка, а он не смог в ней поучаствовать. Это было единственное, что расстроило его в смерти Вапуска. Прибрежная сторона Уссисуйи оставалась все дальше и дальше позади, и Молниеносного стало вновь распирать от желания произвести впечатление на свою красавицу-подругу и продемонстрировать ей свое бесстрашие и удаль. Пребывая в этом настроении, он подвел Светлячка к тому краю ледника, который был обращен к суше.

Здесь ледовая гора уходила в Бесплодные Земли длинным гладким склоном высотой триста-четыреста футов. В обычных обстоятельствах Молниеносный проявил бы крайнюю осторожность, однако сегодня он чертовски беспечно относился к возможной опасности, а потому смело прыгнул на край ледника, столь скользкий, будто сам Уссисуйи предупреждал, что шутить с ним не стоит. Светлячку блестящий ледяной скат показался достаточно безобидным. Ничто на нем ее не встревожило, на вид спуститься по нему не составило бы труда.

И тут Молниеносный поскользнулся. Он поехал вперед передними лапами, в течение нескольких секунд безуспешно пытаясь затормозить задними. Затем под удивленным взглядом Светлячка осторожно, дюйм за дюймом начал унизительный спуск на брюхе.

С дюжину ярдов он скользил по льду, словно на санях. Потом ледяной выступ развернул его боком, Молниеносный окончательно потерял равновесие и перестал понимать, что происходит. Последнее, что он видел, перед тем как помчаться вниз, было то, как Светлячок смотрит на него с края Уссисуйи. Триста ярдов или больше он катился вниз, набирая скорость. Он перелетал через перекаты, приземляясь на лед так резко, что от боли из него вышибало дух. Он катился то на спине, то мордой вперед, то просто кубарем летел вниз.

Когда он таким образом достиг конца склона, то был похож на бесформенный куль с мукой. Шатаясь, он поднялся на ноги. Земля кружилась, в животе все как-то странно переворачивалось. Но то, что он увидел перед собой, тут же привело его в чувство и заставило – пусть и неосознанно – действовать. Оказалось, что он скатился с ледяной горы прямо в гущу собравшихся у ее подножия зайцев. Эти крупные белые существа никак не ожидали его появления. Возможно, они приняли его за отвалившуюся от ледника глыбу льда. И не успели они сообразить, что глыба – живая, как один из них угодил прямо в зубы Молниеносному.

Тело Молниеносного, привыкшего к такому, среагировало мгновенно – он инстинктивно схватил зайца. Теперь же, когда в голове у него прояснилось, он понял всю важность произошедшего и быстро сообразил, что добычу можно положить к ногам Светлячка, дабы загладить впечатление от внезапного и позорного спуска. Его гордость и достоинство были уязвлены, но воодушевление вернулось к нему, когда он твердо встал на ноги, держа в зубах большого белого зайца. Он отнесет его Светлячку, и она поймет, что ради этого он и совершил впечатляющий спуск с Уссисуйи. Он потрусил к подножию ледяной горы и там неожиданно остановился. Все его планы вновь рухнули. С горы несся испуганный лай – Светлячок спускалась к нему.

Заяц выпал из пасти Молниеносного. Он застыл, словно глыба льда. Сначала он не видел Светлячка, только слышал ее испуганное тявканье, шорох и удары ее тела об лед. Перелетев через первый перекат, она исступленно взвыла. Затем он ее увидел. Она летела вниз, словно огромный золотистый шар, а когда докатилась донизу и пронеслась мимо него, Молниеносный снова взял в зубы зайца и потрусил к ней. Светлячок уже встала на ноги, но ходила, шатаясь, по кругу.

Молниеносный с гордым видом подбежал к краю этого невидимого круга. Весь его вид говорил: «Посмотри, Светлячок! Я спускался, чтобы поймать этого зайца. Для тебя».

Как только она перестала кружиться, он подскочил к ней. Следующие полминуты были самым напряженным моментом в его жизни. Отказываясь посмотреть на случившееся с его точки зрения, Светлячок набросилась на него, и все эти тридцать секунд Молниеносного не покидало стойкое ощущение, что его сейчас разорвут на куски.

На самом деле ему было не очень больно. Да, сколько-то шерсти ему выдрали, но Светлячок выражала свою ярость на девять десятых голосом и лишь на одну десятую – укусами, так что, когда все закончилось, у Молниеносного было ощущение, что ему задали хорошую, но не такую уж чувствительную взбучку. Он не давал сдачи. Его изумление и растерянность от происходящего были столь велики, что он даже не выпустил зайца из пасти.

К концу полуминутной трепки Светлячок, казалось, учла эти смягчающие обстоятельства. Она отошла от Молниеносного и посмотрела на него. Тот с зайцем в зубах терпеливо ждал ее дальнейших действий. Она зарычала, но уже тише. Отвела взгляд, потом вовсе отвернулась от него. Молниеносный вильнул всем телом. Светлячок соизволила шевельнуть кончиком роскошного хвоста. Потом неожиданно подбежала к Молниеносному и уткнулась носом ему в шею. А затем, забыв о случившемся, они принялись пировать.

В эти первые восхитительные часы после обретения друг друга в перемещениях Молниеносного и Светлячка не было никакой системы. Только когда колли начала уставать, у нее в голове обозначилась цель. Равнинные просторы волновали ее, и всякий раз, когда она останавливалась и смотрела на расстилающееся впереди пространство, ее взгляд был обращен не к морю, а на юг – к лесам, солнцу, теплу, свету и дому. Однако крайняя усталость заставила ее повернуть в противоположном направлении и пробудила в ней инстинкт, который звал ее обратно, к каменному надгробию и кораблю.

Стоило ей повернуть в ту сторону, как Молниеносный тут же почувствовал, чем это грозит. Он понимал, что само ее существование тесно связано с той могилой и с кораблем, а оттого испытывал к ним неприязнь. Чутье подсказывало ему, что, если она вернется на корабль, он может ее потерять.

Светлячок же смотрела на эту ситуацию совершенно по-другому. Да, кое-что на корабле ей претило, особенно теперь, когда хозяина больше не было рядом. Больше всего она ненавидела свирепых лаек. Но корабль долгие месяцы служил ей домом. Там были пища и тепло, мягкая подстилка, долгие часы сна. И она не понимала, почему бы Молниеносному не отправиться туда вместе с ней. Она не собиралась бросать его, а потому прибегала к собственным, «женским» методам уговоров. Стоило ему застыть в нерешительности, как она принималась жалобно скулить и ластиться к нему до тех пор, пока он не соглашался идти дальше. Когда же эта уловка не срабатывала, она намеренно убегала вперед, делая вид, что уходит насовсем, и он, снедаемый тревогой, тут же ее нагонял.

Таким образом они наконец подошли к каменному надгробию. Светлячок улеглась в одной из многочисленных ложбинок, проделанных ее телом.

Молниеносный лег рядом с ней. Ему казалось, она прислушивается, не донесется ли какой-нибудь звук из-под груды камней, и он тоже начал прислушиваться. Долгие минуты она лежала, напряженно глядя на надгробие. Затем встала и медленно побежала к морю. Ступив вслед за ней на лед, Молниеносный остановился.

Светлячок несколько раз принималась звать его за собой. Он же перестал быть прежним Молниеносным с гордой посадкой головы и пружинистой поступью. Светлячок возвращалась домой – на корабль. Он слышал голоса людей, чувствовал запах собак. И снова, в последний раз попытался объяснить ей, что здесь пролегает рубеж, дальше которого он не пойдет. Но Светлячок все равно не понимала. Она умоляла его последовать за ней. Трижды она убегала вперед и трижды возвращалась туда, где он лежал неподвижно на снегу, положив морду между передними лапами. На четвертый раз она ушла и уже не вернулась.

Молниеносный лежал и ждал – ждал, пока не окоченел от холода и в его душе не погасла последняя искорка надежды. Тогда он повернулся и побрел к берегу. Перед ним простирался его привычный мир. Очарование ночи исчезло. Впереди снова ждала пустая серая мгла, огромное пространство, наполняющее душу невыносимым одиночеством. Еще никогда он не ощущал его так остро – оно легло на душу тяжким грузом, разрушая все надежды, лишая желаний. Один мудрый индеец, переживший на своем веку немало горестей, сказал, что Бог специально не наделил животных рассудком, ибо, обладая им, они давно бы истребили род человеческий, и именно рассудка не хватало Молниеносному сейчас. Завтрашний день, послезавтрашний и все последующие потеряли для него смысл – было только настоящее, пронизанное черной безнадежностью и отчаянием.

Он вернулся к надгробию и улегся в ложбинку, согретую золотистым телом Светлячка. Он был изможден, но рядом со Светлячком забывал про усталость. До этого он долгие часы бродил, не зная покоя, пока не набрел на корабль и на следы Светлячка, а после много часов гулял с ней. День и ночь неустанно трудились его великолепные мускулы, и сейчас на него навалилась огромная усталость. Он боролся с ней и сопротивлялся сну, боясь разминуться со Светлячком, если она вернется из скованного льдом моря. Он поминутно встряхивался, не давая себе уснуть, но в конце концов все же погрузился в беспокойное забытье.

В этом сне видения непрестанно сменяли друг друга. Когда спустя несколько часов он проснулся, над белой землей и морем нависла свинцовая мгла. Звезды скрылись. Северное сияние погасло. Вокруг надгробия стонал ветер – будто бы душа белой женщины перенеслась сюда, чтобы оплакать покойника.

Молниеносный обошел могилу и направился в сторону корабля. На открытом льду бесновалась поземка, швыряющая полные пригоршни крупитчатого снега в глаза и в ноздри, не дающая ни разглядеть, ни разнюхать, что там – впереди. В такой ветер, играючи наметающий валы и горы снега, невозможно было ни взять след, ни охотиться. И все же в эту ночь ветер был товарищем Молниеносному. Инстинкт подсказывал, что ему ничего не грозит даже вблизи корабля, потому что звериное чутье действует, только если приближение опасности можно распознать с помощью ушей, глаз или носа.

То и дело принюхиваясь и прислушиваясь, Молниеносный медленно обошел корабль и на противоположной его стороне обнаружил сложенный из льдин «трап», который протянулся от замерзшей поверхности моря до самой палубы. По этому трапу спускались и поднимались на китобойное судно люди и собаки, охотники и торговцы, по его неровной поверхности на борт затаскивали туши и шкуры убитых медведей и тюленей. И как бы ожесточенно ни подметал его ночной ветер, он не смог уничтожить все запахи. Молниеносный принялся их изучать, и в душе его, в которой господствовали то волк, то пес, произошла странная и удивительная перемена – ему захотелось взобраться наверх! Он хотел пойти туда, куда ушла Светлячок, подняться по этому рукотворному ледяному мосту!

И только он собрался забраться повыше, как ветер резко утих, сонно вздохнув напоследок, облака уплыли и яркая луна озарила море светом, будто внезапно включившийся огромный фонарь. Молниеносный увидел то, что до сей поры скрывал от его взгляда расшалившийся ветер: огромный темный корпус судна с причудливо заледеневшими мачтами и реями. И в это самое мгновение перед ним возникло какое-то живое существо, и оба они замерли от неожиданности.

Человек стоял на расстоянии двух прыжков от Молниеносного, на вершине трапа. Его лицо казалось белым в лунном свете, а глаза неотрывно смотрели на Молниеносного. Это был Бронсон – надсмотрщик над собаками, Бронсон, которого прозвали «белый эскимос», потому что из сорока лет своей жизни двадцать он провел в Арктике. Он метнулся обратно на борт, туда, где в дальнем конце палубы в будках изо льда и снега сидели на цепях собаки.

Откатившись назад по льду, Молниеносный услышал звон замерзшего железа. Теперь запахи и звуки ощущались совершенно отчетливо, и он уловил запах людей и собак. Он слышал, как взбудоражились собаки, звеня цепями. Однако не испугался и не побежал. В нем вдруг вспыхнула ненависть к этим псам. Он с рождения усвоил законы стаи, которые требовали завоевывать самку, бороться за лидерство, защищать добычу, и запах собак подсказал ему, почему Светлячок оставила его. Чувство одиночества и острая тоска уступили место яростной, клокочущей ревности. Он угрюмо удалился на пару сотен ярдов от корабля.

По трапу сбежали восемь «медвежатников» Бронсона – поджарые, длинноногие и узкомордые эрдельтерьеры, обученные действовать беззвучно и молчать, когда их держат за уши. За считаные секунды собаки взяли след Молниеносного и поняли свою задачу.

Молниеносный ждал, припав брюхом к вершине снежного холма. Меньше чем двадцать футов отделяли его от рвущейся в бой своры, и тут он стрелой бросился на вожака, так же как бросился бы на оленя. Словно каменная глыба весом почти в полтораста фунтов, он налетел на шестидесятифунтового эрдельтерьера, сомкнул челюсти, и лучший пес Бронсона, не успев даже тявкнуть, пал с переломанной шеей под первым же натиском обезумевшего от жажды отмщения Молниеносного.

Еще четверть минуты – и Молниеносный оказался в центре рычащего клубка. Дрались эрдельтерьеры не так, как лайки и волки, – они навалились на Молниеносного всей сворой, словно на кошку. Им удалось сбить его с ног просто потому, что все вместе они были тяжелее, но пока семь собак пытались добраться до него, мешая друг другу, Молниеносный использовал все свое несомненное преимущество в силе. Его челюсти смыкались на длинных лапах, ломая их с хрустом, как сухие ветки, длинные клыки разили налево и направо, вспарывая брюхо врагам; он извивался под ними, каждый раз находя, куда вонзить клыки.

