Канада. Калгари

Мать вчера по телефону с Лариской говорила и вдруг такое выдала… Считала, Майкл не слышит: «Они в этом возрасте вообще думают пенисом…»

Ха! Между прочим, вполне справедливое замечание.

Тренировка была обычная, но время необычное – до чемпионата мира по фигурному катанию в Калгари оставалась ровно неделя. В тот день все и началось.

Чемпионат в Калгари был последним предолимпийским. Мир фигурного катания немножечко сошел с ума по этому, в принципе, несущественному поводу. Ну, Олимпиада через год… Ну и что?! Фигуристов, которых это касается непосредственно, считаные единицы. В буквальном смысле слова. Их считают, пересчитывают, переставляют местами, вычитают, засчитывают обратно… Чего остальные-то так сильно беспокоятся?

Именно это Майкла всегда и удивляло. Если тебе лично участие в Олимпиаде ни при каких мыслимых обстоятельствах не грозит, чего нервничать? Тайна сия велика есть.

Очень велика. Произрастает она, эта тайна, как нетрудно предположить, из глубины души человека как биологического вида. Люди хотят славы! Алчут, вожделеют… И всего прочего, к замечательной спортивной славе прилагаемого, тоже алчут. Список желаемого подозрительно короток: деньги, комфорт, почет и снова деньги, снова комфорт. Пожизненный.

Майкла эти мелочи не беспокоят. Он думает пенисом. Когда тебе восемнадцать с половиной лет, это не только нормально, но даже, как утверждает друг и советчик Карлос Эскобар, похвально.

Карлос на полгода моложе Майкла, но спит со всем катком. Или врет, что спит со всем катком, что, по сути, одно и то же.

Тщедушный, смуглый, чернобровый, внешне Карлос совершеннейший цыган, если забыть, что он все-таки бразилец. Карлос – признанный и авторитетный донжуан со стажем и без репутации вруна. Со всею страстью латиноамериканского темперамента он регулярно и вдохновенно рисует флегматичному Майклу картины своих побед, доказывая простое и бесспорное: думать пенисом – это круто!

Майкл реагирует заинтересованно, но без излишнего энтузиазма. Круто так круто, никто ж не спорит. У Майкла нет ни малейших претензий к подобной схеме мироздания, но сейчас хорошо бы хоть двойной аксель крутануть, а то сегодня он вообще еще ничего не прыгнул. Лариска, тренерша, настучит матери, та начнет вопить… Себе дороже. Окей, разгоняемся, разгоняемся, разгоняемся и…

Маленькая живая куколка с фарфоровым лицом, задрав головку, удивленно смотрела на мать из крохотных щелочек-глаз. Ну, сколько можно говорить по телефону? Куколка теребила рукав красивейшей в мире, сверкающей золотом материнской куртки, но мать не реагировала, она явно сердилась на кого-то там в телефоне и даже кричала. Странно. Ведь они сюда зачем пришли? Не чтобы по телефону кричать? Нет? Пришли чтобы делать ножками раз-два, раз-два, как зайчик на картинке. И шапочку такую же красненькую надели, как у зайчика, и конечки такие же беленькие!

Долго смотреть на мать снизу вверх было неинтересно и неудобно.

– Раз-два, – сказала себе куколка и двинула ножкой.

Конечек легко скользнул. Как у зайчика! Раз-два, раз-два, раз-два. Ножки двигались сами, стоило только произнести волшебные слова. Куколка засмеялась от удовольствия и отпустила мамину куртку.

Раз-два, раз-два, раз-два…

Сердце вдруг резко рвануло вниз, провалилось сквозь лед, не в бейсмент, а в бездну: с бешеной скоростью Майкл летел на крохотного человечка не более сорока сантиметров ростом.

Почти посередине ледовой арены, никого и ничего не замечая, не осознавая ни малейшей опасности, растопырив ручонки и едва удерживая равновесие, человечек увлеченно передвигал игрушечные ножки в игрушечных коньках. Доля секунды, и Майкл раздавит этого гнома как букашку… Прыжок!

От боли померкло в глазах. Давно он так не падал. Точнее сказать, вообще никогда так грубо и так неправильно он на лед не плюхался. Звон в ушах и дикая боль в затылке. Детский грандиозной силы плач поднимается к высоким перекрытиям арены, отталкивается от стен, ото льда, снова поднимается и снова обрушивается на Майкла, обдавая его стыдом и сомнением как кипятком. Он виноват?

Какая-то женщина в сверкающей куртке орет над Майклом очень близко, загораживая свет и воздух, дышит чем-то пряным, на лбу воронье крыло топорщится и дрожит. Нет, не крыло… Это челка у нее такая, длинная и густая, до середины несуществующего носа, глаз совсем не видно… Она китаянка?

– Сумасшедший! Ты чуть не убил моего ребенка! Тебя нельзя пускать на лед, ты катаешься, будто ты здесь один! Бастард! Чтоб тебя здесь больше не было никогда, слышишь?

Как не слышать… Майкл пытается встать и не может. Колено разбито в кровь, лед вокруг медленно розовеет.

Бастард! Страшное слово произнесено. Бастард, бастард, бастард…

– Она просто других английских слов не знает, – шепчет Майклу Карлос Эскобар. Утешает.

Все, кто был на арене, съехались в круг, в центре которого Майкл и орущая женщина.

– Замолчите, как вам не стыдно, он спас вашему ребенку жизнь!

– Пожалуйста, послушайте, вы не правы…

– А как вообще девочка оказалась на середине арены?

– Сама же мамаша и виновата!

Чуть не на руках Карлос доволок Майкла до бортика, зачехлил его коньки.

Обнявшись, они поплелись в гардеробную. Майкл хромал очень сильно.

То есть он вообще старался не опираться на разбитую ногу.

Флора Шелдон, член совета директоров Canadian Skating Union, оставила машину на служебной парковке и, все еще перебирая в памяти только что услышанное на экстренном совещании, поспешила к главному входу. Без четверти три, у Майкла Чайки тренировка заканчивается в три.

Удивительно неамбициозный парень этот Чайка. Ленив и скучен. Но катается неплохо. Если быть точной, не очень плохо. Главное, что заставило Флору в эту труднейшую минуту подумать именно о нем, это умение Майкла сосредоточиться. У него стальные нервы и хорошая память. Если б не был таким бесхребетным киселем, мог бы считаться и перспективным, но… Говорят, там такая властная мама, что мальчику не позавидуешь…

– Майкл! – воскликнула Флора в изумлении. – Что случилось?

По коридору, всем телом повиснув на Карлосе Эскобаре, свесив левую ногу, словно она тряпочная, почти на нее не опираясь, плелся Майкл Чайка.

– Там маленькая девочка… – начал Майкл, чуть задыхаясь. – Я бы ее сбил, если б не перепрыгнул.

– А ее мать до сих пор орет! – Карлос осекся, подбирая выражение. – Несправедливо. Он молодец, а его же и ругают.

– Майкл, что с ногой? – медленно произнесла Флора. – Ты можешь кататься?

– Не-е… Не сегодня… Я недельку, наверное, пропущу.

– Как жаль, Майкл! Я как раз пришла посмотреть, как ты тренируешься. Ну, поправляйся, мальчик. Все будет хорошо!

Флора вернулась в машину. Нет, сегодняшний день, при всем желании Флоры быть оптимисткой, совершенно невозможно назвать удачным. Неприятности начались с самого утра. В девять (неприлично рано!) позвонили из какого-то неизвестного, а вероятнее всего, просто выдуманного европейского женского журнала, начали выспрашивать Флору о том, как при замечательной внешности складывается ее личная жизнь. Что за чушь?

Флора, в далеком прошлом олимпийская чемпионка в одиночном фигурном катании на коньках, по сей день оставалась точеной статуэткой. Редко, но именно по этому поводу над ней зло подшучивали. Других поводов не находилось.

Стоило ей приехать на работу, еще одна неприятность. Катастрофа! Джон Лаборти сломал ногу!

Джон был вторым фигуристом, представляющим Канаду на чемпионате мира. В двадцать семь лет он, конечно, уже бесперспективный ветеран, но он добротный фигурист, за него не было бы стыдно. При удачном раскладе он мог даже и третье место взять…

Не вышло. Черт дернул бесстрашного и заводного Джона-Джованни поехать кататься на горных лыжах. Какая непростительная неосторожность!

Ну и что теперь делать? Теперь все шишки на Флору. Именно она должна предложить Canadian Skating Union[1] замену. И в определенной мере за эту замену ручаться. Не выставить второго фигуриста вообще для такой страны, как Канада, непрестижно. К тому же когда чемпионат проводится в Калгари, столице зимнего спорта Канады…

При таком раскладе Майкл Чайка был бы неплохим вариантом. И вот он только что предстал перед Флорой, поджав ногу, как плюшевый зайчик из ее европейского детства.

– Ничего себе. Поздравляю! – Карлос присвистнул, лихо и вполне художественно, как только он один умел. Преувеличенно бережно он взвалил Майкла на себя. – Позвольте вам помочь, господин бывшая надежда канадского спорта.

Они вползли в мужскую гардеробную. Майкл плюхнулся на скамейку и, морщась от боли, начал снимать коньки.

– Странно, что здесь Флора делает? Они же все к чемпионату готовятся.

– Ты серьезно?! – Карлос посмотрел на Майкла изумленно. – Ты, парень, не знаешь еще? Лаборти вылетел, ногу на лыжах сломал. Срочно решается вопрос о замене. Они ходят, смотрят… С самого утра.

Майкл промокнул туалетной бумагой разбитое колено:

– Она думала меня с Лаборти сравнивать, что ли? Быть не может!

Карлос звонко шлепнул себя по коленям:

– А мои коленки, между прочим, в полном порядке…

Дверь в гардеробную приоткрылась. В узкую щель заглянуло девичье личико.

– Можно я войду? – пропел голосок, сладкий и пасторальный, как и личико.

– Добро пожаловать! Очень вам рады, заходите, заходите! – веселился Карлос.

– Я сегодня первый день работаю. Part time, в бухгалтерии. Меня зовут Шаниз. Я принесла кое-что обработать рану.

Шаниз склонилась над разбитым коленом Майкла. Ее длинные волосы свесились почти до пола, тонкие пальчики побежали по раненой коленке, разглаживая бежевый пластырь. Майкл скривился от боли, но, поймав грозный взгляд Карлоса, самым ласковым голосом, каким только мог, выдавил из себя, больше глядя на Карлоса, чем на Шаниз:

– Спасибо огромное. Честное слово, мне не больно…

– Ему приятно, – расхохотался Карлос. – Знал бы, я бы тоже колено разбил!

Канада. Монреаль

Улица Святой Катерины, протянувшаяся в восточной части Монреаля (Сант-Катрин Ист.), никогда не считалась ни красивой, ни богатой. Чем дальше на восток, чем дальше от сверкающей, перманентно новенькой Плаз Дезарт, тем больше небрежности, пыли и бедности. И люди здесь другие, и магазины, и харчевни, невзирая на их откровенное убожество, пышно именуемые «ресторантс».

Элайна давно ко всему этому привыкла, ей было здесь, в этой пыли и бедности, хорошо. Теперь больше всего на свете она любит спать. И чтобы от нее ничего не требовали.

Раньше любила веселье и секс, но теперь и в том и в другом она находит слишком много беспокойства. Самое приятное – это когда есть что выпить и от тебя все отстанут, когда ты сама себе хозяйка и не должна никому ничего отвечать. Не как сейчас, когда он пристал как банный лист к заднице (это русская поговорка такая, скорее всего, не очень приличная) и не отлипает. Хамить ему нельзя, себе дороже.

– Не даст она мне больше ни цента! Она сама в долгах. – Элайна огрызнулась, но вежливо, с легеньким извинением в голосе.

Долговязый Клод кинул в рот жевательную резинку и энергично заработал челюстями. Его худой небритый кадык, всегда торчащий вперед как-то особенно непристойно, заметался вверх-вниз по длинной шее. Клод был бойфрендом Элайны с незапамятных времен, он никогда ее не бил, но угроза не просто жестокой, а чудовищной физической расправы мгновенно повисала в воздухе, как только он оказывался рядом.

– Даст. – Голос у Клода был красивый. Глубокий бас. – Она всю жизнь в долгах. Это совершенно нормальное для нее состояние. В прошлом году она не была богаче, а полтысячи дала.

– Не даст. Она окончательно помешалась на карьере Майкла. Мечтает, чтоб он стал олимпийским чемпионом.

– И при этом ей безразлично, сыта ее дочь или умирает от голода?

– Она же понимает, что деньги не мне, а тебе. И не на еду, на наркотики.

– На бизнес! Запомни уже! На благороднейший бизнес. Я приношу облегчение тем, кто несчастлив, кто нежен душой. Не у всех же такой сволочной характер и такое каменное сердце, как у твоей матери.

– Ну, прости… Не сердись…

– Заткнись! Корова!

На Корову Элайна не обижалась. Привыкла. Наоборот, это хороший знак. Раз Клод обозвал ее Коровой, значит, скоро от нее отстанет, переключится на другое или на других.

Что-то коровье в облике, характере и всей жизни Элайны несомненно было. Ее тридцатидвухлетнее тело, крупное, белое, немного жирное, котировалось как дорогая телятина. Нрав – безропотный и равнодушный, лучшего желать нельзя. Конечно, корова! Телка, как русские называют то ли глупых девушек, то ли проституток.

Канада. Калгари

– Ма! Я есть хочу! – крикнул Майкл из своей комнаты.

Нина не ответила.

Первое, что всегда и обязательно делает Нина, войдя в дом, немедленно распахивает дверь на бэкъярд, задний двор, и выпускает престарелого Акселя. Громадный бледно-желтый ретривер, заждавшийся этой сладостной минуты, вылетает во двор шустро не по годам. Он уважает хозяйские полы, но его мочевой пузырь небезразмерен, хоть он и большая собака. Заставлять животное так долго ждать невежливо. Приличные люди так себя не ведут, но чего не простишь любимой хозяйке?

Справив собачью нужду и набегавшись, Аксель уткнулся умной мордой в Нинины колени.

– Ты мой любимый, – вздохнула женщина.

Аксель откликнулся нежным поцелуем.

«И ты моя любимая, – думал он, дрожа от преданности. – Умру за тебя, весь мир порву за тебя!»

Его коричневые мокрые глаза, подернутые в углах мутной пленкой, смотрели по-человечьи и по-стариковски. Нина утонула в этом взгляде, несколько странных мыслей промелькнуло и исчезло. Она привычно потрепала крупную, как булыжник, собачью голову:

– Окей, псинка, leave me alone[2].

В раковине гора грязной посуды, по полу разлит апельсиновый сок. На кухонном столе пустые бумажные пакеты: два из-под сока, один из-под молока. В унитазе гордо болтается крупная, здоровая, отлично сформированная фекалия. Все в порядке, все как всегда!

– Ты научишься спускать за собой воду в унитазе?! – Нина ринулась в комнату Майкла. – Думаешь, мне приятно смотреть на твое дерьмо?

Майкл сидел за компьютером. Это была вторая из двух возможных для него домашних дислокаций.

Дома он либо спал, свернувшись под любимым круглогодичным пуховым одеялом на низкой тахте, либо сидел за компьютером.

– Почему апельсиновый сок по полу разлит?

– Я пакет на пол поставил… Аксель опрокинул… Я, наверное, закрыл неплотно.

– Правильно, Аксель во всем виноват. В унитаз тоже Аксель накакал?

На этот вопрос ответа не требовалось и не последовало.

Нина быстро расшвыряла по местам содержимое двух громадных продуктовых сумок. Мальчик растет и занимается спортом. Ему необходимо полноценное питание. Какая Нина молодец, что купила этот новый большой холодильник, сюда лошадь запихнуть можно, если очень надо! Холодильник дорогой, любую кухню украсит. Поэтому фотографию в треснувшей розовой рамочке из долларового магазина скромненько перевесим с передней стенки на боковую.

Нина бережно сняла фотографию, подклеила скотчем трещинку. Некрасиво, конечно, но пока никаких дополнительных трат она позволить себе не может.

На фотографии – Майкл и Нина на детском катке рядом с их домом. Майкл совсем маленький, а Нина совсем молодая. Она присела, чтобы поправить Майклу шнурки на крошечных двухполосных коньках.

Оба – и Майкл, и Нина – счастливо улыбаются в объектив. Внизу красными цифрами обозначена точная дата съемки – 6 февраля 1998 года.

Дочь прилетела первым же возможным рейсом, как только Нина оплатила ей билет. Из Монреаля в Калгари пять часов лету, почти как в Лондон. Подарков Элайна никаких не привезла, мать неминуемо заподозрила бы свою красивую, глупую, всегда голодную девочку в воровстве.

Нацеловавшись, наевшись, нахохотавшись, они вышли на мороз на маленький каточек, чтобы продемонстрировать спортивные достижения будущего чемпиона. Девятнадцатилетняя Элайна смеялась по поводу и без повода, так же как и трехлетний Майкл, звонко и безмятежно. Дети, они оба еще дети! Ее, Нинины.

В тот счастливый вечер Элайна их с Майклом и щелкнула. Нина уже понадеялась, что все, бог миловал, наваждение кончилось… Не тут-то было.

Как же она устала от этой нескончаемой, горькой и постыдной беды – быть в непримиримой вражде с собственным ребенком! Так устала, что жизнь немила. Но из жизни просто так, как из квартиры, не выйдешь. И обратно потом не войдешь. А устала или нет, да и от чего именно устала, спросят только на Страшном суде. А могут и не спросить. Какое это имеет значение?

Сначала Нина винила себя: недоглядела, упустила дочь! А все гордыня ее, не гордость, а именно гордыня. Та, которую попы клянут, руку для поцелуя подставляют.

Ни за что на свете Нина не хотела сидеть на социальном пособии, хотя имела на это все основания. Канада, не задавая лишних вопросов ни о вероисповедании, ни о том, кто конкретно отец ребенка, предложила Нине ежемесячное пособие, на которое можно было жить вдвоем с младенцем, не шикуя, но и не бедствуя, до самого совершеннолетия дитяти: воспитывать, глаз не спускать! Годы спустя об этой упущенной возможности Нина горько пожалела. А тогда… она честно просидела три года. Училась, освоила два языка (французский и английский, оба плохо) и компьютер. Потом «спихнула Элайну в садик, а сама аллюром на работу, флиртовать и глазки строить». Так про нее говорили те, кто не умел учиться и не хотел работать: такие же бывшие советские граждане, как и сама Нина. Она устроилась на дополнительную работу и по совету хорошей знакомой, опытной эмигрантки Эстер, купила квартирку. Дешевую из дешевых, но свою! Тараканов вывела, окно в ванной комнате (ну не роскошь?) заменила на новое. Нина шла вперед уверенно и весело! Да, экономила на еде (своей, Элайну кормила безупречно), химчистках, сапожниках, электричестве, проездных талонах…

Элайна росла как трава, как когда-то сама Нина. С Ниной не было ни малейших проблем: комнату подметала, шапку надевала, со взрослыми здоровалась первой. Мечтала поступить в университет. Денег на репетитора у мамы не было. И Нина (сама, никто не подсказал!) приспособилась одалживать абитуриентские конспекты у одноклассницы, родители которой оплачивали ей очень дорогого и очень хорошего репетитора. Потом с этим репетитором Нина познакомилась лично. Близко. Вскоре после смерти матери… Но было Нине уже восемнадцать лет. Не четырнадцать, как Элайне!

Детство Элайны тоже было благополучным. Роскошное питание (в СССР о таком и мечтать не смели), подвижные игры на свежем воздухе, вечерняя книжка с мамой, всегда, увы, переутомленной. Потом школа, не простая, а золотая. Эмигрантка и мать-одиночка, Нина устроила девочку в частную школу и платила, не жалуясь: пахала на двух работах. Искренне была уверена, что дочь ее, как она сама когда-то, будет тянуться и к культуре, и к труду, и к хорошим людям.

Потом уже, ошеломленная ранней беременностью дочери, побегав по психологам, Нина поняла истину простую и, казалось бы, очевидную: дочь совершенно не обязательно похожа на свою мать. Дочь вполне может быть полной противоположностью матери. Ах, если б раньше догадаться! На велфере бы сидела, с утра б до ночи за ручку водила!

«И все равно упустила бы, – ехидствовала несчастная Нина, ударившись о собственные воспоминания, как ударяются больной ногой о камень на привычной дороге. Знала ведь, что лучше обойти, близко нельзя подходить…

И в девяносто восьмом, когда казалось, что вот она, Элочка, моя перепелочка, в руках моих, вот сейчас крылышки нежно спеленаю, чтоб не вырвалась… И тогда ничего у Нины не вышло.

Элка-перепелка опять превратилась в Элайну, ту, что откликается на прозвище Корова. Клод выслал ей из Монреаля обратный билет. Через неделю она от них улетела.

Это было их с Ниной последнее примирение. С тех пор они не виделись ни разу… Только телефонные разговоры. Короткие. Злые. Что надо? Денег надо. Денег надо, а мать не нужна. Пятнадцать лет врозь! Будто умерли друг для друга.

Вспомнишь – и сердце тяжелеет, свинцом наливается.

Доченька моя, как такое могло случиться?! Я ли это? Ты ли это? Маленькая моя, Элка-перепелка, мой птенец с изломанными крыльями. Алкоголичка, воровка.

…Отвернуться, забыть. Иначе она и Майкла с пути собьет. Опозорит.

Теперь Нина живет на этом свете исключительно ради одного Майкла.

«Отношения с родителями тренируемых тобой спортсменов – важная составляющая потенциального успеха твоего ученика».

Лариса знала эту истину с первых дней своей педагогической деятельности в Канаде. Как не знать? Не запомнишь этой аксиомы из тренерского устава Canadian Skating Union – она крепко пристукнет тебя по кошельку. Канада не Советский Союз. Здесь зарплата тренера образуется исключительно из того, что тебе платят родители юных фигуристов. Хочешь или не хочешь, будешь вежлива. Даже когда у тебя есть все резоны размазать этого родителя по бортикам катка. Спокойно, Ларисочка! Кто платит, тот и прав.

Майкл Чайка был самым-самым первым учеником Ларисы в Канаде…

Она только что перебралась в Калгари из Израиля. Робкая, неимущая, плохо говорящая по-английски тренерша. На вид даже неотесанная: подмосковная простота пробивалась в ней настойчиво и неистребимо. Дочь учительницы физкультуры и пьющего тренера-конькобежца, к еврейству Лариса не имела ни малейшего отношения. В начале девяностых за неимением ничего, то есть никого, лучшего она вышла замуж за не удавшегося ни ростом, ни зарплатой инженера с метафоричной фамилией Рабинович. Он легко перевез ее в Израиль, это было гораздо лучше, чем оставаться в Наро-Фоминске в невостребованном незамужнем статусе. Она бы родила от Рабиновича сына, которого, в отличие от самого Рабиновича, полюбила бы всей душой. Не получалось. Потом вторая эмиграция – из Израиля в Канаду. Это удается далеко не всем Рабиновичам. Ларисе повезло.

В Canadian Skating Union ее приняли без особых проволочек, но зарплаты не дали ровно никакой. Тренер – свободный художник «коньками об лед». Сам себе добывай учеников. Если можешь.

Лариса дала объявление в газете «Русский Калгари» и получила один-единственный звонок. От Нины.

– Вот, привела вам чемпиона! – звонко, словно на сцене, не сказала, а почти крикнула эта странная женщина.

– Ну, давай, чемпион, показывай, что ты можешь! – откликнулась Лариса в том же якобы остроумном ключе.

Мальчик – худенький, внимательный, послушный – очень ей понравился. Что-то он даже умел: уверенно стоял на льду, не боялся упасть. Главное, что тронуло Ларису, – его искренняя уверенность в том, что если он будет хорошо себя вести, то тетя-тренер непременно назначит его чемпионом! Чемпионы же, как известно, живут очень хорошо, еще лучше, чем принцы и принцессы…

У мальчика, кроме завидной прыгучести и сносной общей физической подготовки, было одно замечательное качество – умение сосредоточиться.

Это предельно просто – всегда думать именно о том, что в данную конкретную минуту делаешь, но это и есть самое трудное. Во время состязания нервная система может так развинтить мозги фигуриста, что вихри эмоций уносят его в другую галактику. Брошенное в одиночестве тело передвигает конечностями посередине катка весьма неуклюже. И проигрывает.

Откуда звонкоголосая родительница знала эту основу основ большого спорта, Лариса спрашивать не стала. Достаточно того, что Лариса вообще согласилась тренировать маленького Майкла в долг. Когда у Нины будут деньги, она оплатит услуги тренера по соответствующим расценкам, а пока будет платить только за аренду катка: без этого уж точно на лед не выйдешь.

Нина оказалась человеком слова. С невероятным трудом и многомесячными задержками, залезая в долги все глубже и беспросветнее, все эти тринадцать лет она хоть и частично, но гасила займы.

Фигурное катание – спорт для богатых. Коньки, костюмы, лед… Если бы и тренеру нужно было платить полную цену, Майкл Чайка давным-давно распрощался бы со спортом.

Отношения между его матерью и его тренером установились не близкие, но уважительные. Они стремились к одной цели и следовали одной педагогической тактике: много ругай, мало хвали.

C раннего детства Майкл привык чувствовать себя виноватым. Конечно, он не был ангелом, но в пятнадцать лет все-таки стал чемпионом Канады среди юниоров. Значит, и на льду, и в жизни чего-то стоил. Он догадывался, что ругают его в силу каких-то педагогических принципов, русских национальных педагогических традиций. Никто из Canadian Skating Union никогда не говорил с ним в подобном обвинительном тоне. Канадская политкорректность, которую эмигранты из России с удовольствием высмеивали, оборачивалась в быту просто корректностью, то есть уважительным отношением к личности, даже если этой личности десять лет от роду.

От Майкла требовали, он делал все, что мог. Первую победу он одержал в восемь с половиной лет. Как же это ему понравилось! Дальше – больше.

Он побеждал на детских состязаниях и тем самым приносил Ларисе маленькую славу. Глядя на его успехи, родители побогаче – те, что были в состоянии платить за тренировки сполна, – стали приводить к Ларисе своих чад, обеспечивая ей этим заслуженный и пристойный заработок. Майкл Чайка был ей живой рекламой. Всех все устраивало: чем больше Майкл побеждал, тем меньше Нина платила Ларисе.

Когда Майклу исполнилось пятнадцать лет, Лариса поняла, что исчерпала свою квалификацию. Больше ничему принципиально новому она научить Майкла не могла.

Трудно сказать, что было сильнее – разочарование в себе или страх, что ее тренерская несостоятельность будет замечена в Canadian Skating Union, но судьба ее пожалела. Из Франции в Калгари приехал Клаудио Кавадис, один из тренеров всемирно известного фигуриста Фредерика Журдье. В течение последнего года Журдье сменил трех тренеров, Кавадис был третьим, последним, но и с ним за месяц до чемпионата Европы Журдье разругался и с треском на чемпионате провалился.

Кавадис же, с расстройства или по какой-то другой причине, заодно разругался и с французской женой, кинул в сумку пару белья и прилетел в Канаду, в Калгари. Злой, бездомный и глухонемой. По-французски он кое-как еще мог объясняться, английский же был почти на полном нуле.

На первом же катке ему встретилась Лариса. Относительно молодая, относительно красивая, безотносительно замужняя… Майкл Чайка, ее подающий надежды ученик, стал разменной монеткой в их романе.

Кавадис предложил Ларисе помощь в постановке прыжков. Крепкие прыжки – основа основ! У Майкла хорошая прыгучесть, у Кавадиса – богатый опыт и несколько интересных идей. Стали работать вместе.

По катку поползли слухи. С чего бы это Лариса вдруг сменила бесформенные израильские кофты-балахоны на приличные джемперы и даже блузки с декольте? На катке холод собачий, а у нее лицо горит, глаза сияют, на шее новый кулончик с бирюзой и такие же сережки в ушах. Якобы в цвет глаз… Скажите, пожалуйста, какая романтика!

Клаудио Кавадис, полугрек-полуазербайджанец, вырос в Москве. Невысокий, кривоногий, исключительно уверенный в себе, не терпящий возражений, он был питомцем все той же российской школы фигурного катания и придерживался тех же педагогических воззрений, что и Нина с Ларисой. То есть он ругал Майкла всегда и за все. Он не допускал мысли, что его ученик родился на свет еще зачем-то, кроме выполнения его, Клаудио, указаний. На самом деле он был никакой не Клаудио, а Кямал. Есть такое азербайджанское имя, в переводе означает «совершенство».

Кавадис – настоящая фамилия его отца-грека. В Москве эта фамилия сильно ему мешала – принимали за еврея. В Канаде же она оказалась в самый раз. Звучала как музыка, как гимн фигурному катанию Страны кленового листа! Клаудио Кавадис, прирожденный хореограф, еще покажет себя этим полупроснувшимся канадонам. За три месяца Клаудио поставил Майклу прыжки, и тот стал чемпионом Канады среди юниоров. Вуаля!

К полудню следующего дня Майклу стало совсем худо. Из носа текло, как из ржавого, плохо закрытого крана: тоненькая тошнотворная струйка не имела ни малейшего намерения исчерпаться. Течет себе и течет. Глаза он расчесал вконец. Вместо глаз по сторонам его подлого носа теперь располагались две распухшие румяные булки с крохотными щелками в середине. Хорошо еще, что они вообще открываются и что-то в таком состоянии видят.

К аллергическим насморкам Майкл привык с детства, но такого скверного и сильного не было никогда. Мать дала ему антиаллерген, тот, что он всегда принимал, но таблетки явно не работали. И нога болела так, что хоть волком вой. Еще бы, от таких-то нагрузок! Вчера Клаудио истерзал его до полного изнеможения.

– Ты, парень, охренел! – орал Клаудио. – Давай тройной сальхов и комбо до победы. Плевать мне на твою коленку. Мужик, так терпи!

Тренировались они часов восемь подряд. Майкла даже вытошнило вечером. То ли от усталости, то ли от страха. Ноги, ушибленной при спасении маленькой китаяночки, он не чувствовал совсем. Вместо ноги имелась боль в форме ноги. На эту боль он напяливает конек и выходит на лед. Пожалуйте бриться, господа представители Canadian Skating Union! Не желаете ли взглянуть, как Майкл Чайка хорош в его новом роскошном комбо, как он уверен, как стабилен его тройной прыжок? В экстремальной ситуации гениальный тренер и хореограф Клаудио Кавадис превзошел себя. А если у Майкла нога отвалится – не беда. Не на льду же она отвалится, не при всех. Это, так сказать, его частное дело…

Вот сейчас еще один прогон. Два новых комбо и старая, из прошлогодней программы, перебежка…

Когда Майкл подъехал к бортику, Лариса смотрела мимо него. Это плохой знак. Значит, недовольна. Флора вежливо улыбается. Флора всегда вежлива, она хорошая тетка, без педагогических завихрений, как у Ларисы и Клаудио.

Майкл отмотал от рулона туалетной бумаги метра полтора и, сморкаясь, хромая на обе ноги, поплелся в мужскую уборную. Все. Сейчас он примет целую горсть антиаллергенных пилюль, и кто-нибудь наверняка сдохнет. Либо Майкл Чайка, либо его аллергический насморк.

Канада. Монреаль

«В США по подозрению в причастности к противозаконным действиям арестован человек с документами на имя некоего Мартина Ива, родившегося 3 сентября 1995 года в пригороде Монреаля Дорваль.

Как пишет агентство INFOPRESS со ссылкой на The Main Street Journal, имя подозреваемого всплыло в ходе расследования деятельности крупной иммигрантской мафиозной структуры „Призрак“. В течение многих лет мошенники помогали нелегальным иммигрантам получать американские паспорта…»

– Митя?! – Элайна поднялась на локтях в грязной постели.

Постель была грязной не в переносном, а в буквальном смысле: уже несколько месяцев Элайна все ленилась тащиться в прачечную с мешком белья и околачиваться там битый час, пока все эти тряпки хотя бы частично отстираются. Их с Клодом логово было грязным по определению, но, как известно, свое дерьмо не пахнет. Элайне здесь, в этой свалке, было спокойно и хорошо. Частенько она перебирала с алкоголем и тогда «смотрела фантастику наяву», но сейчас-то она трезва как стекло! Ей же не померещилось, диктор четко произнес имя ее сына – Мартин Ив.

– Что случилось, Корова? – Клод сел в постели и закурил. – Что значит «Митья»?

Француз… он и есть француз, где ему русское имя произнести.

Элайна перевела взгляд на Клода:

– Мартин Ив – это мой сын. Брат Майкла. Двойняшка.

Канада. Калгари

Телевизор бурчал. Нина чистила картошку и вдруг вздрогнула. Митя?!

«…За деньги мошенники из „Призрака“ предоставляли нелегальным иммигрантам копии свидетельств о рождении людей, умерших в Канаде. Тщательно подбиралось соответствие возраста, расы и пола. На основе таких документов запрашивались виды на жительство в США.

Как отмечает The Main Street Journal, раскрытие преступной сети во многом стало возможным благодаря растущей компьютеризации жизненно важных записей и увеличению мощности поисковых систем. До 1990-х годов каждый штат в Соединенных Штатах вел записи о рождении и смерти в отдельных реестрах без перекрестных ссылок. Такая же ситуация была и в Канаде…

Расследование началось несколько лет назад, когда стало известно о связях „Призрака“ с другой НьюЙоркской группой мошенников, главным образом выходцев с территорий бывшего Советского Союза…»

Аксель, радостно скуля, кинулся в прихожую. Заскрежетал замок, дверь распахнулась.

– Ма-а! – заорал Майкл и, пару раз стукнув огромными башмаками один о другой и об пол, но так и не сбив с них снега, не раздеваясь, ринулся в гостиную. – Мама! Я участвую в чемпионате! В четверг допинг-контроль вместе со всеми!

Нина, не глядя на Майкла, рылась в диванных подушках. Наконец она нашла пульт дистанционного управления и выключила телевизор. Майкл смотрел на нее сверху вниз, широко улыбаясь.

– Мамочка! Я участник чемпионата мира. Меня допустили! Посмотри же на меня!

Нина подняла на Майкла встревоженные глаза:

– Слава богу! Я знала, что так будет. Я всегда была в тебе уверена. Но сейчас для тебя самое главное – держаться подальше от русских. Ты слышишь меня, Мишенька, stay away of Russians![3]

Майкл удивленно смотрел на мать:

– Что?

– Stay away of Russians, я говорю. Карьера – это вещь очень хрупкая, тебе во вред какие бы то ни было публичные скандалы, особенно с русскими. Держись подальше от тех россиян, что приедут на чемпионат. И вообще ото всех русских. Кроме Ларисы и Клаудио…

– Мам, что с тобой сегодня? Вместо поздравлений – stay away from Russians! Какая муха тебя укусила?

– Поздравляю тебя, любимый мой мальчик! Конечно, я тебя поздравляю! Хочешь, коньяку выпьем за успех?

Монреаль. Канада

– Так ты, оказывается, двойню родила? В пятнадцать-то лет? Ну, я же прав – корова и есть! Отелилась как молодая буренка. – Клод беззлобно засмеялся. Задрыгал кадыком в черных волосках, обнял Элайну, погладил по голове: – Ну, не обижайся, Корова, я ж любя. Рассказывай.

Элайна помолчала, потом уткнулась в плечо Клода и заплакала как ребенок. Так стало жалко себя…

– Третьего сентября девяносто пятого года я родила близнецов, Майкла и Мартина. Мартин через две недели умер, а Майкл живет сейчас в Калгари с моей матерью.

Клод равнодушно смотрел в потолок.

– Ты уверена? – Он даже не скинул с плеча ее голову.

– В чем? В том, что родила близнецов?

– Может, это про другого Мартина по телевизору говорили?

– Да нет же! Родильное отделение было почти пустое. Сразу после меня еще одна женщина, индуска, родила девочку. Очень расстраивалась, что у нее девочка, а у меня не просто мальчик, а сразу два мальчика. Зато ее девочка была совершенно здоровая, а моих мальчиков, обоих, положили в инкубатор. Майкл выжил, а Мартин нет.

Клод слушал внимательно. Обычно он от нее отмахивается, а тут – само внимание.

– Ты думаешь, Ив – это моя настоящая фамилия? Ничего подобного, это сокращение от длинной фамилии Ивашкевич. Это фамилия, под которой раньше жили мы все. И мать, и я… и были записаны новорожденные близнецы Майкл и Мартин. После того как в девяносто восьмом году я из Калгари улетела обратно в Монреаль, помнишь, ты билет прислал? Мать на мне крест поставила. Перевела и себя, и Майкла на девичью фамилию своей матери – Чайка. Девичья фамилия матери, ты же знаешь, во всех медикерах[4]. Очень боялась, что я своим дурным поведением брошу на ее драгоценного внука тень позора. Она меня вообще из жизни Майкла исключила, он ее матерью считает, а о моем существовании не догадывается… Ради бога. Мне плевать…

Элайна хорошенько высморкалась. Воспоминания чертовы! Встала с постели, пошла в уборную.

У матери всегда пунктик был насчет того, что у незамужних матерей детей отнимают. Глупость какая! Но мать сильно напугали еще в роддоме, когда она Элайну рожала.

Какая-то женщина по секрету ей нашептала, будто раньше и в Монреале, и везде в Квебеке незаконнорожденных младенцев у матерей отнимали и в католический приют отдавали. Говорили, что младенец умер, а сами его монахиням на воспитание отправляли, поскольку он, младенец новорожденный, есть плод греха…

А когда Элайна в пятнадцать лет родила, мать и вовсе на этой почве сбрендила, черт знает чем Элайну стращала. Кричала о каком-то Дюплесси (вроде как премьер квебекский), что, мол, Элайне повезло жить в другие времена, а если б она своих близнецов не в девяносто пятом году родила, а в пятьдесят пятом, ее бы как ведьму в Средние века ошельмовали и детей бы отобрали! Обоих – и живого, и мертвого. И живой бы мертвому позавидовал, потому что он по католическим меркам плод греха! Потому как «всякая беременность вне католического брака есть грех». Это они так рассуждали. Но и грехи различаются. Мать говорила: «Грех греху рознь». Дева, зачавшая в четырнадцать и родившая в пятнадцать, по их меркам дьявольское отродье. Ее, как ведьму, на костер! Они б и сожги, но век-то уже двадцатый, демократия подоспела!

Матерей трогать не могли, на детях отыгрывались.

Больше всего на свете мать боялась, что Мишеньку у них с Элайной рано или поздно отберут! Сама ж говорила, что другие времена настали, но все равно боялась.

Бумаги, что мать велела, Элайна подписала не глядя. Элайна – человек добрый, как мать хочет, так пускай и будет. Элайна и в Калгари ничего особенно дурного не сделала. Мать в ночь на работу ушла, Элайна с малышом осталась, спать его уложила. Потом стало скучно – пошла погулять.

А мать из мухи слона сделала. «Ты преступница, ты чужая, я не верю, что ты моя дочь!» – визжала, не помня себя (сама же про соседей говорила, что в полицию за шум пожалуются). Била Элайну хоть и словами, но насмерть.

И за что?! Майкл прекрасно спал, и если б мать не разоралась, так бы и спал до утра. А утром же Элайна вернулась? Вернулась! В чем проблема?

Мать сама не живет и другим не дает, а работать ночью побежала от жадности! От жадности, от жадности! Так Элайна матери и сказала.

И мать ей ответила: «Хватит». Тебе, мол, девятнадцать лет – не четырнадцать и не семнадцать. Мол, руку, заживо гниющую, отсекают.

А Клод сказал по телефону, что мать просто Элайне завидует, потому что Элайна создана для наслаждений и встретила мужчину, который способен ей эти наслаждения подарить, а ее престарелая маман ничего подобного ни разу в жизни не испытала. И Элайна вернулась в Монреаль. И даже ни о чем не вспоминает.

По телевизору имя близняшкино услыхала, вот и всплыло старое, а так бы и не вспоминала. Зачем?

– Ну вот… – Она опять устроилась на жестком Клодовом плече. – Мартин умер. Теперь под фамилией Ив осталась только я.

– Ну и почему ты думаешь, что говорили именно о том Мартине Иве, которого ты родила? – Клод спрашивал ее, Элайну, но как будто сам к себе обращался, каждое слово произносил медленно и четко.

Элайна горячилась:

– Говорю же тебе, госпиталь был практически пустой, только две роженицы: я и индуска. Других мальчиков, кроме Майкла и Мартина, в Дорвале третьего сентября девяносто пятого года не родилось. Ни единого!

Она еще долго молола всякую ерунду: подробности родов, похороны Мартина. Будничные были похороны, будто собачку зарыли, и так ей было бесконечно обидно…

Клод уже не слушал. Кому нужен весь этот булшит[5]? Лицо его помрачнело и сосредоточилось. Клод – деловой человек, он видит возможность бизнеса там, где другие только сопли размазывают.

В его гениальной голове рождался гениальный план.

Калгари. Канада

Майкл Чайка лежал в кровати с открытыми глазами. Спать он не мог от счастья. Подумать только, ему восемнадцать лет, а он уже участник чемпионата мира среди взрослых! Конечно, это случайность. Конечно, его взяли только для того, чтобы место не пустовало. Разрыв между Майклом и чемпионом Канады среди взрослых Рональдом Чугом громаден. От Рональда могут ждать – и ждут! – призового места. А Майклу и за какое-нибудь одиннадцатое место из девятнадцати спасибо скажут. А если он в первую десятку войдет, так это будет просто блестяще!

Что это? С кем это мать разговаривает? Что за крики среди ночи?

– Это не просто твоя ошибка, это твоя непростительная ошибка! О чем ты думала? Это же твоя прямая обязанность как тренера! – Нина говорила по мобильному телефону, то замолкая и слушая, то срываясь на крик.

Майкл понял, что речь о нем и говорит мать с его тренером. Видимо, случилось что-то ужасное…

– Ты что, девочка семнадцатилетняя? Только о любовнике своем думаешь, вот и пропустила важнейшую информацию мимо ушей! Все всё вовремя узнали, одна наша юная Лариса оказалась в неведении…

Войти в материнскую спальню Майкл не посмел, присел на корточки у неплотно закрытой двери, в изумлении и ужасе слушая страшные и непроизносимые слова.

– Да не оскорбляю я тебя, нужна ты мне. Я на карьеру Майкла жизнь положила, а ты в одну секунду все мои труды угробила. Зато с Клаудио лишний раз потрахалась! Вместо того чтобы на совещании изменения в правилах уточнять. Шлюха ты, а не тренер!

Если бы в эту минуту в Калгари началось землетрясение, Майкл и удивился, и испугался бы меньше.

Нина выскочила из спальни, полуодетая с красным лицом, но, споткнувшись о сидящего на корточках Майкла, вернулась и вышла в плотно запахнутом халате.

– Сука наша Лариса.

Майкл молча смотрел на мать.

– Оказывается, тот антиаллерген, что ты всю жизнь принимаешь, по новым правилам считается допингом! Лариса говорит, если даже следы его химические в крови найдут, то все. Отстранят от чемпионата, да еще и с позором. Кто там станет разбираться – аллерген, не аллерген…

Майкл почувствовал, что у него пропал голос. Он хотел что-то сказать, но не смог.

– И ведь в Canadian Skating Union всех тренеров в положенном порядке обо всех нововведениях оповещали, но Лариса наша слишком занята, чтобы слушать! Ей, видите ли, в то время даже в голову не приходило, что кто-то из ее учеников может участвовать в чемпионате. У нее же все, кроме тебя, безнадежные говнюки! И теперь она пишет докладную, мол, так и так, Майкл Чайка на антиаллергене. За свою шкуру боится, сволочь такая…

Никогда прежде мать и тренер не ссорились, во всяком случае, никогда прежде грубых сцен между ними не было и быть не могло. Майклу казалось, они дружили…

Из-за антиаллергена – из-за лекарства, которое, знай он новые правила, и в рот не взял бы, – Майкл теряет свой заслуженный успех, свой престиж, свое счастье.

А мать все орет, безудержно и вдохновенно. Как будто и он, Майкл, хоть в чем-нибудь да виноват!

– Хватит! – гаркнул Майкл в ответ на Нинин визг. – Хватит! Ни в чем Лариса не виновата! Ты сама мне эти таблетки дала, вот себя и вини!

Он шагнул в прихожую, сорвал с вешалки куртку и ушел из дома в ночь, хлопнув дверью.

Нина села на краешек стула. Когда ей нужно сосредоточиться, она всегда садится на самый краешек. Спина прямая, как у балерины. Шея вытянута до боли. Временная, но безупречная прямота.

Вот так. Теперь можно думать.

Мальчик нахамил ей заслуженно – в ответ на ее истерику. Мальчик прав. Мальчик всегда прав, у него трудное детство и исключительно непростой анамнез. Во-первых, зачатие было пьяным. Здесь сомнений быть не может. Элайну элементарно подпоили. Крупная четырнадцатилетняя девочка с уже оформившейся пышной грудью и детскими слабыми мозгами, она стала легкой добычей какого-то узкоглазого самца. Самец этот, отдать ему должное, имел здоровое семя. Видимо, был неглуп и хорош собой. Слава богу, в физиологическом плане Мишенька имеет хорошую генетику. Психика, конечно, еще не окрепла должным образом, хотя и могла бы. Нина в свои восемнадцать лет была абсолютно взрослым и сильным человеком.

Не от хорошей жизни.

Конечно, ужасов полного сиротства Нина не знала. Бог миловал родиться, хоть и в годы одиозного Дюплесси^* (премьер канадской провинции), но все-таки не в родном ему Квебеке, а в городе Ленинграде. Это Элайна с Мишенькой родились в Квебеке, но к тем временам католическую церковь уже убедили прекратить безобразия в сиротских приютах Канады. Ужасов воинствующего католицизма Нина, слава богу, не застала. Напротив, была она дочерью свободолюбивого атеиста.

Хазина, соседка по коммунальной квартире, из угловой комнаты возле кухни, на редкость сухопарая и длиннорукая, все всегда знавшая лучше других, даже в глаза звала его отщепенцем и стилягой. Громко! Наверное, это было правдой, Нина и сама всю жизнь «отщепенка».

Отец ее был безответственным юнцом, так никогда и не повзрослевшим. За такого, говорила Хазина, порядочной девушке выходить нельзя! Но мать Нинина вышла, забеременела и переехала в его теплую комнату, одну из лучших в громадной коммуналке на Литейном. Соседи начали ее гнать, но бумага из ЗАГСа уже была, и все успокоились. Вскоре отца-молокососа не стало – нелепая смерть. То ли по пьянке, то ли при каких-то иных, не менее постыдных обстоятельствах. На радость соседке Хазиной. А потом родилась Нина. Здоровая и с ранних лет удивительно послушная.

– Умная, видать, – говорила Хазина про Нину.

Что именно ей было «видать», никто не уточнял.

Нине было семнадцать, когда умерла ее мама: слабое сердце блокадного ребенка. Несовершеннолетняя Нина осталась одна в родительской огромной комнате – с двумя окнами во двор и никому не нужной круглой печкой (паровое уже провели). Соседка Хазина начала хлопотать, чтобы объединить ордера, чтоб ей, Хазиной, взять сироту под свою опеку (неровен час собьют девку с толку, ведь отец-то сильно был порченый, а яблочко от яблони, известное дело…), но завершить дело не успела: Нине исполнилось восемнадцать.

Одинокая девушка с неплохой жилплощадью, уже и студентка! Днем учится, вечером работает. Цыганка, однажды на трамвайной остановке схватившая Нину за руку и выманившая из ее карманов все, что там было (на свое счастье жалеешь?), по поводу учебы хмыкнула: «Замуж выйти да гнездышко свить».

Замуж, замуж, замуж… Нина шла по квартирному коридору, а вокруг, как майские жуки, носились эти жужжащие подозрения в скором замужестве. Седенькая и тихая Марья Семеновна Яльцева из комнаты с эркером пожелала ей (почему-то шепотом) «хорошего парня», а Хазина – «не дать себя раньше времени обрюхатить». Нина отмахивалась, не исповедоваться же ей перед ними?! Нина и сама о любви мечтала, любви искала и, ей показалось, нашла!

Жесткий словом (и телом!), высоченный, с каменной силой в уверенных руках, Артемий Черников (лет на десять старше Нины, может, и на пятнадцать), кандидат наук на битом «Запорожце», таскал ее с собой по компаниям, как дошколенка, не спрашивая. Иногда оставлял ждать в машине – терпела, не жаловалась.

Монреаль. Канада

Клод проснулся очень рано. Встал, побрился, оделся в лучшее. Желтый пуловер, коричневые брюки, дорогие ботинки. Красив! Строен! Умен!

Корова спит, раскинувшись и раскрывшись. Пусть. Клоду сейчас не до нее.

Выехал на Du Musee. Где тут припарковаться-то? Понавесили знаков. Везде нельзя.

Наконец позвонил в звонок у кованых невысоких ворот. Русские, открывайте!

Не открыли… Он им сенсацию про русскую мафию! (Уже все раскрыто, по телевизору уже говорят.) Клод держит бога за бороду – его, Клодова, собственная герлфренд того Мартина Ива, чье имя использовал «Призрак», на свет родила. Значит, ей причитается! За моральный ущерб. А вы как думали? В «Призраке» ведь «выходцы с территорий бывшего СССР», по телевизору сказали, Клод своими ушами слышал, не отвертитесь теперь…

Они отключились, не дослушав, ворота не открыли… Он опять позвонил, велел начальство позвать. Потом еще три раза звонил. Они не отвечали, наверное, видели, кто стоит у ворот.

Клод потряс калитку – не шелохнулась, будто каменная. Ну, заборчик-то, допустим, лилипутский, Клоду через такой перемахнуть раз плюнуть. Одна нога здесь, другая там.

Только подумал, из дверей посольского особняка вышли двое: седой мужик и стройная девушка.

Мужик по имени Николя оказался приветливым, а девушка неуместно смешливой. Всю дорогу смеялась, пока Клод мужику суть дела объяснял, а она переводила. Мужик был молодой, крепкий, даром что седой. Слушал внимательно. Особенно как узнал, что второй близнец фигурным катанием занимается и в Калгари проживает. Стал толковые вопросы задавать: как бабушку близняшкину звать, почему у матери отняла и другое… Толковый, короче, Николя оказался. А Клод, весь Монреаль знает, справедлив и не жаден! Чего тут жадничать? За моральный ущерб, известное дело, можно сколько угодно слупить, хоть миллион! На радостях (если Николя будет полезен) Клод пообещал его в долю взять! Николя, дурак, отмахнулся.

Николай Лысенков Канаду любил. Чудная страна, хоть и холодно зимой, сугробы даже выше московских. В марте на монреальских плазах вырастают горы черного снега, за них цепляются лоскутья бесхозного полиэтилена, старые газеты, рекламные листки… Мусор, прибитый ветром к подножию этих черных гор, убирают каждый вечер, но к полудню следующего дня он накапливается снова, навевая безысходную тоску на русских велферщиков, как раз к этому времени просыпающихся. Русских велферщиков в Монреале тьма, но Николай-то Лысенков – совсем другая птица. Он высокопоставленный россиянин! На чемпионате мира в Калгари он представляет Союз фигуристов России. Не хухры-мухры. Хотя, конечно, не миллионер.

Монреаль и Торонто Николай знает очень хорошо – часто приходится бывать. Калгари – новое для него канадское место, но, судя по впечатлениям первого дня, очень даже милое, можно сказать, апофеоз Канады. Солнечно здесь, как в Сочи летом! Холодно, ветрено, но солнышко все искупает, даже эти мрачные елки, понатыканные всюду, словно других деревьев не существует в помине. Степь да степь кругом, и в этой бескрайней степи два города относительно крупных, Эдмонтон и Калгари.

Николай прилетел в Калгари рейсом из Торонто и сразу, уже в аэропорту, почувствовал разницу. Чем-то калгарийский аэропорт разительно отличался от торонтского. Если бы он прилетел из Монреаля, наверное, всю эту померещившуюся ему разницу списал бы на французский язык, доминирующий в Монреале, но здесь-то, в Калгари, английский, как и в Торонто. В чем же дело?

Минут через двадцать, глядя на город из окошка такси, понял! В Калгари гораздо меньше темных лиц. Меньше азиатов и африканцев. Здесь европейцы перемешались сначала с индейцами, а потом между собой.

Сюда, в эти северные прерии, на лодках по рекам и волоком добирались французские вояжеры, женились естественным или, как принято говорить в цивилизованном мире, гражданским браком на индианках, крестили многочисленных детей в католичество, потом вынужденно прогнулись под англичанами, смешались с ирландцами и разными прочими шведами. Прибавили крепких украинских кровей, заправили русскими староверами и весь этот рассольник довели до кипения бурлящими потоками миграций послевоенной поры. Все. Готово. Перед вами настоящая резко континентальная Канада, про которую Ника когда-то говорила, что якобы она, Канада, деликатней Америки.

У Ники, второй и беззаветно, как родина, любимой жены Николая, в Нью-Йорке тетка. Вырвавшись из Советского Союза в середине семидесятых, тетка с семьей год жила в Италии, под Римом. В ожидании американской визы. В то время и в том месте после тревог, страхов, паники и вранья американскую визу мог получить и получал практически каждый беженец из СССР. Канадская же виза в среде обобранных родной советской властью бывших советских граждан считалась просто билетом в рай.

Вот он, этот рай, поросший елками. Ледовый дворец. Служебный вход.

– Хай, хау а ю? – Николай обожал сам себя, легко переходящего с русского на английский и обратно.

В такие минуты Ника, если оказывалась рядом, смотрела на него сияющими глазами. Гордилась умным мужем!

Если честно, действительно было чем гордиться. Жаль, Ника не может его видеть, когда он сидит на всяких международных совещаниях. Слушает с умным видом. Иногда выступает. Чаще всего без переводчика.

Совещания, заседания, консультативные комитеты самого высокого пошиба – рутина его жизни. Да, он чиновник. Но не чинуша. И не винтик какой-нибудь. На Западе, между прочим, к таким, как он, относятся с большим уважением. На Востоке тоже.

Калгари. Канада

Лариса специально выбрала время, когда Флора, скорее всего, трубку не возьмет. Легче оставить месседж, чем принимать на себя первую реакцию.

– Хай, Флора. Это Лариса Рабин, тренер Майкла Чайки. Флора, к сожалению, я должна сообщить вам очень неприятную, но важную новость. Как вы знаете, у Майкла, когда он нервничает, случаются приступы аллергии. Так вот, по недоразумению последние четыре дня он в повышенных дозах глотал антиаллерген, запрещенный правилами. Новыми правилами, по старым-то все в порядке. Флора, я не считаю себя вправе это скрывать. Пожалуйста, перезвоните мне, когда сможете.

Лариса хлопнула крышечкой телефона. Главное сделано. Теперь как решат, так и будет. Лариса умывает руки. Почему так говорят? Она посмотрела на маленькие изящные кисти рук – маникюр, два бриллиантика… Господи, ну какая обида! Главное, что, кроме себя самой, винить абсолютно некого.

«…Зато с Клаудио лишний раз потрахалась! Вместо того чтобы на совещании про новые правила уточнять. Шлюха ты, а не тренер!»

По большому счету Нина права. Лариса выключила мотор, вышла из машины и уверенным шагом пошла к служебному входу в ледовый дворец.

Экстренное заседание Canadian Skating Union в главном калгарийском офисе было в разгаре. Флора Шелдон задавала здесь тон. Она пришла сюда бороться за своего питомца. Дура-тренерша проморгала важную информацию – накажите тренершу, но подрезать крылья восемнадцатилетнему мальчику, когда он на взлете, по меньшей мере неразумно. Да просто невыгодно! Участвуя в чемпионате, фигурист Чайка приобретет бесценный международный опыт. Это вклад в копилку спортивных резервов Canadian Skating Union.

Флора говорила четко и уверенно:

– Нужно срочно, сию минуту, сделать Майклу Чайке интенсивное промывание желудка и посадить его на спецдиету. Химические следы злосчастного антиаллергена уйдут из организма в течение суток, максимум полутора, ведь их действие не рассчитано надолго. Значит, и следы уйдут.

Директор программ Крис Синчаук, обычно ей симпатизирующий, лысый, как бильярдный шар, улыбчивый и перманентно веселый, вдруг стал возражать:

– А если не уйдут?

Флора посмотрела на него с удивлением.

– Если химические следы запрещенного препарата возьмут и не уйдут из крови спортсмена, что тогда? Или уйдут, но не полностью? – Крис встал, подняв абсолютную, как истина, лысину ближе к рвущемуся в окна солнцу. Лысина сверкнула свежим потом. – Если какая-нибудь, используя вашу терминологию, «злосчастная» молекула все-таки останется и будет зафиксирована. Что тогда?

Он смотрел Флоре в глаза. Держал красивую паузу. Оратор хренов. Флора и предположить не могла, что когда-нибудь они окажутся в такой откровенной конфронтации.

– Представьте, какой разразится скандал! Нет. Я категорически возражаю против того, чтобы фигурист Чайка был допущен к прохождению допинг-контроля. Сам факт дисквалификации канадского спортсмена – это скандал. Учитывая, что чемпионат проходит на канадской земле, это двойной скандал – и спортивный, и политический. Это совершенно неоправданный риск. Давайте рассуждать логически… – Крис разгуливал вдоль стола заседаний, будто читал лекцию, будто диктовал несмышленым первокурсникам что-то важное. – Всем понятно, что по уровню мастерства Майкл Чайка не может претендовать на сколько-нибудь престижное место. Он едва ли войдет в первую десятку. Так во имя чего рисковать? Если в силу полного отсутствия времени на подготовку нам некем заменить Чайку, лучше вовсе не представлять на олимпиаде второго фигуриста в мужском одиночном. Ради того, чтобы маловыдающийся канадский спортсмен приобрел опыт, Канада не может ставить на карту спортивную честь и репутацию.

Крис Синчаук сел и принялся нервно теребить углы красивого блокнота с красной монограммой Canadian Skating Union. Он смотрел то на эту монограмму, то куда-то поверх голов собравшихся. Ему никто не возразил – он начальник, ему видней.

Флора вежливо согласилась с мнением большинства, на Криса больше не взглянула и ушла с совещания подавленной.

Спать хотелось смертельно. В Калгари половина третьего дня, значит, в Москве половина девятого утра. Совещание Международного комитета медленно подкатывалось ко второму десятиминутному перерыву. Николай Лысенков не выдержал и ушел раньше. Побежал в маленький кафетерий тут же, в ледовом дворце, чтобы выпить четвертый за сегодняшний день эспрессо. Иначе уснет! Кофе здесь отличный, плюшки с вареньем, на местном диалекте именуемые денишами, тоже хороши. Николай любил вишневые. Ему вообще все в Канаде нравилось. Настроение, несмотря на трехдневный недосып, было праздничное.

Какой-то паренек из маленькой очереди, отвечая на телефонный звонок, вдруг заговорил по-русски:

– Ну, я же не знаю ничего, ма. Не знаю! Я же не могу их прямо спросить, допущен Чайка или нет…

Лысенков подошел ближе.

– Все, мам, пока! Не могу сейчас говорить.

Перед Майклом, явно слушая его разговор, стоял высокий и красивый мужчина лет пятидесяти с подносом в руках. Абсолютно седой.

– Ты Майкл Чайка? – спросил седой. – Видишь вон тот стол у окна? Присоединяйся ко мне, ладно?

Майкл кивнул.

Они уселись рядом за широким добротным столом, с наслаждением щурясь от яркого калгарийского солнца.

– Лысенков. Из России, – представился незнакомец. – Страшно рад, что тебя встретил. Я вообще очень рад видеть, как русские преуспевают за границей…

– Да кто преуспевает-то…

– Ладно-ладно, не скромничай. Ты молодец! Но… они тебя сняли. Только что сообщили. Я же член Международного комитета. С совещания вот пораньше удрал…

Видимо, Майкл сильно переменился в лице.

– Парень, это ерунда! Подумаешь, чемпионат… В твои-то годы…

Майкл смотрел на этого широко улыбающегося человека, но особо в его слова не вслушивался: очень старался не заплакать. Это же невозможно, чтобы мужик в восемнадцать лет плакал как ребенок. Майкл стал гонять по скулам желваки. Метод проверенный и безотказный. Комок слез немедленно отступил от горла, лицо приобрело мужественное выражение. По крайней мере, внутреннее ощущение было именно таким, а зеркала рядом все равно не было.

– А знаешь что? Я попробую тебе помочь… – Лысенков перешел на шепот. – Сейчас, сразу после перерыва, я возьму и выскажу легонькое такое недоумение. Как, мол, так? В мужском одиночном от всей бескрайней Канады один-единственный фигурист?

Это, мол, для Канады непрестижно, к тому же когда чемпионат проводится в этой самой Канаде! Сделаю им кисло, может, и передумают… Все, парень, разбежались.

Нина бежала как угорелая. Давно она так не бегала. Сначала по коридорам родного офиса, потом по парковке к машине. Плюхнулась, завела, поехала. Теперь минимум пятнадцать минут в дороге, там еще минуты полторы, пока откроет дверь… Нет, не успеет. Весь дом может сгореть. Набрала соседку.

– Helen? Please, call 911. I am not able to be there immediately!

…Когда она подлетела к порогу своего таунхауса, пожарные уже выходили из квартиры. Дверь зияла свежей раной выломанного замка. В бейсменте бился в истерике Аксель. Бедняга, преданная душа, он рвался в гостиную, чтобы расправиться с явившимися в дом страшными существами. Канадские пожарные экипированы как космонавты. Ростом чуть уступают динозаврам. Реакция собаки понятна.

– Все в порядке, мэм, – спокойно сказал предводитель огнеупорных динозавров. – Don’t worry[6].

– Thank you! Thank you very much!

Нина на него почти не глядела. Сделал свое дело, ну и спасибо. Еще неизвестно, как вы тут с Акселем обошлись. Могли ведь и пристрелить. Господи, ну как она об этом не подумала!

Нина кинулась к двери в бейсмент. Аксель был в полном порядке – словно взбесившийся, он бросился на пожарных.

– Stop it![7] – орала Нина.

Из-за собственного лая Аксель ее не слышал или, скотина азартная, не хотел слышать.

– Stop it!!! – Нина больно хлестнула пса кожаным ремнем сумки.

Собака мгновенно прекратила атаку, но продолжала дрожать от ярости. Грозно…

– Sorry, – не переведя дыхания, Нина улыбнулась пожарным.

Правой рукой она уже утопала в длинной блондинистой собачьей шерсти, мол, прости меня, пес. Аксель, миленький, это вынужденная мера. Конечно, он простит, она ж его не бьет никогда.

Стали оформлять протокол. Нина отвечала на вопросы спокойно, даже безмятежно. Это соседка сигнализацию услышала и панику навела, Нина примчалась немедленно.

Уф! Теперь ей бояться нечего, разве что собственной нервозности. Как она могла? Это же просто идиотизм! Ушла на работу и оставила на конфорке кастрюльку с яйцами – хотела вкрутую сварить, взять с собой ланч. Убежала, забыла… Совсем другое в голове.

– Don’t worry, mam[8].

Громадный квадратный пожарный говорил с явным русским акцентом. Или с украинским? Какая разница, раз при исполнении, извольте говорить по-английски. А может, они сами подстроили этот пожар? Придет же такое в голову! Скажи еще, это они яйца в твою кастрюльку положили и конфорку зажгли…

– Как же вы так? – Пожарный покачал головой и поцокал языком.

Разговаривает с ней как с маленькой девочкой или как с глубокой старушкой. С кем еще так разговаривают? А… с психами! Осторожненько, чтоб не взбесились. Хорошо же она выглядит…

Все подписала, на все согласилась. Заплатить за ложный вызов? Ради бога, только какой же он ложный? И это соседка в 911 звонила, сигнализация же выла. Все равно ее вина? Окей! Согласна. Уходите уже!

Майкл вернулся домой мрачный – исключили. К допинг-контролю не допускают. Господи, ну что за день такой несчастливый… Нина пошла в душ. Открыла горячую воду. Еще горячей, чтоб почти ошпариться, смыть с себя все сегодняшнее невезение, чуть не с кожей отодрать. Дурных слов о тренере она больше не произнесет. Ни одного. Никогда. Зачем нервировать мальчика? Ему еще хуже, чем ей. Что это он кричит под дверью? Не слышно же ничего, болван ты этакий. Глупый неопытный птенец. Вода же все заглушает.

Майкл забарабанил в дверь кулаком:

– Мама, мама!!!

Нина выскочила в халате, не вытершись. Даже помыться нормально ей нельзя, не заслужила она такой роскоши у судьбы.

– Что?

– Я беру твою машину. Лариса звонила, допустили! Послезавтра в два часа дня у меня допинг-контроль вместе со всеми! Срочно еду в спортивную клинику для промывания желудка.

Счастье почему-то пролилось слезами. Или это сегодняшний пожар ее доконал? Пожарный-украинец показался вполне похожим на мафиози. Совсем она спятила на нервной почве.

Ну, используют имя Мартина Ива – и пусть себе используют. Она не возражает, не вякает, будто и не слышала ничего в новостях. А Майкл и вовсе ничего не знает и знать не может. Какой еще брат-близнец? Такое только у Шекспира читал. Впрочем, он-то как раз не читал. Все, проехали, забудь об этом, Нина, не терзай себя зря. До-пус-ти-ли!

Она плакала, размазывала слезы по щекам. Высморкалась в полу халата. Черт с ним, сама же и выстирает.

– Мишенька, счастье-то какое!

Они сидели, обнявшись, на диване. Майкл обхватил маленькую маму длиннющими руками. И когда такие грабли успели вырасти?

– Ну, что ты разнюнилась, глупенькая? Все же очень хорошо. Вот… Буду участвовать в чемпионате мира…

– А почему они в последнюю минуту передумали? Что Лариса говорит?

– Она сама ничего не понимает. Наверное, это Лысенков помог.

Нина похолодела от ужаса.

Интуиция ее не подвела, имя Мартина Ива всплыло не случайно. Не случайно, не случайно, не случайно… Чего он хочет? Тот, кто теперь носит фамилию Лысенков? По-прежнему визами промышляет? Она была первой его клиенткой? Случай с Нининой визой навел его на идею преступного бизнеса, о котором по телевизору говорили? Он тогда еще, когда Нина в Риме сидела, грозился будущего ребенка, Элайну, отнять! Ивашкевич сказал, что это дешевый шантаж, и Нина Ивашкевичу поверила. И тридцать лет жила спокойно, ничего о проклятом Лысенкове не знала и не слышала. И вот он появляется, когда она на пороге счастья! Да-да, на пороге счастья! У Лермонтова это где-то описано… При чем тут Лермонтов?! Тут Артемий! Единственный и ненавистный!

– Мам, ты чего?

– Какой Лысенков? – спросила спокойно.

– Я сегодня в буфете познакомился с русским мужиком. Он мне сказал, что меня сняли, еще до того, как списки вывесили. Стал меня утешать, мол, ерунда, не расстраивайся. А потом и говорит, что он им, то есть Canadian Skating Union, «кисло сделает». Интересно как сказал, да? Спровоцирует он их. Скажет, что непрестижно только одного человека в мужском одиночном выпускать. Ну, они, наверное, и отреагировали. Какой умный мужик! Завтра найду его, спасибо скажу…

– Нет! Не смей с ним общаться, слышишь?! – Нина вскочила, заметалась по комнате. – Майкл, я же просила тебя, stay away from Russians![9] Я тебя заклинаю, я тебе приказываю, слышишь?

Голос сорвался, ей казалось, что она кричит, но она шипела. Не разбирая слов, забыв о педагогике. Снежный ком катился с горы. Почему снежный? Снег – всего лишь замерзшая вода. Гнусная ярость рвалась из ее рта:

– Stay away from Russians!

Майкл иногда хамил матери. Редко, но сильно. Пусть это называется именно так – подростковое хамство. Все подростки хамят, и Майкл хамил. Злость поднималась в нем, как газ в бутылке с газировкой. И сдержаться он уже не мог: срывало крышку, точнее, крышу. Он крушил все, что попадалось под горячую руку, но все же (это было для Нины очевидно) контролируя свой «праведный» гнев каким-то периферийным охранным инстинктом. В гостиной немым укором стоял стул со склеенной спинкой – Майкл хрястнул его об пол в прошлом году. На кухне по потолку от окна к люстре пролегла пулеметная очередь скульптурных следов кетчупа, давным-давно высохших и выцветших до бледно-бежевого. В драй-воле рядом со стиральной машиной полгода назад поселилась обширная дыра, проделанная разгневанным башмаком Майкла. Чем конкретно он был тогда недоволен? Ах да, он обнаружил любимый свитер выстиранным и безнадежно мокрым. Видимо, шел на свидание, вот и не справился с управлением. Автомобильчик юношеских эмоций крепко занесло на повороте.

Сейчас может случиться что-то подобное. Торнадо приближается стремительно. Бикфордов шнур подожжен с двух концов. Нина не имеет права отступить, пусть хоть все стулья в доме переломает! Все что угодно. Она должна его остановить…

– Stay away from Russians!

Они смотрели друг на друга с одинаковым дерзким выражением. «С ненавистью», – промелькнуло в Нининой голове. Ну уж, загнула. Просто у ее мальчика характер такой же твердый, как у нее самой. И это замечательно, не повторит ошибок Элайны, не станет подчиняться чужой воле… Сейчас, однако, иного выхода нет. Как говорили в Советской армии: не хочешь – заставим!

– You stay away from Russians![10] – Когда Нина сердилась на Майкла, она всегда переходила на английский. Так холоднее. Жестче. Безнадежней. – Сколько раз я буду тебе повторять? Сейчас для тебя контакты с русскими означают гарантированный конец карьеры. Ни с эмигрантами, ни с россиянами, ни с марсианами, говорящими по-русски, у тебя не может быть ничего общего…

Майкл скрестил руки на груди и спокойно взирал на Нину сверху вниз. Грозное спокойствие… она знала и не ошиблась. Последовал короткий, но мерзкий русский мат. И издевательская фраза, за которую по-хорошему Нина должна была бы дать ему по морде.

– Тебе с госпитализацией помочь? Сама русская, но «stay away from Russians». Раздвоение личности? Шизофреничка!

И он ушел. Дверью хлопнул так, что с холодильника посыпались державшиеся на магнитах рекламки. Фотография в резной рамочке, Нинина любимая, тоже упала.

– Лариса, ты знаешь, кто именно за Майкла хлопотал?

Почти одиннадцать ночи, но Нина не собиралась перед этой дурой извиняться. Есть предмет разговора, вот она и звонит. Пусть спасибо скажет, что Нина своего мальчика столько лет другому тренеру не передает.

– Флора. – Голос Ларисы заспанным не был.

Значит, не разбудила.

– Понятно, что Флора, а кто еще, ты знаешь? Ведь сначала было принято решение, что не допустят. Так?

– Так.

– Почему же они вдруг передумали?

– Меня там не было… Какая нам разница? Спасибо надо сказать. Теперь главное – пить как можно больше, вывести из организма антиаллерген до последней молекулы.

