Я чихнул.

Тетка и три старушки, мирно пившие чай, как по команде, повернули головы в мою сторону.

Дело в том, что я — ангел, золото, милый мальчик и утешение на старости лет. Это единогласно утверждают и тетка, у которой я живу, и все двенадцать старушек, называющих себя теткиными подругами, из которых три налицо.

Из этих моих основных качеств вытекает необходимость беречь мое хрупкое драгоценное здоровье всеми возможными средствами, а именно: компрессами, градусниками, лекарствами, закрытыми форточками, шубами, калошами, шарфами, фуфайками и проч., и проч., и проч.

Я снова чихнул.

Тетка и три старушки поставили блюдечки на стол и замерли в ожидании дальнейших событий.

Я не думаю, что мое здоровье так уже безнадежно скверно. Правда, в школе любой мальчишка кладет меня на обе лопатки, а девчонки бегают быстрее меня, но… это все только так кажется. А на самом деле, несмотря на мои 13 лет, я непобедимый охотник за скальпами и наездник лесных пампасов, с соколиными глазами, с силой льва и ловкостью леопарда.

Эх, если бы из Москвы со Спасской-Садовой перенестись в настоящий лес, в самделишные степи, на какую-нибудь, хоть маленькую, завалящую реку Амазонку, — показал бы я, на что я способен. Все герои Купера и Майн-Рида полопались бы от зависти. Главное дело — у меня громадный опыт и знание природы, приобретенные не в каких-нибудь там учебниках или в живых уголках, в которых нет ни одного порядочного льва или питона, а все какая-то мелочь, вроде крыс, ворон… Нет! Романы Купера, Майн-Рида и Густава Эмара — это вам не учебник естествознания, это вам не живой уголок.

И если я, по этим романам, научился безошибочно отыскивать следы мокассин на каменных скалах, убивать томагавками леопардов и бросать беспощадное лассо на шеи диких скакунов, то стоит ли говорить о нашей русской природе? О наших лесах, болотах и реках? О разных там воронах, барсуках, зайцах, лисицах…

Я чихнул в третий раз.

Через минуту я уже лежал на диване, с градусником подмышкой. Тетка растирала мне пятки спиртом, первая старушка готовила компресс, вторая капала в рюмку лекарство, а третья неслась со скоростью слегка испорченного автобуса за ближайшим доктором.

Мне эта игра понравилась. Я жалобно застонал и сделал вид, что потерял сознание.

Тетка и две оставшихся старушки в отчаянии затоптались вокруг ложа умирающего охотника.

Я почувствовал, как у меня из подмышки вынимают градусник и до слуха моего донесся испуганный шепот тетки: «Тридцать шесть и шесть!»

Я понял, что смерти мне не миновать. Хотел сказать несколько подходящих к моменту слов, завещать тетке все содранные мною скальпы, а старушкам шкуры пантер и ягуаров, но мне помешал явившийся доктор.

У этих самых докторов нет никакого воображения. Я даже сомневаюсь, читают ли они когда-нибудь Майн-Рида?

Осмотрел он меня, постукал, послушал, помял, а затем так напрямик и брякнул:

— В общем мальчишка здоров, как шестимесячный теленок, но слабосильный, худосочный и вялый. Если не хотите, чтобы он в конце концов скапустился, то отправьте его на месяц, на два в деревню…

Роковое слово было произнесено.

Тетка и двенадцать старушек посменно и общей массой пищали и кудахтали по этому поводу в течение двух недель. А в начале третьей, с одной из старушек, вызвавшейся меня проводить, с чемоданом, с двумя корзинами и четырьмя узелками, я ехал к теткиному брату, агроному, дяде Феде, во Владимирскую губернию.

Дядя Федя внимательно правил маленькой, взлохмаченной лошадкой, осторожно огибая столбы, ямы, заборы и другие препятствия. Я вспомнил бешеные скачки на диких мексиканских мустангах по безграничным просторам прерий и презрительно улыбнулся.

Наконец мы выбрались на широкую прямую дорогу. Дядя Федя пустил лошадь рысью, закурил папиросу, повернулся и окинул меня внимательным взглядом.

Я постарался сделать гордое и независимое лицо.

Дядя Федя вынул папиросу изо рта и сказал коротко:

— Ну и фигура!

Что ж! Не было ничего удивительного в том, что моя фигура произвела на него некоторое впечатление.

Я был одет в модную кепку, в куртку с карманчиками и в желтые гетры. Я гордо сидел на собственных корзинках, подложив под себя один из узелков, и с мрачной сосредоточенностью сохранял равновесие.

Задача была не из легких. У этих странных деревенских экипажей нет ни рессор, ни резиновых шин, ни подушек.

Трясло отчаянно. Корзинки разʼезжались в разные стороны, узелки под ногами плясали, как сумасшедшие, а острый угол чемодана впивался мне под ребро.

— Значит, ты болен? — спросил дядя Федя.

Я вспомнил, что лаконичность и краткость выражений— неотʼемлемое свойство охотников, индейцев и следопытов, и хотел ответить ему одним словом: «болен».

Но проклятый экипаж тряхнуло под ряд четыре раза, и я, стуча зубами, произнес какое-то странное слово:

— Боль-боль-боль-боль!..

На четвертом толчке я прикусил себе язык и торжественно сʼехал на один из нижних узлов. В нем раздался зловещий треск, и я почувствовал под собой теплую сырость.

Я понял. Это была бутылка с молоком, которой тетка снабдила меня на дорогу.

Но изменить положения я не мог. Ухватившись одной рукой за надвигающийся к моему затылку чемодан, а другой за прыгающие на свободе корзинки, я кротко улыбнулся дяде Феде.

— Тр… тр… тря… сет…

— А трясет, так пробегись, — ответил он и остановил лошадь.

Почувствовав под собой твердую почву, я сразу стал увереннее в себе. Правда, прикушенный язык и сырые штаны — все это было не особенно приятно, но по крайней мере кончилась эта проклятая тряска.

Дядя пустил лошадь мелкой рысцой, а я, молодцевато подпрыгнув, побежал за телегой.

Первые десять шагов я чувствовал себя героем. Приятно, чорт возьми, меряться быстротой с тонконогой антилопой и с прочими млекопитающими. Но затем я с ужасом убедился, что расстояние между мной и задком телеги медленно, но верно увеличивается.

Воротник курточки резал мне шею, солнце жгло невыносимо, пыль из-под телеги била мне в нос…

Я закричал отчаянно:

— Дядя!

Дядя Федя остановил лошадь:

— Что случилось?

— Ничего… Я уже… пробежался, — ответил я, вскарабкиваясь на корзинку.

— А! Ну, это твое дело, — сказал он безразлично и ударил лошадь хворостинкой.

Когда через 20 минут, при вʼезде в какое-то большое село, дядя наконец пустил лошадь шагом, я был уже твердо уверен, что мои внутренности — сердце, кишки, печенка, легкие — все смешалось, все спуталось в одну гурьевскую кашу.

Перед большим домом с надписью «Кооператив» мы остановились, и дядя, соскочив с телеги, протянул мне вожжи.

— Подержи-ка лошадь, — сумеешь?

Я снисходительно улыбнулся.

Но дядя уже исчез в дверях кооператива.

Я крепко зажал в кулак ременные вожжи и с высоты своего величия гордо поглядывал на туземных ребят, почтительно столпившихся вокруг телеги.

Неожиданно я услышал сзади себя голос:

— Эй, ворона! Чего посреди улицы-то расселся? Вправо возьми!

Я оглянулся. На меня надвигался воз с сеном.

Взять вправо — ничего не может быть проще.

Я сильно потянул одну из вожжей.

Лошадь круто повернула и весело поддала оглоблей ведро на коромысле у проходившей мимо бабы.

Фыркнув от плеснувшей ей в нос воды, лошадь закрутила хвостом и непосредственно перешла в галоп. Я, не растерявшись, продолжал тянуть за правую вожжу. Быстро и ловко обʼехали мы несколько раз вокруг сидящей на земле бабы, ткнулись в воз с сеном, задели какую-то загородку и затем решительно вʼехали в открытую дверь кооператива.

— Куда тебя несет? — крикнул дядя и, схватив лошадь под уздцы, осадил ее назад.

Меня ругали все: и дядя, и баба с коромыслом, и мужик с возом сена, и еще многие, не имевшие ко всему этому происшествию прямого отношения.

За что? Непонятно!

Во-первых, я все-таки взял вправо, а во-вторых, как говорит Майн-Рид:

«Дикий скакун, впервые запряженный в легкий кабриолет, метался, как бешеный. Но стальные руки и сыромятные вожжи делали свое дело. Всадник прирос…»

Эх, ребята, много на этом свете несправедливости.

ʼ

Оба моих воображаемых врага с быстротою молнии оказались на земле.

Я лично не торопился. Моя позиция, на крышке собственного чемодана, казалась мне сравнительно безопасной и прочной, а там, внизу, меня ожидало неизвестное и страшное будущее.

— Приехали! Слезай, Анатолий! — сказал дядя, сбрасывая с телеги связки купленных им в кооперативе веревок.

Легко сказать — слезай! От десятиверстной тряски ноги мои затекли и онемели. Стоило мне только подняться, как я тотчас же убедился в том, что рассчитывать на легкий прыжок вниз не приходится.

Я сел на край телеги, спустил с нее ноги, потом, перевернувшись на живот, повисел несколько мгновений над будкой, болтая ногами в поисках точки опоры. Дядя и оба индейца　с живым интересом наблюдали за всеми этими странными манипуляциями.

Наконец я решился.

Прыжок оказался в высшей степени неудачным.

Я неторопливо вылезал из-под телеги, сохраняя, насколько было возможно, небрежный и независимый вид человека, попавшего туда по собственному желанию, чтобы посмотреть, все ли там благополучно.

Откровенный хохот юных туземцев меня смутил.

Тут молчаливый дядя Федя разразился целой речью, которая сразу определила наши дальнейшие отношения.

— Смешно, но не очень! Анатолий — малый городской, на телеге никогда не ездил, ну, вот его и растрясло. Кроме того, он был болен. Между прочим, я вас еще не познакомил? Юрка, — ткнул он пальцем в одного из индейцев. — Васька, — указал он на другого. — А это — Анатолий, Анатоша, как зовет его тетка. Мы будем звать его Толькой. Так вот! Никаких драк, никаких обид! Вы должны добиться того, чтобы он через месяц стал таким же здоровым парнишкой, как и вы сами. Понятно?

— Понятно! — в один голос ответили ребята.

— Завтра я вас, всех троих, отправлю путешествовать, — продолжал дядя Федя, — поведете к Еремеичу лодку.

— Ура! — заорали ребята, отхватывая в восторге пляску диких вокруг телеги.