Шум драки услышали на корабле. К месту сражения бежал Бронсон, вооруженный копьем для охоты на тюленя. В каюте зажегся свет. Завыли остальные собаки, а ездовые лайки-маламуты, спавшие на лежках в снегу, вскочили и тоже ринулись в бой.

Молниеносному было невдомек, что его личные дела вдруг стали представлять важность для кого-то на китобойном судне, – он просто яростно сражался, погребенный под собачьей сворой. От разгоряченных дракой тел поднимался пар. Молниеносного кусали и рвали. Клыки раздирали ему бока и спину, а дважды вонзились глубоко в шею. Едва второй пес Бронсона навсегда выбыл из борьбы и Молниеносный вцепился в шею третьему, как в гущу битвы одна за другой устремились лайки.

Маламут обожает драться так, как здоровый младенец – играть. Он будет сражаться за своего собрата или лучшего друга. Так что, когда эти собаки ввязались в драку, ее характер изменился. Они знать не знали, что настоящий противник – в самом низу. Первый маламут вонзил клыки в шею эрдельтерьера, потом на него прыгнула вторая, третья… И не прошло и полминуты, как собаки обеих пород и обоих полов сцепились друг с другом.

Среди разноголосого рева Молниеносный различил голос человека. Вопя что есть мочи, Бронсон размахивал копьем. С корабля к нему на подмогу спешили еще люди. Когда наконец Молниеносному удалось выбраться из-под груды собачьих тел, на нее обрушились полдюжины эскимосских кнутов, рассекающих собачьи шкуры, точно кинжалы. Концом одного из них Молниеносному попало по носу. Второй, просвистев в воздухе, обвился вокруг его туловища, но тут ему удалось протиснуться меж двух собак и скрыться в ночи.

Какое-то время сзади еще слышались вопли людей и хлесткие удары кнутов, но когда он подбежал к надгробию и уселся на прежнее место, глядя на море, там уже не было слышно шума драки, а царило глубокое безмолвие.

И в этой тишине он сидел и ждал. Он не чувствовал себя побежденным и не испугался обстоятельств, с которыми ему пришлось столкнуться, но у него пропало желание мстить существам на корабле. Мечта его была разбита, и надежды не осталось. Он несколько раз обошел вокруг надгробия, принюхиваясь к старым лежкам и следам. После чего направился на юг.

В следующий раз Молниеносный остановился в том месте, где после их скитаний Светлячок повернула в сторону корабля. Отчасти случайность, отчасти тоска по Светлячку привели его к ложбине, где вьюга еще не до конца замела ее следы. Обнюхав их, он заскулил, и в его сердце затрепетала последняя надежда – надежда зверя, не обладающего рассудком. И все же он подавил в себе искушение вернуться – теперь его манил юг.

Он встал на склоне холма и вновь принялся ждать. И тут к дальнему краю ложбины кто-то приблизился и встал боком на фоне белого неба. Молниеносный замер, будто превратившись в ледяную глыбу. Существо, которое шло по его следу, спустилось в ложбину, а затем направилось к нему. И он понял, что это не песец, не волк и не бойцовая собака с китобойного судна, а Светлячок – его подруга.

Она шла к нему в свете звезд и луны. Этот свет отражался в ее жадно-пытливом взгляде и золотистым ореолом окутывал ее стройное, прекрасное тело. Когда она встала рядом с Молниеносным и уткнулась шелковистой мордочкой в его потрепанный бок, она не юлила и не извинялась, просто была по-настоящему, до дрожи рада. Если бы она умела говорить, то наверняка сказала бы, что просто очень крепко уснула, но шум драки разбудил ее, и теперь она готова всюду следовать за ним. В горле Молниеносного что-то задрожало.

Вскоре он повернул на юг – строго на юг. И Светлячок теперь уже без колебаний побежала с ним рядом.

Наступали суровые дни – дни, когда даже самые сильные охотники не покидали стойбищ и сообщали друг другу шепотом: несва ку че вук – «все три смерзлись», имея в виду землю, небо и воздух. И в этом воздухе разлилось нечто ужасное и столь же смертоносное, как самый опасный яд. Термометр не отражал эту опасность, поскольку люди не обязательно умирают от сорока-пятидесятиградусного мороза, однако термометры и не способны показывать невероятные свойства арктического холода. Воздух был иссушен, но, если бы кому-то вздумалось выставить мокрый палец на холод, он бы тут же покрылся наледью.

Эта ледяная тишина предупреждала людей об опасности. Слышимость вдруг стала такой, что мили воспринимались как несколько сотен ярдов. Ступи олень-карибу на корку наста, и его услышали бы на расстоянии мили, кашляни человек – то же самое. Казалось, небосвод сомкнулся над землей огромным куполом, усиливавшим любой шепот. Обычный разговор был слышен на расстоянии в четверть мили. Звук ружейного выстрела разнесся бы на десять миль окрест.

Долгая полярная ночь в бескрайней тундре у Ледовитого океана близилась к исходу. Ночь, которая на самом деле и не была ночью. Когда царила она, не существовало ни солнца, ни светового дня. Еще много раз обернется Земля вокруг своей оси, прежде чем вставшее из-за горизонта солнце пошлет первые лучи замерзшему краю. А пока звезды и луна светили столь ярко, что можно было бы читать газеты.

Однако этот свет никого не мог согреть. Все щели в дверях-тоннелях эскимосских иглу были тщательно законопачены. Внутри же куполообразных жилищ из снега и льда горели крошечные светильники из мха и тюленьего жира, и люди ели, если было мясо, и ждали, совершая странные приношения и молясь языческим богам, чтобы все пропавшие охотники благополучно вернулись домой. А таких было немало. Жуткий холод воцарился в тундре внезапно и быстро и застал многих охотников вдали от жилья. На суше они выкапывали ямы в снегу, на море – складывали из битого льда пещерки, не пропускающие холодный воздух, и замуровывали себя в них, спасая свои легкие. Ибо в первую очередь от этого холода отказывали легкие, и даже опытный охотник мог не сразу понять, что смертельный холод добрался до него и он уже умирает. Безболезненными и ужасными были укусы этого холода. Безболезненными, потому что сперва не ощущались, а ужасными, потому что вскоре человек захлебывался собственной кровью.

Однако звери, несмотря на смертельный холод, продолжали жить и передвигаться по тундре, поскольку природа наделила их тем, чего нет у человека. Воробей не гибнет в самую холодную зимнюю ночь, потому что его сердечко бьется в несколько раз чаще, чем человеческое. Кровь ласточки, что воспаряет на тысячи ярдов над землей, так горяча, что человек не смог бы с такой жить. Олень-карибу и овцебык, лисица и волк, большие белые совы и зайцы ищут добычу и пропитание, не страшась холода, поскольку их легкие имеют двойную защиту. Кровь у песца и у волка на шесть градусов горячее, чем у человека, который в такую лютую стужу боится вдохнуть наружного воздуха, а у белых сов еще на два градуса выше, чем у песцов и волков. Температура крови у оленей-карибу и овцебыков – сто два градуса по Фаренгейту[53], а у людей в иглу – только девяносто восемь и три пятых[54]. Крупные животные защищены гораздо лучше. Они выдыхают невероятное количество тепла и свободно вдыхают убийственный для человека морозный воздух, потому что в их легкие он попадает уже прогретым.

В таком вот холоде Молниеносный со Светлячком направлялись в самое сердце огромной безлесной пустыни между тундрой на арктическом побережье и первыми лесами за сотни миль к югу. Они преодолели пятьдесят миль, и в изящном теле Светлячка нарастала непреодолимая усталость. Внутри же Молниеносного, еще недавно не испытывавшего ничего, кроме измождения, росло ликование. Душа его полнилась гордостью и восторгом от осознания того, что теперь он – чей-то господин и покровитель. Великолепное его тело не знало усталости. Он не тосковал по тому, что оставлял позади. Он больше не хотел ни охотиться с волками, ни быть вожаком стаи и не находил радости в том, чтобы быть сильнейшим среди волков. Молниеносный наконец-то нашел способ избавиться от того, что его угнетало. Если бы не Светлячок, он бы бежал без остановки, за один присест покрывая сто миль, тогда как вдвоем им удавалось преодолеть лишь пятьдесят. Он мчался бы, покуда не ввалились бы бока и не покраснели глаза. Но не мог из-за Светлячка. Стоило ей тихонько заскулить, как он оборачивался и подбегал к ней, поскуливая в ответ. Не привыкшая к грубому льду и снегу, она еще в самом начале путешествия до крови стерла нежные лапы, и каждый раз, останавливаясь, Молниеносный вылизывал их горячим языком и ласково тыкался носом в ее золотистый бок, как когда-то сама Светлячок – в гладившую ее руку хозяйки за тысячи миль отсюда.

Несколько часов назад тундра осталась позади, и теперь они бежали в бескрайней серой пелене, причудливо пронзаемой сиянием неба. От их разгоряченных тел в воздух поднимался парок, на морозе преобразующийся в белесый шлейф, который сопровождал их еще с четверть мили. От стада оленей этот призрачный след был бы в пять раз длиннее, а запах распространился бы еще дальше. Он повис бы в воздухе низким и густым облаком. В особо морозные дни человек чувствует едкий олений запах за две мили, хотя в обычную погоду с трудом ощущает его за триста-четыреста ярдов. Именно этот запах испарений от множества оленьих тел резко ударил в нос Молниеносному и Светлячку.

Молниеносный мгновенно остановился, носом указывая Светлячку, откуда идет запах. Однако ей он мало что говорил. Она была голодна. Прошло пятнадцать часов с того времени, как она полакомилась зайцем, которого поймал Молниеносный. Но запах, который стоял в воздухе, не будил в ней предвкушения сытной трапезы. Пахло точно так же, как от коровы или от лошади. Эти животные были привычны Светлячку, она не воспринимала их как добычу. Молниеносный же пришел в нетерпеливое возбуждение. Он повернулся и побежал на запад. Если в воздухе и чувствовался слабый ветерок, то дул он оттуда.

Светлячок побежала следом, сразу же поняв, что загадочный запах взбудоражил ее друга. Стадо паслось в двух-трех тысячах ярдов к западу, за длинным пологим холмом посреди голой равнины. Если бы стоял день, над вершиной холма можно было бы разглядеть белесый парок, поднимавшийся от тел животных. Вскоре чуткие уши Молниеносного и Светлячка уловили какой-то звук, хотя до стада оставалось еще с три четверти мили. Оба замерли – было отчетливо слышно, как олени рогами разгребают снег в поисках мерзлого мха, а топот копыт, казалось, раздавался не дальше ружейного выстрела.

Из-за близости стада Молниеносный двигался медленно и крайне осторожно. Только через полчаса он достиг подножия холма. Светлячок шла за ним по пятам. Поднявшись на холм, Молниеносный распластался на его вершине, и Светлячок последовала его примеру.

Внизу паслись пятьдесят-шестьдесят карибу, в основном самки с оленями-сеголетками. Одна из юных олених стояла ровно под тем местом, где залег Молниеносный. Его зоркий глаз тут же оценил расстояние, и в следующее мгновение он уже кинулся к цели. Нападение было таким неожиданным, что Светлячок изумленно замерла. В ярком свете луны и звезд ее взору предстало удивительное зрелище. При ней Молниеносный уже сражался с Вапуском – белым медведем, но то был оборонительный бой. Теперь же он впервые демонстрировал ей свое охотничье мастерство. Он вцепился в глотку зверя, втрое больше его самого, и вместе они повалились на землю.

Кровь застыла в жилах Светлячка, когда она услыхала громоподобный топот сотни копыт, однако олени, казавшиеся сверху огромной темной массой, и не думали нападать – они убегали. Светлячок вскинула голову. Внизу, на взбитом копытами снегу барахтались Молниеносный с молодой оленихой. В жилах Светлячка забурлила кровь, ее неожиданно охватил охотничий азарт. До нее донеслось рычание Молниеносного, она вздернула верхнюю губу, обнажая молочно-белые клыки. Ее глаза засверкали странным огнем, и она ринулась вниз по склону.

Однако помощь Молниеносному уже не требовалась. Молодая олениха была почти мертва. Через несколько мгновений борьба прекратилась, и Молниеносный поднялся на ноги. Светлячок смотрела на него сияющими глазами. Ее переполняла гордость оттого, что ради нее он пошел в бой и победил. Она на мгновение прижалась к нему шелковистой мордой. А затем Молниеносный вспорол брюхо оленихи. Вместе они принялись за пиршество. После Светлячок улеглась рядом с еще теплой тушей и погрузилась в глубокий сон.

Вскоре Молниеносный задремал подле нее. Спустя час он проснулся и подкрепился мясом, которое уже стало мерзлым, как камень. Тихим подвыванием он разбудил Светлячка. Та с трудом поднялась на ноги. Тело ее будто одеревенело. Влажная от теплого дыхания шерсть под челюстью смерзлась в сосульку, которую Светлячок принялась отдирать передними лапами.

Молниеносный побежал впереди. Чутье подсказывало ему, что еще немного, и они бы уснули навсегда – коварные объятия холода еще ощущались во всем теле. Светлячок пыталась бежать быстрее, но чувствовала себя неповоротливой и неуклюжей. Стало еще холоднее – если такое вообще было возможно. Пар от дыхания мгновенно застывал в воздухе. Какое-то время их тела, замерзшие после сна на морозе, не оставляли за собой призрачного белого шлейфа. Но вскоре они разогрелись. Кровь потекла в жилах быстрее. Скованность прошла, и через четверть часа они уже уверенно бежали на юг.

Хотя Светлячок была сытой и отдохнувшей, Молниеносный не ускорял бег. Он не рассуждал, не задавался вопросами бытия, его будто направляла некая рука – сверхъестественное звериное чутье, которое не только безошибочно указывало ему на юг, но и не давало бежать быстрее, как он любил порой делать, а удерживало на ровной рыси. Ведь если бы он задышал открытой пастью или слишком разгорячился, то в конце концов угодил бы в лапы смертельного холода.