– Что ты про Лысенкова знаешь?

– Про кого?

– Про Лысенкова.

Лариса задумалась.

– Он, кажется, кукурузу сажал… При Хрущеве…

– Не при Хрущеве, а при Сталине, и не кукурузу… А может, и кукурузу тоже. Я не помню… Лариса, то был Лысенко, а я тебя про Лысенкова спрашиваю.

– Нина, сейчас без десяти одиннадцать. Мне завтра в шесть утра вставать. Ты мне звонишь о кукурузе поговорить?! – Голос Ларисы звенел. Судя по этому звону, в кровать она явно не собиралась, а если и собиралась, то не спать.

Нина вскипела от ярости:

– По срочному делу я тебе звоню! У тебя, конечно, есть дела поважней, чем карьера Майкла. А для меня ничего важней, чем мой сын, нет и быть не может. Поэтому я и звоню!

Нине померещился странный звук. То ли писк, то ли скрип, то ли отдаленный смешок.

– Лариса! Ты слышишь меня?!

– Слышу, Ниночка… – Одной рукой Лариса прижала трубку к уху, другую выставила вперед как копье. Теперь Клаудио не завалит ее целоваться, пока она не закончит этот разговор. Сам же требует от нее профессионализма и сам же отвлекает. – Нина, я тебя слушаю внимательно.

Сдерживаясь, чтобы не провалиться в раздражение, Нина рассказала про встречу в кафетерии и про свои опасения. Если действительно сработало слово Лысенкова, значит, он многое может. А раз так, то вполне вероятно, что результаты допинг-контроля будут подтасованы, сколько бы Майкл ни промывал свой бедный желудок. Лысенков этот непрост. Он с большой вероятностью связан с мафией. Здесь страшная провокация может быть! Нина всего сказать не может, но если Лысенкову и тем, кто за ним стоит, нужен скандал, то они соткут его из воздуха. Карьера Майкла будет погублена! Зачем бы Лысенкову помогать Майклу? С какой стати?

– Нина, Лысенкова я в упор не знаю. Это кто-то новый. – Лариса чеканила слова. – Но, Нин… – Ее голос резко смягчился и стал почти ласковым. – Ниночка, если ты так уверена, что всесильные мафиози оказывают знаки внимания твоему сыну, может быть, лучше самим отказаться от участия в чемпионате? Так, мол, и так. Участвовать не будем, мафии боимся. Ты не стесняйся, Ниночка, ты только скажи, Майкла мигом исключат! Я тебе обещаю.

Клаудио, не встречая ни отклика, ни сопротивления, давно перешел на активное самообслуживание – самозабвенно обнимал Ларису сзади.

– Знаешь, как это называется? – На Клаудио Лариса не реагировала, реагировала на Нину. – Паранойя. Заболевание психики. Лечиться надо. – Она нажала красную кнопку отбоя.

Телефон замолчал, а Нина все сидела и сидела, прижимая молчащую трубку к уху.

А лечиться действительно надо: сердце болит нестерпимо. Словно тоненькая стальная нить режет ее сердце пополам. И не вздохнуть…

Чемпионат мира по фигурному катанию в Калгари бушевал уже два дня, с пятнадцатого января. Мужчины-одиночники, и в их числе Майкл Чайка, первый раз с короткой программой выходили на лед только семнадцатого. В шесть вечера.

Два с половиной дня Майкл ходил в полупьяном от всплеска эмоций состоянии. Алкоголя конечно же он в рот не брал ни капли. Клаудио убил бы его на месте, убил бы и в землю закопал, но… Счастье и страх, смешанные в равных долях и взбитые в пену, пьянили до слез. До восторга!

То ли живот болел, то ли аллергический насморк эмигрировал куда-то далеко на юг, в район телесного экватора, то ли буфетчики ледового дворца, сговорившись, подмешивали ему в кофе слабительное. Нервы у Майкла разыгрались, как никогда прежде… Чемпионат мира – не среди юниоров, среди взрослых. И он, восемнадцати лет от роду, полноправный участник, мистер Майкл Чайка! Есть на свете кто-то, кто не был бы счастлив при таких обстоятельствах?

Майкл сидел на трибунах, смотрел, как выступают парники и танцоры… Разъяренный Клаудио оборвал его нежный флирт с прелестной китаяночкой из Нью-Йорка и чуть не за шиворот поволок тренироваться. Майкл, идиотически улыбаясь, последовал за строгим педагогом.

Главное, по сути, уже произошло. Он участвует в чемпионате мира? Участвует! Остальное неважно. Участие само по себе – уже несусветный успех. Но потренироваться лишним не будет. Кто бы спорил?

…Вот и настала минута. Майкл надел костюм для короткой программы, зачехлил коньки и пошел на разминку. У него, кстати, отдельная гардеробная! На чемпионате мира у каждого выступающего отдельная гардеробная, как у голливудской звезды.

Маме это почему-то очень льстит. Она приволокла с собой полхолодильника снеди, разложила по лавочкам контейнеры с едой, термос с кофе, валерьянку. Последнее, естественно, для себя. Развесила куртки, свою и Майкла, на принесенные из дома вешалки. Куртка Майкла вполне вольготно чувствовала бы себя скомканной где-нибудь под лавкой, но маме видней, как организовать быт участника чемпионата мира. У нее даже надувная подушечка с собой оказалась – вдруг между разминкой и выступлением ребенок захочет минутку отдохнуть? Эта подушечка рассмешила Майкла вконец:

– Мать, ты здесь ночевать собираешься?

– Жалко тебе? Надувательство – первопричина, комфорт – следствие. Смотри, прелесть какая!

Синяя бархатистая резина быстро приняла форму пышной упругой подковы.

Нина подложила ее себе под голову, откинулась к стене и победно посмотрела на Майкла:

– Видал?

– Видал!

Ее мальчик ушел на разминку. Теперь можно расслабиться и получить удовольствие. Все сбылось. Она дожила до светлого дня. Как бы он ни выступил, он – участник. Это много. Ай да Нина! Остается наточить серп и начать пожинать лавры.

Скрипнула дверь. Нина обернулась – дверь тут же захлопнулась. Нина вспомнила, поморщилась. Собственно, она и не забывала ни на секунду. Такое забудешь…

Если Артемий использовал имя собственного умершего внука для гнусного подлога, разве он остановится перед такой мелочью, как спортивная карьера внука живого? Артемий – «одаренный шантажист», это ей еще Ивашкевич в Риме сказал. Тогда она испугалась так сильно, что даже и удивиться не успела. А теперь ей кажется, что она всегда знала, какой Артемий подонок!

Сейчас для Нины главное что? Сейчас главное тянуть время. Всего неделя! И чемпионат будет позади!

Она закрыла глаза. Главное – это не пускать тревогу ни в мозги, ни в душу. Думать о приятном. Какая, например, замечательная подушечка! Дырка в подкове как раз для Нининого затылка, будто мерку снимали. Ля-ля-ля… Ля, ля… Ля. Ля. Ля…

Адажио Нининого счастья зазвучало в голове тихонечко, нежно… Какая все-таки чудесная музыка. Какой мудрый человек композитор Хачатурян… Впрочем, почему мудрый? Может, он мудрым и не был вовсе, но вот перевел на язык музыки свои чувства, и они материализовались. И каждый слышащий эти отзвуки рая вспоминает, что и в его жизни, яркой или тусклой, благородной или паскудной, тоже были мгновения божественного наслаждения!

Какие мощные, слепящие литавры! Какая точность в передаче неприлично сказать чего. И второй раз оно не приходит, как ни старайся. Кажется, вот-вот-вот… Ан нет. Растаяло, исчезло, все сначала начинай. Если можешь…

Какой-то журналистке Хачатурян признался, что его музыка – чистая эротика. Конечно, в советские годы журналистка нигде этого откровения упоминать и не пыталась, но истина пережила советскую власть и вместе с журналисткой дожила до эпохи Интернета. Нина прочла откровения старушки на каком-то форуме и поразилась точности своей догадки. Она-то сразу узнала в адажио из балета «Спартак» вознесение к оргазму. Странно было бы не узнать, если хоть раз испытал. Но говорить об этом нельзя. «Нельзя принижать высокое искусство до уровня физиологии…» Это из советских газет.

Снова скрипнула дверь. Открылась. Заглянула крупная мужская голова, абсолютно седая. Лицо молодое, а волосы белы, как снег. Встретились взглядами. Плечи у Нины мгновенно отяжелели, будто на нее набросили свинцовую пелерину, как в рентгеновском кабинете.

Майкл вернулся с разминки:

– Ма-а, дай кофя…

Он еще не договорил, еще не отзвучала неискоренимая и неуместная здесь «я», а Нина уже протягивала ему дымящийся бумажный стаканчик в четверть литра. В черном кофе, оставляя следы, как самолет в небе, красиво таяли нежные жирные сливки. Только что налитые, как Майкл любит.

– Кофе, – машинально поправила Нина и вздрогнула от громкого голоса, в ту же секунду раздавшегося за ее спиной:

– Добрый, добрый день!

На пороге стоял и широко улыбался высокий и молодой, но совершенно седой мужчина.

«Это он заглядывал…» Нина напряглась.

– Майкл, ты знаешь, сам Потапов случайно видел твою разминку. Ему, в принципе, понравилось… Сказал, что у тебя осанка неплохая… Здравствуйте, вы, наверное, мама?

Нина не ответила, словно не слышала. Принялась сосредоточенно рыться в сумке. Майкл испугался неловкости:

– Да, да, Николай Иванович, это моя мама. Познакомьтесь, пожалуйста.

Лысенков поклонился Нине:

– Очень приятно познакомиться. Я Николай Лысенков. Ваш земляк. Скучаете по России?

Впервые в жизни руки у Нины затряслись, как в Паркинсоне. Вот он, Лысенков! Слава богу, что не Артемий, а какой-то Николай. В сыновья Артемию не годится – сам седой. Может, брат? Не Артемия, конечно, а этой… которая Лысенкова… жены его, перевозчицы. А может, просто однофамилец?! Хорошо бы, но невозможно. Митя-младенчик случайно «воскрес»?

Ответила, на Лысенкова не глядя:

– Я скучаю по спокойной жизни, которой у меня никогда не было.

Нина не говорила – бурчала, продолжала бессмысленно копошиться в сумке. Было заметно, что она ничего не ищет. Просто хочет руки занять.

– Разумеется! – Лысенков широко улыбнулся. – Поздравляю вас с тем, что ваш сын участвует в чемпионате мира! Возможно, смогу быть чем-то полезен. Вот моя карточка.

– Простите, перед выходом на лед сыну надо отдохнуть…

– Конечно, конечно. Ни пуха ни пера!

Лысенков вышел.

Да… Похоже, тот кадыкастый юродивый, что прицепился к нему в Монреале возле российского консульства, не соврал. Действительно женщина-танк!

– Я просила тебя: stay away from Russians! Так нет, ты поступаешь ровно наоборот! Ты зачем познакомил меня с этим жлобом?!

– Что мне, бегать от него? Ты же видела, он сам навязался. Я должен был его выгнать? Нахамить ему из-за того, что у тебя паранойя по поводу русской мафии?

– Конечно, нахамить матери значительно легче, чем чужому жлобу! У меня нет паранойи. У меня есть причины!

– Ну какие у тебя могут быть причины?

– Неважно какие.

– Вот именно. Вот именно. Насмотрелась сериалов… А я не могу хамить людям. Ты можешь, а я не могу!

– Ты, сопляк, делай, что я тебе говорю! Я тебе сказала: stay away from Russians! Чтоб я этого типа возле тебя больше не видела! На пушечный выстрел не подпускай!

– Да, я буду его отгонять… Николай Иванович, отойдите, пожалуйста, мне мама не разрешает с вами разговаривать…

От возбуждения и гнева Нина закашлялась и покраснела.

– Я сказала: stay away from Russians!

– Ты сумасшедшая. Тебе лечиться пора!

– Майкл, прекрати!

– Иди ты…

– Майкл, прекрати, не заводись… Тебе сейчас программу катать!

– Иди ты на… Вместе со своей программой и со своим фигурным катанием!

Внезапно ее надели на тоненький шампур, проколов сквозь сердце. Удивительно, как точно попали – ровно в серединку. Шампур раскален, наверное, добела. Боль распространилась по телу мгновенно. Ни рук, ни ног, ни пальцев, ни глазных век она уже не чувствовала. Все залило расплавленной нестерпимой болью. Она теперь состоит только из боли. Интересно, дышит она или нет?

«Мистер Майкл Чайка приглашается в зону ожидания главной арены», – услышала Нина. Это по местному радио объявляют? Раз слышит, значит, жива. Или… необязательно?

Как же она сразу-то не догадалась? Боль – это она, Нина, и есть. Это ее новое состояние. Мишенька, не пугайся! Бедный мальчик. Господи, какие у него глаза. Мишенька, да не пугайся ты так, это же всего лишь боль. Как бы ему эту мысль передать? Говорить не получается. Забыла, что нужно делать, чтобы был звук…

«Мистер Майкл Чайка приглашается в зону ожидания главной арены немедленно».

По местному радио объявляют. «Немедленно». А Мишенька еще здесь. Почему?!

Матери стало плохо внезапно. Мать была в сознании, смотрела на него ласково, но говорить не могла. Мобильная связь в ледовом дворце ужасная, пока «Emergency»[11] вызвал – минут семь прошло.

«Мистер Чайка должен прибыть в зону ожидания главной арены немедленно».

Положил он на вас. Он мать в таком состоянии не бросит.

– Ты почему до сих пор здесь?! – Лариса не верила своим глазам. – Я тебя по всему дворцу ищу! На скандал нарываешься?

– Я «Emergency» жду.

– Что с мамой?!

– Ей внезапно стало плохо. Я никуда не пойду.

– Иди на лед! С мамой я побуду…

Майкл не реагировал. Стоял, согнувшись, над Ниной.

– Беги на лед немедленно! – Лариса кричала. Ее фальцет срывался, а потому был еще противней.

Майкл не двинулся с места.

– Послушай, – вдруг Лариса заговорила медленно и внятно, – еще минута – и прощай чемпионат. Она потом тебя же и упрекнет. Скажет, что повод нашел, чтобы отлынивать.

Как еще можно его ударить? Побольней, чтоб этот малолетний идиот очнулся?

– Мать всю жизнь на твою карьеру положила! Ты ее мечту топчешь. Нина тебе трусости не простит… Ми-и-иша! Опомнись, беги на лед! Клянусь тебе, я ее одну не оставлю, «Скорой» дождусь!

Лариса вытолкала Майкла из гардеробной. Это уже было возможно. Он уже не сопротивлялся.

Музыку для короткой программы посоветовала Нина – адажио из балета Арама Хачатуряна «Спартак». Клаудио сначала протестовал. Ему казалось, что тот ясный восточный колорит, который присутствует в этой музыке, подчеркнет его, Клаудио, близость к Востоку. Напомнит кому не надо о его азербайджанском происхождении, притушив тем самым французский шарм осмысленно построенной биографии.

Он талантливый хореограф, а люди станут думать, что его новая композиция только потому и хороша, что она на восточную музыку… Ни фига! Клаудио на любую тему талантлив! Чукотский народный танец в короткую программу не желаете перепереть? А что? Вполне себе канадская идея. Как там местные канадские чукчи называются? Инуиты? Инуэты? Ставим номер под названием «Минуэт для инуэта»! Шутка.

Нина подарила Клаудио диск с адажио из «Спартака». Просила еще раз подумать, послушать в машине.

– Окей, Нина. Я обещаю, что прослушаю дважды.

На следующий день он принес диск на тренировку. Пускай будет Хачатурян, раз Нине хочется. Красиво, черт подери! Можно такое изобразить на льду… У Майкла хорошие руки. Это важно. Подчеркнет психологичность музыки.

Нина, узнав о скором решении Клаудио, усмехнулась. Ах ты… француз французович, лицо кавказской национальности. Догадался, о чем музыка? Узнал? Ну то-то же.

На литавры был положен тройной аксель – фирменный прыжок Майкла. Он получался у него, во-первых, вполне сносно, во-вторых, почти всегда.

Очень сложный и престижный элемент. Можно сказать, знаковый.

Адажио Хачатуряна зазвучало над большой ледовой ареной. Адажио Нининого счастья. Лариса повернула выключатель местного внутреннего радио на максимальную громкость – хоть слышать то, что там, на арене, происходит.

Какая нелепость! С Ниной всегда так, обязательно какая-нибудь неприятная неожиданность. Нина не просто не умеет – она не хочет быть счастливой! Какая-то в ней упертость, упрямство какое-то фанатичное. Из таких, наверное, в свое время получались пламенные революционерки или преданные сталинистки. Большевички-подпольщицы. Если поменять знак на противоположный, получится диссидентка – революционерка советского застоя.

Лариса не любила принципиальных. Когда-то она тоже была и юной дурой-пионеркой, и хорошей девочкой-комсомолкой. С годами, с несчастливым замужеством, но главное, с появлением в ее жизни Клаудио фальшивая идеологическая ерунда стряхнулась с ее вывернутой наизнанку души. Ее изувеченная совесть разогнулась и оказалась стройной, ясной и чистой. Лариса, простая женщина, хочет простого счастья и достойна его! Нинины упреки, немые или озвученные, казались теперь брюзжаньем настоятельницы расформированного монастыря.

Изыди, Нина! С твоим тяжелым взглядом, с твоим стопроцентно советским «так надо»! Изыди, несчастное создание, из жизни женщины по имени Лариса – любимой, любящей и везучей! Те времена, когда Лариса подчинялась твоему тяжелому обаянию, прошли безвозвратно…

Но вот надо же! Вместо того чтобы стоять сейчас с гордо поднятой головой на тренерском мостике, следя из ближнего ряда, как выступает (на чемпионате мира среди взрослых!) ее восемнадцатилетний питомец, вместо того чтобы беспрестанно ощущать на своем лице «поцелуи» телевизионных камер и слышать, как дикторы на разных языках хоть и вскользь, но уважительно называют ее имя, она, тренер Лариса Рабин, должна оставаться тут с этой несчастливой по определению дурой, у которой даже сердечный приступ не вовремя!

Музыка остановилась после первых нескольких секунд звучания… Что там произошло?! О господи, как же Ларисе отсюда вырваться? Скорее бы эта сволочная «скорая» подоспела… Канада… называется. Пока ждешь – помрешь. В дверь стучатся. О счастье!

– Yes! Come in!

В комнату вошел Николай Лысенков.

«Вероятно, произошла какая-то накладка. О, все понятно… Музыка началась до того, как канадский фигурист занял свою исходную позицию в центре арены. Сейчас он начнет программу сначала. Майклу Чайке восемнадцать лет, он питомец тренера Ларисы Рабин, его также тренирует хореограф Клаудио Кавадис. Музыка, вероятно, зазвучит снова через пару секунд. Чайка выступает под музыку композитора Арама Хачатюриана».

«Это комментатор CBC, – сообразила Нина. – По внутреннему радио ледового дворца, видимо, транслируют репортаж… Когда своих объявлений нет».

Если б Нина могла удивляться, она бы очень удивилась тому факту, что в ее теле, залитом до краев тяжелой расплавленной болью, где-то еще могут размещаться мысли. Но мысли были. Был слух, раз она слышит музыку и голос радиокомментатора. Даже зрение имеется, но странное. Глаза ее полузакрыты, она видит происходящее так, будто подглядывает в узкую щелочку. Несколько раз к ней наклонилось лицо Ларисы, а потом появилась голова седого жлоба Лысенкова. Потом, много позже, темнокожее женское лицо, молодое и милое. Голосов Нина больше не слышала, совсем. Голоса размазались, растворились в музыке. Наверное, если б захотела, она могла бы сфокусироваться на голосах. Но она не хотела. Музыка лучше.

…Адажио Хачатуряна звучало над большой ареной Калгарийского Ледового дворца. Адажио Нининого счастья.

Майкл слышал выверенную до секунд музыку. До секунд? Каждый фрейм, тридцатая доля секунды, был учтен. Каждое движение просчитано, продумано, отрепетировано до автоматизма. И вот он на арене. Восемнадцатилетний гладиатор без гладиаторского меча и ясно обозначенного противника.

Мать – с Ларисой. Лариса ее не оставит. «Скорая», наверное, уже прибыла…

Майкл пропустил заход на двойной сальхов! Альты уже кончались, уже флейты звучат. Окей. Выполнит элементом меньше. Следующее… А что следующее?! О боже, он забыл!

Майкл катал программу из рук вон плохо. Пропускал элемент за элементом. Первые секунд двадцать пять – тридцать – очевидный провал. Клаудио почернел, вцепился в бортик. Смотрел грозно, как голодный орел в зоопарке, с ненавистью. Метнул взгляд в опоздавшую к началу Ларису.

– У Нины сердечный приступ. – Лариса задыхалась от бега. – Я ее с Николаем Лысенковым оставила… «Скорая» сейчас будет…

Клаудио выругался.

«Двойной тулуп на три буквы… дорожку прополз в параличе, о вращении даже не вспомнил. Уйти. Зачем мелькать на телеэкранах мира в связи с таким оскорбительным провалом?

Клаудио повернулся и решительно шагнул в сторону кулис. Прочь с тренерского мостика!

«Пусть Лариска сама за своего недоросля краснеет. Чайка – ее фигурист, а я только приглашенный хореограф. Этот позор не имеет ко мне никакого…» Додумать он не успел. Зал охнул, будто на льду разорвалась бомба. Майкл приземлял какой-то роскошный прыжок, начала которого Клаудио не видел. Осанка Майкла изменилась, голова была так гордо и так красиво поднята над простертыми в торможении руками, что Клаудио чуть не вскрикнул от изумления!

Этот молодой бог, Аполлон из Эрмитажа, вдруг оживший и материализовавшийся в дремучем заснеженном Калгари, Майкл Чайка? «Еще только флейты, – почему-то с испугом подумал Клаудио. – Сейчас начнутся трубы…»

Лариса не дышала. Во рту сухо, как в пустыне, низ живота сейчас разорвется от страха. Прямо здесь, на тренерском мостике. Что случилось с Майклом? Это не Майкл. Его подменили. «Еще только флейты, – Лариса вжала голову в плечи. – Сейчас начнутся трубы…»

Выступление неприятного ему Майкла Чайки Крис Синчаук смотреть не стал – надо же когда-нибудь и перекусить, к тому же в кафетерии можно запросто слушать трансляцию. Музыка над ледовой ареной не должна глушить зрителей, но слышна должна быть идеально. Новая стереофоническая система ледового дворца Калгари – предмет несомненной гордости Canadian Skating Union и его, Криса, личная заслуга. Прекрасное звучание! Но музыка у этого Чайки какая-то странная. Слишком уж европейская и в то же время… какая-то арабская, что ли?

Приземляясь во вращение, Майкл проплыл надо льдом лишних полкружочка. Низенько-низенько так проплыл, сантиметрах всего лишь в сорока. Нежно погладил сиреневый звук. Странно, как такое возможно? Но вот погладил же… Может быть, это сон?

Майкл взмахнул руками, запрокинул голову, взлетел! Воздух вокруг него изменился. Стал плотнее и словно дышал. Воздух был живой. Воздух был частью самого Майкла. Или наоборот? Это Майкл стал частью воздуха? Слился с ним, растворился в нем… Нет, не растворился. Тело Майкла на месте и не изменилось. Просто… Майкл теперь может летать!

Трубы. Мелодия гладиатора. Могучая мудрая сила. Спокойная мужская грация. Клаудио говорил: «Апофеоз мужественности». Пожалуйста, получайте апофеоз. Четверной сальхов! Мало? Четверной тулуп! Мало? Четверной лутц! Чем еще порадовать судей? Парочка риттбергеров, парочка флипов. Все четверные – других не держим. И на закуску – четверной аксель! Пять с половиной оборотов. Пять. С половиной. Оборотов.

Четверного акселя не существует в природе. Этот прыжок будут называть четверной Чайки. Chayka`s Quadruple. Нет, не квадрупл – квинтрупл! Оборотов-то пять… Вот здорово! Еще раз! И еще!

Трубы стихают. Вместо них уже вступили струнные. О, Майкл знает, что его ждет впереди. Скоро литавры. Очень, очень скоро. А до них короткая бездонная пауза. Пропасть…

Вот оно, невозможное томление звуков, терзающее главную тайную тему. Отпустите меня, звуки! Не вяжите по рукам, не тискайте хрупкую мечту в ваших липких объятьях. Тайна мира вам все равно не откроется, не просите… Осторожно! Не спугните блаженства, то есть божества…

Сейчас остановится сердце. У Майкла, у зала. Вот она, пропасть. Та пауза между скрипками и литаврами, которой Майкл так ждал. Чем наполнить ее, несущую в себе код бытия?

Абсолютно вертикально Майкл входит в квадрупл Чайки и… литавры!

Зал встал! Аплодисментов не было. Богам не аплодируют. Едва приземлившись, Майкл снова взлетает. Теперь он летит в совершенном шпагате, словно нарисованном! В это невозможно поверить… Если не видеть… Но тысячи людей видят сейчас это чудо! Десятки телекамер это чудо снимают! Секунды кажутся вечностью…

Лезвием конька Майкл касается льда. Приземляется. Он стоит в точном геометрическом центре огромной арены. Бескрылый ангел. Восставший раб. Спартак.

Адажио – мелодия любви – отзвучало.

Шквал аплодисментов превысил все расчетные нормы. Из-за резонанса своды ледового дворца вполне могли обрушиться, но чудом устояли. Этого чуда никто, кроме дежурного инженера по технике безопасности, не заметил.

«На дорогу уйдет не меньше трех минут», – соображал Майкл на поклонах. Пока бежит по коридорам, пока открывает тяжелые двери. Даже, может быть, почти четыре минуты уйдет, учитывая, что коридоры не пусты. Долго, слишком долго! Лариса? Каким образом здесь Лариса? Гневом свело скулы. Сука! Все-таки оставила мать одну.

Овации, лица, вспышки камер… Чьи-то руки его цепляют, он – в центре плотной восторженной толпы. Рывок! Извиниться можно и потом.

В незачехленных коньках, всех и вся расталкивая на пути, Майкл несется в гардеробную. Сзади топот ног. Какая разница, кто там сзади? Какая разница, что они кричат ему вслед и чего хотят? Мистер Чайка! Майкл! Мишенька! Все потом.

У входа в гардеробную – молодой парамедик. Слава богу, значит, «скорая» уже здесь.

– Стойте! Входить никому нельзя…

Огромный на коньках, Майкл отодвигает парамедика, как ветку в лесу, открывает дверь… На него смотрят мертвые глаза Нины. Он сразу понял, что мертвые. Он понял это еще в коридоре, но не хотел себе верить. Он понял это еще на льду, но не хотел себе верить. Он знал это еще тогда, когда Лариса выталкивала его из гардеробной, но не хотел себе верить. Когда бежал на арену, когда ступил на лед, когда пытался катать программу и не мог, когда воздух вокруг него стал плотным и живым. Он знал, он понимал! Но не хотел себе верить. И вот теперь уже больше невозможно не верить. Игры в прятки закончились. Пришел конец.

Коленки подогнулись, ноги мелко-мелко затряслись. Он упал бы, но чья-то сильная рука его поддержала.

– Спокойно, парень.

Майкл спокоен. Присел, обнял Нинину голову.

– Закрой матери глаза.

Майкл закрыл.

После выступления всегда не хватает воздуха, как после очень быстрого бега. Надо глубоко дышать.

Надо? Кому надо?

«Невероятно! Это сенсация! Каждый, кому посчастливилось быть свидетелем этого фантастического триумфа молодого канадского фигуриста, не забудет этого никогда!» – радио и телекомментаторы на всех языках мира кричали одно и то же. Судьи, уткнувшись в мониторы, еще и еще раз, не веря собственным глазам, просматривали ключевые моменты выступления Майкла. Оценки были выставлены только через четверть часа – ввиду полнейшего сумбура мнений. Как подобное оценивать? Четверной аксель, который для простоты коммуникаций сразу несколько судей, не сговариваясь, нарекли квадруплом Чайки, вообще не имел оценочного эквивалента. А как прикажете оценить непостижимый финальный шпагат? Оставить невероятную продолжительность за скобками? Не заметить? Так же, как и очевидную замедленность, а потому еще большую контрастность всех движений?

После объявления оценок, самых высоких в истории одиночного фигурного катания, был назначен получасовой перерыв. Людям нужно было успокоиться. Вернуться с небес на землю.

Вернуться с небес на землю можно либо на самолете, либо на парашюте. Когда человек умирает, ему уже не вернуться.

Нину вывозили из задних дверей ледового дворца (служебный выход) на высокой каталке. Тело было упаковано в темно-синий плотный мешок, специальный, похоронный, скорее всего, многоразовый и совершенно не греющий, но Майкл знал: ей не холодно. Ему тоже совсем не было холодно. Он ступал рядом с каталкой, увязая коньками в скрипучем на морозе снегу. Кто-то начал вякать, мол, нельзя в машине «скорой помощи» в незачехленных коньках, мол, лезвия остры, как ножи, а имущество казенное. Но быстро осекся. Два-три телерепортера снимали происходящее. Тактично. Из-за угла.

Майкл проводил мать до дверей морга. Дальше его не пустили.

Двойной шок – испытание не для слабонервных. Во-первых, на Ларису обрушилась слава – она тренер фигуриста-мегазвезды. Во-вторых, в связи со смертью Нины прибыла полиция.

Опрашивали Ларису, опрашивали Лысенкова. С Ларисы, в принципе, взятки гладки. Она оставила живую Нину на попечение Лысенкова Николая Ивановича, с которым была знакома шапочно. Он новый представитель Союза фигуристов России на чемпионате мира. Русскоязычные все друг друга знают. Вернее, друг о друге знают, что-то слышали. В прежние годы, говорят, приезжал кто-то другой, но Лариса никогда прежде ни как тренер, ни как спортсменка в состязаниях такого уровня участия не принимала.

В этом году первый раз. О Лысенкове ей рассказывал Майкл Чайка. И покойная Нина тоже один раз говорила о нем. Что говорила? Что говорила… Неприятное говорила. Подозревала, что Лысенков связан с мафией.

Лысенков аж взмок, разговаривая с канадским полицейским.

С Майклом познакомился на днях в кафетерии. Услышал русскую речь, вот и познакомился. А сегодня Майкл представил его матери. Она показалась Лысенкову странной, даже озлобленной. Ну, мало ли, бывает. Он и убрался из гардеробной поскорее. Потом опять мимо проходил (там же мужская уборная рядом), видит: дверь в раздевалку Майкла Чайки приоткрыта. Взял и заглянул. Может, из любопытства, может, толкнуло его что-то. Сам не знает. Когда заглядывал, уверен был, что раздевалка пуста, что все на арену ушли смотреть, как Майкл катается. Ошибся. У Нины то ли обморок, то ли приступ сердечный. Тренер Лариса Рабин в полной панике рвется из раздевалки, как птица из клетки. Схватила Лысенкова за рукав, перепоручила ему Нину и убежала на арену. Она сказала, что «скорую» уже вызвали, что медики будут с минуты на минуту. Зачем в таком случае был нужен Лысенков, неизвестно. Помочь Нине он решительно ничем не мог, разве что поднял бы ее, если б она сползла на пол, но Нина не шелохнулась. Глаза открыты, в глазах ужас.

И еще одно, но это не для полисмена, это для себя соображение, констатация, так сказать, факта: показалось ему, что ужас в Нининых глазах появился в то самое мгновение, когда она его, Лысенкова, узнала. Полной уверенности в этом быть не может. Она могла уже святого Петра лицезреть в то мгновение, когда Лысенков возле нее со стаканчиком воды суетился. Кто сам не умирал, ни знать, ни судить не смеет.

На вопросы полисмена он отвечал точно и кратко: меньше говоришь – меньше путаешься. Партизан, ага.

Ругал себя мысленно последними словами: угодил в переплет. А все любопытство его неуемное. В душу, видите ли, рассказ монреальского хмыря запал. Во-первых, история по-человечески трогательная; во-вторых, всегда нелишне знать, что у потенциальных конкурентов происходит. Выживший младенец ведь фигуристом стал. Как раз по лысенковской специализации.

Сказать, что полиция уделила ему, Лысенкову, существенно больше времени, чем всем остальным, нельзя. Допрашивали – пардон, опрашивали – всех. Но его, конечно, особенно внимательно. Нина умерла «на его руках», что было полным абсурдом: он до нее даже не дотронулся! Не успел: «скорая» прибыла.

Смуглый и очень красивый полисмен-индус захлопнул твердый казенный полицейский блокнот хорошей кожи, тисненной под крокодиловую. Спросил у Лысенкова, собирается ли тот куда-нибудь отлучаться из Калгари в ближайшие несколько дней.

– Куда отлучаться?! – возмутился Лысенков. – Я ж на чемпионате по горло занят. На мне пятнадцать человек российской делегации!

– О`кей, – равнодушно кивнул полисмен и присовокупил к делу визитную карточку Лысенкова с гербом Российской Федерации и надписями с обеих сторон: на одной по-русски, на другой по-английски. – Если у меня возникнут дополнительные вопросы, – сказал он, – я вас найду.

Лысенков кивнул с тем же равнодушным выражением, что и красивый индус:

– Окей.

Его отпустили, шаг к дверям – и свободен! Можно чаю выпить, душ принять – вспотел весь на нервной почве. В дверях он столкнулся с невысокой изящной женщиной. Лет ей крепко за пятьдесят, но что-то было в ней такое, что Лысенков, во-первых, пропуская ее, задержался дольше, чем было нужно, во-вторых, обернулся и смерил старушку взглядом, словно девушку, в-третьих… неважно.

Старушка-статуэтка светски улыбнулась лишь кончиками губ, даже и непонятно было, улыбается она или нет. Если улыбается, то неизвестно чему или кому.

Эта была ее фирменная улыбка. Она носила ее всегда, когда не было сил на улыбку настоящую. Этот светский суррогат выручал безотказно. Маленькая уютная гримаска, универсальная настолько, что всегда к месту. Как черный нейлоновый свитерок, который первым ложился во Флорин чемодан, куда бы она ни летела. Как темные очки, когда глаза заплаканы. Как виртуальный танк, в котором тебя ни одна сволочь ни задеть, ни разглядеть не может.

Состояние у Флоры было странное. Только что ее чуть не качали, подбрасывая в воздух, как невесту на еврейской свадьбе. Крис Синчаук, директор программ, неожиданно унизивший ее на совещании неделю назад, теперь расцеловал, раскрасневшись и неприлично крепко прижимая к себе. Акар Турасава, глава всей корпорации Canadian Skating Union, поцеловал ей руку. Ну, просто французский дипломат в Букингемском дворце, хотя был он, все знали, из фермерской японской семьи из Ванкувера. Усики оттопырились, уши покраснели.

– I love you! – сказал Акар, словно был вполне себе французский дипломат.

Флора, сияя, как кинозвезда, быстренько записала три или четыре телеинтервью. Радийщики тоже микрофоны подсунули. Газетчиков, естественно, море.

В первые же минуты после выступления Майкл Чайка и его тренер Лариса Рабин куда-то исчезли. Как сквозь землю провалились. Весь шквал эмоций, вся сила небывалого триумфа обрушились на Флору. Она держала удар великолепно. Железная леди канадского спорта, железная, как стальной конек! Флора Шелдон – воспитатель героя! Флора Шелдон, подарившая миру нового спортивного гения!

О случившемся за кулисами еще никто не знал. О том, что умерла мама Майкла Чайки, Флора узнала позже. Бледная, изменившаяся в лице Лариса шепнула ей страшную весть. Новость мгновенно стала известна репортерам, и понеслось…

Канада. Монреаль

«Канада ликует! Такого не случалось никогда прежде за всю историю мирового фигурного катания! Восемнадцатилетний канадский фигурист Майкл Чайка потряс судей и зрителей блистательным катанием».

Элайна вздрогнула. Где этот проклятущий пульт дистанционного управления? Вечно Клод его куда-то запихивает. Нашла. Сделала громче. Задохнулась от счастья. Говорили о ее сыне! Говорили невероятное…

«…Он безупречно исполнил такое количество сложнейших четверных прыжков, что по сумме набранных очков с запасом опережает всех возможных конкурентов, вместе взятых! Завтра Майкл Чайка должен представить свою произвольную программу, но выйдет ли он на лед, пока неизвестно. За кулисами ледового дворца как раз во время его выступления от сердечного приступа скоропостижно скончалась мать Майкла Чайки, пятидесятисемилетняя Нина Чайка. Наш корреспондент рассказывает с места событий».

Бодрый мужской голос, энергичный рассказ за кадром. Элайна очень старается разобрать, что же он говорит, но не может понять ни слова. Слова сливаются в звон.

Крупный план. По грязному снегу парковки ступают мужские черные коньки. Стальное лезвие блеснуло в свете фотовспышки.

Крупный план. Лицо юного мужчины с желваками отчаяния на щеках. Разве мужчины бывают юными? Мужчины бывают взрослыми, но этот… Этот – юный. Миленький, как он вырос… Сыночек!

Крупный план. Пальцы Майкла вцепились в бортик госпитальных носилок. На носилках темно-синий продолговатый брезентовый мешок. В нем, в этом мешке, ее мама?..

Элайна рухнула в подушку лицом вниз. Навстречу грозному звону. Ничего нет. Этого мира, этой реальности не существует. Элайна не желает этой реальности ни знать, ни слышать, но мерзкие звуки, музыка и чьи-то подсвеченные скрытой улыбкой голоса все-таки прорываются в ее маленькое убежище. По телевизору идет реклама. Рекламу всегда транслируют чуть-чуть громче. Элайна двумя руками взялась за углы подушки и сильно прижала их к ушам. Чтобы не слышать. Заодно, оказывается, можно и не дышать. Если немного потерпеть, то, наверное, так можно будет и умереть. Мирно, спокойно. И маму увидеть…

Не получилось. Элайна перевернулась на спину. Нажала красную кнопку на пульте управления. Телевизор погас. Как хорошо… Как тихо… Она встала, выключила верхний свет. Вот так. Теперь совсем хорошо. Просто лежать в темноте. Всю оставшуюся жизнь. Вечно. Если бы так же, как телевизор, можно было отключить мысли, это было бы счастье. Но мысли не отключишь.

Мама умерла… Умерла мама. Они сказали, что скоропостижно. Ничего не скоропостижно. Это все очень давно началось. Никто не знает, почему мама умерла, а Элайна знает – из-за нее, Элайны. Теперь уже ничего нельзя поделать… Поделать? Ничего? Элайна знает, что ей теперь делать!

Все как во сне. Получится, не получится – плевать. Когда ты не можешь чего-то не делать, то делаешь это «что-то» бесстрашно. Да… Равнодушие помогает! Оно перетапливается в бесстрашие, как сливочное масло в топленое. Фу… Кулинарные ассоциации? Нет, не кулинарные. Мать топила сливочное масло. Были чад и гадкий запах. Топленое масло считалось полезным. На нем мать жарила. Элайна еще совсем-совсем маленькая была… Но не надо отвлекаться. Спокойно взвесим все «за» и «против». Что, собственно, может помешать, точнее, кто? Клод.

Он в последнее время какой-то странный. Однажды, семь лет назад, когда его чуть не посадили, он вел себя похожим образом: то неожиданно и ненадолго впадал в веселье и даже был, как умел, ласков, то внезапно начинал по пустякам придираться к Элайне, обрушивая на нее громы и молнии. Клод, как Наполеон, сам себя короновал. Империя его была небольшая, но уголовная. Элайну это особенно не пугало: она-то абсолютно ничем не рисковала…

Жила себе тихонечко, припеваючи. Репутация слабоумной коровы, непроходимой дуры, годящейся только на постельные и хозяйственные нужды, ее защищала. С деловыми планами и оперативными заданиями к ней никогда не приставали. Провалит! Корова. Что с коровы взять? Ничего кроме велфера.

Свой велфер она отдавала Клоду целиком. Исправно. С полной готовностью. А потом клянчила у него «на шпильки» свои же собственные гроши. Выпить любила. Очень любила, но это же не кокаин, это не так опасно.

От кокаина Элайна всегда отказывалась. Почему она не хотела порадовать себя дармовым счастьем, оставалось тайной даже для нее самой. Не тянет ее, и все тут! Кокаин – это для нее уже перебор. От кокаина всем становится хорошо, а ей станет плохо… Клод ей верил. И сама она в это верила глубоко и искренне. И была бы очень удивлена, если б какой-нибудь психиатр (вроде того лысого хрена из университета Конкордия, который однажды уже подбивал к ней клинья), если б специалист по сумасшедшим и наркоманам путем психологических тестов, головоломок и ухищрений установил бы и ей поведал истинную причину ее упрямого воздержания от кокаина. Попробовать кокаин Элайна боялась потому, что ее запугала мать!

Мать дружила с одной пожилой женщиной. Дружила – сильно сказано. Приятельствовала, так точнее. Эстер было крепко за семьдесят. Она сильно красилась, курила и продолжала работать – разъезжала по богатым домам, делала многочисленным и многолетним клиенткам маникюр и педикюр. У Эстер были муж и дети, мальчик и девочка.

В Канаду семья Эстер перебралась в 1960 году из Львова. В те годы подобная счастливая возможность выпадала считаным единицам. Эстер – выпала. Ее муж был родом из Польши. В Польшу и уехали. Вернее сказать, через Польшу убежали, когда в «железном занавесе» приоткрылась временная ненадежная щелка исключительно для уроженцев Польши. Из польского Гданьска прямиком, не распаковывая чемоданов, в Монреаль. Плыли морем, как эмигранты начала века. В монреальском порту их встретил брат мужа, привез в свой дом, показавшийся Эстер дворцом. Начали счастливую по определению жизнь. Муж-бухгалтер легко нашел работу и больше никогда ее не терял. Эстер прекрасно зарабатывала пилочкой, ножницами и не менее острым, чем пилочка и ножницы, язычком. Делает клиентке маникюр – и сплетничает! Хотя кто посмел назвать доверительные женские разговоры сплетнями? Никакие это не сплетни. Это искренность и душевная открытость. Верно?

Мать ходила к Эстер на «быстрый» маникюр. Это означало небрежный, но сносный маникюр в удобное для Эстер время. Например, в половине первого ночи у Эстер на просторной кухне. Старушке не спалось, она звонила Нине, та кидалась в халате в машину, пересекала две тихие улицы и плюхалась на узкий неудобный стульчик перед легким переносным столиком маникюрши. Сама Эстер в полураспахнутом халате и с темно-коричневым мундштуком в темно-коричневых губах сидела, развалясь, в монументальном кресле, обитом длинноворсным оранжевым плюшем. Ей хотелось говорить. Что ее руки в это время делают, было неважно. Нина слушала и деньги платила, хоть и уполовиненные. Ну, так пусть уже уйдет с маникюром!

Сын Эстер стал врачом, дочь вышла замуж за миллионера. У дочери пятеро детей. У сына один-единственный сыночек. Все хорошо. Все очень долго было очень хорошо, а потом хрясь – и оборвалось. Сглазил кто-то. Сыночек Марик – врач! – оказался наркоманом. Кокаин нюхал. Давно, много лет уже. Поскольку он врач, делал это грамотно, так что даже его собственная жена ни о чем не подозревала. Потом все-таки правда обнаружилась. Жена с Мариком развелась, ребенка забрала, вышла замуж за другого человека и делает вид, что счастлива. Ее новый муж – человек ее круга. Богатый. Она ведь за Марика замуж вышла по горячей любви. Если б Марик врачом не был, это был бы чистейший мезальянс… Теперь Мариков сын, внук Эстер, живет с мамой и отчимом в огромном доме в Вестмаунте, недалеко от дома бывшего премьер-министра Канады Пьера Трюдо. А Марик снимает себе убогую квартирку, зато алименты платит как положено, даже больше. Марик (за докторские-то алименты!) видит сыночка регулярно и часто, а Эстер – никогда. Будто и нет у нее этого внука, а у этого внука нет этой бабушки.

Да… А с чего все началось? С кокаина. Миллионер, за которого вышла дочь Эстер, угостил этим ядом бедного Марика. Сам не нюхал, а Марику жизнь поломал. Он на самом деле был не миллионер, а чистый дьявол. Когда дочь пятого ребенка родила, только тогда и узнала, что муж изменяет ей с… мужчинами. Теперь бывший зять и вовсе стал «открытым геем». То есть не стесняется того, что с мужчинами спит. Дочка от позора уехала с детьми в Торонто. Так что живет себе Эстер со стариком мужем, внуков-дьяволят от зятя дьявола не видит. Чужие ногти пилит. Дело хорошее…

Нина очень жалела несчастную, но бодрую и уверенную в себе Эстер. Казалось, чем больше горя сыпалось на ее голову, тем более она становилась бодрой и уверенной в себе.

– Я ж себя с Египта помню! – смеялась Эстер. – Историческая память, не хухры-мухры.

Каким образом память, к тому же историческая, коррелируется с бесстрашием, Нина догадывалась. Ей тоже было что вспомнить.

Вскоре после отъезда Артемия Черникова Нина встала на учет в женскую консультацию. Беременность протекала хорошо, но с токсикозом. День начинался с рвоты. Соседка Хазина стучала в дверь ванной кулаком, требовала не гадить в местах общего пользования, попрекала беспутным отцом. Орала, что у таких (каких?) матерей детей нагулянных отбирать надо! И комнату тоже! Соседка Яльцева посоветовала «спасаться минералкой» и торжественно поставила на Нинин кухонный стол темную пол-литровую бутылку минеральной воды «Ессентуки-4». Нина хлебнула и воскресла!

С работой она справлялась легко – была лаборанткой в академическом институте на стрелке Васильевского острова. Сослуживцы ее, в отличие от соседей, бестактностей не допускали, но и одобрения не было. Это точно.

На «Ессентуки» денег хватало. Не хватало любви и ласки. А также уверенности в завтрашнем дне. Когда ты одна-одинешенька на белом свете, да еще беременная, тебе очень хочется любви и ласки. Еще больше, чем хотелось до беременности, до горькой и нелепой «истории любви», которую не то что больно, просто стыдно вспоминать! Черников умер. Для Нины умер.

Никто из ленинградских знакомцев не знал, что с ним и как. Нина тоже не знала и не хотела знать: ей нельзя нервничать. Но ее нашел Ивашкевич, черниковский приятель и коллега (тоже ленинградский мехмат, тоже репетитор, тоже «диссидент в гомеопатических дозах»).

Ивашкевич – обаятельный, шумный, счастливый, всегда и ко всем доброжелательный – попал, как он сам говорил, с наслаждением хохоча, «в интересное положение». Его горячо любимая девушка, от него беременная, с мамой и папой уже отбыла в Израиль (шел тысяча девятьсот семьдесят девятый год, ворота эмиграции были временно, но широко открыты), а жена (когда-то им тоже горячо любимая) заартачилась. Понимая свои права, не давала согласия на его отъезд. Он же алиментщик? Ну, вот.

Жена не вредничала, просто хотела получше обеспечить их с Ивашкевичем дочку. Ну и себя, естественно. Жена не требовала невозможного, хотела трехкомнатную квартиру вместо однокомнатной. Имеет право! Ивашкевич зашевелился, как не многие умеют. Нина мечтает об эмиграции? Великолепно. Я – перевозчик, гонорар – комната. Все будет хорошо!

Он фиктивно развелся с женой, фиктивно женился на Нине, за пару месяцев (времени в обрез: либо одна беременная родит, либо другая!) построил одиннадцатиступенчатую схему квартирного обмена и вывез беременную Нину, теперь уже Ивашкевич, а не Савину, на свою историческую родину в Израиль. Как бы… вывез.

Из СССР он Нину действительно вывез, но до Израиля не довез. Оставил в Италии, в пригороде Рима, на попечении добрых людей (тут же познакомился, тут же подружился). Оставил ждать американской или канадской визы, какая быстрей получится. Получилась канадская.

Но не сама собой…

Нина так никогда и не узнала, каким страшным русским матом еврей Ивашкевич орал по телефону на русского Черникова. Стыдил, требовал, чтобы тот «хоть душу свою бессовестную продал, а визу девчонке сделал!». Черников сделал. Случайно и легко: помогли ребята из Русской службы Канадского международного радио из Монреаля. Связались с местным отделением Еврейского агентства помощи иммигрантам и попросили ускорить спонсорство ввиду поздних сроков беременности и абсолютного одиночества эмигрантки. В порядке исключения, то есть по блату.

В Италии, прощаясь с Ниной, Ивашкевич держался молодцом. Влюбленных взглядов девчонки не замечал, лирические интонации интерпретировал исключительно «простительной беременной блажью», повода Нининым надеждам он не дал ни малейшего! Но сердце уже ныло, уже хотелось пожать ей, бедняжке, руку чуть нежнее, чем требовал этикет.

Слава богу, что обошлось! Суета, толкотня, люди, за деньги – хоть экскурсия во Флоренцию! Восхищения Италией, Нина не прятала восхищения умным, ловким, сильным «перевозчиком», за которым, вот уж правда, как за каменной стеной… Он что, сам не видит?!

Ивашкевич видел, превзошел себя со скоростным разводом и улетел в Израиль к не менее беременной невесте.

Но все ж, наверное, перед вылетом «наломал дров». Так боялся, что Нина вдруг признается ему в любви, что сболтнул ей лишнего, чего ей знать совершенно было не нужно. Про Черникова.

Теперь, мол, этот хмырь (пардон, сорвалось!) не Черников, а Лысенков. Он фамилию жены взял, чтобы скорее и вернее выскочить из Союза. Нина изумилась: какой жены?! Бедняжка, черниковской эпопеи она не знала совсем. Пришлось объяснять. Ну как русскому человеку уехать?! Ты ж сама как уехала? Через брак, иначе не бывает…

Это еще было ничего, это еще было не так страшно. Это она легко проглотила. Главное, чего ей говорить не надо было, – того, как автор ее беременности сопротивлялся, как не хотел помогать с ее визой, как выворачивался, пытался шантажировать, ерничал: «Если это мой ребенок, я его заберу, она недостойна, раз скрыла…»

Чушь собачья, ребенок ему не нужен. На испуг брал, но визу Нине ее диссидент-производитель сделал! Справедливость восторжествовала с легкой руки весельчака-перевозчика. Даже красиво получилось: ты в Европу? И семя твое за тобой. Поделом.

Ивашкевич летел в Израиль с легким сердцем. Единственное, что вызывало досаду, – чрезмерная Нинина реакция на угрозу отнять ребенка, почти обморок. А про жену черниковскую вроде спокойно выслушала… Ничего, ничего. Все будет хорошо!

После отъезда Ивашкевича Нина прожила в Риме чуть больше недели, и добрые люди, Фира и Андрей, ожидавшие визы в тот же сказочный Монреаль уже почти год, изумляясь Нининой везучести, проводили ее, дав слезное рекомендательное письмо Фириной троюродной тете и почти тезке (одна Эсфирь, другая Эстер) с просьбой принять и девочку, и роды.

Рожала Нина уже в Монреале, в Еврейском госпитале, одном из лучших в городе. Родила девицу (это была удача, не пришлось объяснять лишнего, отказываться от обрезания), назвала дочку именем Элайна.

Не Эсфирь и не Эстер, но все-таки похоже.

Элайну Эстер любила.

– Темпераментная девочка, – коротко говорила она в ответ на Нинины стенания. – Просто темпераментная девочка. – Эстер привычно и быстро перебрасывала мундштук из правого угла рта в левый и тут же обратно. – Главное, Нинушка, береги ее от наркотиков. Вот где вся холера! От кокаина береги. У нас в Монреале этой заразы как в бараке вшей!

В каком именно бараке, Эстер не уточняла. С тем Элайна и выросла. Если очень хочется, то все можно, только наркотиков, хоть умри, нельзя. И после этого мать считала ее непослушной? Непостижимо!

Элайна собрала сумку: зубная щетка, паста, крем для лица, пилочка для ногтей, фляжка с виски, старый толстый свитер, в котором хоть на Северный полюс… Залезла в тайник Клода под раковиной в ванной. Взяла оттуда небольшой темно-синий целлофановый пакет, завернула его в старую футболку и сверху еще одну намотала. Это якобы у нее белье в дорогу так упаковано, чтобы меньше места занимало. Спрятала получившуюся «куклу» на дно спортивной сумки. Все! Тихо вышла из квартиры, аккуратно прикрыла дверь. Не хлопая. Французский замок чмокнул, как болото в кино. Как чмокает настоящее болото, Элайна не слышала никогда. Элайна Ив, родная мать Майкла Чайки, едет к сыну затем, чтобы…

Там видно будет зачем…

Канада. Монреаль – Калгари

Самолетом лететь нельзя – ежику понятно. Ежик – колючее животное с головой настолько маленькой, что мозгам разместиться почти и негде. Но ему многое понятно. Мать часто так говорила: «Ежику понятно».

Элайна с удивлением поймала себя на том, что теперь все, что связано с матерью, ей, Элайне, приятно. Раньше было наоборот – все раздражало. Это открытие было грустным, более того, вгоняло в слезы и тяжелую, каких прежде в помине не случалось, депрессию. Но разнюниваться некогда. Нужно очень быстро продать пайку кокаина и на вырученные деньги купить автобусный билет в Калгари. Самолетом кокаин не провезешь – там везде досмотры, собачки-нюхачки шныряют. Такой песик мимо пройдет, в Элайниной сумке кокаин учует – все, считай, что села в тюрьму. Конечно, на домашних рейсах, то есть не на международных, бдительность существенно ниже, может, на домашних собак и вовсе нет, но лучше не рисковать, спокойненько приковылять из Монреаля в Калгари автобусом. Кстати, чуть не втрое дешевле. Все удовольствие – двести шестьдесят шесть долларов семьдесят два цента. С налогами. Долго, правда. Двое суток и одиннадцать часов сидеть и смотреть в окно… Окей! Годится!

Первая пересадка в Оттаве, вторая в Садбури на севере Онтарио, а потом по прямой! Короткие остановки на автовокзалах, перекусы в «макдональдсах» и «сабвеях». Самое неприятное – автовокзальные туалеты. Эстер рассказывала – в прежние годы они чистые были в Канаде… Да уж… Прошли те времена. Понаехали тут!

Элайне на грязь в туалетах плевать. Элайне вообще на все плевать. Ее потертая и нетяжелая дорожная сумка при ней? При ней. В сумке что? Правильно. В сумке ее богатство, никем не унюханное. Можно сказать, живые деньги. Кому и как продавать кокаин в незнакомом городе, Элайна разберется на месте. На это ее мыслительных способностей хватит, даром что Корова, а Клод из-за украденного не разорится. Не идти же ей из Монреаля в Калгари пешком? Не оставаться же ей в Монреале, когда в Калгари ее сын хоронит ее мать? Не жить же ей приблудной бессловесной коровой при нелюбимом пастухе, когда ее собственный ребенок вырос и стал спортивным героем Канады? Майкл Чайка ей сыном приходится! Вы не знали?

Канада. Калгари

На следующий день мужчины-одиночники катали произвольную программу. Майкл Чайка, набравший по результатам короткой программы наибольшее количество очков, выступал последним. В той самой гардеробной, где чуть больше суток назад умерла его мать, он ждал своей очереди выйти на лед. Почему-то здесь не убирали. Все вещи, что были здесь вчера, оставались и сегодня. Или, может, это Майклу кажется, что не убирали? Ведь была полиция, было дознание. По идее они должны провести экспертизу каждой пылинки на этом полу! Мать умерла загадочно. Чудовищно. Ее совершенно откровенно и нагло убил Лысенков! Почему его до сих пор не арестовали?! Или, может, уже арестовали, только Майклу об этом не говорят по каким-то полицейским причинам? И результаты вскрытия еще не расшифрованы полностью…

Они говорят, что естественная смерть, то есть не убийство. Как же не убийство, когда очевидное и типичное убийство! Мама боялась какой-то мафии, русской иммигрантской мафии. Вроде Корлеоне, но не итальянской. Здесь, на этом месте, стояла и кричала: «У меня нет паранойи. У меня есть причины!» Майкл не поверил. И ее убили. Подсыпали яда, сделали смертельный укол, задушили… Тысяча способов и тысяча примеров…

– Мишенька, сними коньки, мальчик. Я сбегаю поточу…

И ведь она предчувствовала, может быть, даже знала, что ее хотят убить. О, как яростно она воскликнула тогда, перед самым его выходом на лед: «Stay away of Russians!» С ее обычной ошибкой – она всегда предлоги путала. Нужно не «of Russians», а «from Russians».

– Мишенька, ты слышишь меня? Ты же вчера в незачехленных коньках чуть не час ходил. Они ж тупые совсем. Я сбегаю поточу…

Майкл открыл глаза. Лариска смотрела на него снизу вверх. Она присела у его ног. Она готова была, как только он ей это разрешит, расшнуровать и стащить с его ног громадные черные фигурные коньки. Башмаки-крылья.

Лариса чувствовала себя бесконечно виноватой перед Майклом, но она же не знала и знать не могла, что все так обернется… Майкл отвернулся. Он ее в упор не видит, словно она враг. Что же… он с тупыми лезвиями на лед пойдет?! И что происходит? Музыку произвольной программы велел не ставить, хочет опять под Хачатуряна кататься. Это проигрышно, но объяснимо: адажио Хачатуряна Нина выбрала, Майкл, оказывается, сентиментален… Но лезвия-то нельзя не точить!

Произвольную программу Майкл Чайка откатал так же фантастично, как и короткую, но его движения, характер его танца стали совершенно иными. Теперь это был даже не танец, а скорее траурный манифест на льду. Уверенно взлетая в невероятных четверных, Майкл больше не торжествовал. Триумф ушел. Остались сила, полет и горе.

Та же музыка, тот же лед. Другой Майкл и другое потрясение. Зал понял. Майкла проводили овациями, стоя. Но не ликуя, а соболезнуя. Парень стал чемпионом мира и сиротой одновременно. Бедняга. Но за него можно не беспокоиться, он гений!

Акар Турасава говорил по телефону с премьер-министром Канады, принимал поздравления и что-то вроде благодарности за то, как славно он, Акар, поработал. Победа канадского фигуриста в мужском одиночном катании на чемпионате мира, проходящем в Альберте, особенно знаменательна. Всем известно: Калгари – столица, а заодно и цитадель зимних видов спорта в Канаде. И победа одержана не простая, а, как бы это правильнее выразиться, громкая. О ней сегодня не только спортивный, но весь мир говорит! После арабо-израильского обострения – первая новость. Ай да Canadian Skating Union под руководством Акара Турасавы! Такой успех дорогого стоит, Ордена Канады, например…

Когда разговор закончился, мистер Турасава вытер ухо бумажной салфеткой, той же салфеткой протер окошечко селфона и влажные и холодные от волнения пальцы. Нам не привыкать, мы свое дело знаем. Пестуем спортивных, так сказать, героев, как цветы в оранжерее. Каждому – индивидуальный подход. Под руководством Акара Турасавы кураторы Canadian Skating Union проявляют недюжинные педагогические таланты. Например, мисс Флора Шелдон, куратор Майкла Чайки. Стараются люди, вот и добиваются соответствующих результатов. Акар Турасава только руководит, условия создает… Хотя, если вдуматься, это и есть самое-самое главное… Он, однако же, известен своей невероятной скромностью. Свой вклад подчеркивать не станет, а этой Флоре Шелдон публично выразит благодарность. Красивая, между прочим, женщина.

Флора надела длинные тяжелые серьги, которые в прошлом году купила в Рио-де-Жанейро (прозрачные камешки, розовые и бирюзовые, оправлены в золото), и облегающее темно-розовое платье в меленький и скромный бирюзовый цветочек. Ниже колен, с длинным рукавом. Платьице – скромней монастырского, но оно превращало Флору в такой сексапил, что она сомневалась, не отдать ли платьице от греха подальше в «Армию спасения», в Good Will, в пункт сбора одежды для бедных?

Ладно, ради праздника можно. Сегодня руководство Canadian Skating Union празднует свой несомненный триумф. В тесном кругу, в неофициальной обстановке. Флора – героиня! Акар Турасава, Крис Синчаук и еще несколько человек. Все, кто таковых имеет, с супругами. Флора – одна.

Спонтанная идея корпоративной вечеринки принадлежала Крису. «Старается как можно скорее загладить в народной памяти свое категорическое нежелание выпускать Чайку на чемпионат…» – Флора усмехнулась, прослушивая месседж Криса на телефоне. Буду, буду, не волнуйся, уважаемый мистер Синчаук. Обязательно буду, даже сделаю вид, что забыла, как ты меня унизил на том совещании… Злопамятной Флора не была. Это слоны злопамятны. Хобот у них гибкий, а память – нет. Напрасно. Гибкая память – это удобно: здесь помню, здесь не помню… Смотря по обстоятельствам.

Сейчас Флоре лучше забыть, что было сегодня утром. Спину Майкла забыть и не вспоминать… Как он плакал, бедный мальчик! Думал, не видит его никто.

Похороны Нины закончились в одиннадцать часов утра. Лариса пригласила всех к себе домой на поминки. У русских, как и у многих других народов, есть такой обычай: после похорон родственники и друзья умершего собираются вместе и говорят о нем как можно больше хорошего. Майкла на поминках почему-то не было. Флора посидела, сколько требовалось из вежливости, и уехала. Но что-то толкнуло ее.

Сама не понимая зачем, она решила вернуться на кладбище. Просто проехать мимо, как бы еще раз мысленно салютовать бедной Нине, с которой едва была знакома и о которой слышала далеко не лучшее.

Как бесконечно жаль эту женщину, не дожившую до своего счастья считаные минуты…

Лариса говорила на поминках, что Нина жизнь положила на спортивную карьеру Майкла. Так, наверное, и было. Обычно подобное кончается плохо. Дети, пришедшие в фигурное катание, да и вообще в спорт благодаря непомерным амбициям родителей, едва подрастают настолько, что могут этим амбициям сопротивляться, из спорта уходят. «Хочешь быть чемпионкой – сама и катайся!». Сколько мамочек такое слышало?

У ворот кладбища, не въехав в них, повернувшись носом к глухой ограде, стояла старенькая машина Майкла. Собственно, это была машина Нины. На два автомобиля денег у них не хватало, мать и сын по очереди пользовались одним.

Майкл сидел, положив голову на руль. Он прижался щекой к тому месту на руле, где в старых моделях обычно был встроен клаксон. Глаза закрыты, точнее, плотно и сильно зажмурены. Лицо в слезах. Он или не слышал, как подъехала машина Флоры, или не обратил на это внимания. Мало ли машин приезжает на кладбище? Никто его здесь не знает, здесь у каждого свое горе… Вот и у Майкла теперь здесь есть свой уголок… бугорок…

«Почему он не доехал до могилы?» – удивилась Флора. Не смог? Слезы сразили наповал? Наверное. Машина стоит как-то нелепо, будто ее вдруг резко повернули в сторону. Колеса круто вывернуты, и голова Майкла лежит на руле так, словно кинута в истерике, словно он хотел и вовсе сбросить ее с плеч! Длинные руки безвольно опущены, плечи трясутся мелко-мелко, часто-часто. В углах рта пена. Губы дрожат. И вдруг он, не открывая глаз, как закричит: «Мама!» Негромко.

Окна автомобиля плотно закрыты. Он думал, его не слышит никто. Никто и не слышал. Потрясенная Флора скорее по губам поняла, какое слово он выкрикнул, выстонал… Развернулась и уехала. Прочь! Сил нет на это смотреть.

У Флоры детей не было. По ней никто так плакать не станет.

Когда Майкл вернулся домой, было уже темно. Аксель все знал. Как собака узнала о смерти хозяйки, неизвестно. Пес не выл, не скрежетал лапами по полу, вообще никак не проявлял признаков жизни. Три дня в углу гостиной лежал живой собачий труп. Майкл подлил воды в собачью поилку. Аксель не шелохнулся. Майкл придвинул миску с собачьими сухарями ближе к морде. Аксель отвернулся.

«У животных интуиция развита лучше, чем у людей. Он знает, что это я во всем виноват, – подумал Майкл. – Раньше он меня любил, а теперь презирает».

В дверь позвонили. На пороге стояла тучная молодая женщина с дорожной сумкой через плечо. То ли неумытая, то ли заплаканная.

– Уже похоронили? – спросила женщина.

– Да, – ответил Майкл. – А вы кто?

– Можно я войду? Я из Монреаля трое суток автобусом до тебя добиралась.

– А вы кто?

Только сейчас Майкл заметил, что незнакомка говорит не по-английски, а по-русски. И он вслед за ней – тоже по-русски.

Мать заклинала его: «Stay away from Russians!» Он ее требование проигнорировал, и мать убили. Эта женщина – русская, наверняка она что-то знает. Иначе… Какая ей разница, уже похоронили или еще не похоронили?

Майкл молча посторонился, пропуская незнакомку в дом. Она вошла, кинула куртку на пол и, ни слова не говоря, скрылась в туалете вместе с дорожной сумкой. Как она узнала, где туалет? Обычно люди спрашивают где, путают дверь в бейсмент с дверью в туалет.

Пустила воду из крана на полную мощь. «Стены забрызгает, – подумал Майкл. – Мать бы этого не одобрила».

В туалете тетка просидела минут двадцать. Аксель поднялся, подошел к теткиной куртке, стал подробно нюхать. Когда непрошеная гостья вышла из уборной, громадный пес, мамин любимец и защитник, вяло, но приветливо замахал хвостом и, словно кошка, потерся головой о теткины ноги, лизнул ей руку. Майклу стало противно. Предатель Аксель. Бабник! Женский запах любит…

– Я тебе сейчас такое расскажу, что ты мне не сразу поверишь. Поэтому… пошли на кухню, ладно? Я надеялась на похороны успеть и прямо с автобуса – к тебе. Пожрать не успела.

Тетка вошла в кухню и стала там орудовать, не спрашивая ни разрешения, ни что где лежит.

Лысенкову из Москвы позвонил прямой и непосредственный начальник. Лысенков и сам собирался звонить и докладывать о случившемся, но его опередили. Это вроде как нехорошо. Ну, как вышло. Рассказал о встрече с кадыкастым хмырем в Монреале. Если б Майкл Чайка не стал чемпионом мира, если б во время его выступления не померла Нина Чайка, если б померла, но не на руках у Лысенкова, не о чем было бы и говорить! Но сложилось так, как сложилось. Теперь приходится и говорить, и слушать. Точнее, выслушивать, будто в чем-то виноват.

– Вообще, Коленька, резюмируя случившееся, хочу тебе сказать. – Начальник (именуемый в «нежных» лысенковских думах о нем «не посредственный», в комплиментарном раздельном написании) не был старше Лысенкова, но говорил ему по-отечески «ты» и охотно ругался матом. Это было в моде. Сейчас мата не было, Лысенков напрягся. – Вообще, Коленька, есть два принципа, которые очень помогают в жизни, – «не посредственный» издал странный поскуливающий звук, видимо зевнул, – не нервничать и не болтать.

– Так я же и не… – начал было Лысенков, но услышал в ответ легкий детский мат и обрадовался.

– К тебе ни малейших претензий. Все в порядке с тобой, понял?

– Понял.

Командировка в Канаду, долгожданная и сулившая море удовольствий, на деле обернулась сплошной нервотрепкой. Кроме естественного напряга с родным начальством, жить Лысенкову мешали неродные журналисты, то есть не российские, а всяческие иностранные. За последние два дня он дал шестнадцать интервью! Канадской полиции, слава богу, он не был интересен. Там все-таки профессионалы сидят, убийство от естественной смерти как-нибудь отличить способны. Зато для журналистов он, Лысенков, откровенная нажива, точнее, наживка. Сажай его на крючок, то есть в кадр или на газетную полосу, и ловись рыбка зрительского внимания, большая и маленькая. Вот он, человек, который последним видел Нину живой!

Все, баста, больше он ни одного интервью не даст. Шеф сказал, можно расслабиться, значит, можно расслабиться. Например, спуститься сейчас в гостиничный бар и элементарно надраться! Не до потери сознания, конечно, а слегка. Для здоровья и удовольствия.

Бар был темноват. Несколько пар по углам, в центре нешумная компания, типичный корпоратив. Официантка (темная мулатка, но не стройная, как в мечтах и в кино, а омерзительно жирная) принесла Лысенкову запрошенный коньяк. Не успел он допить микроскопической дозы – появились галлюцинации. «Может, здесь для быстроты процесса коньяк дустом разводят?» – Лысенков заметно повеселел. Он не мог оторвать глаз от девушки в темно-розовом платье, сидящей к нему спиной в компании корпоративщиков. Она ему кого-то отчаянно напоминала. А рядом с ней кто? Лысенков пригляделся внимательнее. Да это Canadian Skating Union гуляет, победу свою празднует! Баба в розовом – та самая, которую полицейский сразу же после него допрашивал. Точно!

Лысенков положил на стол двадцать пять долларов, встал и вышел из бара. Дополнительное общение с господами из Canadian Skating Union в его планы не входит. Спросят, почему его не было на похоронах Нины, вроде как он последний, кто видел ее живой, вроде как они хоть и бывшие, но соотечественники, вроде как Майклу Чайке соболезнования надо выразить… Как же, выразишь. Майкл считает Лысенкова убийцей матери, говорил об этом полицейским. Ах, как прав «не посредственный» – не нервничать и не болтать!

О домыслах Майкла знают в полиции. Чтоб об этом не разнюхали журналисты, чтоб не случилось информационного взрыва, самое надежное средство – исключить необязательное общение.

Уже несколько часов Майкл и Элайна сидели на кухне. Аксель лежал между ними, словно баловник-ребенок между родителями. Голова его покоилась под табуреткой Элайны, хвост дотягивался до стула Майкла. То и дело престарелый пес лизал руки Элайны. Лизнет как бы украдкой и счастливо зажмурится. Это Майкла бесило, но он терпел. В факте собачьего лобызания тоже содержалась какая-то информация.

Допустим… она не врет. Что это меняет? Майкл все равно как был, так и остается виноватым в смерти своей… в смерти Нины. Ведь он, можно сказать, насильно познакомил ее с Лысенковым! Она так этого не хотела! Она так ругала Майкла за это! А Майкл? Да не убить ли ему себя сейчас? Мать была в совершенно нормальном состоянии. Она схватилась за сердце только после того, как он ей нахамил. Потом Лариска его спровоцировала, предала… И случилось непоправимое: беспомощная и неспособная говорить Нина оказалась в руках Лысенкова!

Элайна смотрела на сына. Она могла бы смотреть на его лицо еще час, и два часа, и сто часов подряд. Никогда прежде у нее такой возможности не было, только в его раннем детстве, но тогда надо было за ним горшки выносить, попу ему мыть, с ложки его кормить. Этого от нее требовали все вокруг: от социальных работников до потрясенной Элайниным пофигизмом матери. А Элайне-то самой всего пятнадцать лет было! Только младенец уснет, она… шмыг и прочь из дома. Очень сильно погулять хотелось. Непреодолимо! Она в ту пору очень любила рассуждать о несправедливости. Почему мужчинам и женщинам за одно и то же разное наказание? Мужчинам ничего, а женщинам или рожать, или аборт делать. Тогда Майкл был ее позором и обузой, а сейчас… Сейчас она гордилась! Это ее сын – знаменитый и великий!