Я не знал, кто такой Еремеич и почему надо радоваться тому, что мы поведем к нему какую-то лодку, но все же решил поддержать общее настроение: я тоже закричал, замахал руками и крикнул «ура!»

— Цыц! — замахнулся на нас дядя Федя. Мы замерли.

— Распрячь Буланку и отогнать в ночное. Накачать воды. А ты, Толька, таскай свои вещи в дом, здесь, брат, люди все занятые и нянек никому не полагается.

Дорогая тетя! Если бы ты знала, как я проклинал твою заботливость, таская в дом чемодан, две корзины и четыре узелка!

Во время этой работы я узнал от ребят массу интересных вещей, а именно: что Еремеич живет в 70 верстах вниз по реке, что дядя Федя брал у него лодку на время, что мы поедем туда на лодке, а оттуда пойдем пешком, напрямик, верст 40, что у меня самая смешная курточка в мире и, наконец, что хоть, кажется, я и славный малый, но все-таки «тюря с квасом». Я не знал, что такое «тюря», и поэтому обиделся, но не очень.

Тетя Лиза, жена дяди Феди, была так же молчалива и решительна, как ее муж.

Она подошла ко мне, взяла за плечи и, повернув меня лицом к свету, осмотрела с головы до ног.

— Что ж, бывают и хуже! — об'явила она, окончив осмотр. — Ничего, выходишься.

Сознание, что где-то есть ребята «хуже меня», мало меня порадовало. Откровенно говоря, я сомневался, что можно найти мальчика «лучше» меня, а тут, вдруг, пожалуйте… В течение нескольких часов услышать, что ты «фигура», «тюря с квасом» и, наконец, что бывают и «хуже» — это было уж чересчур.

Дома, в Москве, с теткой и двенадцатью старушками я бы знал, что делать в таком случае. Но какой смысл плакать, раз никто не обращает на тебя ни малейшего внимания? Все заняты своим делом: дядя отмечает что-то в записной книжке, тетя Лиза жарит яичницу, Юрка качает воду из колодца, а Васька только что проскакал мимо окна верхом на Буланке.

Я сдержал свое негодование и подошел к дяде.

— Дядя Федя, я перенес вещи!

— Ну? — спросил он, не отрываясь от книжки.

— Что же мне теперь делать?

— А? — он удивленно посмотрел на меня, — тебе делать нечего?

— Хм!.. — он на минуту задумался.

— Ага! Видишь поросенка? — указал он в угол двора.

— Вижу!

— А дверь в свинятник видишь?

— Вижу!

— Так вот, загони поросенка в свинятник! — и он снова углубился в свои записи.

«Ладно! Покажу я им, чего я стою. Меня никакой ответственной работой не испугаешь!»

Я вышел на двор и подошел к поросенку. Вид у него был удивительно кроткий. Он лежал на правом боку, на куче навоза и с самым невинным выражением на своем поросячьем лице поглядывал на меня прищуренным глазом. Я слегка подергал его за заднюю ногу.

— Домой! Иди домой! — сказал я не громко, но достаточно убедительно.

Розовое ухо поднялось, насторожилось и опустилось опять.

Я дернул сильнее.

— Иди, тебе говорят!

Поросенок приподнял голову и слегка отбрыкнулся ногой: «отвяжись, мол, чего привязался?»

Я окончательно рассердился и изо всей силы потянул его вниз, с навозной кучи.

В дальнейшем события развернулись с невероятной быстротой. Поросенок, взбрыкнув ногами, отчаянно завизжал и бросился под меня. Зажав его коленями и шлепнувшись при этом носом в навоз, я некоторое время ехал на нем верхом, лицом к хвосту.

Почувствовав, что мои силы ослабевают, я разжал ноги и, несколько раз перевернувшись через голову, лег пластом в плоское корыто, наполненное какой-то скользкой и теплой дрянью (впоследствии я узнал, что это была смесь моченого хлеба, пареного овса и творога для цыплят).

Поросенок, как будто ничего особенного не случилось, мирно помахивая хвостом, не торопясь, направлялся к своей излюбленной куче навоза.

Я рассвирепел. Охота на диких кабанов всегда была моим любимым развлечением. Я убивал их тысячами в густых прибрежных зарослях Миссисипи и в камышах Калифорнии. А тут вдруг какой-то поросенок меня, великого следопыта, тычет носом в навозную кучу!

Схватив вместо копья метлу, я храбро устремился на врага. Тихий дворик заметно оживился: поросенок визжал, цепная собака злобно лаяла, куры, испуганно кудахтая, дождем рассыпались в разные стороны…

Размахивая метлой, с боевым криком предков — У-ззз-у! — я, не отставая ни на шаг, несся за поросенком.

Дядя и тетя выскочили на крыльцо и что-то мне кричали, но что — я не слышал. У меня была одна цель — во что бы то ни стало хватить своего врага метелкой.

Поросенок заметно начал сдавать. Вот-вот, ближе и ближе!.. Я уже поднимаю метлу и нацеливаюсь ею в нахальный, вертлявый хвост, как вдруг сильная рука дяди Феди хватает меня за куртку и останавливает на полном ходу.

— Собственно говоря, чего ты хочешь? — спокойно спрашивает он.

— Как чего? Загнать поросенка, — с достоинством отвечаю я.

— Так-с!.. А куда?

— В свинятник, конечно.

— Н-да! А как же он войдет в свинятник, раз дверь в него затворена.

Я никогда не думал, что какой-то глупый розовый поросенок может вывалять человека в навозе, загонять его до одышки, да потом еще заставить его покраснеть. Оказывается, преехидное животное!

Впрочем, это вообще был неудачнейший день в моей жизни.

Чистый воздух, дальний путь на тряской телеге и, наконец, охота за поросенком привели к тому, что полная тарелка яичницы и две кружки молока за ужином показались мне легонькой закуской.

В конце ужина Юрка, многозначительно кашлянув, заявил ни к кому определенно не обращаясь:

— Ужасно душно в комнатах, прямо дышать нечем.

Последовало минутное молчание.

— И сколько комаров в нашу комнату набилось, — так и гудят! — сокрушенно вздохнул Васька.

— Прошлую ночь мы совсем не спали…

— На сеновал хотите? — спросил дядя Федя, — так бы и сказали. Нечего антимонии-то разводить! Можете!

Комната была слишком мала для того, чтобы вновь отдаться воинственным пляскам. Поэтому мы ограничились тем, что Юрка и Васька вполголоса прокричали «ура», а я процедил сквозь зубы свое излюбленное: «у-зззз-у!»

Дядя заинтересованно повернулся ко мне:

— Что это за слово такое, а? Ты, когда за поросенком гонялся, так тоже все его кричал.

— Видишь ли, дядя Федя, — пояснил я, — это как будто индейский боевой клич…

— А! У Майн-Рида вычитал?

— Нет, у вас на заборе.

— Что? у меня на заборе?

— Ну, да! «УЗУ. 8-й агроучасток».

Дядя, откинувшись на спинку стула, оглушительно захохотал.

— Узу! Узу — боевой клич! Ах ты, Чингакху ты, этакий! Вот, выдумал… Да, ты знаешь, что такое УЗУ? Ведь это же «уездное земельное управление»!

Таинственный сеновал, на котором нам предстояло провести ночь, оказался громадным темным сараем с земляным полом и без единого окошка. В одном из углов возвышалась куча душистого сена. Я не мог определить ее вышину, потому что вершина ее терялась в черном мраке.

Юрка и Васька взяли с собой только легкие покрывала. Я имел самое смутное представление о том, что значит — «спать на сеновале», и поэтому захватил с собою все, что полагается для того, чтобы спать на кровати, а именно: подушку, две простыни, покрывало и ночную рубашку. Хотел захватить и ватное одеяло, но вовремя сообразил, что в жаркую июньскую ночь оно, пожалуй, и не понадобится.

Юрка и Васька моментально вскарабкались наверх по какой-то косой деревянной лесенке, которую они тут же в темноте прислонили к сену. Я действовал значительно медленнее. Два-три раза сорвавшись с лестницы и расцарапав себе при этом руку, я, наконец, добился своего и, поднявшись на верхнюю ступеньку лестницы, ощупал руками темную пустоту.

С минуту поколебавшись, я ступил вперед, споткнулся и ударился лицом в чей-то живот.

— Ой! Живот прободал! — отчаянно завопил Юрка и сильным толчком отбросил меня в сторону.

Я не считаю себя ответственным за то, что при этом с размаху уселся на Васькин нос. Во-первых, в темноте его носа не было видно, а во-вторых, ведь, не сам же я сел, а меня, так сказать, посадили.

— Ой, матушки! Нос отдавил! — новый толчок, и я снова лечу волчком в таинственный мрак. На этот раз я попадаю в какую-то яму и чуть не с головой ухожу в мягкое сено.

Отдохнув и оправившись от пережитых сильных впечатлений, я выхожу из ямы и ощупываю руками местность.

Сено, сено, сено… Чья-то нога… опять сено… А, наконец-то, мое покрывало! Я тяну его к себе — не идет. Значит это Юркино или Васькино покрывало, а где же мое?.. Снова поиски.

Наконец-то, нашел! Теперь — поспим! Но вот вопрос — как постелить себе постель в темноте? Я встаю, развертываю простыню и широким взмахом рук стелю ее на сено. Великолепно… Наконец, подушку, — но безнадежно теряю в темноте только-то постеленную простыню.

Судорожно ищу руками вокруг себя и, наконец, натыкаюсь на нечто… Но это «нечто» оказывается вовсе не простыней, а ночной рубашкой. Я хочу положить ее на подушку, как это в Москве каждый вечер делала для меня тетка, и с ужасом убеждаюсь, что подушка безвозвратно потеряна. Я хватаю пальцами вокруг себя, в темноте, и чувствую, как указательный палец попадает на что-то совершенно непонятное.

Раздается оглушительное «ап-чхи!» и сердитый голос Васьки:

— Да чего тебе мой нос дался?

Я в ужасе отскакиваю. Ах, этот Васькин нос! Мне начинает казаться, что со всех сторон, из темноты сарая, на меня надвигаются Васькины носы.

В это время я неожиданно убеждаюсь, что сижу на той самой подушке, которую ищу. Я радостно беру ее подмышку и осторожно ощупываю свободной рукой — нет ли поблизости простыни?.. Чувствую, что-то путается у меня под ногами… Я наклоняюсь, падаю и выпускаю из-под руки подушку, которая тут же, как сквозь землю, проваливается. Зато я, наконец, нахожу под ногами ночную рубашку…

Нет! Довольно! Ночевки в болотистых джунглях южной Африки и в сыпучих песках пустыни Гоби ничто по сравнению с этим проклятым сеновалом.

Я устал и вспотел. За чулки, в рукава, под воротник куртки — всюду набилось мелкое сено и щекочет тело.