Час за часом, с многочисленными остановками они продвигались на юг. Трижды Светлячок без сил падала на снег, но Молниеносный оставался на ногах и каждый раз, дав ей отдохнуть, уговаривал идти дальше. Только через сорок часов после того, как они покинули побережье, мороз начал сдавать свои позиции. За два часа потеплело на двадцать градусов. Лишь тогда Молниеносный позволил Светлячку остановиться и отдохнуть подольше. Они устроили себе лежку у снежной гряды и проспали несколько часов.

Снова пустившись в путь, ни Молниеносный, ни Светлячок не заметили, что мир вокруг медленно, но неуклонно меняется. Звезды потускнели, уменьшились и не горели ярко, а светили ровным, приглушенным светом. Загадочное свечение посередине неба постепенно бледнело. Больше не удавалось охватить взором далекие пространства, ибо путешественники достигли границы загадочного «промежуточного мира» – полосы вокруг полюса, где долгая полярная ночь плавно переходит в день, освещаемый скупым северным солнцем. С каждым часом этот переход становился все заметнее – звезды одна за другой гасли и исчезали.

Молниеносный и Светлячок еще дважды спали, а затем звезды совсем пропали с небосклона, и мир погрузился в серую сумеречную мглу. Прошли еще день и еще ночь, и, когда Молниеносный со Светлячком проснулись в четвертый раз, их взорам предстало грандиозное зрелище – из-за края земли показалось солнце. Пока это было всего лишь сияние – багряный отсвет, будто где-то за далеким-далеким холмом разгорелся огромный костер. Сердца обоих радостно затрепетали. Они поняли, чтó это значит, и оба замерли от ощущения торжественности момента.

«Костер» разгорелся ярче, а потом потух так же неожиданно, как и появился. Еще какое-то время его отблеск не сходил с небосклона, и так же не убывала радость в сердцах Молниеносного и Светлячка. Они позабыли про усталость, стертые в кровь лапы и голод. Солнце! Они увидели солнце впервые за долгие месяцы, и внутренне ликовали, подобно слепцу, вдруг увидевшему свет. То был пусть и десятиминутный, но день после ночи длиной двадцать три часа и пятьдесят минут.

Они бодро потрусили в ту сторону, где скрылось солнце. Светлячок сама поймала большого белого зайца. Вскоре Молниеносный убил еще одного. Они с жадностью съели свежее мясо, но устраиваться на ночлег не стали, а продолжали путь всю эту долгую новую ночь, так непохожую на ночь у скованного льдами моря. Здесь луна светила издалека и почти все время пряталась за облаками. Через тридцать миль Светлячок не выдержала и свернулась клубочком на снегу. Было уже не так холодно – восемь-десять градусов ниже нуля. Утомленные путники уснули.

Светлячка разбудил Молниеносный – он выл так, как никогда раньше. Светлячок открыла глаза и приподняла голову. Прямо в глаза ей светило солнце. Не далекий его отблеск, а настоящее солнце. Оно не грело, но при одном только виде его блистательного великолепия по жилам всякого живого существа разливалось тепло. Солнце висело в небе подобно гигантскому шару, полыхавшему холодным огнем, и то был шар чудовищных размеров. Ни Молниеносный, ни Светлячок никогда не видели такого громадного солнца. Оно не поднялось полностью из-за горизонта, но почти полчаса над землей видна была его часть. А когда шар исчез, в небе остался его отблеск, так что новый день продлился уже полтора часа.

Мир снова изменился. Вокруг были уже не те Бесплодные Земли, что на пятьдесят миль ближе к побережью. Тут и там виднелось редкое мелколесье. Можжевельник и лиственница тундры уступили место темным и голубым елям, те вскоре стали перемежаться осинами, соснами Банкса, купами берез и пихтачом. В следующий раз Молниеносный и Светлячок обустроили лежку около густого хвойного подлеска. С этого времени ночь каждый раз убывала, а день прибавлялся. Сплошные заросли кустарников перешли в то, что называется мисти кус – «чахлый лес», и деревья становились все выше и выше, пока наконец Молниеносный не понял, что он очутился в новом для него мире и что мечта его почти сбылась.

В этом лесном краю уже Светлячок ободряла его и помогала чувствовать себя увереннее в незнакомой обстановке. Дитя полярных пустынь, монотонный пейзаж которых не нарушали ни лесок, ни болотце, Молниеносный несказанно всему изумлялся. Светлячку же здешние места напоминали ее родной край. Неожиданно они набрели на лося – огромного зверя с крупными рогами в пять футов длиной, – и, узрев это чудище всего в двадцати футах от себя, Светлячок ужаснулась ничуть не меньше, чем Молниеносный. На овцебыка с непробиваемой, как крепостная стена, головой тот бы напал, но Мусва – старый лось – вызвал в нем оторопь, и впервые в жизни Молниеносный обошел стороной зверя с копытами.

Дальше продвигались медленно, ибо теперь у Молниеносного не было никакого ориентира. Дни складывались в недели. Молниеносный и Светлячок переходили в еще более обширные леса, пересекали реки и озера, оставляли следы в самом сердце огромных болот. Молниеносного охватила радость новой жизни. Он никогда не видел столько добычи! Болота кишели живностью. На одном из них они провели десять дней. Снег был испещрен следами зайцев. Стоял вапус у скоу — «заячий год», и в этих краях водились тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч зайцев. Кое-где их лапки утрамбовали снег до плотности льда. Зайцев было так много, что звездными ночами то и дело вокруг слышался заячий топот, будто кто-то глухо и монотонно отбивал чечетку. Охота на них постепенно утратила свою новизну. Солнце с каждым днем забиралось все выше на небосклон, а Молниеносный и Светлячок толстели в этом раю для хищников.

Даже Светлячку теперь не очень-то хотелось покидать этот новый край. Единственное, чего она хотела, – быть рядом с Молниеносным. Когда однажды она случайно куда-то отошла, далеко по лесу разнесся вой Молниеносного, полный тоски. Трижды они набредали на человеческое жилье и много раз натыкались на следы от снегоступов и мокасин. Дважды Светлячок порывалась подойти к хижинам, но Молниеносный ее останавливал. На третий раз, поняв по его настороженному виду, что хижин следует по какой-то причине избегать, она без колебаний последовала за ним, когда он быстро нырнул обратно в густые заросли.

А потом пришла весна.

К этому времени Светлячок окончательно привыкла к жизни в мире диких зверей. Ее золотистая шубка отросла и поистрепалась. Множество раз ее молочно-белые клыки убивали добычу, а кровь ей теперь будоражил первобытный охотничий азарт. Три месяца жизни с Молниеносным по насыщенности были равны трем годам. Нет, она не забыла своего хозяина, но воспоминания о нем казались теперь такими далекими. Молниеносный заполнил собой ее жизнь и ее мир. И все же временами она видела яркие сны о хозяине, о хозяйке и обо всем, что было ей когда-то привычным. И тогда она жалобно скулила во сне, а Молниеносный прижимался к ней мордой, будто все понимал.

Несколько недель спустя, перед началом проливных дождей, Молниеносный и Светлячок очутились в изумрудных лесах к юго-западу от Большого Невольничьего озера, в почти неизведанных краях между рекой Рочер и безымянной протокой, впадающей в нее с востока. Здесь, на триста миль южнее Бесплодных Земель, в полном разгаре была весна. В верхнем течении протоки обнаружилось великолепное место для охоты. То был прекрасный край с длинными грядами холмов, глубокими оврагами, озерами, реками и пышными лесами. Кое-где холмы походили на невысокие горы, между которыми затерялись долины с множеством речушек, впадающих в безымянную протоку, что несла свои воды на запад.

Молниеносный никогда не видел такой зеленой, мягкой и густой травы и не ощущал столько душистых запахов – вся природа радовалась приходу весны. Ели, кедры и пихты надели новый яркий наряд. Распустились первые цветы. Набухшие тополиные почки лопнули, выпустив нежные листочки. Всюду царило оживление, новые запахи, радость новой жизни.

Черные медведи вывели медвежат на зеленые склоны холмов, согретые первыми лучами солнца. На лугах паслись лоси и олени. Берега озер кишели дикими птицами, из лесов и болот неслись брачные трели пернатых. И ко всему этому присоединялось несмолкаемое ни днем ни ночью мелодичное журчание рек и ручейков в долинах.

Молниеносному и Светлячку нравилось охотиться у безымянной протоки с необычно широким для северных рек руслом и множеством песчаных отмелей. Живописные нетронутые берега сулили удачную охоту. Отлогие, как у озера, они были усыпаны песком, галькой и валунами. На этих берегах и отмелях за долгие годы скопились кучи выбеленного солнцем плавника, местами достигавшие десяти-пятнадцати футов в высоту. До паводка река была такой мелкой, что Молниеносный и Светлячок без труда переходили ее вброд или переплывали, перемещаясь с одной отмели на другую. Их привлекали огромные кучи плавника – им нравилось на них забираться и изучать их таинственное содержимое.

Там, где русло говорливой реки сужалось до одной восьмой мили, расположился Куаху. Так уже десятилетие кочующие охотники-индейцы называли огромный затор из плавника. Он прочно укрепился в песчаном наносе посреди реки, и за все эти годы потоком воды его не сдвинуло с места. Он протянулся на сто футов в длину и на двести в ширину, так что казалось, будто его возвела могучая плотничья артель в качестве насмешки над водной стихией. Его образовывали сотни переплетенных между собой стволов деревьев, белеющих, словно иссохшие скелеты в пустыне.

Как-то раз Молниеносный со Светлячком пришли к нему вечером в багряных лучах заката. В широкой своей части река сильно обмелела, так что, перебираясь на Куаху, они даже холки себе не намочили. Вершина затора, возвышавшаяся над водой на пять-шесть футов, привлекала их еще больше, чем та часть, которую было хорошо видно с берега. Вода так плотно пригнала гладкие белые бревна друг к другу, что получилось нечто вроде настила, который целый день вбирал в себя солнечное тепло. Часть бревен с одного края поднялась, воткнувшись комлями в ил и образовав самое уютное укрытие, которое Молниеносному со Светлячком доводилось находить.

Дотемна они бродили по белому настилу. В тот вечер солнце скрылось неожиданно. С запада тут же послышалось глухое ворчание грома, а вслед за ним сверкнула молния. Молниеносный принюхался и почуял приближение бури. При первых же раскатах грома Светлячок забилась в дальний конец «шалаша» на вершине Куаху. Она всегда боялась грозы, и Молниеносный раз шесть подбегал к ней, уговаривая ее спуститься на берег. Ее глаза ярко светились в сгущающейся темноте, но спуститься она отказывалась. Наконец Молниеносный забрался к ней сам и улегся рядом, тревожно поскуливая. Светлячок в ответ вздохнула с облегчением и положила морду ему на спину.

Буря стремительно налетела на лесной край. На Куаху обрушилась мощная стена дождя, озаряемая вспышками молний. Глядя на высвечиваемые ими белые «кости», Светлячок только крепче прижималась к своему защитнику и прятала голову за его спиной.

Гроза шла вверх по реке. Бесчисленные водные струйки, бегущие меж холмов, внезапно превратились в бурлящие потоки. Они переполняли узкие овражки и вливались в русла ручьев, а те резво перетекали в мелкие речушки, изливающие свои воды в безымянную протоку. Ливень бушевал целый час, потом пошел на спад и превратился в дождь, который лил всю ночь и продолжался наутро. Он был не сильным, но монотонным, а небо по-прежнему затягивали плотные серые тучи.

Рано утром Молниеносный со Светлячком вышли из укрытия под моросящий дождь и по скользкому настилу добрались до края Куаху. Теперь в воздухе слышался не тихий ропот воды, как днем раньше, а грозный гул вышедшей из берегов реки. Нагретые солнцем песчаные отмели, до которых можно было без труда добраться вчера, сегодня исчезли. Между Куаху и берегом ревел бушующий поток, и со всех четырех сторон картина была одинакова. Начался паводок, и спастись от него можно было только на запруде из плавника.

С каждым часом вода в реке стремительно и неуклонно прибывала. Ливень принимался идти еще дважды, и к полудню Куаху на два фута затопило водой. Все это сопровождалось оглушительным ревом бурного потока. Под его мощным напором Куаху качался и дрожал, но, как и много лет подряд, продолжал держаться за дно своим загадочным «якорем». С восхищением и пока что без страха Молниеносный и Светлячок наблюдали за этим грандиозным действом. Леса, болота и отмели отдавали реке весь свой плавучий мусор, и он несся по ней чудовищной разномастной кучей, то и дело налетая на Куаху. Гигантский завал сотрясался от ударов, но отбивал натиск мусора, отправляя мелкие древесные обломки дальше в поток.

Снова стемнело, и всю ночь непрестанно шел дождь. Стихия буйствовала все сильнее, поток ревел громче и громче, так что Молниеносный и Светлячок всю ночь не смыкали глаз. Из своего укрытия они смотрели, как беснуется буря, и ждали нового дня. Наконец рассвело, и они вышли на потрепанную поверхность Куаху. Часть его снесло потоком, но массивное основание – квадрат со стороною сто футов – устояло.

На дальний его край река набросала новую кучу лесного мусора, и Светлячок с Молниеносным принялись его исследовать. Уже почти сорок часов они ничего не ели, и голод настойчиво давал о себе знать. Рядом с кучей распласталось пушистое зеленоглазое существо и взирало на них снизу вверх. В этих лесах Молниеносный уже не раз видел рысей, но такой огромной дикой кошки, как та, что спасалась сейчас от наводнения на Куаху, еще не встречал. Вид у Пайсью, рыси, тоже был оголодавший. Она не ела еще дольше, чем они. Молниеносный осторожно обошел ее, угрожающе рыча, но рысь в ответ только приоткрыла пасть, встопорщив усы. Светлячок заскулила и побежала за другом, словно уговаривая его вернуться.