Гордости Элайна никогда прежде не испытывала. Оказалось, это упоительно! Ах, какая Элайна молодец, что украла у Клода кокаин и примчалась сюда, в Калгари. Теперь она и «при товаре» – считай, что при деньгах, – и при сыне-чемпионе!

– Когда я у матери спрашивал, кто мой отец, она мне всегда одно и то же отвечала… – тихо начал Майкл.

Элайна перебила:

– У бабушки… Не у матери, а у бабушки своей ты об этом спрашивал. И я знаю, что она тебе отвечала. Одно слово. Коротенькое такое словечко: «Я». Вроде как в шутку все оборачивала. Правильно?

– Правильно…

– Мне она то же самое отвечала, когда я ее спрашивала, кто мой отец.

– Ты… тоже не знаешь?

– Абсолютно.

– А кто мой отец? Ты-то мне можешь ответить?

– Майкл… миленький… прости меня, пожалуйста… я не могу тебе ответить…

– Здесь тоже какие-нибудь мафиози замешаны? Мартины Ивы?!

– Нет-нет, что ты! Я просто… не знаю кто.

Он вскочил, опрокинув стул, Аксель немедленно на него залаял, громко и скандально. Предатель-кобель был уже не на его, Майкла, стороне, а на стороне этой суки!

Майкл грохнул об пол стеклянную кружку, из которой пил. Кружка не разбилась – крепкая. Поднял стул. Сел. Сказал, не глядя Элайне в лицо:

– Рассказывай.

«Дежавю!» – пронеслось в голове у Элайны. От внезапного поворота разговора, от волнения ее вдруг затошнило. Восемнадцать с половиной лет назад был точно такой же разговор: она пыталась объяснить случившееся Нине. Тошнило скорее от страха, чем от токсикоза беременности.

И вот вместо матери допрос учиняет сын. Ему тоже нужны подробности, которых нет. Элайне решительно нечего рассказывать. Ну, нечего! В декабре тысяча девятьсот девяносто четвертого в монреальском Чайна-тауне был веселый праздник. Она забеременела. Все.

Для Элайны, может быть, и все, а Майкл каждый день видит в зеркале лицо довольно красивого азиата. Элайна говорит, отец был из группы гонконгских школьников, приехавших в Монреаль на рождественские каникулы. Попрактиковаться в языке.

Взять и поставить свою рожу в Интернет с надписью: «Ищу отца!» Гонконг – не Китай, там народу не так уж и много…

Элайна ушла спать. Майкл уступил ей свою спальню, сам перебрался в материнскую. Она просилась в Нинину, но… Не обсуждается.

В половине двенадцатого ночи без звонка и видимой причины явились Лариска и Клаудио. Ясно… зачем. Лариска хотела оправдаться, хотела, чтоб Майкл ее понял и простил. Она же никак не могла ожидать, что сердечный приступ настолько серьезен! И так далее и тому подобное. Лариса горячилась, Майкл – нет.

– Ты понимаешь, что ты ее убила тем, что с Лысенковым оставила?

– Глупости!

– Мне плевать, что ты думаешь. Мне вообще на вас обоих плевать. Лысенков – преступник, он убил мою маму. Я эту тайну распутаю.

– Миша, ну что ты такое несешь… Ты-то не будь сумасшедшим, как… – Лариса осеклась на полуслове.

– А я и не знал, что паранойя может передаваться по наследству. – Клаудио взял со стола мандаринку, подбросил и поймал.

Он смотрел на Майкла с вызовом. Остановить процесс в зародыше – лучшее, что можно придумать. У мальчишки явно поехала крыша. Не выслушивать же, кивая, бред сумасшедшего?

– Миша, что это? – Лариса подняла палец, прислушиваясь. Из спальни Майкла раздавался легкий, но явный человеческий храп. – Кто у тебя?

Майкл тоже прислушался. Действительно храп!

Он рассказал про Элайну. Пришла тут одна… его настоящая мама…

Лариса кричала, что Элайна – обыкновенная мошенница-самозванка! Клаудио язвил, советовал Майклу стать писателем – писать детективы, в которых фигурируют зловещие мафиози и кровожадные вампиры. Или любовные романы, в которых пятнадцатилетние девочки сплошь рожают близнецов.

Будить Элайну Майкл не позволил, пожалел.

Россия. Москва

– Уважаемые коллеги, прошу вас обратить внимание на очевидные факты. – Главный психолог российской сборной по фигурному катанию Григорий Александрович Макаров закашлялся и сделал два больших глотка из припасенной в собственном портфеле бутылочки «Ессентуков».

Не любил он пахнущую не то мочой, не то детдомом водичку из казенного графина.

– Я не поэт и глубоко убежден, что спортивная борьба не допускает лирики. – Макаров обвел присутствующих холодным взглядом. Сразу давал понять: кто не с нами, тот против нас. – Но я обязан обратить ваше внимание на очевидные факты, какими бы невероятными они ни казались. Начну с того, что все вы очень хорошо знаете: заходя на четверной прыжок, фигуристы обычно отталкиваются ото льда с силой, значительно превышающей их вес. Раза этак в четыре превышающей… Верно?

Это был риторический вопрос. Никто из присутствующих не шелохнулся. Пусть Макаров такие вопросы задает, когда в следующий раз будет в детском саду лекцию читать. Станислав Яшвин, Заслуженный тренер СССР, человек крайне язвительный, вместо ответа пару раз постучал карандашиком по столу. Тук-тук-тук… Мол, теряем время.

Макаров знал, за что Яшвин его ненавидит. На Яшвина не взглянул. Продолжил спокойно:

– Такой разбег позволяет фигуристу взлететь в воздух приблизительно на полметра. Если фигурист поднимется на меньшую высоту, он просто не успеет докрутить свои ротации в воздухе, упрется в лед. Против законов физики не попрешь, тут коррупции нет. И рад бы взятку дать, да некому-с…

Члены комитета засмеялись. Мокрый снег лип к оконному стеклу тяжелыми крупными хлопьями. «О боже, теперь вообще из Олимпийского проезда не выедешь, трафик такой, что мало не покажется. Все, застрял на полдня!» – с ужасом подумал Яшвин, не слушая докладчика.

Макаров продолжал:

– Так вот, я специально поинтересовался. История фигурного катания знала прецеденты, когда спортсмены взлетали на пятьдесят пять с половиной и даже на пятьдесят семь с половиной сантиметров. И оба эти рекорда – достижения российских фигуристов. Выше никто ни на одном катке мира никогда не взлетал! Что же зафиксировала калгарийская пленка? Нечто совершенно невероятное. Майкл Чайка многократно поднимается на сто сорок, а один раз даже на сто сорок пять сантиметров! То есть фигурист взлетает почти на полтора метра? За счет чего такая прыть?! Крыльев за спиной у господина Чайки, несмотря на фамилию, замечено не было. Смотрите внимательно.

Макаров нажал кнопку на подключенном к проектору лаптопе. На белой стене появилось изображение.

– Это видео – официальный документ. Это именно то, на что смотрели судьи чемпионата мира, выставляя оценки. Смотрели и глазам своим не верили! Я эту копию получил, сделав официальный запрос, и привез ее из Калгари в Москву с учетом и соблюдением всех международных норм и правил. Это моя собственная копия, и я уверен, что здесь нет ни малейшего монтажа. Такие же точно копии улетели в Америку, в Германию, во Францию, в Японию… Скоро это, наверное, в Ютьюб выложат, но там, в Ютьюбе, возможно, будет монтаж, а здесь – голая правда. В чистом виде анатомия квадрупла Чайки. Давайте смотреть по фреймам. Первый фрейм, второй, третий, четвертый… Чайка движется горизонтально, набирает скорость, строит будущий прыжок. Вот он начинает входить в прыжок. Смотрите внимательно! Вот здесь, уже на этом отрезке, он имеет больше энергии, чем теоретически мог набрать после столь короткого разбега. Так мне кажется… Что же происходит дальше? Смотрите внимательно! Поднялся еще выше! За счет чего? Начинает вращения. Скорость его вращений не превышает скорости вращений других фигуристов. Он ведь посредственный фигурист, этот Чайка, ну и вращается, как может, как умеет.

Члены Олимпийского комитета впились глазами в белую стену, на которой застыл в стоп-кадре восемнадцатилетний канадец. Лица не видно – волосы взметнулись вокруг головы, руки прижаты к туловищу не слишком плотно, правый локоть торчит. Ноги скрещены в полутора метрах надо льдом.

– Я сейчас выскажу такое предположение, от которого у меня самого мурашки по коже. – Макаров вздохнул и понизил голос: – Его снизу поддерживают. Мы этого видеть не можем, но поддержка имеет место. И неслабая.

«…Три пятнадцать дня, а за окном уже почти стемнело. Минус восемнадцать, гололед… Хорошо! Самое время сначала на заседании ерунду слушать, а потом в трафике стоять», – отвечая собственным мыслям, Станислав Яшвин громко крякнул. Члены комитета обернулись к нему, будто ждали совета. Как на речи докладчика реагировать? Яшвин сделал каменное лицо. Фиг вам. Сами решайте!

– Всякая сила, – чеканил слова Макаров, – имеет вектор направленности и может быть измерена в килограммах на квадратный сантиметр. Сила любви, в данном случае сила материнской любви, тоже имеет эти объективные параметры. Эта сила невидима. Она работает подобно лонже – страховке в цирке. Назовем ее «небесная лонжа», по-английски – the sky rigging. В момент прыжка эта сила сначала помогает Майклу Чайке взлететь, а потом существенно тормозит его снижение и тем самым продлевает его полет. Потому-то Чайка и успевает сделать дополнительные ротации в воздухе… Она же, эта небесная лонжа, несла его в том сногсшибательном шпагате… Вы все этот момент помните. Он есть и на этой пленке, можно проследить по фреймам.

Макаров замолчал, выключил проектор, взглянул на высокое собрание. Сидящие за столом дружно отражались в его полированной глади. Древесину рассматривали. Роскошь здесь, в Олимпийском комитете, почти кремлевская.

«Боитесь, болваны? – Макаров усмехнулся. – Твари дрожащие. Достоевский о вас писал».

Члены комитета в большей или меньшей степени были знакомы Макарову десятки лет. Тертые спортивные функционеры, опытные чиновники, плюс два-три выдающихся тренера, добавленных в комитет «для запаха», для плезира, как французы говорят. Все решают чиновники, а тренеры только присутствуют, сидят – не вякнут. Им и время-то свое на заседания тратить жалко, их дело – на катке с фигуристами работать.

Наталья Карцева, старая заслуженная тренерша, которой Майкл Чайка был глубоко противен уже потому, что он не был ее питомцем, первой назвала вещи своими именами:

– Что вы, Григорий Александрович, стесняетесь вслух-то произнести? Что квадруплы Майкла Чайки имеют мистическое происхождение? Это, что ли, у вас комом в горле стоит?

Макаров не ответил, но заметно приободрился.

– Вы знакомы с природой телекинеза? – Он обратился не конкретно к Карцевой, а ко всем участникам заседания одновременно. – Факт телекинеза не вызывает у присутствующих возражений? Почему же, если мысль может сдвинуть с места карандаш, она не может ослабить гравитации? Чуть-чуть?

Макаров был хороший оратор, знал, где паузу сделать. Пауза сработала – Карцева даже покраснела слегка. И у Яшвина на роже кое-что написано.

Макаров заговорил еще уверенней:

– Мысль есть духовная субстанция. Тут трудно возразить. Вот и не возражайте. То, что произошло на льду чемпионата мира в Калгари, объясняется просто: дух матери и воля сына вошли в резонанс. Образовался лучевой пучок, сгусток энергий, что-то вроде солнечного зайчика. Солнечный зайчик энергий в пространстве. Я вам последнее скажу, и вы со мной согласитесь. – Макаров обвел взглядом господ чиновников, удивляясь одинаковому каменному выражению их лиц. – Пока Нина Чайка, мать фигуриста, была жива, он катался из рук вон плохо. Первые тридцать секунд его короткой программы – откровенный провал. Это есть на пленке… Но как только Нина Чайка умерла, ее сына словно подменили! Здесь необходим точнейший хронометраж. Во вторник прилетает Лысенков Николай Иванович. Нина Чайка умирала у него на руках. Он и поможет окончательно раскрыть эту тайну.

Канада, Калгари

Лысенков был сильный малый, ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержаться и не размазать наглецов по стенке. Они подстерегли его в подземном гараже гостиницы и зажали с двух сторон. Восемнадцатилетний сопляк Майкл Чайка, даром что спортсмен, и престарелый Александр Потапов, опять-таки даром что спортсмен. Потапова Лысенков уважал – живая легенда! Но ведет себя старикан просто смешно. Детективы хреновы…

– Я знаю, что ты связан с мафией, – шипел Потапов, вцепившись в горло Лысенкова длинными, худыми и холодными пальцами.

Майкл обеими руками обхватил Лысенкова сзади так, что не шевельнуться. Можно, конечно, перекинуть мальчишку через спину и хрястнуть с размаху об пол, но… жаль дурака, он мать на днях похоронил.

Потапов сильно нажал на кадык Лысенкова. Еще чуть-чуть – и раздавит.

– Ты что-то знаешь насчет Нины? Говори!!!

– Да… – прохрипел Лысенков. – Пустите…

…Они уселись на кухне у Майкла Чайки – Потапов, Лысенков и Майкл. В спальне Элайна и Марина Черноземова, жена Потапова, дожидались, когда их позовут.

Черноземова была крошечной, как десятилетняя девочка. К макушке дюжиной детских заколок пришпилены две тощие и туго заплетенные косицы. Ну, девочка, школьница, худышка из гимнастической секции!

Элайна рассматривала Черноземову с огромным интересом. Она и поверила-то не сразу, что перед ней такая знаменитость. Черноземова и Потапов – легенда о любви! Мать ими восторгалась, не раз пересказывала Элайне прочитанное о них сорок лет назад в главном советском журнале «Огонек». Познакомились они на катке. Черноземовой было шестнадцать лет, Потапов – еще старше. В большом спорте карьеру начинать безнадежно поздно, но они рискнули. Упрямые были, уверенные в своих силах и друг в друге.

Скоро весь мир любовался их движениями, синхронными до волшебства. То, что они делали на льду, больше относилось к искусству, чем к спорту. Золото сыпалось на них из рога изобилия. Не деньги, а золотые медали чемпионов – многократных, бесспорных, непобедимых!

Миллионы землян, на зависть обитателям иных миров, с восторгом затихали у телеэкранов, когда Черноземова, воплощенная грация, доверяя рукам Потапова, словно Промыслу божию, безмятежно кружилась вниз головой, волосами касаясь льда. Медленно. С наслаждением. То был какой-то немыслимый и невиданный прежде элемент, ими изобретенный.

И музыку они всегда выбирали особенную. Не популярную какую-нибудь, заискивающую перед публикой, а лаконичную и гордую классику. Эта музыка еще больше усугубляла красоту их бытия на льду… Зрители их боготворили…

И вот состарившаяся богиня сложила морщинистые ладошки на острых коленках, сидит в полуметре от Элайны в ногах ее кровати и внимательно на нее смотрит. Верит она Элайне или нет?

Иногда Черноземова прислушивается к голосам из кухни. Это хорошо. Элайна тоже послушает.

– Я во вторник улетаю. Канадская полиция меня больше не задерживает, отпускают меня. – Лысенков посмотрел Майклу в глаза. – Все, что полицейским было нужно, они выяснили. Ваша Royal Mountant Poliсe, ваша Конная Королевская рать, убедилась в моей непричастности к смерти твоей мамы.

Лысенков сидел посреди кухни на маленькой круглой табуретке за девятнадцать долларов. Мать купила эту табуреточку где-то на распродаже и очень ей радовалась, считала полезнейшей вещью. Легонькая, крепкая, куда хочешь поставишь и сто раз переставишь, а не нужна – прячь ее под стол. Потапов, не спросив, взял табуретку и усадил на нее допрашиваемого. Мамина табуреточка под убийциной задницей… Возразить Майкл то ли не успел, то ли постеснялся. Слушал Лысенкова, а думал о матери.

Удивительная вещь – человеческий мозг. Мысли в нем возникают – как ветры веют. Взметнулся вихрь воспоминаний и погас, и никто его, этот вихрь, кроме тебя самого, не чувствует, не подозревает о его существовании. Все-таки хорошо, что никто не может читать человеческих мыслей. Детектор лжи не считается. Там одни ухищрения, а гарантии нет и быть не может. Мысли людей читает только Бог… Майкл очнулся. Он отвлекся! Упустил, что Лысенков рассказывает.

На Лысенкова пристально и грозно смотрел Потапов. Слушал внимательно, сопоставлял. Майклу не позволял ни перебивать, ни вообще высказываться.

В половине второго ночи Потапов разрешил Лысенкову уйти. Руки не подал. Начал допрашивать Элайну. Когда понял, что откровения Лысенкова безупречно ложатся в пазл, отпустил ее спать.

Потапов крякнул, встал, походил по кухне, в десятый раз за эту долгую ночь включил чайник. Теперь он рассуждал молча. Есть вещи, которые нельзя произносить при Майкле.

«…по словам Лысенкова, он, Лысенков, хотел Нине воды подать, ну и наклонился к ней, а у нее в глазах – ужас. Относился ли ужас в Нининых глазах именно к Лысенкову, неизвестно. На принадлежность Лысенкова к преступным структурам абсолютно ничего не указывает. Лысенков, скорее всего, пустое место, обыкновенный спортивный функционер, факультативная и необязательная фигура. Шестерка».

Элайна оставила дверь в спальню приоткрытой – нервничала. Слышала, как Потапов зашел в уборную на первом этаже. Хороший мужик этот Потапов, но строгий слишком. На испуг берет. Как он гаркнул-то на нее: «Ничего не утаила?» Ничего Элайна не утаила. Ничего существенного.

Что он так долго руки моет? Сильно, что ли, грязные? Выключил воду, вышел. Чай пошел пить. Ну и на здоровье.

Там, под раковиной, под рулонами туалетной бумаги, под контейнерами с бытовой химией, под половой тряпкой в нечистом тазике, паечки кокаина припрятаны. Штук этак с дюжину. Белое золото! Конвертируемый товар, справедливо изъятый у Клода. Сколько Клод ее унижал?! Ну так пусть получает благодарность. Коровой звал – коровья и благодарность!

– Кямочка, здравствуй, мальчик!

Клаудио вздрогнул не столько от неожиданности ночного звонка, сколько от этого голоса. Голос почти из детства. Тинатин Виссарионовна Медведева была давней и близкой подругой его отца. Степень давности, так же как и степень близости, всегда оставалась элегантной и неоднозначной тайной. В Тинатин Виссарионовне все было элегантно и неоднозначно. Даже имя-отчество.

Родилась она в сорок первом, перед самой войной. В те годы это отчество было вторым подарком судьбы. Первым оставалась сама жизнь, невероятно длинные ресницы, отчаянно блестевшие, словно были они шелковыми, ненатуральными, приклеенными, матовая кожа восхитительного кукольного личика и маленький, никогда не закрывающийся ротик.

Едва научившись говорить, Тинатин превратилась в несусветную болтушку. Ее младенческие речи, будто лимонные корочки в сахаре, улучшали настроение всем, кто оказывался рядом. Тинатин выросла, а эффект «лимонных корочек» остался. Двумя-тремя ловко соединенными словечками она умела подкислить чужой триумф, ей неприятный, или подсластить собственное унижение. Она была речевым хамелеоном, но не топорным, неизбежно сползающим к подлости, какими кишела эпоха, а одаренным, чутким и по возможности порядочным.

В сороковые, когда была ребенком, в пятидесятые, когда ее яркая женственность безнадежно затмевала суть произносимого, в шестидесятые, семидесятые и даже в восьмидесятые, когда она, нарядная и перманентно, что бы ни стряслось, счастливая, «работала в искусстве». Она была бессменной и безупречной секретаршей всесильного ленинградского театрального режиссера. После его внезапной смерти перебралась в Москву и из искусства перешла в большой спорт, стала секретаршей в Союзе фигуристов России. Влиятельной. По-другому у нее не получалось. Кисло-сладкие речи, сладко-едкие компромиссы, горько-радужные заблуждения… Жила как все.

Когда потребовалось, из Тинатин Виссарионовны превратилась в Тинатин Ларионовну, потом даже в Валентину Ларионовну, хотя в паспорте все как было, так и оставалось.

При первом же отбое воздушной тревоги с удовольствием вернулась в Виссарионовны.

С фамилией было значительно проще. Выйдя замуж на заре туманной армянской юности, она раз и навсегда избавилась от девичьей фамилии Абрамян и стала Медведевой. Потом она выходила замуж еще два с половиной раза (последний брак был и недолгим, и без регистрации – не брак, а суррогат-половинка), но фамилии уже никогда не меняла. Быть Медведевой Тинатин Виссарионовне нравилось. Великолепная фамилия. Не фамилия, а квинтэссенция великоросса!

Потом, при президенте Медведеве, на шутливые вопросы подхалимов, окружавших ее всегда, так как она считала их полезными для нервной системы, отвечала всерьез: «Интуиция, интуиция и еще раз интуиция…» Это было абсолютной правдой. Интуиция действительно всю жизнь оставалась ее безотказным компасом.

Клаудио не любил Тинатин Виссарионовну. От нее исходила опасность. У Клаудио, хоть он и не женщина, тоже была интуиция. Не любил он и когда поминали его азербайджанское имя – Кямал. Зачем делать человеку неприятно? Поминающие, как правило, знали зачем.

– Кямочка, – пропел прокуренный дамский баритон. – Кямочка, что же ты исчез, мальчик? Почему не звонишь?

Глупей этого вопроса придумать нельзя. С какой стати он должен ей звонить?!

Тинатин выдержала иезуитскую паузу, слушая, как он блеял нелепости про занятость и разницу часовых поясов. Минуты через полторы она освободила его от мучений. По-деловому, но подчеркнуто доброжелательно. Этого требовала интуиция.

– Кямал, послушай меня. Сейчас у нас было заседание Олимпийского комитета. Макаров сделал доклад о прыжках твоего Майкла Чайки. Он считает, что там паранормальные явления задействованы, что мальчишку твоего, ни много ни мало, держала страховка из потустороннего мира. Он назвал ее «небесная лонжа».

Клаудио поперхнулся, куда-то пропал голос, и он не произнес, а скорее прошипел:

– Небесная что?

В ответ прозвучали четыре кратких смешка из Пятой симфонии Бетховена.

– Ха-ха-ха-ха. Ха-ха-ха-ха. – Тинатин Виссарионовна резко сменила тему – сообщила о погоде в Москве – и повесила трубку. Прости, мол, старушке тоже некогда. Государственные дела!

Канада. Монреаль

Приблизительно с конца января Эстер начали беспокоить сны. Снился Советский Союз. Она, совсем молодая, с мужем и детьми на вокзале в Бресте. Уже пройден таможенный досмотр, теперь они ждут, когда им разрешат пройти на посадку в вагон. Поезд «Москва – Варшава» светится в темноте яркими окнами, в окнах – силуэты людей. Это еще не граница. Это только посадка в поезд, который перевезет их через границу, но почему-то страшно. Сон был знакомый. Он снился Эстер много раз и всегда по-разному. И всегда было страшно.

Ничего, что могло бы напугать Эстер, не происходило, но смутное недоброе предчувствие висело в воздухе. Сейчас остановят. Сейчас скажут, что за границу им ехать нельзя. Сейчас разлучат с детьми… Советская власть не одобряла отъезжающих. Государство полагалось любить, не рассуждая. Оно твоего деда в тюрьму, а ты его люби. Оно тебя на овощебазу гнилые овощи перебирать, а ты, несмышленыш, радуйся: «У нас зря не сажают! Ни людей, ни картошку».

Входят они в вагон, а там большая грязная птица с крючковатым клювом бьется об оконное стекло, рвется наружу, на свободу. Эстер удивилась – как птица в купе залетела? И тут же проснулась, ничего не помня.

Часов в пять вечера, уже в легких сумерках, она парковала машину возле супермаркета. По парковке гуляли громадные грязные чайки. Все с крючковатыми носами. У нескольких странное нарядное и не птичье какое-то оперенье: кончик хвоста черный, а по черному полю – белые и ровненькие горошки, словно по лекалу выведенные.

«Мода, что ли, у птиц такая на хвосты в горошек? Как у женщин на платья?» – Эстер усмехнулась и тут же вспомнила сон. С тех пор чайки стали сниться ей постоянно. Снов без чаек теперь у нее не бывало. Либо Эстер вообще не помнила сна, либо в нем обязательно были чайки. Одна или несколько. Иногда жирные и грязные птицы-старухи. Иногда молодые, длинноногие, худые – птенцы-подростки. В апреле первый раз приснились птицы-красавицы. Словно балерины, они порхали в голубых небесах, щедро залитые нереально ярким солнцем. Солнечные сны Эстер всегда расценивала как доброе предзнаменование, но почему вдруг в ее снах так вольготно и так настойчиво расположились чайки, понять не могла. К орнитологии Эстер не имела ни малейшего отношения.

Канада. Калгари

Апрельское солнце рвалось в пыльные немытые окна. Майкл разбирал материнские вещи. Документы, фотографии, несколько допотопных видеокассет со старыми советскими кинокомедиями: «Ирония судьбы», «Служебный роман». «Джентльмены удачи». Когда-то, когда был совсем маленьким, он смотрел эти фильмы вместе с матерью и страшно хохотал. Мать тоже смеялась вслух, особенно когда на Крамарова верблюд плюнул… Потом совместные просмотры сами собой устранились. С приходом Интернета мать пристрастилась к российским сериалам и аудиокнигам. Сама она скачивать книжки в Интернете не умела, регулярно ходила в русский видеосалон, там ей обновляли «интеллектуальную поилку», как она говорила: загружали ее маленький аудиоплеер новыми сказочками для взрослых.

Аудиоплеер, гениальный приборчик не крупнее большого пальца ее собственной руки, был постоянно приколот декоративной булавкой ко всем ее свитерам, халатам и кофточкам. Менялась кофточка – перестегивался плеер. Наушники в ушах – всегда. Майкл тоже с наушниками не расставался, но, как язвительно шутила Нина, он вливал в уши иной яд – слушал «якобы музыку».

Он взял в руки ее серебристые «ушки» на длинных розовых проводочках. Не любила она эти наушники – слишком крупные, больно от них. За неимением лучших мирилась с такими: на себя лишний доллар потратить стеснялась. Нажал кнопочку пуска.

– Кирилл Зелин. «Серфинг в реальностях», – зазвучало в голове. Он закрыл глаза. – «Аудиокнига…»

И пошла какая-то муть. Странный у матери был вкус.

– Ты бабушкино слушаешь? – Над Майклом, улыбаясь, стояла Элайна. – Дай мне.

Он выдернул из ушей розовые проводочки. Не выключая, подчеркнуто грубо. Протянул Элайне.

Словно испуганные, серебристые диски жалобно закачались в пространстве между ним и Элайной, усердно наполняя это пространство своими специфическими истинами. Остановить поток чужого сознания было легче легкого – кнопку нажал, и кончено. Но Майклу не хотелось самому нажимать эту кнопку. Вышло, будто бы он не уважает материнских странностей. Он уважает! Но не приемлет. Рад бы, да не может: слишком уж глупо.

«Основным инструментом серфинга является целевой слайд – визуализация картины, в которой цель уже достигнута», – неслось из серебристых головок. Элайна подхватила провода, запихнула говорящие диски в свои уши. Муть смолкла.

Майкл оделся и поехал на каток. Впервые после чемпионата и похорон Нины.

Он почувствовал себя премьером сразу, как только вошел в здание катка. Опять пришлось раздавать автографы. Даже водитель черного, похожего на катафалк автобуса UPS, заскочивший на минуту с какой-то депешей, даже он, узнав Майкла, честно отстоял в маленькой стихийной очереди и, засучив рукав свитера, попросил расписаться прямо на голой руке – между кистью и локтем.

– Я теперь год мыться не буду! До самой Олимпиады!

Глупая шутка, но все счастливо засмеялись. И Майкл вместе со всеми.

– Как я рада, как я счастлива тебя видеть! Бери на руки мою малышку, а я вас сфотографирую телефоном!

Перед Майклом стояла женщина в истошно сверкающей (под золото) куртке, с вороньим крылом на лбу. Та самая китаянка, дочку которой он чуть не раздавил за неделю до чемпионата. Он тогда еще упал и разбил колено… Та, что на весь каток минут пятнадцать вопила: «Бастард! Бастард! Бастард!» Он должен брать ее дочку на руки?! Улыбаться в ее объектив?!

Правая штанина резко ползет вниз. Гном в красной шапочке двумя руками радостно тянет брючину на себя, а поскольку гном хоть и крохотный, но сильный, еще секунда, и Майкл окажется без штанов.

– Окей! – Майкл подхватывает малышку и водружает ее себе на шею.

Мамаша отбегает на пару метров – великолепный кадр!

– Может, хватит славы? Может, ты соизволишь потренироваться?

Майкл обернулся. Клаудио ему даже не улыбнулся. Интонация точно та же, что до чемпионата: отчитывает нерадивого мальчишку.

– Марш на лед!

Защищаясь от обожающих и приветствующих, словно пасечник от пчел, Майкл добрался до гардеробной, надел коньки и ступил на лед.

Лариса, увидев Майкла, обрадовалась несказанно: он вышел, вышел на лед! Теперь нужно восстановить и закрепить те фантастические элементы, что были показаны на чемпионате. Была б она сама себе хозяйкой, кинулась бы сейчас к Майклу, зацеловала бы мальчишку!

Увы, нельзя. Клаудио запрещает. Клаудио – хороший хореограф, Клаудио – хороший психолог, но… При всем уме и таланте он всего лишь мужик. В смысле самец. Примитивное создание. В сущности, Клаудио – упрямое и прямолинейное восточное животное.

Эта мысль была сладостной. От нее тянуло внизу живота, съеживались в каменный кулачок ягодицы. Обзывать Клаудио животным, обзывать его ласковым нежным зверем – колоссальное удовольствие, но проделывать это можно только и исключительно с подружкой Иркой, бывшей соседкой, так и оставшейся жить в крохотном израильском городке Метуле. На самом севере Израиля, у ливанской границы, до которой при особом желании можно из Метулы пешком дойти.

Ирка на границу не ходит, она работает на фабрике не то швеей, не то закройщицей, плачет ночами, вспоминая родной «Мосфильм». Ирка – единственное существо на Земле, знающее про Клаудио. Она не осуждает, наоборот, откровенно и по-хорошему завидует. Кроме того, Ирка существует в другой реальности: из Калгари в Израиль четырнадцать часов лета! До появления Фейсбука и Твиттера сплетни были исключены. Теперь все изменилось, теперь, как говорит Жванецкий, «одно неосторожное движение, и вы – отец». Отрекаться от былых признаний поздно, да и не хочется. Потерять возможность хоть в неделю разочек, хоть на пятнадцать коротких минут, хоть перед кем-нибудь вывернуть душу наизнанку в припадке бесхитростного бабьего хвастовства? Да ни за что на свете!

После триумфа Майкла Чайки на чемпионате мира жизнь Ларисы изменилась кардинально. Теперь она была самой дорогой и самой востребованной тренершей в Калгари. К ней летали на короткие сессии из Европы и Америки. Ей практически некогда было спать: с шести утра до восьми вечера она «печатала деньги». Пришлось взять секретаршу, которая отбивалась от журналистов, вела переговоры с клиентами, собирала с них чеки и вела бухгалтерию. Секретарше они с Клаудио платили пополам, хоть Клаудио и зарабатывал значительно меньше, чем Лариса. По каким-то загадочным причинам после чемпионата он резко помрачнел. Слава Майкла Чайки, безусловно, окрасила и его тренерский престиж в радужные цвета, но Лариса, по сравнению с ним, просто флуоресцировала.

Десять тысяч долларов за неделю тренировок (в среднем по четыре часа в день) с одиннадцатилетней японочкой пока оставались рекордом Ларисиных заработков. Это не значит, что другие клиенты платили ей меньше за ее звездное тренерское внимание. Ни в коем случае! Такса оставалась таксой, но больше никому не удавалось сразу столько часов заполучить. Смутное чувство подсказывало Ларисе смутную истину: слишком долго с одним и тем же фигуристом ей общаться не надо. Гораздо правильнее, отработав краткую сессию, сказать что-нибудь вроде: «Вы понимаете, за такое короткое время серьезных перемен мы добиться не можем…» Слушающие понимали, просили больше часов, они же готовы платить! Лариса со вздохом признавалась, что все ее тренерские минуты (о часах и говорить не приходится) давным-давно расписаны и распроданы. Клиенты, смущенные, улетали восвояси. Все ясно, звездный тренер не хочет тратить на них своего драгоценного времени, у нее есть ученики поталантливее… Какая она деликатная.

У Ларисы от этих мизансцен, как от мыслей о нежном звере по имени Клаудио, сладко тянуло внизу живота.

Собственные же ее неприятные догадки состояли в следующем: никого и ничему особенному она научить не может. Вот где зарыта собака, пусть себе спит спокойно. Нечего зарытую собаку беспокоить.

Да, да, да, да! Лариса прекрасно осознает, что она голая королева. Ну и что?! Другим-то об этом знать необязательно. Короткие тренерские сессии для отпрысков богатейших семейств – вот кредо тренера Рабин. Четырнадцать часов в день на льду? Отлично. Можно и восемнадцать, если потребуется. Деньги захлестывают, как наводнение. Страда!

Майкл стоял возле бортика долго. Привыкал, осматривался. Лариска в углу арены что-то пламенно объясняет трем колумбийским миллионерам от четырех до тринадцати лет. Рядом, с противоположной стороны бортика, переминаются с ноги на ногу их молодая, красивая и пышноволосая мама-миллионерша и знойного вида молодой, но лысеющий папаша. Про это семейство гудит весь каток. Говорят, что красивая мамаша – дочь человека, контролирующего сахарный бизнес не только в Колумбии, но еще и в Венесуэле. По совместительству. Деньги у них сумасшедшие, а фамилия почему-то собачья – Койкер-Хондье, то есть голландский спаниель. Дети, мальчик и девочка подростки и младший четырехлетний карапуз, на коньках едва держатся. Зачем платить несусветные бабки за уроки для начинающих, понятно только миллионерам. Им видней. Лариска, светясь любезностью, утирает четырехлетнему нос. Оплачено!

Майкл улыбнулся собственной мысли. А ну как он войдет с Лариской и с Клаудио в конкуренцию? Уроки начнет давать. А что? Тренерский сертификат у него есть…

Помявшись, медленно поехал. Лед вез, ложился послушно под ноги, струился. Упругий, чуть-чуть мягковатый, отличный лед! Разогнался, прыгнул двойной тулуп. Прыгнул криво, неинтересно, даже покачнулся, когда приземлялся. Сам удивился, что так плохо-то? Еще раз… То же самое. Даже хуже. Протащил дорожку. Ничего, тащится. Ноги помнят. Еще раз зашел на прыжок…

Минут через пятнадцать подъехал Клаудио и буркнул, как хулиган из какого-нибудь российского фильма:

– Давай выйдем, поговорить надо.

Нокаут был тяжкий. Клаудио похлопал Майкла по плечу, мол, не дрейфь, парень, все будет Окей! Нам с тобой не впервой, не в таких передрягах бывали! Майкл благодарно улыбнулся. Спасибо за поддержку.

Вечером Клаудио позвонил и бодрым голосом сообщил, что все в полном порядке, все так, как договорились. Майкл может тренироваться с часу ночи до четырех утра ежедневно, включая выходные. И конфиденциальность полная, и стоит ночное время дешевле. Сегодня же ночью можно и начать… Даже пошутил:

– Дракула ты наш.

Майкл был с Клаудио согласен. Зачем выставлять на всеобщее обозрение свои интимные проблемы? А проблемы Майкла иначе как интимными не назовешь. С кем человеку выяснять отношения, если его не слушается его собственное тело? Только с самим собой. Значит, проблема какая? Интимная. Недельку правую ногу поуговаривает, недельку – левую, и все наладится. Он опять взлетит в прыжке, как в торнадо, опять поплывет надо льдом в легендарном шпагате. Летучий канадец вернется! Только не нужно его торопить.

Никто и не торопил. Флора звонила Ларисе, вежливо выспрашивала:

– Ну, как наш мальчик? Да, да, конечно. Я понимаю.

Акар Турасава регулярно присылал Майклу приглашения принять участие в очередном «круглом столе» на телевидении. Или в какой-нибудь громкой пресс-конференции, или в каком-нибудь особенно престижном ледовом шоу. Майкл соглашался только на те, где платили и не нужно было выступать на льду. Майкл Чайка выступает исключительно на трибуне. То, что «летучий канадец» вдруг утратил способность летать, должно остаться тайной. Это его маленькая и временная проблема. Интимная. Пожалуйста, не суйте нос!

Москва – Калгари

Григорий Александрович Макаров был патриотом России. Теперь это не модно. Теперь это трудно. Патриоты России Россию не разворовывают, а потому, как правило, бедны. Макаров, однако, не бедствует, зарабатывает не меньше какого-нибудь прямолобого Яшвина. Он вполне мог бы оплатить билет в Канаду сам, но обошлось. Хоть и со скрипом, но оформили командировку от Союза фигуристов России. Еще бы!

Важность предстоящей Олимпиады очевидна для всех. Даже скромные командировочные начислили. На гостиницу хватит.

Жаль, конечно, что поездку невозможно засекретить, но тут уж ничего не попишешь. Не наклеивать же, в конце концов, усы, не приставлять же к Майклу Чайке наблюдателя-профессионала… Хотя почему, собственно, нет?

Осведомленность предполагает осведомителя, толковый наблюдатель – это всегда плюс. При желании и усы можно отрастить.

Желания не было. Была скука. Он попросил у стюардессы водки. Легче не стало. Уснуть невозможно из-за живота – давит собственной же тяжестью. Единственный по-настоящему «зрячий» спортивный психолог Макаров был не слишком спортивен. Ох, не слишком! Зато он единственный. Может быть, в России, а может, и в мире. Спортивная психология и ее наиважнейший раздел «спорт высших достижений, психология чемпиона» – вот то, что Макаров изучал десятилетиями, чему посвятил жизнь. Прожитые годы отложились тяжелым животом, камнем в левой почке, доброкачественной не опухолью, но мудростью в мозгу. Был еще один камушек, ясно ощущаемый и весьма тяжелый. Его постоянно хотелось снять с души и потом расчесать ушибленное место. Проблема лишь в том, что никто, и Макаров в том числе, не знает, где конкретно располагается орган, называемый душой. Зато все знают поговорку «вскрытие покажет». Он закрыл глаза.

Из-за воздушных ям самолет потряхивало. «От страха вибрирует. Хозяина внутри себя чует», – с удовольствием подумал Макаров и «уснул наяву» – нырнул в любимые мысли.

…Как же его фамилия? Американца этого? На «Люцифер» похоже… Вот память проклятая. Совсем прохудилась. Самые простые слова вдруг исчезают из биологического жесткого диска, когда хотят, без малейшей логики, и когда хотят возвращаются. Вот, вспомнил! Найдиффер. Так-так, закрепляем в памяти. Найди фер. Что найди? Фер найди. Да вот он, что его искать-то? Но ты его все равно найди. Потом надо пофыркать, там «ф» двойное, и все в порядке. Фамилия многоуважаемого американского коллеги тут же всплывет в памяти – Найдиффер, мать его!

…Этот самый Найдиффер еще в семьдесят девятом году вывел правильное определение психологического типа: спортсмен-чемпион. Однако до сути Найдиффер не докопался, «непобедимость» как личностную характеристику не определил. Характеристики членов его экспериментальной группы, по существу, ничем не отличались от ординарного букета параметров спортсменов высокой квалификации. Какой же в этом смысл?

Нет, как сказал Владимир Ильич Ленин, мы пойдем другим путем.

Необходимо распознать и расшифровать природу непобедимости как обособленного психологического явления. При этом фактор взаимовоздействия соперников – воздействия одной личности на другую – должен изучаться отдельно, специально.

Итак, непобедимость. Что лежит в ее фундаменте, поддерживает и питает ее как личностное образование?

Победы в детском возрасте? Да, безусловно, но они играют лишь дополнительную роль. Первопричина, без сомнения, лежит совсем в других пластах – в мотивации.

Здесь, вероятно, ключом может служить понятие «абсолютная мотивированность». Это качество, если оно есть, проявляется задолго до прихода в спорт, в самом-самом раннем возрасте.

Болезненное честолюбие, максимальное стремление к победе в любой детской игре, обостренная реакция на любую критику, на подавление его сопливой личности – вот черты «мотивированного» младенца. Стремление к известности, популярности, признанию у окружающих его права на лидерство – эти качества, вероятно, заложены в подсознании, обусловлены генетически. Драчуны и забияки, интриганы и ябеды, лидеры в подгузниках, колошматящие погремушкой братьев по разуму и горшку, ближе к спортивному пьедесталу, чем тихони из страха или тихони из благородства.

– Почему ты отдал без боя свой куличик?

– Потому что мне не жалко.

– А почему тебе не жалко?

– Потому что я добрый.

– А почему ты добрый?

– Потому что воспитательница велит.

– А почему ты ее слушаешься?

– Потому что я ее боюсь…

Получается, что в подоплеке детского благородства лежит страх? Если бы не страх, они вели бы себя иначе. Дети эгоистичны. И, в отличие от взрослых, искренни в своем эгоизме.

Итак, мотивация… Мотивация… Мотивация…

У большинства спортсменов механизмы мотивации работают на уровне бытового сознания. Поэтому мотивацию необходимо постоянно возбуждать, оптимизировать. Здесь у каждого, у каждой категории спортсменов, свой путь.

Первая категория. Спортсмены – люди долга. Ими движет любовь. К близким, к тренеру, к родине. Хорошие ребята, но их мало. Очень мало.

Вторая категория. Спортсмены-артисты. О-о-о… Они артистичны! Зрители, телевидение, реклама, интервью, слава, цветы… Наивные и невинные души. Бедняги, эти души они с легкостью губят. Тщеславие – грех.

М-да… А что не грех? Весь спорт – один сплошной грех. Потому-то и выплывает на самый верх чаще всего третья категория – спортсмены-человеконенавистники.

Их наполняет внутренней силой и ведет к победе лютая ненависть к сопернику. Для такого спортсмена его соперник – безусловное зло. Он ненавидит его самого, его тренера, его страну, его язык. Планету его тоже бы возненавидел и проклял! Но не может. Сам «на земле этой вечной живет».

Самое же потрясающее и аморальное в спорте – это то, что нет абсолютно никакой разницы в том, чем именно наполнена мотивация, какой именно энергией: энергией любви к родине и маме или энергией ненависти к сопернику и его омерзительной стране. Знак неважен! Важна наполненность. Так плавают под парусами. Даже встречный ветер можно разными хитростями заставить работать на себя. Однако в управлении парусами никто ничего аморального не находит. Эх, люди, люди… Людишечки… «Дети мои», как сказал бы Найдиффер-Люцифер.

Все три мотивации, первая – праведная, две оставшиеся – греховные, всевозможные и бесчисленные их гибриды, не работают без подпитки. Без подпитки они затухают, как затухают колебания маятника. Это главное, это ключ, открывающий дверь в кладовые истинной непобедимости. Всем и всегда нужно эмоциональное топливо! У кого этого топлива на данном этапе больше, тот и победит. То есть фактически побеждает не наиболее подготовленный, а наиболее мотивированный. Доказать это невозможно. Нет весов, способных взвесить эмоцию. Да и не разрешит никто подобного эксперимента: это явное вторжение в частное пространство личности. Особенно американцы развопятся: нарушение прав и свобод! А ведь это открытие, тут Нобелевская премия, только руку протяни. Эх, люди, людишечки…

Как нормальный советский человек, Макаров по-английски не говорил. По-французски, естественно, тоже. Это молодежь теперь практикуется с электронными переводчиками, переписывается эсэмэсками со всем миром, щебечет в Скайпе. В таких условиях можно хоть по-китайски заговорить, если хочется. Другая эпоха! А он мастодонт лопаторылый, железным занавесом крепко придавленный. Ну ничего, прорвемся!

Родной Аэрофлот перенес Макарова на быстрокрылом лайнере из Москвы в Монреаль, «а там рысцой и не стонать». В Монреале нужно сделать пересадку на внутренний рейс – до Калгари. Времени на пересадку достаточно: два с половиной часа.

Григорий Александрович достал заранее подготовленную записку. На двух языках, по-английски и по-французски, там было написано следующее: «Я лечу таким-то рейсом в Калгари. Пожалуйста, проводите меня к месту посадки в самолет. Спасибо». Ощущение пренеприятнейшее: нужно совать под нос незнакомым людям письмецо-просьбу, будто он глухонемой или инвалид… Почему, собственно, «будто»? Глухонемой и есть. Инвалид детства, счастливого советского детства. Заграниц этих драных Макаров видел великое множество, но он всегда летал в составе делегации: с переводчиком, с сопровождающим, прилично, достойно, красиво. А тут – один, сирота без знания иностранных языков.

Все решилось быстро и просто. После третьего паса от одной стюардессы к другой (может, они и не стюардессы вовсе, а просто сотрудницы аэропорта) Макаров был посажен в первый ряд перед воротами номер 16 с твердым наказом: сначала будет объявлена посадка в Ванкувер, только следующая – в Калгари. Номер рейса высвечивается на электронном табло. Цифры он различать умеет? Ну, вот и хорошо. По номеру рейса сообразит. «Бон вояж», – пожелала стюардесска, очень Макарову неприятная. Чего приятного? Полная беспомощность. Будто катетер тебе ставят. «Гранд мерси», – буркнул он. Два часа до посадки отсидел, нахохлившись, не вставая со стула.

Внеочередная командировка Макарова в Канаду совершенно не обрадовала Лысенкова. Григорий Александрович явно ехал рыться в грязном белье. Значит, он начнет докапываться, сопоставлять, искать причины, делать выводы. Вернувшись из Калгари в Москву, Лысенков с допроса на кухне у Майкла Чайки немедленно угодил на такой же пристрастный и беспардонный допрос в Союзе фигуристов России, инициированный Макаровым.

Увы, даже домашнего адреса Майкла Чайки Макаров из Лысенкова вытряхнуть не смог: Лысенков его попросту не знал. Придется Григорию Александровичу разбираться на месте.

Работать без конкретного плана, руководствуясь лишь собственной интуицией, Макаров умел. В его профессии иначе невозможно. Научился давным-давно. В прошлом, однако же, случались осечки. Пережимал. Например, в случае с Яшвиным и Бачуриным.

Гениальный фигурист Паша Бачурин разрывался между двумя прославленными и почти гениальными тренерами – Яшвиным и Карцевой. Работал то с одним, то с другим: три года с ней – ссора, два года с ним – ссора. Рокировка, и все сначала.

Карцевой в работе с Бачуриным обойтись без помощи психолога было сложнее по той простой причине, что она женщина, входить в мужские гардеробные не имеет права. Мужчина-психолог был необходим уже для того, чтобы в гардеробных, непосредственно перед выходом спортсмена на лед, держать эмоциональный щит. Одного недоброго слова и даже взгляда было достаточно, чтобы вывести Бачурина из равновесия. Макаров защищал его эмоциональную стабильность. Это была версия Карцевой. Сам же Макаров знал: цены его участию в продвижении Паши Бачурина просто нет. Его влияние бесценно!

Станислав Яшвин сам был мужик. Ну и доморощенный, из тренеров, психолог. Яшвин не хотел делиться с Макаровым ни деньгами, ни славой. Без предупреждения он взял и написал жалобу в Союз фигуристов. Просил оградить его самого и его воспитанника Павла Бачурина от домогательств спортивного психолога Григория Александровича Макарова. Ну не паскуда? Был тихий, интеллигентный скандал. Макаров за несколько предыдущих лет, при Карцевой, слепивший из психики Бачурина конфету, теперь стоял у бортика и «колдовал» против него. «Раскройся! – мысленно кричал он Паше, заходившему на четверной прыжок: – Раскройся прямо сейчас!» И Паша раскрывался после второй ротации, вместо четверного прыжка приземлял двойной. Яшвин только в рукопашную с Макаровым не кидался, но удалить его с катка не мог – психолог не баклуши на катке бьет, а плодотворно общается с перспективными фигуристами. О каком дистанционном влиянии речь? Что за бред? От кураторства спортивного психолога в работе с Павлом Бачуриным Яшвин отказывается, но, возможно, ему самому нужна помощь врача?

Да… Веселые были времена. Не прошло, как говорится, и года! Какой-то компрадор, эмигрант вшивый, с птичьей фамилией и азиатским лицом, всерьез угрожает спортивному престижу России! Чтобы обезвредить противника, в феномене Майкла Чайки необходимо разобраться досконально. Изучить окружение, понять причинно-следственные связи, вникнуть в рутину его жизни. Разгадать систему, стратегию и тактику его тренировок, если таковые имеются. Разработать план действий.

План действий Клаудио разработал. Простой, но удачный: дал сторожу-филиппинцу микроскопическую взятку (двадцать долларов). Теперь в любое время суток Майкл получал ключи от ледовой арены (под роспись в журнале) и так же сдавал обратно. Ночные тренировки были незаменимы. Майкла никто не видел и не мог видеть!

В основном он тренировался один. Лариса с утра до ночи была занята со своими миллионерами, не могла и не хотела жертвовать ночным сном, обглоданным до пяти, а то и до трех с половиной часов.

О звонке из Москвы, о сообщении Тинатин Виссарионовны Клаудио ей не рассказал. Во-первых, не поймет, во-вторых, запаникует, в-третьих, тут же доложит Флоре, чем всколыхнет Canadian Skating Union, в-четвертых, выплеснет эмоции на Майкла, в-пятых, выведет из равновесия самого Клаудио, задавая вопросы, на которые у него пока нет и не может быть ответов.

Клаудио великодушно оставил Ларису «печатать деньги», убедив наивную женщину в том, что «сейчас это важнее». Лариса с наслаждением поверила. Она оказалась жадной. Кто бы мог подумать?

Майкл приходил на каток в половине первого ночи. Катался он в подвале, на второсортной хоккейной арене, маленькой, с обшарпанными бортами и тусклым светом. Освещение можно было включить и другое – мощное, – но Майклу не хотелось. Так интимнее, так спокойнее. Будто бы и без обязательств.

Здесь, на хоккейной арене, лед был для фигуриста жестковат, но Майкл понимал, что его отношения со льдом изменились вовсе не из-за кондиций заморозки. Изменилось что-то внутри и вокруг него самого. Что-то важное ушло, уплыло, улетело прочь, остались рутина и скука. И ненависть к странным обстоятельствам.

Что же происходило с ним, с Майклом Чайкой, во время чемпионата? Почему он летал?

Если бы не фотографии в газетах и Интернете, если бы не призовые деньги, полученные из International Union of Skaters[12], если бы не весь этот шум вокруг него, он вполне мог бы думать, что ему его прыжки и полеты приснились. Как же, как они у него получались? Уму непостижимо.

Вот он заходит на прыжок, заходит, как всегда, как всю жизнь заходил. Еще полсекунды… сейчас он должен взлететь! Он ясно помнит, именно в этом фрагменте гравитация его отпускала, словно кто-то рубил якорный канат! Нет. Ничего не происходит. Он не то чтобы забывает, что именно делать, просто «оно» само собой не делается. Должно делаться, но не делается.

Клаудио запретил Майклу сидеть в Интернете, отобрал лаптоп, говорит, что на нервной почве у Майкла произошли сбои в той зоне мозга, которая отвечает за точные движения. Он называет эту зону двигательной, а движения, за которые она отвечает, – «точностными». Зона эта может быть настолько чувствительной, что даже вспышки фотокамер ее травмируют. Поэтому во время серьезных состязаний перед выходом на лед никаких интервью!

Ради Бога. Майкл никаких интервью не ищет. Что еще сделать, чтобы снова взлететь?

Клаудио Майкла утешает, говорит, что сам через подобное проходил неоднократно, что у других еще хуже бывает. Был случай, когда один олимпийский чемпион вообще забыл, как прыгать сложнокоординированные прыжки. Вдруг. Забыл. И тоже на нервной почве. Не на Олимпиаде, конечно. На тренировке.

– Неужели ты думаешь, что олимпиец, который лет десять – пятнадцать щелкал тройные прыжки, как жареные семечки, мог вдруг «забыть», как это делается? Нет, конечно, голову же ему не оторвало. Где-то внутри его головы нужная информация осталась и хранилась в лучшем виде. Спортсмен потерял не навыки, а ощущение. Координационную веревочку он потерял…

Майкл слушал внимательно.

То, что Клаудио говорит, это одно. То, что Майкл чувствует, совсем другое. В одном они сходятся: секрет его внезапной и уникальной прыгучести нужно искать именно здесь – в зыбком мире спортивной психологии.

Педагога Майкл не злил, лаптоп назад не просил. Районная библиотека недалеко, Интернет в свободном доступе, копай себе психологию спорта, пока досконально не разберешься.

Летучий, летучий, летучий канадец… рано или поздно он не может не вспомнить, как он это делал!

В библиотеку Майкл ходил ежедневно, как на работу. Отоспится до полудня и начинает собираться. Тихо-тихо, чтоб не разбудить дрыхнущую после ночных приключений Элайну.

Элайна жила замечательно. Цвела и пахла. Да, пила. Немного. Но каждый день. А что, нельзя? У нее появилось много новых друзей. Город Калгари оказался вполне цивилизованным местом. Солнечный, с небоскребами, барами и музеем палеонтологии. В Калгари, между прочим, собрана замечательная коллекция костей динозавров. Крупнейшая в Северной Америке!

Деньги были. Деньги Элайна брала у Майкла. Немного. Но каждый день. А что, нельзя? Толку больше будет.

Майкл и так призовыми деньгами распорядился как последний дурак. Все пятьдесят четыре тысячи долларов вбухал в материнские долги. В банк отдал. Идиот! Ну и что он выиграл? Наличных не осталось, а долг все равно не погашен: мать по кредитным карточкам в общей сложности почти семьдесят тысяч была должна.

Элайна Майкла отговаривала деньги банку отдавать, но он же Элайну не слушает, он же ее вообще биологической матерью не признавал, пока она анализ ДНК не сделала. Своровала у него несколько волосков с расчески, плюнула в салфеточку и отвезла все это добро в частную лабораторию при государственном госпитале. Конечно, за такое удовольствие пришлось заплатить. Бесплатная канадская медицина подобные анализы за счет налогоплательщиков не делает. Анализ подтвердил искомое: они – мать и сын.

Майкл изменился мгновенно. Сразу. Словно его, как радиоприемник, на другую частоту переключили. Вежливо попросил Элайну не пить много, потому что своим пьянством она его, видите ли, позорит.

Смешно! Когда это Элайна много пила? И кто в Канаде много пьет? Вы когда-нибудь и где-нибудь пьяного на улице в Канаде видели? Кроме индейских резерваций, конечно. В резервациях пьяных на улицах, может, тоже нет. Элайна никогда ни в одной индейской резервации не бывала.

Зато в России, мать рассказывала, пьяные на бульварах песни поют, а потом под заборами спят. Отдыхают они так. В Канаде тоже есть люди, которые предпочитают спать на улице, но спят они не под заборами, и они не пьяные. Просто им так хочется. Человек сооружает себе ложе, считайте, что кровать, из картонных коробок и тряпок. Летом можно спать где угодно, а зимой расположение ночлега диктует климат. Как правило, приходится выбирать места рядом с вентиляционными люками метрополитена или еще каким-нибудь отверстием, через которое выходит теплый воздух, иначе околеешь. Элайна ни разу в жизни так не ночевала, никогда-никогда. Но она этих, спящих на тротуарах, нисколечко не осуждает: их право!

Люди живут «в каменных джунглях». Почему в обыкновенных джунглях можно спать где угодно, а в каменных – только внутри домов? Можно и снаружи. Кому как нравится. Не судите и не судимы будете.

Это все насчет того, чтобы «не пить много». Хорошо еще, что он вежливо попросил, а то бы Элайна ему ответила. Не его, Майкла, дело – учить родную мать, как ей жить! Вот.

Выпив, Элайна менялась, становилась нарочито грубой, даже дразнила Майкла тем, что он сын алкоголички. Это Майкл пропускал мимо ушей. Это его особенно не царапало. Страшное слово, которого нельзя произносить никогда… слово «бастард». За «бастарда» он вышвырнул бы ее из дома. Все остальное Элайне было можно, «алкоголичку» Майкл глотал легко. К тому же острие оскорбления все-таки было направлено в нее, а не в него.

Майкла Элайна не боялась совершенно. Если она кого-нибудь и боялась всерьез, то после ее монреальского бойфренда Клода это были Лариса и Клаудио. Особенно неприятными, всегда грозящими скандалом, были отношения с Лариской.

С тех пор как Майкл возобновил тренировки, Клаудио и Лариса начали приходить к нему домой очень часто. Клаудио и Майкл обсуждали результаты ночных тренировок, разрабатывали стратегию вранья: у Майкла что-то там не ладилось, и Клаудио учил его, как и что конкретно на эту тему врать. Лариска же обычно сидела и молчала, погруженная в мысли или принесенные с собой рекламные буклеты – моды изучала. Она же теперь сделалась богатой дамой! Много зарабатывала и много тратила. У нее в сумке постоянно валялись немалые деньги, чаще всего початые пачечки двадцатидолларовых купюр. Сколько именно у нее с собой денег, Лариса, как правило, не помнила. Элайна убеждалась в этом всякий раз, «одалживая» у богачки двадцатку-другую. Лариса совершенно не помнила на что, где и когда тратила легко приходящие и легко улетавшие деньги.

Скандал разразился после того, как однажды она буквально схватила Элайну за руку. Покричали. Лариска на Элайну, Клаудио на Лариску, Элайна на Майкла, Майкл на Элайну. Хорошо! Свои люди, в выносе мусора из избы никто не заинтересован. Элайна пообещала, что больше «одалживать» не будет, но до того, как пообещала, многократно напомнила Ларисе, что именно победа Майкла, ее, на минуточку, сына, сделала посредственную тренершу Ларису Рабин знаменитой и востребованной. Лариса должна всю оставшуюся жизнь благодарить Нину, родную маму Элайны. Если б Нина отдала Майкла другому тренеру, Лариса сегодня подрабатывала бы на катке в качестве гардеробщицы. Так же, как ее товарки в Израиле, в городе Метуле, где на денежки канадских еврейских организаций построен замечательный ледовый дворец…

Про Метулу, ясное дело, Элайна узнала из постоянного Ларисиного телефонного трепа. Подслушала.

Лариса кинулась к Элайниной голове, чтобы вырвать пару-тройку волосин, Элайна встала в боевую стойку, Клаудио и Майкл мгновенно разобрали женщин по недружественным объятьям. Лариса с наслаждением колотилась в железных руках Клаудио, Элайна дышала Майклу в лицо мятной жвачкой. Натужно улыбалась, едва удерживая мысленно стократно произнесенную подлую фразу, готовую сорваться, как гестаповская овчарка, и разорвать душу Майкла в ошметки: «Ну, что ты со мной сделаешь? Выкинешь мать на улицу? Послушаешь эту жадную дуру, которая один раз уже оставила твою бабушку в руках убийцы?»

Тяжелая была сцена, но продолжалась она недолго. Жизнь опять покатилась так, как прежде, с той лишь разницей, что теперь Элайне все реже удавалось поворовывать в санаторных домашних условиях, все чаще в супермаркетах под обстрелом камер слежения или в мелких лавчонках, где этих камер было меньше или не было вовсе. Майкл давал Элайне деньги на карманные расходы, но все меньше и меньше: у него у самого денег было в обрез. Когда ему зарабатывать? Ночью тренируется, днем спит. И ночью, и днем чувствует за собой слежку. Элайна слышала, он Клаудио об этом говорил. Клаудио, что удивительно, Майкла не переубеждал. Да, следят. Не могут не следить. Мол, яркие победы, и спортивные в том числе, безнаказанными никогда не остаются.

Помешались оба, таким и кокаина не требуется.

Если что-то требуется ему по-настоящему, он это получит. И получил!

Эпоха Интернета преподнесла Макарову колоссальный подарок. Он еще в Москве догадался набрать в Гугле по-русски: «Русская Канада». И мгновенно понял, что не пропадет. Вот они – «адреса и явки» с телефонами и веб-сайтами, с именами и маршрутами общественного транспорта. Правда, в основном очаги русской жизни располагались не в Калгари, а в Торонто, но и в Калгари, если поискать, несомненно, можно будет найти братьев по разуму. Например, как сообщил торонтский русский сайт, в Большом калгарийском колледже только что завершилась конференция студенческого профсоюза с пышным именем The Student Federation of Calgary Big College[13]. На конференции была принята резолюция, поддерживающая бойкот израильских товаров, изъятие инвестиций из израильской экономики и принятие санкций против Израиля. По-английски все вместе это называлось: Boycott, Divestment & Sanctions. Сокращенно – BDS. Макаров по-английски не читал, не писал и даже не говорил, но слову из трех английских букв – BDS – страшно обрадовался. BDS, Бэ Дэ эС! Теперь Макаров знает, где искать нужные связи и необходимую поддержку: среди тех, кто хоть и из Калгари, но бойкотирует Израиль.

Почему так? Однозначно ответить трудно. Как сообщал сайт – кстати, явно проеврейский, – канадский студенческий профсоюз кишмя кишит студентами-арабами, эмигрантами первого поколения или детьми иммигрантов первого поколения. Абсолютное неприятие Израиля у них в крови с младенчества, а канадская политкорректность еще не привилась. Вот они и бурлят, невольно подогревая и в сдержанных христианах смутную, дремлющую до поры неприязнь… Нет, не к мусульманам, танцевавшим на радостях, когда самолеты-смертники снесли нью-йоркские близнецы-небоскребы, а к евреям, которых до Холокоста в Канаде не любили совершенно открыто. Даже не во все рестораны пускали. В Торонто, знакомый дипломат рассказывал, в тридцатые годы у входа на пляж Sunnyside (там теперь выставка – Canadian National Exhibition) висела табличка: «No dogs or Jews aloud» («Собакам и евреям вход запрещен»). После Холокоста выражать неприязнь к евреям стало нельзя. Открыто – нельзя.

Макаров усмехнулся. Да уж! Кстати, и с неграми – то же самое.

В Москве его серьезнейшим образом предупреждали, что в Канаде простое русское слово «негр» непроизносимо в принципе. Как угодно выкручивайся, а негра негром не называй! Ни в глаза, ни за глаза. Называй его чернокожим, лучше – темнокожим. Но не черномазым! Филологи…

С помощью черноглазого и темнокожего двадцатилетнего ливанца, активиста студенческого профсоюза, уже на третий день пребывания в Калгари Макаров приобрел славную ассистентку-переводчицу. Невысокая, плотная до квадратности, лет под тридцать. Она и студенткой-то не была, из Большого калгарийского колледжа ее отчислили и за неуплату, и за неуспеваемость. Теперь жила она тихонечко с двумя маленькими детьми на государственное пособие, которое ей выплачивали как матери-одиночке. Звали ее Ульяной. Ни больше ни меньше.

Она была из русских духоборов, в семнадцать лет уехала из родной деревни (то есть из небедного фермерского хозяйства) в Калгари, чтобы учиться, но вместо образования приобрела две – одну за другой – беременности. Муж ее был обыкновенный жлобоватый канадец, «ред нэк» («красная шея»), хорошо зарабатывающий электромонтер в большой компании. Почему-то Ульяна не хотела брать от мужа денег. Затаила она обиду и на свою мать. Не могла простить слов, брошенных в запале ссоры.

– Ну так и живи с ём! – со злостью крикнула тогда мать.

Ульяна повернулась и ушла, толкая перед собой просторную и комфортабельную, как «роллс-ройс», двухместную детскую коляску. На одной половине «роллс-ройса» для самых маленьких под надежнейшим пологом спал спеленатый по старинке младенец, на другой – в позе китайского мандарина сидел двухлетний толстяк и сосредоточенно сосал добротную соску.

Разговаривая с Ульяной, Макаров ловил себя на смешной мальчишеской реакции: у него слегка кружилась голова. Конечно, вовсе не из-за того, что он на старости лет влюбился. Здесь было совершенно другое, он заслушивался ее русской речью. Странной, старинной, абсолютно не тронутой иностранным акцентом. Ульяна говорила по-русски так, как говорили крестьяне времен Льва Толстого. Язык духоборов, идеально сохранившийся в плотно закупоренной изоляции, Макарова восхитил. Вот она, Русь-матушка! Кто бы мог подумать, он из Москвы в Калгари на двух самолетах добирался, а оказалось, что на машине времени прокатился, причем назад.

По-английски Ульяна говорила, как Макаров на современном русском, это был ее родной язык. За пару дней, под руководством Макарова правильно мотивируя свой интерес, она без труда выяснила, где именно и когда именно тренируется фигурист Майкл Чайка. Где именно и с кем именно он совместно проживает.

Совместное проживание с Майклом принципиально отличалось от совместного проживания с Клодом. Элайна наслаждалась независимостью. Хочу – пью, хочу – сплю, хочу – к черту посылаю. Жаль, кокаин почти весь распродан. Осталась пара-тройка паечек – неприкосновенный запас. Его нельзя тратить на текущие расходы, он хранится на черный день: мало ли что?

Денег не было совсем. Конечно, с голоду она не умрет, на то есть Майкл, но… скучно!

Однажды в баре Элайна разговорилась с замечательной русской девочкой. Звали ее Ульяна. Как Владимира Ленина, его тоже как-то так звали, похоже очень. Ульяна жила одна с двумя детишками на велфер. Скуднейшая жизнь.

Временно Ульяна работает переводчицей у приехавшего из Москвы ученого. Ученый этот занимается психологией спорта и стоит на пороге грандиозного открытия, за которое ему, может быть, Нобелевскую премию дадут.

– Я тоби с ём познакомляю. Ты сама усе увидэ, – для пущей убедительности Ульяна перешла с нормального английского на свой ненормальный русский.

Элайна засмеялась:

– Смешная ты! На кой я твоему профессору сдалась?

– Ён з дэнхами тож. Подсобе… I am sure[14].

И она снова перешли на английский, что было более чем кстати. Переводить с ее допотопного русского было выше Элайниных сил. Особенно когда речь о серьезном деле пошла. Оказалось, этот дядька, профессор из Москвы, готов заплатить Элайне тысячу долларов за крохотную, микроскопическую, можно сказать, услугу: так сильно он предан своей науке. Он просит помочь ему в сборе важного материала о сильнейших фигуристах планеты. Чемпион мира Майкл Чайка, естественно, в их числе.

Майкл, похудевший и небритый, со впалыми щеками, вышел на лед, но все никак не мог начать тренироваться. Ездил из угла в угол, метался, как тигр в клетке, привычно скользя коньками по грустному и серому льду. Голова опущена в депрессивный враждебный лед. Что, что нужно тебе, мерзлая вода? Почему ты больше не хочешь пружинить, как батут? Чтобы можно было оттолкнуться и взлететь?! Как на чемпионате, в день маминой смерти…

Сильно Майкл с тех пор переменился. Боже, сколько он книг по теории спорта перелопатил! Зерна от плевел отделил и вычленил следующее: побеждает тот, у кого крепче нервная система. Физподготовка, конечно, важна, спору нет, но главное – концентрация мозговой деятельности. Как ее, проклятую, концентрировать? Как ее контролировать? Убавлять и прибавлять огонь, на котором кипит твой котелок, варятся мысли и чувства. Майкл остановился. Варятся мысли и чувства, плавятся мысли и чувства… А во что они, расплавившись, превращаются? Скорее всего, в эмоции.

Эмоции… Эмоции – главное! Какими были его эмоции в тот вечер? Он был зол… Сначала был зол, а потом подавлен и встревожен. Он был в гневе. Да-да, точнее всего его тогдашнее состояние описывается двумя словами: гнев и ярость. Ярость… Получается, его собственная необузданная ярость вознесла его тогда надо льдом?

Майкл разогнался, зашел на прыжок, мысленно ругаясь матом. Не русским – английским. А-а-а… Ю-ю-ю… На взлет!

…Упал. Что-то хрустнуло. Мобильный разбил. Хорошо, что не ногу, не руку. Боль сильная, но перелома, скорее всего, нет. Максимум вывих левой лодыжки. Ты хотел гневаться? Вот тебе повод… Майкл засмеялся вслух. Громко. Стукнул кулаком об лед, чтоб и рука болела… Все пропадай! Голову разбить об эту ледяную серость, об эту злую и мертвую воду!

Распластанный, он лежал в тусклом свете посреди обшарпанной арены. Щека, разгоряченная слезами, образовала во льду маленькую соленую низменность. Интересно, из чего состоят человеческие слезы? Если заморозить слезы, получится эмоционально окрашенный лед? Он будет другом или врагом, этот каток из человеческих обид и горя?

Подлая лодыжка слишком сильно болит. Совершенно ясно, что теперь она его не скоро отпустит – примитивная и незаслуженная физическая боль. Теперь придется еще и это терпеть. Слезы полились, как в детстве. О, ярость, почему ты соплями льешься? Нашла чем…

Майкл закрыл глаза. Зарылся горячим лицом в лед. Тихо. Хорошо. Ночь. Длинные лампы гудят себе и гудят где-то в подвальном поднебесье – под самым потолком. И мысли такие же – гудящие, бесполезные, пыльные… Это и есть его жизнь? То чемпионское будущее, о котором мама так мечтала?

…Странный звук. На шелест похоже. Будто скользит что-то по льду. Или чьи-то шаги? Майкл прижался ухом ко льду. Холод ожег, не пугая, приятно. Глаз Майкл открывать не стал, наоборот, зажмурился плотнее. Наслаждался. Сон наяву, счастливый сон. Это мама пришла его утешить из далекого далека, откуда не возвращаются…

– Ты что, упал? Допрыгался! – Голос Элайны.

Майкл мгновенно очнулся, вскочил, чтобы скрыть следы слез, стал растирать лицо ладонью.

– Что это ты делаешь? С ума сошел?

– Это для кровообращения хорошо. Какая тебе разница? Ты как сюда попала? Кто тебя пустил?

– Как попала, так попала. Сторож здесь добрый. Я пришла у тебя денег попросить. Ты же днем спишь, мне тебя будить жалко. Да я и сама сплю… Короче, денег дай, пожалуйста.

Завыть, что ли? Или ударить эту гадкую тетку, которая смеет быть его биологической матерью? Денег ей дай. Похмелье у нее. Выпить ей надо. А денег не дашь – воровать начнет.

– У меня у самого почти ничего не осталось. Тебе не водку пить, тебе работу искать надо.

– Да, я буду искать работу. Потом. Дай сорок долларов.