И, наконец, я страшно, непобедимо хочу спать. Я свертываю ночную рубашку в комочек и кладу ее под свою горемычную головушку…

Перед глазами, как в кино, проносятся смутные образы: тетка, 12 старушек, дядя Федя, краснокожие, УЗУ, поросенок…

Я сплю!

Меня разбудил громкий, веселый голос:

— Эй, вы, лежебоки — вставайте!

Это было совсем не похоже на обычное, московское, теткино: «Вставай, Анатошенька, вставай, мое золото!»

Я открыл глаза и в окружающей меня темноте протянул руку к тому месту, где, по моим соображениям, должен был находиться электрический выключатель.

В этом было нечто роковое! В третий и в последний раз за эту ночь я схватил Васькин нос и старательно повернул его вправо… Электричество не зажглось, зато Васька замычал что-то настолько угрожающе, что я сейчас же отдернул руку.

Заскрипели ворота сарая, и на тесовую крышу, на сено и на фигуры спящих ребят весело брызнули солнечные лучи. Ребята спали, плотно завернувшись в легкие покрывала. Они подбили себе под головы сена и, покрыв его концом покрывала, соорудили себе, таким образом, подушки. Единственные принадлежности их костюмов — трусики — валялись тут же, на сене. Значит, они спали совсем голые? Здорово! Так вот как надо спать на сеновалах! Что ж, при таком способе это, пожалуй, занятие несложное.

Над краем сена показалась голова дяди Феди:

— Ты что же это, одетым спал? — спросил он строго меня.

— Видишь ли… — забормотали, — я, собственно, не заметил…

— Ладно. Сейчас мы это кончим, раз и навсегда. Ну, будете вы вставать или нет? — гаркнул он на ребят.

Мы соскочили с сеновала и выбежали на двор.

— Трусики у тебя есть? — спросил меня дядя Федя.

Увы. В чемодане, в двух корзинках ив четырех узлах было все, до теплых фуфаек и лакричного порошка включительно, но трусиков там не было.

Тетя Лиза пришла мне на помощь, и через пять минут я гордо вышел на крыльцо в старых Юркиных трусиках и в Васькиной спортсменке, с открытой шеей и рукавами.

Юрка посмотрел на мои руки и на шею, сравнил их со своими и фыркнул:

— Эх, ты, презренный бледнолицый!

Крыть мне было нечем. По сравнению с ним и с Васькой, я действительно был бледнолицым.

С непривычки, холодная колодезная вода обожгла мне кожу, но кружка парного молока и здоровенный ломоть белого хлеба примирили меня с жизнью.

— Ну, ребята, живо собирайтесь! — скомандовал дядя Федя.

Путь предстоял долгий, и я решил запастись, по возможности, всем необходимым.

Метод же для этого я применил следующий: все содержимое чемодана, корзин и узелков вытряхивалось на пол в правом углу комнаты, а затем те вещи, которые надо было взять с собой, перебрасывались в противоположный угол. Таким образом, можно было наверняка избежать путаницы.

Через обеденный стол полетели: осеннее ватное пальто, на случай холодной погоды, башмаки, калоши, две фуфайки, запасная курточка и брюки, шесть пар носков, подушка, одеяло, две простыни, две книжки — Майн Рида и Густава Эмара, банка гуталина, сапожная щетка и множество других, с моей точки зрения, необходимых вещей. Я только что закончил эту тяжелую работу, как в комнату вошел дядя Федя.

— Это что? — спросил он, указывая на вещи в правом углу комнаты.

— Это ненужное, остается, — ответил я.

— А это?

— А это с собой.

— Так-с.

Дядя Федя подошел к куче вещей, отобранных на дорогу, и через стол полетели обратно: сапожная щетка, гуталин, Густав Эмар, Майн Рид, две простыни, одеяло, подушки, шесть пар носков, курточка, одна фуфайка, калоши, башмаки и осеннее ватное пальто.

Остались только брюки и одна фуфайка.

— Давай сюда покрывало, сандалии, полотенце, мыло, зубной порошок и щетку…

Я метался, как угорелый, отыскивая называемые им вещи.

— Кружка и ложка есть?

Таковых не оказалось.

— Попроси у тети Лизы. И пусть она тебе старый вещевой мешок даст… Марш!

На столе, в кухне, нас ожидала целая куча сʼестных припасов: восьмушка чая, фунтов 5 сахара, столько же гречневой крупы, немножко риса, сливочное масло в банке, соль, лепешки и целый каравай черного хлеба.

Все это мы распихали по своим вещевым мешкам. Ноша вышла порядочная. У Юрки, кроме того, в руках были удочки, а у Васьки за плечом монтекристо[1].

Дядя сделал нам генеральный смотр и затем произнес короткое, но внушительное напутственное слово:

— Не тонуть. Сырой воды не пить. С ребятами по дороге не драться. Должны быть дома через 4 дня — в среду, к вечеру, до захода солнца. Трогай!

Юрка заиграл на губах буденновский марш, мы подхватили и бодрой походкой вышли за ворота усадьбы.

Я видел лодки в Москве, на Патриарших прудах. Они были ярко раскрашены в красный, голубой и белый цвета. У них были аккуратненькие скамеечки, а сзади красиво выточенные спинки, на которые можно было удобно откинуться. Я часами наблюдал, как эти лодки, наполненные веселыми и нарядными молодыми людьми и барышнями, кружатся по темно-зеленой воде Патриаршего пруда, и должен сказать, что к гребному спорту у меня выработалось самое снисходительное отношение. Я не предвидел каких-либо трудностей в этом пустяковом занятии. Стоит только сесть на среднюю скамейку, лицом к корме, крепко зажать в руки весла, занести их подальше, опустить в воду и, красиво выгнув грудь, откинуться назад. Вот и все.

Поэтому я не нахожу ничего предосудительного в том, что по дороге от усадьбы до реки я кое-что рассказал своим спутникам о моих победах в гребных состязаниях и о поставленных мною рекордах. Ребята отнеслись к моим рассказам с полным доверием, да я и сам, признаться, почти верил в них: эка, подумаешь, невидаль, загребать воду двумя длинными лопатами, тем более, что теоретически я отлично знал, как это делается. Лодка, в которой нам предстояло совершить длинное и интересное путешествие, оказалась совершенно непохожей на те раскрашенные игрушечки, которыми я любовался в Москве. Черная, грязная, облитая и изнутри и снаружи каким-то темным липким клейстером (впоследствии я узнал, что это «вар» — смола с дегтем, — которым мажут лодки для избежания течи), она возвышалась над водой всего на каких-нибудь четверть аршина. Юрка совершенно свободно, как по земле, прошел по ней до крайней скамеечки.

— Ну, кто на весла? — спросил он.

— Да кто же, как не Толька? Уж ему и книги в руки, — решил Васька. В тоне его голоса чувствовалось неподдельное уважение. Я пробормотал несколько слов о том, что я хотя и давно не тренирован, но, как чемпион, могу показать им настоящую классную греблю, и что если они спешат, то я готов приналечь, — и с этими словами решительно ступил на дно лодки.

В ту же секунду лодка покачнулась направо, я пригнулся налево; лодка покачнулась налево — я пригнулся направо… Так как в ближайшем будущем нельзя было предвидеть конца этой бешеной пляске, то я счел за лучшее сесть на дно и слегка успокоиться от пережитых волнений.

— Да лезь же ты, тюря, на весла! — хохотал надо мною Юрка. — Эх ты, гребец-чемпион, в лодку влезть не умеешь!

Я вспылил:

— Разве это лодка? Это калоша какая-то! Лодка должна быть настоящая, без обману. У нас в Москве в любой лодке хоть гимнастику делай, а в этой пошевельнуться нельзя!

Кое-как на карачках добрался я до средней скамейки.

— Ну, садись, разбирай весла! — командовал Юрка. — Васька, отчаливай!

Сесть — дело не мудрящее, но как сесть — вот в чем вопрос. Где у этой проклятой лодки перед, где зад? Я твердо помнил, что на московских лодках гребец садится к тому концу лодки, где находится выгнутая спинка, сквозь столбики которой продеты шнурки от руля.

А у этого странного сооружения не было абсолютно никаких ориентировочных пунктов.

Я сел.

— Тюря! Куда ж ты носом к носу уселся? — заорал Юрка. — К корме повернись!

— А то на ней написано, что ли, где нос, где корма? — огрызнулся я, поворачиваясь.

— А сам не видишь?

— Что ж сам, обязан я, что ли, над такими пустяками голову ломать? Вот у нас в Москве, если у лодки нос, так уж это действительно нос — каждому понятно и ясно…

— Греби, греби, нечего там! — прервал меня Юрка.

— Что ж такое «греби,» пожалуйста, сколько угодно! — я вставил уключины и вложил в них весла. Подавшись вперед, я занес их к носу лодки на всю длину своих рук и, погрузив их в воду, лихо откинулся назад. Оба весла глубоко вʼелись в воду, и ручками весел меня потянуло кверху. Я навалился на них животом и вырвал их на поверхность.

— Легче! Тю!.. — заорал Юрка, но, захлебнувшись целым потоком воды из-под правого весла, подавился на полуслове; «ря» у него так и не вышло. Сзади меня слышался злорадный хохот Васьки:

— Ай да гребец! Ай да чемпион! Полей его еще! По…

Договорить он не успел: красивым, изогрутым движением я занес весла назад, но левое при этом врезалось в воду. Я рванул его и полил Ваську не хуже, чем дворник мостовую. Затем я почувствовал, что оба весла уперлись во что-то твердое, получил толчок в грудь и свалился вверх ногами на дно лодки.

Васька, перешагнув через меня, уселся на мое место.

Наконец, я понял, в чем дело: оказывается, я вʼехал в какое-то сухое дерево, нахально торчащее из воды на самой середине реки. Я попробовал высказать несколько глубоких мнений о том, что деревьям вообще расти в реке не полагается и что если бы в Москве на Тверской насажать где попало деревьев, так за это милиция по головке не погладила бы…

Я смотрел, как ловко, без всяких усилий, греб Васька, и впервые, пожалуй, начал отчетливо понимать, что между теорией и практикой есть большая разница.

— Баста! Причал на обед! — сказал Юрка, указывая рукой на небольшую песчаную отмель у поросшего густым лесом отрывистого берега.

Васька налег на весла, и через минуту лодка врезалась в мягкий песок.

— Живо за дровами! — скомандовал Юрка, доставая из лодки мешок с продуктами.

В дровах недостатка не было. Через пять минут мы с Васькой навалили их целую груду. Желая загладить неприятное впечатление от моего гребного искусства, я выворотил в обрыве громадный сухой пень какого-то дерева и, пыхтя и кряхтя, докатил его до лагеря.