А затем так быстро, что никто не успел пошевельнуться, произошло нечто удивительное. Грохочущий поток вынес на стремнину самый хрупкий предмет из всех, что когда-либо разбивался о гигантский завал: каноэ из березовой коры. В нем сидели мужчина и женщина, крепко прижавшая к себе ребенка. Лицо женщины было мертвенно-белым, особенно по контрасту с густой копной блестящих черных волос, мокрые пряди которых липли к ее лицу и плечам. Если бы лицо ее мужа, Гастона Руже, частично не скрывала борода, то оно казалось бы таким же бескровным. Смерть грозила им каждую минуту с тех пор, как полчаса назад они спаслись на каноэ из затопленной хижины. Тщетно Гастон пытался приблизиться к берегу, самое большее, что ему удавалось сделать, – удерживать лодку носом вперед.

И теперь прямо на их пути высился Куаху.

– Жанна, ma chérie[55], не бойся! – ободряюще прокричал Гастон сидящей перед ним жене. – Вон Куаху, его край под водой, там и проскочим! Держи малютку Жанну покрепче!

Каноэ мчалось к затопленному краю Куаху. От удара лодочка развернулась боком, и женщину, сжимающую в объятиях малышку, выбросило на Куаху. Стремительно, будто у него выросла лишняя пара рук и ног, Гастон Руже перебрался к жене и дочери и отчаянно прижал их к своей груди, а разом полегчавшее каноэ нырнуло в поток, унося с собой запас провизии, ружье и одеяла.

Глядя на уплывающую лодку, Гастон еще крепче сжал в объятиях Жанну и малышку, и тут его поразила ужасная догадка: там, где они оказались, им придется просидеть много дней, а вместе с каноэ уплыли хлеб и мясо, без которых не выжить. Он вскочил на ноги и неожиданно увидел огромную лесную кошку, прижавшуюся к торчащему бревну, а за ней на куче плавника – настороженно застывших Светлячка и Молниеносного. Его рука сама потянулась к единственному оставшемуся у него оружию – ножу на поясе, и леденящая душу тревога отступила, ибо в этих трех существах он увидел то, что считал безвозвратно утерянным, – многодневный запас пищи.

– Слава богу! – воскликнул он, опытным охотничьим взглядом продолжая следить за рысью, собакой и волком. – Какое счастье, что нас выбросило на Куаху, моя милая Жанна, какое счастье!

По прихоти капризной судьбы волнующее приключение за несколько минут обернулось надвигающейся катастрофой. Молниеносный и Светлячок сразу же почувствовали в рыси смертельного врага. Большую же кошку, следящую за ними со своего наблюдательного поста, трясло от желания вцепиться в горло колли.

В основе побуждений всех троих лежал голод. Требовательнее всего он говорил в исхудавшей рыси. Молниеносному же он еще не подсказал, что Пайсью – добыча, которую можно убить и съесть, и все же бесстрашие и не до конца оформившееся желание утолить голод удерживали его на месте, в то время как Светлячок настойчиво звала его обратно. Он готов был сразиться с любым существом из плоти и крови, за исключением человека, а припавшая к бревну Пайсью только и выжидала, когда между ними сократится расстояние. Но это ожидание нарушил человек.

Появление самого могущественного существа из всех божьих творений вызвало во всех троих иное чувство, нежели охотничий азарт и ненависть. Это был страх, извечный страх зверя перед человеком. Пайсью еще сильнее распласталась на дереве, пытаясь казаться незаметной, а Молниеносный с рычанием отступил, прижав уши. Только Светлячок не сдвинулась с места. При виде мужчины, женщины и маленькой девочки, держащейся за руку матери, ее ясные глаза наполнились радостным удивлением.

А Гастон Руже изумленно глядел на нее. Никогда еще среди волков не рождалось такое существо. Он прошептал это жене, еще крепче сжимая рукоятку ножа. Ему не верилось, что он видит перед собой собаку! Он позвал ее и шагнул вперед, протянув руку. Он звал ее на языке кри, и на французском, и на английском. Когда между ними оставалось десять шагов, Светлячок повернулась и отбежала к Молниеносному.

Это он внушил ей загадочное ощущение опасности. Она стояла рядом с ним, слыша, как в его горле перекатывается рычание. И все равно ей хотелось подойти к мужчине, но еще больше – к женщине и ребенку.

И мужчина это понял. Его лицо озарилось радостью. Он боготворил эту женщину с длинными, блестящими волосами, а в малютке Жанне души не чаял. Они только что взглянули в глаза смерти, теперь же он видел перед собой жизнь. В карманах были спички. Под ногами среди белых стволов лежал сухой валежник, на поясе висел нож. Он уже предвидел, что золотистую собаку, сбежавшую в лес с волком, будет нетрудно приманить и убить. Они не умрут с голоду.

Под непрекращающимся мелким дождем Гастон шагнул на середину деревянного настила, держа жену за руку. Вода тонкими струйками стекала с ее длинных волос, у девочки же мокрые, более светлые волосы облепили лицо и плечи. Мужчина первым вошел под бревна, образовавшие сухое гнездышко, в котором укрывались от дождя Молниеносный и Светлячок. Он заглянул внутрь и издал радостный возглас.

Светлячок и ее спутник с небольшого расстояния наблюдали за вторгшимися в их владения людьми. Когда те вошли в бревенчатый «грот», Молниеносный мрачно зарычал от ярости. Мужчина снял с ребенка мокрую одежду, а женщина выжимала свои густые волосы. Затем она обняла свое маленькое семейство и поцеловала мужчину. Гастон ласково рассмеялся и чуть погодя принялся ножом щипать лучину из сухой ели. Вскоре Молниеносный и Светлячок увидели, как над их захваченной «конурой» вьется легкий серый дымок, а Пайсью учуяла его запах в пропитавшемся влагой воздухе.

Весь день Куаху дрожал и сотрясался под мощным натиском потока, но подводный «якорь» не поддавался. Снова и снова мужчина покидал укрытие и как можно ближе подходил к Светлячку. Трижды вместе с ним выходила женщина, и однажды Светлячок подпустила ее к себе очень близко. В ее голосе не было смертельной угрозы, потому что Гастон не посвятил жену в свой замысел. Ее глаза светились добротой. Голос звучал ласково. Протянутые руки выражали готовность обнять собаку, подружиться с ней. Но Светлячок, сдерживаемая рычанием Молниеносного, оставалась вне досягаемости.

Снова наступила ночь. Темнота была густой и непроглядной, но дождь прекратился. Пайсью слезла с кучи плавника, ее когти жадно впивались в деревянный настил. Молниеносный смотрел на нее пылающим взглядом и ждал, настороженно принюхиваясь. Только женщина и ребенок спали в бревенчатом укрытии. Мужчина бодрствовал, не выпуская из рук толстую палку, похожую на дубину. Маленькая Жанна жалобно захныкала во сне. Это начинал чувствоваться голод. Гастон высунул голову из укрытия и прислушался. Рев потока заглушал все вокруг, но Гастон уловил звук, похожий на царапанье когтей по дереву, и, когда из темноты на него блеснула пара зеленых глаз, схватился за дубину.

Ранним утром, столь же темным, как и прошедшая ночь, Светлячок приблизилась к укрытию. Гастон еще за десять футов услышал стук ее когтей, отложил дубину и взялся за нож. Светлячок подходила все ближе и ближе. Гастону эти минуты показались часами. Она сунула голову в «шалаш» и принюхалась. Затем показались ее лапы, и даже в темноте он понял, что она наполовину внутри. Одну руку он медленно, дюйм за дюймом, завел вперед, а второй занес нож для удара. Потом стремительно, как это сделала бы Пайсью, рванулся вперед и схватил Светлячка за золотистую шерсть. Блеснувший в темноте нож рассек плоть, ударил в кость. За отчаянным визгом Светлячка последовал лязг клыков Молниеносного, бросившегося на ее защиту. Женщина с криком проснулась. Гастон еще дважды ударил вслепую, но Светлячок убежала, оставив у него в руке клок золотистой шерсти. Удар ножа пришелся Светлячку на лопатку, из раны капала кровь, пока они с Молниеносным отбегали на дальний конец Куаху.

Спустя несколько минут к началу кровавой дорожки приблизилась Пайсью и плотоядно задрожала. Фут за футом она осторожно шла по следу, пока наконец не завернула за кучу плавника, где ее встретил пылающий яростью взгляд Молниеносного. Он напал первым.

Гастон Руже, вышедший на поиски смертельно раненной, как он надеялся, собаки, услышал шум схватки, перекрывающий рев потока. В душе его вновь всколыхнулась надежда. Он подумал, что собаке удалось отползти, но теперь волк и рысь дерутся за ее тушу. Он осторожно пошел на шум, подняв дубину. Подойдя к клубку сплетенных звериных тел, он вслепую нанес два удара. Зорко видящая в темноте Пайсью заметила его первым и перемахнула через кучу плавника. Третий удар пришелся Молниеносному в плечо, он тоже исчез. Стоя на корточках, Гастон ощупал брёвна. Его пальцы коснулись капель теплой крови. Он не нашел издыхающей собаки, как надеялся. Светлячок была с Молниеносным на нижнем краю деревянного Куаху.

Охотник вернулся в «шалаш», где его ждали испуганные Жанна и малютка. Пайсью вновь вышла из своего укрытия и жадно принюхивалась к пятнам крови, оставленным Светлячком. Горящие глаза Молниеносного, чьи бока были разодраны когтями рыси, обыскивали темноту, словно прожекторы. В нем говорил инстинкт, который пересиливал чувство голода. То было отчаянное желание зверя защищать свою подругу. Светлячок тихонько поскуливала от боли. Он нежно провел носом по ее шерсти, но все мускулы его тела остались твердыми как сталь. Еще много раз до рассвета он видел блеск рысьих глаз среди белых бревен Куаху.

Новый день был светлее. Гастон Руже знал, что дожди идут на спад, но паводок будет бушевать еще много дней. Сердце его упало, когда он увидел, что Светлячок жива, только слегка прихрамывает.

Даже женщина теперь не могла приблизиться к Светлячку, потому что та ни на шаг не отходила от Молниеносного.

В глазах старшей Жанны росла тревога, а малютка Жанна все чаще плакала и просила есть. Гастон обнимал их обеих и ободряюще смеялся. Весь день он прочесывал Куаху, держа дубину наготове. Днем он разглядел три-четыре места, где Пайсью входила в свое убежище и выходила из него, и его осенила идея. Когда Гастон поделился с женой своим планом, та со вновь вспыхнувшей надеждой распустила длинные волосы. Он дорожил каждой блестящей прядью ее волос, и тем не менее решился отрезать от них столько, чтобы хватило сплести три силка прочнее веревки и проволоки. И перед наступлением сумерек он расставил эти силки на рысь.

Вновь стемнело, а Гастон сидел и ждал, положив дубину рядом с собой. Его жена тихонько баюкала малышку Жанну, и наконец та забылась беспокойным сном. Сама женщина в ту ночь не сомкнула глаз, она сидела, положив голову на плечо мужа, и молилась о том, чтобы свершилось задуманное.

Пайсью повидала много всяких опасностей на своем веку. Она знала, какой запах и какая угроза исходят от человека, и когда во мраке ночи она приблизилась к первой волосяной петле, то, почувствовав исходивший от нее душистый аромат, замерла на месте. Для нее он был все равно что отрава. Она обошла силок и проделала себе новый выход из кучи плавника.

В эту ночь ее желание утолить голод переросло в настоящую одержимость. Ее мягкие лапы бесшумно ступали по бревнам, и наконец она уловила запах Светлячка. Полчаса рысь лежала в засаде. Затем шаг за шагом стала приближаться к добыче. Голод придал ей небывалую смелость. Она не боялась Молниеносного, ее не испугали бы даже два или три волка. Ей уже случалось убивать карибу своими длинными, острыми когтями, а на втором году жизни она растерзала волка.

Молниеносный не почуял запаха, потому что ветер был против него, но спустя некоторое время увидел горящие зеленые глаза приближающейся в темноте рыси.

Он не пытался избежать того, что, как подсказывало ему чутье, закончится трагически для одного из них. Страх Светлячка, тоже заметившей рысьи глаза, придал ему решимости. Он не делал резких движений, но стал потихоньку отползать, собираясь для прыжка. Сидя у входа в укрытие, Гастон и Жанна вглядывались во тьму и настороженно прислушивались. Они тоже видели горящие глаза, и шепотом Гастон объяснил жене, чтó вот-вот должно произойти и какое значение это будет иметь для них. Двое зверей схватятся друг с другом не на жизнь, а на смерть, а после появится достаточно мяса, чтобы продержаться до окончания паводка.

Кровь горячее побежала по их жилам, когда до них донеслись первые звуки яростного поединка, состоявшегося на Куаху этой темной ночью. Женщина закрыла ладонями уши дочке, чтобы та не проснулась и не испугалась. Даже Светлячок не могла разглядеть, что происходило в первые мгновения битвы. С быстротой ракеты Молниеносный бросился на огромную кошку с расстояния десяти футов – Пайсью едва успела упасть на спину и занять оборонительную позицию, как волк уже вцепился ей в глотку.