Майкл расстегнул молнию на нагрудном кармане, протянул Элайне две пластиковые двадцатки. И наличные, и кредитки он теперь или прятал, или носил с собой. Раньше у него деньги просто по карманам были рассованы, он им и счета не вел. За все мать отвечала, ему, как маленькому, давала мелочь на расходы. Теперь все по-другому. Майкл теперь сам себе казначей, каждый цент на учете. Долги растут, заработков никаких… Ночью он кладет кошелек под подушку: прячет от домашней воровки. Между прочим, перманентная домашняя война сильно выматывает. Это плохо: ресурсы нервной системы отвлекаются от войны главной и нешуточной. Спортивные разведки по меньшей мере двух стран ведут за Майклом дистанционное наблюдение. Американцы и японцы. Клаудио в этом абсолютно уверен, своими глазами видел, и неоднократно. От иностранцев недееспособность Майкла на льду утаить нетрудно: пошлешь подальше, и дело с концом. Гораздо труднее отмахаться от собственного канадского начальства. А они так и лезут в душу. И вроде как право имеют…

Флора Шелдон старалась прикрыть Майкла, как могла. Ни одно заседание совета директоров Canadian Skating Union не обходилось без того, чтобы или Крис Синчаук, или Акар Турасава не спросили бы ее: «Как дела у Майкла Чайки? Когда он оправится после смерти матери и выйдет на лед? Совершенно необходимо послать его на Гран-при в Токио, а потом в Лиссабон на кубок Европы». Да, необходимо! Флора понимала это не хуже Синчаука и Турасавы, но человек – не машина. С Майклом явно что-то происходит… что-то неладное.

Его словно подменили, с ним невозможно общаться. По любому мельчайшему поводу он срывается на скандал, чуть не в драку лезет. Не с Флорой, разумеется, но… слишком много о нем подобных сплетен. Впечатление такое, что Майкл сознательно ищет возможности рассердиться. Глупости, конечно… Зачем бы ему искусственно генерировать в себе негативные эмоции? Тут необходимо разобраться.

Флора смутно чувствовала что-то такое, чего совершенно не могла сформулировать. Она несколько раз пыталась обсудить ситуацию с тренером Майкла, Ларисой Рабин, но у той нет свободной секунды. В буквальном смысле слова. День разбит на тренировочные сессии по пятнадцать минут каждая. С семи утра до восьми вечера сессии идут практически впритык. Чтобы поговорить с Флорой, Лариса должна отменить какую-то тренировку, то есть потерять минимум сто долларов. Стоит разговор этих денег?

Лариса – вежливый человек, она прямым текстом подобного в жизни не скажет… Флоре было ясно без слов: с Майклом Чайкой Лариса более не работает. Она остается его тренером лишь формально. Значит, Клаудио Кавадис?

Они уселись в кафетерии Ледового дворца в дальнем углу, в котором всегда пусто, с вежливой табличкой на стене: «Reserved» – «Зарезервировано». Мол, кто попало эти литерные места занимать не может. Данный комфорт хоть и невелик, но исключительно для начальства.

Оранжевый низкий диванчик, низкий деревянный стол с бревнами вместо ножек, два красно-оранжевых креслица с противоположной стороны стола. Иллюзию некоторой отстраненности от общего зала создает громадная глиняная кадка, лоснящаяся темно-синим лаком. В кадке живет тоненькая и юная пальма, микроскопического для пальмы роста. Здесь, на вечном сквозняке, ей плохо, но сказать об этом она не может, потому что пальмы не разговаривают. Она уже и чахнуть начала, как девушка от туберкулеза. Одна радость – солнышко в широком окне. Пальмочка искривилась вся, поворачивая и ствол, и листья к свету, но жестокая садовница, отвечающая за все цветы Ледового дворца, резко развернула кадку так, что теперь все надо начинать сначала. А сил-то у пальмочки уже и нет. Садовница хотела как лучше: у них на Гаити с пальмами не церемонятся.

Проходя мимо, Флора потрогала землю в кадке красивой рукой в перстнях и маникюре, стряхнула с пальцев влажную землю. Света, воздуха, воды достаточно. Почему же деревце умирает? Может, от тоски?

– Клаудио, вы понимаете, о чем я хочу спросить?

Клаудио понимал. Собираясь на эту встречу с ее величеством, членом совета директоров Canadian Skating Union Флорой Шелдон, он несколько раз менял свой «стратегический» план. То он был готов все Флоре рассказать: про Элайну с ее убийственной для Майкла правдой; про звонок Тинатин Виссарионовны из России, страны – устроительницы грядущей Олимпиады; про то, что сюда, в цитадель канадского зимнего спорта, из Белокаменной едет ревизор… Возможно, уже приехал и рыщет… В какой-то момент Клаудио был очень близок к тому, чтобы снять камень с души, рассказать Флоре главный секрет – Майкл теперь вовсе не тот фигурист, каким был на чемпионате…

Слава Богу, вовремя передумал. Откровенность хороша, когда она к месту. Оглушать бедную Флору страшной информацией о спортивной несостоятельности Майкла Чайки не имеет ни малейшего смысла. Флора, какой бы хорошей бабой она ни была, остается обыкновенным чиновником. Она не имеет права утаивать от руководства Canadian Skating Union сколько-нибудь существенную информацию. Окей, Флора такого права не имеет, а Клаудио имеет. Меньше знаешь – лучше спишь. Пусть товарищи из Canadian Skating Union спят спокойно.

– Вы очень хорошо сегодня выглядите, Флора.

Он смотрел на нее спокойно, словно они за тем и встретились, чтобы выяснить, как Флора выглядит. Она сдержанно улыбнулась в ответ. Той самой улыбкой, которую и Лариска собирается себе во рту построить, совета его спрашивала. Над двумя передними зубами обнажается часть верхней десны, а сами зубы чуть-чуть подпиливаются-подкорачиваются. В результате, как бы широко и бесконтрольно женщина ни улыбалась, верхняя десна не видна абсолютно. Улыбка получается сдержанной и, вне зависимости от других составляющих, интеллигентной. Интересно, а если какой-нибудь неохватной доярке с заскорузлыми пальцами такую операцию сделать, ее улыбка тоже станет очаровательной и интеллигентной? А ее речи? Клаудио едва не усмехнулся собственным мыслям. Не успел.

– Вы считаете, что я нуждаюсь в комплиментах? Я мало их слышала на моем веку?

«Разозлилась», – очнулся Клаудио, вздохнул с показным огорчением и произнес фразу, тщательно обдуманную и заранее переведенную на английский:

– Ситуация, сложившаяся сейчас в жизни Майкла Чайки, не является ни простой, ни однозначной. Пока я не могу с гарантией назвать срок, когда Майкл снова начнет публичные тренировки и выступления, но это произойдет скоро. Пожалуйста, Флора, подождите…

– Клаудио, поймите, я уже не знаю, как от Синчаука и Турасавы отбиваться. Кончится тем, что они сами, без приглашения и объявления войны, возьмут и явятся к Майклу на тренировку.

– Ночью? – скривился Клаудио.

– Вы напрасно секретничаете, мистер Кавадис, напрасно…

И разошлись.

Клаудио стало тошно. Много она понимает! Синчауком и Турасавой его пугает… С этими-то простофилями Клаудио как-нибудь договорится. В конце концов, все они по одну сторону баррикад… А Макаров, о котором Тинатин предупредила, по другую… Судя по всему, противник он матерый.

Ульяна передала Элайне искреннюю благодарность московского ученого, пятьсот долларов задатка и маленькую, можно сказать, крошечную видеокамеру. Задача следующая: снять как можно больше из ночной тренировки Майкла. Лучше снимать в середине тренировки, чуть ближе к ее началу. Особую ценность представляют прыжки. Как выдающийся фигурист Майкл Чайка готовится к прыжку? Как разгоняется, как совершает вращения, как приземляется? Важно крупным планом снять лицо. Конечно, не в момент прыжка, а в другую какую-нибудь минуту. Например, при заходе на прыжок.

– А если у меня не получится? Он мне что, вторые пятьсот не заплатит? – запаниковала Элайна.

– Так не ведаю… Так спрошу… – Ульяна пожала могучими плечами.

– Пусть твой ученый мне сразу всю тысячу отдает. И что получится, то получится: я ж никогда ничего видеокамерой не снимала!

Элайна вошла в раж. Она не была агрессивна, нет, но цену себе знала. Видел бы ее сейчас Клод!

Ульяна растерялась. Как с этой грешницей говорить? Ей палец протягиваешь – она норовит руку оторвать.

– Так. Я ж почем знаю, что ён скаже? Може и осерчать. Совсём ничого мож не дати.

– Ну так я и камеру твою брать не стану…

Элайна отряхнула с куртки сахарную пудру, слетевшую с любимого пончика «Бостон крим», решительно встала. Кофе она и по дороге допьет. Взяла сумку, повесила на плечо.

– Покедова, – небрежно кинула смешное русское словечко – мамино. Якобы на прощание.

Улька, дрянь такая, не реагирует. Ну, говори же, говори, деревенщина, что попросишь у своего ученого еще пятьсот… Нет, молчит Улька. Дело пахнет керосином.

– Так. Подожди. – Ульяна подняла на Элайну растерянные серые глаза. Без туши и карандаша. Некрасивые, невыразительные. У Элайны, если честно, глаза тоже не ахти, но гораздо, гораздо лучше! Сравнения быть не может. – Я туточки ёму звонок дам.

И Улька перешла на цивилизованный английский. Ничего, мол, не обещает, потому что не уполномочена. Но спросит.

Ученый согласился. Пошли с Улькой на угол в Royal Bank[15]. Улька поколдовала у дисплея, бесстыже закрывая рукой код доступа. Элайна рядом стояла, ноготь поломанный пилила. А что, нельзя?

В утробе автомата железные руки железного банкира с шумом отсчитали деньги. Автомат крякнул, щелкнул и высунул в плодоносную щель плотную, толстую, роскошную пачку двадцаток. Денежки… Любименькие… Родименькие!

Элайна выдернула из стойки белый депозитный конверт с круглыми дырочками непонятного назначения, аккуратно втиснула туда пачку двадцаток, языком щедро лизнула намазанный клеем край. Заклеила. Очень хорошо. Молодец Элайна. Деловая женщина!

– Григорий Александрович сказал, что ждет результатов как можно скорее.

Ульяна говорила по-английски. Душевного русского разговора с пьянчужкой Элайной получиться не может, так незачем и чистую Божию речь о такую марать.

– Да сделаю я. – Элайна миролюбиво махнула рукой.

Мысли радостно скакали вперед. Когда будет камеру возвращать, сколько удастся стребовать дополнительно? Еще пятьсот? Или «може, другу тыщу»? Элайна подавила смешок. Ну, не забавно? Достукалась она, от длительного неупотребления алкоголя перешла на старославянский.

– Смотри на пьяную голову камеру не разбей, – по-английски тихо проговорила Ульяна, не поднимая на Элайну глаз. Будто боялась серые глазки об Элайну испачкать.

Деревенщина, дубина стоеросовая… Ну и плевать на нее. У Элайны сегодня счастливый день, высокорентабельный!

День был удачный. Точнее, скверный, полный больших и малых поводов для ярости. Но это-то и хорошо, Майкл в его теперешнем поиске нуждается именно в таких днях. Чтобы взлететь в прыжке, нужно войти в состояние истовой ярости – вот сверхзадача!

Рано утром разбудил Карлос. Он прогуливал школу по причине абсолютной невозможности поправить школьные дела. В этом году его не аттестуют, ну и фиг с ними. Кузен Фернандо high school[16] вообще в двадцать один год окончил, а Карлосу еще только восемнадцать, у Карлоса времени вагон! А раз такое дело, можно и нужно ехать на озеро Луиз. У Фернандо там лодка отцовская. Стоит-качается в дорогущей марине. Ждет, кто б ее по озерным волнам выгулял. Едут кампанией. Карлос со своей новой герлфренд, естественно, Фернандо, еще две чувихи, подружки вышеупомянутой гёрлфренд. Тренировки у Майкла по ночам? По ночам. Вот и ладушки. Девиц тоже к ночи нужно обратно в Калгари доставить, что и будет сделано в лучшем виде.

Майкл замялся. Во-первых, спать хочется, во-вторых, выходить на тренировку переутомленным глупо. В такой тренировке и смысла-то нет. В-третьих, Майклу совершенно неохота общаться с незнакомыми девицами, опять входить в роль героя-премьера, фотографироваться со счастливым лицом, подписывать автографы и обещать обязательно пригласить на свое ближайшее выступление. С души воротит. От Карлоса, однако, так же невозможно отвязаться, как и от Клаудио. В этом они похожи. Клещами рвут, веревки вьют. Карлосу, видимо, до зарезу нужно продемонстрировать девицам живого «летучего канадца» Майкла Чайку, который ему, Карлосу, лучший друг и младший кореш.

– Я тебя через полчаса забираю! – заявил Карлос, не слушая заспанных междометий, и отключил связь.

Все. Теперь только бриться. Карлос имеет привычку приглядываться. Если Майкл выбрит небрежно, он кривит рожу, сокрушенно трясет головой и громким трагическим шепотом констатирует: «Not redy!»[17] Много он понимает. Его заявления вообще ни на чем не основаны. Они больше от его собственного настроения зависят, чем от Майкловой жалкой щетины. Карлос иногда большая сволочь. Особенно когда рядом девчонки.

Ехали на двух машинах. Впереди Фернандо на красном спортивном BMW, летней машине отца, сзади Карлос – на десятилетней серебристой «хондаичке», изъятой из родительского гаража без всякого на то разрешения.

Машина стояла без страховки уже полтора месяца. Раньше на ней ездила старшая сестра Карлоса, но ее жених подарил ей новую, почти в точности такую же. Эта же старушка на четырех колесах по логике вещей должна была быть переписана на имя Карлоса и отдана в его полное распоряжение. Но родители с подарком не торопились. Воспитывали. Это они так думали, что воспитывали Карлоса, а на самом деле только злили. Не даете машину? Не получите школьного аттестата! Только и всего.

Рядом с Карлосом сидела его маленькая миленькая Брижжит, белокурая тоненькая немочка семнадцати лет от роду. На самом деле Брижжит была немкой только наполовину. Папа у нее немец, а мама латышка. Фамилия Варнас. У латышей часто фамилии заканчиваются как у древних римлян – на «с». Кроме того, в маме был намешан, по ее же собственному выражению, «неполный список северных европейских кровей».

Брижжит очень любит маму, а папу не очень – он от них с мамой уехал в Нью-Йорк, даже денег не посылает. А им и не надо! Мама – учительница с большим стажем, сто тысяч в год зарабатывает. Нужен он им! Обидно только. А в остальном плевать.

Волосы у Брижжит бледно-желтые, почти белые, кожа бледно-розовая. Ресницы она красит темно-голубым, а ногти – бледно-телесным. Ногти у Брижжит длинные, овальные, пальчики тонкие, чуть не прозрачные.

– Хай! – Она протянула Майклу руку.

Он бросился навстречу невесомой ладошке… и тут же напоролся на твердый, как камень, и острый, потому что обломанный, ноготок.

– Ой, прости, я нечаянно! – Брижжит засмеялась, мысленно уже прибавляя к списку своих потенциальных воздыхателей еще одного. Плюс один!

Старинная формула «N+1» ни с годами, ни с веками не ржавеет. Нравиться мужчинам – главное предназначение женщины. Финская прабабушка Брижжит – прабабушка Ани – была абсолютно уверена в том, что законы поведения людей везде и всегда одни и те же. Что в лифляндском замке, что в далеком и странном городе Калгари, куда судьба и дурной характер занесли ее внучку.

Прабабушке Ани девяносто четыре года. Она очень сердится на маму Брижжит за то, что от нее ушел папа Брижжит. Она уверена, что миром правят женщины, а раз так, то именно женщины всегда и во всем виноваты.

«Если в женщину не влюбляются мужчины, значит, эта женщина глубоко неправа».

Целую неделю – весь March break[18] – прабабушка вбивала в светлую головку Брижжит непреложную и вечную истину.

«…и эта женщина должна принять меры. „N+1“ должно случаться с тобой каждый божий день. Число поклонников должно прирастать регулярно».

Мама Брижжит считает, что у прабабушки активно прогрессирующий маразм и говорит она полную чушь. Всю жизнь прабабушка прожила с единственным и весьма плюгавым мужем, сама была страшная, как сушеная рыба. Брижжит, до этого материнского откровения ни разу в жизни сушеных рыб не видевшая, специально сделала по данному важному поводу запрос в Гугле. И ужаснулась.

Но формула «N+1» ей нравилась, особенно когда искомая единица сама, добровольно и с очевидным энтузиазмом, присоединялась к почившим в бозе девичьей памяти многочисленным «N». Только что это произошло со знаменитым Майклом Чайкой. Тем лучше для Брижжит!

Вода еще не прогрелась, купаться было невозможно, но сидеть на пустынном берегу, слушая тишину, можно было бы хоть целый день. Можно было бы, если бы Майкл с Брижжит приехали сюда вдвоем, по крайней мере без Карлоса.

Когда они въехали на смотровую площадку и, дисциплинированно оставив машины на парковке, шагнули к краю, дух захватило от красоты.

Брижжит верещала восторженно:

– Фьорды, фьорды! Вы когда-нибудь видели норвежские фьорды? Это они!

Ее тоненькие руки-прутики, красивые, как в сказке, прозрачные, теплые даже на вид, взлетели, простираясь вперед, и повисли в бирюзе хвойного воздуха, пропитанного всеми оттенками беспечной и беспорочной таежной голубизны.

Голубизна, как счастье, бывает очень, очень разной: то она матовая, то сверкнет желтым золотом, то падает в зелень.

Матовую, словно запах, источают пышнотелые красавицы, полупихты-полуели, редкие и надменные коротышки в толпе ободранных ветрами и болезнями мрачных елок-дворняжек, тех, о которых говорят «елки – как волки».

Сверкающая и солнечная льется с майского неба, яркого, близкого, безбрежного.

А в зелень убегает мокрая голубизна озера, дрожащая от восторга. Пучина тихо бредит уже не голубым, а грозным темным, синим, но у берега выплескивает всего лишь теплое бирюзовое волнение. Лазоревое… Смешное мамино слово.

«Долго бу-уде-ет Карели-и-я-я сни-иться, над голубыми глаза-а-ми озе-ер…»

Один-единственный раз за все его восемнадцать лет мама привозила Майкла сюда, в Национальный парк Банф, достопримечательность Альберты. Тогда этой смотровой площадки еще не существовало. Ему лет одиннадцать, наверное, было.

– Карелия! Это Карелия! – радостно кричала мать. С точно таким же восторгом, как Брижжит про свои фьорды. Кричала громко, надеясь на эхо…

Потом всю обратную дорогу из заповедника в Калгари мама пела эту песню. Кондиционер поломан, окна открыты настежь. Мамины волосы полощутся на ветру, руки вцепились в руль. Майкл разомлел, засыпает рядом, а она горланит, откровенно подвирая мотив: «Остроконе-ечных елей ресни-ицы над голубыыми глаза-а-ми озе-ер…» Она очень любила петь за рулем. Кто-то в ванной поет, а она – за рулем…

– У тебя такое лицо… Ты очень любишь природу? – Брижжит тронула Майкла за плечо.

Майкл напрягся. Что сделать, чтобы ни словом, ни звуком, ни неловким движением не спугнуть тонких пальчиков с плеча? Они ведь как птички, пугливы и своевольны, эти пальчики. Он все про них знает. Заранее. Он их, эти пальчики, предчувствует. По-хорошему надо взять их все в свои ладони и рассматривать по одному. Долго и внимательно. Поднести ближе к глазам, даже ближе к губам. Ах, если б можно было их поцеловать, эти пальчики, как Черноземова Потапову руку целовала. Ведь это же счастье – свою руку найти! Единственную на планете, которую целуешь не из этикета, как в старых фильмах, а потому что… любишь? Слово вырвалось само, нежданно-негаданно. Самое главное, самое важное, долгожданное слово.

Майкл, улыбаясь, смотрел на Брижжит сверху вниз. Не потому, что был намного выше, а потому, что в эту смертельно важную для него минуту, разводя мизансцену, судьба-халтурщица не побрезговала голливудским штампом – поставила его на холмик, а Брижжит во впадинку. Сбитая в камень серая пыль с чахлой, вытоптанной травой, не пугая, ласково уходила из-под ног чемпиона мира в одиночном фигурном катании среди мужчин, прославленного «летучего канадца» Майкла Чайки. Это было сладостно. Это было как полет…

– Природу?

Голос Карлоса прямо за их спинами. Пальчики Брижжит тут же вспорхнули с плеча Майкла, умчались в непереносимую даль. Нет! Он ничего в природе не понимает. Он и ехать-то сюда не хотел.

Подружка Брижжит, толстенькая, крепенькая, радикально чернобровая мусульманская девушка, не признающая религиозных ограничений до столь разнузданной степени, что, несмотря на длинную, чуть не до полу, скромную синюю юбку, не только позволила себе футболочку без рукавов, но и черных волос-сосулек не спрятала, достала телефон и принялась щелкать виды с туристической добросовестностью. Подошли Фернандо с положенной ему по сценарию веснушчатой, но симпатичной девочкой Христиной, не то из Словакии, не то из Словении, не то из Македонии.

Автором сценария, известное дело, был Карлос. Балагур-эпикуреец, как мама его когда-то называла, «любящий жизнь», значит. Майкл в Википедии смотрел.

Именно в эту минуту впервые за все долгое и полное событий утро захотелось дать Карлосу в морду. Желание это крепло с каждой минутой, но реализовалось только к вечеру, уже возле дома, когда и Брижжит, и ее чернобровая подружка были развезены по домам (Фернандо с Христиной добирались другой машиной и исчезли из поля зрения давным-давно).

День закончился блестяще! У Майкла была чуть-чуть рассечена левая бровь, припухла губа и ломило шею. Замахнуться-то он замахнулся, а ударить не успел. Промазал. Карлос – он ведь не только мелок, он еще и вертляв…

Злоба клокотала во влюбленной душе. Грубо кидая вещи в рюкзак, Майкл собирался на ночную тренировку.

– Ой! Чтой-то было? Мордобой?

Элайна. С какой это радости она вдруг стихами заговорила? Поэтесса нашлась. Майкл хотел было на нее гаркнуть, чтобы еще прочнее укрепиться в необходимой для тренировочного процесса ярости, но прыснул со смеху, чего от себя никак не ждал. Какие могут быть смешки? Ярость нужна, гнев! Уже с досады скинул со стула на пол Элайнину драную всесезонную кожаную сумку – первое, что попалось под руку. Нечего разбрасывать вещи по дому! Мать говорила: вещи сразу надо класть по местам.

Сумка тяжело шлепнулась на пол, Элайна взвилась от ужаса, Майкл хлопнул дверью.

На тренировку! Он знает, он чувствует: сегодня он взлетит!

В сумке лежала камера. Та самая, которую Элайне Улька дала. Камера – это вещь хрупкая, бьется, как хрустальная вазочка. Разница лишь в том, что осколки хрустальной вазочки очевидны и остры, их метелочкой на совочек – и в мусор, а камера после удара как была, так и осталась. Внешне.

Совершенно невозможно сказать, цела она или безнадежно поломана и больше никогда в жизни не произведет того чуда, которого от нее ждут.

Маленькая машинка с кнопочками, с пластиковыми ширмочками, закрывающими всякие другие кнопочки, розеточки, входы, выходы, электронные мозги. Объектив, словно птичий глаз, спрятан за тонкой подвижной пленкой, но не светлой и живой, как у попугайчиков и канареек, а черной и неживой. Не мертвой, нет. Просто – неживой.

Если передвинуть рычажок со слова «off» на слово «on», железная птичка оживает, только что зернышки с твоих рук не клюет! Впрочем, пока Элайна ей зернышек не предлагала. Она уже успела сильно привязаться к новой игрушке. Вот сейчас Майкл бросил сумку, убил или, бог даст, чуть не убил это чудо, и Элайна вдруг поняла, как же эту одноглазую машинку любит. Себе бы ее оставить… Выцыганить, выпросить у Улькиного старпера в качестве финального гонорара… Только бы работала!

Элайна нажала на кнопочку «power», как Улька учила. «Только бы работала! Только бы работала!» – поймала себя на странной молитве. Ну, зачем так-то переживать? Деньги ведь уже получила…

Камера тихонько зажужжала, что-то напряглось в мельхиоровом брюшке. Пальцы Элайны ощутили легчайшее движение, смутное, как бормотание. О чудо! Экранчик зажегся! Элайна облегченно вздохнула. Все, теперь по списку. Произвела контрольную съемку собственной физиономии. «Раз-два-три-четыре пять, вышел зайчик погулять!» Рекорд стоп, открутила назад, нажала на «плэй».

«Раз-два-три-четыре пять, вышел зайчик погулять!» – повторила с экрана некрасивая рожа. Ну и чудненько. Кто ж красивым получится, если его в упор снимать? Не в Голливуде, чай! Усмехнулась новому словечку. «Чай, чай, чай! Чай, чай, чай, чай!» – Улькино меткое словцо. Спасибо, что не кофе.

Особо хорошим кофе кофейня «Тим Хортонс» никогда не славилась. Кроме того, в последнее время Майкл, совсем как мать, старался экономить буквально каждый цент. Без преувеличения. Но сегодня он слишком спешил, чтобы, выгадывая гроши, терять минуты. Майкл знал: сегодня он взлетит. Откуда такая уверенность? «Откуда-откуда… от верблюда…» Материнские шуточки-прибауточки лезли из памяти, как мелкие иголки из клубка старой штопки, привезенной матерью еще из России. Прибауточки, ясное дело, оттуда же.

– Дабл крим, дабл шуга[19], – сделал заказ у одной стойки «драйв-тру» (обслуживание через окно автомобиля), подъехал к другой, получил из темных рук картонный красно-коричневый стаканище – поллитровый бидончик кофе, схваченный по окружности широкой полосой серой пористой бумаги. Чтобы пальцы не обжигать.

Сервис! Мать, смеясь, говорила «сервиз». С ударением в конце слова.

Мать… Мать бы себе никогда подобной роскоши в кавычках не позволила. Она бы сварганила дома стакан бормотухи из растворимого кофе, непременно купленного по сейлу, то есть по сниженной цене, плеснула бы туда молока, опять же из дешевого пакета, кинула бы пару ложек сахара – трижды по сейлу! Весь бейсмент забит сахаром, мукой, консервами с распродаж. Все это добро она перелила бы в специальный кофейный термос, тютелька в тютельку влезающий в стаканодержатель ее автомобиля. И никаких «драйв-сру» не надо. Пол-литра кофейной самодеятельности обошлись бы от силы центов в сорок. А в «Тим Хортонсе», по-гусарски, в два с полтиной.

Раньше Майкл на возможность подобной экономии внимания не обращал. Теперь вынужден.

Ну, не паршивец ли он? Последние гроши транжирит! Это хорошо. Еще один повод для гнева! На самого себя… Но какая разница – на кого? Лишь бы войти в искомый образ – взлететь надо! Взлететь на реактивном топливе ярости – мощнейшем топливе психоэмоционального происхождения.

На лед он почти бежал, так уверен был, что взлетит. Чуть поразмялся, проехал два круга, прогоняя из памяти смех и улыбки Брижжит. Милая! Какая она бесконечно милая… Зашел на прыжок, локти к туловищу. Так, чтоб собственную грудную клетку раздавить. Подъем, знакомое и любимое кружение… Врешь, не возьмешь! У Майкла голова крепкая. Головокружения ни малейшего. И…

Провал. Полный и отвратительный провал. Четвертая ротация ускользает, как миф. Будто квадруплов (по-русски – четверных прыжков) вообще никто никогда с начала времен не прыгал. Будто их в природе не существует и существовать не может. По законам физики. Раньше именно так все и думали, пока один мужик (Майкл забыл, как его звали) первым квадрупл не крутанул. И пошло-поехало! Все стали квадруплы прыгать. В смысле все сильнейшие фигуристы мира.

На Олимпиаде в Ванкувере по этому поводу даже скандал разразился. Российский фигурист, который явно на золото шел, несколько квадруплов подряд выполнил, а золото американец увел, и вовсе без четверных. Зато у американца программа безупречно чистая была, а россиянина кое-где шатнуло при приземлении. Ну и разгорелся сыр-бор: как так, без четверных – и в дамки?! Россиянин, которого без выпендрежа и четверных спокойненько обошел американец, заявил, что при таком подходе фигурное катание неминуемо и быстро деградирует в физкультуру. И был тысячу раз прав. С ним все соглашались. Но золотая олимпийская медаль все равно улетела в Америку…

Майкл стоял у края арены, перевесившись через бортик, уткнувшись взглядом в собственный, брошенный на пол старый рюкзак. Выстукивал коленями о фанерную загородку какой-то мотивчик. Медленно. В такт тяжелым мыслям. Бух, бух, бух…

Клаудио говорит, для России американская победа в Ванкувере как оплеуха была. Впервые за пятьдесят лет Россия осталась без олимпийского золота в фигурном катании. Подумать только, впервые за пятьдесят лет! Ну да, пятьдесят: русский триумф на льду с Потапова и Черноземовой начался, и вот оплеуха.

Теперь для русских победа в Сочи – вопрос государственного престижа. Тренируются как звери. И серьезных соперников у них, кроме Майкла Чайки, практически нет. По крайней мере, золото (если не Майклу) с гарантией достанется Павлу Бачурину. За второе и третье место будут драться американцы с японцами. Им тоже Майкл Чайка мешает как бревно в глазу. Про бревно – это Клаудио выражение. Емкое. Еще Клаудио здорово ругается русским матом! Там тоже все емко, скульптурно. Его же словечко – скульптурно.

Как все-таки хорошо: просто стоять у бортика и думать. Полное гарантированное уединение. Считай, что сосредоточенность. Бух, бух, бух…

В Японии один тренер придумал чудесную машину. Клаудио ее в Интернете углядел и немедленно заказал точную – по возможности – копию умельцам из русского гаража[20]. Машина эта – вещь хорошая, но для Майкла необязательная. У Майкла и без японских хитростей нет ни малейшего страха перед ротациями. Его вестибулярный аппарат практически идеален. Клаудио так считает. Так, скорее всего, и есть. Клаудио, как он сам себя называет, «пан специалист».

Совсем другого Майклу не хватает – высоты полета, высоты взлета! Чего японская машина дать не может. Во время тренировки – пожалуйста, все что угодно! Фигурист болтается на веревочке полнейшим болваном, как игрушка йо-йо, скрестив ручки-ножки. Так до десяти – пятнадцати ротаций можно выдержать, пока тренер-вседержитель великодушно не спустит тебя на землю. Но что толку? На соревнованиях-то на веревочке болтаться никто никому не позволит. Такое только в цирке бывает. Лонжа называется.

То чудо, которое держало Майкла в воздухе во время чемпионата, Клаудио называет небесной лонжей. Интересно, что с Лариской об этом говорить он категорически запретил. И вообще ни с кем!

Что за невидимая, нелегальная, да еще и «небесная» лонжа? Клаудио – большой мастер термины выдумывать. Давно известно. На термины Майклу плевать. Майклу взлететь надо!

Бух, бух, бух… Бортик хоккейный, крепкий, не на такие удары рассчитан. Бух, бух, бух…

– Ты что, нервничаешь?

Майкл вздрогнул. Элайна?

– Ты? Ты опять сюда прошла?

– Нет, это не я. Это привидение.

– Какого черта?! Ты мне мешаешь!

– Ну что ты взъелся? – Элайна улыбается заискивающе. – Не буду я тебе мешать. Сяду здесь в уголке. Жалко тебе, что ли?

Он не ответил. Даже рукой не махнул. Надо же, повадилась. И что удивительно, денег не попросила. Или, скорее всего, еще не попросила. Дипломатничает. Зачем бы ей еще приходить? Села и молчит… Ну и черт с ней.

Майкл начал тренировку. Без прыжков. Просто разминка, просто шаги, просто проезд, пробег, пролет программы, когда вместо элемента кивок самому себе: помню, мол, здесь делаю то-то, а здесь – то-то.

Нет, все-таки она ему мешает.

– Так, зачем ты пришла?

– Просто так.

– Денег попросить?

– Говорю же тебе, что просто так. Не обращай на меня внимания.

Элайна сидит на краешке длинной скамейки для хоккейных болельщиков. Зевает. Два часа ночи. Нормальные люди спят, ненормальные тренируются.

Майкл начинает разминать прыжки. На зрительницу плевать. Она за человека не считается. Что она в фигурном катании понимает?

Минут через десять – пятнадцать дело удивительным образом пошло. Присутствие Элайны уже не мешало, скорее… наоборот. Смешная она все-таки. Зачем, спрашивается, притащилась? А когда зевает, на маму похожа. Чуть-чуть. Самую незначительную капельку. Что-то в скулах и в повороте головы…

Майкл упал, разлегся на льду. Полежать… Отдохнуть… Боковым зрением заметил справа сверху растущую тень. Вскочил и обмер: Элайна, стоя, снимает его маленькой видеокамерой. Снимает его лежащим. Как он тренировался, как он упал, тоже снимала?!

Ярость зашкалила, ослепила. Подробностей Майкл не помнил. Кажется, он ее ударил. Не Элайну, конечно, он по камере стукнул. Хотел выбить камеру из Элайниных рук, только и всего. Вдребезги разбить!

Когда он очнулся, Элайна, ползая по льду, собирала крохотные детальки. И выла.

В висках стучало. Бух, бух, бух… Руки чуть-чуть тряслись. Он говорил медленно, почему-то заикаясь:

– Зачем? Зач-чем т-тебе эти съемки?

Элайна не отвечала, выла. Потом перешла на крик, но, взглянув на Майкла, поняла, что это опасно, и рассказала все. Про Ульку, про тысячу долларов, про московского ученого.

Майкл слушал спокойно. Все правильно, все именно так, как предсказывал ему его учитель. Клаудио был уверен, что деликатная дистанционная слежка, которой до поры до времени ограничиваются японцы и американцы, бирюльки по сравнению с тем, что ждет Майкла в ближайшем будущем. Чем ближе Олимпиада, тем жестче станут методы разведок. «La guerre, comme guerre» – «На войне как на войне». Французская поговорка. Мушкетерская. Русские мушкетеров за пояс заткнут вместе с мушкетами. В дерзости слежки русские превзойдут и американцев, и японцев. «Готовься!» – говорил Клаудио. Майкл готов.

Элайна, утирая слезы и сопли, рассовывала по местам вылетевшие от удара черные кнопочки. Майкл протянул к камере руку – немедленно отдала. Объектив цел, несколько легких царапин на серебристом корпусе. Внешне вроде все в порядке. Какая все-таки надежная техника. С метровой высоты об лед – и цела! Включить, конечно, невозможно, но кассетоноситель открывается. Невероятно. Медленно, что-то ворча-бормоча, отверзлось серебристое брюшко, выполз маленький кронштейн со вставленной в него кассеткой. Допотопная техника, вчерашний день. Майкл вынул кассету, с некоторым усилием разломил ее пополам. Стал тщательно рвать узкую черную лоснящуюся пленку. Рвать было трудно. Настолько, что пришлось помогать зубами, но ничего, справился. Лохмотья пленки – огромный невесомый комок – запихнул себе под свитер. Отдал камеру Элайне:

– Уходи.

Она, ни слова не говоря, ушла. Уползла, как побитая собака.

Майкл попросил у сторожа зажигалку, вышел на задний двор. Возле высокой кучи медленно тающего искусственного льда поджег пленку. Взметнулось высокое пламя! На мгновение. Пленка исчезла в луже талой воды. Все. Беспокоиться больше не о чем.

Утром Майкл разбудил Элайну и сказал ей, что если она когда-нибудь снова попытается делать видеозапись его тренировки, то он ее убьет. Элайна не ответила. Нащупала под подушкой камеру. Сегодня же отдаст ее Ульке. И дело с концом.

«Так, – скажет Улька. – Таперича тышшу назад давай!»

«Нету, – ответит Элайна. – Всю тышшу потратила. Вот твоя камера. И отстань от меня!»

Так примерно и получилось. С той лишь разницей, что разговор этот происходил не с Улькой наедине, а при московском профессоре. Он не сердился, разговаривал вежливо. Улька уже уехала к детям, их пора было из садика забирать, а профессор все не отпускал Элайну из своего гостиничного номера. Выспрашивал подробности. Какие именно слова Майкл произносил? Как он вообще ведет себя, когда сердится? А когда радуется? Профессор даже успокаивал Элайну. Сказал, что в науке и отрицательный результат считается полезным. Он такой был добрый, этот ученый из Москвы, что, когда он начал задавать вопросы о прежней жизни Элайны, о Клоде, о ее давней ссоре с матерью, Элайна твердо решила, что вот именно сейчас надо попросить у него еще денег! Он наверняка даст, потому что явно заинтересован ее рассказом, но… почему-то Элайна о своем решении забыла. Что-то ее укачивало, как в детстве, в коляске или в гамаке… Она не спала, нет. Если и вздремнула, то на минутку, не больше, а потом, проснувшись, с новыми силами стала рассказывать доброму профессору о своей жизни. Он понимал ее так, как никто. Хотелось говорить, и она говорила… А что, нельзя?

Информация оказалась очень ценной. Да, конечно, безмерно жаль, что Майкл Чайка, сосунок этот, вынул и наверняка уничтожил кассету, но теперь и без кассеты Макаров достаточно ясно мог представить себе картину его тренировки, расклад нагрузок и степень подготовленности фигуриста Чайки к соревнованиям международного уровня. Степень была нулевой.

Чайка годился, может быть, для юниорского уровня, но не выше. И психотип его теперь для Макарова не представлял ни малейшей загадки.

Мать-буренка исключительно добросовестно все о своем теленочке рассказала. С деталями и подробностями, даже с доступным ее памяти анамнезом. Картина зачатия Макарова умилила: ну и скоты! Напоили, обкурили глупую и недоразвитую мозгами девицу. Впрочем, кавалер-искуситель умственным развитием явно своей жертвы не превосходил. Какой-то узкоглазый юнец. Китаец? Нет, скорее всего, с севера, тоже узкоглазый. Чукча? Канадский абориген? Возможно-возможно. Картина рисовалась нечетко. Элайна никак не могла сосредоточиться на моменте зачатия, ей было тяжко, неприятно, больно. Даже вспоминать больно. Но вспоминать все до мелочей и необязательно. Главная информация получена.

Григорий Александрович был доволен чрезвычайно. Он вывел Элайну из гипнотического сна. Лучшего экземпляра для работы гипнотизера придумать нельзя. Классическая модель, клинический послушный экземпляр, хоть публичные фокусы показывай! Дал ей дополнительно сто долларов. Больше давать не нужно. Во-первых, незачем баловать, во-вторых, Макаров сам пока еще денег не печатает. Обойдется коровушка и сотней. Все, девушка, понадобишься – позвоню. Некогда мне тут с тобой, нужно видеокамеру в магазин возвращать, деньги обратно получать. Ульяна рассказывала, что в Канаде с этим ни малейших проблем: попользовался вещью и вернул. Все так делают. Главное, чтоб товар был в полной сохранности, чтоб чек в наличии.

С чеком все в порядке. С товаром в основном тоже. Внешне камера как новенькая. Молотком по ней никто не бил. Об лед ее легонечко приложили, и что-то в ее электронном животике надорвалось, оборвалось, но это-то как раз и не так существенно. Камера изначально могла быть с дефектом. Макаров при покупке не проверял…

Проблема возникла совершенно неожиданно. Ульяна, всегда смотревшая ему в рот и слушавшаяся беспрекословно, вдруг взбрыкнула, да так, что хоть веревками ее вяжи. Почти истерика у нее началась. Разочаровалась она, видите ли, в московском ученом! Она думала, он порядочный человек, а он – «нечестный и нечистый»: «Йон красты хоче!»

По Ульяниной логике скрыть от продавцов, что видеокамера падала и потому пришла в негодность, воровство. Страшный и несусветный грех. Ага. Несусветный. Не из этого света, значит. Не из мира сего. В мире духоборов, которые, как известно, крестов не носят и поклоняются «не кресту, а Христу» (лично надо полагать), любой обман есть вранье Богу. Бог вездесущ и присутствует в любом Божьем творении. Потому-то духоборцы, как они сами себя зовут, и сжигали оружие в тысяча восемьсот девяносто каком-то там году, что убивать, пусть даже и врагов на войне, по их представлениям, это убивать искру Божию, которая в этих врагах содержится вместе со всеми прочими начинками.

Продавцы в канадском моле – служащие громадной мультимиллиардной американской компании, торгующей электроникой, – тоже Божьи твари. Их «тож Хоспод Бох в жизню призвал». Стало быть, ни убивать их, ни обманывать негоже. Убивать, кстати говоря, Макаров и не собирался. С ума еще не сошел. Намерение у него было скромнейшее – вернуть на кредитную карточку шестьсот шестнадцать канадских долларов и девяносто два цента. И путь себе живут милейшие продавцы. И Ульяна, со всеми своими духоборческими заморочками, тоже нехай здравствует…

Впервые Макаров поймал себя на том, что его раздражает старорусский язык Ульяны. По причуде лингвистической судьбы язык этот, изолированный от родного русского, явно попал под сильное влияние родного брата, языка украинского, и во многом вобрал в себя украинское словообразование, украинскую мелодику. Макаров это не сам сформулировал, а вычитал в Интернете. Украинцев, перебравшихся в канадские прерии приблизительно в те же годы, что и русские духоборы, здесь называли «шипскин пипл» – люди в овечьих шкурах. Хотя, как известно, хохлы больше по свиньям промышляют, чем по овцам. И в смысле мяса, и в смысле шкур. Их потомки давным-давно превратились в цивилизованных зажиточных канадцев. Не в хохлах дело. Дело в Ульяне.

Почитаемый ее единоверцами-духоборцами «Хоспод Бох», неожиданно явивший свое могущество в форме абсолютного (чтоб не сказать ослиного) упрямства переводчицы, явно над скромным психологом смеялся.

«Хотите рассмешить Бога, – вспомнил Макаров, – расскажите ему о своих планах». Макаров – человек православный, в меру верующий. К Господу Богу нашему Иисусу Христу – со всем уважением. Но какого лешего такую паскуду в переводчицы?!

Широкоплечая Ульяна хлопала мелкими глазками, кудахтала. Макаров делал вид, что слушает, кивал. Пробовал войти в ее подсознание и не смог. Остановился. То ли разум Ульяны, загруженный малознакомыми Макарову сигнальными установками, был слишком тернистой тропинкой к ее душе, то ли душа этой могучей русской бабы, родившейся и живущей под североамериканскими звездами, была уже не вполне русской, для Макарова непривычной и потому трудной в работе, то ли сам Макаров элементарно устал, состарился. Силы уже не те. Не первый раз замечает…

Первый раз сбой случился пятнадцать лет назад. После смерти Наташи… Он послал жену в Индию, в турпоездку, из которой она не вернулась. Утопилась в океане. Не утонула, а именно утопилась. Малознакомой приятельнице – соседке по гостиничным номерам и автобусному сиденью – она якобы говорила, что, когда в следующий раз всей группе будут даны два часа для отдыха у океана, она в волны войдет, а назад не выйдет. Соседка и внимания не обратила: мало ли, настроение у женщины скачет. Потом, изумленная, испуганная, вспомнила. Тело Наташи в Индии и осталось. Макаров за перевоз платить не стал. Зачем? Он даже винить себя не стал, хотя четко понимал, что Наташа не просто ушла из жизни, а ушла из жизни с ним, Макаровым. Ему это было ясно не только потому, что он был ее мужем, мужем красивой, тонкой, чувственной брюнетки, наполовину армянки, послушной и мнительной, но и потому, что был он психологом.

Он упражнялся на ней. Она терпела, служила ему, как скульптору, но не моделью, а глиной. Биологической глиной. Она была ему и музой, и рабыней. Он этим наслаждался, она, ему казалось, тоже упивалась перепадавшим ей наслаждением, сладкой болью психологического мазохизма… Однако в океанскую волну вошла. Бог с ней, с Наташей. Плохо другое: после ее смерти с Макаровым все чаще случаются осечки. Он по-прежнему неплохой гипнотизер. По меньшей мере исключительно опытный. Но теперь сила его воздействия колеблется не в зависимости от его, Макарова, намерений, а в зависимости от неподвластных ему обстоятельств.

Это похоже на мужскую потенцию. Сила воли тут помочь не может, упражняйся, не упражняйся. Понимая это, Макаров лишний раз без особой надобности свой ускользающий дар не эксплуатировал. Чуть ощутит, что гипнотизм его оставил и витает где-то поодаль, ни в голос, ни во взгляд его не вливается, отступал немедленно. Отпускал ситуацию. Позволял дару отдохнуть, набраться сил. Знал, надеялся и верил: дар, стареющий вместе с ним, вернется. И дар возвращался.

Сейчас, царапаясь в каменное и упертое подсознание Ульяны, Макаров свой дар явно гнул и портил. Притуплял. Девственную плеву ее предубеждений при его теперешней слабости пробить невозможно. Значит, и не нужно. Макаров благоразумно отступил.

И тут в нем проснулся мальчишка-задира! Бесстыжий, бесстрашный и бесхребетный заводила, народный артист школы номер 95 Выборгского района города Ленинграда.

«Не догоню – так хоть согреюсь», – решил Макаров и начал над Ульяной издеваться. Беззлобно. Просто так.

– Ты совершенно права, – сказал он. – Ты меня убедила. Я не буду возвращать камеру.

– Так! – обрадовалась широкоплечая гражданка. – Хорошо!

– Но при одном условии… – Макаров опустил глаза, будто смутился. – Скажи, ты готова ради торжества истины совершить подвиг? Во славу Божию?

– Так!

– Готова или нет?

– Так готова ж…

– Хорошо! – Макаров повторил ее интонацию настолько точно, что Ульяна вздрогнула. – Знаешь ли ты, что предки твои не боялись тела свои обнажать?

Бедняжка напряглась, в уголках серых глаз сверкнула и исчезла паника.

«А ей, видимо, частенько демонстрации голых поминают», – подумал Макаров, и ему на мгновение стало Ульяну жаль. Может, не надо, может, не мучить ее?

– То я знаю! – Ульяна почти кричала. Глаза злые, на нежной шее и в монастырском V-образном декольте вспыхнули розовые пятна: прилила духоборческая кровь. – То давно было, праведно то было. И дед мой дитем с ёми ходыл. Мама говорила. И горжуся я тэм. Так. Горжуся я!

Макаров чуть не расхохотался: как же она завелась, как разозлилась! А где обещанное духоборо-толстовское непротивление злу? Им в суп плюют, а они головой качают – зря, мол. По морде плюющего не бьют. Потому как тот, плюнувший, тоже Божья тварь, по недомыслию безобразит. А эта, широкоплечая, ложкой бы крепко хватанула. И была бы права.

– Стыдыся! Старый человек, а охальник, Хосподи просты. Хошь мэнэ холой на людях высрамыты? Ты холой поди, нето камеру возвертаю? Уворую, знач? Стыдыся!

Встала и ушла. Макаров восхитился. Какой добротной и смышленой оказалась эта баба, как писал Алексей Толстой, «хороших русских кровей с цыганщинкой». В данном случае – с канадчинкой. Без разницы.

Он остался один в номере и был этим доволен. Ощутил знакомый резкий импульс. Вдохновение, внезапную и яркую потребность размышлять.

За окном стемнело, но света он зажигать не стал. Лег, не раздеваясь, на кровать поверх тощего покрывала, спихнул на пол четыре мелкие подушечки. Оставил две покрупней. Думалось хорошо. В сумерках ему всегда думалось лучше, чем днем. Шумовой фон ниже.

Какая все-таки фемина! Старик Паниковский был бы в восторге. Евреи любят русских женщин. Почему? Нет… Не о том… Еврейская тема его сейчас не интересует. Паниковский – ассоциация случайная. Корабль размышлений должен уплыть в другое море. Макаров резко развернул штурвал. Тридцатые годы. Канадская глухомань – Британская Колумбия, дикая, невзирая на название. Кроме флага и гимна, ничего британского. Объявлена «национальная регистрация» – перепись мужчин призывного возраста. Слово «призывного» в циркуляре отсутствует, но кто ж не догадается? В Европе зреет новая война. А духоборам-то пацифистам, изгнанным из России за то, что оружие в костре плавили, еще в восемьсот девяностых годах, сразу по прибытии, было даровано освобождение от воинской повинности.

Мировой войны никто тогда не предчувствовал. Последняя война, в которой участвовала Канада, была в 1812 году с Соединенными Штатами. И более никаких войн. Для пацифиста – рай. Пусть же вольные хлебопашцы из диких степей не то Забайкалья, не то Закавказья корчуют канадскую тайгу, строят могучие бревенчатые избы, сажают пшеницу. И бог им в помощь, и королевское одобрение. Трудитесь и обрящете.

Они и трудились. Без малого сорок лет. Народились дети и внуки тех, кто на деньги Льва Толстого через океан переплыл. Возмужали, взялись за плуги, за пилы и топоры, а им вдруг говорят: хватит, бросайте ваши плуги! Мы вам сейчас честь окажем: по винтовке дадим и по противогазу да за море пошлем сражаться под флагом Британской империи…

Здравствуйте вам! Конечно, возмутились духоборы. Послали в столицу – в Оттаву – просителей. Неделю добираться в один конец. Велика Канада – не меньше России.

Просители вежливы, однако про дарованное освобождение поминают твердо. Про уважение к ихнему, духоборскому, пацифизму поминают.

А им цивилизованный великобританский кукиш под нос! Мисандэстэндиг, мол, недопонимание по-английски. Мы, мол, совсем не то имели в виду. Мы, мол, обещали, что в тихое время вас, духоборцев, в солдаты брать не станем, а как припрет, извиняйте. Всех под ружье, и вас туда же. В равенстве с другими подданными наше вам королевское почтение и проявляется.

А вы, неблагодарные, зачем детей своих дурному учите? Ваши дети в наших школах гимн «Боже храни Короля!» стоя слушать не желают. Безобразие это!

Тогда-то и взыграли духоборские обиды, тогда-то странности и начались. И школы жгли: государственные, не свои, не общинные, а чуждые – королевские, в которые насильно, поперек родительской воли, духоборских детей забирали, как в солдаты забривали.

И голыми по дороге прошли. В городе Гранд-Форксе. Шестьдесят человек! В знак протеста против обмана и насилия. Все мы, мол, перед Господом нашим наги, по образу его сотворены, все – твари Божии. И вы, мол, такие же. А на них, на голых и безоружных, Канадская Королевская конная полиция: «Надеть портки немедленно!»

Макаров подошел к окну. С девятого этажа калгарийские крыши видны во множестве. Кондиционеры, вентиляционные агрегаты, трубы, антенны… Отдельный и многонаселенный город – город урбанистических машин. Зимой белый дым из труб (очищенный, поэтому белый?). Летом – жар из кондиционеров. Что ни выброс, что ни выхлоп, все с уважением к экологии, считай, к Божьему промыслу. И над его, Макарова, головой через три этажа точно такие же железные животные урчат-жужжат-надрываются. Производят внутри гостиницы достойную среду обитания. Воздух и воду по кругу гоняют. Подышал, попил – раздели с товарищем. Все давай сюда, что выдохнул, что из организма выбросил. Все почистим, все проветрим, все реставрируем. Как на космической станции. И снова пей, дыши. Проверено: инфекции нет. Будьте упокойнички!

А они, духоборы, духоборцы, как сами себя зовут, этих благ, этой цивилизации, бессмысленной и беспощадной, не захотели. У них свои представления о прекрасном. Они вроде индейцев. Вошли в конфликт с властями. Власти их об коленку. Сильный всегда прав.

Макаров снова улегся. Нет, не сильный всегда прав, а более сильный. Тот, кто побеждает в схватке конкурирующих сил. Абсолютно так же, как в спорте. Разница лишь в единицах измерения. В спорте – очки, годы, секунды. На войне – людские жизни, города, территории, земные недра, сокровища культуры. По сути, ценны только жизни людей. Когда ты умрешь, ты умрешь – присоединишься к большинству.

«Мы были такими, как вы. Вы будете такими, как мы». Надпись над воротами кладбища в Германии. Немецкая народная мудрость.

У Макарова на войне погибли двое дядьев. Брат матери и брат отца. Макаров ненавидит немецкую речь. Именно ненавидит. С молоком матери впитал. Родился-то он в сорок шестом, сразу после войны.

А духоборы во время Второй мировой псалмы пели в составе общинных хоров. Голоса сильные. Спелись хорошо. Русский язык, опять же, сохраняли. Тварей Божиих из вермахта вблизи не видали, а повстречались бы – убивать бы не стали. Скинули бы одежды, да и пошли голыми. В Бухенвальд или в Треблинку. Демонстрируя всеобщее равенство перед Господом Богом нашим Иисусом Христом… Нет. Их бы нацисты не уничтожили. Они бы использовались как рабочий скот. Полезный скот, мастеровой…

Макаров внимательно осмотрел оконную раму. На форточку ни малейшего намека. Дыши, чем дают, и скажи спасибо. Цивилизация! Еще и за кондиционер приплатишь…

Желто-оранжевый свет от могучих неоновых букв CIBC косо падал в окно номера: Canadian Imperial Bank of Commerce. Так они расшифровываются, эти четыре буквы. «Кэнэдиан Империал Бэнк оф Коммерс». Абсолютно бесстыже и ясно. И слово «империал» присутствует, и слово «коммерс», то есть коммерция. Ни тебе вспомоществования сирым, ни намека на Христа, который, кстати, предлагал выгнать торговцев из храма.

Так и не выгнали. Торговля – двигатель прогресса! А торговля-то всегда обман. Не обмен, а именно обман, потому что равноценного обмена в принципе быть не может. Буханку хлеба покупаешь – тебя обманывают. Буханку хлеба продаешь, если не в убыток, а выгодно – обманываешь ты. Крадешь у ближнего, а он, голубь, под одеждой голый. Так же, как и ты. Вам бы, братанам во Христе, по дороге вместе голыми гулять, а вы хлебцем торгуете. Один купил, другой продал и деньги в Кэнэдиан Империал Бэнк оф Коммерс на сохранение отнес…

Значит, доведя логику духоборов до апофеоза, что сделал? Известно что – сам продался, пойдя на компромисс со злом. Ну, так не ешьте хлеба вовсе! Или переходите на натуральное хозяйство, в первобытное состояние, от греха подальше… переползайте.

Первобытные, кстати, и голыми не стеснялись особо.

Макаров достал чек из магазина электроники, где камеру покупал. Циферки, буковки. Все вполне понятно. Завтра же камеру вернет и деньги назад получит. Без переводчицы обойдется.

Магазин электроники, в котором была куплена злосчастная камера, находился не просто в торговом моле, а внутри гигантского американского магазина «Walmart», торговавшего всем, чем только возможно торговать, за исключением автомобилей, гробов, самолетов, вертолетов, оружия и алкоголя. Все остальное – будьте любезны!

Макаров подошел к тому прилавку, где купил камеру. Вынул ее из портфельчика. Положил рядом все нехитрые причиндалы – блок дистанционного управления, блок питания, пластиковый контейнер, в который камера была запаяна. Сверху последним победным аккордом лег сложенный пополам чек. Дата покупки и сумма, снятая с макаровской кредитки, деликатно обведены волосяными карандашными кружочками. В общем, и говорить ничего не нужно. Все и так ясно. Забирайте свой поганый товар обратно, возвращайте мои деньги. Я клиент, значит, я прав.

Можно сказать, что Макаров стоял в очереди: ждал, пока других покупателей обслужат. Две очень высокие и очень красивые негритянки в одинаковых черных маечках, едва прикрывавших одинаковое бордовое кружево наверняка одинакового белья, что-то весело обсуждали с молодым и темнокожим продавцом неясной Макарову этнической принадлежности. «Баскетболистки», – определил Макаров, одобрительно глядя на их скульптурные бюсты, удобно расположенные на уровне его глаз. При других обстоятельствах, конечно, он подробнейшим образом рассматривал бы негритянок, но сегодня важнее было сосредоточиться на продавце.

Лицо у продавца было тонкое, волевое, благородное. Вне всяких сомнений, европейское. «На Ланового похож! – удивился Макаров, вспоминая прославленного российского актера Василия Ланового в роли графа Вронского. – Только цвет другой. Темно-коричневый Лановой».

Смуглый Вронский в голубой униформе нагнулся, что-то укладывая под прилавком. На его спине, пониже лопаток, открылась надпись: «Ask me. I am here to help». «Спросите меня. Я здесь, чтобы помочь». Ульяна объяснила, когда камеру покупали. У всех продавцов магазина «Walmart» одинаковые надписи на спинах.

«Ну, держитесь! – Макаров от напряжения икнул. – Я вас спрошу! Вы мне быстренько поможете…»

Он настроился на победу, но знал, что к гипнотизму обращаться не станет: вопрос того не стоит.

– May I help you? – Темно-коричневый Вронский смотрел на Макарова ласково.

Негритянки уже отходили от прилавка.

– Ес! Ес! ОБХСС, – бодро откликнулся Макаров.

– Пардон? – Вронский почтительно перегнулся через прилавок, поворачиваясь к Макарову в профиль. Ухо подставлял, идиот.

– Вуаля! – уверенно произнес Макаров, как ему казалось, по-французски. Валяй, мол, сволочь заморская, понимай. Французский в твоей Канаде – второй государственный. – Ву-а-ля! – повторил он по слогам, придвигая к Вронскому камеру, чек и причиндалы.

Всем видом Макаров показывал, что с ним-то все в полном порядке, а вот с продавцом, возможно, что-то не так. С какого перепугу он по-французски не понимает?

Продавец внимательно изучил чек и, любезно улыбаясь, спросил:

– Return?

– Вуаля! – повторил Макаров, как он потом выяснил, вполне к месту.

– What is the problem? – приставал смуглый граф.

Макаров молчал. Слово «problem» он узнал. Если сильно понадобится, он сможет это слово повторить. По-русски, конечно.

Продавец включил камеру. Это он так думал, что включил. Мельхиоровый трупик не подал признаков жизни. Экранчик темный, в брюшке ни звука, ни шороха, на корпусе ни единый огонек не мелькнет.

– Something wrong[21], – глубокомысленно сказал граф.

Макаров поставил ноги на ширину плеч, скрестил руки на груди. Он никого не собирался бить, просто так ему стоять удобнее. Вронский это понял, что-то громко сказал – видимо, извинился, – стал звонить по телефону. Звал кого-то на помощь. Ну-ну.

Очень скоро пришел живописнейший индус.

Черные усы, вероятно, до пояса, равно, как и черная борода, скорее всего не короче, были кокетливо и остроумно забраны в тоненькую нейлоновую сеточку. Из его же собственной стопроцентной шерсти у индуса получалась черная полумаска под подбородком и вокруг рта. «Намордник на меху», – немедленно окрестил эту красоту Макаров. Кроме намордника новоприбывший имел на голове чалму цвета застиранных голубых кальсон. На его фоне Вронский совершенно не казался экзотичным. Цыган какой-то стриженый, не больше.

Мужик в чалме широко улыбнулся, обнажив грандиозного размера зубы густого темно-коричневого цвета. Зубов было много, но стояли они как-то подозрительно вольготно, индивидуально. Каждый сам по себе. «Не зубы, а слоны!» – охнул Макаров. Ну и Канада, просто музей этнографии народов мира под открытым небом!

В сущности, так оно и есть. В Канаде этим гордятся до такой степени, что даже в конституцию внесли. «Это „канадская мозаика“ называется», – успокоил себя Макаров. Подумаешь, зубы у него большие! Кусаться-то он все равно права не имеет. Это противоречило бы Конституции.

– Хау а ю? – Чалма смотрел на Макарова черными, в черную же крапинку, глазами.

– ОБХСС, – приветливо откликнулся Макаров. И добавил громко, уверенно, звук р как виноградину катая за белою оградою зубов. – Киргуду!

– Оке-ей, – спокойно пропел Чалма и начал крутить в руках мертвую камеру.

Он ее мял, жал, ставил ей клизму электрошоком и читал над ней мантры. Камера не реагировала. Тогда Чалма принялся терзать Макарова.

– Падала камера? – выспрашивал он, гнусно улыбаясь.

Слов Макаров не понимал. Понимал интонацию и смысл. Ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди. Вместо ответа два энергичных и резко отрицательных поворота головы. С ума сошли?! Кто ж такое допустит… Чалма вздохнул и что-то сказал Вронскому. Граф достал из-под прилавка маленький черный поднос, сложил туда камеру, чек, все причиндалы и стал жестами убеждать Макарова идти обратно, откуда пришел. К дверям. Макаров ни подноса не взял, ни с места не сдвинулся. Думал даже зевнуть пошире, пусть бы басурманы и на его зубы глянули, но не решился.

– Кастрома сезис, кастрома сезис! – лепетал бедный граф, но Макаров не шелохнулся.

При чем тут, на фиг, Кострома? А «сезис» что значит? Сизифов труд, что ли? Вовсе не Сизифов. Пусть зубастый деньги вернет, может, тогда Макаров и не будет вышестоящему начальству жаловаться. А не вернете денег – горько пожалеете. Григорий Александрыч в гневе страшен. Пасть порвет, моргалы выколет и в угол поставит.

Вронский суетился вокруг него с подносом, Чалма смотрел изумленно, но не испуганно. Макаров широко и фальшиво зевнул. Справа внизу, он знал, не могла не сверкнуть громадная советских времен металлическая пломба. Чалма зевнул в ответ, Вронский застыл с подносом.

– Ме-нед-жер, – сказал Чалма и простер правую руку в сторону входных дверей.

Тут только до Макарова дошло, чего от него хотят. Его вместе с подносом к менеджеру посылают! Так бы сразу и сказали. Конечно, к менеджеру! Без менеджера, как без пол-литры, в хорошем деле не разберешься.

«Менеджер» в Канаде так же, как и в России, понятие растяжимое. Может быть мульти-шмульти миллионер – образованный, вспыльчивый, талантливый, но побочный сын Дональда Трампа на управленческой должности. Может быть и вскормленная на велфер безликая особь как мужского, так и женского пола, упивающаяся властью над четырьмя едва говорящими по-английски и свежими, как утренняя роса, иммигрантами, принятыми на должность полу-уборщиков и полураскладчиков товаров по полкам. Они трясутся от мысли, что и эту работенку могут с легкостью потерять, если прогневают людоеда-менеджера.

В данном случае менеджером была особь женского пола со всеми первичными признаками половой принадлежности и людоедского нрава. На груди у особи, там, куда прикалывают ордена, красовалась золотистая и умеренного размера бляшка.

«Linda», – значилось на бляшке.

– Здравствуйте, Линда, – спокойно сказал Макаров.

– Hi, how are you?[22] – откликнулась Линда. И все. С концами.

Она осмотрела камеру, прочла на чеке дату покупки, повертела в руках диковинную для нее российскую кредитную карточку Макарова, сравнила ее номер с тем, что выбит на чеке, и… нажала кнопку «возврат товара». Компьютер, он же кассовый аппарат, в секции Customer Service[23] что-то тихо вякнул и выплюнул карточку назад вместе с длиннющим новым чеком. Линда что-то лопотала, протягивая Макарову эту широкую бумажную ленту (бумажная промышленность в Канаде работает превосходно, им бумаги не жалко!), но Макаров и так все понимал. Деньги вернулись на его карточку. Что и требовалось доказать.

Он резко повеселел. Расправил плечи. Все в порядке, временами молодость возвращается. Линда послушалась его, как солдат генерала. То же было с Элайной. Прекрасная, можно сказать, просто замечательная порода женщин. Приказы Макарова входят в них, как нож в масло!

Двухсотграммовый кусок соленого сливочного масла в засаленной упаковке – это все, что мог предложить пустой холодильник, последний раз вымытый Нининой рукой. Элайна в хозяйские заботы не вникала. Майкл хлопнул дверцей: хлеба и того нет! Ну ничего, вдруг откуда ни возьмись упала с неба подработка – три дня судейства на детских состязаниях. «Wild Flower», так состязания именуются. «Дикий цветок». Будут деньги – будет и пища.

Судьей быть хорошо! На лед не выходишь, сидишь в почетном президиуме, публика смотрит на тебя с благоговением, а только выйдешь, в туалет или кофе перехватить, мгновенно выстраивается маленькая очередь за автографом. Легендарный «летучий канадец» собственной персоной! Распишитесь вот здесь, на программке, пожалуйста…

Брижжит придет на эти состязания с подружкой, не с той, что в Банф ездила, а с какой-то другой. Раздавать автографы на глазах у Брижжит в тысячу раз приятнее, чем без нее. Извиняться: «Простите, простите, только три автографа! Меня ждут!» И подлетать к улыбающейся Брижжит, спрашивать, удобно ли ей и ее подруге там, куда их усадил Майкл. Если надо, он может места и поменять. Ему не трудно.

Брижжит пришла не в джинсах и футболке, как была в Банфе, а в летнем, пестром, зелено-голубом сарафанчике на тонюсеньких, можно сказать, пунктирных лямочках. Пышная юбка стоит колокольчиком вокруг ее колен, как у маминой, привезенной из Москвы статуэтки, фарфоровой и старинной. Майкл в детстве отбил статуэтке руку и был жестоко за это наказан. Мать накричала на него и вышла из его спальни, не поцеловав на ночь, демонстративно громко хлопнув дверью. На всю жизнь запомнил.

Статуэтка – пастушка с неправдоподобно тонкой талией – так и осталась однорукой. Больше Майкл никогда в жизни до нее не дотрагивался.

Плечи Брижжит тоже были сделаны из фарфора. Они светились, даже когда солнечные лучи на них не падали. Но луч вдруг лег на ее шею, обнял ее плечи и вылился ей в лицо, заставив ее прикрыть, почти закрыть глаза. Кожа Брижжит вспыхнула холодным и золотисто-бежевым пламенем… Пламя источало запах… Немыслимо прекрасный запах. Такой, что отойти от Брижжит было уже невозможно.

Чтобы дотронуться до ее плеча, нужно было придумать повод, а голова не работала совершенно. Майкл дотронулся просто так.

Брижжит засмеялась:

– Беги скорей, опоздаешь! Судьи не имеют права опаздывать.

И он побежал, разбивая почтительно расступающиеся перед ним группки людей. Мимо передвижных бутиков с нужными и ненужными причиндалами, могущими иметь отношение к фигурному катанию, мимо столов регистрации, мимо импровизированных кофеен, мимо фотографов и видеографов, снимающих и продающих только что отснятое. Сквозь суету, обрывки музыки и смеха, топот, гомон, шум… он бежал в оглушительной тишине.

Случилось нечто, чего никогда прежде не бывало. Майкл не умел этого ни осознать, ни сформулировать. Он был счастлив.

Традиционные ежегодные августовские состязания «Дикий цветок» не являются ни ответственными, ни престижными. Просто региональные альбертские соревнования. Их единственная цель – не дать фигуристам соскучиться, взбодрить в межсезонье, когда до ноября, до ближайших минимально значимых, но все еще региональных состязаний, долгих три месяца. В «Диком цветке» могут участвовать фигуристы всех возрастов и категорий. Для начинающих это грандиозный праздник.

Трогательная малышня – джувиналы и новисы – детишки семи-одиннадцати лет, в специально купленных или специально сшитых, немного опереточных костюмах для выступлений, испуганные, припомаженные, а девочки даже с косметикой на лице – бровки, губки, румяна. Только туши не надо! Еще размажется во время выступления, испугает, помешает…

Малышня изнемогает от важности момента. Смешные, удивленные, гордые и смущенные одновременно, немедленно и бурно успокаиваемые в случае неуспеха, зацелованные в случае любой микроскопической победы… С мамами, папами, цветами и подарками, они позируют, как велено и когда велено, улыбаются в объективы и телефоны, даже интервью дают местному ютьюбвидению. Это их день!

Среди чужого праздника жизни бесхозным дедушкой разгуливал Григорий Александрович Макаров. Бабушка якобы ненадолго отлучилась, чтобы помочь внучатам костюмы надеть, вот дедушка и коротает время в одиночестве. Пройдется туда-сюда, на зрительской трибуне посидит, по сторонам поглядит. Внимательно.

Состязания имени дикого цветочка, очень может быть даже и аленького, как же вовремя они подоспели! «Аленький цветочек». Сказка такая есть. Русская народная.

Выезжая в Канаду, Макаров понятия о «Диком цветке» не имел. Он планировал ориентироваться по местности, вот и сориентировался. Блестяще, можно сказать. Можно даже сказать – как всегда, блестяще.

Купив обыкновенный зрительский билет, точнее, зрительский абонемент, позволяющий проходить на трибуны в любой день состязаний и находиться на них весь день, выходя и заходя снова сколько угодно, Макаров получил возможность свободно наблюдать интересующих его персонажей. Все удовольствие пятьдесят долларов, а он накануне как раз вернул на свою кредитку деньги за видеокамеру, все до цента. Так что пятьдесят долларов на дело потратить – с удовольствием!

Среди преновисов выступает одиннадцатилетняя фигуристка Сильвия Койкер-Хондье. Тренирует ее Лариса Рабин. Та самая прославленная тренерша Майкла Чайки.

Преновисы выступают в час тридцать дня, а с четырех пятнадцати на лед начнут выходить новисымужчины – мальчишки-пятиклассники по возрасту. Термины указывают не на возраст, а на половую принадлежность и уровень мастерства. Так что с терминами все правильно: эти галдящие дети с напомаженными вихрами – мужчины. Десять мальчиков со всей бескрайней Альберты. Есть худые, как прутья астеники, есть коротышки. Среди них один – с плоским лицом и узкими азиатскими глазами – очень талантливый мальчик-инуит[24]. Питомец тренера Клаудио Кавадиса. Любопытно, у этого инуитика прослеживается некоторое внешнее сходство с Майклом Чайкой… Любопытно, но не в тему.

Итак, трое в одном флаконе: и Майкл Чайка, и его бывшая, ныне лишь формальная тренерша Лариса Рабин, и его реальный наставник Клаудио Кавадис.

Каждого из них можно и нужно тестировать и оценивать при ближайшем рассмотрении.

Задумавшись, Лариса внимательно рассматривала новый браслет. Браслет подарили в прошлый уик-энд благодарные родители одной из учениц. Играть золотыми гранями тут же стало новой привычкой: Лариса не то чтобы нервничала, но слегка тревожилась, а блеск и переливы золота успокаивали.

Одиннадцатилетняя Сильвия Койкер-Хондье не была самой талантливой ее подопечной. Лариса совершенно не стремилась выставлять сомнительные достижения Сильвии на всеобщее обозрение. Но выбора не было.

Берясь за обучение девочки, Лариса полагала, что маленькая миллионерша находится в Калгари временно, что жить она будет у себя в Южной Америке, в колумбийской столице, в городе Богата, следовательно, в калгарийских состязаниях никогда участвовать не станет.