Но Юрка моего старания не одобрил:

— Зря пыхтишь! Не на ночь останавливаемся, а кашу сварить и на мелочи можно.

Затем он обломал три соломинки и, зажав их в кулаке, протянул нам с Васькой:

— Самая короткая соломинка дежурит сегодня, следующая— завтра, длинная — послезавтра. Тяни, ребята!

Конечно, мне досталась самая короткая соломинка.

— Свари котелок каши и вскипяти чайник, — распорядился Юрка, — а мы пойдем раков ловить — тут их по затонам видимо-невидимо. Айда, Васька!

И они ушли.

Я не считал свои обязанности чересчур сложными. Что такое каша, да к тому же еще и гречневая, по сравнению с бифштексом из бизона или с котлетами из бегемота, о приготовлении которых я, благодаря Майн-Риду и Густаву Эмару, имел совершенно точное представление!

Развести костер из сухих дров было делом одной минуты. Затем я насыпал в котелок крупы, так приблизительно на три четверти, долил остальное водой и примостил котелок над огнем на двух толстых поленьях. Зачерпнув в чайник воды, я поставил его в самый жаркий огонь с другого края костра.

Считая свою задачу почти выполненной, я улегся на горячем песке, поглядывая на спокойную гладь реки.

Прошло минут 15–20, и вдруг я услышал в костре какое-то странное шипение. Взглянул и остолбенел: каша, как живая, лезла из котелка и густой массой, переваливая через край, текла вниз, пригорая на тлеющих поленьях.

Я бросился к костру, схватил ложку и попробовал прекратить ей путь и загнать ее обратно в котелок. Тщетно. Пузырясь и всхлипывая, каша лезла вверх, как лава из вулкана. Омерзительно пахло гарью.

Я схватил котелок за ручку, чтобы снять его с костра… Взвыл от боли и, дуя на обожженные пальцы, запрыгал по песку. Обмотав руку носовым платком, я ринулся на котелок, но от костра ударил мне в лицо удушливый, угарный дым — и я, чихая и плача, отступил назад. А каша лезла.

Я решил, что серьезность положения обязывает меня пренебречь собственным самолюбием и призвать на помощь.

— Э-э-гей! Васька-а! Юрка-а! — завопил я отчаянно.

— О-го-го! — откликнулись они где-то за поворотом реки.

— Ско-о-рей! Сю-у-да!

Через минуту оба выскочили из густых зарослей на обрыве и скатились вниз, прямо к костру.

— Каша!.. Лезет!.. — прошептал я, в священном ужасе указывая на котелок. В одну минуту, подхватив котелок за ручку палкой, Юрка вытащил его из костра.

— Дурья голова! — закричал он на меня. — Сколько ты крупы положил?

— То есть, как это сколько? Ведь ты же сам сказал — котелок каши сварить, ну я и положил как раз… сколько надо…

— Сколько?

— Ну, чего пристал? Котелок положил, вот до этих пор.

— Ну, дура и есть! Надо было две кружки положить. Ведь она же распаривается…

— А я почем знаю? Кухарка я, что ли?

— Тюря ты, вот что! Кухаркой и быть не надо, а просто мозги в голове иметь! Во-первых, зерно от воды разбухает, а во-вторых, тела-то от теплоты расширяются… или физику позабыл?

— Как я мог позабыть, раз я ее никогда и не знал? Физика! Хм… было там что-то такое насчет тепла и тому подобное, но разве могло мне прийти в голову, что все эти скучные законы и формулы могут мне когда-нибудь пригодиться в кочевой жизни, на реке, у костра.

Между тем Васька хотел вынуть из костра уже вскипевший чайник, но рука его подняла только ручку, а чайник остался стоять на месте, как ни в чем не бывало.

— Тюря! Чайник распаял! — взревел Юрка и, опрокинув его палкой, выкатил из костра.

— Ничего я его не распаивал — просто чайник дрянь.

— А сколько ты в него воды налил?

Опять этот каверзный вопрос — «сколько?» Если оказалось, что я переложил крупы, то уж с водой я не дам себя поймать. Я налил чайник далеко не доверху, но решив, что кашу маслом не испортишь, я ткнул пальцем в середину чайника.

— Вот столько!

— Так как же ему на распаяться? Доверху наливать надо. Ведь от теплоты тела-то расширяются…

— Тьфу! Опять не туда попал! Нет, положительно надо будет подзубрить физику.

— Да и вообще — ну, кто так готовит? — ворчал Юрка. — Никуда ты, Толька, не годишься. Уж на сегодня я тебя заменю, а ты смотри и учись. Послезавтра будешь дежурить, — никто тебе помогать не будет.

В одну минуту он собрал в кучу потухающий костер, вырезал две рогатых палки с аршин длиной и, воткнув их в песок с противоположных сторон костра, положил на них третью — длинную, а на нее подвесил котелок, долив водой остатки полуразварившейся каши. Потом проволокой подвязал к чайнику ручку и, налив его водой до краев, подвесил рядом на ту же палку. Я смотрел и учился.

— Видал? — обратился он ко мне. — Ну, а теперь марш с Васькой за раками. Будет готово — я позову.

Что ж?! Ловить раков, во всяком случае, интереснее, чем варить гречневую кашу.

Раков я видел и вареных — на витринах пивных, и живых — у торговцев в корзинках, в Охотном ряду. Правда, у меня в голове шевельнулось смутное опасение — не кусаются ли они? Но, видя, как беззаботно и храбро шел на эту охоту Васька, это опасение быстро заглохло.

За поворотом берег реки совершенно изменился. Глиняными уступами спускался он в воду, и река промыла в нем глубокие темные впадины.

В небольшой корзинке, оставленной ребятами на берегу, шевелились десятка два раков.

— Ты лезь в воду и иди по берегу, — толковал мне Васька, — иди и щупай рукой, где рачья нора. Как нащупаешь, лезь в нее, хватай и тащи.

Лезь, хватай и тащи, — чего проще?

Берег был скользкий. Кое-как, держась за кусты, я брел по колена в воде, ощупывая глину. Ага! Наконец-то — нора! Я запускаю руку— не тут-то было. Не идет. Живо раскапываю глину. Ищу пальцами… Вот-вот — что-то твердое! И вдруг отчаянная боль в только что обожженном пальце…

— Ай-ай-ай!.. Васька! — ору я во весь голос. Я силюсь вытащить руку — кто-то держит меня за палец, упирается. Поскользнувшись, я окунаюсь с головой, встаю снова, отчаянно дергаю, и вот над водой появляется огромный черный рак, вцепившийся в мой указательный палец.

От нестерпимой боли у меня застилает глаза слезами.

С берега наклоняется ко мне встревоженное лицо Васьки.

— Чего орешь?

— Р-р-р-ака поймал! — нерешительно отвечаю я. Собственно говоря, я не был вполне уверен в том, что я поймал рака, а не рак меня.

— Да разожми ты ему клешню, ведь он же тебе весь палец искорежит, — сочувственно говорит Васька, — дай сюда!

Я протягиваю руку, и Васька в один момент ловко захватывает свободную рачью клешню в кулак, а другой рукой разжимает клешню, зажавшую мой палец.

Я вылезаю на берег и усталый, обиженный сажусь на траву. Нет, довольно с меня этой охоты! Конечно, рак не осьминог и не каракатица. Может быть, какой-нибудь морской кальмар в десять раз опаснее рака, но я лично предпочитаю охотиться на кальмаров, лежа на диване с Майн-Ридом в руках, чем лазить к их норам, подвергая свою жизнь и здоровье случайностям рачьих настроений.

Каша и чай с хлебом вернули мне хорошее настроение. К тому же мой расстроенный вид побудил Юрку хлопнуть меня по плечу и сказать мне наставительно:

— Не горюй, Толька! Я тебе говорю — ты парень хороший, из тебя толк выйдет. А если ты тюря — так ты в этом не виноват. Погоди — обтешешься.

Во всяком случае, когда после завтрака мы тронулись в путь, жизнь уже не казалась мне полной мрачных неожиданностей и горьких разочарований.

К вечеру Юрка начал беспокойно оглядываться назад, на ползущую за нами огромную свинцовую тучу.

— Ну, ребята, и гроза же будет — держись только! Надо заблаговременно о доме подумать.

— Ты ведь сам говорил, что до деревни еще 10 верст, так какой же может быть дом? — спросил я.

Юрка улыбнулся:

— А зачем нам деревня? Ведь у нас лодка есть.

— Ну и что же?

— А то, что раз есть лодка, значит есть и дом.

Откровенно говоря, я ничего не понял из этого странного обʼяснения.

Где-то далеко заурчали первые раскаты грома.

— Шабаш, ребята! — скомандовал Юрка. — Вали на ночевку.

Мы пристали к правому низкому берегу В одну минуту разгрузили лодку.

— Ну, ребята, дом строить! Живо! — командовал Юрка. — Толька, тащи лодку за нос! Васька, за мной, — грузи корму!

Ребята оба влезли в воду и всей тяжестью своего тела налегли на корму. Острый нос легкого челнока высоко поднялся из воды и сам вылез на берег.

— Тащи, Толька, тащи!

Я, ухватившись за цепь, тащил изо всех сил. Когда челнок под нашими усилиями до половины вылез из воды, Васька подпер корму плечом, а Юрка присоединился ко мне.

— А ну, разом!

Мы налегли и одним рывком оттащили челнок шага на 3, на 4 от берега.

— Стоп! Ворочай!

Ребята налегли на челнок и перевернули его кверху дном. Васька взял щепотку мелкой сухой травы и, высоко подбросив ее на воздух, внимательно проследил направление ветра.

— Вот так ставь! — указал он рукой вниз по реке.

Мы повернули челнок вдоль реки и скамейками, которые оказались неприбитыми, подперли его в полунаклонном положении.

Юрка пощупал устои, и они показались ему ненадежными.

— Как бы ветром не завалило, еще придушит! — пробормотал он озабоченно. — Вы устраивайтесь, а я пойду подпорки поищу понадежнее.

Мы с Васькой перетаскали под челнок все наши вещи. Затем, под висящим в воздухе ботом челнока, Васька провел кривую черту на песке.

— Копай руками канаву по этой черте, да поглубже.

— Зачем?

— А ты подумай, так и сам догадаешься. А я пойду, дров сухих заготовлю.

Я копал, думал и, представьте себе, — догадался. Канава, конечно, была нужна для того, чтобы в нее стекала вода с челнока и не заливалась бы внутрь. В восторге от своей догадливости, я не только вырыл канаву по указанной мне Васькой линии, но сделал от нее и отвод — прямо в реку. Пришел Юрка с двумя кольями для подпорки.

— Это ты правильно! — одобрил он меня. — Ливень будет здоровый — без канавы зальет.