Две или три минуты продолжалась эта невидимая схватка. Страх неожиданно покинул Светлячка – в крови шотландской овчарки запылал воинственный жар. Там дрался ее Молниеносный, и дрался он за нее. Она это чувствовала. Осознание этого подстегнуло ее, и разъяренной фурией она ринулась в гущу схватки. Клыки у нее были короче, но острее, чем у Молниеносного, и, совершив яростный прыжок, она вцепилась ими в бедро дикой кошки. Клыки вонзались все глубже, разрывая плоть. Они снова и снова впивались в тело рыси и рвали его. И в этот час Светлячок спасала Молниеносного от рыси так же, как однажды он спас ее от Вапуска, белого медведя. Ведь Молниеносный дрался в темноте, да еще с таким противником, чьи уловки были ему незнакомы. Бока его были разодраны в кровь, но благодаря Светлячку он смог добраться до глотки рыси, и через пару минут Пайсью была мертва.

В темноте к ним уже спешил Гастон с дубиной, и, оставив тело растерзанного врага, Молниеносный со Светлячком ускользнули на дальний конец Куаху, где Светлячок долго зализывала раны своего верного друга мягким розовым языком.

С наступлением дня женщина с блестящими волосами подошла к ним и бросила обрезки сырого мяса, к которым притронулась только Светлячок. Мужчина же, неистово крестясь, поклялся, что больше ни за что не причинит вреда этим животным, подарившим им жизнь на Куаху, ибо не иначе как сам Господь послал их на помощь.

На второй день Молниеносный съел немного мяса, которого касалась рука человека, и еще три дня мясо рыси равномерно делилось между людьми и животными. На седьмой день Светлячок и Молниеносный поплыли к берегу, а мужчина и женщина смотрели им вслед. Гастон прошептал, что завтра они тоже переберутся на берег, а глаза Жанны светились нежностью, и в них стояли слезы.

Трезор был предан одному хозяину, а тот, в свою очередь, любил только одну собаку – Трезора. Хозяина этого звали Гастон Руже. Жанна с блестящими черными волосами была для Трезора хозяйкой, а малышка Жанна, которая переживала чудесное четвертое лето своей жизни, – божеством, к чьим маленьким ножкам он склонялся с благоговейным трепетом. После великого весеннего разлива в новой хижине, которую Гастон срубил в диком лесу к востоку от Большого Невольничьего озера, наступило время радости и одновременно – печали. Трезора нельзя было взять с собой в каноэ, когда они спасались из затопленного дома, и хозяева думали, что пес утонул. Но Трезор так просто не сдавался, и едва была построена новая хижина, как однажды он услышал звон хозяйского топора и вернулся, оголодавший, но радостный.

Трезор, в котором текла в основном кровь мастифов, был настоящим гигантом. Пять лет назад, в начале зимы, Гастон с Жанной покинули охваченный чумой край и отправились на север в поисках новых охотничьих угодий, и именно Трезор вез их сани со всем скарбом. И в черные дни, и в светлые, и когда в сердцах Жанны и Гастона вспыхивала надежда, и когда угасала, великолепное тело Трезора ни разу не подвело, и как преданный раб он помог им достичь конечной цели путешествия – реки Рочер. И в расцвете первой встреченной там весны родилась малышка Жанна.

Именно эта преданность хозяину, хозяйке и их малышке-дочери отличала Трезора от всех других собак в этих лесах. Дикий край не ожесточил его сердце. Он убивал, но не ради удовольствия. Не убегал с волками и не покидал хозяев в брачный сезон, что казалось Гастону Руже чудом. Именно в эти дни Трезором овладевало неизбывное одиночество, а в душе разливалась тоска по несуществующей подруге и по радостям супружества.

Гастон тогда гладил его по голове и мягко выговаривал ему по-английски с колоритным акцентом:

– Что, монреальский ты пес, Трезор?! Монреаль чертовски далеко! Все мечтаешь о монреальский подруга, а он не приходить? Tonnere![56] Ты волька слушай. Он воет. Зовьет. Приди, мол, жену искать, детишек заводить. Ох, Монреаль-то далеко. Так что иди, но вернись, будь хороший пес, Трезор. Давай. До свиданья, только вернись смотри. Все пес делают так. Нет собака – иди к волькам. – И он мягко похлопывал Трезора по спине, как похлопал бы приятеля-мужчину, и ухмылялся, представляя, что сказала бы его темноволосая Жанна, услышь она этот ужасный совет.

Но Трезор никуда не шел.

– Чертовски ты привередливый собак, – доверительно сообщал ему Гастон, для пущего эффекта используя самое длинное английское слово, какое только знал. – Вольк-скво – она просто большой собак, дуралей ты этакий!

А чуть позже этот «двуличный» Гастон Руже на другом языке говорил своей милой жене:

– Ну надо же, каков наш Трезор, ma chérie! Вот как я его выдрессировал – даже в брачный сезон не убегает к волкам или к бродячим шавкам Ле Дюка за кедровники.

И Жанна обнимала большую Трезорову голову и грезила о бескрайних лесах на юге, где были дома, и люди, и друзья. Она была счастлива, что у нее есть Гастон и малышка Жанна, но все равно порой ей становилось одиноко.

А потом в одну из ночей, когда на небе мерцали мириады звезд и светила огромная луна, откуда-то издалека до ушей Трезора донесся слабый звук, который он прежде не слыхал в этой глуши. То было не мяуканье рыси и не вопль гагары. И даже не рев лося, и не вой волка или эскимосской лайки. Это был звук, о котором Трезор столько мечтал и которого он так долго ждал. То был лай обычной собаки!

С вершины горного кряжа, примерно в миле от хижины, Светлячок лаяла на лося, идущего сквозь золотисто-желтую дымку в долине внизу. Рядом со Светлячком стоял Молниеносный. Несмотря на все приключения, пережитые с тех пор, как Светлячок покинула корабль с людьми и собаками, она так и не перестала лаять на диких лесных существ, даже когда не была голодна и не охотилась. Для Молниеносного же ее лай был чем-то вроде редкостной и прекрасной мелодии. Эта «музыка» всякий раз волновала его, унося во времена далеких предков, что жили на псарнях, ко всему тому, что являлось ему лишь в мечтах – мечтах, становившихся все более реальными с каждой неделей и с каждым месяцем, проведенными в этом лесном краю.

Он больше не был волком-убийцей. Он упал с достигнутых им прежде огромных высот, но вместе с этим падением к нему пришло счастье. Он подчинялся там, где прежде командовал, кроме тех случаев, когда речь шла о жизни и смерти. Подобно огромному детине, который бежит к возлюбленной по одному мановению ее изящного пальчика, Молниеносный сделался рабом Светлячка.

Но то было упоительное рабство. Когда они выслеживали добычу, гонимые голодом, Светлячок мягко труси`ла подле Молниеносного или чуть позади, следя за каждым его движением. А когда гремел гром и сверкала молния, она подползала к нему поближе и утыкалась носом ему в шею. Если она хотела спать, то ложилась рядом с ним, зная, что она под надежной защитой. Но если опасность грозила самому Молниеносному, как в ту ночь, когда он сражался с огромной рысью, Светлячок забывала про свою утонченность и отбрасывала всякий страх. Это она убила Пайсью много недель назад, и только сегодня эти же молочно-белые клыки куснули Молниеносного, потому что она последовала за ним в кусты, а там ее цапнул за нос древесный жук.

В этот вечер Светлячок облюбовала для отдыха крохотное плато на вершине кряжа, и Молниеносный был всем доволен. Он мог бы преодолеть это плато за дюжину прыжков. Это был пятачок размером не более пятидесяти-шестидесяти квадратных футов, густо поросший пышной травой благодаря ключу, который бил из недр горы. Они часто приходили к этому ключу – здесь приятно было полежать после жаркого дня.

Но до этого вечера Светлячок ни на кого не лаяла отсюда. Они не заходили дальше этой горы и ничего не знали про новую хижину Гастона Руже – еще не учуяли дымка из ее трубы, а в округе им не попадалось человеческих следов, потому что этим летом Гастон не отлучался далеко от хижины. Этот райский уголок принадлежал только им двоим. И хотя в жилах Светлячка не было ни капли волчьей крови, она была счастлива в этом краю. Она любила охотиться. Любила мчаться рядом со своим супругом, рожденным на диких просторах. Она полюбила прохладу лесов, глубокие болота, озера, скрытые в лесной глуши, и извилистые речушки. Лось уже скрылся из виду, а она продолжала лаять, просто радуясь жизни, и знание того, что это – его подруга, а мир вокруг прекрасен, согревало Молниеносному сердце и вызывало ликование в его душе.

Трезор пошел на этот восторженный лай. Брачный сезон кончился, но этот факт не уменьшил радостного волнения, от которого забурлила кровь мастифа. Как же давно он ждал этого и мечтал об этом! Да он бы ответил на принесенный ветром зов хоть зимой, хоть летом. Он ринулся в лесную чащу. Если бы его сейчас позвали хозяева, Трезор бы остался глух к их приказам. Остановился он только у подножия горы. Напрасно он прислушивался, напрасно в его глотке рождался ответный призыв. Светлячок больше не лаяла на залитую лунным светом равнину. Трезор медленно поднимался в гору, нюхая воздух в надежде хотя бы почуять то, к чему он стремился. По этой же тропе дважды в день на гору взбирался Кэк, жирный дикобраз, чтобы напиться из источника, который щедро орошал зеленую лужайку на вершине.

Светлячок первым почуяла приближение Трезора. Она подошла к дальнему краю лужайки, где заканчивалась тропа дикобраза, оставив Молниеносного отдыхать на краю плато. Ветер дул в спину, но у подножия горы закручивался в восходящий поток, и эта отраженная струя воздуха принесла с собой запах Трезора, который был недоступен для чутья Молниеносного с его места, но достиг ноздрей его подруги. И в это волнующее мгновение она уловила разницу. То был не волчий запах, а запах ее отца, матери и маленьких братьев и сестер, с которыми она резвилась в далекие дни детства.

Она задрожала так, как задрожала бы, если бы по окутанному туманом склону сейчас поднимался хозяин, который остался лежать под каменным надгробием далеко на севере.

Она не шагнула навстречу, но и не отпрянула, а легла на траву и замерла в ожидании. Молниеносный, лениво обозревавший равнину, ничего не замечал. Не дойдя десяти футов до Светлячка, Трезор замер в напряжении. Он не замечал ничего на своем пути и не чувствовал никаких запахов, кроме ее запаха. Его глаза сверкали в бледном свете звезд, и Светлячок – будто бы для того, чтобы подсказать ему, где она, – снова поднялась на ноги и тоже выжидательно замерла. Трезор медленно приближался. Они не издавали ни звука, лишь их глаза горели, словно угольки в ночи.

Радостный голос Трезора заставил Молниеносного повернуть голову. Он увидел, что рядом со Светлячком стоит огромный зверь, а та обнюхивает это чудовище, а потом – внутри у Молниеносного все застыло – Светлячок принялась радостно прыгать вокруг чужака. Почти полминуты Молниеносный не двигался. Потом медленно поднялся на ноги. Его глаза пылали яростным зеленым огнем, а из глотки вырвалось мрачное глухое рычание.

Светлячок услышала его. И Трезор услышал. Неожиданно Светлячок поджала хвост, отбежала от Трезора и встала между ним и Молниеносным, поскольку в рычании последнего слышалась смертельная угроза.

Медленно, шаг за шагом, Молниеносный пошел вперед. Трезор делал то же самое, так что через тридцать секунд они приблизились друг к другу почти на расстояние прыжка. Светлячок стояла между ними, дрожа от страха. А затем мудрый женский ум вновь подсказал ей блестящий выход из положения. Она отбросила страх и игриво вскинула голову. Ее пушистый хвост несколько раз вильнул в лунном свете, затем она неожиданно припала на передние лапы, и все внимание Трезора и Молниеносного вновь принадлежало ей. Она вдруг подбежала к Молниеносному, шаловливо его куснула, метнулась назад и вновь припала на передние лапы.

Ее поведение было удивительным и необъяснимым для Молниеносного. Он взглянул на Трезора. Огромный мастиф даже его превосходил по размеру. Грудь у него была широкая, голова массивная, а пасть мощная, как у льва. Но его глаза не сверкали воинственным огнем, взгляд мастифа выражал, скорее, недоумение и растерянность. Трезор не был бойцовым псом. Он был псом, который любил одну хозяйку и одного хозяина. И боготворил их малютку.

Готовый к смертоносному прыжку, Молниеносный увидел то, чего прежде никогда не видел. Давным-давно вот так же пришел к нему Мистик, огромный лесной волк, и тоже отказался сражаться. Но тогда между ними не было подруги, иначе они бы схватились не на жизнь, а на смерть. В жилах Молниеносного бурлила разгоряченная кровь, в глотке еще клокотало рычание, но он начал понимать. Чужак не был волком. Но и на собак с арктического побережья тоже не походил. От Трезора пахло точно так же, как от Светлячка, его, Молниеносного, подруги!

Его ярость отхлынула. Зеленый огонь в глазах потух. Он услышал зов крови и теперь уже не замечал Светлячка, а видел только огромного мастифа. Сквозь двадцать поколений волков к нему вновь явился дух Скагена, собаки белого человека. Трезор пришел приветствовать его из мира белых людей.

На какое-то мгновение Молниеносный-волк, стоящий на зеленой лужайке над равнинными просторами, перестал существовать, потому что к нему издалека наконец пробился голос далекого предка – датского дога. Шаг за шагом два удивленных зверя подходили все ближе друг к другу, пока не встали бок о бок, а Светлячок смотрела на них, положив голову между передними лапами, и в глазах ее светилась огромная радость.

Трезор недолго пробыл на маленьком плато в ту ночь. Усвоенный им кодекс поведения отличался от волчьего, а потому он уловил тот факт, что здесь, на вершине горы, прав будет не тот, кто сильнее. Тут главенствовал Молниеносный, а Светлячок была его подругой. В отличие от собак, волки создают пару на всю жизнь. Проживший много лет в лесной глуши, Трезор понимал и принимал порядки, установленные в дикой природе, подобно тому как Светлячок усвоила их за несколько месяцев жизни с Молниеносным. Будь у Трезора подруга, он сражался бы за нее до конца. Но сражаться за то, чтобы заполучить чужую подругу, он не хотел.