Кто мог предположить, что родители Сильвии и она вместе с ними начнут приезжать в Калгари регулярно? Именно в Калгари – на нервы Ларисе действовать…

У милейшей колумбийской семьи возникли трудности в иммиграционном процессе. У нищих Ларисы с ее Рабиновичем трудностей при получении канадского гражданства не возникало, а у миллионеров, представьте, возникли. Главная причина в том, что они раньше времени вернулись в Колумбию. Не прожили в Канаде безвыездно необходимого для получения документов срока, поэтому теперь вынуждены добирать недостающие месяцы. Чтобы получить канадские паспорта.

Ну и добирали бы себе спокойненько в Торонто, у них там и дом в приличном районе остался. Так нет, они именно в Калгари едут, в гостинице всем семейством останавливаются: на соревнования рвутся! Участие в «Диком цветке» для них, дураков, удовольствие, а для Ларисы – позор.

Девочка ничего толком не умеет, мышцы ног у нее слабенькие, строение голеностопных суставов для фигурного катания явно не подходящее. Ножки, правда, хорошей длины, и в целом ребенок пропорционален…

Окей. Как-нибудь позорище девичьего провала можно будет списать на избалованность и нервный срыв. Должны же дети миллионеров чем-то отличаться от нормальных?

Лариса полезла в сумку за расческой, браслет на ее руке качнулся, сверкнул множеством граней. Золото высочайшей пробы! Иногда аж зеленым кажется при определенном освещении. Красиво! Ручная работа. Бог с ними, с колумбийцами… Это они браслет подарили сверх всех оговоренных гонораров на день рождения.

– Потрясающей, потрясающей красоты вещь! – Сильная мужская рука взяла Ларису за правое запястье.

Лариса подняла глаза.

– Потрясающей, потрясающей красоты вещь!

Макаров начал работать уверенно, как в молодости. Вчерашний блистательный успех в магазине с менеджером Линдой очень его окрылил, поднял личный и профессиональный тонус, а в его ремесле, в его тонком искусстве, тонус, то есть уверенность в собственных силах, это главное.

Макаров ласково держал женщину за правую руку, чуть приподняв ее запястье: браслет рассматривал. Еще бы, браслет – чудо ручной работы!

– Я, знаете ли, в джетлаге невероятном, – Макаров едва сдерживал зевоту, – очень хочется спать… Спать!

Заглянул ей в глаза. На мгновение глаза Ларисы затуманились, и она сразу резко похорошела. Коровье и как бы влюбленное выражение глаз, Макаров давно заметил, идет всем без исключения женщинам. Даже старухам.

Стояли они с Ларисой в более чем подходящем закутке – у запертых стеклянных дверей, где никто не ходит. Лариса заскочила сюда, чтобы расчесать волосы, глядясь в дверное стекло как в зеркало – до туалета бежать далеко и некогда. Вот и замечательно. Можно считать, без свидетелей работали. Хотя… что Макарову свидетели? Макарову свидетели нипочем. Цыганки, как известно, вообще работают при колоссальном количестве свидетелей. Специально выбирают людные места – вокзалы, оживленные улицы… Техника мгновенного гипноза, в просторечии – цыганского уличного, одна из наиболее трудных. Макаров владеет ею давно и виртуозно.

Лариса сомнамбулой не оказалась. Работать с ней было значительно трудней, чем с Линдой или Элайной, но Макаров справился.

Зрачки Ларисы расширились. Это очень хорошо. Далее – по сценарию.

Лариса с удовольствием «одолжила» гостю из Москвы, главному психологу российской олимпийской сборной по фигурному катанию Григорию Александровичу Макарову, свой новехонький и очень красивый телефончик. Она была настолько любезна, что подробно объяснила ему, как пользоваться этим дорогим и «сильно навороченным» приборчиком, потому как Макаров, по его словам, в современной электронике специалист невеликий. Лариса еще на всякий случай сообщила Макарову два своих пароля. Тот, который использует в социальных сетях, и другой – для проверки электронной почты.

Ей рассказал об этом Клаудио. Потом, много позже, когда «Дикий цветок» завершился под фанфары, припрятав лепестки афиш до следующего августа, и Лариса, потрясенная, заплаканная, свернувшись калачиком в надменных объятьях Клаудио на его брошенном прямо на пол матраце, под его холостяцким одеялом, слушала печальную повесть о себе самой. Верила и не верила ему.

Первое, что сделал Макаров, получив телефон Ларисы, – заперся в гостиничном номере, изучая электронную переписку прославленной тренерши со всеми без исключения адресатами. Он начал с даты открытия чемпионата мира в Калгари, то есть за двое суток до триумфа Майкла Чайки на льду. Многое было написано по-английски – не прочесть. Позвонил в Москву соседям по лестничной клетке. Их дочка, старшеклассница английской спецшколы, и раньше помогала Макарову с переводами. За небольшую плату. Изредка. Чаще ему не было нужно.

На этот раз объем работы оказался большим, большим будет и гонорар. Макаров совершенно не мог разобраться, какое сообщение может пролить свет на ситуацию с Майклом Чайкой, а какое – нет. Пришлось переводить все. Эсэмэски о переносе визита к педикюрше тоже. А что делать? Скупой платит дважды. Макаров скупым не был.

Изучив переписку Ларисы Рабин, он узнал о Майкле Чайке так много, что мог бы уже его и не тестировать, но все же в Ледовый дворец пошел. Невыспавшийся, слабый, но довольный: полночи с Москвой по Скайпу говорил. Переводы про педикюр выслушивал.

По-хорошему, надо пойти на почту. Почтовые отделения в Канаде, по странной басурманской логике, располагаются в аптеках. Где ж им еще и располагаться-то? Упаковать телефончик потщательней, со всеми положенными смягчителями всех возможных при почтовой доставке ударов, и послать в калгарийский Ледовый дворец каким-нибудь местным аналогом «Federal Express». С уведомлением – персонально для тренера Ларисы Рабин. И вежливое письмо с благодарностью приложить. Макаров ведь не цыганка какая-нибудь. Не вор.

Конечно, лучше было бы вовсе стереть происшедшее из памяти Ларисы, что Макаров и пытался сделать сразу после окончания «сеанса», расшаркиваясь с ней в прелестном закутке у стеклянной двери… Почему-то он не был уверен в результате. Что-то его смущало.

Это, во-первых, а во-вторых… Почему же не поиздеваться? Какая рожа будет у Клаудио Кавадиса, когда он узнает, что его тайная любовница засветила не только свою тривиальную связь с ним, человеком, на минуточку, женатым, но и всю его переписку с ней по поводу Майкла Чайки?

Кавадис, в отличие от Рабин, писал на чистейшем русском языке, у него в компьютере русский шрифт был. Лариса же отвечала любовнику на отвратительном волапюке, выписывая русские слова латинскими буквами. Разбирать эту гадость – наказание. Трудно, что ли, кириллицей разжиться? При таких-то доходах?

Гонорары Ларисы Макарова возмутили. Явный недосмотр природы! Как такое возможно? Вот кто мошенница! Обманщица, манипулирующая сознанием масс.

Сволочи, совсем зажрались. Мало того что деньги лопатой гребут, так еще и олимпийскую медаль у России украсть намерены. И ведь оба – русские люди. Впрочем… нет. Кавадис – не русский, и по фамилии видно, и по лицу. Лицо кавказской национальности. А Лариса на сто процентов русопятая. Но… Рабин. Плевать ей на спортивный престиж России. У Макарова сердце от боли рвется, что ванкуверское золото в Америку улетело, а Рабин своими же русскими руками сочинское золото хочет в Канаду отправить. Узкоглазого Чайку для противостояния Паше Бачурину готовит… И не стыдно ей!

Однако, милейшая, расслабьтесь и получите удовольствие. Ваш питомец более никогда четверного прыжка не осилит. Ни даже худого-кривого-косолапого! Это вам с гарантией-с. И телефончик свой, пожалуйста, получите. Спасибо, очень выручили.

Макаров приехал в Ледовый дворец, широко улыбаясь, зашел в секретариат. Настроение солнечное, как этот чудный августовский день. Ни ветерка. Сплошное сияние. Громко и уверенно произнес: «Ай вонт Клаудио Кавадис!» Хочу Ларису Ивановну, значит. Хочешь – получишь. Клаудио тут же позвонили на мобильный. Заинтригованный, он явился. Какой еще не говорящий по-английски родитель его требует? У него вроде таких и нет. Макарова увидел и позеленел. Интересно, в штанишки не наложил?

«Кямочка, здравствуй, мальчик!» – эхом пронеслось в голове Клаудио. Спасибо, Тинатин Виссарионовна. Век не забуду. Предупрежден – значит вооружен. Клаудио приготовился к бою.

А Макаров улыбается. Мягко, не по-мужски. Протягивает руку, но не для рукопожатия. На макаровской широкой и сильной ладони – черный мобильник. У Лариски такой же, со всеми наворотами, семьсот баксов.

– Ваша коллега была настолько любезна, что выручила меня, одолжила мне ненадолго эту умную машину. Мне для работы надо было. Вот возьмите, передайте ей, пожалуйста. Возвращаю с благодарностью.

Макаров вежливо поклонился. Он наслаждался. Фокусник в цирке, делающий трюк на публику, в этом месте слышит аплодисменты, а он скромненько так, под стрекот секретаршиной клавиатуры, под настойчивый зов краснобрюхой и красноклювой птички, весело бегающей за оконным стеклом по узенькому бордюру.

Птичка зовется «робин». Духоборка Ульяна показала Макарову этих рыженьких птиц, крылатых тезок благородного английского разбойника мистера Робина Гуда. Макаров тоже благороден. До неприличия. Дружески похлопал остолбеневшего Кавадиса по плечу, громко, чтобы секретарша слышала, сказал «сэнкью вэри мач!» и, улыбаясь, вышел вон.

Региональный смотр фигуристов провинции Альберта, пусть даже и не лучших, а всех подряд, для Макарова большой праздник. Именины сердца!

Праздник удался: «Дикий цветок» благоухал в своем зените. Участники и гости пообтерлись, попривыкли к расписанию, выполняемому неукоснительно, выучили, где туалеты и где буфеты. Майкл тоже втянулся.

К любопытным взглядам он приспособился: взгляды шокируют и тревожат только первое время, потом привыкаешь. Как к моросящему дождику. Ну, капает сверху, ну и что? Возьми зонтик, подними воротник…

По большому счету быть в центре всеобщего внимания, быть предметом интереса и обожания даже приятно. Карлос, наверное, дорого бы дал, чтобы на него так смотрели…

Но сегодняшние ощущения с самого утра были какие-то странные. Майкл решил, что простудился: и тошнота, и головокружение… С чего бы?

Он крутил тяжелой головой по сторонам: где Брижжит? Неужели не пришла? Скучно ей стало на малышню смотреть… Или на Майкла после вчерашнего обиделась?! Быть не может!

Малявку неопределенного пола, смешно и неуклюже барахтающуюся посреди арены под веселую музыку, Майкл не видел в упор. Внимательно сканировал трибуны…

Вдруг как глубокий порез – только что кровь не хлынула – отвратительное мужское лицо! Пугающее, омерзительное, просто портрет Дориана Грея какой-то. (Книжку не читал, смотрел русский телеспектакль. Мама приносила кассету из русского видеосалона во времена до Интернета.) Пригляделся. Нет, не Дориан Грей, конечно. Вполне себе респектабельный дядечка, старый, грузный, важный. Мама бы сказала: «Руководящий товарищ».

Дядька смотрит Майклу в глаза. Выступление маленькой фигуристки его тоже не интересует. Его интересует Майкл. Что за идиот?

Прозрел Майкл внезапно и тут же инстинктивно отвел взгляд. Это же и есть тот самый Макаров!

Клаудио позвонил вчера в половине первого ночи: в кулуарах «Дикого цветка» бродит серый волк под видом психолога российской олимпийской сборной…

Весь день разъяренный наставник пытался дозвониться Майклу, но Майкл на звонки не отвечал, месседжи и эсэмэски не проверял. Они с Брижжит на велосипедах катались, потом в кино пошли, потом…

А Клаудио так приспичило, что Майкл был вынужден телефон отключить. Как только включил, так сразу – наставник из трубки с матом и воем: куда исчез, тут такие дела! Людоед зубы наточил, Майкла съесть готовится. Лариску уже съел, охмурил до такой степени, что она ему свой мобильник отдала. Со всей перепиской! Теперь «ученый из Москвы» про тренировочный процесс Майкла Чайки знает все.

Если честно, Майкл подобной ерунде поверить не смог. Лариска сама где-то телефончик посеяла, а сознаться боится: Клаудио, видимо, и ее замордовал до последней степени. Или стибрил кто-то дорогую машинку.

Не Элайна. Элайна с Лариской уже две недели как не пересекались…

Ну и взгляд у этого мужика. Гвоздем по ржавому железу.

Неожиданно Майкл зевнул. Спать очень хочется. Полночи сегодня не спал – все думал, какая Брижжит замечательная. Любимая еда у нее – «смок салмон», копченый лосось. С черным хлебом. Мама тоже черный хлеб очень любила, говорила, что черный хлеб – еда северян. Брижжит – северянка… Маме Брижжит понравилась бы… А квадруплы – четверные прыжки, как их русские называют, – полная глупость. Не нужны они никому, не нужны совершенно…

Майкл резко тряхнул головой! Что за бред? Уснул он, что ли?

Взгляд! Козел из Москвы, серый волк, Дориан Грей, которым Клаудио пугал, уже дырку в Майкловом лбу просверлил. Вот прилип, паскуда! А четверные прыжки и правда на хрен не нужны… Зачем?

И без них хорошо… Спать-то как хочется, просто удивительно хочется спать…

Перелет Калгари – Москва

Макаров сладко зевнул. Солнце подсветило розоватые облака, и образовалась редкая красота. Видеть подобное можно только здесь, высоко в небесах, сквозь рифленое потусторонними царапинами самолетное окошко. Как прекрасен этот мир! Этот слепящий свет! Отвернись или глаза закрой. Или накинь на мироздание защитный козырек из дешевой пластмассы. Или наслаждайся.

Самолет поднимается, плавно огибая город, отражающий солнце чем только может: окнами, стенами офисных зданий – сплошь из стекла, – ярко голубыми лужицами частных бассейнов. Бассейнов множество, канадцы зажиточно живут в своей провинции Альберта. Впрочем, они везде хорошо живут. В Монреале и в Торонто не хуже, Макаров сам видел. И в Ванкувере.

Ну и леший с ними. Макарову до их счастья дела нет. Он, слава богу, домой возвращается. Уже можно и ремни отстегнуть, спинку кресла опустить. Невысокая фигуристая стюардесса, лет за пятьдесят, с красивыми чувственными губами и ласковым взглядом – откуда такое чудо? – ходит меж рядов и предлагает выпить. Только не на халяву, за пассажирский счет, но все равно приятно. Нет, дорогая, на работе Макаров не пьет. А он сейчас, ты не поверишь, на работе. Думает Макаров, вспоминает, анализирует.

Результатами своей поездки он доволен. Материал собран исключительно важный. Во-первых, окончательно выяснилось, что четверных прыжков – квадруплов по-ихнему, по-английски, – Чайка больше не прыгает. Это ясно: со дня окончания чемпионата мира он нигде ни единого раза не выступал с показательной программой. Сначала было оправдание – депрессия после смерти матери-бабушки. А потом почему? С февраля по август полгода прошло. И ни одного выступления? А ведь это деньги большие…

Подобного в истории фигурного катания никогда прежде не случалось: чтобы фигурист от шальных и легких заработков так запросто отказывался. На то причина должна быть, и она, причина эта, Макаровым безошибочно установлена. Исповедь блаженной Элайны сама по себе – это достаточное доказательство. Плюс к тому имеется переписка тренеров Ларисы Рабин и Клаудио Кавадиса – доказательство объективное и неопровержимое. Открытым текстом.

Лариса Рабин Клаудио Кавадису.

«Flora vchera zvonila. Sinchauk trebuet, stobi Maikl pokazal korotkuu programmu do 20 Maya. Turasava nakrutil emu xvost. Oni nepremenno xotiat poslat Maikla na Grand Prix v Salt-Lake-City».

Послание, переписанное кириллицей, звучит так: «Флора вчера звонила. Синчаук требует, чтобы Майкл показал короткую программу до 20 мая. Турасава накрутил ему хвост. Они непременно хотят послать Майкла на Гран-при в Солт-Лэйк-Сити».

На что Клаудио Кавадис отвечает чистейшим русским языком, грозящим сорваться на мат:

«Пошли ее. Пошли их всех. Программы до 20 мая быть не может. То, что есть, никому не нужно».

И еще одно послание, датированное шестым июня: «Прыжков нет и не будет!»

Почему Кавадис написал такое своей любовнице? Почему вдруг нужно было посылать эту горькую фразу по электронной почте? Ответа Макаров вычислить не мог. Возможно, просто тошно стало Кавадису, хоть он и крепкий парень. В абсолютной конфиденциальности электронного послания, написанного в Канаде по-русски, он был уверен.

И ошибся: полную гарантию дает только страховой полис.

Макаров передумал. Заказал у пожилой стюардессы пятьдесят граммов коньяку. Будем считать, что он таким образом празднует свой анекдотический триумф – дерзкое изъятие телефона у Ларисы Рабин и не менее дерзкий его возврат Клаудио Кавадису. Будут же они помнить Макарова!

Он зажмурился от удовольствия, то ли одобряя качество отменного коньяка, то ли отдаваясь щекотке комплиментарных мыслей.

Блистательная, можно сказать, ювелирная работа. Интересно, что в России последние лет семь-восемь так откровенно и так бесстрашно технику мгновенного гипноза он не применял. А тут на чужой территории обнаглел.

Техника проста, как орех. Ей тысяча лет! Десять тысяч, а может, и больше. Техника эта цыганская. Цыгане – индийское племя, значит, и техника оттуда, из Древней Индии, из древней древности… Макаров когда-то, лет сорок назад, очень всем этим увлекался.

В конце шестидесятых, когда он еще совсем мальчишкой был, еще даже до поступления в аспирантуру, он попал в один потрясающе престижный и герметически закрытый семинар при Академии наук СССР – семинар профессора Новикова. Семинар этот был под колпаком, или, как это прилично тогда называлось, под кураторством военно-промышленного отдела ЦК КПСС. Невинное такое кураторство. Товарищи из военных и разведывательных ведомств очень были обеспокоены проблемами гомеостаза – саморегуляции человеческого организма. Других проблем у них не было, исключительно гомеостаз.

Невинный научный термин с благородным греческим корнем был ловко обыгран в названии лаборатории. Сейчас уж Макаров забыл, как это звучало. Звучало хорошо, но благозвучие было лишь ширмой. На самом деле лаборатория занималась парапсихологией, ее колоссальными и абсолютно неизученными возможностями.

Официальная советская наука всю эту «поповскую лженауку» отвергала, а западная, та, которая продажная девка империализма, не отвергала. Развивали сволочи-апологеты оккультные заблуждения, находили в них рациональные зерна, успешно применяемые, например, в разведке. Приходилось догонять. Искать внутренние резервы – обнаруживать и обследовать собственных отечественных магов и волшебников.

В те годы одаренный экстрасенс мог пойти тремя дорогами. Либо в народные целители. Либо на эстраду – с психологическими опытами. Либо в тюрьму как мошенник: обнаружить пушок на рыльце при желании можно всегда. Собственно, таких сажали за дело. Цыгане, например, «всухую» почти никогда не воровали, сначала клиента убалтывали, пользуясь экстрасенсорными возможностями. Некоторые из них – необыкновенно одаренные люди. Подобные дарования профессор Новиков и исследовал в своей лаборатории «гомеостаза».

Джуна, Кашпировский, сам Макаров и многие другие, кто впоследствии прославился и разбогател, прошли через лабораторию Новикова. Им и самим было важно понять свой странный и иногда пугающий дар.

Макарова Новиков почему-то сразу невзлюбил и от лабораторных исследований отстранил, хотя экстрасенсорные его возможности оценил высоко. Обидно Макарову было чрезвычайно… А тут одна цыганочка, темная в буквальном смысле женщина, рассказала Макарову, что Новиков и его, Макарова, «темным» назвал. Она, смуглая головешка, парализующая взглядом так сильно, что уже и в колонию попала (воровала, не могла удержаться), по Новикову, ведьмочка светлая. А он, Макаров, темный. Проще говоря, плохой человек. Настолько плохой, что скальпель сверхпсихологии ему доверять нельзя.

Цыганка суть поняла, а повторила метафору смешно: «Ножик психологики такому давать нельзя. Зарэжэт!» Макаров это запомнил. Через шесть лет, когда защитил кандидатскую диссертацию, послал умирающему от рака Новикову приглашение на банкет. Якобы не знал ничего…

Тема макаровской диссертации была кондовой, советской, неинтересной… Ну и диссертация такая же, защищенная исключительно ради прибавки к зарплате.

Иная сфера увлекала Макарова, романтичная, прекрасная до головокружения! Но запрещенная. Телепатический гипноз, то есть внушение мыслей на расстоянии.

Другие виды гипноза, эриксоновский, например, он даже и не уважал. Ничего сложного – уболтать человека, который «сам обманываться рад». Как перманентно влюбленный Александр Сергеевич Пушкин. Телепатическое внушение – вот где сила и власть.

Макаров человек не властный. Зачем ему? Власть в данном контексте – бесплатное навязываемое приложение. Искушение. Ты червь, ты же и Бог, и только совесть твоя намекнет тебе, что можно, а что нельзя. Как он в те годы Державина читал! Будто Гаврила Романович однокашником его был, будто письма ему, Макарову, писал о макаровских же сокровенных догадках…

Старое кладбище Александро-Невской лавры всему виной. Ведь это не случайность: несколько лет подряд, чтоб сократить дорогу, ежедневно пересекать его по диагонали… Стершиеся эпитафии на хорошем русском языке тихо так шепчут старые песни о главном. Интеллигентные люди хоронили под этими камнями интеллигентных людей.

Между городом мертвых и суетой живых – невысокий забор. Кирпичный, отштукатуренный, желтый (главный цвет петербургского классицизма). У стенки, у самой автобусной остановки, где в час пик всегда толпа, надменные потомки с авоськами снеди грузятся в шаркающий от переутомления автобус, могилка, равная среди других могилок, похожих. Наталья Николаевна Пушкина вспоминает в ней Ланского… Все проходит, и это прошло. Макаров уж двадцать лет как москвич. Москву не любит. По большому счету ему что Москва, что Калгари. Хорошие города, но чужие.

Кадры старого фильма не идут из головы. В этом самом Калгари ему однажды ночью не спалось. Лежал, блоком управления щелкал, телеканалы листал. Набрел на давнюю, но уже цветную экранизацию «Кармен». Слов, конечно, не понимал, но вполне догадывался: и оперное либретто знает, и балет с Плисецкой по телевизору смотрел. По сюжету экранизация от оперы отличалась кардинально. Добросовестная была экранизация, близкая к первоисточнику. Макаров смотрел фильм с живым интересом, а один эпизод его и потряс, и растрогал – так был созвучен его собственным исследованиям.

Француз Мериме родился лет за сто пятьдесят до Макарова. Наверное, кружева на рукавах носил, кончики пальцев умащал духами, но зрел в корень: подсмотрел и увековечил главное. Не только характер (это как раз Макарову неинтересно), а технику испанской цыганки. «Психологику», которую врожденно знала и та смуглянка, что вместе с Макаровым обследовалась в лаборатории Новикова, и тысячи других, безвестных.

Героиня Мериме пользовалась теми же приемами, что и современницы Макарова. И бабка ее, и прабабка ее, и та, что ушла с табором из Древней Индии… Ничто же в человеке не изменилось. Две руки, две ноги, те же органы чувств. Давно известные реакции. Изучай «психологику» и действуй.

Поймали цыганку Кармен за какую-то рыночную провинность, ведут то ли в суд, то ли в тюрьму. Улица ступенями поднимается, народу много – рынок рядом. На тоненькую безоружную цыганочку – два крупногабаритных охранника. Пропала цыганская головушка…

Дошли доверху. Последняя ступенька осталась. Кармен задирает юбку, показывает изумленному охраннику голые ляжки, поглаживает их, вертит ими, чтоб везде разглядел, улыбается:

– Смотри, какие у меня ноги! Быстро бегают!

И вдруг зло толкает охранника в грудь. Силу земного притяжения в союзницы взяла. Охранник тратит несколько секунд, удерживая равновесие, чтоб не рухнуть на идущего следом товарища – второго и совершенно бесполезного гарда. Пока спохватились, цыганки и след простыл. В девятнадцатом веке, где-то в Испании.

У нас то же самое. До войны, до революции. Убегают две цыганки с ворованным. За ними гонятся мужики, исполненные праведного гнева. Цыганки – через забор. Та, что с вещами, прыгнула вниз и наутек, а напарница на вершине забора задержалась, юбку задрала и вертит голой задницей как хвостом. Задница тощая, давно немытая. Мужики в шоке! На шок время ушло. Упустили воровку! Где, где… В Караганде.

На все эти «позолоти ручку», «дай погадаю», «дай копеечку ребенка напоить» реагировать нельзя. Задерживаться нельзя, в глаза смотреть нельзя! Старинные техники работают безотказно. Техники эти, впрочем, не только цыганские. В Афинах Макаров с интересом наблюдал точно такой же алгоритм «охмурения», применяемый двухметровыми африканцами, исключительно мужчинами.

Продавали гости из Африки два вида товара: кожаные сумки и стянутые резинкой компьютерные диски. На дисках якобы музыка. Работали продавцы стаями.

Сумочники стелили на центральной площади в тенечке у фонтана покрывало, как на пляже. Сверху раскладывали довольно ладные, с макаровской мужской точки зрения, сумки (из натуральной кожи по сверхнизкой цене) и торговали себе. Неплохое качество и хорошая цена обеспечивали стойкий спрос.

Афинские полицейские гоняли их, как советские милиционеры бабушек с укропом. Торговцы, в тюрбанах, в длинных – до щиколоток – полотняных рубахах, умели в считаные секунды свернуть покрывало с товаром, взвалить громадный и шевелящийся (сумки скользят одна о другую) мешок на высоченные плечи и аршинными шагами, ловко огибая прохожих, исчезнуть в «нелогичных» улицах афинского центра. Полицейская облава проходила быстро и безболезненно, как летний дождик. Сумочники возвращались, снова распускались сорными цветочками на упорядоченной грядке греческого национального налогообложения и торговли.

Сумочники, сколько Макаров мог наблюдать, гипнотическими техниками не пользовались вообще, только длинными ногами. Вторая же категория – это торговцы дисками. Абсолютный аналог отечественных таборных цыганок. Передвигаются группами по пять – семь человек. У каждого в руках пачка дисков с яркими этикетками в прозрачных пластиковых контейнерах. Они тоже все рослые, не мельче сумочников, но одеты уже не в национальные ночные рубахи, а в цивилизованные джинсы, и тюрбанов на головах нет. Нападающий подходит к жертве, смотрит в глаза, требует разговора. Макаров отвел было взгляд и сделал рукой резко отрицательное движение, мол, пошел вон, не приставай!

– Just to talk! – возопил нападающий и тут же призвал на свою физиономию такое оскорбленное выражение, что Макаров струхнул: слишком много ему напели в Москве о западной нетерпимости к расизму.

Во избежание эксцессов перевел на чернокожего глаза… И здравствуйте! Взгляд коллеги, обследуемого «народного целителя» из группы профессора Новикова. Только вместо белков – желтки.

– Music! – Нападающий придвинул к груди Макарова пачку дисков.

Придвинул, но не коснулся. «Грамотный, Уголовный кодекс чтит!» – невольно усмехнулся Макаров и рявкнул командирским голосом:

– Ноу!

Отвернулся, глядя в перспективу улицы, просиял фальшивой улыбкой. Даже рукой помахал якобы товарищам-туристам, от группы которых он случайно отстал. Нападающий ретировался.

Африка, все другое, а техника мгновенного гипноза та же!

Профессор Новиков, личный враг и давний обидчик, докопался-таки до сути. Техника «мановения ока» описана им во всех подробностях.

Гипнотизируемых он называл гопниками от аббревиатуры ГП – «гипнотик потенциальный», а свои научные наблюдения, препарирующие уличный гипноз, – десятью заповедями. С юмором был мужик.

Макаров выучил эти «Десять заповедей практикующей цыганки», сокращенно ДЗПЦ, крепко-накрепко, на всю оставшуюся жизнь, как таблицу умножения во втором классе начальной школы. Русскому человеку приличнее было бы сказать как «Отче наш», но это было бы ложью – «Отче наш» Макаров никогда не знал.

Десять этапов обработки сознания насильно и, что принципиально важно, не во сне, а наяву. Универсальное и безотказное оружие. Кто ж от такого откажется?

Первое. Привлечь внимание гопника и войти с ним в контакт.

Второе. Зафиксировать внимание гопника на конкретном объекте (или переживании).

Третье. Максимально сузить поле активного внимания гопника.

Четвертое. Разделить сознание и подсознание гопника.

Пятое. Построить канал внушения.

Шестое. Сосредоточить сознание гопника на его внутренних ощущениях.

Седьмое. Дождаться появления в глазах гопника медитативных признаков.

Восьмое. Проверить глубину транса, в котором гопник пребывает.

Девятое. Произвести над гопником необходимые гипнотизеру действия, например кодирование.

Десятое. Выполнить кодирование на санацию памяти гопника и вывести его из транса.

Все это истинный виртуоз проделывает за считаные секунды – в мановение ока. Отсюда, казалось бы, и название метода? Отнюдь.

«Мановение ока» – потому что само «мановение», то есть движение век гипнотизера (закрыл глаза – открыл глаза), синхронно с идентичными действиями гопника и в половине случаев является главным инструментом исполнения замысла. Мигнул глазом – и готово!

Глаза Макарова слипались. «Инструмент исполнения» его благородных без кавычек и натяжек замыслов требовал отдыха. Так же, как и мозг. За бортом хлестал замерзающий дождь, в самолетное окно бились-царапались маленькие градинки-метеориты. Макарову даже показалось, что он слышит их робкие стуки. Тук. Тук-тук-тук. Вы позволите войти в ваш сон?

Канада. Монреаль

Окно разбилось вдребезги, счастье, что Эстер успела натянуть на лицо одеяло… И тут же проснулась.

Окно было цело. И кровать ее стояла не у самого подоконника, как во сне, а возле стенки, вплотную придвинутая к привезенному еще с Одессы красному ковру с желто-золотым орнаментом. Последние лет двадцать они с мужем спали порознь, каждый в своей спальне. Как дворяне.

Эстер эту ночь спала хорошо, уснула быстро, без таблеток. И вдруг кошмар не кошмар, но сон неприятный. Птица – чайка с темным, как гнилой зуб, клювом… Мечется. Смотрит странным, не птичьим каким-то глазом, а потом хрясь в окно!

Она была явно в панике, явно сама не своя от возбуждения, эта чайка. В истерике, можно было бы сказать, если бы была она не птицей, а женщиной. Она торопилась сообщить Эстер что-то безмерно важное, но поскольку Эстер не откликалась, стукнула каменным клювом в оконное стекло, да так сильно, что вполне крепкое стекло мгновенно разлетелось с громким звоном. Звон был бурным и продолжительным, как аплодисменты на партийном съезде советской эпохи. Освобождаясь от тяжких связей, друг от друга, улюлюкая и звеня на радостях, стекольные молекулы разбегались кто куда.

Какие, к черту, молекулы?! Эстер взяла с тумбочки чашку, глотнула недопитого с вечера теплого кисловатого кефира. Гадость, но стало легче. Там была женщина, в этом сне. Там совершенно определенно была женщина, и она что-то кричала через стекло, но было непонятно… что конкретно. И женщина эта была хорошо знакома. Из молодости? Нет, не из молодости, но какое-то давнее и ненатужное знакомство… Нинушка! Да, она. Нинушка-соседка. Та, что все маялась с непутевой дочкой. Что она кричала через стекло? Ей явно было худо. Она явно просила помощи.

Но при чем тут птица? Чайка с грязным клювом тут при чем?

Странная штука – сны. «Небывалые сочетания бывалых событий», – такое, кажется, определение давала советская психиатрия. Марик рассказывал. Сыночек, врач, золотая голова. И смеялся. Он считает, что все гораздо сложнее. Ох, Марик-Марик. До кокаина твои сложности довели. Лучше бы без сложностей…

А может, это к болезни сон? Разбитое окно… Осколки на голову бедной Эстер. А Нинушка при чем? Ладно, чайка, Эстер уже и привыкла, что у нее не сны, а птицефабрика, но Нинушка-то каким образом во сне образовалась? Эстер ее не видела, но как бы знала, что это она… Ах! От внезапной догадки Эстер вскрикнула вслух, как от боли: чайка с гнилым клювом – это Нинушка и есть!

Открытие Эстер успокоило. Она очень любила ясность. Лишнее любила сначала отмочить в раздумьях, как в мыльном растворе, а потом отрезать, как лишнюю кожицу вокруг ногтя.

При таком подходе сразу обнажается истина. «Поискать, что ли, Нину?» – думала она, ставя на конфорку старомодной газовой плиты закопченную кофейную турку. Или поменять плиту на электрическую? С сенсорным управлением. Пальцем коснись – и греется! Никакого газа, никакого вреда здоровью. Стыдно же, полвека в Канаде, а кофе на газе варят. Так могли бы сказать о них с мужем недоброжелатели.

Менять плиту было лень. И Ниночку разыскивать тоже было лень, хоть это и не так трудно. Позвонить в Калгари, в справочное, попросить телефон Нины Ив. Вопрос, как Нинину фамилию английскими буквами изобразить – Nina Iv? Как слышишь, так и пишешь? Нет, конечно. Это же будет читаться – Найна Айв. С правописанием русских фамилий в двуязычной Канаде чехарда. По-английски так, по-французски этак. Не надо себе глупостями голову забивать. Если бы Нина хотела, она сама бы Эстер позвонила! У Эстер номер не менялся лет сорок…

На этой счастливой мысли старая маникюрша решила остановить дедуктивную работу.

Допила почему-то показавшийся скверным кофе и вывела старого, больного и глупого песика Фафика на прогулку. Октябрьская, слегка мерзлая по утрам почва холодила собачьи лапы, но искать Фафиковы тряпичные чуни, изготовленные собственноручно и крытые для надежности тройным слоем плащевки, тоже было лень. Породы у Фафика не было никакой. Он был собачий космополит. Стерпит. Адаптируется.

Канада. Калгари

Еще только октябрь, а уже изморось на окнах, снег по утрам. Почти сутки Элайна провалялась в постели в глубокой лени, болела голова, не хотелось вставать. Зачем, куда? Идти ей совершенно некуда. До пустого холодильника и до унитаза. Других маршрутов не намечается.

После скандала на катке, когда Майкл грохнул об лед видеокамеру, жизнь Элайны покатилась прямиком под откос. Деньги, полученные от московского ученого, очень скоро испарились. Денег-то было кот наплакал – тысяча долларов. Бутылка водки стоит сорок. Вот и считайте. А пожрать? А на проезд? Разошлись деньги.

Нет, без велфера Элайне не прожить: на шее у Майкла долго не просидишь. Рухнет его шея вместе с его глупой головой. Элайна хотела было перевести свой велфер из Квебека в Альберту, но тут же выяснилось, что в Монреале о ее отсутствии ни одна собака не знала. Кроме Клода. Причитающееся Элайне пособие все время ее пребывания в Калгари он получал самым исправным образом. Как-то исхитрялся, за Элайну подписывался, врал, будто она болеет: то в депрессии, то простужена. Однажды даже голос ее имитировал по телефону…

Надо ехать в Монреаль и доказывать, что деньги, с февраля прошлого года выплаченные на пропитание безработной гражданки Канады Элайны Ив, присвоены ее бывшим партнером, то есть, грубо говоря, украдены. Делать это страшно по двум причинам. Во-первых, она рискует и вовсе потерять право на пособие. Как она жила все эти месяцы? Сын кормил? Замечательно. Пусть и дальше кормит. Во-вторых, не приведи господи встретить Клода! Следующего пособия, то есть ноябрьского, он с гарантией не получит: Элайна слишком наследила звонками из Калгари. Лучше сразу умереть, чем встретить Клода. Клода Элайна боится больше, чем смерти. Вот и болит голова…

К холодильнику Элайна уже не подходит. Только к унитазу. Можно считать, что она объявила голодовку. Точно, она узница совести! Голодает потому, что в доме даже макароны закончились, единственное, что можно съесть, это томатный кетчуп, горчица и соевый соус. Все в маленьких пластиковых упаковочках – из «Макдоналдсов» и других подобных харчевен. Они оба – и Майкл, и Элайна – иногда прихватывают. Но лопать эти прибамбасы в чистом виде невозможно, нужен, по крайней мере, кусок хлеба. Лучше кусок мяса. Элайна сглотнула слюну. Размечталась!

Какая все-таки Лариса сука. Купается в деньгах, а Майклу ни доллара, ни полдоллара – никогда! Может, Майкл не берет? С него станет, он ведь гордый. Ну, так предложи Элайне! Элайна с Майклом поделится. Догадайся, сука, будь благодарна, будь благородна… Все, нет больше сил терпеть этот паршивый голод. Встала, оделась, пошла в церковь. Не в русскую, туда бы она постеснялась, а в католическую, более того – в филиппинскую.

По-английски филиппинцы говорят отлично, Элайну принимают за пришлую бродяжку, полубездомную, безденежную, слегка аморальную, чем она, в сущности, и является. Аморальность (легкая, легонькая такая аморальность) читалась то ли в выражении глаз, то ли в факте ее неоднократных визитов к филиппинским братьям и сестрам.

Они очень хорошо кормят, филиппинские католики. Лучше, чем итальянцы или португальцы, гораздо лучше, чем французы. И готовят вкусно, и с собой дают. Но это не главное. Основное преимущество филиппинцев заключается именно в том, что они филиппинцы. Элайну они своей не считают и считать не могут. Она собака другой породы. Наставить ее на путь истинный они не могут по умолчанию. Вот и молчат.

Горячим у филиппинцев кормят редко – раз в месяц, а то и реже. Зато у них всегда можно разжиться сухим пайком. Эмпирическим путем Элайна установила, что ночью паек не гарантирован. Получишь, если повезет разбудить живущую при церкви «ничью бабушку», филиппинку лет двухсот – трехсот, ростом не более полуметра.

«Ничья бабушка» никогда не произносила ни звука. Может, она была немой, а заодно, разумеется, и глухой, может, в ее неземном возрасте говорить было слишком утомительно, а может, она молчала по религиозным убеждениям. Это было неизвестно и неважно. Важно было до бабушки достучаться, изо всех сил колотя ногой в металлическую дверь церковного гаража или лихорадочно тряся выпендрежно-фигурную латунную ручку входной двери. На звуки реагировали две кошки, давно и искренне преданные католицизму. Кошки будили церковную затворницу, затворница отпирала дверь и вела Элайну в подвал, в кухню. К сундукам-холодильникам, полным мороженого хлеба, мороженых кур, гусей и индеек, скрученных в шары и герметично упакованных в пластик, так что похожи они были не на убитых птиц, а на промерзшие насквозь футбольные мячи. Здесь же громоздились полки, до потолка заставленные дарами местного «фуд банка» – просроченными, но годными в пищу товарами из ближайшего супермаркета. Всем тем, что жалуют нуждающимся простые сочувствующие граждане.

Были тут коробки с печеньем, баночки бутербродных «смузи», арахисовых и прочих, огромные матерчатые мешки риса, горы детского питания в мелкой расфасовке, годившегося уже только для голодных взрослых, штабеля слипшегося просроченного маршмеллоу – примитивнейшей «сладкой ваты», белой, как снег, похожей на разодранную в клочья губку. Элайна этот маршмеллоу терпеть не могла!

Когда кормили горячим, она с удовольствием садилась и ела. Если же застолья не было, то разрешалось взять сухой паек и унести его восвояси. Практически это был бесплатный магазин. Коммунизм в отдельно взятом филиппинском храме.

Элайна обычно брала хлеб, бекон и маргарин – что днем, что ночью. Мороженых гусей-лебедей не брала. Кто их готовить-то будет? Всегда хотелось кофе, но баночки растворимого кофе разбирались столующимися в первую очередь. Разжиться сублимированной кофеподобной химией Элайне никогда прежде не удавалось. А тут пруха! Двухсотграммовая банка смотрит на нее и улыбается. Темно-коричневые, местами даже черные кристаллики сухо шуршат внутри. Кофечко мое! Кинь в чашку ложечку, залей кипятком и радуйся жизни! Элайна возрадовалась заранее. Так развеселилась, что прямо с филиппинско-католической снедью поперлась в ликерный магазин (полчаса до закрытия), стибрить хотела в дополнение к кофе бутылочку «Столичной». Ма-аленькую такую бутылочку – пол-литра всего.

«Столичная» – водка особая, это настоящая русская водка. Ее и в мамины коммунистические времена в России пили. В Канаде, правда, слово «Столичная» пишется не по-русски, а по-английски: «Stolichnaya». Но кто читает-то? Чай, не книжку в библиотеке берут! Привязалось к Элайне это Улькино словечко: чай. Почему не кофе?

Баночка кофе – улыбка судьбы – в ликерном ее и погубила… Прорвался целлофановый мешок, банка покатилась по полу, Элайна наклонилась, чтобы ее поднять. У нее на секунду приоткрылась куртка, отверзлась щель. Водка-душегубица тут же сунула в эту щель крытую золотом головку, сверкнула, брызнула открытием в мозги тощего, длинного, рукастого раскладчика бутылок.

– A thief![25] – возопил он изумленно и схватил Элайну за руку.

Если бы проклятущая банка с кофе выскочила из дырки в пакете минутой раньше, все обошлось бы как нельзя лучше. Стоя в той части магазина, где все нормальные покупатели выбирают, чего бы такого выпить, и складывают отобранные бутылки в тележки, Элайна могла бы заявить, что вот как раз и собирается сейчас подойти к кассе и оплатить покупку. А что вместо тележки положила выбранный бутыльман за пазуху, так это сугубо по религиозным соображениям. Исключительно в силу национальных традиций. Отношение к алкоголю у русских трепетное. Перед тем как распить бутылку, ее надобно приласкать, ближе к сердцу подержать… Мало ли какой чуши можно наплести при желании.

Но, увы, донкихот из винно-водочного, держиморда-раскладчик в полотняном фартуке ниже костлявых колен, схватил Элайну по другую сторону кассовых баррикад: она находилась уже там, где честные покупатели пускались в свой последний путь – к выходным дверям, чтобы оказаться за пределами магазина. На свободе!

Держиморда-раскладчик повис на Элайне, словно она собиралась вырваться и убежать. Она и собиралась, но виснуть он все равно права не имел! Элайна хотела стряхнуть тощего с рукава, а он вцепился как бульдог. Мертвая хватка. Вместо собачьих зубов – холодные пальцы. Она его – бац! В пах. Отпусти, мол, хуже будет. Он упал и взвыл оперным дискантом. Выходная ария защитника справедливости и идеалов демократии. То был блистательный апофеоз его карьеры.

Элайна, добрая душа, нагнулась, хотела поднять пострадавшего с полу, но сзади на нее уже навалилась тяжелая тетка в таком же форменном фартуке, что и у козла-держиморды. Выпорхнула тетка из-за кассового аппарата…

Вызвали полицию, составили протокол, надели на Элайну наручники. Ироды! Изверги рода человеческого, как сказала бы старая маникюрша Эстер. Почему Элайна вдруг о ней вспомнила? Неизвестно.

Наручники были для особо буйных, не наручники, а целый корсет. Не только запястья, но и локти ограничены в движениях – привинчены, припаяны к талии тюремным металлом. Не шелохнешься. Унизительно чрезвычайно. У Элайны даже слезы из глаз потекли. От обиды и ужаса. За что ее так?! За бутылку водки? Попросила разрешения сообщить Майклу.

Майкл приехал. И это, как потом оказалось, было большой его ошибкой. Надо было немедленно звонить Лариске с Клаудио, а самому и носа в полицию не совать! Но как вышло, так вышло. В тот самый момент, когда Майкл переступал порог полицейского участка, ему позвонил ничего не подозревающий Клаудио и… выпал в осадок.

Если бы (опять «если бы) не потасовка у дверей; если бы не тетка-тяжеловес, на глазах изумленной публики с ловкостью циркачки выскочившая из-за кассы и покрывшая Элайну собою, словно жарким утюгом, если бы не оперные вопли козла-держиморды – дело было бы пустяшное. Мелкое воровство на сумму менее пяти тысяч долларов. Заплати штраф и будь здорова. Правда, суд за твой счет. И адвокат за твой счет. Можно, конечно, без адвоката, но страшно. Штраф не маленький, теоретически может быть до двух тысяч, но вряд ли. Итого, если бы не было потасовки у дверей, весь спектакль обошелся бы тысячи в полторы, максимум – в три.

Но потасовка была… То есть практически был состав преступления, достаточный для открытия уголовного дела и переезда в тюрьму.

Клаудио и Лариска действовали, не сговариваясь, в приступе внезапной и абсолютной телепатии. Денег не жалели. Деньги, все что есть и все что будут, в расход! Русского паралигала, то есть недоадвоката, даже и приглашать не стали, лишь выспросили, кто в Альберте лучший адвокат. Его и наняли.

Адвокаты в Канаде – люди богатые. Крохотное дельце разобрать, разочек на переговоры с прокурором сходить, пожалуйте восемьсот долларов плюс налог. Общая сумма легко зашкалит за тысячу. Это если дело простое – например, один недоросль другого за грудки возьмет и зубы оскалит. А если хоть на йоту сложней, как в случае с Элайной, разговор с адвокатом начинается с суммы в пару тысяч и может быть продолжен лишь в том случае, если клиент исполнен горячего энтузиазма заплатить по окончании всех развлечений в суде тысяч пять. Не меньше. Меньше никак нельзя. Канадский адвокат оценивает свои услуги по часам. Если он, к примеру, звонит в секретариат суда, чтобы уточнить какую-нибудь деталь, прежде чем телефонный номер набрать, посмотрит на часы, а когда закончит разговор, снова посмотрит. Ага. Восемнадцать минут ушло. Один час адвокатского тяжкого труда стоит от двухсот пятидесяти долларов до произвольной поднебесной суммы, назначаемой им самим. Сколько нужно заплатить за восемнадцать минут, легко вычислить. Но кто считает? Когда над человеком висит, поблескивая, меч Немезиды, он не мелочится. Если деньги есть.

Если денег нет, история другая. Можно отдаться в руки адвоката для бедных. Услуги такого «защитника Ульянова» оплачивает щедрое канадское государство. Подследственный, он же обвиняемый, он же кур, попавший в судебный ощип, не платит ничего. «Защитник Ульянов» – студент какой-нибудь вчерашний или еще чем-то дефективный адвокат для бедных – формально ничем не отличается от адвоката для богатых. При встрече с потерпевшим изложит бедняге, что именно в законе по поводу его деяния говорится. Честно изложит: «Деяние, предусмотренное статьей такой-то, влечет за собой…» Но защитник для бедных не станет «подходить к вопросу творчески». Не станет додумывать и выдумывать, не станет искать возможности безнаказанного флирта с законом, обведения Немезиды в лице судьи и прокурора вокруг вежливого виртуального пальца. Канадские судьи и прокуроры – ребята тертые. С ними ох как трудно!

Адвокат для богатых, как правило, умен и опытен. Он съел, таскаясь по судам, не одну собаку. Съел живьем, как корейцы едят, и не поперхнулся. И не тошнит его. Он с большой долей вероятности заставит и судью, и прокурора поверить в свою версию, головокружительно-прекрасную в филигранной юридической продуманности. Эта версия – как фигура в начертательной геометрии – только кажется сложной. На самом деле она проста. Состоит сугубо из фактов, разбитых для удобства усвоения, на крупинки. Крупинки интерпретированы ловко и логично. Их главное преимущество в том, что они многовариантны. Как жидкость в сосуде. Нальешь факты в чашку – смотрите, то чашка была! Нальешь в бутылку – совсем другая картина. И выводы другие…

А бесплатному адвокату кто платит? Не клиент, нет? Ну, вот не клиенту он и служит, не клиента своим потенциально блистательным, но невостребованным (в связи с неоплатой) разумом обслуживает. Жидкие факты разливаются по логическим емкостям согласно купленным билетам. Исключительно.

Рядом с местом разлива всегда крутятся юркие твари, собирающие пролитое и готовящие из него пикантную приправу: общественность осведомляют. Люди любят пикантное, оно поднимает им аппетит. Если учитывать вовлеченность прославленного фигуриста Майкла Чайки, то случай с Элайной Ив – деликатес по определению. Подобные пряности не украшали лобного места общественного порицания много лет – со времен жены оттавского парламентария, укравшей в бутике брюки.

Клаудио и Лариса были едины как скала: огласки и крушения имиджа Майкла допускать ни в коем случае нельзя.

Огласка в образе сутулого до горбатости, а в остальном вполне красивого парниши Джери Коварски уже стучалась в дверь. Коварски промышлял криминальными новостями. Журналистом он не был, но в журналистике подвизался. Где-то же надо? Джери был фрилансер – свободно подвешенный в профессии. Фриланс никому ничем не обязан, пишет только тогда, когда хочет. Как напишет, так заплатят. В остальное время жил на деньги жены-медсестры.

Еженедельно Джери наведывался в полицейское управление и, поставив рядом термос с кофе, листал сводки протоколов. Кроме термоса он носил с собой коротенькую капитанскую трубку, сильно воняющую дорогим табаком. Трубку посасывал, не разжигая: запахом наслаждался, а легкие не портил. Больше, чем запахом, Джери наслаждался создаваемым образом. Если бы он знал такое имя, как Хемингуэй, то был бы счастлив сходством и немедленно отрастил бы бородку. Но Джери не знал и не переживал по этому поводу. Обедом и женой он был вполне доволен. Детей у него не было, если не считать дочки от первого брака, мать которой после развода отказалась от алиментов и вычеркнула Джери из свидетельства о рождении ребенка. Так что детей у Джери не было. Были две собаки и две лодки – парусная и моторная.

Дело Элайны Ив, хулиганки и воровки, его совершенно бы не заинтересовало, но он узнал Майкла Чайку! Тот самый легендарный «летучий канадец», герой прошлогоднего чемпионата мира! Тот, у которого мать во время выступления умерла. Ошивается с озабоченным видом в полиции? Это интересно. А кто эти люди рядом с ним?

Чемпион мира, скорее всего, потерпевший. В чем суть его претензий? К кому эти претензии? Пожалуй, хороший материальчик. Ну-ка, ну-ка, ну-ка…

– Привет, Чак! – Джери приоткрыл стеклянную дверь, просунул голову внутрь комнаты для допросов. – Чаки-кид, можешь выйти на минутку?

Констебль Луис не любил, когда его называли Чаки-кид. Чак – сокращение от имени Чарльз. Кид по-английски – это малыш. Меньше всего он был похож на малыша. С его-то ростом, комплекцией и затылком?! Констебль Луис не любил и дурака Джери, но терпел его так же, как терпел другие абсурдизмы полицейской жизни.

Полужурналист Джери Коварски, с его вонючей трубкой и богемной лохматостью, в стерильных помещениях новехонького полицейского офиса смотрелся скорее как задержанный, чем как сотрудничающий. Но он, увы, был необходим. Демонстрировал открытость канадского общества. Кому именно он это демонстрировал, констебль Луис не понимал, но журналистов было велено терпеть, и констебль терпел.

Он вышел в коридор, плотно закрыв дверь. Ничего страшного, все равно дело с места сдвинуться не может – адвоката ждут.

– Там у тебя фигурист знаменитый? Или мне показалось?

– Тебе не показалось.

– На кого он жалуется?

– Он не жалуется.

– Он что, задержан?!

– Нет.

– Чаки-кид, не томи меня зря. Расскажи, в чем дело.

– Джери, дружище, вот адвокат приедет, ты с ним и поговоришь.

– Слушай, я забыл его фамилию, чемпиона этого.

Констебль Луис не ответил, похлопал Джери по плечу, якобы дружески, и исчез за закрытой дверью. Сволочь!

Джери почувствовал вдохновение. Азарт. Родовые схватки Пинкертона. Что этот Луис себе позволяет? Он забыл, кто такой Джери Коварски? Какого, к черту, адвоката ждать? Дело-то пустяшное, фамилию в Интернете найти…

Через полчаса в редакцию альбертской провинциальной новостной радиостанции 950News по электронной почте пришло сенсационное сообщение от преданного фрилансера Джери Коварски: «Сегодня в середине дня при невыясненных обстоятельствах калгарийской полицией задержан чемпион мира в одиночном фигурном катании среди мужчин и прославленный „летучий канадец“ Майкл Чайка. Подробности выясняются».

Адвокат Фрэнк Ларсон, по прозвищу Головастик, приехал на полчаса позже, чем обещал. Подобное случалось с ним чрезвычайно редко, только если где-то в неожиданной пробке застрянет. Сегодня, однако, он опоздал вовсе не из-за трафика: плохо себя чувствовал. Настолько плохо, что пришлось съехать с хайвэя, припарковаться и ждать, пока пройдет головокружение. Адвокат Фрэнк Ларсон, по прозвищу Головастик, был человеком специфической внешности. Крупной и красивой у него была только голова. В остальном он был урод – карлик ростом с пятилетнего ребенка.

Тяжелая мужская голова ненадежно крепилась на слабой шее. Ноги и руки – коротенькие, детские. Плеч вовсе нет. Где-то между ногами и головой имелся животик, а под ним орган, отвечающий за репродуктивную функцию. Голова, животик и этот орган работали превосходно. Грех жаловаться. У Фрэнка было трое детей и красавица жена. Не карлица – нормальная здоровая женщина. Дети – двое старших – тоже были здоровыми людьми. А младший… Младший был такой же, как Фрэнк. Почти. Лучше, но ненамного.

Гены творили с семьей Фрэнка страшные вещи. Забавлялись. Выкидывали диковинные фортели. Его сестра, старшая и единственная, была ростом 176 сантиметров. Она жила в Стокгольме, была пластическим хирургом и лесбиянкой. А он, подхватив в раннем детстве неведомый вирус, из очаровательного малыша превратился в карлика. Но геем он не был. Отнюдь. В результате на свет рожден еще один уродец… Не надо было рисковать… Не надо? Но старшие-то двое родились здоровыми! Более того, чтоб заткнуть грязные рты, лицом они – вылитый Фрэнк!

Вылитый. Сегодня он был действительно вылитый. Весь. До дна. Руки с утра трясутся почти в Паркинсоне, едва доехал. Но ведь доехал! Соскочил с подушки на подставку, с подставки на подножку, с подножки на землю. Нажал кнопку. «Мерседес» с ручным приводом и массой абсолютно уникальных наворотов, под Фрэнка сконструированных, радостно отрапортовал: «Все в порядке, хозяин, я закрыт!»

Фрэнк вбежал в здание полиции. О, это его мир! Тут его почитают не карликом, а великаном. Тут его боятся и уважают. Хотя, казалось бы, что полисменам с адвокатом делить? Павлиньи хвосты адвокаты в суде распускают, а не в полиции. Там они работают железной логикой, как железной шпагой.

Ларсон – особый случай. С ним вообще лучше не связываться. То есть никогда не входить в разногласия. Здоровей будешь.

Констебль Луис, увидев Ларсона, не то чтобы испугался, но огорчился. Мало на сегодня городского сумасшедшего Джери Коварски, так еще и с Головастиком общайся, а это тяжко. Головастик может приплести превышение полномочий практически любому полисмену при любом задержании. Потом будешь долго отмываться от этого пятна на карьерном вицмундире, но до конца не отмоешься никогда. Ларсон как скунс. Существенного ущерба не наносит, но настолько меняет среду обитания, что, узрев его, противник удаляется заранее и по собственной воле. Бегом бежит!

– Четыре с половиной минуты, я прошу только четыре с половиной минуты… – проговорил Фрэнк, улыбаясь одними лишь усталыми глазами.

«Постарел! Как же он постарел!» Констебль Луис улыбнулся Фрэнку в ответ и спросил громко:

– Как всегда?

– Как всегда.

– Пожалуйста. Первая комната направо.

– Окей, – кивнул Фрэнк и, обращаясь уже к своим подопечным, вежливым и не терпящим возражений жестом пригласил их всех следовать за ним.

Элайна в чудовищных наручниках, которые правильнее было бы звать «налокотниками», тоже встала и хотела было следовать за остальными, но тут же ощутила на предплечье горячие пальцы констебля. Она шла под конвоем! Он ее, преступницу, держал. Чтоб не убежала. В налокотниках?

Удивительно, но маленькое совещание «в первой комнате направо» действительно заняло меньше пяти минут. Разговор в основном шел между Фрэнком и Ларисой. Оговаривалась сумма гонорара. Десять тысяч долларов вне зависимости от потраченного адвокатом времени. Лариса не знала, выгадала она или проиграла. Если лучшие адвокаты Канады, по слухам, берут в час семьсот пятьдесят долларов, то десять тысяч – это меньше двадцати часов высокого внимания. Нехай карлик подавится, только бы помог!

Лариса поставила два условия. Во-первых, не должно быть допущено ни малейшей огласки. Во-вторых, Элайна не должна попасть в тюрьму. Карлик усмехнулся. По поводу тюрьмы это к адвокату, а вот по поводу огласки… Адвокат вроде как и ни при чем, верно? Это по части господ журналистов, верно?

Фрэнк мгновенно сообразил, в чем здесь драма. Задержана мать спортивного героя, выпестованного тренером Ларисой Рабин. Рабин заботится вовсе не об Элайне Ив, застуканной с ворованной бутылкой за пазухой. Она готова платить, и платить щедро, ради самой себя. Каким-то образом ее реноме (у Фрэнка не было времени вникать как именно) зависит от реноме Майкла Чайки. Ситуация с водкой – вульгарнейшая, анекдотичная. Огласка, пожалуй, нанесет ущерб не только тренерше, а всему канадскому спорту. Ну и нравы в фигурном катании Страны кленового листа… Бутылкой – и по престижу!

Нет. По поводу огласки адвокат Фрэнк Ларсон никаких гарантий не дает: это выше его компетенции. Но… Canadian Skating Union в скандале тоже не заинтересован. Так же, как Майкл Чайка и Лариса Рабин. Значит, в данном случае отвести огласку не так уж и сложно. Главное – вовремя мобилизовать рычаги личных знакомств. Это Фрэнк обещает, это – пожалуйста. И бесплатно.

Глаза у Фрэнка потеплели. Он смотрел на четверых испуганных и взъерошенных кроликов. Двое встревоженных мужчин – за версту понятно, что спортсмены, вопросов больше нет. И две до смерти перепуганные женщины: одна крепкого спортивного сложения, другая – оплывшая мягким романтичным жиром. Схвачена с поличным в момент кражи, при задержании оказала сопротивление. Если ее раздеть и уложить в позе Данаи среди тициановских бледно-пурпурных тяжелых шелков и серого батиста, да еще и свет правильно поставить, то получится здорово. И явиться к ней в образе золотого дождя.

Фрэнк даже хохотнул от удовольствия. Мысли рвались вперед как петарды праздничного фейерверка. Он снова чувствовал себя молодым. Господи, как же мало мужику надо. Даже такому умному и такому бестелесному, как адвокат Ларсон. Но к делу.

Элайна не рецидивистка, никогда прежде ни в кражах, ни в хулиганстве замечена не была. Боже ее упаси в общественных местах дебоширить! Все, что произошло, полное недоразумение.

Элайна чего хотела? Хотела товарищу держиморде помочь. Он ушибся о ее случайно выставленное колено, ну и стал кричать. От неожиданности, но никак не от боли. Неправильно истолковав ситуацию, его многоуважаемая коллега отреагировала с похвальной, но в данном конкретном случае абсолютно излишней оперативностью. Совершенно ясно, что уголовного дела заводить не следует. Рапорт составили, и дело с концом. Конечно, если инцидент, который будет подобен данному, повторится, то отношение к деяниям мисс Элайны Ив будет иным. Но сейчас правильнее всего ограничиться подробным полицейским рапортом.

А что за бутылку не заплатила… Так это чистейшая случайность! Забыла. Она как раз хотела вернуться и заплатить, даже развернулась уже, но неловко. Пластиковый пакет порвался, баночка с кофе выпала, мисс Ив наклонилась, чтобы баночку поднять, а господин держиморда, заметив временно неоплаченный товар, отреагировал неадекватно. И началась катавасия, о которой мисс Ив безмерно сожалеет и приносит свои глубочайшие извинения.

Четыре с половиной минуты закончились. Констебль Луис предложил продолжить допрос, и это не было превышением его полномочий.

У Джери Коварски тоже были полномочия. Полномочия журналиста-фрилансера, а они, как известно, минимальны. Особенно в новостной программе. Не опусы в «Глоб энд Мэйл»[26] писать! Стукнул пару раз по клавиатуре – и свободен. Получай гонорар. Главное – в отборе фактов.

Джери Коварски выловил в потоке полицейской рутины явно крупную рыбку – остренький скандальчик, задевающий честь и достоинство приличных людей из Canadian Skating Union. Да еще в год Олимпиады! Да еще со спортивными знаменитостями в главных ролях.

Причем тут не только скандал вокруг уголовно наказуемого деяния, тут еще и мощнейший элемент мелодрамы приплетен! Биологическая мать откуда ни возьмись всплывает. Прелесть, а не новость! Сенсация, сенсация, сенсация!

И такую новостную конфетку – в корзину? Джери выругался английским матом среднего калибра, выставил перед носом средний палец правой руки и трижды энергично этим пальцем, кривым и по случайности не чистым, потряс. Кто-то шибко умный перебежал ему дорогу…

Джери не ошибся. Превентивные меры действительно были приняты. Выпуск информации в эфир был остановлен одним-единственным ненастойчивым пресс-релизом, разосланным по списку во все приличные редакции – и альбертские (провинциальные), и национальные (общеканадские). Фрэнк Ларсон умел это делать. Он вежливо сообщал, что в курсе дела, и предлагал по всем вопросам обращаться лично к нему.

Послание начиналось с дежурного: «To whom it may concern»[27]. Без упоминания конкретного имени. Так рассылать легче.

Здравствуйте, сэр или мадам, престиж Канады на международной спортивной арене вас, как руководителя данного конкретного средства массовой информации, касается? Я, адвокат Фрэнк Ларсон, всего лишь уполномочен защищать честь и достоинство моих клиентов… Простите, что побеспокоил…

Честь и достоинство спортивного гения Майкла Чайки были спасены.

Они вышли из полицейского участка вчетвером: Майкл, Элайна, Лариса и Клаудио. Яркая луна висела над черными елками, словно в каком-нибудь мультфильме про серого волка. Тихо. Октябрьский, мерзкий и слабенький снег пищал и хлюпал под ногами – таял. Хотелось выть от тоски. Клаудио приказал Ларисе сесть в машину Майкла, а Элайне – в его собственную. Странно, почему он командовал? Хозяйкой-то положения была Лариса. Если бы не она, если бы не ее королевская щедрость… По лицу Клаудио Лариса поняла, что лучше молчать. Молча и доехали. Выгрузились.

Сели у Майкла на кухне. Клаудио наклонился над Элайной, проговорил тихо, дыша и плюясь в ухо.

– Ты, гнида, еще раз Майкла опозоришь – раздавлю.

Выпрямился. Издевательски вежливо отослал Элайну спать. Когда дверь ее спальни закрылась, начал говорить о деле.

Если до конца месяца Майкл не предъявит Флоре и Синчауку свою олимпийскую программу со всеми ожидаемыми четверными прыжками, то на Олимпиаду поедут Рональд Чуг и Дерек Лефорт. Другого решения от Canadian Skating Union странно было бы и ожидать.

Лариса, единственная, кто сегодня так сильно пострадал материально, беззвучно скривилась. Какой позор! Какая обида… Может, не надо было деньги карлику отдавать? За мерзавку Элайну – десять тысяч долларов! Может, никому ни слова не говоря, остановить чек?

Если Майкла не будет на Олимпиаде, тренерский рейтинг Ларисы упадет ниже плинтуса! И доходы туда же. И ведь Майкл, скорее всего, ни на какую Олимпиаду не попадет. Сопляк косолапый. Мать – алкоголичка, бабушка с паранойей была. Ну и компания, ну и угораздило же Ларису…

– Я квадруплы прыгаю, – угрюмо проговорил Майкл.

Фарфоровая кружка дрогнула у Клаудио в руке. Лариса оторвала взгляд от зеркальца. Что? Она что-то упустила, прослушала, пока нос пудрила? Что такое сказал Майкл?

– Я прыгаю квадруплы. Четверной лутц и четверной тулуп. Недели полторы уже как. Но… совсем не так, как на чемпионате. Но прыгаю.

– Поехали. – Клаудио даже не взглянул на Ларису.

Встали, спустились к его машине.

– Такси возьмешь, – кинул Клаудио Ларисе, не глядя в ее сторону, и захлопнул дверцу.

Было ясно, что они едут на тренировку. Время как раз ночное, оплаченное. А Ларисе что делать? Она же без машины. Они же с Клаудио в полицию вместе мчались… Лариса прикусила губу. Вот делай людям добро после этого. Между прочим, именно она официальный тренер фигуриста Чайки. Во всех документах, веб-сайтах, протоколах и ведомостях значится именно ее пока еще звездное имя. А они даже мнения ее не спрашивают… А она десять тысяч сегодня потеряла. Лариса заплакала.

Было холодно. Пошел то ли снег, то ли дождь. Зеленая кошка включила и выключила круглые глаза, словно фары. Вылезла из черных кустов. Медленно, качаясь, как манекенщица на подиуме, подплыла к Ларисе. Стала тереться ухом о джинсы. Морда у кошки круглая, ухо – рваное. «Не кошка, – подумала Лариса. – Кот. Котяра. Самец, как сволочь Клаудио».

Таксист-индус, пожилой и молчаливый, доставил ее до парковки Ледового дворца. Когда рассчитывались, выяснилось, что наличных у него только три двадцатки. Сдачу дать нечем. Старик Хоттабыч в грязно-голубой трикотажной чалме явно врал.

«Кальсоны на голову намотал!» – подумала Лариса, прыгая в свою машину, словно в норку.

Насчет кальсон она конечно же ошибалась, но в заблуждениях оригинальна не была.

Россия. Сочи

Голубой кальсонный трикотаж Макаров вспоминал многократно и с удовольствием. Эпопея возврата камеры стала темой его любимого концертного номера. Голубые кальсоны на голове калгарийского индуса с неизменным успехом мелькали то на московских кухнях, то в ресторанах города Сочи, где Макаров провел без малого полсентября в составе рабочей группы Союза фигуристов России.

Руководящие товарищи (в переводе с русского советского на русский современный – топ-менеджеры) и ведущие фигуристы России – те, кому в Сочи через полгода выступать, – знакомились с уже почти завершенным олимпийским Ледовым дворцом. Шли отделочные работы.

Паша Бачурин по совету Макарова вышел на середину будущей арены. Оглядел пустую глазницу амфитеатра. Серый цемент, серый металл – дерзкий замысел в пунктирном наброске. Могучий современный Колизей.

Макаров спустился к Паше, но разговора не затевал. Просто стоял и думал. Стоял и медитировал.

Свободные граждане великого Рима… Великого Мира. Сняв пуховики и дубленки, они жуют отечественный попкорн производства Краснодарской макаронной фабрики. Или в качестве экзотического аттракциона для пущего великорусского колорита им жареных семечек в кулечки насыплют? Лучше прямо в карманы.

Русские полисмены, родные менты, переименованные в полицаев без всякой их специальной по этому поводу вины, отогнали черкесов, как отару овец на дальние пастбища. Электронные табло, иноземная речь, незнакомые запахи, диковинные лица, пластмассовые улыбки, клубки нервов, разбросанные тут и там невидимой, но ядовитой и невероятно колючей проволокой. Чуть коснешься, даже не коснешься, а просто мимо пройдешь, шагнешь неаккуратно, шарахнет нервным током. До обморока. Битва идет! Обыкновенное ледовое побоище. Звон походной музыки. Не музыки – музыки. Рогатые псы-рыцари под чуждыми флагами. Паша Бачурин, светлоглазый, белобрысый, добрый… Где Паша-то?!

Макаров вскинул голову. Вот он Паша. Гуляет по самому краю, по периметру арены, еще не залитой ни льдом, ни даже подготовительными покрытиями, перечеркнутой множеством мерзких, но необходимых труб типа канализационных. Нет, перебор. Канализации тут быть не может. Но почему вдруг скверное чувство? Явное, хоть и не сильное? Ошибка какая-то. Искажение в медитативном процессе…

Медитация. Макаров ненавидит это нелепое и искореженное словцо: пока произнесешь, язык сломаешь. Но точнее выразиться трудно.

Ме-ди-та-ци-я. От латинского meditatio – размышление. Но не размышление само по себе. Мышление – совсем другой процесс с другими целями. Медитация – это тренировка. Не мышц, как в спорте, а мыслей и эмоций. Как в жизни.

Мыслями и эмоциями человек может и должен управлять, как руками и ногами. Делать это трудно. Ушами шевелить тоже не очень легко, но научиться – в апофеозе глупейшей прихоти – возможно. Тренировка нужна.

Медитация развивает не слабые мышцы ушных раковин (у «хомо сапиенс» эти мышцы обделены нервными окончаниями), а умение контролировать течение собственных мыслей, возникновение и развитие собственных эмоций. На то мы и «хомо», на то и «сапиенс». Макаров в этом деле маг и чародей. Впрочем… Не только в этом. Ме-ди-та-ци-я. Я. Я. Я.

Что-то мерзавец Чайка из головы не идет. Странно даже. Все ведь Макаров выяснил и доволен остался: Чайка безопасен. Бесполезен, как пустой пакет из-под молока. Он более не прыгает своих знаменитых квадруплов, его более не держит небесная лонжа… Он более Паше Бачурину не конкурент. Можно считать, проехали.

Что произошло на чемпионате мира в Калгари? Нечто, чего в официальном документе никак не отобразишь. Не принято такими категориями всерьез оперировать. Та же Карцева, умная, ушлая и по большому счету союзница, после первого импульса (искреннего отклика во время макаровского доклада) в очной ставке с руководством Союза фигуристов России мгновенно от своей позиции отказалась. Макаров опять остался один.

Яшвин, тренер Паши Бачурина на текущий момент, и вовсе с самого начала морду воротит, согласия с доводами Макарова никак не выражает. Ну и пес с тобой, старый дурак! Григорий Александрович Макаров принят на самом олимпе российского спортивного мира. И там, на олимпе, он, как юный пионер Советского Союза, дал торжественное обещание сделать все, что в его силах, чтобы ни «летучий канадец» Майкл Чайка, ни кто-либо другой не увел у Паши золото Олимпиады. Яшвин к макаровскому обещанию ни малейшего отношения не имеет. Вот он ходит рядом с Пашей. Пристроился… Сам бы, наверное, не сообразил Пашу на недостроенную арену послать. Хотя… Сообразил бы, конечно, Яшвин тренер чуткий, человек умный. Но до макаровского могущества – от слова «маг»! – ему далеко. Как до Марса.