Налетевшая гроза застала нас в полной безопасности, в уютной домашней обстановке. Ветер выл, дождь хлестал по днищу челнока, а мы, завернувшись в покрывала, лениво жевали вкусные мягкие булки.

— А здорово придумано! — восхищался я. — Дождик, ветер, а нам хоть бы что!

— Чего же тут придумывать? — скептически отозвался Васька. — Перевернул лодку, и готово.

— А лодки не было бы?

— Шалаш бы построили.

— А если бы шалаш не из чего было построить?

— Палатку можно сделать из одеял…

— В стог залезть…

— Под елкой спрятаться… — наперебой отвечали ребята.

Страшный удар грома заглушил наши голоса. Я вспомнил описания тропических гроз и поделился с ребятами своими познаниями об ураганах, шаровидных молниях, наводнениях… С грозы я незаметно перешел на бизонов, с бизонов на мустангов. От мустангов до индейцев рукой подать, а там уже так само и покатилось: непобедимые делавары, жестокие гуроны, хитрые сиуксы, храбрые следопыты, непроходимые леса, пустынные прерии, кровопролитные сражения и скальпы, скальпы, скальпы…

Ребята слушали меня с интересом.

Когда я, наконец, остановился, чтобы перевести дух, Юрка одобрительно хлопнул меня по затылку:

— Ловко! Здорово ты все это выдумываешь!

— То есть как выдумываю? Это все на самом деле — так и есть.

— Ну, уж это, брат, врешь!

— Вру?! Я сослался на незыблемые авторитеты — Купера, Майн-Рида, Густава Эмара.

— Все это, может быть, так и было, — заявил Юрка, — но лет, этак 50–70 тому назад, а теперь нет ничего.

— Как нет ничего?

— Да так! Какие там непроходимые леса и пустынные прерии, когда везде железные дороги, автомобильные шоссе, фермы, копи, шахты, заводы. Бизонов твоих во всей Америке наперечет осталось.

— А индейцы? Индейцы-то есть?

— Малость есть! — И тут же рассказал он мне грустную повесть о том, как теснимые наступающим на прерии и леса капиталом индейские племена отступали все дальше и дальше на запад; как белые переселенцы убийством, обманом и водкой привели к полному вымиранию целые племена. А оставшиеся в живых влачат жалкое существование, продавая свои земли за бутылку водки и свой труд — за пачку табаку.

— Да откуда ты все это знаешь? — перебил я Юрку.

— Как откуда? Из географии, конечно. В школе учитель говорил.

Из географии! Я лично имел об этой науке не более ясное представление, чем о физике.

Америка!.. Моя Америка!.. Страна приключений, войны и охоты — где ты? Автомобильный гудок нарушает безмолвие прерии. В дремучих лесах, на железнодорожных станциях сверкают электрические лампочки. Дикие, благородные индейцы бродят по ярмаркам, лудят посуду и подшивают подошвы не к мокасинам, а к самым обыкновенным американским бутцам… И никаких скальпов!

Так сразу, так неожиданно узнать злую, беспощадную правду!

Конечно, Купер и Майн-Рид замечательно описывают Америку, но все-таки — почему я не учил географии?

— Вставай! — во все горло кричал Юрка, отбивая по дну лодки барабанную дробь кулаками.

Я сел и с размаху ударился макушкой о низкий потолок нашего дома.

В узкую щель между землей и бортом лодки бил яркий солнечный свет. Васька сбросил покрывало и ползком выбрался наружу. Я последовал за ним.

Очевидно, было еще очень рано — солнце только-только выплыло из-за высокого елового леса на противоположном берегу реки. Земля, трава, деревья — все блестело в каплях вчерашнего дождя.

Я потянулся и зевнул.

— Эх, куда такую рань!.. Поспать бы еще…

— Как бы не так! — неумолимо отрезал Юрка. — Нам к полудню надо на Авдееву Яму поспеть: там, брат, такая рыбная ловля, что пальчики оближешь. Ну, живо, купаться!

Юрка и Васька скинули трусики, подошли к берегу реки, оба разом высоко подпрыгнули и вниз головой нырнули в воду.

«Истомленный охотник освежил свое усталое тело в прохладных водах быстрой Амазонки»—пробормотал я случайно пришедшую на ум фразу из какого-то романа Густава Эмара.

Я стащил с себя трусики, деловой походкой подошел к самому берегу реки и… остановился. Во-первых, вода с виду была безусловно холодная, во-вторых, я не был вполне уверен в том, что я умею плавать (после малоуспешного опыта с греблей я стал крайне осторожно относиться к различным видам водного спорта) и, наконец, в-третьих, в памяти вставали отдельные строчки все из того же Густава Эмара:

«В темной неизвестной глубине реки таились хищные пресмыкающиеся чудовища: крокодилы, ляская зубами, прятались в прибрежных камышах; многочисленные ядовитые змеи бороздили поверхность реки».

Оно, конечно, во Владимирской губернии крокодилам как будто водиться не полагается, но все же осторожность никогда не мешает. Мало ли какая может забрести фантазия в крокодильи мозги! А может быть, какой-нибудь кайман махнул с Амазонки в этот самый… в Великий, что ли океан?.. Из Великого — в Атлантический или еще в какой-нибудь, а потом пешим порядком в Каспийское море и вверх по Волге — словом, вот до этого самого места, специально для того, чтобы позавтракать мною, Анатошей Одуванчиковым.

Сидит вот где-нибудь здесь, под этою травкой, зубы ощерил, смотрит на меня, и слюнки от аппетита текут…

Я осторожно опустил в воду самый кончик правой ноги и, получив здоровый толчок в спину, полетел вниз головою в воду. Я ударился руками о дно, оттолкнулся и всплыл на поверхность.

Оба злодея — Юрка и Васька, стоя на берегу, хохотали самым наглым образом.

Кое-как, отчаянно ударяя руками по воде, я добрался до берега, ухватился за какую-то травку и хотел вылезти — не тут-то было: надо мной наклонилось безжалостное лицо Юрки.

— Куда? Все равно не пущу — плыви вниз по течению!

— Да ведь я же плавать не умею! — взмолился я.

— Врешь, умеешь! А не умеешь, так научишься.

— Утону! Честное слово, утону.

— Слушай, Толька! По реке путешествовать и плавать не уметь — это, брат, никуда не годится. Ты не бойся — утонуть мы тебе не дадим… Ну-ка! — Сильные руки оборвали траву, за которую я держался, и оттолкнули меня от берега. Я сделал несколько шагов назад по скользкому, круто углубляющемуся дну, погрузился с головою, вынырнул и вдруг… поплыл. Да, да — поплыл самым настоящим образом.

Я загребал воду ладонями рук, бил изо всей силы ногами и совершенно определенно не тонул, а плыл.

Я покосился глазами на берег. Юрка и Васька шли рядом со мной, внимательно наблюдая за моими движениями. Я убедился в том, что они действительно не дадут мне утонуть, и поплыл еще смелее.

— Так, так! — одобряли меня ребята, — Держи голову выше… Дыши правильно… Не бей руками по воде… Загребай, загребай…

Проплыв шагов двадцать, я почувствовал, что выбиваюсь из сил, но очевидно, это было замечено и Юркой.

— Стоп! Вылезай!

Я немедленно выкарабкался на берег.

— Молодец, Толька! — ударил меня по спине Васька. — Я когда плавать учился, так у меня куда хуже выходило.

— Ну, скажи, пожалуйста, чего ты трусил лезть в воду? — спросил меня Юрка.

— Собственно говоря — крокодила, — откровенно сознался я.

— Крокодила?!

— Ну, да… Видишь ли, крокодилами кишат все реки Африки и Америки… Например, у Майн-Рида…

Но ребята уже не слушали моих обʼяснений, от хохота валялись по песку.

— Крокодил! У нас — крокодил… Вот так выдумал!.. Нет ты хоть и молодец, а все-таки тюря!..

Опять это ужасное слово! Я хоть и не понимал ясно, что оно значит, но чувствовал, что в нем должно скрываться что-то позорное, унижающее.

И когда же я, наконец, избавлюсь от этой отвратительной клички?

— Ну, ребята, Авдеева Яма близка, — надо червей набрать. Вылезайте-ка на берег да пошарьте здесь, по выгону должны быть черви.

Мы с Васькой вылезли, а Юрка на одном кормовом весле поехал дальше.

— А где же мы возьмем лопату? — нерешительно спросил я Ваську.

— А зачем тебе лопата?

— Как зачем? Червей копать.

— Чудак человек, да зачем же их копать — раз здесь выгон?

— А! — я сделал вид, что мне все понятно, но убей меня гром, если я знал, что такое выгон, и почему на выгоне можно достать червей, не копая земли.

Вдруг Васька остановился перед большой кучей сухого конского навоза и отвернул его палкой.

— Толька, скорей сюда — собирай!

Пой кучей, в сыром перегное, оказалось десятка два ярко-красных червяка.

Лопата действительно оказалась ненужной.

Разворачивать кучи навоза и собирать червей — не настолько интересное занятие, чтобы им мог увлечься опытный, состарившийся в глуши непроходимых джунглей охотник и следопыт. Поэтому вполне понятно, что некоторое время спустя я, делая вид, что не замечаю разбросанных там и здесь куч навоза, стал поглядывать по сторонам, на окружающие нас кусты и деревья.

Эх, до чего все это было убого и нетаинственно. Трава, в которой заведомо не скрываются ни гремучие змеи, ни питоны, ни кобры. Густые заросли кустарников, из-за которых ни в коем случае не может прыгнуть на беззащитную грудь молодого охотника ни тигр, ни лев, ни леопард. За деревьями не блеснет индейский томагавк, не раздастся боевой клич краснокожих.

Хоть бы какая-нибудь опасность! Хоть бы маленькая таинственность! Над полянами вьются бабочки, в зарослях перекликаются какие-то невзрачные птички — и больше ничего.

Вот на сучке дерева какой-то немножко вытянутый шар серого цвета, словно сделанный из папье-маше. Наверно, какой-нибудь нарост. И чего он, спрашивается, здесь висит?

Я размахнулся и изо всей силы ударил по этому шару палкой. В ту же минуту позади себя я услышал испуганный крик Васьки:

— Что ты делаешь? Осы!

Но было уже поздно.

Таинственный шар загудел, как басовые струны рояля, и из отверстия снизу, которого я и не заметил, целыми десятками стали вырываться встревоженные, разозленные осы.

Не успел я опомниться, как почувствовал жгучую боль в губе, в плече, на ноге…

— Крепче! Крепче! — отчаянно кричал Васька.

Путаясь в высокой траве, прыгая через кусты и поваленные деревья, летели мы оба к реке.

Злобно жужжа, гнался за нами целый рой ос. Вот мне обожгло левую лопатку… Вот словно раскаленную иголку вонзили мне в ухо…

— Ай-ай-ай! — завопил Васька, высоко подпрыгнул и схватился рукой за стриженый затылок…

— Ай-ай-ай! — орал я, закрывая ладонями шею.