Вернулся он в хижину опечаленный, но воодушевленный новым знакомством. Молниеносный и Светлячок проводили его вниз с горы и какое-то время шли за ним, но затем Молниеносный остановился, и Светлячок, поняв, что дальше он не пойдет, тоже остановилась. Она просительно скулила, но Молниеносный, застыв, словно каменное изваяние, смотрел вслед Трезору, и она не решилась, по своему обыкновению, действовать вопреки его воле, ибо тоже чувствовала, что произошло нечто из ряда вон выходящее.

В голове Молниеносного происходила все та же борьба – он силился понять, почему ему во второй раз в жизни не захотелось драться. Глядя вслед Трезору, он ощущал утрату, как и тогда, когда большой лесной волк Мистик оставил его после нескольких недель, проведенных бок о бок в Бесплодных Землях. И в то же время ему было как-то не по себе, его беспокоил какой-то безотчетный страх, оставшийся с тех дней, когда люди и вмерзший в лед корабль лишили его Светлячка. То был не страх перед возможным кровавым соперничеством с Трезором, с ним он дрался бы точно так же, как тогда с охотничьими собаками с корабля. Но существовал еще один соперник, которого нельзя было одолеть с помощью клыков, – запах хижины белого человека, запах рук того мужчины, той женщины и ребенка. А они были частью Трезора.

В ту ночь его попытки увести Светлячка подальше от горы и от тропы, которой пришел Трезор, только частично увенчались успехом, поскольку она выбирала маршрут так хитро, что к рассвету они не удалились от горы и на милю. Молниеносный тут же уловил перемену, произошедшую в подруге. Она хотела вернуться. Порой она останавливалась и долго смотрела на оставшуюся позади тропу.

После бессонной ночи парочка обычно укладывалась спать в каком-нибудь теплом месте под лучами утреннего солнца. Это была волчья повадка, и Светлячок быстро переняла ее от Молниеносного. Этим утром они улеглись возле огромного валуна, и Светлячок почти сразу свернулась клубком и уткнулась носом в свой пышный хвост. Однако спать она не собиралась. Ее живой ум бодрствовал, не в силах успокоиться. Ей с трудом удавалось держать глаза закрытыми. Но она лежала не шевелясь, и вскоре Молниеносный решил, что подруга спит. Ему стало спокойнее. Он глубоко вздохнул и положил свою большую голову между передними лапами. Солнце приятно согревало его своими лучами, и Молниеносный крепко уснул.

Спустя два часа он проснулся. Сразу же повернул голову в сторону Светлячка, но ее не было на месте. Какое-то время он озирался вокруг, ожидая, что вот-вот увидит или услышит подругу. Он обнюхал место, где она спала. Потом резко вскинул голову, и в глазах его отразилось недоуменное беспокойство – лежка была остывшей, и запах от нее шел слабый. Светлячок ушла давно.

Молниеносный заскулил и как-то странно щелкнул зубами. Он быстро взял след Светлячка и пошел по нему. Ее следы больше не петляли и не кружили, а ровно, как по стрелке компаса, уходили обратно к лужайке на вершине кряжа.

На крохотном этом плато его охватил сильный страх – страх, смешанный с надеждой, что подруга все-таки здесь. Но лужайка была пуста. И тогда ему открылась ужасная правда – сюда совсем недавно приходил Трезор. Отпечатки его больших лап еще были теплыми, следы Светлячка – тоже. Мускулы Молниеносного напряглись до предела, из горла вырвалось угрюмое рычание. Он медленно шел по их следу, шаг за шагом, бдительный, зоркий, готовый мстить. Следы обогнули гору и привели к небольшой топи. За ней был холм, и, судя по следам, Светлячок долго сидела на нем, прежде чем решилась последовать за Трезором дальше. Довольно часто после этого она еще останавливалась, будто в нерешительности, но Трезору всякий раз удавалось ее «уговорить».

У Молниеносного не осталось никаких сомнений. Трезор уводит у него подругу! В его крови еще ярче разгорелся жар мести, но, повинуясь странной звериной логике, он совсем не злился на Светлячка. То, что подруга предала его и ушла с другим, не отождествлялось в его животном сознании с проступком, за который следовало бы спросить с нее. Нет, преступником был Трезор, с ним Молниеносный собирался сражаться не на жизнь, а на смерть. Даже то, что Светлячок вероломно покинула его спящего, чтобы сбежать с громадным мастифом, в понимании Молниеносного не служило доказательством ее вины. Но тот факт, что сейчас она уходила с Трезором, был достаточным основанием для того, чтобы разбираться с Трезором, а не с ней.

А затем случилось то, что снова перевернуло мир с ног на голову и нарушило все планы. Ветер дул в спину, и Молниеносный вышел на открытое пространство, не почуяв прежде, что ждет его там. Это была зеленая лесная опушка, полого спускающаяся к реке, и на ее-то краю Гастон Руже и выстроил новую хижину. Выйдя на опушку, Молниеносный остановился на пригорке – в трехстах-четырехстах ярдах от него разыгрывалась удивительная сцена.

На середине пути между пригорком и хижиной стояла Светлячок, чуть поодаль от нее – Трезор, а с порога хижины за любопытным действом, разворачивающимся прямо у них на глазах, следили Гастон, Жанна и их маленькая дочь.

Вся злость вновь мигом покинула Молниеносного, и неожиданно он содрогнулся. В его глазах отразились узнавание, страх и беспомощность. Вместо хижины ему виделся корабль с севера, каменное надгробие, незримое, но вездесущее присутствие человека, который однажды уже забрал у него Светлячка. И Трезор был частью этого присутствия. Во второй раз в душе Молниеносного ненависть уступила место ужасу, заглушившему все остальные чувства. А потом он услышал зовущий женский голос, и по его телу вновь прошла дрожь. Это был голос женщины с Куаху!

Сердце замерло у него в груди. Светлячок шла навстречу женщине! Молниеносный судорожно сглотнул комок, который стоял у него в горле. Светлячок поравнялась с Трезором, дальше он своим примером увлек ее за собой, а женщина потихоньку шла к ним навстречу, протягивая руки, подзывая собак так тихо, что Молниеносный едва различал ее голос. Светлячок вновь остановилась, но Трезор забежал вперед, побуждая ее следовать за ним.

А затем произошло нечто странное. Малышка Жанна выдернула ручонку из отцовской ладони и побежала к Трезору. Светлячок не отпрянула, а стояла неподвижно, неотрывно глядя на то, как малышка гладит огромного мастифа. И тогда мужчина пошел вслед за женщиной, тоже протягивая руки и окликая собак. Страх комом собрался в глотке у Молниеносного. Он не забыл, что, когда все они голодали на огромной куче плавника во время разлива, Гастон Руже пытался убить Светлячка. И Светлячок не забыла. У нее на холке остался заросший шерстью шрам от Гастонова ножа. Спустя мгновение Молниеносный вскинул голову и предупреждающе завыл.

Голос сердечного друга будто пробудил Светлячка ото сна. Она тут же повернулась, а спустя мгновение уже бежала к нему.

– Волк, ma chérie! – изумленно воскликнул Гастон, показывая пальцем ей вслед. – Волк, который приходил к нам и убил рысь на Куаху, – тот волк и монреальский собак!

Под их изумленными взглядами Трезор спокойно повернулся и потрусил за Светлячком и Молниеносным, которые уже скрылись в лесу.

Когда они углубились в лес, все отчаяние Молниеносного и все его страхи обратились в радость. Светлячок тявкала и прыгала вокруг него, будто говоря, что осознала свою вину и раскаивается, а Молниеносный великодушно ее обнюхивал. И тут он, к крайнему своему изумлению, увидел в нескольких шагах от себя Трезора.

От громадного мастифа не исходило никакой угрозы. Вид у него был самый дружелюбный и даже извиняющийся. Он стоял и слегка повиливал длинным тонким хвостом. И Молниеносный, глядя ему в глаза, вновь ощутил то же, что испытывал в далекие дни дружбы с Мистиком. Он приблизился к Трезору и обнюхал его с головы до лап, а Трезор при этом стоял спокойно, не выказывая ни страха, ни настороженности.

* * *

Несмотря на возникшую между ним и Трезором дружбу – а то, что это именно дружба, невозможно было не чувствовать, – в последующие дни Молниеносным все сильнее овладевало уныние. Ему никак не удавалось увести Светлячка подальше от хижины, и не проходило дня и ночи, чтобы громадный мастиф не сопровождал их в прогулках по лесам и болотам. Чутье говорило Молниеносному, что Светлячок с нетерпением ждет прихода Трезора. Казалось, она всюду его высматривает, а зачастую она в сопровождении Трезора подходила к хижине так близко, как Молниеносный никогда бы не отважился подойти.

В животном мире ревность – грозное чувство, однако душу Молниеносного она отравляла подобно медленно действующему яду. Будь Трезор волком, вопрос соперничества решился бы в смертельной схватке. Однако Трезор был связан не только с хижиной, он был одной крови со Светлячком. Он был собакой до мозга костей, в то время как Молниеносный порой чувствовал себя чужаком. И наконец наступил день, когда Светлячок позволила обеим Жаннам погладить ее, и после Молниеносный почувствовал запах их рук на ее шерсти. И это только усилило его страх и дурное предчувствие.

Возможно, случай, а вовсе не собственный живой ум подсказал Светлячку, что творится в душе Молниеносного. Для нее Жанна, малышка, Трезор и хижина олицетворяли дом. В действительности эта женщина с темными волосами, большими черными глазами и тихим голосом не так уж отличалась от обожаемой ею светловолосой хозяйки, которая осталась в далеком южном городе, а малышка Жанна – от тех «жанн», с которыми Светлячок играла в том городе. Трезор же был похож на собак, которые ходили по ее улице.

Всего этого Светлячок не могла объяснить Молниеносному. Она всем сердцем поняла и приняла его дикий нрав, но нипочем бы не смогла заманить зверя, в котором текла волчья кровь, на порог человеческого жилья. А если бы Молниеносный мог до конца понять смысл и значение ее дружбы с Трезором, то она не озадачивала бы его более. Светлячок держала мастифа на расстоянии. Никогда не прыгала вокруг него с лаем, как во время игры с Молниеносным. Когда же все трое ложились отдыхать, она всегда сворачивалась клубочком под боком Молниеносного. Трезор тоже держался на почтительном расстоянии. Дважды Светлячок давала ему понять, что не стоит ожидать большего. Дважды ее молочно-белые зубы впивались ему в загривок, и мастиф твердо усвоил, что она принадлежит Молниеносному.

Через неделю после первого визита Светлячка к хижине Молниеносный глубоко занозил колючкой лапу. Пару дней он хромал, а затем нашел прохладное тенистое место у воды и залег там, страдая от мучительной боли. Лапа распухла так, что стала вдвое толще прежнего, в крови бушевал лихорадочный жар. В первый день болезни Светлячок оставалась подле него – вылизывала больную лапу и смотрела на него своими сияющими глазами. Потом явился Трезор и какое-то время лежал в тени рядом с ними. Когда он ушел домой, Светлячок не проявила желания его сопровождать. На второй день она отправилась с ним и вернулась через полчаса. Но в ту ночь при лунном свете с ней охотился Трезор, а не Молниеносный.

На четвертый день болезни Молниеносный проснулся днем. Светлячка не было. Он с трудом поднялся на ноги, поскулил, зовя ее, и похромал к воде. Он жадно лакал воду горячим языком и постоял в воде, прислушиваясь. Потом снова лег и заскулил от одиночества и горя. Однако даже тогда у него не появилось желания посчитаться с Трезором. Прошел еще час, и вдруг он настороженно вытянул шею, услышав поступь чьих-то мягких лап. Спустя мгновение перед ним возник Трезор.

В глазах двух огромных зверей читался один и тот же вопрос: где Светлячок? Молниеносный заглянул за спину Трезору, а тот нюхал воздух и ждал, не появится ли Светлячок и не подаст ли голос. Прошло, наверное, не более минуты, и наконец оба поняли: Светлячок не уходила с Трезором и не оставалась с Молниеносным. Молниеносный вопросительно заскулил, Трезор ответил ему тем же. Он принялся обнюхивать заросли кустарника, но там было так много следов Светлячка, что найти самые свежие не представлялось возможным. Трезор вернулся к Молниеносному, вытянулся рядом с ним во всю свою огромную длину, и полчаса они оба лежали, замерев в ожидании.

Потом Трезор снова встал и, проскулив что-то на прощание, потрусил через лес в сторону хижины.

За милю от них, в кустах у северного рукава реки Рочер, притаилась Светлячок; ее глаза сверкали от возбуждения. Не далее пятидесяти футов от нее тлел костер. Час назад к берегу на каноэ причалил Миа – индеец из племени догриб[57], развел костер и принялся жарить рыбу. С ним было какое-то существо, которое пыталось украсть кусок рыбы и было избито индейцем до полусмерти. Светлячок слышала вой этого существа, а спустя некоторое время оно сбежало в кусты, и тогда-то Светлячок впервые увидела Нарциссу.

Именем своим эта собака была обязана белому человеку, а индеец изменил его на более привычное ему по звучанию Вэпс. Внешность она имела если не самую неприглядную, то далеко не самую красивую, но от этого хозяин любил ее ничуть не меньше и даже нарек Нарциссой. Это был эрдельтерьер, размером чуть ли не вполовину меньше Светлячка. Шерсть ее цвета застарелой ржавчины походила на проволоку. Поджарая и угловатая собака с несуразно большой головой выглядела как нескладный щенок, хотя ей было уже больше двух лет. Жесткая шерсть на передней части морды торчала, подобно иглам дикобраза, и сквозь эту «ворсовую щетку» живые маленькие глазки настороженно косились на спящего индейца и оглядывали окрестности. Год назад ее украли у хозяина, и совсем недавно она попала в руки Миа. Тот ее ненавидел. Сегодня он побил ее сильнее обычного, а потом съел рыбу и предался полуденному сну.