Делегацию позвали обедать. Чиновники и спортсмены, сверкая шлемами безопасности в свете мощнейших строительных ламп, столпились у выхода.

– Григорий Александры-ы-ы-ыч! Мака-а-а-а-ров!

Карцева кричит. Обедать зовет. Что-то сказать хочет? Что-то здесь в недостроенном Колизее надумала? Макаров энергично и отрицательно замахал руками. Идите, мол. Идите без меня. Я тут останусь.

– Макаро-ов! – Гулкое эхо разносит молодые счастливые голоса. Это Карцева своих питомцев-парников поорать сгоношила. Не отвяжешься от нее…

– Не-ет! – гаркнул он.

Смех и оживление в маленькой толпе, слегка шокированной его командирской резкостью. Ушли. Приятного всем аппетита. Григорий Александрович может и поработать.

Он один в кратере. Любопытно, как у древних возникла идея амфитеатра? Заглянули во чрево уснувшего вулкана и восхитились идеей? Наверное… Идея блистательна: всех по кругу. Равноудаленность – следствие центробежного разврата.

Герой на котурнах закрывает лицо маской. Кричит, поет, манипулирует сознанием равноудаленных, а те и рады. Смеются, плачут. Им кажется, что они мыслят. Марионетки, равноудаленные от истины, которая всегда посередине. В центре.

Макаров закрыл глаза. Представил себе Пашу Бачурина в российской олимпийской форме. Здесь, в этой точке пространства. В центре… Трибуны бушуют, Пашино лицо, Пашины глаза…

Звонок мобильного.

– Мишенька?

– Какой, к черту, Мишенька?!

– Простите. Я номером ошиблась.

Номером ошиблась… Мишеньку ей подавай! Случайность, конечно, но случайность – псевдоним Бога. Этот звонок не про Чайку ли проклятого подсказка? Он же Майкл. Мать, наверное, Мишенькой звала?

Ну и Чайка, ну и сукин сын – не уходит из макаровских мыслей. И все тут. В том факте, что не уходит, мистики нет. Мистика – в «небесной лонже». Просто шаровая молния какая-то! Все видели, никто не понимает.

Макаров глубоко и сосредоточенно вздохнул. Снова закрыл глаза. Чуть покачнулся. Или показалось, что покачнулся? Медленно вынул руки из карманов пальто. И физический, и душевный баланс восстановлены полностью. Можно спокойно думать. Здесь. В центре. Посередине. Здесь обитает истина. Здесь должно хорошо думаться. Итак…

Мать фигуриста, точнее, не мать, а бабушка, которую Чайка искренне считал матерью, умерла в те самые мгновения, когда парень выступал на арене – на большой арене калгарийского Ледового дворца, весьма похожего на этот, олимпийский. Да, да, да… Очень хорошо! Представь себе, Григорий Александрович, что стоишь в центре той канадской калгарийской арены, где Майкл Чайка в двух программах подряд при всем честном народе надругался над силой земного притяжения. Сюда ему была брошена с небес лонжа…

Еще раз… сначала. Нина Чайка умерла в те самые мгновения, когда Майкл Чайка выступал на арене. Во время выступления ему была брошена небесная лонжа. Ничего нового. Это Макаров уже знает. Он не знает другого: как небесная лонжа выглядит и функционирует? В том, что держит ее не кто-нибудь, а Нина, у Макарова сомнения нет.

Стоп! Как это нет сомнения? Сомнение должно быть. Оно необходимо, без сомнения не может быть знания. С чего это Макаров вообще взял, что небесную лонжу нужно держать? Не нужно ее держать. И никакая она не лонжа в цирковом понимании – не веревка, не металлический трос, а, может быть, состояние атмосферы? Невидимое, продуваемое земными ветрами, запахами, звуками облако. Облако, в которое превратилась, отлетая, душа Нины?!

Душа, уходя из земной реальности в реальность иную, став невидимым для смертных облаком, перенеслась к арене, чтобы проститься с любимым существом. Майкл Чайка, ничего не ведая, в это энергетическое облако вошел, не мог не войти. Не он за облаком, облако за ним следовало. Окутывало его, несло, возносило надо льдом!

Получается, что Майкл Чайка парил в душе своей матери? Звучит слишком метафорично, но иначе не скажешь.

Как же Макаров раньше до такого простого объяснения не додумался? Механизм небесной лонжи, можно считать, разгадан…

Макаров открыл глаза. Помахал грузному сварщику в оранжевой спецовке, переходившему от трубы к трубе без всякой последовательности. Сварщик кивнул: ходят тут всякие, начальников больно много развелось.

…Чайка парил в душе своей матери! А на второй день? Когда произвольную программу катал? Так же и катал. Душа еще не улетела. На прощание ей было отмерено девять дней. Значит, душа Нины могла помогать своему сыну-внуку девять дней подряд. Или только три дня? В любом случае по времени все сходится: мужчины-одиночники катали произвольную программу на следующий же день после короткой.

Потом, через сорок дней, душа улетела. Далеко. И «летучий канадец» перестал быть летучим. Остался наедине со своими, с позволения сказать, талантами и умениями. Небесная лонжа его более не держит, он катается как распоследний бездарь, скрывает это ото всех. Даже от Canadian Skating Union скрывает, а от Макарова, разумеется, скрыть не сумел, хоть и шваркнул макаровскую видеокамеру об лед.

Вероятность возвращения небесной лонжи равна нулю. И сам Майкл, и его биологическая мамаша, говоря языком Достоевского, «твари, дрожащие». Права на поддержку небес не имеют.

Майкл Чайка, зачатый то ли во грехе, то ли в насилии, то есть в еще большем грехе, давным-давно сломлен о бабушкину коленку. Элайна, его мать, ходячее и глубоко порочное недоразумение. Нину вполне можно и пожалеть: хороши потомки. Она им, точнее, ему, внуку, даже с того света помочь пыталась. И ведь помогла, что удивительно!

«Улетай, туча, у-ле-ета…» – вдруг возник и мгновенно оборвался голос Пугачевой. «Динамики проверяют», – догадался Макаров. Динамики проверяют примадонной. Улетай, туча, улетай! Улетай куда подальше и не возвращайся! Не нужна ты здесь. У Григория Александровича Макарова серьезные планы. И все шансы на их воплощение. Слышишь, туча? Улетай! А за знак спасибо.

Макаров расправил плечи. Стал быстро и ловко переступать через подложенные под грядущий лед трубы. «Ну и наворотили!» – думал беззлобно, пробираясь к выходу.

«Чего схватился? Чего вдруг улепетывает? – оранжевый сварщик проводил Макарова встревоженным взглядом. – Недоработки, что ли, заметил? Жаловаться побежал?»

Макаров мчался прямиком в ресторан «VIP». Зал был пуст: делегация уже отобедала. Паша Бачурин сидел на красивом и новеньком угловом диване. С девушкой. Девушка, Макарову незнакомая, то и дело тихо смеялась, говорил Паша. Увидев Макарова, он тут же замолчал, словно Григорий Александрович мог в чем-то его уличить, разоблачить его, Пашины, гнусные намерения. Как был мнительным, так и остался.

Макаров повернулся и ушел. У Макарова сегодня хорошее настроение!

Канада. Калгари

Клаудио смотрел на дорогу, не на Майкла, понять, какое у него настроение, было невозможно. Неужели совсем не рад?

– Почему раньше про квадруплы не сказал?

Майкл сидел рядом с Клаудио на переднем сиденье его автомобиля. Битый, черный, купленный подержанным джип – недорого, но круто. К зеркальцу кожаным шнурком привязан маленький костяной крестик. Лариса, дама верующая, в сердце Клаудио хозяйничать не может, ну так хоть в автомобиле.

– Плохо потому что. – Майкл тоже смотрел на дорогу, не на Клаудио. – Мне поесть надо.

Остановились у «Сабвея», купили по громадному сэндвичу. Майкл запихивал в себя куски, глотал, не разжевывая. На льду нужна энергия. Если пациент хочет показать врачу, что с ним не так, врач должен видеть полную картину.

Сторож-филиппинец, увидев Клаудио, страшно обрадовался. Пришлось снова протягивать ему руку со сложенной вчетверо двадцаткой внутри ладони. Якобы рукопожатие. Роскошный жест ресторанного завсегдатая. Парижская школа, французская выучка, Европа! В Калгари эта сомнительная ловкость не нужна совершенно. Где здесь особо престижные бары, куда с улицы из простых смертных очередь стоит, а Карлы Лагерфельды проходят или другими ходами, или их персонально метрдотель проводит? Нету в Калгари таких мест. Нет в них и надобности. Ночью на пустой арене, когда тренировочное время уже в полном объеме оплачено, двадцать долларов вахтеру можно дать и открытым текстом. Можно даже поднять руку высоко над головой и пошуршать купюрой. Вполне вероятно, что вахтер подпрыгнет, как собачонка за колбасой, но может быть и обратное – гордо отойдет. Мол, на чай не берем. Зачем Клаудио выпендривался перед сторожем, он и сам рационально объяснить не мог. Просто так, машинально, чтобы из образа не выходить.

Тусклый свет, многострадальные обшарпанные борта, жестковатый хоккейный лед. Майкл начал разминаться, разогреваться – без прыжков. Клаудио молча стоял у бортика. Не мешал. Ни одного ценного указания за что, несомненно, спасибо. Наконец Майкл зашел на прыжок и… приземлил вполне добротный четверной тулуп. Если бы Майкл Чайка показал такое до чемпионата мира, Клаудио был бы счастлив и безмерно горд своим учеником. Но после его же триумфа подобный тулупчик, хоть он и добросовестно четверной, никого впечатлить не может. От Майкла Чайки ждут чудес.

– М-да… – сказал Клаудио.

Майкл стоял напротив, ожидая команды. В любую секунду он был готов снова разогнаться и зайти на прыжок. Отъехал, разогнался, прыгнул. Еще один, точно такой же, четверной, но это не квадрупл Чайки. То было чудо, а это – добротная реальность. Похоже, эти кривоватые, не слишком стабильные, но вполне себе четверные прыжки Майкл может печь как блины. В принципе, он молодчина! Кровью, наверное, харкал! Подобного, поди, добейся. И один, без тренера: Клаудио он не допускал, стеснялся. Да он мужик! Он не сопляк больше, распиленный пополам двумя истеричными тетками, Ниной и Ларисой. Был сопляком, стал мужиком.

– Молодец, Майкл!

– Но ведь не то…

– Но прыгаешь! На чемпионате, конечно, по-другому было… Ты не дрейфь! Подшлифуем, почистим…

– Это стыдно? То, как я сейчас прыгаю?

– Стыд ни при чем. Ты, честно тебе скажу, невероятное сделал. От того уровня, что был у тебя перед чемпионатом, до сегодняшних твоих четверных – семь верст известно чем плыть. Ты их за полгода отмахал. Я б в жизни не поверил, что такое возможно. А что не летаешь… Я тебе говорил: тут тайна имеется.

– Я знаю.

– Не знаешь ты. – Клаудио горько усмехнулся.

О звонке Тинатин Виссарионовны Майкл, конечно, не знает. Но почему его интуиция молчит? Странно. Или нет у него интуиции вовсе? Настолько примитивен?

– В эмоциях дело, – проговорил Майкл, на Клаудио не глядя. – Я сильно зол тогда был. И… – Он почти совсем отвернулся, добавил тихо: – И еще в одном обстоятельстве… – Голову наклонил, тихо-тихо прошелестел: – Мне с женщинами спать нельзя.

Клаудио, тянувший из пластмассовой бутылки воду, аж поперхнулся. Закашлялся, облился, чертыхнулся. Успокоился. Спросил равнодушно:

– Голубой, что ли?

Майкл так и знал! Нельзя было этого никому рассказывать: ни Клаудио, ни Потапову, ни, разумеется, Карлосу. Такие вещи не рассказывают, только если врут, как Карлос про Брижжит, тогда и рассказывают.

Обратно взять свои слова невозможно, остается молчать. Как рыба об лед. Странное, странное выражение, как большинство маминых русских. При чем тут рыба?

Клаудио легонько стукнул Майкла кулаком в грудь, а-ля боксер без перчатки:

– Говори. Чего замолчал?

Пытал недолго. Догадки Майкла имели под собой основание.

После смерти Нины, разбирая ее вещи, так он с матерью прощался, Майкл нашел книгу со скрепкой. К верхнему краю страницы пришпилена обыкновенная скрепка. Вместо закладки – на этой странице остановилась, значит. Нина любила читать за едой, вся книжка в пятнах. Майкл эти пятна гладил нежно, но Клаудио, конечно, этого знать не надо. Клаудио – только суть.

На странице, забрызганной борщом и отмеченной скрепкой, речь шла о враче, о молодом человеке, у которого был чудесный дар: он видел внутренние органы больного. Как только с женщиной переспит, дар исчезает. Потом опять возвращается. И так многократно это было замечено, настолько точно прослежено и подтверждено, что врач и вовсе от женщин отказался.

– Навсегда? – заинтересованно спросил Клаудио.

– Я не знаю, я же всю книжку не читал: толстая больно.

Самое трудное было объяснить Клаудио, каким образом приключения книжного врача связаны с ним, с Майклом, но делать этого и не пришлось. Клаудио все понял без дополнительных разъяснений.

– Как долго ты воздерживался перед чемпионатом? – спросил так, будто речь шла о том, как давно Майкл последний раз чистил зубы у дантиста.

– Я сам разберусь. – Голос Майкла внезапно стал глухим и низким.

Клаудио кивнул и будто страницу перевернул, ту самую, что борщом забрызгана. Бодро заговорил о будущих программах – олимпийской короткой и олимпийской произвольной.

«Адажио» Хачатуряна надо оставить для короткой программы. И музыка хорошая, и своего рода талисман. Для произвольной же Клаудио что-нибудь в ближайшие дни подберет: кое-какие мысли на этот счет у него есть. Главное – надо торопиться! До конца ноября надо успеть показать наброски обеих программ Флоре и Синчауку. Они-то, бедные, про эффект воздержания не знают… Клаудио осекся.

Ну не дурак ли? Поупражнялся в остроумии? Свою же беговую лошадку на ровном месте… Нашел, над чем подтрунивать. Рот открыл, чтоб извиниться, но поздно: Майкл с позеленевшим лицом уже сходил со льда на резиновый коврик. Может, это свет изменился? Напряжение от тренерской желчи скакануло так, что неоновые лампы ярче загорелись?

Клаудио ощутил себя законченной взрослой породистой свиньей.

– Прости дурака.

– Я в уборную, – отозвался Майкл.

Клаудио благодарно кивнул. Пронесло! Можно начать серьезную работу.

В принципе, есть что показать Флоре и Синчауку: они же профессионалы, не могут не оценить грандиозного рывка, роста мастерства, разницы между тем, что было до чемпионата, и тем, что стало сейчас.

А полеты… Невероятные квадруплы Чайки, которые потрясли мир, – это совершенно другое явление. Особый случай.

Может, им про доклад Макарова рассказать? Про небесную лонжу?

От этой мысли Клаудио повеселел. Всякое тайное рано или поздно становится явным. Вот и настал час. Если честно, Клаудио уже крепко подустал быть хранителем «государственной тайны». Что, спортивный престиж Канады одного его касается, что ли?

Майкл вернулся на лед. Начали спокойно и без паники «вспоминать ногами» то, что было показано на чемпионате. Ни малейшего упрека Майклу! Молодец, парень!

Вот доведут программы до максимального в предлагаемых обстоятельствах блеска – и обухом по корпоративной голове: вот вам, товарищи из Canadian Skating Union, вся правда! Кстати, что это такое… «обух»? Надо погуглить. Что-нибудь из лошадиной упряжи, наверное, тяжелое. Плевать.

Сейчас главное – это Флору в союзницы заполучить. Рассказать ей все, пусть артподготовку проведет: приготовит Турасаву и Синчаука к мысли, что Майкл хорош, но по-другому, не так, как на чемпионате.

А потом Клаудио им полную картину обрисует в деталях и подробностях. Про доклад Макарова, про «небесную лонжу». Мистикой он их, конечно, шокирует. Но другого выхода нет и быть не может.

Хватит в кошки-мышки играть.

Мышка была крошечной. Будто специально сконструирована для тоненьких и беленьких девичьих пальчиков с прозрачными ноготками цвета лунных камней. Кукольная мышка, как бывает кукольная одежда или кукольная посуда, предназначена для кукол. Не для людей.

Карлос, когда ребенком был, тысячу раз эту ерунду в магазине игрушек «Toys “R” Us» видел. И всегда мимо проходил. В ту пору он был большим фанатом пожарных машин. Девчачий отдел презрительно обходил. А тут пришел специально в девчачий. Хотел крошке Брижж что-нибудь в игрушечном магазине купить. Она ведь и сейчас как маленькая, наверняка обрадуется. Но потом передумал: лучше компьютерной мышки для той герлфренд, которую у тебя подло увели, подарка быть не может.

Это же фаллический символ! Всякий раз, беря мышку в руки, она вспомнит, кто ей ее подарил. И мышка станет теплой от девичьей прекрасной ладони… Карлос теперь только об этом и думал, как ее ладонь медленно ложится сверху… Нет, лучше другая ситуация. Вот крошечка Брижж задумалась и небрежно касается края мышки овальным ноготком, а потом кладет сверху всю ладонь. И пальчиком на клавишу нажимает. Жмет легонечко, но часто. Уф! Хороший подарок.

Если честно, Брижжит давно мечтала о мышке без провода, но всякий раз покупку откладывала: денег жалко. Лучше лишние туфли купить или что-нибудь из косметики. Не до мышек. А Карлос взял и подарил. Очень, очень мило! И звонит сто раз в день… И тоже фигурист, между прочим, но, в отличие от Майкла, не сидит двадцать четыре часа в сутки на катке вместе с кривоногим тренером… Правда, Карлос и не чемпион мира, и не «летучий канадец», как Майкл.

Ладно, за мышку спасибо. Майклу почему-то такое в голову не пришло – взять и сделать Брижжит какой-нибудь подарок. Майкл только говорит, что любит. Последнее время вообще стал странный: боится до Брижжит дотронуться. Или кажется ей?

До Олимпиады – двенадцать недель, целых три месяца! Они срок считают, как при беременности, неделями. Им две новые программы надо сварганить: олимпийскую короткую и олимпийскую произвольную.

Ну, хорошо. Потерпим, посмотрим, что там на Олимпиаде родится.

Зато у Брижжит ничего родиться не может. Не то чтобы вообще никогда… Но сейчас точно не может. Брижжит и таблетки бросила пить. На фига ей таблетки, если у нее с Майклом ни малейшего намека на секс нет? Обидно даже… Мама бы знала, конечно, одобрила бы. А бабушка Ани? О сексе бабушка Ани никогда ничего не говорила. Только о поклонниках. О сексе она, наверное, просто забыла. От старости. А что, спрашивается, делать человеку, у которого с памятью все в порядке?

Канада. Монреаль

Память маникюрши Эстер с годами не становилась хуже. Она становилась избирательней.

Теперь ее «компьютер» сам решал, что стирать, а что оставить. И если что-то стирал, то стирал надежно, так, что и восстановить нельзя. Это было неудобно.

Спала теперь Эстер плохо. Sleep Disorder. По-русски – нарушение сна.

Марик – сыночек, врач – сказал, что надо провериться. Эстер согласилась, о чем вскоре горько пожалела. Ей назначили странный тест, велели не спать двадцать четыре часа! Причем без кофе, чая, кока-колы, шоколада и любых других продуктов, содержащих кофеин. Разве это тест? Это пытка! En electroencephalogram. EGG, по-английски.

Делали этот EGG в монреальском Еврейском госпитале, очень хорошем. На горочке госпиталь стоит, на широкой улице. И внутри все красиво, и врачи лучшие в Канаде. Эстер назначили на восемь утра. Она пришла к семи. А что прикажете делать, если спать нельзя? Дома скорее уснешь, лучше уж на людях.

Вот позвали ее в кабинет, спросили, помыла ли голову, как велено, то есть вчера вечером и без кондиционера или любого другого подобного препарата: после шампуня ничего, кроме полотенца, на голову класть нельзя! Как в кабинет вошла, так и поняла, почему вдруг кондиционерам, маслам и прочим благовониям такая дискриминация.

Два мулатика в бирюзовых хирургических комбинезонах намазали голову измученной бессонницей Эстер мерзким гелем и повтыкали туда, прямо в гель, как в клей, множество электродов… Или как их, датчики эти? Тридцать две штуки. Уложили бедную женщину на удобную, в меру жесткую и в меру мягкую кроватеподобную кушетку и разрешили спать.

Эстер уснула мгновенно – последние часы едва держалась.

И вот спит себе Эстер блаженным и глубоким сном, а датчики сквозь гель ловят ее биотоки. Преобразуют энергию ее внутричерепной электростанции в сигналы, видимые на экране компьютера. Вот уж весь экран в синих волнистых линиях, а линий все прибавляется, прибавляется, прибавляется… Линии темные, кривые, ломанные…

Через сорок минут Эстер разбудили и сказали, что тест завершен. Электроды повыдергали, дали бумажное полотенце – волосы от геля отереть. У Эстер и голова кружится, и тошнит изрядно. Но выдержала. Встала, надела жакет, надела сапоги, надела куртку – вся ее верхняя одежда тут же на вешалочке все сорок минут аккуратненько сохранялась. В Канаде же, как известно, инфекции нет.

В первые годы Эстер поражалась: врачи без белых халатов! В детских садах нет горячего питания! Для пятилетних малюток дневного сна нет! За пол канадских века привыкла. Раз нету, значит, не надо. Или она по поликлинической очереди в гардероб соскучилась? Нету здесь ни очередей, ни гардероба.

Пока одевалась, Эстер все на экран поглядывала. Стоит на столе полуметровый экран, один-одинешенек, голова профессора Доуэля. Самого компьютера и след простыл.

– Это мои мысли? – кивнула на синие линии, полюбопытствовала.

Оставшийся мулатик (второй исчез еще до того, как Эстер уснула) улыбнулся и стал вилять. Это, мол, не мысли, это графики биотоков. И так далее. Бла-бла-бла.

«Бла-бла-бла» – специальное канадское выражение. При всем созвучии ничего общего с непристойным русским словом не имеет. «Бла-бла-бла» означает многословие, когда хотят скрыть или замаскировать смысл сказанного. Мулатик хотел именно этого.

Эстер, не спрашивая разрешения, подошла к профессору Доуэлю – к столу с экраном – совсем близко. Смотрит, мысли свои изучает. Вот детектор лжи или даже не лжи, а просто жизни. Ведь еще немного, и они – неведомые «они», как эти двое, темнолицые, в бирюзовых балахонах, может, друзья, а может, и враги рода человеческого – мысли людские читать начнут. Будут эти мысли у них на экранах четко и ясно написаны. Словами. Или картинками, видеорядом, фотографиями… Или как-то иначе мысли будут видны вокруг головы думающего… Жуть!

Где-то Эстер читала, что в раю говорить не надо. Мысли всех всем без слов понятны. Вот оно. Не наступило еще. Наступает только.

Мулатик вежливо, но вопросительно смотрел на Эстер. Она спросонья что-то не так сделала? Нет, говорит мулатик, все в порядке. Можно позвонить встречающему члену семьи по телефону, а пока встречающий член семьи едет, выпить кофе. Кафетерий на первом этаже. Расшифрованные результаты теста в течение десяти дней будут доставлены лечащему врачу по электронной почте. Всего вам, мэм, самого хорошего.

Вежливый мулатик вежливо ждет, пока Эстер уберется восвояси. Лень ему со старухой о вечном поговорить. Или другой пациент ожидает?

В кафетерии Эстер услышала обрывок телефонного разговора. Очень худая девушка – явный анорексик – говорила по-русски. С Москвой!

– Мамочка, они в самом центре живут! Отвези им, они во вторник летят.

Видимо, связь была плохая. Худышка плотно прижала телефон к уху, ладонью закрыла пол-лица, чтоб не кричать на весь кафетерий. А голос-то у нее какой! Мелодичный, дивный. Заслушаться можно…

– Из Торонто в Монреаль мне кто-нибудь передаст… Русские все время ездят… Я найду… Найду, говорю… Просто в конверт положи и ни в коем случае не заклеивай… Не заклеивай!

В телефоне затараторил женский голос.

Выслушав, худышка сказала медленно и нараспев:

– Напротив кинотеатра «Россия», слева от памятника Пушкину. Что? Не слышу тебя. Что? Мам, я утром перезвоню. У тебя утро будет, я позвоню. Завтра, завтра!

Говорила худышка ласково, будто каждый произносимый звук лелеяла. Что за голос такой? Редкий. Особенный.

Глазами она извинялась перед теми, чей комфорт нарушила. Пострадавших было трое. Мужчина лет девяноста, седой, худой и пятнистый. Когда-то он, вероятно, был белым, но прожитые годы легли множественными темно-коричневыми пятнами причудливых форм по всей его белой поверхности. И придавили. Он сидел в инвалидном кресле. В глазах читалось полнейшее равнодушие к чему бы то ни было – старческая деменция. Рядом – нянечка-китаянка, неопрятно прихлебывая из бумажного кофейного стаканчика, торопливо поедала блуберри маффин: кекс с черникой, свежий до рассыпчатости. Третьей была Эстер.

– Я тоже из России, – сказала Эстер.

– Извините, здесь такая связь ужасная… Не первый раз замечаю. Из-за лифтов, наверное.

Девушка кивнула в сторону трех лифтов, пассажирского, грузового и служебного, выстроивших в ряд двери светофорных цветов. Служебный – красный, грузовой – желтый, пассажирский – зеленый. Эстер на лифты не обернулась, смотрела на собеседницу. На странный, красивый и одновременно пугающий профиль приветливого сладкоголосого скелета.

– Меня Эстер зовут. Я тут тест проходила. Мужа жду.

– Нонна. – Девушка протянула скелетную кисть с невероятно длинными и невероятно холодными пальцами.

Эстер аж вздрогнула. Со смертью своей знакомится?

– Простите, я знаю, что… у меня очень холодные руки…

Она опустила ресницы, губы задрожали. Она даже не отвернулась. Из-под ресниц стала медленно сочиться влага.

Эстер резко встала и крепко обняла птичьи косточки этих плеч, прижала к животу этот череп, обрамленный завитой и благоухающей гривой роскошных каштановых волос. Господи, горе какое!

Выросла Нонна с мамой и отчимом. Мама – библиотекарь, милейшая женщина. Отчим – хороший русский художник, искренне считавший свою бесспорную этническую русскость художественным достоинством своих полотен. Одним из многих достоинств.

Рекс – фамилия англосаксонская, фамилия биологического отца Нонны, которого она никогда не знала. Он погиб во время беременности матери. Нонна считает, что он был исключительно талантливым, но, к сожалению, непонятым художником.

Количественно художник Рекс успел сделать очень немного: он погиб, когда ему не исполнилось и двадцати четырех. В пьяной драке. Подрался с танцовщиком Большого театра.

На полотнах Михаила Рекса, так его звали, доминировали женские анорексичные образы исключительной красоты. Отчим Нонны, тоже Михаил, Михаил Язенский, ревновал жену к первому мужу. О героинях полотен Рекса он говорил не «исключительной красоты», а «исключительной красивости». Слово похожее и вроде бы смысл один, но подтекст для живописца оскорбительный. Отчим – хороший человек, бог ему судья за его злобу.

Женские фигуры Михаила Рекса – гордые и самодостаточные, как кариатиды афинского Акрополя. Нонна всегда, с детства, ощущала отцовских кариатид живыми существами. Их пропорции безупречны, хоть и не вполне естественны. Облачены они в яркие широкие и полупрозрачные, но целомудренные одеяния. Нонна еще в детстве догадалась: это не платья, это крылья. Крылья ярких и счастливых… летних бабочек!

Годы спустя химеричные кариатиды Михаила Рекса, его спорные, но прекрасные бабочки, будут стоить его дочери не сезонного насекомого блаженства, а безвозвратного женского счастья. Дочь превратится в бабочку-анорексичку.

Этого, кажется, невозможно было избежать. Фамилия – Рекс. А-но-рек-си-я. Все предначертано. И врачу в психоневрологическом отделении монреальского Еврейского госпиталя Нонна, искренне желая вылечиться, будет повторять и повторять, что чувствует себя именно бабочкой. Бабочкой, которой непременно нужно вылететь из кокона – толстого слоя человечьего жира. Жиром этим, как тяжелым дурманом, окутаны, за редкими исключениями, почти все женские тела. А Нонна хочет свободы от жира!

Она получила свободу от брака, при венчании обещавшего быть благополучным и прочным. Не выдержал муж рывков слабой бабочки из телесного кокона. Хоть и француз. Не настоящий – квебекуа.

Подробно рассказать об утраченном муже, журналисте крупнейшей в Квебеке франкоязычной газеты, Нонна не успела: приехал муж Эстер. Обменялись телефонами и разошлись.

И Нонна стала звонить. Часто. Исповедоваться.

Эстер понимала, что эта девушка – опасная пассажирка. Она будет изливать душу долго и подробно, пока ее не остановят. Понимала, но не гнала от себя вампирствующую бабочку, слушала.

Есть такая порода женщин, которые восстанавливают психическое и эмоциональное равновесие, разговаривая. Они анализируют ту или иную ситуацию своей жизни, описывая ее словами. Можно к психологу за этим ходить и деньги ему платить. Можно с подружкой самообслуживаться бесплатно. Эстер тоже была из болтливых.

Однажды, недели через две после знакомства, когда Эстер Нонну уже почти удочерила, только что денег на жизнь ей не давала, а в остальном – полный патронаж, Нонна позвонила старшей подруге в девять утра. Старики обычно рано встают, рассудила она, казалось бы, резонно. Услышав заспанный и едва узнаваемый голос, испугалась и хотела бросить трубку.

– Нонка, ты, что ль? – проскрежетала Эстер и закашлялась.

Нонна дождалась конца бронхиального кошмара и честно призналась:

– Я. Простите, что разбудила.

– Да, разбудила… Может, и хорошо. Опять мне птица снилась, спасу никакого нет!

И Эстер рассказала сон.

Чайка стучится коричневым клювом в ее окно. Клюв многоцветный, с прожилками, как мрамор или гнилой зуб. Разбивает чайка стекло, влетает в комнату, садится на старый телевизор и превращается в орла, а потом в лебедя. И лебедь этот уже вовсе не лебедь, а женщина. Давняя знакомая, которую Эстер потеряла из вида, она в Калгари уехала. Лет пятнадцать назад.

– Слушай, Нонка, а может, ты мне поможешь? Ты ж молодая, в компьютерных делах лучше моего понимаешь. Поставь объявление… где надо. Разыщи мне в Калгари женщину по имени Нина Ив. Пожалуйста, сделай одолжение!

– Так нет ее… – растерянно проговорила Нонна. – Она умерла давно. Ее звали Нина Чайка. Она фамилию еще в Монреале поменяла перед отъездом.

– А… – Эстер поднялась в постели на локтях, словно позой могла выразить скорбь по поводу смерти Нины и свое ей почтение. – Ах! Вот оно что…

«А я думала, что с ума схожу, думала, маразм по мою душу…»

Эстер плюхнулась на высокую, полувековой давности тяжелую подушку.

Не подушка – перина. Фундаментальная, плотная, потная. В Канаде таких не держат – с Европы привезла, со Львова еще. Вот же почему Эстер все чайки темноклювые снились! Нинушка-горюшко помощи просит…

– Алё! Алё, Эстер? Вы в порядке? – В телефоне лоснился атласом, бесновался, трепетал и уже наполнялся слезами прекрасный голос Нонны.

Красивее голоса Эстер за все свои «условные семьдесят с гаком» не слыхала.

– Да, девочка, я окей, – скрипнула в ответ. – Когда Нина померла?

– В феврале… На весь мир передавали… Мать умерла, а сын в это время чемпионом мира стал… На самом деле Элайнин сын – Майкл Чайка. А Элайна сразу сорвалась и в Калгари уехала. К богатому сыну.

– Почему Чайка?

– Фамилия у них такая. Элайниной матери – девичья. Они получились Нина Чайка и Майкл Чайка.

– А Элайна?

– Про Элайну не знаю. Может, тоже фамилию поменяла, только зачем ей?

– А Нине зачем?

– Ну… от злости, может. От Элайны отмежеваться…

– Откуда ты Элайну знаешь?

– Я?! – почти радостно воскликнула Нонка, тут же спохватилась, как воспитанный человек, вздохнула.

Хлебнула водички из бутылки с сосочкой для велосипедистов. Очень удобно: количество потребляемой в сутки жидкости под полным контролем. И начала рассказ.

Году, кажется, в 99-м случайно в баре Нонна познакомилась с русской толстушкой, великолепно говорившей по-французски. Оказалось, что в хорошем толстушкином французском ничего удивительного нет. Хороший русский – вот что и удивительно, и достойно похвалы. Родилась-то она в Монреале – дочь беженки из Советского Союза. Звали ее Элайной.

В жизни Элайны завершался какой-то страшный катаклизм, она разругалась с мамой, мама забрала Элайниного трехлетнего сына и увезла в Калгари. Навсегда. Даже фамилию поменяла, чтоб у мальчика с его реальной матерью ничего общего в документах не было. Чтоб он забыл о ее существовании. Чтоб бабушку мамой считал.

Один раз Элайна к ним в Калгари съездила, но вскоре вернулась. С матерью двух дней, не ругаясь, прожить невозможно.

По свежим следам Элайна все время норовила Нонне душу изливать. Как ни встретятся, сразу исповедоваться начинала. И все одно и то же говорила, но Нонна терпеливая: слушала, утешала, как могла.

Были они абсолютными противоположностями. Даже внешне. Элайна – толстая «корова», бойфренд так ее и звал, она откликалась. А Нонна – невесомая бабочка! Элайна – неудачливая, незамужняя, пьющая. А Нонна – жена блистательного журналиста, бывает с ним на приемах и пресс-конференциях.

Дочь художника и сама почти искусствовед, всю жизнь изучала историю живописи, Нонна обладает художественным вкусом. Это в первую очередь отражается в ее манере одеваться. «Нонна Рекс – это стиль и шик!» – говорили о ней. Еще бы!

Трепещущие прозрачные ткани живописными слоями ложились на готическое тело, в те годы еще голодное. Позднее голод исчез. Есть уже не хотелось совершенно: бабочки ведь не едят, как люди.

Психически Нонна была (и есть!) совершенно здорова. Это уже проверено. Просто, выйдя замуж, она очень полюбила готовить. Увлеклась французской кухней, Жак, муж, обожал ее стряпню.

Чем меньше Нонна ела сама, тем с большим энтузиазмом она готовила для Жака. Готовила и мясо, и рыбу, и бездну закусок, самых изысканных и экзотических. Единственным кулинарным изъяном Нонны было смещенное чувство меры: она готовила слишком разнообразно и слишком много. Горы разнообразной еды!

Эстер, не перебивая, слушала сладкий лепет молодой женщины, тоже глубоко несчастной, как и умершая Нина, как и пропадающая где-то Элайна. Перебивать нет ни малейшего смысла, только собьешь ее с причудливой мысли. Она покружит-покружит вокруг собственных побед и несчастий и опустится на заданную тему, сложив цветные крылышки. Бабочка. Не в смысле гусеница с крылышками, а в смысле маленькая женщина городского типа. С «бабой» без уменьшительного «-чка» не путать.

Жили Нонна с мужем в пригороде. Жак добирался до дома поздно вечером. Пиршество, достойное королевского двора, ожидало его на просторной кухне купленного когда-то у фермера дома. Жак просил Нонну готовить реже. Допустим, раз в неделю, не чаще. Он думает, что ей трудно? О, нисколько, для нее это наслаждение. Потом Нонна поняла: Жак жаден. Ж. Ж. Даже звучит противно, будто муха гадкая жужжит. Случайность, конечно, но ведь случайность – это псевдоним бога?

Он звал ее на французский манер – Но-Но.

Фру-Фру, Ми-Ми, Зи-Зи, Но-Но… Спрашивал, почему сама Но-Но ест так мало? Или Жаку кажется? В любом случае тратить на еду так много денег расточительно. Хватит выбрасывать деньги на ветер! Жак устал носить на работу контейнеры с наготовленной вкуснейшей (и дорогой!) едой, которая, если ее сегодня же не съесть, завтра испортится. Сначала коллеги умилялись его новобрачному счастью, а теперь его просто не понимают. Скоро смеяться начнут. Может быть, у Но-Но талант повара? Может, она хочет открыть собственный ресторан?

Открыть ресторан Но-Но не могла, потому что в деловых вопросах была абсолютным нулем, а Жак, как выяснилось позже, только говорил. Делать вложения в рискованный бизнес? К этому Жак не готов. Ресторанный бизнес – по определению рискованный. Сколько их, ресторанов и ресторанчиков, открываемых в Монреале наивными эмигрантами, каждый год прогорают? Если б пламя этих финансовых пожаров давало реальный свет, от освещения центральных улиц можно было бы отказаться.

Вообще-то, осторожность в расходах (грубо говоря, скаредность) Нонна заметила в Жаке сразу, но не хотела этого недостатка замечать. Они ведь встретились в девяностые годы. Нонне, находившейся в Канаде по гостевой визе, нужно было срочно выйти замуж «за местного», иначе бы депортировали. Выходить за какого-нибудь бухарского еврея, прибывшего в Квебек из Израиля, пропахшего аджикой до мозга широких костей и закоулков менталитета, не хотелось. А за француза-журналиста – с энтузиазмом! Вот и закрыла глаза на «некоторые нюансы». Потом пришлось рассматривать эти нюансы с хорошо скрытым, но пристрастным вниманием. Но это потом, в будущем, которое в девяносто девятом году представлялось ярким и радужным. Как платья всеми обожаемой, трепетной и утонченной женщины-бабочки Нонны Рекс! Имеющей, кстати, очень дальние и сильно размытые в веках, но все-таки кровные родственные связи с английским королевским домом. Вот.

Общаться с Элайной Нонне было чуть-чуть, самую капельку, выгодно. Элка была «носительницей языка»: французский – ее родной, роднее русского. Но и по-русски она понимала и говорила хорошо. Элайна с легкостью, не задумываясь, могла перевести с русского на хороший французский какую-нибудь нужную Нонне особенную, художественно-окрашенную, поэтичную фразу, которую потом Нонна непринужденно вворачивала в светской беседе. Нонна ведь изящна не только в манере одеваться, но и в словесности. Муж по-русски не понимал, с переводом помочь не мог, а сама… Ну, как ты сама по-французски скажешь? Топорно, неуклюже, дословно с русского переведешь. Элайна же – «девочка-наоборот»: думает по-французски.

Элайна и сама часто звонила Нонне, искала общения – чувствовала добрую душу. «Они сошлись – вода и пламень!»

Произнеся эту фразу в качестве эффектного заключительного аккорда, Нонка засмеялась звонко и счастливо. Закончила рассказ? Случится же такое…

Эстер выпустила заждавшийся кашель, в голове крутилось печальное несогласие: никакие ни «вода и пламень», притягивается, как правило, подобное. Обе хороши!

Прошла неделя. Больше ни одна чайка внимания спящей Эстер не домогалась. Как отбрило. Теперь шизофрения (а это была она, что же еще?) пошла на Эстер математической атакой. Стало сниться одно и то же число, двузначное – тридцать два. Тридцать два лебедя в балете «Лебединое озеро», там же или где-то рядом – тридцать два фуэте. Фу Э Тэ – не китайская фамилия, а балетный фокус. Балерина одну ногу выбрасывает, как противовес, а на другой, стоя на одном пальчике, на пуантике шаткеньком, вокруг своей оси поворачивается. Тридцать два раза подряд! Эстер по телевизору видела, очень ей понравилось.

Далее по списку – тридцать два зуба, это у всех есть, кому не выбили или не выдрали, ну и… Тридцать два электрода. Исключительно в намазанной гелем голове душевнобольной маникюрши. Приехали!

Спрашивается: почему в утомленную жизнью подставку для дамских шляп (которые, кстати, в Канаде никто не носит, в том числе и Эстер) лезут без спросу сомнительные мысли? Кто их туда направляет? Или они самообразуются в воспаленном от старости мозгу? Глупости. С годами мозг не воспаляется, а сохнет. Становится как сушеный гриб. Может, даже и пахнет похоже – мочой.

Эстер заплакала. Делали ей проверки, сказали, что здорова, но она-то чувствует: ее седая крыша, перекрашенная в красивый каштановый, с большой скоростью поехала. Что ждет Эстер в этом последнем путешествии, неизвестно. Известен лишь пункт назначения – вечный покой. Есть счастливцы, которым удается добраться туда, минуя оскорбительное слабоумие, паралич, неспособность себя обслуживать. Есть даже баловни судьбы, которые отходят тихо и достойно, во сне, с улыбкой на устах. И что? Их так с растянутыми губами и хоронят?

Эстер взяла в руки мобильный, набрала номер Нонны:

– Девочка, пожалуйста, реагируй спокойно. Я чувствую, что схожу с ума. Пока не спятила окончательно, хочу с Элайной поговорить. Найди мне ее, пожалуйста. Не откладывай, ладно?

Канада. Калгари

В последнее время Элайна почти все время молчала. Ее единственным собеседником и другом теперь сделался Аксель – престарелый пес, породистый кобель, собачье отродье. Полноценная беседа с Акселем невозможна. Он гениальный слушатель, но сам ни одной английской фразы произнести не может. Русской тоже. А Элайне так бы хотелось, чтобы с ней поговорили! Кроме того, Аксель так же, как и Элайна, давно подголадывал, а потому большую часть времени был в плохом настроении.

Майкл покупал ему собачьи сухари, насыпал их в песью миску собственноручно и всегда жадничал. Скупердяй! Неохватный и тяжелый пакетище собачей сухой еды (чем больше пакет, тем дешевле обходится одна порция) хранился в багажнике Майкловой машины. Домой он его не заносил, знал, что Элайна скормит Акселю его жратву в два раза быстрее. Майкл не беспокоился о желудочно-кишечном тракте маминой любимой собаки. Майкл беспокоился о том, чтобы не оказаться в положении, когда у него вовсе не будет денег на собачьи сухарики.

Аксель, истинный рыцарь, не выл, не писал на пол и не лаял. Аксель – порядочный человек! Элайна и говорила с ним, как с человеком. Думала вслух, бродя с этажа на этаж в нестираной ночной пижаме. Два этажа и бейсмент. Проснувшись, спускаешься, потом поднимаешься. Таунхаус, за который неизвестно кто платит ипотеку, возможно, что и Лариска. И всюду пыль, пыль, пыль… Возле стиральной машины завелись какие-то мерзкие твари, крошечные, ползающие… Бр-р-р! Элайну аж передернуло! Гадость! Может, прибраться? Мокрой тряпкой все вокруг истереть… Потом. Не сегодня. Завтра.

Маньяна! Элайна вспомнила слово из детства, мать ее ленью попрекала и дразнила этим испанским словом, подцепленным во время давнего совместного отдыха на Кубе. Кубинцы, известные своей ленью, как и прочие латиноамериканцы, на просьбу что-либо сделать отвечают неизменное «маньяна» (завтра – по-испански). Якобы они так отвечают. Скорее всего, это клевета.

Ох, скучно Элайне! Ох, скучно! И пойти-то ей некуда… Разве что к Майклу на тренировку. Был бы он там один, как раньше, пошла бы и выцыганила бы доллар-два… Но там теперь кривоногий Клаудио. Не пойдет Элайна на хоккейную арену. Дома лучше.

На хоккейную арену (наконец-то!) были приглашены Крис Синчаук и Флора Шелдон. Разумеется, днем. Специально для них время купили. Не звать же их ночью? Синчаук почему-то приехал за полчаса до назначенного времени. Флоры еще не было, и Клаудио не хотел начинать без нее.

– Отчего так? – Крис ухмыльнулся.

Он знал отчего, но все равно спросил: интересно, что Клаудио ответит.

Правда заключалась в том, что Синчаук, сам от себя не ожидая, стал Майклу Чайке недоброжелателем. Давно. Еще когда мальчишка запрещенного антиаллергена объелся. Рационально объяснить своей неприязни Крис не мог. Что-то его раздражало. И в Майкле, и в Ларисе, и в Клаудио.

Крис смотрел одно кино, экранизацию, по русскому писателю Достоевскому. Там очень некрасиво был показан польский офицер. Он, дескать, жадный и не умный. Не хочет сомнительную русскую барышню баловать. А русский ее ухажер прибежал, и пошла гульба. Цыгане, песни, пляски, пьяные слезы. Русские, получается, страстные, а поляки – холодные? Криса это глубоко оскорбило, хоть он и считал себя канадцем не польского, а украинского происхождения.

Главным основанием для такого решения была его очень по-украински звучащая фамилия – Синчаук. Это же – Синчук! Одна лишняя буковка при переводе неаккуратно вкраплена, вот и все. Украинские фамилии всегда оканчиваются на «-ук» или на «-енко». Крис специально этим вопросом интересовался.

Матери Крис не помнил вообще. Она умерла чуть не родами, по крайней мере, очень скоро после его рождения. Отец больше никогда не женился, растил сына в одиночку. Он был агентом по продаже недвижимости.

Криса Крисом назвал неспроста – сильно веровал. Пел в хоре эдмонтонской Украинской католической церкви: они жили в городе Эдмонтоне. До Калгари на хорошем автомобиле несколько часов по степи.

Отцу девяносто семь лет, последние двадцать он пребывает в глубочайшей деменции, что редкость – так долго с деменцией не живут. Криса отец не узнает. Жена Криса поместила зажившегося беднягу в хороший дом престарелых и навещает его там регулярно. Умница.

Из раннего детства Крис смутно помнил отцовские разговоры про Пилсуцких, к которым не отец, а именно он, Крис, имел какое-то отношение. Раз не отец, а только сын, значит, высоких польских кровей, видимо, была Криса покойная матушка? Пилсуцкие – знатная польская фамилия. Очень приятно.

Действительно, чего неприятного? Узнать, что в твоих жилах течет условно голубая кровь? Условно, потому что все-таки не королевская. И все-таки не доказано.

Эзотериком Синчаук не был. Даже слова такого не знал. К внутренним ощущениям не прислушивался, в Интернете по поводу Пилсуцких не интересовался. Впрочем, Интернет бы и не помог, разве что небесный. В Интернете далеко не все выложено.

Например, там нет информации о том, что настоящая фамилия Криса вовсе не Синчук, что было бы действительно по-украински, а Синчуковский.

Что отец его – чистокровный поляк, сын бухгалтера, перебравшегося в Канаду вскоре после Первой мировой войны и сознательно шмыгнувшего из поляков в украинцы. Было что скрывать…

А фамилия Пилсуцких, действительно иногда мелькавшая в давних разговорах отца с пожилыми родственниками, не имела ни малейшего отношения к маршалу Пилсуцкому, которому в Варшаве памятник стоит. Речь шла о репрессированном семействе Пилсуцких-Гатничей, проживавших в период с 1911 по 1931 год в России, в городе Петербурге (Петрограде, Ленинграде). Глава семейства, Анджей Пилсуцкий, инженер, получивший в свое время крепкое немецкое образование, был родным дядей матери Криса, урожденной Дануты Пилсуцкой.

В 1928 году бабушка и дедушка Криса, не получившие от судьбы ни способностей к образованию, ни самого образования, вероятно, в качестве компенсации были наделены возможностью из польской деревни эмигрировать в Канаду, а Анджей Пилсуцкий, бабушкин брат, такого счастья удостоен не был. В начале века, когда эмигрировать было легко, он не хотел: он же не в польской деревне живет, а в столице Российской империи! А потом внезапно наступила советская власть.

В молодые годы Анджей даже сочувствовал революции, за что в полном объеме и поплатился: в течение двух неполных лет были расстреляны два его сына, а потом и он сам.

Вскоре после Второй мировой наступила «война холодная». Наличие родственников в Советском Союзе сделалось вещью крайне нежелательной.

Вспоминать о Пилсуцких, растерзанных Советами, не стоило. Зачем? Что эти воспоминания изменят? Кому от них лучше? Отец Криса не искал проблем, он искал – и находил! – новых платежеспособных клиентов. Малявка Крис был отдан в спортивную секцию и нацелен на карьеру с деньгами. Честолюбие, утоленное без денег, утоленным не считалось. Мальчик папу понял, старался.

Ему было шестнадцать, когда в его спортивной карьере образовалась точка замерзания. Так образуется подкожный прыщ-жировик. Если не знать где и не трогать руками, можно и не заметить.

Крис занял седьмое место на юниорских Гран-при в Лэйк-Плэсиде. Через полгода – опять седьмое, на точно таких же Гран-при в Милане. Еще через полгода – снова седьмое, на этот раз в Праге. Но лет-то ему было уже почти восемнадцать. И его перестали посылать. Все. Карьера остановилась.

Но Крис не был бы Крисом, если бы ушел оплеванным. Наблюдая спортивные нравы, он успел понять суть: спортсмены – калифы на час. Если хочешь уважения перманентного, стань начальником этих калифов-однодневок. За место начальника идет борьба понапряженнее спортивной. Крис начал. И увлекся по-настоящему. Пока Синчаук-старший не выжил из ума, он был сыном доволен.

Повзрослевший, благополучный и лысый Крис Синчаук знал про себя, что он велик и мудр, как какой-нибудь Мао Цзэдун. Он всеми уважаем, он изъездил планету вдоль и поперек (Мао Цзэдун не изъездил), руководя вверенными ему калифами. Даже заскучал немного: некуда расти. Разве что Акар Турасава со своего поста куда-нибудь исчезнет. А куда он исчезнет? Известно куда – в министры, не в могилу же? Давно созрела необходимость создать отдельное федеральное ведомство, которое курировало бы зимние виды спорта отдельно от летних. Или исключительно только коньковые – хоккей, конькобежные виды, фигурное катание. Для отдельного министерства наберется… Кстати, если Турасава этой необходимости и этих возможностей не видит, Синчаук сам с удовольствием и свежими молодыми силами взялся бы за новое дело. Он ведь моложе Турасавы. На три года моложе, а кажется, что на тринадцать. Разве нет?

Что там творилось наверху между Синчауком и Турасавой, Синчауком и Флорой, мирному пахарю канадских ледяных полей Клаудио Кавадису было неведомо и неинтересно.

С Флорой, однако, ему приятней было общаться, чем с Синчауком. Показывать «нового Майкла» только одному Синчауку без смягчающего присутствия Флоры не хотелось, но и упрямиться тоже было глупо. Что Флора изменит? Вместо Майкла взлетит?

А Флоры все не было и не было. Флора на долгожданный и судьбоносный показ, важность которого и для Майкла Чайки лично, и для канадского фигурного катания в целом переоценить невозможно, опаздывала.

Флора опаздывала. Сначала никак не могла выкарабкаться из странного сна, который совершенно невозможно расшифровать: всю ночь она рвала варежки. Не перчатки, а именно варежки.

Проснулась в растерянности, долго собиралась. Никак не могла сообразить, что ей надеть. Вещей море, из них половина очень дорогие, а надеть нечего. Это было трудное утро. Трудное утро после грустного одинокого вечера.

Все Флорины вечера, за исключением редких «выходов аут» в Калгари и праздничных гастрольных загулов «в дружном коллективе Canadian Skayting Union», были одинокими. Уже лет тридцать как, после обидного развода и унизительных для Флоры поисков нового спутника жизни. Другим не так унизительно, даже весело, а Флоре нестерпимо.

Цинизм и гадость. Пожившие, чтоб не сказать пожилые (не хотелось бы никого обижать), мужчины со своими «чемоданами прошлого» на веб-сайте знакомств как на перроне. Бог с ними, пусть себе едут. Флоре – в другую сторону.

Оделась по-ноябрьски. Трикотажные темно-зеленые лосины с кожаными фрагментами на коленях того же бутылочного цвета, темно-коричневая просторная водолазка, широкий плетеный темный пояс, не в талию, а свободно спадающий на бедра, и плотный, связанный из серо-коричневой пряжи жакет-раскидайка. Жакетик стоил полторы тысячи. Видимо, ручная работа. Воротник логично переходит в очень удобные длинные шарфы, по длине совпадающие с полами жакета. Сказка! Есть куда спрятать полувековую шею. Флора усмехнулась. Из огромного драгоценного зеркала в тяжелейшей бронзовой раме – украшение ее гостиной – на нее смотрела стройная девушка, удивительно пропорциональная. Ах, как бесконечно мудра природа! Флора даже засмеялась вслух. Как бесконечно мудра природа: когда у женщины прибавляется морщин, у нее – по возрасту – убавляется зрения. И женщина половины морщин в упор не видит, что исключительно благотворно сказывается на ментальном здоровье пациентки.

Флора застегнула сапожки на изрядной молодежной платформе, влезла в невесомое нейлоновое пальто, купленное две зимы назад в Лондоне, незаменимое, теплое, всесезонное и гениальное. По длине пальто счастливо совпало с жакетом.

В гараже у Флоры зеркальная дверь. Когда выходит из высокого таунхауса в свой обширный – на две машины – гараж и закрывает, сберегая тепло, дверь, на обратной стороне этой последней двери она снова видит себя.

«М-да…» – подумала Флора и выехала из гаража. Упрекнуть себя ей было не в чем.

…Неделю назад они говорили с Клаудио Кавадисом по телефону.

Он позвонил, звонок был долгожданным, и сначала Флора обрадовалась. Ее голос, как всегда от внезапной радости, зазвучал излишне ласково, доверительно. И русский тренер, видимо растроганный и завороженный этой ее интонацией, не он первый, как маленький мальчик, взял и выложил доброй тете свой замысел, свою военную хитрость. Напрасно.

Флора ответила на происки Клаудио именно так, как должна была ответить. Флоре не в чем себя упрекнуть, но она все упрекала и упрекала. Ехала и упрекала. И все крутила в памяти свою формально вполне вежливую фразу: «Я не могу принять ваших условий, Клаудио. Вы ставите меня в неловкое положение. Извините».

Просьба Клаудио заключалась в том, чтобы Флора заранее подготовила Синчаука и Турасаву к известию о «новом Майкле Чайке». Окей. Хочешь, чтоб я их заранее к чему-то подготовила? Покажи мне это «что-то».

– Нет, – вздохнул Клаудио. – Это выведет Майкла из равновесия, и он потом не сможет произвести должного впечатления на Синчаука. Флора, я обращаюсь к вам как к умной женщине…

Он звонил Флоре на мобильный, она сидела в парикмахерском кресле, телефон был поставлен на громкую связь, и милейшая парикмахерша Линор, с которой Флору познакомила жена Синчаука, слушала с любопытством. К ней тоже иногда обращались как к умной женщине. Обычно это не предвещало ничего хорошего.

– Флора, квадруплы Майкла стали иными неспроста. Неподготовленного человека причины могут шокировать. Мужчины в этих вопросах большие скептики, чем женщины. Поэтому я к вам и обращаюсь…

Клаудио нес околесицу. Флора не выдержала:

– Клаудио, говорите, пожалуйста, по существу.

Линор стала работать медленнее.

– Флора, еще в марте мне звонили из Москвы. В Российском союзе фигуристов был заслушан доклад психолога Макарова о прыжках Майкла. Там паранормальные явления задействованы! Называется «небесная лонжа». Макаров – гипнотизер, считайте, что злой волшебник. В августе он прилетал на «Дикий цветок» и загипнотизировал Ларису Рабин. Она ему под гипнозом свой телефон отдала. И на Майкла гипнотически напал… Когда Майкл в судейском президиуме сидел… Помните, он еще уснул тогда? Прямо за столом, помните? Представьте, с какого он расстояния работает! Ни Синчауку, ни Турасаве я всего этого сказать не смогу. Только вам… Женщины к подобным вещам чувствительней. Но вы, пожалуйста, пока держите это в секрете, раньше времени их не шокируйте…

Бедняжка Линор замерла с ножницами в руках, внимательно и изумленно глядя на Флорино отражение в зеркале. Флора была вынуждена остановить «бурлящий поток чужого сознания»:

– Я не могу принять ваших условий, Клаудио. Вы ставите меня в неловкое положение. Извините.

И дала отбой, перейдя на детальные обсуждения ситуации теперь уже с Линор – простодушной, не скрывающей любопытства, спрашивающей в лоб.

«Вы сделали мой день!» – могла бы сказать Линор, когда Флора уходила. Не сказала, подумала только. Флора тоже об этом подумала. С грустью.

Теперь Линор будет, как инфекцию, пересаживать сплетню с одной подстригаемой головы на другую, пока разбухший подробностями колобок не докатится сначала до жены Криса Синчаука и немедленно после этого до его собственных «высоких ушей». Хорошо еще, что других свидетелей не было: Линор работает дома. В ее громадном дворце с пятью спальнями оборудован уютный маленький парикмахерский салончик на одно кресло.

Вечером Флора Кавадису перезвонила. Ни о русском гипнотизере, ни о паранормальной «небесной лонже» он больше не сказал ни слова: стыдился. Флора не оправдала его ожиданий – не оказалась женщиной в должной мере «умной».

Но разговор шел по прежнему сценарию. Клаудио просил Флору «подготовить» Синчаука к тому, что прыжки Майкла не те, что были на чемпионате. Флора вежливо просила показать ей «нового Майкла». Она должна видеть эти прыжки до того, как станет «готовить» Синчаука и Турасаву. Должна же она знать, к чему их подготавливает!

Клаудио на предварительный показ не соглашался. Предварительного показа быть не может. Только совместный.

– На это есть серьезнейшие причины! – Клаудио почти кричал. – Я, Флора, не сумасшедший!

«Я тоже», – подумала Флора.

Она подъехала не в десять, а в десять двадцать. Синчаук пришел на полчаса раньше. Итого – ровно пятьдесят минут они маялись на катке втроем: Майкл Чайка – «летучий канадец», звезда и надежда канадского спорта, Клаудио Кавадис – тренер и хореограф вышеозначенной звезды, Крис Синчаук – директор программ, глава альбертского провинциального отделения Canadian Skating Union.

Первые полчаса прошли относительно ровно. Синчаук попросил начать. Без Флоры. Кавадис категорически отказался. Его право. Синчаук вышел на улицу, уселся в «форд» неприличного для мужчины вишнево-красного цвета – взял машину жены, своя в ремонте – и погрузился в дела: звонил, разбирал завалы личной электронной почты, служебная всегда была в идеальном порядке. Злился. Его что, специально злят? С другой стороны, кто ж его просил раньше приезжать? Стечение обстоятельств, хотел после показа кое-куда успеть, из-за упрямого Кавадиса не успеет…

С десяти до десяти двадцати сидел на принесенном Кавадисом пластмассовом стуле, слушал гудение неоновых ламп. Теперь у него крали время совершенно откровенно. Чайка и Кавадис не виноваты, они-то на месте, но что себе позволяет Флора Шелдон?! С ума сбрендила? В аварию попала?

Флора вбежала на высоченной платформе, в молодежном пальтишке, с молодежной сумочкой через плечо, защищаясь лучезарной улыбкой.

– О, простите, господа! – Она запыхалась: бежала с парковки. – Я очень виновата. Я…

– Окей. Все в порядке, Флора, – улыбнулся Крис, улыбнулся ей одной, ни в коем случае не Кавадису с Чайкой. – Начинаем?

Это уже относилось к ним.

Майкл встал посередине арены. Если бы он был верующим, он бы перекрестился, но мать его этому не учила. Майкл сжал скулы. Сейчас Клаудио нажмет кнопку обыкновенного бытового магнитофона, и Майкл начнет.

Он уже не боялся. Тренироваться больше, чем он тренировался этот последний перед показом месяц, было невозможно. А квадруплы, которые он заработал, харкая кровью, голодая и скрывая правду, он сам ценил больше, чем даром давшиеся квадруплы Чайки, которые вознесли его на спортивный олимп… Майкл чувствовал, что сейчас он прав. Тогда, в день смерти матери, он был молокососом и дураком, мальчишкой-хамом, взятым на чемпионат из милости. Сегодня он действительно атлет. Не в английском – спортсмен, а именно в русском понимании слова. Сегодня он в мужском одиночном не по признаку пола, а по праву мастера.

Клаудио нажал клавишу.

Майкл начал, он катал новую программу. Выполнил три квадрупла – так, как они с Клаудио планировали. Не упал, приземлил каждый, чуть пошатнувшись. Кривоватые, но четыре ротации… Выполнил все остальные элементы до единого. В том порядке и с теми связками, как они с Клаудио планировали. И ни одного квадрупла Чайки. Без «небесной лонжи» выполнить их невозможно.

Музыка закончилась. Стало тихо, будто арена пуста, будто здесь ни души. Лишь лампы гудят под потолком.

«У него громко болело сердце», – подумал о себе Клаудио. Вчера перед сном, чтобы успокоиться, открыл наугад «Петра Первого», книгу любимую, читанную вдоль и поперек. Юный Петр смотрит на свою Анхен, и у него громко болит сердце. Толстому все можно. А Клаудио должен чего-то бояться? Они что, слепые, Флора и Синчаук? Не видят сумасшедшего и невероятного прогресса?! Настоящего катания не видят?!

Ни слова не говоря, не оглядываясь ни на Синчаука, ни на Кавадиса, Флора шагнула на лед в маленьких сапожках на большой платформе. Шла уверенно, изящно. Майкл, видя ее намерение, с середины катка, где закончил программу, размашисто скользнул навстречу. Она протянула к его голове теплые ладони, сверкнула лаком ногтей, брильянтами колец. Дорогие духи обняли Майкла облаком ее мира – мира неспешной роскоши, мира, в котором забот нет и быть не может.

Флора пригнула голову Майкла к себе, поднялась на цыпочки, что на ее платформе было трудно и требовало ловкости, и поцеловала Майкла в мокрый от пота лоб. Он просиял, она скривилась:

– Фу, соленый!

Флора взяла Майкла под руку. Они направились к бортику вместе. Несколько шагов навстречу судьбе в лице Криса Синчаука.

Синчаук улыбнулся:

– Может, вам вместе в парном катании выступать? – Он даже шутил!

Клаудио не понимал, что происходит. Неужели они довольны? Этого быть не может: они должны спросить о квадруплах Чайки. Именно сейчас Клаудио планировал рассказать Синчауку про доклад Макарова, про «небесную лонжу», без которой немыслимы ни квадруплы Чайки, ни его легендарные полеты.

– Большое спасибо, господа. Извините, у меня не осталось ни минуты, я должен ехать. Мы поговорим позже. Флора, вы едете?

Они ушли вместе – на одно заседание спешили.

О музыке ни Синчаук, ни Флора даже слова не сказали. Какая, право, мелочь: Хачатурян так Хачатурян. Дело не в музыке, дело в полетах, которых ждали и которых нет. Фигурист Чайка более не прыгает квадруплов Чайки?

Они предчувствовали это. Оба.

Флора засомневалась в том, что Майкл прыгает квадруплы Чайки, еще в апреле. После его первого же выхода на лед. Настучала симпатичная русская тренерша, врагиня Ларисы Рабин и Клаудио Кавадиса. В том, что русские тренеры враждуют (их в Cannadian Skating Union немало), ничего удивительного нет. Они же делят один кусок пирога! В любой другой общине точно такая же ситуация. Врагиня Ларисы оказалось и умней, и расторопней, чего можно было ожидать. Она сделала видеосъемку первой после чемпионата апрельской тренировки Майкла Чайки. Мобильным телефоном сняла, мгновенно смекнув, что на льду «другой Майкл Чайка».

Те пятнадцать минут, после которых Кавадис увел Чайку с арены, вот они.

Это не бог весть как этично – снимать тренировку не твоего ученика, но враг на то и враг, чтобы с этикой не считаться. Сама Флора так никогда в жизни не поступила бы. Но видеофайл просмотрела. Возле большого зеркала в банкетном зале отеля «Шератон», где альбертское отделение Canadian Skating Union, как всегда в начале мая, мирно и широко праздновало окончание очередного спортивного сезона. Флора подошла к зеркалу причесаться, а отошла с тяжелой занозой в душе. Забыв причесаться. Со стороны могло показаться, что одна дама, приятная во всех отношениях, показывает другой, столь же приятной даме забавные фотографии любимой собачки.

А потом Майкл отказался поехать на ледовое шоу в Детройт. Его пригласили на престижную арену, чтобы выступить среди других звезд фигурного катания США и Канады. Подобное приглашение – дело совершенно обычное, рутинное. Не рутинными были только фантастически высокий гонорар за само выступление и дополнительно вдвое больший гонорар за мастер-класс, который Майклу предлагалось провести.

А потом Клаудио наотрез отказывался допустить Флору для мониторинга ночной тренировки. Флора очень хотела видеть Майкла на льду, ей это было совершенно необходимо и как куратору от Skating Union, и просто по-человечески. Клаудио отказал, секретничал. Что это могло означать, кроме того, что «летучий канадец» перестал был летучим, утратил внезапно прорезавшуюся и столь же внезапно растворившуюся прыгучесть?

Ни о своих догадках, ни об апрельском видео, показанном ей под большим секретом, Флора никому не сказала ни слова. На все вопросы Синчаука отвечала, что так же, как и он, теряется в догадках. Хоть и не полная, но это была правда.

Синчаук был начальником Флоры, но подчиненным Турасавы.

Обсуждая с ним странное поведения «их драгоценной жемчужины» – так поэтически Турасава звал Майкла Чайку, – он честно сказал, что совсем не уверен в том, что именно Майкл Чайка будет представлять Канаду на Олимпиаде в России. Если бы чудеса Чайки были его рутиной, он бы их повторял и повторял. А он скрипит и тужится, прикрывается трауром, эмоциональным срывом. Брехня все это. Просто он больше не способен на чудеса.

Турасава не хотел верить, хватался за соломинку надежды, хотя он вовсе не тонул. Все у него было бы в полном порядке, даже если бы фигурист Чайка вообще никогда не рождался на свет. Турасаве было и удобнее, и выгоднее тянуть время, делать вид, что у Майкла Чайки дела идут лучше некуда, что «летучий канадец», выпестованный в Canadian Skating Union под руководством Акара Турасавы, навсегда останется таким же символом Канады, как Ниагарский водопад!

Для Криса Синчаука поведение Турасавы было загадкой. Дурак он, что ли? Оказалось самое неожиданное: он дример. От слова «dream» – мечта.

В тот период, когда Турасаву награждали и многократно принимали на самом-самом канадском верху (в связи с победой Чайки), в порыве эйфории, рассказывая о том, как его там, на Парламентском холме, чествуют, Турасава случайно признался Крису, что в юности писал стихи. Хорошие. По-японски.

Почему в этом надо было признаваться, словно в какой-то полуприличной детской слабости… вроде недержания мочи во сне? Разве в этом можно было усмотреть хоть что-нибудь постыдное? Конечно нет! Но Турасава стеснялся, и Синчаук его в этом понимал. Он бы тоже стеснялся.

Канада. Оттава

Сказать, что Акар Турасава стеснялся своей поэтической одаренности, значит, не сказать ничего. Тура-сава хотел, чтобы весь мир знал, как же сильно он стесняется своей поэтической одаренности! Это был камуфляж, подсадная уточка. Столь же гениальная и поэтичная, как светлая душа Акара. По-настоящему Акар стеснялся совсем другого – того, как и почему он был женат.

А женат он был счастливо, но без секса. Жена моложе его на пятнадцать лет. Изящная, в смысле не толстая, блондинка, происходящая из исключительно богатой чешско-австрийской семьи. Акар женился на ней по сватовству, когда стало уже совершенно неприлично оставаться холостяком. Это могло уже повредить его карьере. Он вовремя спохватился.

Двоюродная сестра – бездетная славная Марика – познакомила Акара с доброй и по-своему несчастной семьей. Денег у них было много, а счастья – мало.

Три дочери, три сестры. Старшая и красива, и умна. Средняя так себе, ее умственная слабость не сразу бросается в глаза, а третья, младшенькая… Печальная картина. Самое забавное, что мозгами она, младшая, почти нормальна. В шахматы хорошо играет.

Все девочки получили пристойное образование. Старшая все осилила сама, младших вытянули на буксирах. Раз есть деньги, значит, есть и репетиторы, и неограниченные возможности научить своих зайчиков спички зажигать и на барабанах играть. Все три зайчонка имели не просто университетские дипломы, а степень магистра. В сфере бизнеса и менеджмента.

Родители трех сестер еще живы. Оба. Отцу за девяносто, мать на восемнадцать лет моложе. Они все еще живут не в доме престарелых для богатых, где односпальная крошечная квартирка – четыре тысячи в месяц, плюс еще две с половиной за питание и спецуход, – а в своем старом громадном доме в торонтском Форест Хилле. С кошечками, собачками, птичками, рыбками и хомячками, дислоцированными в разных, чуть не герметически один от другого отделяемых отсеках дома.

Раньше у стариков жили только кошечки и собачки. Птички, рыбки и хомячки появились, когда отцу перевалило за восемьдесят. Началась медленная, но жестокая деменция, из-за которой кроме постоянно проживавшей со стариками прислуги филиппинки пришлось взять еще и приходящую медсестру, имеющую опыт работы с ментально неблагополучными пожилыми людьми.

То, что явно выраженная мозговая слабость дочерей унаследована ими от отца, а не от матери, никогда не было ни для кого секретом. Мать, бедняжка, всю жизнь свою с ним промучилась. Но, отдать ему должное, деньги-то тоже были от него. Он миллионерский сынок. Родители оставили ему в наследство три многоквартирных дома в дорогом и престижном торонтском районе. Надежнее ничего не бывает – аренда приносила и приносит колоссальный доход. Женился миллионерский сынок (тот, что теперь старик) удачно и относительно рано. На порядочной женщине. Она и детей родила, и за деньгами присматривала. А он, будучи человеком исключительно добрым, все играет себе и играет с собачками и кошечками. Никак наиграться не может.

Среднюю дочь, жену Акара, зовут Джина. Если бы не сильно выраженный неправильный прикус и не прогрессирующая сутулость, издали Джина могла бы казаться симпатичной женщиной. Глаза ее выдают – сонно-идиотическое выражение. Джина, как и младшая ее сестричка, в отца. Обе добрые, очень любят домашних животных.

Детей у Акара и Джины нет. Откуда? Джина секса боится – маленькое психоэмоциональное отклонение, не влекущее за собой ни малейших неудобств для окружающих. Даже для Акара.

Биологию Акар с юности не любил. Плевать он хотел на биологию. Его страсть – карьера. В самом высоком смысле этого слегка одиозного слова.

А страсти телесные… О-о-о, эти страсти телесные… У-у-у, эти страсти телесные… Акар успешно душит их собственными руками. Уничтожает, не унижаясь внебрачными связями. И все. И нет вопросов. Акар Турасава по-настоящему счастливый человек! Он всегда это твердо знал, но однажды вдруг засомневался… Много лет назад, кажется, в Бостоне, по крайней мере, где-то глубоко в Америке, среди нормальных людей, не зараженных европейскими странностями.