Пробрались сквозь прибрежные кусты.

— В воду! — крикнул Васька и с размаха нырнул с крутого берега в глубину..

Я остановился в нерешительности. Нырнуть-то можно, да сумеешь ли вынырнуть?

— Ж-ж-ж-ж-ж! — раздалось над самым ухом зловещее жужжание.

— Прощай, жизнь! Прощай, тетя и все 12 старушек!

Пока я дошел до дна и снова вынырнул на поверхность, я успел уже порядочно наглотаться воды. Меня подхватило быстрым течением и понесло от берега… Я закричал, что — не помню.

Вдруг рядом со мной раздался спокойный голос Васьки:

— Не ори! Смирно! Руками не бей! Не хватайся!

Я почувствовал, как его пальцы сжали мою руку около плеча. Васька, загребая одной рукой, медленно, тяжело тащил меня к берегу.

— Держись!

Я схватился за нависший над водою куст.

Васька живо вылез на берег, схватил меня за руку и втянул наверх.

Я ждал сочувствия и утешения — напрасно. Первое слово, которое я услышал от своего спасителя, прозвучало крайне внушительно и резко:

— Дурак!

Что же? Может быть, он был и прав… я промолчал.

Прихрамывая, охая и то и дело хватаясь за ужаленные места, доплелись мы с Васькой до Авдеевой Ямы, которая оказалась глубокой вымоиной в глинистом берегу реки.

Юрка уже ожидал нас у весело потрескивающего костра, на котором кипел наш закопченный походный чайник.

Пока Васька рассказывал ему всю историю с осами, Юрка молчал, а когда рассказ был окончен, то он подвел общие итоги все тем же роковым словом:

— Дурак!

— Но ведь я же не знал, — робко попробовал я оправдаться.

— Не знал! — передразнил меня Юрка. — А зоологию учил?

Н-да… Зоологию! Вот если бы он меня спросил, как устроены гнезда африканских термитов, так я бы, пожалуй, ответил. А наши простые русские осы — разве могло мне прийти в голову, что это такой страшный зверь.

— Ты, Толька, о природе понятия не имеешь! (это я-то, следопыт?!) — продолжал Юрка, — ну, как же так ухитриться об осиных гнездах ничего не знать? Эх, ты!

После чая Юрка деловито раздал нам удочки.

— Ну, вот что: мы с Васькой пойдем за яму, на перекат, а ты здесь лови, около лагеря… Вон, под тем деревом у меня в прошлом году здорово окуни брали… Да смотри, в воду не кувыркнись— здесь глубоко.

Ребята отошли шагов на сто вниз от меня и, войдя по колено в воду, принялись за ловлю.

Я подошел к месту, указанному мне Юркой.

Громадный ствол сухой березы, опираясь на камни и вывороченные корни деревьев, висел над рекой, далеко выдаваясь за берег. Я решил, что лучшее место для ловли было на конце этого природного мостика.

Балансируя, я сделал несколько шагов по стволу дерева и уселся, свесив ноги.

Я имел довольно смутное представление о том, что такое удочка и как на нее ловят рыбу, но все же кое-как насадил червяка на крючок, закинул и застыл в ожидающей позе.

Впрочем, минут через десять мне уже надоело ждать, когда рыба соблаговолит попасться на крючок, и я беззаботно растянулся вдоль ствола, греясь на солнышке…

Когда я, вспомнив об удочке, взглянул на поплавок, то с изумлением увидел, что он ведет себя более чем странно. Он то ложился на воду, то вставал, то вовсе исчезал под водой, то снова появлялся — вообще плясал какую-то дикую пляску. Я дернул кверху удилище — и на конце удочки сверкнула маленькая, светлая рыбешка. Она крутилась в воздухе, вокруг меня, на туго натянутой леске, и я никак не мог ее поймать. Наконец изловчился, схватил и взвыл от боли. Твердые, острые иглы вонзились мне в ладонь… Я разжал пальцы, рыбешка бултыхнулась в воду, и поплавок снова начал свою дикую пляску.

На ладони выступила кровь…

Нет. Это было уже выше моих сил: осы кусаются, рыбы колются— да что же это такое в самом деле!..

Я решил, что с меня этого занятия довольно. Положив удилище, я встал и сделал несколько шагов по дереву… Вдруг на противоположном конце его, у самого берега, я увидел длинную, черную змею с ярко-золотой, блестящей головкой. Машинально я сделал еще один шаг. Змея подняла голову и злобно зашипела.

Я отступил…

«Громадные анаконды на реке Амазонке душат крупных млекопитающихся своими стальными кольцами и заглатывают их целиком» — так говорит Майн-Рид.

А я — я ведь тоже млекопитающееся, и даже совсем не громадное…

Анаконды!

Я почувствовал, что от страха у меня мелкой дрожью трясутся ноги… Чтобы не упасть в воду, я сел верхом на дерево, лицом к неприятелю.

Змея успокоилась и, свернувшись колечками, выставила на солнце свою золотую головку…

Что делать?

Прыгнуть вводу? Глубоко, течение быстрое, — утонешь. Ударить ее удилищем? Но ведь анаконды живучи? Если даже мне посчастливится перебить ей спинной хребет, то в предсмертных судорогах, она все же может обвить меня, и тогда…

«Кости молодого охотника трещали под смертельными кольцами чудовищного удава…»

А все же, если попробовать?

Я протянул руку к удилищу.

Золотая головка угрожающе поднялась…

Я отдернул руку и почтительно отодвинулся назад, к самому краю дерева.

Говорят, что у страха глаза велики. Это, пожалуй, правильно. Змея уже казалась мне чуть не в десять раз больше своей настоящей величины.

И тут я нашел выход.

— Юрка! Васька! — заорал я отчаянно.

Очевидно, в моем крике было столько ужаса, что ребята, не спрашивая, что случилось, опрометью бросились ко мне.

— Чего? — задыхаясь спросил Юрка, появляясь у кустов у поваленного дерева.

— Анаконда! — дрожащим голосом пролепетал я, указывая на беспокойно шевелящую головкой змею.

— Чего? — Юрка шагнул на дерево. Змея повернулась и зашипела навстречу ему.

— Укусит! — закричал я. — Укусит! Спасайся!

— Это ужак-то укусит?

Юрка нагибается, хватает анаконду за шею и подносит золотую головку к самому своему носу.

— Ну, чего шипишь? Чего злишься, дурачок? Никто тебе ничего плохого не сделает… Ну-ка, плыви! — Юрка перехватывает анаконду за хвост, крутит ею в воздухе и бросает ее в воду.

— Ну и чудак же ты, Толька! Ужа испугался… Эй, да у тебя клюет! — показывает Юрка на поплавок моей удочки.

— Я знаю, — уныло отвечаю я.

— Вот те раз! Так чего же ты не вытаскиваешь?

— Я уже… вытаскивал…

— Ну?

— Колется.

— Кт колется?

— Рыба колется… Вон, вся ладонь в крови.

— Так ведь это же — ерш, его надо снимать аккуратно… Неужто ты даже не знаешь, что ерш — рыба колючая?..

Ерш? Хм! Конечно, я об нем почти ничего не знаю… Вот акулы, электрические скаты — это дело другое. А ерш, — я даже никогда не слышал о том, чтобы в Америке или в Африке водились ерши.

В тот же день, на вечерней заре, мы подʼехали к большому селу, разбросанному по высокому каменистому берегу реки. Целая толпа ребятишек, барахтавшихся в воде около берега, приветствовала наше прибытие боевыми криками и угрожающими телодвижениями.

Я опасался открытия военных действий без всяких предупреждений, но кормчий-Юрка решительно направил наш корабль в самую гущу загорелых голых тел. И, вместо ударов томагавков и свиста неприятельских стрел, послышались вдруг приветственные возгласы:

— Эге! Да это Юрка с Васькой!

— Здорово, ребята!

— Отколь вас несет?

Я успокоился. Очевидно, мы находились среди дружественного туземного племени.

Переночевав на сеновале у Еремеича, который оказался суровым с виду, но очень добродушным стариком, на следующий день рано утром мы двинулись в обратный путь.

— Ястребиное гнездо! — указал Васька на комок сухих сучьев, на высокой сучкастой елке.

Юрка, вместо того, чтобы смотреть на гнездо, опустил глаза и пошарил прутиком под деревом.

— Это осоед, — уверенно заявил он. — В гнезде птенцы.

— А ты почем знаешь? — спросил я.

— По помету.

Под деревом, на серой сухой хвое, густо покрывавшей землю, действительно были разбросаны какие-то белые пятна и шарики…

— Так вот, по этой дряни ты и узнал, что в гнезде птенцы?

— Так вот и узнал.

— За вранье денег не берут.

— А не веришь, так лезь на дерево и убедись.

— И полезу!

Я скинул заплечный мешок, подошел к елке и начал карабкаться вверх по сухим, но крепким сучкам.

Выше, выше… Я чувствовал себя героем.

«Бесстрашный охотник быстрее векши взбирался на ствол баобаба, на вершине которого было укреплено гнездо могучего кондора».

Досадно только, что вместо кондора какой-то пошлый, маленький ястреб, да к тому же еще осоед. Но я вспомнил недавнее приключение с осами, и почувствовал к этому ястребу невольное уважение. Надо быть достаточно храбрым для того, чтобы не только не бежать от этих ужасных насекомых, но даже не торопясь с аппетитом завтракать ими.

Над моей головой послышался писк. Еще несколько движений, и вот я просовываю голову сквозь сучья на уровне гнезда. В нем, действительно, сидят три каких-то страшных, голых урода, которые при виде меня начинают отчаянно пищать и разевать до ушей свои широкие, мягкие клювы.

Снизу тревожный голос Юрки:

— Берегись! Ястреб!

Позвольте, чего же здесь, собственно, беречься? Ведь не унесет же он меня в когтях, как кондор унес младшего сына капитана Гранта? (Жюль Верн).

Скажу ему кыш-кыш! — он и улетит.

Вдруг какая-то большая тень загораживает от меня солнце. Инстинктивно вбираю голову в плечи и прячусь под густые сучья. И во-время. Что-то громадное, страшное, свирепое обрушивается на меня сверху, бьет меня крыльями по рукам. На том самом месте, где только что была моя голова, я вижу большие загнутые когти. Я быстро ползу вниз по сучкам. В просвете между сучьями проносится другая тень — прямо на меня. Я прячусь за ствол, но все же получаю сильный удар крылом по затылку.

— Оба здесь! Скорей спускайся! — кричит мне Юрка.

Но спускаться вниз совсем не так легко, как лезть вверх: приходится нащупывать ногами сучки под собой.