После того как индеец уснул, Светлячок долго сидела неподвижно. В голове ее формировался некий план действий. Она пыталась сложить два и два, а ветер, доносивший запахи бивака, пробуждал в ней непреодолимое желание привлечь к себе внимание странной собаки. Так что неожиданно Вэпс увидела около себя шотландскую овчарку, виляющую хвостом, – знак, понятный каждой собаке в мире. Еще через две минуты они уже обнюхивали друг друга, а закрученный кренделем хвост эрделя весело плясал в воздухе.

Светлячку не составило труда сделать так, чтобы ее поняли. Ее вид, казалось, говорил: «Идем, я покажу тебе кое-что интересное». И Вэпс, чьи бока болели от недавней трепки, последовала за ней без колебаний.

Через час выглянувшая во двор Жанна Руже увидела нечто, заставившее ее тихонько подозвать к себе Гастона, который мастерил снегоступы для предстоящей зимы. Тот вышел на порог и тут же подавил возглас изумления. К хижине пришли три собаки, но Молниеносного среди них не было.

– Tonnere! Это же монреальский собак с проволокой на морда! – прошептал Гастон, не сводя взгляда с Вэпс. – Я тут такой собак никогда не видал. Вот клянусь…

– Ш-ш-ш, – оборвала его Жанна.

Трезор обнюхивал Вэпс, и каждый кудрявый волосок на теле маленького эрдельтерьера, казалось, радостно трепетал от оказанного его хозяйке внимания. Потом Трезор завилял своим прямым как палка хвостом, и вдруг пес-великан, словно обезумев, принялся скакать вокруг Вэпс.

Осознав, что ее миссия выполнена, Светлячок резко повернулась и потрусила в лес – к Молниеносному. На этот раз Трезор даже не заметил ее ухода. С видом венценосной особы он вел Вэпс к порогу хижины, где стояли Жанна с Гастоном, пораженные простым чудом жизни, которое только что свершилось на их глазах.

Трезор наконец нашел себе подругу.

Великолепная северная весна с ее буйством жизни и радостным гомоном настала и ушла. Уже и лето было на исходе. Приближалась багряная осень.

Необыкновенными выдались эти два теплых времени года на безымянных диких просторах между Большим Невольничьим озером и рекой Рочер, в тысячах миль к северу от цивилизации. После зимы с глубокими снегами наступила такая весна, какой прежде не видывали в этом краю. А лето сполна оправдало подаренные весною надежды.

Три месяца земля, озаренная улыбкой Создателя, текла молоком и медом[58]. Ветви деревьев и кустов гнулись под тяжестью спелых, сладких плодов. Шелковистые луга, глубокие болота и даже деревья манили сокровищами – только протяни руку. Земляника росла так густо, что сапоги Гастона и Жанны, ходивших ее собирать, всякий раз были перепачканы алым соком. Кусты смородины были увешаны блестящими гирляндами крупных – с ноготь большого пальца – черных ягод; землю покрывали плотные заросли малины и ирги, а грозди рябины, которая служила прекрасным сырьем для вкуснейших заготовок на зиму и желанным лакомством для всех лесных обитателей, были столь многочисленны, что на солнце казалось, будто деревья охвачены пламенем, а ветви их клонились к земле под тяжестью урожая.

Казалось, природа расщедрилась сверх всякой меры, не оставив ничего на последующие годы, ибо она не просто раздавала всем свои дары, а рассыпала их пригоршнями. Дикий лесной край блаженствовал в довольстве и счастье. Жившие здесь немногочисленные люди заготавливали запасы на зиму, в то время как звери упивались щедротами дня сегодняшнего. Медвежата так разжирели, что стали похожи на шары. Вся живность, у которой были копыта, когти или крылья, щедро расплодилась в изобильном краю.

Но вот по ночам стало чувствоваться холодное дыхание осени, и ее приближение взбодрило все живое, словно пробудив его после долгих месяцев праздной сытости. Леса сначала робко, но потом все смелее и смелее проявляли свое живописное мастерство, чтобы вскоре запылать яркими красками и триумфально приветствовать приход сентября – «месяца, когда олень чешет рога». И даже сейчас, когда август еще не сдал окончательно своих позиций, на зелено-багряном полотне лесов и болот с каждым днем все ярче проявлялись золотые и желтые узоры.

Сидя у бревенчатой хижины в один из вечеров, Гастон Руже и его темноволосая Жанна услыхали крики пролетающей стаи диких гусей. Гастон перебирал струны старой скрипки и напевал песню, которая по удивительному стечению обстоятельств пришла в далекий северный край с озер Темискаминг и Тимагами. Уносясь мечтами на свою родину, Жанна вторила ему тихим голосом:

И вдруг, словно в ответ, из леса, простирающегося далеко на юг, раздался протяжный вой, исполненный одиночества. Гастон накрыл руку Жанны своей ладонью и произнес с нотками благоговения в голосе:

– Это тот волкопес, милая. Лето почти закончилось, и очень скоро он уйдет насовсем и вернется к своим диким собратьям. И, tonnere, мне будет жаль!

То в двух милях от хижины провыл Молниеносный. Обратив морду к звездам, он пропел о своем одиночестве. А после долго сидел на краю пожелтевшей равнины, к чему-то приглядываясь и прислушиваясь, охваченный чувством, которое в эти последние дни лета мучило его все сильнее.

Нет, он не тосковал по дикому краю волчьих стай, унылой тундре и Бесплодным Землям. Месяцы, проведенные в изобильных южных лесах, заставили его позабыть о многом, что произошло с ним на Севере. Воспоминания о днях, неделях, месяцах голода и борьбы за существование сгладились. Природа по-своему милосердна ко всякому зверю – она не стирает события прошлого из его памяти, но притупляет воспоминания о них, пока что-нибудь не пробудит их вновь, порою лишь годы спустя.

И теперь в душе Молниеносного поселилось некое чувство, которое подтачивало его силы изнутри, подобно хвори. Светлячок – собака белого мужчины и белой женщины, верная подруга маленьких белых детей – все больше времени проводила в хижине Гастона Руже. Там были Трезор и Вэпс, а еще смех и песни. Все это доставляло Светлячку радость, ведь она снова чувствовала ласковые прикосновения хозяйской ладони и делила радости и печали детства с маленьким ребенком.

Молниеносный, в котором голос волчьей крови в последнем отчаянном усилии звал его обратно, к диким просторам, всего этого не понимал.

В хижине был человек. Человек, отравляющий жизнь зверям. Человек-разрушитель. Всемогущий господин, которого боится все живое. И все же люди притягивали Молниеносного к себе, ибо по воле природы, оставившей в нем непокорную и набирающую силу каплю собачьей крови, он оказался меж двух огней. Он не забыл ничего из того, что когда-либо происходило между ним и человеком. Волчья кровь заставляла его бояться этого всесильного божества, но дух Скагена будил в нем страстное желание подружиться с ним.

Именно это желание влекло его к хижине на краю ледниковой расселины, где О’Коннор пальнул в него из ружья. Это же самое желание не раз приводило его к человеку, но тот всегда встречал его враждебно. Именно человек обжег ему плечо огнем выстрела, ранил его копьем и натравил на него свору собак.

Много недель подряд Светлячок усиленно пыталась привести Молниеносного к хижине Руже, но он ни разу не переступил края опушки. И уже столько раз мужчина и женщина, стоя на пороге, ждали, произойдет ли чудо, подойдет ли к ним Молниеносный, поскольку благодаря удивительному супружеству Светлячка они полюбили этого серого лесного зверя.

Ночью и днем Светлячок приходила к нему вместе с Трезором и Вэпс, и вчетвером они бродили по лесным дебрям или мчались под звездами. Но затем три собаки неизменно возвращались в хижину, а Молниеносный оставался один. И в эти одинокие часы непонятная тоска, усилившаяся с приходом осени, все сильнее подтачивала его жизненные силы. Наконец в нем отчаянно и мощно заговорила волчья кровь, и он стал жадно, как никогда прежде, прислушиваться, не раздастся ли знакомый вой стаи. Ночи становились прохладнее, а дни – короче. Все пронзительнее кричали гагары, лоси устраивали бои за самок, волки собирались в стаи, а Молниеносный пребывал в нерешительности и был почти готов бросить все, что приобрел.

Этой ночью он встал на краю лесной опушки и завыл. Светлячок, по обыкновению спешившая к нему через густой лес, замерла. В этом диком вое слышалось нечто, заставившее ее жалобно заскулить и поселившее в ее душе новый страх и новое, пугающее соображение.

Она пришла к нему одна, убежав от Трезора и его маленькой кудрявой подружки. Убедившись, что с ней никого нет, Молниеносный провел носом по ее загривку и радостно заскулил. Но когда он зарылся мордой в густую шерсть подруги, в его ноздри вновь ударил ненавистный запах, положивший конец счастливой поре, которая у них была до паводка и знакомства с хижиной Руже. В этот день женщина гладила Светлячка, малютка с ней играла, а Гастон, куря свою черную трубку, после ужина вычесывал у нее из шерсти болотные колючки.

Ненавистный запах окутывал Светлячка, словно фимиам. Для Молниеносного он стал худшим из зол, настоящим проклятием. Его, который не был полностью ни волком, ни собакой, он одновременно привлекал и отталкивал. Уже столько раз он приходил на этот запах, и ему всегда причиняли или пытались причинить боль. А теперь лишали подруги.

Обнюхивая золотистую шерсть Светлячка, он глухо зарычал. Нет, на нее он не злился, и она знала об этом, а потому спокойно лежала, распластавшись перед ним, и лишь украдкой поглядывала на него с тревогой. Не только Молниеносный знал, что хижина неотвратимо изменила подругу, но и Светлячок чувствовала его готовность к серьезным переменам.

Уже много недель он не уходил далеко в лес. Всякий раз, когда она искала его, он тут же оказывался поблизости, но ради того, чтобы быть с ней, ему приходилось постоянно бороться со всем, что было в нем от волка. А теперь красный огонь все ярче разгорался в его глазах, и он все чаще устремлял взгляд куда-то в дальние дали. Светлячок не понимала, что все это из-за хижины и что соперничество с мужчиной, женщиной и ребенком гонит его обратно, в ту дикую жизнь, что вели двадцать поколений его предков. Но в душе ее постоянно рос страх, что вот-вот она потеряет друга, который все это время сражался, побеждал и жил ради нее.

Этой ночью она вела себя как-то по-другому. Уже неделю она не прыгала и не резвилась вокруг Молниеносного, но по-прежнему, день то был или вечер, возвращалась в хижину и звала его за собой. Сегодня он смотрел не на нее, а в темноту, пронизанную звездным светом, и вдруг где-то далеко раздался волчий вой, и Молниеносный напрягся всем телом. Осознав, что тот далекий зов – ее соперник, Светлячок подползла к нему, и он как-то сразу расслабился и на мгновение игриво и радостно, как в прежние времена, сунул нос в ее шерсть, забыв о ненавистном запахе человека и хижины.

Сегодня он вел Светлячка по лесу, а не она его, и шли они прочь от хижины. Раньше она всегда останавливалась на краю опушки и отказывалась идти дальше. Однако сегодня почему-то последовала за ним в самую чащу. Каким-то странным образом он почувствовал, что Светлячок перестала быть прежней. В ней будто появилась некая тайна – тайна, которая заставляла его замедлять бег и останавливаться, когда останавливалась она. Увидев, что она идет за ним туда, куда прежде не ходила, Молниеносный гордо вскинул свою великолепную голову, как в старые добрые времена, когда Светлячок принадлежала только ему. И сколько бы раз ни раздавался волчий вой в ту ночь, он не обращал на него внимания. Светлячок то и дело садилась, чтобы передохнуть, а к концу второго часа без сил легла возле гигантской кучи бурелома, и Молниеносный не понуждал ее продолжить путь.

За всю оставшуюся ночь она не сдвинулась с места, а на следующий день дошла только до ручейка неподалеку, а затем снова улеглась у бурелома. Молниеносного это озадачило. Ему стало не по себе. Загадочное поведение Светлячка его волновало, но к нему вернулась радость прежних дней.

Светлячок снова была его и только его. На следующую ночь она тоже не пошла к хижине, а на волчий вой Молниеносный обратил не больше внимания, чем если бы он раздавался на сотню миль дальше. Охотился Молниеносный один. Он принес двух зайцев и положил их подле Светлячка.

На третий день в серой пелене рассвета он, как обычно, возвращался с охоты из ближайшего леска. Отсутствовал он недолго, но еще издали почувствовал, что под грудой бурелома свершилась какая-то важная перемена. Он приблизился к ней, сверкая глазами, дрожа от охватившего его незнакомого чувства, ибо тайна исчезла, и на него снизошло понимание. Из серого предрассветного сумрака ему навстречу ласково сияли глаза Светлячка, а в ее голосе слышались новые радостные нотки. И перед этим свидетельством свершившегося чуда он замер, словно вырезанная из дерева фигура.

Светлячок вступила в счастливую пору материнства, и дети, которых она произвела на свет, были детьми Молниеносного!