На зрительских трибунах – на очень дорогих местах, обычно оставляемых для спонсоров или VIP, – увидел он супружескую пару. Мужчина – нормальный, ничего особенного, красавцем не назовешь, но нормальный. А женщина… Это был кусочек женщины. У нее не было правой руки и левой ноги. Остальное на месте. Нога и рука, вероятно, были ампутированы под корень. По движениям бедняжки об этом нетрудно догадаться.

Конечно, у нее были протезы, индивидуальные, хорошо подогнанные протезы, но… Акар представил себе сложные манипуляции по пристегиванию и отстегиванию этих замечательных и дорогих протезов. Дважды в сутки. Утром и вечером.

Мужчина и женщина были мужем и женой. Сразу пришло в голову, что она жертва автомобильной катастрофы, а он верный, достойный всяческих похвал муж-христианин. Акар тоже христианин. Католик. Уже взрослым человеком сделал он этот выбор, идеально совпадающий с религиозной доминантой страны проживания, но дело не в том.

Оказалось, что пара, привлекшая его внимание, была примером не боголюбивого смирения, а совсем других страстей.

Он узнал… Ему рассказали… Человек, с которым Акар совершенно случайно завел разговор о сидящих напротив мучениках, был в курсе их ситуации самым подробным образом. Акар не верил в такого рода случайности. Это месседж, адресованный ему, Акару, возможно, даже упрек.

Оказалось, женщина-инвалид была изуродована в раннем детстве. Года в три или в четыре. Ее выходили, вырастили, что было мучением и для нее, и для ее близких. А потом, лет в восемнадцать, ее выдали замуж! Отдали желающему обрубочек молодого женского тела. Так выразился словоохотливый «профешинал клинер», профессиональный уборщик, поведавший высокопоставленному канадскому гостю «драму местной жизни».

Уборщик говорил равнодушно, изогнутой шваброй ловко выметая из-под судейских кресел свежий и неизбежный сор. Говорил с удовольствием, упиваясь сознанием собственной информированности и уже по одной только этой причине – значимости. Вывод, который сделал добровольный оракул, слепым случаем посланный, был жесток: муж женщины-инвалида – человек с извращенной психикой. Иначе бы не женился. Ни из какой христианской жалости. Как он спит с таким обмылком-обломком? А ведь она ему еще и сына родила! Через смертельно опасные фурункулезы прошла, в госпитале полгода лежала, но выносила ребенка в собственном неполноценном теле. И он эту жертву, неизвестно во имя чего, принял. Если так уж сильно хотели ребенка, могли бы и усыновить: румынскую, китайскую или даже местную сироту какую-нибудь. Но он – калекин муж – хотел младенца именно из ее несчастного тела. Извращенец. И деньги-то у ее родителей небольшие совсем были. Нет, не ради денег. Ради извращенной прихоти.

Акар слушал потрясенно. Он и сам тогда был свежий кавалер, женился всего полгода как. И у него с его женой отношения тоже были нетрадиционные, не как у большинства. Их брак при особом желании можно было и фиктивным признать. Но у Акара алиби: родители Джины – мультимиллионеры. Значит, он хотя бы не извращенец!

С тех пор прошло лет двадцать или более того. Акар живет напряженной и счастливой жизнью. Но тот разговор, философ со шваброй, ярлык-приговор не уходили из памяти. Они поселились в том ее отсеке, где собиралось все неприятное, например имена трех его двоюродных дядей, мальчиками сгоревших в Нагасаки. Что, казалось бы, в этих именах может быть неприятного для Акара? Его-то вина в чем? Он и родился-то уже после бомбардировки. Все равно имена жили не просто в памяти, а в том ее отсеке, где обитали стыд и обида. Забыть не получалось: дядя Масаказу, что значит Первенец, дядя Кейтаро, что значит Благословенный, и дядя Такехико, что значит Король Бамбука.

Канада. Калгари

Король умер! Да здравствует Король!

Такими словами Крис хотел бы обратиться к Дереку Лефорту, явившись к нему на тренировку. Без предупреждения!

То, что час назад Крис увидел на хоккейной арене, где по ночам – будто ворованное прячет – тренируется Майкл Чайка, дает Крису все основания для этой циничной, но объективной сентенции.

Увы, невозможно. Вовсе не потому, что Дерек Лефорт, сын богатых родителей, тренируется не в Альберте, а в Детройте, там, где сконцентрированы лучшие тренерские силы. А потому, что будет или не будет – через три неполных месяца! – Майкл Чайка представлять Канаду на Зимних Олимпийских Играх, решает вовсе не Крис, а совет директоров Canadian Skating Union, членом которого он, конечно, является.

Канада имеет право в мужском одиночном представить двух фигуристов. Очень сильные фигуристы есть и в Британской Колумбии, и в Квебеке, то есть вне административной компетенции Криса. Но прежде всего на Олимпиаду поедет Рональд Чуг. Он хорошо выступил на минувшем чемпионате мира – четвертое место. Оно было бы третьим, если б не выскочка Чайка.

Один представитель – Рональд Чуг – был, есть и остается. Он надежен. А кто второй? Кто заменит Чайку?

Лефорт – фигурист приблизительно равного с теперешним Чайкой уровня. Правда, без квадруплов. Зато с гораздо более гладкими межэлементными связками. По стилю его катание напоминает «среднее», но безупречное катание Элвиса Лайфа, того самого, кто увел ванкуверскую золотую медаль у русского Павла Бачурина и увез ее в Америку.

Лефорт на два года старше Чайки, что является еще одним положительным фактором, потому что гарантирует большую психическую устойчивость.

Для Лефорта исключение Чайки из игры такой же подарок судьбы, каким для Майкла была поломанная нога Джона Лаборти.

Да уж. Этот жестокий, жестокий, жестокий мир! Говорят же, что история повторяется, но когда она повторяется регулярно, раз в год, то это уже не смешно.

Синчаук звонил в Оттаву: он обязан доложить начальству.

– По поводу Майкла Чайки плохие новости.

– Плохие?

– Да. Сегодня я и Флора Шелдон смотрели его программу. Его катание не имеет ничего общего с тем, что было на чемпионате.

В трубке было напряженное молчание.

– Акар, вы слышите меня?

– Да, да, Крис, я слышу. Продолжайте, пожалуйста.

Турасава простужен? Что у него с голосом?

– Мне, собственно, нечего добавить. Я предлагаю послать вместо Чайки Дерека Лефорта.

Так сразу, без сантиментов и фальшивой деликатности. Некогда, в самом деле, сантименты разводить. До Олимпиады три месяца осталось! Это вообще было безумием – ждать так долго. Пошли на поводу у русских… Да-да, именно так. Флора все миндальничала с кривоногим Кавадисом, а Турасава реальности видеть не желает! Ведет себя как страус. Даже сейчас. Крису-то давным-давно стало ясно, что с Чайкой творится неладное. Если бы он мог прыгать, он бы делал это не по ночам на ободранной хоккейной арене, а на стадионах, переполненных зрителями. За громадные деньги!

Турасава тоже о проблемах догадывался, но вел себя так, будто всем вокруг месседж посылает: не мешайте мне мечтать! Крис несколько раз пытался объяснить ему ситуацию – бесполезно. Развенчания мифа о «летучем канадце» Турасава боялся. Миф был ему выгоден. Без мифа он, Турасава, ничтожен, как его плохо растущие усишки…

После звонка Синчаука Акар Турасава немедленно вылетел из Оттавы в Калгари. Прилетел по калгарийскому времени в четыре часа утра, взял такси. Вместо того чтобы ехать в отель, назвал адрес той самой хоккейной арены, где тренируется Майкл Чайка. Произошло это спонтанно. Сам удивился.

Сторож-филиппинец был на месте, открыл по настойчивому стуку дверь, долго разглядывал удостоверение Canadian Skating Union. Никак не укладывалось в его голове, что самый развысокий спортивный начальник – мелкий господинчик в черной пуховой куртке, с восточным лицом (не филиппинец, нет) – может вот так явиться среди ночи. Или удостоверение фальшивое? Или это грабитель? А что на катке грабить-то? Сторож оставил господинчика у закрытой двери, велел обождать. Господинчик не дебоширил, согласился.

Вернулись они втроем: сторож, Клаудио Кавадис и Майкл Чайка.

Увидев Майкла, Акар Турасава расплылся в счастливой улыбке. Клаудио, узнав самого высокого из всех возможных для него в Канаде начальников, на секундочку потерял дар речи, но пришел в себя довольно скоро. Улыбнулся, поблагодарил за оказанное внимание, сказал, что очень рад неожиданному визиту. Говорить по-английски ему было трудно: все же ночь, устал. Извинившись, попросил разрешения объясняться через переводчика. Переводчик – Майкл. Перескок с языка на язык веселил и создавал иллюзию общего дела. Неловкость улетучилась. Втроем спустились к арене. Сторож запер двери и пошел додремывать: версия ограбления отпала сама собой.

Турасава был друг. Припереться ночью и без предупреждения – это поступок! А ему же еще из Оттавы в Калгари перелететь надо было. Значит… Значит, он вчера сразу после разговора с Синчауком или с Флорой, а может, сразу с обоими в аэропорт и на самолет.

Клаудио смотрел на этого немолодого японца с благодарностью. Даже глаза теплели. Бывает же такое! Немыслимо! Хотите, сторожа за кофе пошлем? Хотите воды? Вот непочатая бутылочка. Что сделать для вас, Акар Турасава?!

Сделать надо было в точности то же, что однажды уже было сделано на чемпионате мира. Взлететь в квадрупле Чайки.

Майкл встал в начальную позицию, Клаудио нажал кнопку магнитофона.

Турасава поднял напряженные комочки бровей. Удивленно. Его не предупредили, что музыка та же? Да, простите. Музыка та же. Зато катание другое.

Турасава слегка дрожит щеками, смотрит на Майкла. Клаудио смотрит на японский профиль.

Никогда в жизни Клаудио начальства не боялся. Ему повезло с рождением – к сталинским репрессиям опоздал. Не боится он и этого самурая. Пусть самурай его, Клаудио, боится. У Клаудио ремесло в руках, а не чиновничьи бумажки. Это Клаудио слепил из Майкла фигуриста олимпийского уровня! Смотри, самурай, и восхищайся, если ты в тренерской работе хоть что-нибудь смыслишь. Майкл Чайка крутит добротные и честные квадруплы. И ужасайся: полетов и квадрупла Чайки в помине нет. Без «небесной лонжи» их быть не может.

Турасава стоял, широко расставив ноги, будто на сильном ветру. Руки в карманах, голова втянута в плечи: врешь, не сдуешь! Впился в Майкла глазами, которых в прищуре словно и вовсе нет.

«Все ему сейчас расскажу, – решил Клаудио. – Он союзник!»

Экстренное заседание совета директоров Canadian Skating Union проходило в Оттаве. Из Альберты в столицу Канады летела целая делегация. Синчаук, Флора, Лариса и Клаудио. Присутствие Майкла не предполагалось, ни билет на самолет, ни отель ему не оплачивались.

По дороге в аэропорт Лариса пошутила:

– Сиди дома, не гуляй!

Клаудио взглянул на нее грозно, она тут же заткнулась. Что-то между ними в последнее время происходило, но Майкл не удосуживался замечать что именно. Ссорятся, мирятся, любовники, не любовники… Какая разница? В последнее время Клаудио стал Майклу другом, Лариска же отошла на десятый план. Мать тоже ее не любила…

– Турасава и Флора на нашей стороне, Синчаук против. Двое против одного! – Клаудио вышел из машины Майкла.

Лариска за ним, более не мяукнув. Встала на тротуаре, разодетая в пух и прах: вместо спортивной куртки норковая (вязаная, что ли) накидка. Дымчато-голубая. Клаудио только сейчас это заметил. С ума сошла? Кого охмурять собираешься, дура?

Не сказал, лишь подумал. Хотя… возможно, она права. Это богатство – вполне себе аргумент в специфической офисной войне. Артподготовка. Сразу, как «катюша», летит месседж – я успешна и гребу деньги лопатой! Так-так. Ну-ну. Молодец, Лариска!

Выгрузив педагогов, Майкл немедленно уехал. Во-первых, в аэропорту не очень-то и постоишь – гоняют. Во-вторых, боже упаси увидеть Синчаука или даже Флору. Встретиться взглядом, сказать: «Хай!»

Рванул, выехал на хайвей, затерялся в плотном утреннем потоке. Вот так бы и в жизни – рвануть, затеряться… Зачем он так мучается? Во имя чего? Мать хотела видеть его чемпионом… А зачем? Об этом он спросить не успел. Ребенком был… Меньше года прошло, а кажется, что лет уж десять как ее нет.

Жизнь Майкла теперь совсем другая, сам он совсем другой. Даже и не взрослый, а… старый, что ли? Ну, не старый, так старший. Вот и Элайна неразумная явилась неведомо откуда, чтобы портить и усложнять его и без того сложную жизнь, а у него на плечах груз. Груз нелепый, как штанга: сбросить вроде и можно, но только если себе на ноги, иначе не получится. Мать хотела видеть его чемпионом! Она была для него как высшая инстанция (ну да, у верующих людей это Бог-отец, а у ничего не ведающих детей – просто мама). Майкл и был ничего не ведающим. Счастливым и беззаботным. Если же тревога, страх или сомнения вдруг являлись, он выплескивал эту гадость на мать. И всегда становилось легче. Она утешала, реже – гневалась, визжа и угрожая. Но было уже легко, ответственность (за что угодно, за то, чтоб небо не упало на землю) была уже не на Майкле, а на матери… Она знает – значит, ответственна! А теперь вся эта поганая «ответственность» на нем. Почему поганая? Обыкновенная.

Пошел ноябрьский снег: жидкий. Крупные влажные хлопья, не снежинки – снежки, летели в ветровое стекло. Липли. Безнадежно хватались мокрыми лапками за гладкое стекло, умирали под резиновым дворником, сбивались в белую пасту по краю окна. Так в Новом Орлеане покойников трамбуют, Майкл в Интернете читал. Негритянская культура захоронений. У каждой семьи своя бетонная похоронная башня. Труп закладывают сверху и прессуют. И всем места хватает. М-да… Какие мысли в голову приходят. К чему бы?

Канада. Оттава

В Оттаве снега не было совсем. Было солнышко, канал сверкал, словно летом. Кое-где в витринах уже стояли нарядные елки. Ноябрь, время корпоративных вечеринок, приближается! Время фуршетов, банкетов, маленьких невинных обоюдно бесполезных, но стоящих изрядной головной боли подарков и золотистой и зелено-красной рождественской мишуры. Всюду праздник, всюду мишура!

В главном офисе Canadian Skating Union воздух был раскален до вполне рождественского красного цвета. Кто, однако, о подобном – о цвете воздуха – может судить? Экстрасенс какой-нибудь? Еще один чародей-волшебник?

Криса Синчаука трясло от ярости! Совсем люди стыд потеряли. Всерьез говорить о веревочке с того света! Только представить себе на минуту: над ледовой ареной чемпионата мира по фигурному катанию протянута лонжа, и не простая, а «небесная». Свихнуться можно!

Турасава сидит бледный, даже похудел, такая в его узких глазах читается печаль, такая печаль… А почему, спрашивается? Потому что романтик, «дример». Иллюзии рассеялись, и что осталось?

Заседали с коротким перерывом второй час. Малый зал заседаний представлял собою просторную комнату без окон, с несколькими кино– и видеопроекторами, парой микрофонов и хорошей функциональной мебелью: громадным столом и удобными креслами. Посадочных мест больше двадцати. Но если сидеть в несколько рядов, так, что удовольствие положить локти на стол будет привилегией тех, кто раньше пришел, то количество заседающих может достичь и пятидесяти. Малый зал главного офиса Canadian Skating Union, где канадские спортивные чиновники собрались, чтобы помыть с мылом косточки всеми любимого «летучего канадца» Майкла Чайки, был обставлен значительно беднее, чем роскошные хоромы, в которых полгода назад с той же повесткой дня собирались их российские коллеги, где выступал с докладом главный психолог российской олимпийской сборной по фигурному катанию Григорий Александрович Макаров.

Если бы Макаров об этом знал, его бы это (пусть не всерьез), безусловно, порадовало бы. Но Макаров о заседании в Оттаве не знал. Даже не икалось ему.

– Постойте-постойте, я, кажется, с этим Макаровым разговаривала… Он подходил ко мне во время «Дикого цветка»…

Флора умолкла на полуслове. Она хотела сказать: «Он подходил ко мне во время „Дикого цветка“ с комплиментами», но вовремя спохватилась и комплименты отрезала. Интонация получилась странная – с недосказанностью.

Докладчик – тренер Клаудио Кавадис – Флорин комментарий проигнорировал, как не содержащий конкретного вопроса. Крейсерским шагом баяна-сказителя докладчик двигался вперед к логической развязке. Вбивал во лбы канадских бояр от фигурного катания азы российской кулуарно-спортивной культуры. Шел ва-банк. Сделал глубокий вздох и…

– В Ванкувере впервые за пятьдесят лет Россия осталась без золота в фигурном катании. Это как пощечина. А тут Олимпиада на российской земле… Русские костьми лягут ради победы! Макаров лично отвечает за то, чтобы на российской земле победил именно российский фигурист. Лично отвечает! И он точно знает, что его главный и единственно опасный противник – канадец Майкл Чайка. Если побеждает Чайка, Макаров теряет репутацию спортивного мага и волшебника. А это главное, что приносит ему и деньги, и почести. Но дело не только в деньгах. Макарову ясно, что истинная причина сокрушительной победы Майкла Чайки – из той же мистической сферы, что и возможности самого Макарова как мага. Хоть официально он и называет себя всего-навсего спортивным психологом, он-то сам знает, чем занимается…

– Макаров ущемлен как профессионал? – с места, не поднимая ни руки, ни голоса, спросил Синчаук. Просто уточнил.

Клаудио вопросу обрадовался. Синчаук – самый прагматичный, самый сомневающийся из собравшихся.

– Конечно! Если Майкл Чайка уведет золотую медаль у Павла Бачурина, Макаров будет ощущать себя побежденным. И кто его победил? Какой-то канадский мальчишка.

– А что вообще известно об этом Макарове? – опять Синчаук.

– По убеждениям он якобы патриот. Именно что «якобы» – оголтелый совсем. У таких ни меры, ни резона. Их все больше становится, но не суть. Майкла Чайку он презирает уже потому, что Майкл – эмигрант, ну или сын эмигрантки… и выступает не за Россию. С точки зрения Макарова, идет не спортивная борьба, а спортивная война. На войне как на войне.

Турасава тихо прошамкал себе под нос дежурную, абсолютную и всегда уместную истину, должен же он каким-то образом подать голос.

– Спортивная борьба не является спортивной войной.

Именно этого собравшиеся как раз и не знали.

– Это вопрос этики, – улыбнулся Синчаук. – Я, господа, так и не понял, что в нашей ситуации меняет наличие российского красно-коричневого психолога? Нам-то что до него? Какой вывод следует из ваших страшных рассказов, господин Кавадис?

Вот оно! Клаудио напрягся. Бьет под дых сволочь Синчаук! Бьет жестоко, как классового врага, а в чем суть его претензий, Клаудио никак ухватить не может. Чем Майкл Синчауку дорогу перебежал? Майкл ведь из Альберты? Из Альберты! Синчауку столько славы за Майклово золото на чемпионате досталось… Зачем Синчауку Майкла Дереком Лефортом заменять?

А Турасава мрачен… Флора бледна. Лариска сидит, воняет «Шанелью», в кожаных перчатках без пальцев – из кабаре сбежала, стыдно за нее.

Ни стервозная и узкогубая Джоанна Вайлд, тренерша Лефорта, ни Флора себе такого идиотизма не позволяют.

Джоанна молчит. Если рот откроет – пламенем дыхнет, драконесса. Остальные равнодушны. Им без разницы – Майкл ли Чайка, Дерек ли Лефорт. Кто-то второй кроме нашего дорогого и уважаемого Рональда Чуга в Сочи поехать должен. Вот сейчас кофе допьем и решим кто…

– Господа, смею вам напомнить, что право верить или не верить гарантировано нам конституцией… – Крис Синчаук счастливо засмеялся своей шутке.

Собравшиеся слабо поддержали.

Синчаук встал:

– Я вот на что хочу обратить ваше внимание. Во-первых, пресловутый Макаров еще ничем не помешал Майклу Чайке. Прыгать легендарные квадруплы Чайки не он ему помешал! Пока, с ваших же слов, мистер Кавадис, мы знаем, что Макаров действовал против Бачурина, а не против Чайки. Ах, простите, не с ваших слов, а со слов вашей студентки, Рави? Да-да, верно. Но вы, Клаудио, как я понимаю, с этой информацией согласны?

Клаудио угрюмо кивнул.

– Отлично.

Синчаук обрадовался, от Клаудио отвернулся, пер как танк. Толстеющий коротышка, почти квадратный, противно-энергичный…

«Вот бы по харе его сытой кулаком съездить… Хотя при чем тут, что харя сытая? А у меня что, голодная?» – Клаудио заметил, что не слушает докладчика. Напрягся, сосредоточился.

Синчаук, гнида, излагал логично:

– Майкл Чайка не прыгает квадруплы своего имени не из-за Макарова. Тогда о чем речь? Перефразируя Шекспира: что нам Макаров, что мы Макарову. Во-вторых, мистер Кавадис, вы так живописали российских красно-коричневых… Как я понимаю, вы очень хорошо знакомы с нынешней российской реальностью. Но как же вы упускаете простое и очевидное: эти самые красно-коричневые, их родственники и знакомые, друзья и сочувствующие будут зрителями Олимпиады. И они будут смотреть не только телевизионные репортажи, но и на стадион придут, в Ледовый дворец! Трибуны в основном будут заполнены россиянами, ведь Олимпиада проходит в России. Что же вы нам предлагаете? Совершить нечто себе же во вред?

Фигура Майкла Чайки как атлета неоднозначна: этакий «падший ангел», раньше умел летать, а теперь прыгает кривые квадруплы в силу каких-то метафизических причин… Но он еще и эмигрант! Или сын эмигрантки. Как следует из вашего же рассказа, это красно-коричневых раздражает. Зачем же нам дополнительные неприятности? Зачем создавать вокруг канадской делегации дополнительные негативные вибрации? Я имею в виду отнюдь не любезную вам метафизику, а реальные обстоятельства. Спортсмены в любом виде спорта – бегуны, теннисисты, пловцы – очень чувствительны к реакциям трибун. Зрительская поддержка – это фактор архиважный! Зачем же нам, простите, дразнить гусей? Есть такая русская поговорка, не правда ли?

Клаудио должен был утвердительно кивнуть. Поговорка действительно есть. Мерзавец Синчаук! Как же хорошо он владеет навыками дискуссионной борьбы. Может, изучал, может, врожденное. Это неудивительно, иначе бы он чиновничью карьеру не сделал. Сволочь! Против лома нет приема: Клаудио соглашается с тем, что в русском фольклоре имеется поговорка, а впечатление будет такое, будто он с доводами Синчаука согласился. Фиг тебе!

– Впервые слышу! – громко сказал Клаудио. – Я вырос в большом городе, с гусями встречался только за рождественским столом!

– Странно… Поговорку могли бы знать и в городе… А вот ваша коллега Лариса Рабин, как я успел заметить, кивнула. Не правда ли, Ларис?

Лариса покраснела. От страха сердце заколотилось в самом ее горле, ей показалось, что его скандальные удары всем теперь не только слышны, но и видны.

– Простите, мне нехорошо, – сказала Лариса, вскочила, чуть не опрокинув стул, и выбежала из комнаты.

Синчаук понимающе улыбнулся.

Выступать на судьбоносном заседании совета директоров Canadian Skating Union Лариса не собиралась: в Оттаву она ехала исключительно в силу протокольных формальностей. Главным и единственным бойцом был Клаудио.

В последнее время он общался с ней очень мало, о деле и вовсе не говорил. На совещании она наблюдала за происходящим как из зрительного зала. Номинальное присутствие ни к чему не обязывает. Сиди, молчи, слушай… И вдруг ее резко выдергивают из окопа, бросают в эпицентр. Лариса-то всего лишь кивнула из вежливости. Автоматически. В ответ на невинную реплику, обращенную к ней.

Русских среди заседающих было только двое – Лариса и Клаудио. Сам Синчаук если не русский, то славянин, кажется, украинских корней. Предки его ока-надились еще до рождества Христова. Вопрос про гусей явно риторический. На отдельно взятый вопрос Лариса выдала адекватный ответ. На отдельно взятый… В контексте же происходящего она сокрушительно проиграла, оказалась меж двух огней, один из которых – гнев Клаудио.

Гнев Клаудио для нее страшней и обидней, чем любые насмешки членов совета директоров. Пусть хоть животики надорвут, над Ларисой смеясь, пусть хоть лопнут со смеху… Кто такие? Начальнички… Не допустят Майкла до Олимпиады? Замечательно! Жизнь и карьера Ларисы Рабин на этом не остановятся… И без вашей Олимпиады Лариса и проживет, и заработает… Клаудио потерять – вот что больно! А он не простит… Он больше никогда ничего Ларисе не простит. Хотел бы – простил, но он не хочет. Он от Ларисы… устал.

Она заперлась в туалете, в просторной инвалидной кабинке. Откуда в главном офисе Союза фигуристов инвалиды? Фигурным катанием на инвалидной коляске не позанимаешься. Но кабинку для гипотетических инвалидов оборудовали. Мало ли забредут.

Крис Синчаук достал из портфеля три листочка обыкновенной писчей бумаги. Помахал ими для пущей убедительности. В чем он хотел убедить высокое собрание? В том, что у него в руках обыкновенная бумага, внутри которой не спрятаны ни куриное яйцо, ни дамский шелковый платочек? В том, что он честный фокусник?

– На этих листочках… – Крис говорил медленно как истинный артист. – На этих листочках… – Он остановился еще раз, обвел слушателей взглядом, будто бы приветливым…

Клаудио понял: на этих листочках его, Клаудио, смерть. Или что-то в этом роде. Например, полная невозможность участия Майкла в Олимпиаде…

– На этих листочках, – Крис надел очки, – распечатка с форума в Интернете. Форумов, как вы знаете, бессчетное количество. Я сделал распечатку из нашего канадского. Позвольте кое-что зачитать. Это займет не более двух минут. – И он начал: – Форумчанин Смарти:

«Я слышал, Ча разучился летать. Он катается так плохо, что на него стыдно смотреть».

Форумчанин Виннипег:

«Удивительно, как люди любят обмазать прекрасное дерьмом… Ча – лучший фигурист планеты за всю историю фигурного катания!»

Форумчанин Гринтри:

«Я тоже такое слышал. Он же после чемпионата нигде никогда не прыгал. Вот и слухи, а вовсе не из-за того, что люди плохие».

Форумчанин Алекс:

«Это фанаты престарелого Бачурина поливают нашего Ча из шланга. Это обыкновенная психологическая война. Вот что это такое. А прыгает Ча квадрупл своего имени или не прыгает, увидим на Олимпиаде!»

Форумчанин Гринтри:

«У него мать алкоголичка. Она вовсе не умерла тогда на чемпионате. Умерла какая-то другая его родственница, а мать его украла бутылку водки в ликерном магазине и подралась с охраной. Но в тюрьму ее не посадили, так как Ча откупился громадными деньгами. И это не слухи. Я эту историю из первых рук знаю. У меня дядя журналист, он и рассказал, как ему это опубликовать не дали. Опять же деньги Ча вмешались! Непонятно только, откуда у него такие деньги? Он же ни в каких шоу не участвует».

Форумчанин Скэйт:

«Господа, я удивляюсь, вы что, слепы? Вы на его катание как следует посмотрите, а потом говорите… В Ютьюбе есть оба выступления Ча в Калгари на чемпионате. Неполные, правда, версии. Вот ссылка. У Ча сказочные прыжки и харизма. Вдохновение на лице такое, будто его в голливудском фильме снимают. Харизма хороша, а как насчет скольжения? Оно у Ча посредственное, хорошего и не было никогда. Если приглядеться, можно и к вращениям претензии предъявить, и к цепочкам шагов… Но он всех, и зрителей, и судей, так оглушил-ослепил каскадами своих квадруплов, что полуюниорский, по сути, уровень его мастерства никого не смутил».

Форумчанин Смарти:

«Кстати, он что, китаец? Я в Интернете искал, ничего не нашел по поводу его происхождения. Тайна, покрытая мраком, будто наш любимый Ча вчера с дерева слез».

И так далее, и тому подобное.

Крис опустил листочки на стол и снял очки. Провисла тишина. Именно провисла, как провисают в безветрие траурные флаги.

Клаудио сидел, опустив голову, сцепив ладони замочком. Нервно играл большими пальцами: то в одну сторону веретено закрутит, то в другую. То пальцем о палец постучит. Флора спряталась в свою фирменную полуулыбку под названием «всегда кстати». Турасава положил в рот какую-то крохотную таблеточку.

«Нитроглицерин?» – мелькнуло у Клаудио.

Клаудио ошибся. Акар Турасава принял гомеопатическую таблетку от изжоги. Крохотные шарики хороши тем, что, нормализуя состояние желудочно-кишечного тракта, благотворно действуют на весь организм в целом.

Старик Карзинелли поднял брови домиком, добавил мятной сладости в свой и без того сладкий голос и предложил объявить перерыв. Карзинелли был стар, мудр и прав.

Перерыв был короток, но достаточен для того, чтобы надежда успела умереть. Считается, что надежа умирает последней, но вот ведь Клаудио жив, Лариска жива, где-то по туалетам прячется, а надежда сдохла.

Крис Синчаук говорит спокойно и логично. Задушить его, что ли?

Вежливо, не отводя влюбленных глаз от морды выступающего, Клаудио переменил позу: снял левую ногу с правой ноги, положил правую ногу на левую ногу. Слишком много ног! И рук. Девать некуда, хоть встань и уйди, не дослушав врага. А почему бы и нет? Если Майкла Чайку исключают из олимпийской сборной Канады, то на кой хрен Клаудио хорошие отношения с Canadian Skating Union?

И все-таки он сидит. Слушает. И на лице у него полуулыбка «всегда кстати», слепок того, что приметил у Флоры, практичная вещь. А в глазах – мятная, опробованная на практике сладость старика Карзинелли.

Крис Синчаук спокойно зачитывает смертный приговор:

– До олимпиады остается меньше трех месяцев. Зачем развенчивать легендарного канадского спортивного героя и показывать всему миру, как уродливы его нынешние квадруплы? Уродливый и небезупречный прыжок, даже не сорванный и относительно благополучно приземленный, не принесет Чайке победы, у него ведь и пристойных межэлементных связок нет. Майкл Чайка никак не сможет победить на Олимпиаде.

Что произошло на Олимпиаде в Ванкувере? Русский Бачурин прыгнул квадрупл, а золото взял американец без квадрупла вовсе. Потому что у Бачурина квадрупл получился не безупречным, а связки у него всегда были неинтересные и нечистые. У Майкла Чайки связки гораздо, гораздо слабее, чем были у Бачурина на Олимпиаде в Ванкувере, но когда Майкл умел летать, то ему можно было простить абсолютно все! А сейчас – нет.

С моей точки зрения, Майкл Чайка более не является перспективным фигуристом. Я совершенно уверен в нецелесообразности пребывания фигуриста Чайки в олимпийской сборной Канады. Ни Canadian Skating Union, ни самому Чайке не нужен позор контраста между тем, что было на чемпионате мира в Калгари, и тем, что прославленный фигурист Майкл Чайка в состоянии показать на Олимпиаде в России. Не нужно развенчивать прекрасный миф. Легче сослаться на нездоровье и представить от Канады другого фигуриста – Дерека Лефорта.

Узкие губы Джоанны Вайлд расплылись в широкой улыбке. Не сдержалась! А почему, собственно, она должна сдерживаться? Ее реакция естественна, глубоко человечна, всем понятна. На подобных эмоциях весь спорт держится, потому и «кис энд край» возле каждой ледовой арены, чтобы проявлять свое неравнодушие. Равнодушные не побеждают!

Да, она счастлива, что ее питомец достоин высокой чести представлять Канаду на Олимпиаде! И заметьте, без помощи мистической «небесной лонжи».

Кстати, Джоанна Вайлд и Дерек Лефорт – христиане-католики. Оба. С «нечистыми» в кооперацию не вступают. Ах, сильно сказано? Хорошо, давайте смягчим до политкорректного – «с неопознанными эзотерическими явлениями». Так устроит? Ну, то-то же.

Джоанна выпрямилась, поправила мятый малиново-желтый шарф, намотанный там, где должна быть шея.

Шея у Джоанны была. Раньше. Не ахти какая длинная, но была. Потом постепенно укоротилась. Теперь выручают шарфы и платочки. Этот, малиново-желтый, смотрится мятым вовсе не потому, что Джоанна его не погладила, а потому, что дизайн такой. Шарфик куплен за сто сорок долларов в даунтауне Торонто на Блур-стрит. В магазине «Холт Ренфрю» на распродаже. Регулярная цена была двести. Ну и схватила. С цветом, правда, промашка – желтое бледнит. Но вещь новая, модная и дорогая! Русская Лариса Рабин это сразу заметила, наверняка позавидовала. Даже безупречная и в одежде, и в поведении Флора Шелдон заметила: был маленький-маленький огонечек в глазах. Малиновое с желтым? Это, пожалуй, интересно. В текущем сезоне модно…

– Я сожалею о неудачах Майкла Чайки, но от имени Дерека счастлива принять ваше предложение, Крис, – сказала Джоанна спокойно и с достоинством.

Крис зааплодировал. Получилось это спонтанно, он подобного не планировал, но получилось лучше некуда. Его аплодисменты вынужденно поддержали другие. Первый – Турасава с несчастными глазами, потом длиннорукий Дон Кихот Рави Закария, потом карманный вариант «красавца мужчины» Луис Карзинелли, потом, с горячностью и смущением, сама «именинница» – Джоанна Вайлд, потом Флора, потом остальные присутствующие… Потом Клаудио. Это был конец.

Канада. Калгари

Элайна слышала трель, но никак не могла найти свой мобильный. Вот куда делся? Куда его Аксель, паршивец, лапой зашвырнул? Под диван, естественно, куда же еще. Пока выволакивала из-под дивана пыльный, оскорбленный в лучших чувствах кусочек живой пластмассы, его экран потух. Стала проверять пропущенные звонки… И сердце оборвалось. С головы до ног Элайну облило ужасом: номер-то монреальский. Значит, Клод!

Телефончик поспешил возразить, успокоить. Хрустально и коротко звякнул, высветил крохотные буковки: один пропущенный звонок, один новый месседж.

Месседж надо прослушать. Надо разблокировать телефон. Несколько кнопочек нажмешь и узнаешь, что жизнь твоя кончена, что Клод уже близко и разберется с тобой «по справедливости». Вот сейчас последнюю циферку нажать, и «родной» голос произнесет садистски ласково: «Я нашел тебя, моя Корова!» Легче спустить курок. Если бы он был в наличии. Раз – и умрешь… А здесь всего лишь автоответчик. И захочешь – не умрешь. Еще долго придется жить в неизвестности и страхе. Нажала…

«Элка, привет! Это я, Нонна. Ну, тебя найти невозможно. Жак помог, иначе бы не вычислить. Элка, позвони мне срочно! Мой номер у тебя высветился, но я на всякий случай повторяю – пятьсот четырнадцать…» У Элайны дрожали руки… Это не Клод! Это Нонка, красавица и богачка. У Нонки в жизни все правильно: и муж, и ребенок, и любящие родители… Что ей надо-то от Элайны?

И номер Элайнин искала, старалась, значит, сильно надо было. В Канаде частное пространство уважают, номер мобильного очень сложно раздобыть. Имя, фамилия, год рождения, адрес… хоть группу крови разыскиваемого знай, нигде номер его мобильного не получишь. Наземную линию – сколько угодно, но не мобильный. Здесь полная прайвеси. А Нонка нашла… А может, это не Нонка? Может это, все-таки Клод? Длинные клинья под Элайну подбивает через бывшую подружку-приятельницу?

Перезванивать Элайна не стала. Это называется «кромешное молчание». Будто и не получала месседжа.

Через два дня Нонка позвонила опять. Элайна прочла номер на дисплее и спокойно ждала, пока трель иссякнет. Нонка опять оставила сообщение. Позвони, мол, тебя одна старая тетка ищет. Очень хорошая тетка, маму твою знала и тебя помнит. Эстер ее зовут, маникюрша Эстер. Очень просит тебя позвонить. Вот ее номер…

Нонка трижды продиктовала номер. Элайна сохранила в телефонной памяти всю предлагаемую информацию. Вместо фамилий – рекомендации к действию. Получилось, будто у Нонки и у Эстер одинаковые фамилии.

«Нонка Не принимай звонок». Нонка – имя, «Не принимай звонок» – фамилия. «Эстер Не принимай звонок». Эстер – имя, «Не принимай звонок» – фамилия. Родственницы!

Работа, проделанная по упорядочению телефонной памяти, оказалась более чем кстати, они звонили практически ежедневно, то одна, то другая.

Значит, неспроста. Что бы это им вдруг так приспичило? Будто кто-то их гнал. Ясно кто – Клод.

«Паранойя! – воскликнула бы Лариса, если б узнала об Элайниной информационной обороне. – Наследственная паранойя!»

Воскликнула бы, радуясь и торжествуя. Но Лариса о терзавших Элайну страхах не имела понятия. Звонки монреальских женщин и умозаключения Элайны, пугавшие ее чуть не до обмороков, оставались тайной для всех. Никому не интересной тайной.

Жизнь тянулась безрадостно и бесконечно. Природная флегматичность очень Элайну выручала: с другим характером повесилась бы от такой жизни.

Когда стало известно, что Майкл исключен из олимпийской сборной Канады, ко всем прежним бедам добавился домашний террор.

Майкл тоже стал пить, но пил как сволочь один, Элайне не давал ни глотка. Теперь он не давал ей денег даже на еду. «Ищи работу», – повторял как попугай.

Элайне было ясно, что нужно добиваться местного велфера, пособия от провинции Альберта. Получить велфер в Альберте можно, только остановив свое пособие в Квебеке, что уже и произошло. В Квебеке деньги на ее банковский счет больше перечислять не станут из-за ее же неосторожных звонков. В Альберте у Элайны даже банковского счета нет. И совсем не просто его получить: все ее документы с квебекским адресом. Заколдованный круг, юридический лабиринт, из которого Элайне самой не выбраться. Она совершенно не помнит, как двадцать лет назад впервые в жизни велфер получила. Мать тогда хлопотала, сразу как Элайна двойню родила. А потом Клод хозяйничал, доверенность заставил подписать. А теперь… Теперь придется продать последнее имущество, неприкосновенный запас. Паечки кокаина.

Те самые, что в ванной, под раковиной, в тазике, в тряпочке, на конце иглы, в яйце, в курице, на вершине елки… Как кощеева смерть!

Смерть была доставлена курьером. «Пурелейтером». С уведомлением. Майкл начертал пластиковой палочкой на плоском экранчике цвета серой глины две кривые литеры: М. Ч. Клинопись какая-то: палочкой по досочке… Курьер лет сорока, в униформе, коротко стриженный, но все равно видно, что ярко-рыжий. С серьгами. Если б Майкл когда-нибудь видел портреты Ван Гога, он поразился бы сходству, но Майкл ни портретов не видел, ни про Ван Гога не знал. Будто и не было на свете ни такого художника, ни французского импрессионизма в целом.

«Ирландец, наверное», – подумал Майкл о курьере и оказался абсолютно прав. Машинальная, никем не зафиксированная правота не отменяла горечи момента. Майкл разодрал конверт, прочитал письмо. Это было именно то, о чем он знал и чего ждал. В конце официального письма из Canadian Skating Union об отчислении фигуриста Чайки из олимпийской сборной Канады стояли три фамилии: Турасава, Синчаук, Шелдон.

Письмо было составлено витиевато и, как показалось Клаудио, который внимательно выслушал текст в исполнении Майкла по телефону, издевательски вежливо. Флора бы так не написала, Турасава тоже. Это Синчаук душу отвел.

От Клаудио Майклу ни слова упрека. Голос пьяный: ему тоже худо.

– Хрен с ней, с Олимпиадой, и со всеми Союзами фигуристов, вместе взятыми, и с медалями… – Русский мат. – Мне твои кривые квадруплы дороже тех, что с лонжей были. Я тебя за них уважаю, Вася.

– Вася? – не понял Майкл.

Клаудио пьян, что ли, в стельку?

– «Вася, ты меня уважаешь?» – это шутка такая. Русская народная.

– Поговорка?

– Вроде того. Два алкаша отношения выясняют. Один другого спрашивает: «Вася, ты меня уважаешь?»

– Ну и что?

– Все, Вася. Конец связи. Мужик ты, короче. Горжусь тобой. Понял? – И повесил трубку.

Вася-Майкл сидел с бутылкой виски. Пил из толстого стакана. Со льдом. Включил в лаптопе «Симпсонов» – мультфильм такой, забавный.

Встал, пошел на кухню взять еще льда и… окаменел. Из-за закрытой двери туалета он ясно услышал: Элайна предлагала на продажу кокаин! Торговалась.

Ярость рванула стоп-кран. Майкл с размаху ударил ногой в дверь. Крашеная фанера, изображавшая объемную и даже красивую дверь, тут же просияла дырой. Еще пинок – и Майкл ввалился в уютный маленький «монплезир», как Нина называла эти полтора квадратных метра с окном, раковиной, унитазом и зеркалом в полстены. На окошке кокетливая занавеска с воланами. Когда-то была голубой, теперь – грязно-серая.

Ошеломленная Элайна держала в руках полиэтиленовый пакет. На столешнице, куда была врезана белая фаянсовая раковина (самая дешевая из продающихся в Канаде, Нина все мечтала заменить ее на голубую), аккуратно в рядочек лежали белые бумажные кулечки – пайки кокаина. Украденное у Клода «белое золото», на четверть «обогащенное» обыкновенным сухим молоком, ни вкуса, ни запаха, как и у самого кока. Кульков штук десять – двенадцать. Сколько на этом можно заработать? Майкл не имел ни малейшего представления. Это было неважно – хоть миллион, хоть два цента! Дело не в деньгах, а в оскорблении. В его, Майкла, жилище его, Майкла, биологическая мать прячет наркотик! Этого факта более чем достаточно, чтобы дисквалифицировать его как спортсмена на всю оставшуюся жизнь… Как давно она держит здесь эту мерзость? Где взяла? Как посмела!

От ужаса и неожиданности Элайна выронила мобильный. Из трубки неспешно изливался развязный черный мужской голос с джамайкским акцентом. Странно, Майкл мог исключительно по голосу – и по мужскому, и по женскому – определить, кто говорит, белый человек или черный. И не только Майкл. «Черные» голоса сильнее, утробней, гуще.

Ногой вышвырнул говорящую трубку в коридор, смахнул со столешницы мерзейшие кулечки. Элайна застыла. Соляной столб. Жена Лота… в школе проходили… Вдруг она завопила и кинулась на Майкла с кулаками, толкнула в грудь, да так сильно, что он упал бы, если б не ухватился за скользкие рукава ее же нейлоновой куртки.

Элайна была женщиной. С женщиной Майкл дрался впервые в жизни. Суть борьбы сводилась к тому, что он крепко прижимал к себе беснующееся тело Элайны, безошибочно определяя и вовремя нейтрализуя попытки ее атак. Никогда прежде в таких близких объятьях они не стояли.

Элайне казалось, что она готова Майкла убить. Гад! Сам пьет, а ей даже не предложит, еще смеет ее осуждать за попытку заработать. Майкл сосредоточенно координировал движения. С алкоголем он сегодня перебрал настолько, что мог бы рухнуть, если б они не стояли на четырех точках – две его собственные ноги и две Элайнины. Еще один ее рывок – еще одна атака.

Извернулась и как плюнет Майклу в лицо! Гадина! Он ее отпустить не может, руки-ноги у обоих заняты. Майкл собрал побольше слюны и шваркнул увесистой медузой Элайне между глаз.

Серо-желтая Майклова слюна с высоким содержанием алкоголя сползла с переносицы в ложбинку Элайниного глаза, задержалась, найдя, что растворять, в крашенных дешевой тушью ресницах. Элайна взвыла матом! Французско-английским, русский все-таки был для нее иностранным. Майкл самоуверенно ухмылялся. Она плюнула ответным залпом, Майкл собрался с силами и послал следующую медузу.

Характеры у них были разные – она «стреляла» часто и мелко, не успевая собрать сколько-нибудь значительное количество влаги, полной микробов, ферментов и прочей эксклюзивной информации. Он терпел, но копил. Слюна набегала медленнее, чем злоба…

Все-таки он был сильнее. Элайна, отпущенная из объятий, оплеванная и обобранная в буквальном смысле, покидала свой скарб в свою же собственную драную дорожную сумку – с чем приехала, с тем и уезжает. Дверью хлопнула так, что горевшая над крыльцом лампочка погасла.

Только теперь Элайна спохватилась: Аксель, бедненький, так и бегает на бэкъярде! Она выпустила было пса погулять, как и обычно, вдруг долгожданный звонок. Клиент по рекомендации! Элайна обо всем на свете забыла, ей важно было договориться и забрать из тайника товар, чтобы не привлечь внимания Майкла, как назло, рассевшегося в гостиной. Сделать этого не удалось: Майкл ворвался в уборную и все испортил. Бедняжка Аксель! Майкл, пьяная рожа, может до утра о нем не вспомнить! Может уснуть в тепле на диване в обнимочку с хорошим виски, а Аксель будет мерзнуть на ноябрьском ветру до утра… Так же, как и сама Элайна. Куда Элайне деться? Где оплеванную голову прислонить?

Холодно. Сквозь голубоватые тучи луна рвется, а прорваться не может, только чуть подсветляет грустное небо. Ветра нет, еловые лапы не шелохнутся. Как же устала Элайна от этих елок, торчащих отовсюду! Как надоела Элайне вся эта резкоконтинентальная Альберта!

А раз надоела, незачем здесь и оставаться. Где же, где же денег раздобыть? Так, чтобы на билет до Монреаля хватило…

Ветра нет, еловые лапы не шелохнутся. Пятнистая луна рвется сквозь голубые тучи. Светит, старается, работяга. Ни сна ей, ни отдыха.

Медленно-медленно Лариса шла по парковке к новенькой темно-синей «аудио» с бежевым безупречным нутром. Сегодня, страшно извиняясь, колумбийская миллионерша попросила ее принять кэш. У них какие-то несогласованности произошли на их колумбийской сахарной мельнице, им удобнее заплатить наличными, а не чеком. Лариса приняла и извинения, и деньги. Миллионеры опоздали с платежом на четыре дня! Богатые тоже плачут? Почему надо извиняться, что кэш, а не чек, Лариса не понимала: Ларисе же лучше. Потратит, о налогах не вспомнив, но когда перед ней извиняются, то Лариса делает соответствующее лицо. Обиженно-великодушное.

Взяла толстенный пакет. В пакете должно быть четыре тысячи. Пересчитать негде. Не на катке же? Не в тренерской же гардеробной? Не в машине же на пустой вечерней парковке? Свет включишь, изнутри закроешься, сидишь, как в аквариуме, и деньги считаешь. Дома посчитает, не обманули миллионеры, ни умышленно, ни случайно. И в пересчитывании денег что-то плебейское.

За опоздание с платежом высокочтимому тренеру презент – бусы и серьги из каких-то особо уважаемых латиноамериканских камешков. В упор Ларисе эти камешки не нужны. Лариса носит только бриллианты. Ладно, камешки кому-нибудь подарит, а деньги… На что бы потратить деньги? Усмехнулась, завела новехонький, уже любимый автомобильчик. Мотор проснулся: тихо, неслышно. «Филармоническая тишина!» – подумала было Лариса и вспомнила, что ни разу в жизни не была в филармонии.

Выехала на хайвэй. Домой, спать, завтра в шесть утра подъем – деньги печатать. Вахта!

Нет, все-таки она напишет пару строк израильской подружке. Ирка, сидя в своей Метуле, советует бросить Рабиновича к чертовой матери и сосредоточиться на Клаудио и на печатании денег. Ирка абсолютно права, но не знает главного: Клаудио переменился так, что сказать, что он бросил Лариску, не сказать ничего. Если бы не было в жизни Ларисы золотого дождя, если бы она не зарабатывала так много и так легко, как теперь, она бы захлебнулась в собственных слезах! Но Лариса зарабатывала… У нее появилась новая и полезная для здоровья привычка: перед тем как что-то купить, пересчитывать цену на количество ее тренерских рабочих минут. Ядовито-сиреневая сумка, купленная к темно-зеленым матовым сапожкам, стоила чуть больше двух часов работы. Сами сапожки – и вовсе полчаса. Сто двадцать долларов всего стоили. Стыдно носить, но удобные, черти. Может, начать копить на дом? Съехать от Рабиновича? Или кондо купить? Лариса успешно отводила мысли от запрещенного объекта. Она запретила себе думать о Клаудио! За-пре-ти-ла!

Запретила, но все равно думала. От каждой телефонной трели, от каждого краткого, как жизнь, звяка эсэмэс получала микроинфаркт. Она успевала умереть и воскреснуть, пока откапывала телефон в сумке. Или пока на катке расстегивала карман, задраенный на молнию, чтобы сердце ее – телефон – не выпал…

Он зазвенел! Хрустально и жалобно (сама мелодию выбрала, мазохистка). Лариса резко и почти рискованно свернула на обочину, свободной рукой уже нажимая зеленую кнопочку приема. Она не видела ни номера, ни имени звонящего. Ну, наконец! Это должен быть Клаудио, и никто другой!

– Это я. – Голос Элайны.

Лариса ничем не выдала душевного облома. Протерла очки бархоткой, которая по хорошей привычке всегда под рукой, отпила водички, раз уж стоит ее машина на обочине, руки-ноги свободны. Чтоб еще этакого сделать? Куда бы их, свободные руки-ноги, употребить? Самое правильное, конечно, нажать отбой.

Никакого другого чувства, кроме ярости, Элайна у Ларисы не вызывала. Даже жалости не было ни малейшей. Но прекратить разговор, не выслушав, неразумно и непорядочно. Нельзя прятаться от жизни, ее надо формировать в своих интересах. Клаудио, тот еще карьерист, учил ее этому? Этому. Так в чем причина звонка? Лариса готова к формированию Элайниной жизни в своих интересах.

– Я хочу уехать обратно в Монреаль. Дай, пожалуйста, денег на билет.

– Ты думаешь, я полная дура?

– Я о тебе не думаю. Мне в Монреаль надо.

– Твоей наглости, Элайна, нет предела.

– Ну и что?

Действительно, ну и что? Что отвечать этой твари, которая крала деньги из Ларисиных сумок, из-за которой Лариса отдала немыслимые деньги адвокату, из-за которой вокруг имени легендарного «летучего канадца» Майкла Чайки зловонными облачками курсируют слухи про «странную мамашу», а может быть, «сестрицу», а может быть… черт знает кого. Да, Майкл не будет выступать на Олимпиаде… Но он же поразил мир на чемпионате! Той победы достаточно для перманентного пребывания в тренерском шоколаде до скончания Ларисиных дней. Если бы Элайна действительно убралась в Монреаль, это было бы неплохо. Но ведь обманет – пропьет деньги…

Хорошо.

Лариса удивилась собственному голосу – спокойный какой, даже приветливый:

– Хорошо. Я сейчас на хайвэе, как приеду домой, куплю тебе билет на самолет. Деньгами не дам ни копейки. Завтра полетишь?

Элайна радостно согласилась. Значит, не врала.

– Перезвони мне через час. Если не перезвонишь ровно через час, я билет аннулирую. Поняла?

Вот теперь можно нажать кнопку отбоя с чистой совестью. Действительно, пусть убирается. Сколько билет до Монреаля может стоить? Часа три Ларисиной работы? За удовольствие освободиться от присутствия Элайны Ив в городе Калгари Лариса и больше бы отдала.

Через час Элайна узнала, что на ее имя зарегистрирован электронный билет с полной оплатой, но не на завтра, а на послезавтра. Лариса выслала билет в аттачменте на электронный адрес Элайны.

Предстояло где-то перекантоваться две ночи. Еще электронный билет надо было распечатать. А где? Возвратиться в дом Майкла невозможно. Нужно прямо в аэропорт ехать. Там наверняка где-то можно билет распечатать, а даже если и нельзя, то все равно по предъявлению фото ID[28] Элайну обязаны посадить в самолет. У них же все пассажиры в компьютере. Документ у Элайны в полном порядке – водительские права, непросроченные, действительные. Ай да Элайна! Вовремя про Лариску вспомнила. Получила с этой паршивой овцы клок хорошей шерсти.

Вопрос – как до аэропорта добраться? С центральной автобусной станции идет аэропорт-экспресс – автобус, подвозящий прямо к терминалам, – но денег-то в обрез: тратить Элайна может только на еду.

До автобусной станции добиралась с несколькими пересадками: зайдет в автобус без билета, спросит у водителя какую-нибудь ерунду, делая вид, что не знает города, что села не на тот автобус, на следующей остановке выйдет. Так раз шесть. Пока автобусов ожидала, окоченела. На автобусной станции отогрелась. Билет на аэропорт-экспресс – семь с полтиной плюс такса, все девять получается. Не отдаст Элайна девять долларов, когда можно зайцем проехать! Не отдаст, и все! Покружилась в уродливом подземелье – там, где на автобусы садятся. Выяснила, какой автобус поедет в аэропорт. Шерлоком Холмсом для такой дедукции быть необязательно. На каждом автобусе табличка. Этот – в Эдмонтон поедет, этот – в Банф, этот – в аэропорт.

Вот тетка-водительница вошла в кабину аэропорт-экспресса, положила на сиденье какие-то бумаги. Тетка в униформе. Не худей Элайны – широкая, тяжелая, но сложена значительно хуже. У Элайны хоть ноги длинные, у Элайны, если жир снять, фигура балерины. А эта – каракатица. Кстати, каракатица – что за животное? Никогда в жизни Элайна этого зверя не видела, а название обожает: ка-ра-ка-ти-ца! Прелесть, словно конфетку сосешь – леденец. Ле-де-нец – тоже хорошее слово, русское, мамино.

Тетка-водительница спрыгнула на влажный асфальт, захлопнула дверцу своей кабины. Элайна к ней подбежала – надо сейчас перехватить, пока никого вокруг нет, пока никто не слышит:

– Excuse me, please![29] Мне надо с вами поговорить.

Тетка на вид добрая, молодая совсем. Глаза красные, припухшие, словно только что плакала… Элайна даже удивилась. Она привыкла людей в униформе бояться, от них всегда исходит опасность, как от Клода. Неважно, какая униформа: хоть пожарник, хоть полицейский, хоть водитель автобуса – неприятностей запросто накостыляет. А у этой глаза красные… Слезы подошли и к Элайниному горлу.

– Пожалейте меня, пожалуйста.

В глазах тетки застыли немой вопрос и ожидание.

– Мне в аэропорт надо, а денег нет совсем. Только на еду, а билет мне оплатили на послезавтра. Мне двое суток самолета ждать… Пожалуйста! Мне очень надо!

Каракатица смотрела на Элайну и молчала. Моргнула два раза. Глаза стали наполняться слезами. Было ясно, что плачет она не из-за того, что так сильно сочувствует бедняжке Элайне, а из-за чего-то своего… Но ведь неважно – из-за чего, важно, чтобы в автобус пустила и денег не взяла.

– Можно я бесплатно проеду, я в уголочке сзади сяду… Будет же свободное местечко…

Каракатица боролась со слезами. Она наклонила голову, чтобы слеза из правого глаза не вылилась бы, как вода из переполненной чашки. Неудачно. Слеза полезла вниз по щеке и застряла на самой высокой точке скулы, на самом видном месте. Она тряхнула головой, чтобы влага сама ушла и не получилось бы, что она слезы утирает, и быстро зашагала прочь. Слезы только этого и ждали – полились ручьем.

Элайна не поняла: так можно или нельзя ей бесплатно доехать до аэропорта?

Странная какая-то водительница… Водительница тем временем аккуратно умывалась в служебном туалете и думала о Боге. Вот, Господи, поставлю себя под риск, нарушу инструкцию, сделаю доброе дело – подвезу эту беднягу, у которой денег на билет нет, – а ты, пожалуйста, сделай так, чтобы диагноз не подтвердился.

У трехлетней дочки диагностировали рак. Некоторые надежды на ошибку еще оставались. Она уже несколько раз предлагала Богу свою жизнь в обмен на дочкину, но Бог пока не выказывал ни согласия, ни отказа.

Про каракатицу никто так и не узнал: ни водительница, якобы на нее похожая, ни Элайна. Меж тем Элайна была недалека от истины. Элайна была от истины всего лишь на одну согласную букву. Водительницу звали – Селия, а каракатицу – Сепия, на латыни. Каракатица – родственница кальмара, головоногий моллюск. Люди ее едят, делают из нее чернила, назвали ее именем плебейский коктейль – «Черная каракатица». Смешивают водку с растворимым кофе и заливают кока-колой. Элайна впервые попробовала эту бормотуху лет двадцать назад, не задумываясь ни о названии, ни о вреде для девичьего здоровья.

В стеклянную дверь бэкъярда скребется Аксель. Это Элайна выпустила его погулять, а назад не впустила, кокаином своим паршивым занялась. С Майклом расплевалась (стыдно вспомнить, до чего Майкл опустился!), выкатилась, хлопнув дверью. Скатертью дорожка! Прежде чем впустить пса, Майкл собрал с пола кульки с кокаином: не хватает еще и Акселя на старости собачьих лет в наркомана превратить. Преданная псина… Лижет в лицо, а морда несчастная. Замерз? Что понурый-то такой, друг? Майкл закрыл дверь в уборную. Кокаин остался в тазу, как с полу собрал, так и бросил. Улегся на диван. Лаптоп на животе, Аксель рядом на полу. Так и уснуть бы неплохо. Пустой стакан выскользнул из рук, юркнул по ковру под диван. Майкл, не вставая, стал шарить рукой, искать. Вытащил блок дистанционного управления от телевизора – весь в чем-то липком. Включил телевизор. Пробежался по каналам… Лучше бы он умер…

«Очень скоро мы все будем смотреть прямую трансляцию церемонии открытия Зимних Олимпийских Игр. Наш корреспондент передает из России». И начался репортаж…

Майкл нажал красную кнопку. Телевизор послушно погас.

Не хотелось ни пить, ни жить… Брижжит ходит аут – встречается – с Карлосом, «пока ты так сильно занят». С лета Майкл Карлоса не встречал ни разу. Хорошо, что хоть тогда дал ему по морде. Надо было больше дать. Господи, что худо-то так? И нет из этого мрака никакого выхода. Хорошо бы сейчас умереть, но не навсегда, а как бы временно…

Вдруг мысль. Лаптоп тут же, на брюхе. Набрал в поисковой строке несколько равнодушных букв, порознь – невинных, вместе – судьбоносных, судьборазрушающих: «кокаин». Вселенная кокаина открыла ищущему врата.

Первыми сообразили древние индейцы – жевали листья коки. Конквистадоры в ужасе пытались запретить, но не смогли, из благоразумия – отступили. Лариска, не стесняясь Майкла, как-то рассказывала Клаудио о своих колумбийских миллионерах, что главные деньги там прапрадед сделал. Был он еврей из Румынии, в США его и его семью по каким-то причинам не пустили, и они, страшно по этому поводу огорчаясь, осели в Колумбии. Накупили земли, стали сахарный тростник выращивать и сахар производить. Клаудио усомнился: сахар – это очень хорошо, но в начале двадцатого века и кокаин был легальной травкой. Лекарственным растением считался. Ларисины колумбийцы наверняка своими миллионами этой самой коке, индейцами жеванной, больше, чем сахару, обязаны. На какие бабки они землю под тростник купили? На кокины небось листики. Лариска смеялась, рассказывала, как роскошно ее в Колумбии принимали, три города показали: Боготу, Кали и Картахену. Приглашала Клаудио в следующий раз поехать к ее миллионерам вместе. Клаудио отшучивался: «Коки пожевать?»

Майкл перешел из Википедии в Ютьюб. Материала – море.

Он встал и пошел разбираться с Элайниным наследством. Пайки кокаина лежали в тазу. Как он их кинул, так они и лежали. Ждали его. Взял одну. Свернул воронку. Все. Готово. Можно нагнуться и… Майкл нагнулся…

Элайна нагнулась, подобрала с асфальта брошенный мимо урны старый билет в Банф. В принципе, он очень похож на тот, что нужен для проезда в аэропорт, полоска контроля другого цвета и время просроченное. Неправильный, но ведь билет!

Встала в очередь садящихся в экспресс. Каракатица помогала пассажирам запихивать в автобусный подпол баулы и чемоданы. Закончив погрузку багажа, важно прошагала на свое место, открыла переднюю дверь. Народ начал подниматься в салон, показывая каракатице билеты. Она взирала бесстрастно, но с каждым здоровалась. Элайна стояла в середине очереди. Дошел ее черед – поднялась, показала билет, невозмутимо двинулась в глубь салона. Каракатица сказала ей: «Хай, хау а ю». Она всем говорила одно и то же.

Села Элайна в самом-самом дальнем уголке возле окошка. Голову в плечи втянула, чтоб пониже быть… Все, ура! Считай, что в аэропорту!

Это был третий полет в Элайниной жизни. Забавно, она всегда летает по одному маршруту: либо из Монреаля в Калгари, либо из Калгари в Монреаль. Последний раз летала из Калгари в Монреаль. Ей тогда Клод билет прислал. Да… А теперь хуже Клода у Элайны нет на земле врага. Разве что Майкл? Нет, Майкл не хуже. Но враг! Паскуда какая, надо же!

Праведный гнев опять начал закипать в ее оскорбленном сердце. Горело оплеванное лицо. Давно уже оплеванное, пару часов назад. Умыться бы надо…

Немыслимого изящества тетка охорашивалась возле большого зеркала в дамском туалете калгарийского аэропорта. Тетка была старая, но породистая. Было в тетке что-то знакомое. Где Элайна могла видеть это спокойное лицо? Серьги хорошие, подвижные. Повернет тетка голову, и серьги тут же взметнутся как живые, как птицы на птичьем базаре. И долго потом качаются, посылая в стороны снопы света, добросовестно и бесстрастно отраженного. То ли праздничного, то ли тревожного… Нет, серьги не с бриллиантами, вообще без камней – живое золотое кружево. «Индийские, – подумала Элайна и удивилась повороту своих нехитрых мыслей: – Хочу такие серьги!»

Тетка, сверкнув серьгами под свежей стрижкой, ловко и быстро покидав в косметичку тушь, помаду, пудреницу – такие же дорогие, как и ее сумка, и ее пальто, и ее удобнейшая багажная сумка на четырех колесиках, – вышла из туалета. Походка ее тоже была особенной. Не хищной, как у манекенщиц, а легкой и какой-то… вежливой.

Это была Флора Шелдон. Она снова летела в Оттаву: до Олимпиады меньше двух недель, дел невпроворот. Настроение у Флоры было гадкое, точнее сказать, гадостное, сама у себя вызывала чувство, похожее на брезгливость. Будто невзначай запачкалась, вымазалась в вонючем… На административной работе Флора давно, совесть свою выдрессировала отменно. Совесть ее чиста, как только может быть чиста чиновничья совесть, но привкус какой-то нелепой и ненужной подлости остался. Ах, Клаудио, Клаудио! Интриган-самоучка, все-то он скрывал от Флоры правду… И что теперь? Теперь Майкл Чайка исключен из олимпийской сборной.

Во Флориной жизни ничего не изменилось. Вот предстоит интереснейшая поездка в Россию. Но как про Майкла вспомнит, так Флоре душно делается. Спина Майкла перед глазами, трясущаяся от рыданий. В криво припаркованной машине у въезда на кладбище. После похорон его бедной матери.

Флора вышла из дамской комнаты – из частного пространства, где никому ничем не обязана, – в кутерьму аэропорта. Как балерина на поклоны. Из театральных кулис – на сцену, навстречу слепящим софитам.

Тетка ушла, и Элайна перестала думать о том, где могла ее видеть. Крохотный туалетный эпизод не мог показаться ей знаковым. В Элайнины невинные мозги подобные мысли не транслировались, то была любимая мысль ее матери: «Судьба ведет и посылает знаки, их множество раскидано вдоль любой жизни…»

Когда в ее жизнь нежданно пришли две мужские души, Нина назвала их именами отцов, своего и дочкиного: Майкл и Мартин – Михаил и Артемий. Элайна счастливо кивала, ей без разницы, ей лишь бы мама не ругалась. Объяснить ей Нина ничего не успела – Мартин умер. И Нина поняла, это знак! Ведь не Майкл умер, а именно Мартин. Ох, не случайно…

Теперь Нине все стало понятно, она почти перестала винить себя. Это черниковская гадкая карма куролесит в Элайниной жизни, уродуя заодно и Нинину. Майкла бы уберечь!

Скверное прошлое в светлое будущее пускать нельзя, рассказывать Элайне, кто ее отец, нельзя! Табу! Нина не впала в кликушество, жила, как ей казалось, спокойно, дробила молекулы нехорошей кармы. Трудами и поступками стирала негатив в пыль, из которой все-таки надеялась построить что-то стоящее для внука и, если удастся, для дочери…

Элайна вымыла руки с мылом, потом оплеванное лицо. С мылом! Дались ей эти Майкловы плевки, давно уж и высохли, а до сих пор обидно. Хотя она же первая плюнула? Чего же ей обижаться? Одно слово – плевать!

Очень хотелось есть. Денег у Элайны – восемнадцать долларов и четырнадцать центов. На всю оставшуюся жизнь. Чтоб такое съесть? Здесь же дорого все в аэропорту… За один раз все восемнадцать долларов проешь и не наешься. Или сначала выяснить с билетом?

Элайна пребывала в размышлениях. Сидела на низком подоконнике, рядом, на блестящем чистеньком каменном полу, ее грязная дорожная сумка. Даже неловко, такая грязная у Элайны сумка. А жизнь? Жизнь, может, еще грязней сумки! Почему у Элайны жизнь не задалась? У всех все хорошо, у одной Элайны все плохо. Мимо шли люди. Кто-то справа налево, кто-то слева направо. Пассажиры делились на две категории: большие восточные семьи и командированные бизнесмены и бизнесменки. Восточные семьи вели себя прилично, не галдели. Черноглазые дети, беременные женщины, брюхатые мужчины. Командированные были люди с картинок, с рекламных проспектов. Командированные летали в специальных самолетных отсеках, где стояли специальные раскладывающиеся кресла-кровати, кормили их от пуза. Даже в аэропорту они не ждали своего рейса вместе с остальными пассажирами, а пребывали в красиво обставленных комнатах отдыха, где им предлагались и еда бесплатная, и выпивка. Это все Клод рассказывал. Давно, пятнадцать лет назад, когда билет ей прислал, чтоб она могла из Калгари прилететь к нему обратно в Монреаль. Элайнин билет конечно же был не в бизнес-класс, но все равно интересно.

Вялая, утомленная, едва волоча ноги, Элайна пошла отыскивать стойку регистрации компании Вест-Джет. Лариса купила ей билет самый дешевый из возможных.

Фамилию Элайны нашли в списке пассажиров на послезавтра и распечатали ее электронный билет. Элайна поинтересовалась, сколько билет стоил. Оказалось, почти семьсот долларов. Мысленно Элайна поблагодарила Ларису. Могла бы ведь и пожадничать, послать автобусом мучиться двое суток, а так с комфортом летит, как порядочная. Спасибо!

То ли от стресса, то ли от голода на Элайну напала плаксивость. Вытерла слезы рукавом нейлоновой куртки, что неудобно, взяла сумку и опять устроилась на низком подоконнике. Прислонилась, глаза закрыла и – спать. На скамейке разлечься постеснялась – скамейка посреди зала. На скамейку Элайна ближе к ночи переберется.

Калгарийский аэропорт – это именно то место, которого констебль Луис не любил. Причин было две: трудности и беспокойства по службе и невнимание здешнего женского персонала к нему лично. Научно установленный факт: пилоты нравятся женщинам больше, чем полицейские.

Констебль Луис запросто обойдется и без внимания. Он вдовец. У него три взрослые дочери и достаточно стажа для ранней пенсии. Все чаще и чаще он думает о пенсии. Все реже и реже – о службе. Хватит, надумался. Луис-то он Луис, но «констебль» – вовсе ему не имя. Его Патриком зовут.

А беспокойства по службе есть везде: хоть в аэропорту, хоть в оперном театре. На то и полицейский, чтобы беспокоили. Надоела Луису полицейская лямка, вот и брюзжит. Мысленно. Он же не делится ни с кем!

Охламоны из дирекции аэропорта провоцируют шпану. Еще три года назад им было указано – необходимы превентивные меры. И меры-то копеечные. Крутануть – раз в час, раз в два часа – напоминание по внутренним динамикам, да повесить пару-тройку плакатов у въезда и выезда с парковки. Мол, люди, запирайте свои авто. Все! Больше ничего не потребовалось бы, но где там… Некогда им, они борьбой с профсоюзами заняты.

Сегодня ночью с «лонг терм» (долговременной) парковки угнано три автомобиля. Обычно это делают мальчишки лет пятнадцати-шестнадцати, те, у кого еще нет ни водительских прав, ни родительского разрешения время от времени брать родительскую машину. В девяти случаях из десяти покатаются и бросят. Правда, запросто могут оставить угнанную машину где-нибудь на другом конце города. Был случай, аж в Эдмонтон укатили. А все почему? Потому что Альберта в полицейском отношении – край непуганых идиотов.

Люди не запирают свои автомобили! Улетает человек на неделю в Торонто, Ванкувер или Нью-Йорк, оставляет машину в аэропорту на охраняемом паркинге. Молодец, деньги за паркинг заплатил и лети себе. Но как же можно, уходя из машины, ее не запереть?! Ключи он или она (идиотизм дискриминации по половой принадлежности не признает), ключи они брать с собой в полет не желают, прячут в бардачке или в багажнике. Или за дверцей бензобака. Ну, кретины! Калгари, конечно, не Чикаго, но в эпоху-то Интернета все по-другому. И границы открыты. В Аризоне пистолетик на блошином рынке купил, в Калгари запросто провез. Какой Чикаго, какой Детройт? Сами давно с усами, отросли давно криминальные усики.

Но менталитет человеческий меняется медленней, чем криминогенный ландшафт. Вчера такое дело повисло, хоть плачь, хоть смейся. Смеяться, конечно, грех. Зря это слово в голову пришло.

У женщины одной в автомобильной катастрофе погибла девятнадцатилетняя дочь. Тело кремировали. Мать едва выжила: такое горе! И вот она пепел дочери разделила на две части. Одну часть дома у себя держит, другую в автомобиле возит. Дочь любила носить зеленый жакетик и зеленую вельветовую сумочку-торбочку через плечо. Мама насыпала пепла в эту самую торбочку и жакетик рядом на пассажирское сиденье положила. Так и ездила четыре года. Дочь вроде как рядом была.