Ползу. Оглядываюсь вниз — невысоко: так, приблизительно, второй этаж. Но ниже густые зеленые ветви кончаются, идут сухие, редкие сучья. В них не спрячешься.

Ползу.

— Берегись! — кричат ребята.

Вижу — с обеих сторон, наискосок, сверху вниз мчатся на меня страшные птицы.

Конечно, хорошо быть сыном капитана Гранта, но я лично предпочитаю остаться Анатошей Одуванчиковым.

В ужасе разжимаю руки и лечу вниз, с сучка на сучок…

— О-о-о-о! — вопят ребята, стараясь отпугнуть рассвирепевших птиц…

Ухватиться за что-нибудь? Пальцы судорожно цепляются за тонкие ломающиеся сучья.

Шлеп! — вот она, желанная земля! Я мягко падаю на нее с высоты 2–3 аршин, с последних сучьев елки.

Юрка и Васька встревоженно устремляются ко мне, помогают встать.

— Цел?

Я еще не могу отдать себе отчета — цел я или нет. Все мое тело в царапинах, в ссадинах. Кое-где выступила кровь.

— Дешево отделался! — утешает меня Васька. Юрка лезет в свой мешок, достает маленький пузырек с иодом и безжалостно мажет им все мои раны. Щипет до слез.

— Ну, вот ты и убедился, что птенцы в гнезде есть, — говорит Юрка.

— Убедился!..

Нет, я окончательно прихожу к выводу, что родители совершили роковую ошибку, назвав меня Анатолием. Я от природы Макар, тот самый бедный Макар, на которого валятся все шишки.

Юрка остановился так внезапно, что идущий вслед за ним Васька чуть на него не наткнулся, а я с размаху вʼехал носом в Васькин заплечный мешок.

— Барсуки! — прошептал Юрка, указывая на противоположную сторону оврага, по краю которого мы шли.

Барсуки? Барсуки? Барсуки? — хоть убей, не помню, что это за зверь? Когда были мы со школьной экскурсией в зоопарке, то руководитель, помнится, что-то долго толковал нам о барсуках, но я, признаться, не слушал, горя нетерпением добраться скорее до львов, тигров, пантер и прочих заслуживающих уважения животных. Индейцы и следопыты ни у Купера, ни у Майн-Рида за барсуками не охотятся. Наездники прерий не забрасывают на них свое смертоносное лассо. Откуда же мне прикажете знать хоть что-нибудь о барсуках?

Противоположный склон оврага был весь изрыт уступами крутых земляных террас, параллельные плоскости которых были плотно утоптаны, а края сверху были забросаны комьями свежей земли, а снизу поросли травой и мелким кустарником.

Массивность постройки навела меня на мысль о том, что барсук по силе и величине вряд ли уступает медведю.

— Раз, два, три, четыре норы, — сосчитал Васька, — целая колония.

Я, как ни вглядывался, так-таки ни одной норы и не рассмотрел.

Не мог же я предполагать, что маленькие темные отверстия, замаскированные перепутанными корнями деревьев, и есть те самые норы, в которых обитают могущественные барсуки.

Юрка притянул нас с Васькой вплотную к себе и зашептал:

— До заката солнца остается какой-нибудь час. Дождемся выхода и посмотрим. Заляжем вон в тех елочках. Вперед!

Ребята улеглись на животы и поползли к группе густого ельника, растущего на скате оврага, как раз напротив барсучьих берлог.

Я тоже лег на живот и пополз за ними. Нет, положительно, и Африка, и Америка гораздо более благоустроены, чем наша Владимирская губерния. По крайней мере, когда я подползал к пугливым африканским антилопам и к сторожким стадам аризонских бизонов, никакие сучья подо мной не трещали, сухая трава не лезла мне в нос, большие бурые муравьи не заползали мне под трусики, вещевой мешок не давил мне плеч. Вообще, это было легкое и приятное развлечение, а здесь!.. Когда мы, наконец, доползли до назначенной цели, я весь был мокрый от пота, локти и колени ныли от напряжения, и я мысленно проклинал и барсуков, и их норы, и всех, кто ими интересуется.

Ребята улеглись, расчистив себе отверстия в густой чаще елок. Я сделал то же самое. Затем Юрка отдал грозное приказание:

— Не разговаривать, не кашлять, не чихать, не шевелиться! — И оба они, по бокам от меня, замерли, как убитые.

Если бы Юрка не запретил, то мне наверно и в голову бы не пришло, ни кашлять, ни чихать, ни, тем более, чесаться. А тут и двух минут не прошло, как у меня нестерпимо запершило в горле. Я уже втянул в себя воздух для того, чтобы громогласно откашляться, но, вспомнив запрет и уткнувшись лицом в траву, сдержал себя. Но только для того, чтобы у меня тотчас же защекотало в носу. Я сморщил нос, засопел, но, скосив глаза направо, увидел выразительно сжатый кулак Юрки и снова сдержался. В ту же секунду у меня зачесалась левая пятка. Я осторожно, крадучись, почесал ее пальцами правой ноги, зачесалась правая.

Удивительное дело! Когда я часами поджидал на водопоях, у соленых озер слонов, жираф и зебр — ничего подобного никогда со мной не случалось. Я сидел себе тихонечко в зарослях колючего кактуса, сжимая в руках длинноствольную винтовку, и чувствовал себя так же удобно и комфортабельно, как в Москве на тетушкином диване…

Ну, вот теперь зачесалась лопатка. Я осторожно стал заносить руку за спину, но Юрка сердито нахмурил брови и указал мне глазами на норы. Я осторожно выглянул из-за елок.

Из-под корней, наверху террасы, выглядывала длинная острая мордочка, с разноцветными пятнами, как у фокстерьера. Зверек повертел носом, понюхал воздух и осторожно вылез из норы. Этот самый барсук оказался совсем маленьким животным — не выше фокстерьера, но значительно шире и массивнее. И из-за такого безобидного зверька мне пришлось принять на себя столько мук!

Барсук, постояв на террасе, вдруг фыркнул и в одно мгновение исчез в норе.

Очевидно, он нас так или иначе заметил. Я сделал движение, чтобы подняться, но Юрка надавил мне на спину и беззвучно прошептал:

— Лежи! Это он обманывает!

Я вспомнил, что нечто подобное проделывают на водопоях антилопы и благородные олени, но чтобы какой-то грубый, необразованный барсук был способен на такие хитрости — этого я не предполагал. Прошло несколько минут, и барсук снова вышел из норки на этот раз храбро и непринужденно. Следом за ним показался другой и, наконец, выкатились из норы несколько маленьких, кругленьких шариков, которые, по внимательном рассмотрении, оказались молодыми барсучатами. Первый барсук лениво подошел к стоящему около самой террасы дереву и начал боком об него чесаться. Я заметил, что мох и кора этого дерева на высоте барсучьего роста, были основательно стерты. Это вошло в привычку барсуков.

Барсучата, под наблюдением матери, затеяли развеселую игру, скатываясь вниз по склону террасы до следующего уступа. Некоторых чересчур увлекающихся баловников заботливая мамаша награждала ласковыми, но достаточно полновесными оплеухами.

Я взглянул на другие, рядом расположенные террасы и всюду увидел ту же картину. Везде, пыхтя и сопя, копошились веселые барсучата.

Вот одно из семейств, с двумя взрослыми барсуками во главе, спустилось вниз, перешло русло полувысохшего ручья и прямиком направилась к нам… Они обогнули группу елок, за которыми мы лежали и, судя по шороху, карабкались на вершину оврага за нами.

Ребята продолжали лежать смирно, но мною овладело нестерпимое любопытство.

Я повернул голову и встретился взглядом со старым барсуком. Он стоял неподвижно на краю оврага, в каких-нибудь пятнадцати шагах от меня, и пристально, в упор, смотрел мне в глаза. Я не выдержал этого взгляда, почему-то вскочил и закричал что-то нечленораздельное. Дальше все смешалось в какой-то невероятный хаос.

Мимо меня желтыми комочками прокатились вниз барсучата. Старый барсук надулся, вырос у меня на глазах, угрожающе зафыркал и двинулся прямо на меня. Я прыгнул в сторону, с намерением спрятаться за елками, оступился и кубарем полетел вниз.

— «Юный охотник под натиском страшного гризли[2] сорвался с утеса в бездонную пропасть», — пронеслось у меня в голове.

Когда я вынырнул из глубокого бочага на дне оврага, то первое, что я увидел — был короткий хвост моего врага, исчезающего за выступом террасы.

Ребята встретили меня оглушительным хохотом. Я тут же был провозглашен «непобедимым истребителем барсуков». Но что мне было до этого почетного звания? К моим ранам прибавился новый десяток царапин; я с головы до ног был мокрый как мышь.

Барсук, конечно, зверек безобидный, но я никому не советую загораживать ему дорогу, в особенности, когда он прогуливается с семейством. В таких случаях свирепость его, по крайней мере на мой взгляд, не уступает злобе леопардов и пантер.

Право же, не мешало бы Майн-Риду побывать в свое время у нас, во Владимирской губернии. Я думаю, что в приключениях у него не было бы недостатка.

Мы расположились на ночевку под большой, раскидистой сосной. Быстро набрали сухого хворосту и запалили жаркий костер, вокруг которого я развесил на просушку свою одежду и все содержимое моего вещевого мешка, который, побывав в воде вместе со мной, был промочен насквозь.

Юрка прислушивался к отдаленным раскатам грома и сердито ворчал:

— Опять гроза! Ну да ладно, авось успеем выспаться.

Мы наскоро закусили, запивая хлеб кипяченой водой из фляжек. Затем ребята вытащили из мешков рубашки, фуфайки и носки и начали одеваться. Я в недоумении следил за ними.

— А зачем вы одеваетесь? — спросил я их.

— Спать ложимся, — коротко ответил Юрка.

Странно! На сеновале, на реке — всюду спали голыми, а тут одеваются, как будто мороза ждут. Ночь душная, жаркая — в чем же дело?

— А зачем же все-таки одеваться?

— От комаров, — пояснил мне Васька, — на реке, на отмелях продувает, их почти нет, а тут так нажгут, что и не заснешь.

— Но ведь у нас покрывала, можно в них завернуться.

— Покрывало комар прокусит, а вот если два слоя одежды, так уже тут, шалишь, — в первую жало просунет, а во второй наткнется.

Я настолько убедился в житейской опытности моих спутников, что спорить не стал, а быстро напялил на себя все, что было у меня в вещевом мешке и плотно, с головой завернувшись в покрывало, улегся около костра.

Тотчас же надо мной загудела комариная музыка.

Сначала мне доставляло глубокое удовлетворение сознание того, что жужжать-то они жужжат, а укусить меня не могут. Но понемногу этот концерт начал меня раздражать.