В лесных чащобах ветер, ласкающий верхушки деревьев, пропоет о том, что в царстве зверей стало одной матерью больше; его ликование подхватят весело журчащие ручейки, и, наконец, сама земля невидимым хором голосов исполнит торжественный гимн. Когда на заре родились детеныши Молниеносного, мир вокруг уже знал об этом. Прямо над входом в логово лесной дрозд так рьяно воспевал рождение новой жизни, что чуть не лопнул от радости. По нависшему над головой Светлячка стволу дерева пробежала в поисках завтрака рыжая белка и остановилась поприветствовать наступающий день; а на востоке солнце развернуло свои ало-золотые стяги, и казалось, весь мир возликовал.

Сердце Светлячка пело новую торжествующую песнь. Она впервые стала матерью, и теперь каждой фиброй своего существа привыкала к новому волнующему состоянию. А душа огромного серого зверя, который впервые стал отцом семейства, отзывалась на это волнение трепетом, похожим на звуки чудесной музыки. Сначала это его изумило. Потом смутило. Весь первый час после того, как ему открылась чудесная тайна, он кружил возле груды поваленных деревьев. Раз пять за это время он подбегал к Светлячку и вдыхал запах крохотных попискивающих существ, которых пока не мог разглядеть. И каждый раз он поднимал голову все выше и убыстрял шаг, а в его глазах все ярче разгорался радостный огонь. Он наконец ощутил себя отцом.

Для него отцовство значило больше, чем для обычного пса, ибо природа устроила так, что волк верен одной подруге всю жизнь. Для Молниеносного, повинующегося этому закону единобрачия, крохотные существа под навесом из поваленных деревьев были плоть от плоти и кровь от крови его, и за них он был готов отдать жизнь, так же как до этого был готов сражаться и умереть за их мать. А потому в моральном смысле Молниеносный-волк стоял выше Молниеносного-пса.

Очень скоро он осознал, что бурелом, под который спряталась Светлячок, – самое важное место на земле, которое никто не должен осквернить, место, которое следует защищать. Именно этот первобытный инстинкт возобладал в нем, когда он в шестой раз вышел из чудесного «гнездышка», образованного вывороченными корнями деревьев. Он обошел всю гору бурелома, теперь уже не настороженно и выжидательно, а смело и открыто. Кто бы ни обитал в ней или под ней раньше, она неожиданно стала его собственностью, и ему почти хотелось, чтобы кто-нибудь попытался посягнуть на его владения – тогда он бы доказал всему живому нерушимость границ своей империи.

Снова, как в ту золотистую ночь, когда он встретил Светлячка, ему до смешного сильно захотелось совершить какой-нибудь геройский поступок, и наконец бушующая в нем энергия нашла выход – он ринулся в ближайшие заросли за добычей. Не успел еще день разгореться, а Молниеносный уже принес подруге трех жирных зайцев. Это в нем вновь заговорили волчьи повадки, и Светлячок, которой пока не хотелось есть, дважды в благодарность облизала его морду своим розовым языком. Хоть она и родилась собакой, но способна была оценить преданность и благородство волка. И она не рычала и не скалилась на него, как обычно делают только что ощенившиеся собаки при вторжении на их территорию другого представителя собачьего племени.

Каждый раз, когда Молниеносный возвращался в логово, она встречала его сияющим взглядом, дрожала от радости и приветственно скулила.

И каждый раз Молниеносный все настойчивее пытался разглядеть, что там – в логове!

Конечно, он и так знал, ведь до него доносились слабые голоски, но в логове царил полумрак, и к тому же Светлячок закрывала щенков своим телом, поэтому он их не видел. Наконец он осмелился осторожно протиснуться чуть дальше, и когда его нос впервые коснулся крохотного мягкого комочка, уютно устроившегося под теплым боком Светлячка, он отпрянул так, как если бы тронул раскаленное железо. После этого он с новым пылом отправился на охоту и добавил к нетронутому подношению четвертого зайца.

Только ближе к вечеру Светлячок вышла из логова, и то только затем, чтобы напиться из ручейка. Еще раз она выходила в сумерках. Всю ночь Молниеносный караулил логово, а наутро снова принялся охотиться. Зайцев в лесу водилось так много, что Молниеносному не составляло труда их добывать, и Светлячок наконец полакомилась свежей добычей. Молниеносный преисполнился счастья – пусть подруга пока не могла ни бегать, ни резвиться с ним, он продолжал выплескивать свою энергию в охоте. Добытые зайцы множились, и скоро у входа в логово высилась целая баррикада из заячьих тушек, а Светлячок сияющими глазами взирала из-за нее на Молниеносного.

А дальше произошло неизбежное. В логове стало отвратительно пахнуть. Вонь все усиливалась, и на пятый день, возвратившись с охоты с очередным зайцем в зубах, Молниеносный застал подругу за «уборкой». Светлячок вытащила из логова одного за другим девять дохлых зайцев и зарыла их в сухой листве и дерне на приличном расстоянии от «дома».

В один из следующих дней вернувшегося с охоты Молниеносного ждал еще один сюрприз. Светлячок вынесла щенков погреться на солнышке, и Молниеносный наконец впервые разглядел своих детенышей, жмущихся к золотистому боку матери, – то было прекрасное зрелище для отцовских глаз. Должно быть, в это мгновение душа его вновь переполнилась гордостью и восторгом, а уж материнское сердце и вовсе пело от счастья, ибо природа не стала ненужным образом выделять кого-либо в этой семье, а распределила все поровну: два щенка были золотисто-рыжими, как мать, а два – серебристо-серыми, как отец.

В прекрасные дни и ночи, которые последовали за этими событиями, у Светлячка почти не было времени вспоминать о хижине Гастона Руже и оставшихся там друзьях, поскольку милые, резвые щенки непрестанно требовали ее внимания. В сущности, она, как и многие новоиспеченные матери, не смогла воспротивиться стойкому желанию баловать своих детей и потакать всем их капризам. Наибольшую гордость она испытала, когда детеныши, неуклюже переваливаясь на маленьких лапках, последовали за ней к ручью. Молниеносный же больше всего гордился тем, что его отпрыски ведут себя как маленькие хищники каждый раз, как он приносит им зайца. Нет, они еще не умели есть мясо, но вовсю резвились, кусая и дергая заячью шерсть. В эти же самые дни в хижине Руже потеряли всякую надежду вновь увидеть Светлячка и Молниеносного.

Однако, несмотря на то что Светлячок была счастлива, желание вернуться «домой» не умерло в ней, а только дремало до поры. Вскоре оно проснулось, и постепенно в ее душе крепло стремление привести свое маленькое семейство в хижину на опушке. Ночи уже стали холодными, и инстинкт побуждал ее найти для щенков более теплое пристанище, чем это логово под старыми бревнами.

Трудно сказать, что могло бы тогда произойти. Многое. Но в дело вмешалась Судьба, устроив самое драматичное происшествие в жизни Молниеносного. Для выполнения своего замысла она призвала Йутина Ветику. То был не белый человек и не краснокожий, и вообще не существо из плоти и крови, а тот, кого индейцы называют «ветром-дьяволом». Такой ветер дул нечасто. Но если такое происходило, то казалось, что все демоны безумствуют в своем желании стереть с лица земли все, что попадается им на пути. Для белых же людей этот ветер был не загадкой и не порождением злых духов, а приходящим с северо-запада торнадо.

В этом году, несмотря на то что сентябрь давно перевалил за половину, разгулу стихии предшествовало настоящее грозовое светопреставление с громом и молниями. Спустя полчаса после его начала над кучей бурелома разразилась настоящая катастрофа. Какое-то время небо походило на бушующее море, пронзаемое электрическими разрядами. Земля дрожала от мощных конвульсий, сотрясающих небо высоко над лесом. Светлячок забилась в «гнездышко», а щенки жались к ней и поскуливали. Молниеносный в попытке защитить свои владения от гнева бури, лег у входа в логово. Глаза его неотрывно глядели в темноту, и в них плясали отблески молний.

Через четверть часа на землю обрушились потоки дождя, а затем гром с молнией и дождем унеслись на восток и постепенно затихли вдали. Наступила зловещая тишина, и в этой тишине было отчетливо слышно, как бурлит переполнившийся ручей и с ветвей деревьев падают крупные капли дождя. А затем откуда-то издалека раздался глухой гул.

Этот гнетущий, несмолкающий звук все приближался и наконец стал похож на шум водопада. Что это – Молниеносный не видел, но подобного шума ему не доводилось слышать даже во время самых свирепых полярных бурь. Воронка торнадо была не больше полумили в ширину, но его рев слышали в хижине Руже за пять миль отсюда. Он ломал и крушил лес на своем пути. Высокие ели и кедры вырывало с корнем, как жалкие сорняки. Лесные тропы завалило. На всех открытых пространствах виднелись следы разорения и разрушения. По лесу словно шел огромный великан, здоровенной ручищей сметающий все, что попадалось ему на пути. Вокруг стоял ужасающий рев. Казалось, что наступил конец света.

Один из таких сокрушительных ударов должен был прийтись на старую кучу бурелома, но гигантский «кулак» промахнулся и задел ее только со стороны Молниеносного. От мощнейшего порыва ветра у него над головой затрещали стволы и верхушки деревьев. Край кучи оторвало и разметало по лесу, и внезапно из темноты на Молниеносного обрушилась сокрушительная тяжесть.

«Гнездышко» Светлячка всего в двадцати футах от этого места осталось почти нетронутым. Слыша, как ревет над головой торнадо, она дрожала и оглаживала носом своих детенышей. Вслед за пронесшимся по лесу ураганом вновь пролился ливень, и спустя полчаса над истерзанным лесным краем воцарилось прежнее безмолвие.

И в первые минуты этой тишины Светлячок услышала голос Молниеносного, но звучал он как-то странно. То был не лай и не собачий визг или вой. Когда Молниеносному было больно, он вел себя как истинный волк, и сейчас, испытывая смертельные муки, лишь глухо простонал. Светлячок услышала его стон. Она взвизгнула, а в ответ раздался новый полувздох-полустон. Через полминуты она уже пробиралась к нему через кучи веток и сучьев. Он лежал чуть дальше входа в логово, придавленный к земле комлем дерева толщиной в два человеческих туловища.

Светлячок обладала разумом овчарки колли, который временами становился почти человеческим, – весь остаток ночи она рыла землю, чтобы спасти своего друга. Она чувствовала, что жизнь его вскоре покинет, и трудилась изо всех сил. После бури небо прояснилось. На нем появились луна и звезды. А Светлячок все копала и копала. Щенки скулили и звали ее. Но она гребла землю зубами и когтями до изнеможения, ободрав все лапы. Однако ей никак не удавалось освободить Молниеносного. Бревном его прижало к земле, у него была сломана лапа. Жизнь покидала его.

На рассвете Светлячок поняла всю тщетность своих усилий. Но в минуты смертельной опасности перед внутренним взором собаки-колли возникает один-единственный образ. Образ человека. И, собрав последние силы, Светлячок преодолела пять миль до хижины Гастона Руже. Она лаяла и скреблась в дверь, пока Гастон с Жанной не услышали шум и не вскочили с постели. Открыв дверь, оба непроизвольно вскрикнули. Лапы Светлячка оставили кровавые следы на двери. Она тяжело дышала и чуть не падала от изнеможения, но снова и снова отбегала от хижины к краю опушки, лаем призывая Гастона следовать за собой. Наконец, поняв, что она зовет его в лес, он оделся, взял ружье и пошел за ней.

* * *

Солнце уже поднялось высоко, и в глазах Молниеносного медленно угасали последние проблески сознания, но тут его посетило странное видение. Перед ним стоял человек. А рядом с ним – Светлячок. Что было потом – он не видел. Какое-то время до него еще доносились неясные звуки, а затем наступила черная пустота. Используя молодое деревце в качестве ваги, Гастон сражался с неподдающимся гигантским бревном и через два часа вернулся в хижину на опушке со странной ношей.

Молниеносный чувствовал, что вокруг что-то происходит. Его глаза приоткрылись, явив ему удивительную картину, но он был беспомощен и не мог пошевелиться. Гастон прижимал его переднюю лапу к узкой дощечке, Жанна приматывала ее к ней лоскутами, а у него даже не было сил огрызнуться. Они что-то говорили ему, а после женщина ласково погладила его по голове. Позади них стояла малышка Жанна, глядя на него большими удивленными глазами, а у двери сидели Трезор и Вэпс, которым хозяин велел не мешать. Потом Молниеносного положили на мягкое одеяло в углу, и Гастон ушел, кликнув Трезора и Вэпс. Молниеносный долго лежал на одеяле. Женщина то и дело подходила к нему, безбоязненно гладила его и ставила перед ним воду и свежее мясо. Прошло еще много времени, и вернулся Гастон, и на этот раз с ним была Светлячок. Она радостно скакала вокруг большой корзины, которую нес Гастон. Он открыл корзину и извлек из нее одного за другим двух маленьких сыновей и двух дочерей Молниеносного и положил их к нему на одеяло. И Молниеносный, ошеломленный этим новым чудом, закрыл глаза и вздохнул.

Этот вздох был вздохом Скагена, огромного датского дога. И никогда уже после Молниеносный не боялся прикосновений руки белого человека, ибо начинало сбываться то, о чем он мечтал. А Гастон в ответ на безмолвный вопрос Жанны пожал плечами и тихо рассмеялся.

– Да, он выживет, ma chérie. Бегать, правда, сможет не скоро, и хромота останется с ним навсегда, но жить точно будет. А когда выздоровеет, то уже не уйдет далеко. Non[60]. В его взгляде есть что-то собачье. И любить он будет тебя. Не меня, Гастона Руже, – большого, смуглого и бородатого дядьку, а тебя, моя Жанна. Oui[61] – он полюбит тебя, par dessus la tête[62], или я уже ничего не понимаю в этой жизни. Вон как смотрит на тебя. Видишь?! А взгляд-то собачий! Похоже, он наконец обрел дом. Точно говорю: он нас уже не покинет.

1926