На фоне общего гула выделялись различные инструменты. Вот над самом моим ухом тонкая, дребезжащая флейта… Вот где-то, в окрестностях носа низко гудит баритон, а около земли, подбираясь под покрывало, хрипло сипит расстроенный гобой… А, черт бы их взял! Не дают заснуть! Надо думать о чем-нибудь, чтобы не слышать этой надоедливой музыки…

Ужи, осы, ястреба, барсуки… Оказывается, все это достаточно интересно, а кое-что даже и опасно. Ведь не скатись я так ловко в овраг, этот зверь наверно укусил бы меня… Может быть, и ногу отгрыз бы… А может быть, и вообще… в клочки бы растерзал. Собирай тогда Анатошу Одуванчикова по кусочкам… А ведь мы и всего-то отошли от барсучьих нор каких-нибудь полверсты. Кто его знает, может быть, это злобное, мстительное животное стоит где-нибудь тут, за ближайшим кустом.

Я представил себе ночную тьму и густые заросли вокруг нас, и зябкая дрожь пробежала у меня по спине.

Страшно!.. Конечно, львов и тигров здесь нет, а все-таки… Вдруг сквозь комариный гул я явственно услышал чьи-то тяжелые, грузные шаги. Вот оно!..

Хрустнул сучок… Зашуршала трава…

Шлеп!.. Шлеп!.. Нет, это не барсук… для барсука шаги слишком медленные, слишком размеренные… Кто же это может быть? Все ближе и ближе, прямо к моей голове…

Шлеп!..

Медведь! Ну да конечно медведь. Почему бы им здесь не быть? Сколько угодно. Леса, овраги — самое подходящее место.

Шлеп!

У самой моей головы… Вот открою покрывало, а он стоит надо мной громадный, лохматый и лапу поднял для удара. Одно движение, и прощай череп!..

Притвориться мертвым?.. Я слышал, что это очень хорошее средство от медвежьей опасности, но ведь надо же человеку дышать, в особенности в духоте, под плотным покрывалом.

Шлеп!..

Нет! Больше не могу!

Срываю с себя покрывало, вскакиваю и дико смотрю в темноту. Никого!

Мерцает потухший костер, мирно посапывают ребята… Неужели почудилось? Вслушиваюсь.

— Шлеп! — грузно раздается где-то у меня под ногами.

Наклоняюсь.

Большая зеленоватая лягва, идиотски выпучив глаза на огонь, раскорячилась на сухом полене.

Тьфу!

Чувствую, что краснею, боязливо оглядываюсь на ребят. Хорошо, что не видели.

Отбрасываю лягушку ногой, ложусь, закрываюсь покрывалом и тут же мертвецки засыпаю.

Просыпаюсь от оглушительного удара грома. Тьма и духота.

— Ребята! Вставай! — слышится из мрака голос Юрки, — живо дров.

Где их искать в темноте? Делая несколько шагов в сторону, натыкаясь на сучья, шарю руками… Рядом со мной Васька крушит целые деревья.

Юрка раздувает костер. Вспыхнувшее пламя освещает тяжелые лапы елок, со всех сторон окружающих нас. Молния. Гром.

Мы с Васькой натаскиваем целую гору сухого валежника. Громадный костер разгорается все ярче и ярче.

— Стоп! — командует Юрка, — раздевайся!

То есть как раздеваться? Позвольте, где же здесь логика? Гроза надвигается, значит впереди дождь, ветер, холод — зачем же раздеваться? Я пробую протестовать, но видя, что Юрка и Васька с лихорадочной быстротой стаскивают с себя положительно все, слепо следую их примеру.

— Всю одежду сюда, — мой мешок брезентовый — не промокнет.

Юрка запихивает рубашки, трусики, фуфайки в свой вещевой мешок, туго его завязывает и вешает на толстый сучок сосны.

— Так! Теперь все в порядке!

Странный порядок: ночью, в грозу, стоять голым среди дремучего леса.

— А ну, тащи еще дров, про запас!

При ярком свете разгоревшегося костра это задача не трудная. Мы натаскиваем кучу хворосту и укладываем его рядом с костром…

Порыв ветра, другой — и сквозь непрерывные раскаты грома слышится шум приближающегося дождя. Тяжело падают первые, крупные капли, и разбившись в густой сосновой хвое, осыпают спину мелкими брызгами. Васька подбрасывает в костер новую охапку хворосту.

— На гимнастику — становись!

И оба, повернувшись спинами к огню, с совершенно серьезными лицами, становятся в соответствующие позы.

Я гляжу на них в недоумении…

— Вольные движения — начинай!

— Раз-два! Раз-два! — взмах руками, наклон туловища вперед… Ну, что может быть лучше — ветер рвет, дождик поливает, а они гимнастику делают? Но этот самый дождик ужасно холодный— надо же как-нибудь согреваться. Я подбегаю к ним и становлюсь в ряд.

— Раз-два! Раз-два! Руки в стороны, руки кверху, руки вниз!.. Ага, как будто теплее стало! А ну-ка еще! Приседание с выбрасыванием рук вперед! Раз-два! Раз-два! Ух, то-то жарко… Хоть раздевайся. Раздеваться-то, положим, дальше уж некуда.

— Стой! Спасай костер, ребята!

Наваливаем сверху новых дров. Пламя, шипя, борется с водой побеждает и снова мечется вверх громадными языками.

— Ура! Наша взяла! На гимнастику — становись!

— Раз-два! Раз-два!

Гром, молния, дождик, ветер — все проносится мимо. В предрассветном сумраке, у залитого водой костра три голых мокрых тела, от которых, что называется, пар идет столбом.

— Баста! — в последний раз командует Юрка и снимает с дерева свой брезентовый мешок. — Получай, ребята, одежонку!

Трусики, рубашка, фуфайка — все абсолютно сухо. Ай да Юрка, ловко придумано.

— Ну, ребята, спать некогда, да и негде — кругом вода! До дому верст восемь — не больше. Айда!

Канава! самая обыкновенная, узкая канава, которую в сухое время курица вброд перейдет. А сейчас, после ливня, мчится по ней мутный поток, шириной больше сажени. Не перепрыгнешь.

Юрка палкой пробует глубину — ого, с головкой будет.

— Широко, глубоко, а главное, грязно! — определяет Юрка. — Надо, ребята, что-нибудь придумать.

Но придумать трудно. На той стороне канавы — строевой лес, а на этой молодая вырубка с одиноко торчащими кое-где голыми и длинными березами. Для моста материала не имеется.

Мы скидываем с плеч мешки и усаживаемся на берегу канавы в довольно мрачном настроении.

— Вот так влипли! — ворчит Юрка. — Эта канава с торфяников идет. Жди теперь, пока вся вода из болота выльется. А в обход на мост — пять верст крюку.

Я смотрю на высокую тонкую березу, уныло наклонившуюся с нашего берега над канавой, и в моей голове возникает гениальная мысль. Я вовсе не желаю делиться с кем бы то ни было честью своего изобретения.

Я встаю, подхожу к березе и молча лезу на нее. Береза постепенно наклоняется под тяжестью моего тела по направлению к противоположному берегу.

— Ура! Молодец Толька! — кричат ребята.

Еще несколько движений вверх по стволу, береза еще чуть-чуть наклоняется, и я легко соскакиваю на землю, а дерево снова выпрямляется, как на пружинах.

Готово — я на другом берегу.

Через канаву ко мне летят наши мешки, и Юрка и Васька по очереди переправляются через нее по моему способу.

— Ну, Толька, ты больше не тюря! — торжественно обʼявляет Юрка. — Можешь бить меня чем угодно, если я еще когда-нибудь так тебя назову.

Так была снята с меня позорная кличка.

^{_{ПРИМЕЧАНИЕ. К сведению читателей, незнакомых с гастрономией, сообщаю, что тюря, как это мне удалось выяснить, представляет из себя кушанье, состоящее из кваса, крошеного хлеба и мелко нарезанного лука, так что, собственно говоря, ничего особенно позорного в этой кличке для меня не было.}}

— Ничего, будет толк! — сказал дядя Федя, поворачивая меня перед собой во все стороны. — Однако, в каких-таких боях ты участвовал? Раз, два, три, четыре, пять, шесть, — начал он было считать царапины на моем теле, но на десятой сбился со счету.

— Это, дядя Федя, от ястреба, а вот эта — от барсуков… А вот эта…

— Ну, ну, — ладно! На-ка вот — письмо тебе от тети, — и он, вынув из кармана замусоленный конверт, протянул мне его, — это чтение будет тебе сейчас особенно полезно.

Милая тетя! Я не могу удержаться от искушения привести здесь полностью твое замечательное письмо.

Дорогой Анатошенька!

Не могу тебе рассказать, до чего я по тебе соскучилась. Как ты там поживаешь и главное, как твое здоровье? Береги себя, мой ангел, помни, что ты единственное мое утешение на старости лет. Здоровье у тебя хрупкое — долго ли до греха? В сырую погоду из дома не выходи и боже тебя сохрани — ножки промочить. Ты, по молодости своей, может быть, и не предполагаешь, какие это может иметь ужасные последствия. Не говоря уже о гриппе, инфлюэнце, бронхите и воспалении в легких, ты рискуешь подхватить ревматизм, который будет тебя мучить до конца твоих дней. Пожалуйста, ни на одну минуту не забывай об этом. Плотно ли запирается в твоей комнате форточка? Избегай сквозняков. В холодную погоду надевай галоши и обязательно носи фуфайку. Между прочим, я забыла тебя предупредить, чтобы ты осторожнее обращался с различными домашними животными; помни, что лошади брыкаются, а коровы бодаются. А у наших знакомых Будгаговых был индейский петух, который очень больно клевался. Ты опасайся, а то клюнет тебя по темечку — много ли тебе надо?

Просили тебя поцеловать тетя Марья Андреевна, тетя Анфиса Семеновна… (следует перечисление имен 12-ти старушек).

Крепко тебя целую

твоя тетя Саня.

P. S. Не забывай про теплый набрюшник, который я тебе связала перед твоим отʼездом.

— Как ты думаешь, — спросил меня дядя Федя, когда я кончил читать письмо. — Что сказала бы тетя Соня, если бы увидела тебя вот таким, — и он широким жестом обвел все мое полуголое, обгоревшее на солнце, исцарапанное тело.

Я подумал с минуту.

— Мне кажется, дядя Федя, она бы ничего не сказала.

— Ты в этом уверен?

— Безусловно. Она бы просто скоропостижно умерла от разрыва сердца.

Конец

Монтекристо — русское название мелкокалиберного, чрезвычайно простого и легкого ружья для спортивной и развлекательной стрельбы конструкции Л.-Н. Флобера. Оно считалось подходящим ружьем для тренировки детей и подростков. — Прим. книгодела.

Гризли — американский медведь. — Прим. автора.