По альбертской деревенской привычке машину женщина не запирала. Не принято, видите ли, в альбертских степях. Ну и дождалась. Кто-то – неизвестно пока, местный или иногородний бомж, скорее всего, бомжиха – позарился на жакетик и торбочку, гармонирующую по цвету. Жакетик унес, а торбочку выпотрошил и бросил. Не понравилось, видимо, что пепел с подкладки не отряхивается никак.

Бедная мать, когда телевизионщики ее для новостей снимали, едва слезы сдерживала. Ужас, нелепость, но с другой стороны… Тот, кто крал, скорее всего, надеялся в сумочке кошелек найти, а не человеческий пепел!

Машину-то запирать надо. Или хотя бы оставленные вещи газетой прикрыть, не устраивать ворам искушений.

Дежурство только началось. Констебль Луис обходил аэровокзал дозором. Происшествий пока никаких.

– Корова! Ты моя хорошая, встречаешь? – Клод издевался, Клод смотрел на Элайну сверху вниз, как кот на пойманную мышь, могучей лапой прижатую к земле.

Толстуха Элайна и дрожала, как мышонок. Она нестерпимо хотела в туалет, хотела есть и спросонья не вполне понимала происходящее. Откуда здесь Клод? Она же еще не в Монреале?

– Так-так… Ну, пойдем, Корова, пообщаемся. Ты небось соскучилась по мне? Признавайся, соскучилась?

Он крепко взял ее за руку выше локтя так, что сквозь рукав куртки она ясно почувствовала его сильные пальцы – клешни, вцепившиеся мертвой хваткой. Как те наручники, которые ей в полиции надевали. Он подхватил Элайнину сумку и двинулся вперед, точнее, назад, к подоконнику, возле которого Элайна так чудно провела ночь и от которого только что отошла. И вот она уже передвигается вместе с Клодом как под ручку. Отстать от него невозможно. Если Элайна не будет передвигать ноги, он потащит ее силой, как дорожный баул, как строптивую и неудобную в переноске дорожную кладь, как неодушевленный предмет. От движений боль внизу живота резко усилилась, мочевой пузырь разверзся, и по ногам Элайны полилась сильная горячая струя. Она шла, и каждый шаг ее отпечатывался на полу грязной бесцветной лужицей. Она шла под конвоем, умирая от страха и стыда, но все-таки дошла до стены живой. Струя не иссякала. Озеро с домашним знакомым запахом медленно подплывало к ботинкам Клода. Он посмотрел вниз, на это озеро, поднялся взглядом по мокрым джинсам Элайны, заглянул в ее отсутствующие глаза:

– Ты что, описалась?

Она не смела ни отвернуться, ни отвести зрачки, слишком хорошо помнила – он этого не любил. Когда Клод в гневе, первое, что он делает, – жрет взглядом ее глаза. Вампир! Он не кровь пьет, а ее страх – материальный, тягучий, мерзкий и желтый, как гной. Почему желтый?

Из глаз полились слезы, по ногам стекали остатки панических струй. Ей стало легче. Вытерла лицо рукавом. Клод протянул ей бумажный носовой платок, новенький, в порванной пластиковой упаковке. Она благодарно взяла. Она уже была ему благодарна! За то, что не убил сразу, за то, что, может быть, сейчас накормит… Она корова. Можно ее на мясо забить, можно травой кормить и молоко доить. Опять полились слезы, но теперь она плакала иначе, по-старому, как в Монреале. Затряслись губы, железки под подбородком наполнились то ли соком, то ли горечью и тут же остро заболели. Глаза Элайны закрылись, пропуская сквозь короткие, редкие, жалкие, совершенно не коровьи ресницы горячие слезы. Горячие, как только что закончившаяся моча. Рот широко раскрылся в беззвучном всхлипе, внутри и по краям рта сверкнула, заискрилась слюна. Когда губы соединились, в их углах уже лежали белые сугробы сбитой в пену слюны. Пузырчатые. Клоду стало противно.

– Чё так опаршивела? – спросил он и разжал клешню.

– Покорми меня. Я очень голодная.

– Пошли.

И они пошли. Клод шел широким шагом впереди. В одной руке нес Элайнину сумку, другой сжал до посинения ее ладонь, мокрую от слез и соплей: не побрезгал. На описанные джинсы Элайны никто не обращал внимания. Мало ли почему у человека штаны мокрые? Много причин может быть. Никто, кроме Клода, ее позора и не заметил. Проедет поломойный агрегат, залижет вонючие лужи мокрыми щетками, дезинфицирует. И опять – красота, чистота, сияние.

Пришли в «Макдоналдс». Здесь же в аэропорту. Запах еды! Еда! Кофе, бургеры, булочки… Клод и сам, видно, голодный был. Много взял, щедро. Луковые колечки в тесте – две большие бумажные лоханки, картошка «фрэнч фрайс» – две большие бумажные лоханки, двойной бургер каждому. И кофе.

Элайна пришла в себя. Клод тоже повеселел. Под столом руку ей на колено положил.

– Ну, – сказал добродушно. – Ну, не сука ты? Не просто воровка, а подлая воровка. Я тебя кормил-поил, а ты меня же и обворовала. И на велфер настучала. Вернемся в Монреаль, скажешь, что это не ты звонила, что это розыгрыш был. Поняла?

Элайна кивнула.

– Порошок цел? С тобой? В сумке?

Клод поставил Элайнину сумку себе на колени, расстегнул молнию, стал рыться в тряпках.

– Где? – поднял на нее уже злые, стремительно свирепеющие глаза. – Говори, где?!

– Продала, прожила…

– Все?! Врешь. А ты, кстати, почему в аэропорту?

– Я?

– В такую-то рань… Здесь, значит, спала.

– Я так просто…

– Порошок, стало быть, у твоего сына?

– Нет у него ничего. Я все потратила.

Клод захохотал, заржал, дрожа кадыком в небритой щетине:

– Вот сейчас туда поедем и проверим. И если там действительно ничего нет, то сверну твоему теленку шею. Ты, Корова, меня знаешь. Второго похоронишь… Помнишь, ты плакала: «Как собачку зарыли»? Зароешь и этого, если не вернете порошок. Или… деньгами. По тройному тарифу. Красть другой раз не будете! Все, Корова, жди меня здесь, я в уборную и назад. Поняла?

Клод встал, громыхнув не припаянным к полу тяжелым литым стулом.

Элайна сидела на припаянном стуле, сидела спокойно. Сама того не заметив, идеально выпрямила спину. От непривычного напряжения заныли мышцы. С прямой спиной почему-то она была спокойней и думалось ей лучше. Звонить бесполезно. Майкл и не выслушает, и не поверит. А Клод, когда разозлится, зверь. Клод – сумасшедший. У Клода всегда при себе нож… А Майкл – самоуверенный и неопытный в жизни дурак. Надо бежать, Майкла предупредить! Она наверняка успеет раньше Клода. Клод ведь города не знает, на такси тратиться не станет… Да и адреса Майклова у него наверняка нет, он же все всегда в последнюю минуту выясняет. Адрес жителя Калгари легче узнать, находясь в Калгари, а не в Монреале. Если, конечно, не искать в Интернете, но Клод в компьютерных делах туп, как его кадык.

Элайна медленно поднялась, еще додумывая. Медленно вышла из «Макдоналдса» и… побежала! Ловко обогнула тележку с чемоданами и баулами, детскую коляску, стайку изумленных стюардесс, двух шарахнувшихся от сумасшедшей пилотов, женщину на инвалидном скутере, детей, собаку, чемоданы, заградительные линейки из растянутых на столбиках цветных резиновых лент… Она неслась к выходу. Возьмет такси, восемнадцати долларов, конечно, не хватит, но этого достаточно, чтобы помахать перед носом таксиста, если вдруг усомнится, что у нее деньги есть, а то ведь бомжей таксисты не возят, а у Элайны видок еще тот… Главное – успеть, главное – оторваться от Клода. Хоть бы он там подольше посидел, в туалете! Главное – Майкла спасти!

– Хей, Луис! У тебя кража. Задержи воровку.

Констебль Луис вздохнул. Вот ведь только собрался перекусить, и сразу: «Задержи воровку».

Молодая белая женщина неопрятного вида украла серьги, оставленные растяпой-пассажиркой на витринном стекле. Пострадавшая сняла серьги, потому что они мешали ей примерять дорожную подушку-хомут. Сняла и положила серьги на стекло рядом с сумочкой. Хомут оказался мал, она отошла на полшага, чтобы взять другой такой же, побольше… Выбрала, надела, шагнула назад к настольному зеркалу и видит, как от витрины отскакивает неохватная страшила, скорее женщина, чем мужчина. В черной нейлоновой куртке, с дорожной сумкой, вонючей даже на вид. Сумочку пострадавшей страшила не тронула, только сережки. Золотые, с бриллиантами…

Констебль Луис хорошо знает вышеозначенный сувенирный киоск. Это рядом с «Макдоналдсом». Минуты через две с половиной он будет почти на месте происшествия. В стратегически правильном месте – у ближайшего к киоску выхода из аэропорта. Констебль Луис – матерый профи. Преступник сам бежит в его сети, как медведь в капкан… а вот и она!

Два грандиозных прыжка в длину – и воровка в его руках. Сильная. Кусается, рвется. Ба, да она ж рецидивистка! Узнал мгновенно. Из-за нее лишний раз с Головастиком пообщался, что, как известно, для полисмена удовольствие сомнительное. И с Джери Коварски тогда отношения подпортил… В общем, проблемная девушка. Снова, значит, дорожки пересеклись. Мэм, немедленно прекратите сопротивление, только хуже себе делаете… Ах нет? Вот вам в таком случае наручники. Ну и взгляд у нее – волчица!

Ужасу Элайны не было предела. Она смотрела на констебля Луиса, не узнавая его. Она не могла понять, за что ее арестовали. За то, что быстро бежала? Отвечать на вопросы она была не в состоянии, пришлось доставать из ее сумки документы и выяснять, кто такая. Элайна кричала, что торопится, что жизнь ее сына в опасности, пнула ногой стул, плевалась. Констебль Луис даже растерялся: может, вызвать психиатров? Но как только он это подумал, Элайна сразу успокоилась, телепатка. Опустила голову и зарыдала. Руки ее были скручены за спиной, она не могла ни высморкаться, ни утереть слез. Зрелище кошмарное.

Пришла женщина-полицейский, молодая, очень похожая на духоборку Ульяну. Ей было велено задержанную осмотреть. Элайну увели в специальную, предназначенную для данной процедуры комнату. Там уже ждали коротышка-мексиканка, тоже в полицейской форме, и черная женщина в форме парамедика. Элайну осмотрели. Везде. Будто ее подозревали в проносе взрывчатки на борт самолета. Подробно, унизительно и мерзко.

Это мерзко? Возможно. Но кокаиновую дорожку Майкл выложил идеально ровную. Остается нагнуться и вдохнуть. Майкл нагнулся…

Взгляд, сползая по холодильнику (не закрывать же глаза, как при первом поцелуе, кокаиновую дорожку видеть же надо!), споткнулся о старую фотографию. Мама! Молодая-молодая! И он рядом – трехлетний дурак в фигурных коньках для девочек. Ничего Майкл не помнит из того дня – слишком маленьким был, – но эта фотография всегда была перед глазами, всегда именно на холодильнике. Может, потому что рамочка магнитная и больше ее вешать негде, может, потому что на холодильнике самое лучшее место. Протянешь руку – в руку пища, в душу – два смеющихся лица. Женское и детское. Какие же они оба тут счастливые! Элайна говорила, будто это она снимала. Врет? Внизу дата съемки – шестое февраля, девяносто восьмой год. А сегодня какое число? Шестое февраля! День в день. Пятнадцать лет спустя… Выпрямился, снял фотографию, заглянул в Нинины глаза. Ма…

«Ну, хорошо, я согласна, больно! Значит, придется перетерпеть эту боль!» – она кричала под дверью его спальни, негодовала, презирала его за слабость. А в чем была его вина? Ни в чем его вины не было. Кроме… Кроме отсутствия силы. Кроме отсутствия героизма!

Будто он фашистов под Сталинградом бьет.

Мать говорила, ее дед был под Сталинградом. Выжил чудом: он не внутри города был, не в кольце, а снаружи. Внутри никто не выжил.

Мать рассказывала, у деда была бритва в оправе из слоновой кости, которую он у пленного немца на американские консервы выменял. Мог бы силой взять, но дед ему, врагу заклятому, дал в обмен американской тушенки. Дед был святой? Он умер задолго до того, как мать из России уехала. О войне рассказывал мало. Забыть хотел?

Вдруг Майкл спохватился: не дед – прадед! Фамилия Чайка от него.

Отмотал кусок бумажного полотенца, намочил под струей воды, стер кокаиновую дорожку. Отмотал еще кусок, опять намочил, тер кокаиновые следы, будто порчу снимал. Вынул все пайки из тазика, не разворачивая, кинул в унитаз и спустил воду. Несколько раз сильно нажал на рычаг. Тщательно воду спускал. Именно так, как требовала от него Нина, когда впадала в истерику из-за натюрмортов в унитазе.

Переоделся, надел коньки, зачехлил. Свистнул Акселя и вышел на маленький каточек перед домом – тот самый, где пятнадцать лет назад была сделана фотография двух Чаек, двух счастливых людей: Нины и Майкла.

Зачем он пошел на лед? Майкла никто об этом не спрашивал, но если б даже спросили, то ответить он не смог бы. Но он не просто догадывался, он точно знал – это хоть и бессмысленно, но правильно. Что именно «это», и только «это» он должен сейчас делать – тренироваться, тренироваться, тренироваться. До победы. Мать бы одобрила.

«Ну, хорошо, я согласна, больно! Значит, придется перетерпеть эту боль!»

Вне всякого сомнения, мать бы одобрила.

Каточек был мал, и лед нехорош. Но и выступления не показательные. Постепенно Майкл приспособился к смешным размерам дворового ледового пятачка, научился заходить на прыжок с одного конкретного угла, заходить так, чтобы приземляться не на тротуар, а ближе к кустам на вполне удобоваримый лед. Так, по крайней мере, он уже не представлял опасности для окружающих. Был час ночи. Майкл тренировался до четырех утра.

В полдень следующего дня он снова был на ледовом пятачке, но выйти на лед никак не удавалось. На льду все время кто-то мельтешил: то маленькие хоккеисты, то маленькие фигуристы. Майкл уселся на скамейке. Как только лед хоть на несколько минут освобождался, он тут же заходил на квадрупл, зная заранее, что приземлиться имеет право только рядом с кустами и более нигде. Счастью его случайных зрителей не было предела, несколько бестактных женщин начали выспрашивать, почему он не на Олимпиаде. Узнавали Майкла все, но спрашивали только бестактные. Как же, вот по телевизору передавали, будто болен он, поэтому вместо него другого послали, а он что, здоров? Майкл изображал глухоту. Простите, не расслышал. Даже когда спрашивали в упор, заглядывая в глаза, теребя за рукав. Вместо ответа Майкл улыбался. Точнее, изображал улыбку. Получалась какая-то специфическая гримаска, ужасно знакомая. Когда она возникла на его лице раз в пятый-шестой, он вспомнил: так Флора улыбается. Ах, бедняга, хорошо же ей живется… Железная леди в железной маске.

Постепенно с вопросами отстали. В перерывах между хоккеистами и младенцами на коньках Майкл успел крутануть свои квадруплы раз восемь. Не упал ни разу! Это хорошо, это очень хорошо, но все-таки он сорвал почти каждый прыжок – в каждом хоть что-нибудь, но было не так, как должно было быть.

Квадрупла Чайки, разумеется, он не прыгнул ни разу. Даже и не надеялся на это… Сила земного притяжения тяжкой гирей тянет вниз. Сила земного притяжения – его личный враг. Смешно, конечно, нашел с кем воевать! Мальчик по фамилии Чайка, ты сошел с ума? «Работай, работай, работай: ты будешь с уродским горбом, за долгой и честной работой, за долгим и честным трудом…»

Это еще откуда вдруг выскочило? Из какого закоулка давней, смутной детской памяти? Явно стихи… Откуда он помнит эти аморальные строчки? Работай, и ты будешь с горбом? Странно… Но ведь стихи-то на русском, значит, слышал он их от матери. Больше не от кого.

– Вот ты где, Майкл Чайка, а я в твой домик уже полчаса барабаню!

На скамейку рядом с Майклом опустился молодой мужчина, высокий, худой, в длинном черном пальто – на монаха похож. Черный человек.

Мужчина говорил по-английски с сильным французским акцентом, видимо, из Квебека. Точно монах или прист, католический священник. Только воротничка католического не хватает.

– Чем могу быть полезен? – спросил Майкл.

Незнакомец усмехнулся:

– Объясню. Я тебе сейчас все в доступной форме объясню. Только не здесь. Давай к тебе домой зайдем.

– Зачем?

Черный человек Майклу не нравился. Что-то в нем козлиное, противное. Небритый кадык сантиметров на пять выступает из длинной шеи и ходит по ней вверх-вниз, словно грузовой лифт.

– Там и объясню. Пошли.

Козел встал, отряхнул от снега полы черного пальто. Он был без шапки – по-квебекски. Нос и уши покраснели, руки в тонких кожаных перчатках явно окоченели: он тер их все время.

– Вы замерзли?

– Замерз. Пошли скорее.

– Я занят. Я тренируюсь. В магазин какой-нибудь зайдите, там и погреетесь.

Майкл продолжал сидеть на вмерзшей в сугроб скамейке.

Козел кратко выругался. По-французски. Смысла Майкл не понял, но догадался.

А ну! – Полы черного пальто висели на уровне глаз Майкла.

Они остались на катке одни. Женщина с двумя девочками, ездившими по катку не на коньках, а на санках, что дико портило лед, ушла. Самое время для Майкла заходить на прыжок.

– Ну!

Майкл не шелохнулся.

– Я что сказал!

Черный человек ждал от Майкла послушания?

– А что ты сказал? – Майкл медленно снял с коньков чехлы. Встал. На коньках он оказался выше козла.

В козлиных глазах мелькнула тень какой-то мысли. Может, ему лезвия понравились? Широкие, острые, мощные. Да еще и к ногам привязанные… Ха, это же оружие! Сильно можно поранить. При желании.

Черный человек подошел к Майклу совсем близко, мерзейшим образом – ласково и не по-мужски – положил руку в черной перчатке на Майклово плечо:

– Мальчик, я твою маму много лет любил. Много раз. Ты маленький еще, но понимаешь, о чем говорю? А она, неблагодарная, у меня дорогой порошочек украла…

Так вот это кто… Это Элайнин монреальский бойфренд! Сердце оборвалось в страшной и непереносимой панике… Отец? Его, Майкла, отец?!

Поднял глаза, всмотрелся в лицо Черного… Тот попятился. Страшно стало? Нет, сволочь, ты мне отцом быть не можешь. Рылом не вышел. Лицо у тебя не азиатское…

– Бастард, – громко сказал Черный человек. – Ты, бастард, будешь делать, что я тебе прикажу. Понял?

Он достал из глубокого кармана что-то продолговатое, для зонта слишком узкое и короткое, для авторучки – слишком длинное и массивное. Сдернул верхнюю часть. Это нож! Сволочь, угрожаешь? Майкл сам от себя такого не ожидал: в долю секунды он взлетел в прыжке. Сначала отъехал назад, а потом как взлетит в наипростейшем и в наивнейшем детском прыжке… Приземлялся Майкл, выставив правую ногу со сверкающим коньком. Конек наезжал на Черного, как острый меч. Еще мгновение – в кадык вонзится. Клод метнулся в сторону, в сугроб, упал, выронил нож. Нож скатился с сугроба вниз на лед…

Майкл стоял напротив, у самой кромки льда. Уточка Серая Шейка на своей территории, хозяин своего ледяного пятачка, своего мира! Нагнулся, взял нож.

– Красивый у тебя ножик, – сказал Майкл, не узнавая собственного голоса, – очень красивый у тебя ножик. Считай, что потерял. И порошочки тоже. Я их вчера в унитаз спустил. Хотел нюхнуть, да передумал. А ты уходи. Если хочешь коньком по роже, скажи сейчас. Я тебе дам. Бастард!

Майкл плюнул на лед. В жизни он такого не делал! Льда не портил, зачем неровности создавать? Сам же потом споткнешься. Но тут плюнул. Чтоб унизить лежащего в сугробе.

К катку подбегал смешной пингвин в ярком черно-белом комбинезоне – мальчик лет четырех с лицом мулата. Подбегал он со стороны Майкла, сзади. Майкл не видел ни «пингвина» (костюм так и назывался, скроен был таким образом, чтобы помещенный внутрь малыш действительно напоминал пингвинчика), ни сопровождавших его женщин. Молодых, белокожих, хорошо одетых. Скорее всего, мать с подружкой. В стрессе Майкл не слышал их голосов, а Клод приближение потенциальных свидетелей наблюдал во всех подробностях.

«Да ладно, чего там, – решил Клод. – Дешевле не связываться… Может, и правда в унитаз спустил?»

У Клода был легкий характер. Себе самому он легко прощал любые слабости, любые глупости. Вот потратил деньги на билет в Калгари. А почему? Потому что хотел вернуть украденный кокаин и Коровин велфер. Да и саму Корову тоже, без нее скучно – не над кем поиздеваться. Все-таки в той панике, в том возвышенном страхе, с каким она смотрела Клоду в глаза – Клод запрещал отворачиваться, – была какая-то изысканная и глубоко сексуальная прелесть. Кроме Коровы, такой безнаказанной радости глумления Клоду не давал никто. Корова, видимо, тоже была малость с изъяном, с легеньким вывихом. Он – в садизм (пусть даже и не в физический, а лишь в эмоциональный), она – в мазохизм. Парочка…

Пингвин-мулатик внимательно смотрел на Клода глазами-вишнями. На сантиметровых ресницах блестел снег, в глубине бездонных зрачков мерещился розовый отсвет. Подобное часто случается на фотографиях, но тут-то не фото. Даже неприятно. Подошли мамаша и ее подружка. Все четверо вопросительно смотрели на Клода. Ребенок, две женщины и Майкл.

Почему этот взрослый дядя в сугроб упал? Дяде помочь? Другого не оставалось, пришлось обернуть падение в шутку. В детство впал взрослый дядя в длинном черном пальто. Утю-тю, как смешно и весело!

Майкл незаметно вжал ножик в рукав, с негнущейся из-за ножа рукой осторожно отъехал в сторону. Просто стоял у кромки льда. Следил за действиями врага.

А Клод уже все решил. Билет у Клода с открытой датой. Может сегодня назад лететь, может еще месяц в Калгари околачиваться. Он же понятия не имел, сколько времени надо будет в Калгари провести, вот и взял с открытой датой. Это, кстати, дороже. Конечно, если б порошок вернул, была б совсем другая картина, а так… За гостиницу платить. Даже за мотель – дорого, незачем. Лучше домой вернуться. Оставаться в Калгари и уши морозить только ради того, чтобы Корове рога обломать, не стоит. В другой раз. Жизнь длинная, будет еще масса возможностей.

И Клод, отряхнувшись от снега, приветливо помахав пингвиненку и женщинам, повернулся и зашагал прочь. Майклу знаков внимания оказывать не стал. Обойдется. Или вернуться? Ножик забрать?

Это Бог ее наказывает – знаки внимания оказывает. Элайна уже не плакала, смирилась. Постепенно приходила в себя. Во время допроса узнала того самого констебля, который задержал ее после кражи в ликерном магазине. О, тогда все было просто замечательно, тогда она могла позвонить Майклу, он приехал ее выручать, Лариса заплатила адвокату бешеные деньги. А теперь от нее требуют какие-то сережки с бриллиантами, которых она не крала…

Потом начался другой кошмар. В комнату, где допрашивали Элайну, привели другую женщину в наручниках. Женщина чем-то была похожа на Элайну, тоже толстая, тоже в джинсах и черной нейлоновой куртке, но лохматая, как австралийский абориген. Поверхностное представление о полицейских ситуациях Элайна имела из телевизионных сериалов. Она поняла, что это очная ставка. Почему-то констеблю очень хотелось, чтобы Элайна и эта австралийская аборигенка были знакомы и «работали вместе».

Констебль жестоко ошибался. Элайна Ив вообще никогда в своей жизни не работала. Ни дня, ни часа. «Работай, работай, работай, ты будешь с уродским горбом, за долгой и честной работой, за долгим и честным трудом…» Лирическая прививка, полученная в раннем детстве, всю жизнь удерживала Элайну от долгих и честных трудов. Маникюрша пилила матери ногти и приговаривала эти стихи. И обе смеялись. Маленькая Элайна болталась по кухне без дела. То помалюет в принесенной с собой раскраске принесенными с собой карандашами, то поковыряет, пока мать не видит, в носу, то построит в ряд пузатые разноцветные флакончики лака, как солдатиков… Запомнила. Еще б не запомнить, они каждый раз с этого начинали. Возьмет маникюрша пилочку и: «Работай, работай, работай…»

Отпустили Элайну из полиции, когда уже стемнело. Констебль Луис хотел было принести ей свои извинения, но передумал. Извинишься, а она своим друзьям-защитникам расскажет, что день продержали и за это извинились. Те с Головастиком свяжутся… Боже упаси! Пусть лучше думает, что все это неспроста, не на пустом месте, что она виновата, даже сильно виновата. Что добрый констебль ей одолжение сделал, отпустив.

Именно так Элайна и подумала. Очень благодарила и за то, что отпустили, и за бесплатный кофе и два черствых бублика. Бублики в столе лежали. Луис нашел, Элайне отдал.

До таунхауса Майкла она добралась в половине одиннадцатого вечера. Сердце ныло. Сердце ныло странно, непривычно. Собственно, раньше у нее сердце вообще никогда не ныло, потому и непривычно. Раньше она и знать не знала, как «ноет сердце». Теперь вот узнала. Еле шла, плелась. Дорожная сумка казалась такой тяжелой, что Элайна несколько раз хотела ее бросить, но всякий раз жалела. Бросишь, а куда документы положить? Как потом без смены белья существовать? Ну и волокла сумку так же, как свою несчастную жизнь, через силу.

Предчувствий не было, предчувствия она гнала поганой метлой. «Поганая метла» – тоже из детской памяти, из материнской ругани. Что именно делает метлу поганой, мать не объясняла.

Их окна не горели. Майкла или не было дома, или… не было в живых. Элайна нажала на звонок. Подбежал, грозно лая, Аксель. Может, еще все хорошо? Собака же жива! Элайна постояла у двери, потопталась и ушла, оставив Акселя в полной растерянности: вроде как он слышал голос хозяйки, но если это хозяйка, то почему она в дом не заходит?

Элайна сошла со ступенек. Что ей, несчастной, делать? Где ей, несчастной, теперь искать сына? Дорогого мальчишку, рожденного ею в пятнадцать и потерянного – не дай-то бог! – в тридцать четыре… Любимого, единственного. Нет у Элайны, кроме Майкла, ни одного родного существа. Мать умерла, и Митя – младенец-близнец, братик Майкла – умер. И отца Элайна по милости матери ни полразочка не видала, даже на фотографии. Это нечестно! Так нельзя с людьми поступать. Умираешь – умирай, но тайну-то рождения с собой не уноси. Потому что одно дело – не общаться с отцом, совсем другое дело – не иметь ни малейшего понятия, кто он такой. Бедняга Майкл: у него плюс ко всем обидам еще и лицо китайское. Как в зеркало посмотрит, так и вспомнит, что он бастард. Или привык?

Элайна прошла по заснеженному драйвею[30], оставляя длинные глубокие следы. Где машина? В гараже или, дай бог, Майкл на ней уехал? С Клодом, не встретившись. Определить невозможно, потому что снегопад. Вялый, но обильный. Кто-то наверняка радуется этой зимней перхоти, а Элайна ее ненавидит. Элайна ненавидит зиму. И лето. И вообще все.

Динь! Динь-динь! Динь-динь-динь! Она обернулась на звяканье кошачьего колокольчика, сама не зная зачем. На кошку, что ли, посмотреть? А зачем на нее смотреть? Бедная кошка не знающих меры хозяев. По закону кошке достаточно иметь на шее ремешок, и все, считай, что это ее паспорт. Санитары леса из Humane Society (общество защиты животных) в каталажку ее не заберут, не усыпят ее там как бездомную. В Канаде для кошачьего суверенитета ремешка совершенно достаточно, но некоторые к ремешкам еще и колокольчики цепляют. Элайна обернулась на звяканье кошачьего колокольчика… и застыла как в столбняке от едва переносимого счастья!

Над кустами, высоко и даже как-то неспешно, летел в прыжке фигурист… Черный силуэт. Чернее черного неба… И исчез из вида, приземляясь.

Очевидное-невероятное продолжалось мгновение. Или показалось Элайне? На нервной почве еще не такое пригрезится, кокаина не надо. О, как Элайна обрадовалась! Жив ее мальчик… Жив и здоров. На коньках покататься вышел…

Глазам сделалось нестерпимо горячо, до боли. Слезы? Полезла в карман куртки за комком туалетной бумаги, предусмотрительно оторванным впрок еще в полицейской уборной – нос утирать. И кроме мокрого бумажного мячика нащупала в собственном кармане собственный же мобильный телефон. Что натолкнуло на мысль… Достала, включила телефонную видеокамеру. Встала напряженно, словно с револьвером: прицел на макушки кустов. Чуда ей, пожалуйста. На бис!

И он взлетел опять. И снова приземлился внизу за кустами, исчезнув из вида.

Элайна подошла совсем близко к катку, наполовину спрятавшись в кустах. Видно, что она стоит и смотрит, но вряд ли можно разглядеть, что именно у нее в руках. Элайна еще не забыла, какую Майкл, паршивец, учинил ей истерику, когда она снимала его камерой московского профессора. Запретил, паршивец, снимать свое катание, убьет, если узнает! Авось не узнает. Она же осторожненько… Как можно такую красоту, такое чудо не запечатлеть?! Для самой же для себя. Хоть он и паршивец…

Майкл выполнил подряд четыре квадрупла Чайки, а потом по памяти, как по списку, стал катать элемент за элементом, пока не исполнил все, которые требуются олимпийской программой, и не повторил их все еще по разу.

Хореографически элементы не были объединены никак. Единый замысел отсутствовал. Это была россыпь, но жемчуг, не собранный на нитку, не перестает быть жемчугом, не теряет ценности. Майкл словно инвентаризацию проводил. Двойной флип, тройной флип, перед каждым – соединительные шаги. Прыжок в либелу, волчок, комбинация вращений: сидя, стоя, в либеле. Дорожки шагов: по прямой, по кругу, нате вам еще и серпантин.

Он шутил, играл, наслаждался. Он, Майкл Чайка, снова бог, снова царь и снова герой!

Воздух вокруг него – то ли от снега, то ли от счастья – сделался упругим, живым и тягучим. Превратился во что-то сладкое и теплое из детства. Вроде сливочной тянучки, нежной, розовато-бежевой. Такую тянучку нигде нельзя купить, ее можно только дома сделать – из сахара и сливок, по рецепту советских времен, который во всей Канаде знала только мама… О чем он думает? Небесная лонжа вернулась! А он думает о сливочной тянучке? О смутном и давнем детском…

Снежный воздух наполнил ему паруса, взъерошил перышки на сильных крыльях. Черный силуэт в черном небе счастливо метался в сокровенных квадруплах, то возвращаясь из стратосферы, то снова поднимаясь и кружась.

Приземляясь, Майкл раскидывал руки. Так уверенно и так красиво, что успел удивиться: а ведь он вовсе не для равновесия их раскидывает. Для равновесия он делал бы это иначе.

Он совершает движения для… самопознания, он философствует и рассуждает на языке движений. Сам с собой разговаривает. Или… Эти мысли в его ошеломленную голову транслируют? В каждой мысли, в каждом шевелении перышка на невидимых крыльях – смутное, давнее детское счастье…

Вот он вышел из моря, голый, такой еще малолетний. Мать пеленает его махровым полотенцем, он выворачивается, торопится нырнуть ногами в горячий песок. Улегся, успокоился, мать поливает его сверху струйками белого, остывающего на лету песка. Вверх по ножкам от самых пяточек по широкой спинке, по плечикам и предплечьям… А потом она наклоняется и дует на эту сухую морскую манку, и манка взлетает, и Майклу щекотно, смешно и счастливо. И матери тоже счастливо-пресчастливо, хорошо-прехорошо. Она уже отошла от него к кромке бирюзового моря, налитого в блюдце большого залива. Стоит и думает: не войти ли в воду? И все время оглядывается на Майкла: спит ли, смотрит ли на нее? А он сначала смотрел узенькими глазками-щелочками удобного для пляжа китайского фасона, а потом передумал смотреть. Плюхнулся щекой на мягкую и теплую манку и уснул, чувствуя, как вода в его волосах нежно и медленно нагревается. И испаряется. Мама отошла от моря, вернулась к нему. Зачем ей море, когда рядом Майкл? Он не видел ее. Она его не касалась. Но он знал, что она рядом. Не чувствовал, а знал. Чувства – это иногда слишком грубая, слишком земная категория. А тут категория небесная, как вернувшаяся лонжа.

Тому факту, что, наслаждаясь лонжей, Майкл все время думал о матери и представлял счастливые моменты детства, люди, продвинутые в уважаемом Ниной «Серфинге в реальностях», нашли бы простое и ясное объяснение. Это могучая сила внешнего намерения повернулась к счастливцу лицом. Идет энергетическая подпитка.

Православный священник назвал бы те же явления, соответственно, Божьим Промыслом и Божьей Благодатью. Все с больших литер, желательно церковнославянской вязью.

Раввин-каббалист или даже просто каббалист, иудейский монах-расстрига, вошедший во взаимное неуважение с ближайшим к дому раввинатом, заговорил бы о том, что космос первичен, а все остальное вторично, что это знание дает человеку возможность приобщиться к гигантской мощи космоса и даже изменить те «кассеты», на которых записана его жизнь.

За отсутствием потенциальных докладчиков практический семинар по дальнейшему совершенствованию миропонимания не состоялся. Снегопад завалил лед так сильно, что Майкл был вынужден остановиться: нужно надеть чехлы и сходить в гараж за большой снегоуборочной лопатой. Между его собственными лопатками – сверху вниз горячим потоком – перемещался праведный пот труженика, в отличие от самого Майкла законов всемирного тяготения не нарушающий.

Майкл засмеялся вслух, так звонко, словно в сердце ему вкололи мощную инъекцию радости. Действие инъекции было обширным: весь мир вокруг стал другим. Вернулась! Небесная! Лонжа!

О, как он этого ждал! Как жаждал, как силился понять, что же, что он должен сделать, чтоб она вернулась? Прогрыз в Интернете тома по психологии спорта, искусственно вводил себя в состояние гнева и ярости. Карлосу морду набил… А когда случилось, то проморгал причинно-следственные связи, не заметил побуждающих обстоятельств.

Ну, еще раз, все по порядку.

Тонко прозвенел кошачий колокольчик. Сумасшедшая кошка, Майкл знал ее со вчерашнего дня: бегает вокруг катка, как ослик вокруг цирковой арены, не ушибить бы. Майкл зашел на прыжок. Все как обычно, но в этот раз он взлетел выше, чем мог ожидать. Во время ротации, на витке, во временном отрезке длиной в сотую долю секунды, метрах в тридцати от катка, увидел Элайну, нелепую, толстую. Узнал ее сразу и почему-то обрадовался. Что само по себе и нелогично, и странно…

С этой нелогичной радостью возвращения небесной лонжи Майкл не связал никак.

Закончив последнее вращение, двумя широкими бросками он подлетел к воткнутым в снег чехлам.

Элайна охнула от неожиданности и быстро сунула невыключенный телефон в карман. Кажется, пронесло, не заметил.

Майкл медленно надел чехлы, снял перчатки. Голыми горячими руками с ворсинками перчаточной шерсти зачерпнул пригоршню снега из высоченного сугроба и стал этим снегом умываться: жарко ему. Элайна отвернулась, быстренько выключила в телефоне камеру. Потом спохватилась: чего она боится-то так? Может, она время проверяет. Ну да, вот, пожалуйста, на телефонных часах без четверти одиннадцать пи эм.

– Я пришла тебя предупредить, – начала первой. – Из Монреаля прилетел мой бывший бойфренд. Это его порошки. Он хуже зверя человек. Убить за них может. Будь осторожен!

Майкл молча смотрел на Элайну. Слушал.

– Я его сегодня утром в аэропорту встретила и от него убежала… И весь день тряслась… Я сейчас к тебе стучалась, тебя нет, я подумала, он тебя убил уже! У него всегда нож при себе…

– Был у него, стал у меня, – пробурчал Майкл фальшиво-равнодушно.

Очень хотелось похвастаться гусарско-мушкетерской удалью хоть перед кем-то. Но в глазах у Элайны вместо восторга ужас.

Пришлось поспешить с подробностями:

– Мы не дрались. Считай, что он выронил.

– Он тебя в покое не оставит, отдай ему кокаин! Майкл, пожалуйста, не надо с диким зверем связываться! Он же мстить будет… Пожалуйста, отдай ему кокаин!

Говорила она по-английски и громко. Слово «кокаин», с точки зрения Майкла, было одиозным и непроизносимым, а она повторяет как попугай. Как будто ей приятно лишний раз сложить из колючих букв, из куриного клекота запрещенный к употреблению код, лишь именем своим способный зарубить любой допинг-контроль.

– Нету у меня ничего! Я все спустил в унитаз!

Элайну как обожгло! Теперь Клод их обоих убьет! Чего угодно от Майкла ждала, но не такой глупости. Живые деньги спустить в унитаз? Не может быть!

– Не может быть!

Майкл усмехнулся:

– Почему это не может? Взял и уничтожил. Я же не ты, не твой кадыкастый козел. Это он тебя подослал? Выяснить ситуацию, обстановочку разведать? Ну, так и передай ему: его сокровища находятся там, где им и положено – в канализации! Растворились уже…

Майкл резко повернулся и зашагал к дому. Высокий: коньки с чехлами добавляли ему минимум десять сантиметров.

Потрясенная Элайна смотрела ему вслед. Уходит, он уходит от нее навсегда. Даже не он, это прошлое ее от нее уходит. Детство, дурная юность, неприличная беременность, несчастливые роды, ссора с матерью… И последнее – ссора с сыном, единственным, оставшимся в живых. Уходит все, оставляя на снегу непонятные и нечитаемые следы.

Давным-давно она стояла здесь же, на этом пятачке, покрытым прыщавым льдом, и фотографировала. Фотографировала, не скрываясь, не стесняясь, маму и Мишутку. Маминым сорокадолларовым фотоаппаратом. Хохотали… Все трое хохотали так, что Элайна, щелкнув их, смеющихся и счастливых, сама, не удержавшись, сотрясаясь хохотом, шлепнулась в сугроб. И фотоаппаратик уронила в мягкий, только что выпавший снег. Тяжелый, красиво крытый мельхиором, но не защищенный от проникновения влаги приборчик юркнул в нутро сугроба очень глубоко. И они обе испугались – и мать, и Элайна: пропадет дорогая вещь!

Но фотоаппарат выжил. Дома изъяли из его стального брюшка пленку в черном цилиндрике – авось все-таки счастливый миг не исчез бесследно? В Калгари, симметричном (если сложить карту мира пополам) то ли Омску, то ли Алма-Ате, понадеялись на русский авось…

В отделе «фото» ближайшего к дому супермаркета на толстой глянцевой фотобумаге счастливый миг пропечатался. Равнодушно и качественно…

Элайна стояла, ссутулившись, теребила мокрый мячик туалетной бумаги в кармане куртки. Спохватилась: мячик-то слишком мокрый, чтоб с телефоном в одном кармане лежать. Переложила мобильный из правого кармана в левый. Шаркая, протащила ноги по снегу до брошенной за кустами сумки. Повесила тяжелую на плечо. Вытерла рукавом куртки нос: черный нейлон немедленно заблестел в свете фонаря. Подумала, зачерпнула рваной старой теплой варежкой пригоршню снега и стерла с рукава не успевшие ни замерзнуть, ни высохнуть сопли. И все. И пошла к автобусу. Теперь опять канитель – в аэропорт-экспресс проситься.

Она спасать его кинулась, а он решил, что она хитростью кокаин выманивает. Щенок с ледяным сердцем! Прочь! И его самого прочь, и мысли о нем прочь!

«Be careful and be positive». Мать постоянно повторяла одно и то же, учила Элайну жить: «Будь осторожна и думай о хорошем».

О хорошем? Легко! Автобусные компании «Грейхаунд» и «Грин Лайн» могут не беспокоиться. На этот раз Элайне не придется двое суток по автобусам скакать, качкой-голодом страдать. Чем не стихи? «… По автобусам скакать, качкой-голодом страдать». Копирайт мисс Элайны Ив, которая на этот раз летит самолетом. Как порядочная!

Клода бы только в аэропорту не встретить, в проблемы не вляпаться.

Клода, пусть с запозданием, настигла ярость! Он ни за что ни про что понес существенные потери, даже нож – любимый, незаменимый – пропал. Остался у щенка, Коровиного сынка. А впереди расходы немереные. В Калгари Клод не от хорошей жизни поперся. Ему из монреальского велфер-офиса звонили и требовали дать объяснения: почему он не сообщил, что Элайна Ив больше не проживает совместно с ним в Монреале. На что он резонно ответил, что за поступки вышеозначенной гражданки он никогда никакой ответственности не нес и нести не желает. Тупая женщина из велфер-офиса эту истину проглотила. Помолчала, сообразив, что Клод прав, а она недопустимые глупости молотит. А потом… Потом заговорил его величество закон языком официального письма, присланного по почте.

Клоду предлагалось вернуть в казну провинции Квебек незаконно присвоенные им деньги – пособие гражданки Элайны Ив – за все те месяцы, что она не проживала на территории провинции. Деньги предлагалось вернуть в течение одного календарного месяца, иначе против Клода будет возбужден иск. В жульничестве обвинят, в суд потащат. Что неприятно. Проще, конечно, деньги отдать.

Пятьсот сорок помножить на восемь месяцев (в декабре и январе уже не присылали) – более четырех тысяч долларов! И все из-за неосторожных Коровиных звонков из Альберты в Квебек, из-за ее просьб перевести ей ее вонючий велфер из одной канадской провинции в другую. Сука она, а не Корова!

Элайне сильно икалось. Значит, вспоминает ее кто-то. Ясно кто – Клод, поносит ее, должно быть, почем зря. Ну и пусть себе поносит, главное – это не столкнуться с ним лицом к лицу.

Войдя в здание аэропорта, Элайна аллюром побежала в туалет. Только здесь ей безопасность и гарантирована. До регистрации на рейс минимум четыре часа. Элайна заперлась в кабинке. Не раздеваясь, уселась на унитаз. Сидеть было неудобно: слишком велик риск промочить брюки, даже если на самом краешке сидишь. Чуть качнешься, чуть потеряешь равновесие, мокрое место останется. Пришлось сесть как положено, сняв штаны. Думала о стенку опереться, не вышло: далеко стенка, велика кабинка. Элайна утешилась позой роденовского мыслителя и уснула.

Про мыслителя так же, как и про Родена, она не знала. Не знала даже, как должным образом помолиться, чтоб Господь ее услышал. Молилась молча, едва шевеля губами: «Господи, миленький, дай мне спокойно долететь и Клода не встретить! Сделай, пожалуйста, так, чтобы мы не в одном самолете летели!»

Клод в это время прогуливался по аэропорту неспешной походкой респектабельного джентльмена. От одного женского туалета к другому. Кожей чувствовал: его проштрафившаяся бодливая Корова тоже летит в Монреаль. Иначе зачем бы ей болтаться в аэропорту? Не встречала же она его, в самом деле. Скорее всего, она уже и улетела, пока Клод выяснял отношения с ее щенком. Нелогичности зоологических аллюзий Клод не замечал. Что-то заставляло его шарить глазами, словно он и вправду искал свою корову, свое имущество, свою рогатую скотину, которую можно доить, пока молоко дает, но можно и на мясо забить. В любой момент.

Элайна отлично поспала часа два, не меньше. Сон на унитазе, хоть не был вполне комфортным, показался Элайне сладким. Что значит вовремя! Кабинка ее была в самой середине. Третья от начала, если считать от входа в туалет, третья от конца, если начинать отсчет от стены с укрепленными зеркалами и агрегатами для обсушивания рук. В вялом ночном туалетном трафике спальная кабинка как бы не просчитывалась. Женщины, девочки, девушки и старушки разных рас и достатка заходили в другие кабинки и выходили из других кабинок, иногда производя непринужденные звуки и даже запахи, Элайну, впрочем, не будившие. Ее кабинка была прочно заперта, снизу хорошо были видны ноги уснувшей. Даже уборщица, дважды вкатывавшая в туалетный отсек свой танк-гигиеноноситель, на котором швабры, щетки, ерши-очистители, аэрозоли, бумажные полотенца и резиновые коврики крепились в стратегической продуманности, – даже она, погруженная в собственные заботы, не заметила, что в средней кабинке все те же кроссовки стоят все в том же положении. И не поинтересовалась, нужно ли прийти уснувшей или, не дай бог, усопшей на помощь.

Самолет Элайны улетал в девять утра, регистрация начиналась в шесть тридцать, Элайна проснулась в половине пятого. Сладко потянулась, зевнула вслух, протяжно и с удовольствием. Вышла из кабинки.

На полу под раковинами валялся яркий черно-желтый шелковый платок, в центре которого пятнистая и рыжая голова леопарда. Платок огромный, легкий и, видимо, очень дорогой. Вокруг ни души. Только платок и Элайна. Она быстро сунула леопарда в сумку. Начала неспешно умываться. Ну, так что же будет, если Клод летит тем же самолетом, что и Элайна? Плохо будет. Узнать, были ли между вчерашним вечером и сегодняшним утром другие рейсы на Монреаль, Элайна может. Узнать, вылетел ли Клод в Монреаль или он до сих пор в Калгари, вряд ли. Конечно, правильнее всего было бы что-нибудь наплетя, попробовать выяснить, зарегистрирован ли он на тот же рейс, что и Элайна. Мысль хорошая. Но себя нужно обезопасить, закамуфлировать. Не дай бог встретить Клода, хоть узнает не сразу.

Элайна отрыла в сумке два сокровища, изъятых у Лариски еще в начале июня: едва начатую губную помаду «Герлен» и темные очки «Гуччи». И то и то другое рассматривалось как стратегический запас – продать и на эти деньги жить, – но сейчас другого выхода нет. Да и не испортит Элайна ни помаду, ни очки, один раз попользовавшись. Очки дорогие, Лариска сильно по поводу их пропажи переживала – в те времена на Элайну еще подозрения не падали. «Ах, где же я очки посеяла? Фирменные, триста долларов почти, из Холт Ренфрю!» Где посеяла, там пожнешь. Элайна сидела у себя в спальне, Акселя вычесывала, в кухню, где причитала Лариска, не спускалась. И сошло с рук. А про помаду богачка и вовсе не вспомнила. У нее небось таких помад – целая коллекция. Разных цветов. Может такое быть? Конечно же может. Значит, ни в чем Элайна не виновата. Грабь награбленное.

Цвет очков очень хорошо сочетается с цветом помады. Ну и славненько, маскарад натуральней получится.

Элайна сняла очки, отложила помаду и принялась накручивать на голову платок. Пробовала и так и этак. А-ля арабка, а-ля монашка, а-ля дура набитая. Выбрала дуру – легче в образ войти. Вот, мол, едет женщина после пластической операции домой, хочет спрятать от посторонних глаз многострадальное лицо, поэтому и лоб, и подбородок закрыты туго и хитро повязанным, накрученным, обмотанным вокруг головы платком. Но поскольку женщина не просто какая-нибудь швабра, а дама, которая способна ради красоты на подвиг – вот ведь пошла под нож хирурга, – то она даже в дороге следит за собой: губы дорогой помадой намазала. Элайне очень хотелось верить, что цена помады будет читаться на ее губах. Лариска, во всяком случае, была убеждена, что это именно так. Тюбик этой самой «Герлен» с налогом за полсотни долларов зашкаливает. Поскольку помадой уже пользовались, считайте, что пробник, Элайна ее кому-нибудь за двадцать продаст. Легонько мазнула тюбиком по скулам – пусть тот кусочек щек, что не прикрыт платком, будет порумяней. Куртку сняла, запихнула в полиэтиленовый пакет, в сумку не лезла. Все, теперь очки. И готово!

Элайна смотрела в зеркало. Можно узнать в этом отражении Элайну? Нет, пожалуй, что и нельзя. Подумала и начала сначала.

Сняла свитер, переменила его на другой. Клод помнит ее в синем? А сейчас она надела желтый с зелеными декоративными заплатками на рукавах. С платком хорошо гармонирует, с желтой пятнистой мордой леопарда! Снова пятнадцать минут с платком провозилась. Тетки в туалет заходят, делают свои дела, на Элайну внимания не обращают. Молодцы, тетки. Вот! Теперь Элайна выглядит совершенно не так, как выглядела сегодня, точнее, уже вчера утром, когда, сонная и голодная, случайно столкнулась с Клодом и описалась от страха и стресса. Джинсы ее давно высохли, еще в полиции. Элайна вздохнула, наклонилась к зеркалу еще разок, намазала губы пожирней – интересен сам процесс. Элайна косметикой много лет уже не пользовалась, лень было. Значит, чем ярче помада, тем меньше шансов, что ее узнает Клод. Логично? Логично.

Вышла из дамской уборной. Шагнула в проснувшийся, гудящий, жужжащий аэропорт. Было почти семь утра.

В Калгари семь утра, в Москве пять вечера. Всю ночь Клаудио сидел в Интернете и висел на телефоне. Сидел, висел… И то и другое в Майкловом таунхаусе, на кухне.

В половине пятого утра, когда Элайна проснулась на унитазе в общественной уборной калгарийского аэровокзала, Клаудио отослал Майкла спать. Зевнули мать и сын практически одновременно: мать – потягиваясь спросонья, сын – едва поднимая изможденное тело по лестнице, крытой ковром-пылесборником, на невысокий второй этаж, в кровать. Через минуту он спал, она размышляла о том, как бы ей случайно не встретить Клода. Поросший черной щетиной Клодов кадык был одинаково противен им обоим, но Майкл и думать забыл о своем Черном Человеке (про моцартовского он не знал), Элайна же трепетала от одной мысли о Клоде.

Первое, что сделал Майкл, расплевавшись с Элайной, на этот раз без слюны, стал звонить Клаудио.

Через пятнадцать минут Клаудио был у Майкла. Еще через десять он стоял по колено в сугробе, посыпанном свежей и обильной снежной пудрой только что прекратившегося снегопада. Точно так же, как полчаса назад его ученик, умывался снегом. Сдержаться и на радостях не запеть громогласно, не переполошить обитателей окрестных таунхаусов стоило ему труда.

Теперь не было ничего важнее получения виз в Россию: для Майкла, для Клаудио, для Ларисы. Лариса – официальный тренер Майкла, именно она должна выйти на официальный контакт с Canadian Skating Union. Не Клаудио.

В полночь Майкл разбудил звонком несчастного Рабиновича, терпеливого мужа, временно возвращенного в фавор в связи с резким похолоданием в отношениях с Клаудио, и сообщил Ларисе, что… снова прыгает квадруплы Чайки! Лариска рванулась тут же приехать к Майклу, но Клаудио взял трубку и попросил не приезжать, «работать из дома». Нежно так попросил, настолько нежно, что Лариса, уловив грозовые переливы его голоса, мгновенно на все согласилась. Ей уже и возвращения квадрупла Чайки было не нужно. Она была бы значительно счастливей, если бы вернулась не способность Майкла выполнять суперпрыжки надо льдом, а любовь Клаудио к ней, Ларисе. Но кто ее спрашивает? Бери что дают.

Лариса начала разыскивать Флору в России: где-то в Сочи, где-то в олимпийской деревне. Это было проще пареной репы, которой Лариса в жизни в рот не брала и в глаза не видела. Всех головокружительных поисков – маленькая и коротенькая эсэмэсочка на мобильный телефон члена совета директоров Canadian Skating Union мисс Флоры Шелдон. Укороченная, но ясная и понятная служебная докладная записка: «Майкл Чайка снова летает и прыгает квадруплы своего имени. Выступление Майкла на Олимпиаде гарантирует Канаде золотую медаль».

Клаудио хлопотал о визах. Позвонил в Москву Тинатин Виссарионовне. Тинатин удивилась. Она должна помогать в таком щепетильном вопросе? С какой стати?

Майкл Чайка – канадский фигурист, выступающий под канадским флагом. Он имел все возможности получить визу в Россию в том же порядке, что и другие члены олимпийской сборной Страны кленового листа. Ах, он еще и не член сборной? Ну… тогда он должен был вовремя позаботиться о визе, как многие другие… как тысячи других болельщиков и гостей Олимпиады. Россия рада каждому гостю. Что помешало Майклу Чайке вовремя получить визу на общих основаниях?

Ах, не было смысла ехать. Да, да, разумеется, Тинатин в курсе. Canadian Skating Union везде трубил о том, что «летучий канадец» сильно болен. Поправился, значит… Золотую медаль теперь точно возьмет? Ну, ну. Доброго ему здоровьечка!

Тинатин сидела на рабочем месте – за столом секретаря в приемной председателя Союза фигуристов России. Она говорила с Клаудио по служебному телефону. Громко.

Звонить Тинатин на службу – большая глупость, но выбора у Клаудио не было. Время не позволяло ждать окончания рабочего дня. Да и не знал он ее домашнего… В Калгари была полночь, в Москве десять утра. Возможно, Тинатин была в приемной не одна, какие-нибудь посетители мельтешили, теребили, дожидались. Но то, как она повернула невинную просьбу помочь с визой, это высший пилотаж… Нет, не подлости, при чем тут подлость? Это высший пилотаж какой-то постсоветской рудиментарной демагогии с опасным замахом.

– Что, Кямочка, ты мне предлагаешь? – В голосе Тинатин гуляла бархатная баритональная сытость диктора Левитана. – Ты мне предлагаешь вредить спортивным интересам России?

Клаудио захотелось бросить телефон на пол. Держать в руках ее голос стало противно. До наступления приступа тошноты он успел извиниться, ретироваться, закончить разговор. Нервничать только не надо, Тинатин Виссарионовна. Клаудио хоть и эмигрант, как говорится, вшивый, спортивными интересами России непростительно поступившийся, но на святое не покушается. Он и без вас, Тинатин Виссарионовна, без высокого московского блата, российскую визу для Майкла выхлопочет. За деньги. Money talk – деньги разговаривают – есть такая поговорка. Не русская.

Глухой ночью, когда Майкл спал на втором этаже в полном отрубе (он и сам сказал бы именно так, если б говорил по-русски так же хорошо, как по-английски), Клаудио и Аксель рыскали в Интернете. Аксель лежал под столом, дремал, время от времени уютно и шумно зевал, снова кидал тяжелую голову на могучие лапы и опять погружался в благородные, как он сам, сновидения. Клаудио тоже зевал, но не сдавался. Выяснил искомое: гражданин Канады совершенно официально за сравнительно небольшую мзду может получить визу в Россию в течение двадцати четырех часов. Такую услугу предлагало несколько туристических сайтов. Значит, резонно рассудил Клаудио, если вдвое увеличить мзду, можно и за двенадцать часов визу получить, а если утроить, то за восемь. А если… надо посчитать, до какой суммы должны вырасти расходы, чтобы получить визу в течение трех часов.

В ту ночь Клаудио даже поспал немного – минут сорок здорового сна. Снилась Лариса.

Когда в половине седьмого утра по калгарийскому времени Клаудио позвонил и сообщил, что на три визы, скорее всего, им рассчитывать не придется, потому что «помощь Москвы» накрылась медным тазом и теперь в решении визового вопроса они могут опираться только на помощь английской королевы, Лариса хоть и мысленно, но очень нехорошо выругалась. И тут же сама себе удивилась. Ей Клаудио звонит, уже и отвыкла от этого счастья, а она не только не рада, она даже огорчена. А почему? А потому, что нашли себе дойную корову.

Портрет английской королевы в старомодной стрижке и укладке напечатан на двадцатидолларовой канадской банкноте – самой ходовой. Деньги Клаудио нужны! Вот и вся игра в изящную словесность. И про медный таз все понятно: на шутливо-фамильярный тон Клаудио переходит, чтобы подсластить Ларисе горечь расставания с «портретами английской королевы». На кредитку (на Ларисину кредитку, на чью же еще?) можно будет взять билет на самолет. Но всю «надбавку» работникам или визового отдела российского консульства в Альберте, или работникам посольства Российской Федерации в Канаде, или труженикам нарытой в Интернете туристической фирмы придется отдавать английскими королевами. То есть наличными. Впрочем, ту же сумму можно изложить иначе – красненькими пятидесятками или бежевыми пластиковыми и потому «вечными» сотенными банкнотами. Какая разница? Все равно из Ларисиного кошелька. Клаудио осуществляет лишь «общее руководство», танцы ставит… Хореограф с большой буквы «ха»…

Впервые в жизни Клаудио был Ларисе неприятен. Вовсе не потому, что он скупердяй, к этому давно привыкла, а потому, что любая женщина, даже самая любящая, рано или поздно устает от отсутствия любви к себе самой. Безответная любовь чахнет. Особенно если рядом мельтешит и в глаза заглядывает преданный Рабинович. Безответная любовь чахнет, ответная нарождается. Возрождается…

Лариса выслушала Клаудио и, ни пикнув, выразила радостное согласие оплатить все, что потребуется. Вежливая комбинация из двух никого не оскорбляющих слов – «женская логика» – даже не всплыла в ее памяти.

Клаудио был в прекрасном настроении. Все шло как по маслу.

Вот он, Майклов канадский паспорт. На обложке золотыми латинскими буквами по темно-синему дерматину: «Пассепорт». По-французски. Такой пассе-порт – нужная в хозяйстве вещь. Темно-синяя снаружи, в кленовых листочках внутри. Будто и не паспортные странички, а кусочки обоев с однообразным рисунком. У Клаудио этой красоты еще нет. Так же, как и канадского гражданства. Клаудио до сих пор перебивается с российским загранпаспортом, продлевая и мучаясь. Во Франции ребенка сделать успел, а с гражданством и паспортом Французской Республики мимо пролетел. Глупо, конечно. Но что есть, то есть. Сейчас главное – это Майкла в Сочи торпедировать.

Вот она, Майклова одноразовая виза в Россию, туристическая, желто-коричневая, громадная – во всю страницу. Не то что какие-нибудь меленькие чернильные штампики аграрно-курортных барбадосов, джамаек и островных гренад. У Ларисы в ее «пассепорте» полдюжины таких.

Вот он, билет в Торонто, купленный Ларисой в Интернете.

Вот она сама. Стоит рядом, молчит, смотрит на Клаудио преданно. Почти как Аксель. Или кажется ему? Ладно, потом разберемся.

К стойке регистрации прибежали втроем: Майкл, Клаудио, Лариса. Коньки, документы, зарядное устройство для телефона, бритва, одеколон. Прошлогодние костюмы, в которых чемпионат мира катал, в специальном пластиковом мешке с вешалками внутри. Мешок удобнейший, складывается пополам и вешается на плечо. Как мольберт. Поперек мешка написано скромненько: «Холт Ренфрю». Кто знает, тот поймет. Ларискин презент в дорогу. «Мешок престижа» запросто впихивается в брюхо спортивной сумки, гипотетически защищая костюмы от неожиданностей. Какие неожиданности? Костюмы не мнутся, коньки в чехлах, но раз Лариске так хочется, пусть думает, что осчастливила.

Регистрация идет полным ходом. Лариска горда еще и тем, как разумно спланировала полет. Минимум ожиданий! В шесть вечера по калгарийскому времени Майкл приземлится в аэропорту Пирсон в Торонто. Переедет с терминала на терминал на бесплатной электричке, снующей внутри аэропорта, и в семь тридцать вечера вылетит в город Лондон, столицу Великобритании. Полет семь с половиной часов, прибытие по калгарийскому времени – в половине третьего ночи. Уже ближе к Сочи, чем Калгари! Далее. В половине пятого утра по калгарийскому времени он вылетает из Лондона в Москву. В полете четыре часа. Прибывает по калгарийскому времени в половине седьмого утра. Через час пересадка на Сочи! Ай да Лариса, ай да молодец! Ведь она четыре часа сэкономила, отказавшись от прямого рейса Лондон – Сочи. Четыре часа! Половина рабочего дня. С пересадкой Майкл, надо полагать, справится. По-русски говорит и понимает отлично. Менталитет у него другой, что поделаешь? При посадке на самолет просят предъявить билет, а не менталитет… Без четверти десять утра по калгарийскому времени Майкл прибывает в Сочи! М-да… По местному сочинскому времени восемь вечера будет, без четверти. До олимпийской деревни, до Ледового дворца путь не близкий, но из аэропорта курсирует электричка. Пока Майкл летит, Лариса с Клаудио весь его сочинский маршрут в Интернете досконально выяснят. По прибытии он немедленно получит четкие инструкции, куда на каком «трамвае» ехать…

Клаудио шутил, Лариска подобострастно смеялась его шуткам. Обнялись на прощание. Майкл ушел на посадку.

– Господи, он же сутки почти в дороге будет… – Лариса вздохнула. – Устанет.

– Отоспится в самолетах. Сколько он в общей сложности в воздухе?

– Семнадцать с половиной часов. И еще часов пять – ожидания и пересадки…

– Ну так роскошно! Семнадцать часов здорового сна для здорового парня! – Клаудио обнял Ларису за плечи, прижал к себе.

Безответная любовь удивленно подняла голову, ту, что для прически, посмотрела на Клаудио снизу вверх и заплакала.

Канада. Перелет Калгари – Монреаль

Увидев его, Элайна чуть не заплакала. Он стоял в самом хвосте едва отросшей очереди на регистрацию. Его узкая черная спина в парадно-выходном длинном и респектабельном, как он почему-то считал, пальто была последней, и Элайна, если бы в суицидальном порыве она вдруг решила занять очередь на регистрацию, вынуждена была бы встать как раз за ним. Клод летел тем же рейсом, что и она! Элайна хотела бежать назад в спасительный туалет, уже рванулась, но тут же вспомнила, к чему привел ее бег по аэропорту ровно сутки назад. Новые встречи ни с констеблем Луисом, ни с его коллегами Элайне не нужны. Нужно отсидеться в туалете, пока Клод не улетит, а потом… А потом ее билет в Монреаль может оказаться непригодным. Необходимо сейчас же, до вылета ее самолета, перерегистрировать билет на следующий рейс…

Она была хладнокровна. Как Штирлиц. Что такое Штирлиц, Элайна не знала, но тысячу раз слышала, как мать говорила о себе: хладнокровна, как Штирлиц. Вот и Элайна тоже как Штирлиц.

В туалет она не вернулась. Это лишнее, это перестраховка. Просто вышла из поля зрения Клода. После регистрации он пойдет к воротам на посадку, значит, надо держаться подальше от этих ворот.

Выяснила, что следующий рейс на Монреаль будет через два с половиной часа, билет перерегистрировать можно, нужно только заплатить за перерегистрацию пятьдесят шесть долларов. Колоссальная сумма для Элайны! У нее осталась последняя десятка, кредитных карточек нет и сроду не было, так же как и кредитной истории. Откуда? Она всю жизнь на велфере. Хотя другие велферщицы, говорят, имеют. Кто с ребенком сидит…

Элайна позвонила Ларисе. Автоответчик. Оставила слезный месседж. Через десять минут позвонила опять. Автоответчик. Оставила еще один месседж. Потом стала звонить, звонить, звонить… Аж редайлинг включила, перенабор. Но глухо. Глухо! До окончания регистрации оставались минуты. Клод давно ушел в самолет, Элайна, нервничая, ходила кругами возле регистрационной стойки. Стюардесса спросила ее, летит она или нет, потому что ей, стюардессе, пора уходить. И Элайна догадалась, что Лариска, скорее всего, просто не хочет с ней говорить, видит ее звонки, но не отвечает. И если Элайна не улетит в Монреаль этим рейсом, то билет ее пропадет, а второго Лариска конечно же не купит, останется Элайна в Калгари. И придется ей возвращаться к Майклу как побитой собаке… А в Монреале – велфер. Скажет в велферофисе, что сын ее кормить отказался, вот и вернулась… И будет у Элайны собственный доход!

Она прошла регистрацию. В самолете шла по проходу, низко наклонив голову, подняв сумку и пакет с курткой повыше, чтобы заслонить ими лицо. Клода не видела. Он тоже, должно быть, ее не заметил. Сидела в середине салона, у окна, всем телом развернувшись к окну, уткнувшись в иллюминатор. Весь полет. Когда приземлились, вышла из самолета последней.

Элайна возвращалась домой! Ей и страшно было, и радостно. Бог даст, не встретится она с Клодом, уберется он восвояси, Элайны не приметив, а она… Она уже сегодня будет ходить-бродить по родному городу… В Плаз-Дез-Арт пойдет, в подземном городе кофе выпьет, в Нотр-Дам, по Сент-Кэтрин с запада на восток. Как же, пойдешь. Пешком холодно, а на метро денег жалко, да и с Клодом она еще не разминулась.

Коридор-рукав безжалостно и неумолимо нес ее к багажным каруселям, туда, где пассажиры ее рейса, ожидая багажа, стояли и смотрели на ползущие по ленте чемоданы, выглядывая свои, и друг на друга – просто так, из любопытства. Куда еще смотреть-то? Элайне нужно выиграть время, переждать. Она присела на корточки и стала сосредоточенно рыться в сумке. Будто ищет что-то. Как найдет, так дальше по коридору и пойдет. А минутки пока бегут, бегут, бегут… Шансов, что Клод из аэропорта уберется, все больше, больше, больше… Потом она сделала вид, что не обнаружила в сумке нужной вещи. Громко ахнула, хотя никто из проходящих мимо не обращал на нее внимания, и, не торопясь, пошла обратно в самолет. Попросила поискать под своим креслом якобы оброненную заколку для волос. Искала долго, пока не выгнали. И с легким сердцем и печальной миной на лице побрела к выходу: огорчилась она, понимаете ли, из-за потерянной заколки!

В роль Элайна вошла «органично», как выражался Клаудио, когда они с Майклом над программой работали. Может, в актрисы податься? Шутка.

Маневр удался! Клода рядом с багажными каруселями не было. Элайна же простояла возле них еще полчаса. Теперь абсолютно уверенная в личной безопасности, она вышла из аэропорта. Здравствуй, Монреаль! Бьенвеню, родной, бьенвеню!

Канада. Монреаль

– Бьенвеню, родная, бьенвеню!

По московской привычке Нонна сидела на кухне в любимом монументальном кресле с литыми лапами вместо ног. Это было ее любимое место и в доме, и в жизни.

Фермерский дом окнами в поле Жак купил еще до женитьбы. О том, что здесь было до прихода Нонны, лучше не вспоминать. Дом, который построил Жак, на самом деле был домом, который построила Нонна. Ну ладно, если не построила, то перестроила.

Благородные, истертые, зеленоватые доски пола. Сводчатый беленый потолок со спрятанной в нишах электропроводкой и маленькими яркими лампами. На потолке крепятся, как в старину на кухнях Новой Франции, громадные старинные медные котлы и сковороды. Конечно, Нонна ими не пользуется. Но в дни уборок или просто под настроение она встает на табурет и стирает с них пыль, натирает гнутый, битый жизнью антиквариат специальными пастами, чтобы блестел не хуже зеркал! И антиквариат послушно блестит. Возможно, он не имеет художественной ценности, но историческую имеет точно, являя собой великолепные образцы утвари второй половины девятнадцатого века. Возможно, даже и первой половины…

Дом, будь он человеком, должен был бы стонать от блаженства… Художественные дарования дочери одного художника и падчерицы другого художника выплеснулись в его замшелые интерьеры и превратили замшелость в замшу. Старый, припахивающий плесенью фермерский дом посреди кукурузных полей превратился в старинный замок с будуаром прекрасной дамы в своей лучшей, своей солнечной половине.

В нижнем этаже запах антибактериального освежителя воздуха смешивался с запахами жареного мяса, голубого сыра и маринованного чеснока, которые обожал Жак, а в верхнем этаже тот же антибактериальный освежитель имел честь смешаться с сильнодействующей «Шанелью». «Шанели» было много и разной: Нонна на «Шанели» помешалась. Если б только на ней… Трагедия заключалась в том, что в минуты просветления, изредка и ненадолго освобождаясь от многогранных, как дарования, ментальных недугов, Нонна была способна адекватно оценивать свое состояние. Лучше б уж и не могла. Меньше бы терзалась. Сейчас пришла именно такая минута: Нонна была временно здорова и потому печальна.

Старинная французская песенка Петра Ильича Чайковского прервала эту неприятность, гениально и чуть жалобно зазвенела в полях Новой Франции. Русская красавица княжна взяла мобильный, белый, как сахар. Даже белее.

– Элка?! Ты? Куда ты пропала? Я тебе тысячу раз звонила…

Нонна живо отвернулась от своего перевернутого отражения в медном котелке и стала смотреть в хорошее и чистое зеркало, вмурованное в простенок между окнами, выходящими в поле. Зеркало было самое дорогое в доме. Нонна звала его «третий глаз».

– Нонночка, ты можешь сейчас за мной приехать? Я в Дезжарденс.

Элайна плакала.

Нонка стояла в своей гардеробной комнате в смятении. Как одеться?

Эпицентр мироздания – маленькая комната, даже и с окном (раньше здесь была детская, в которой несколько поколений фермеров нянчили своих младенцев), – был обставлен и оборудован так, как рисуют в рекламных проспектах. По стенам – «галерея образов». Платья на одинаковых дорогих вешалках (предмет особой гордости хозяйки). Напротив платьев – блузки, юбки и брючки. В торце – миллион глубоких и неглубоких ящиков для белья и причиндалов, стеллажи для свитеров. Обувь расставлена на полках, остроумнейшим образом размещенных вокруг окна с полуметровым подоконником. Шутники были здешние фермеры, зачем такое раздолье под окном? Может, вместо стола? Всю нишу окна закрывала роскошная а-ля театральная портьера-маркиза. Ярко-сиреневая. Овальное передвижное зеркало в раме из ненастоящего красного дерева на единственной, утонченной в середине и расширяющийся книзу и кверху полированной деревянной ноге. Другое вмуровано в крестьянскую дверь, тяжелую и без него. Старинные петли выдерживали. Дверь не покривилась, не скрипела. Клозет назывался «мон плезир» – мое удовольствие. У русской царицы Екатерины Второй где-то был павильончик с таким названием.

Нонна двинула занавеску в сторону, легчайшее прикосновение, сиреневый шелк колыхнулся, как живая сирень, и улетел на полметра. Конструкция крепления портьер – пустяк стратегической важности. Лакмусовая бумажка комфорта. Тысяча первое свидетельство Нонкиного вкуса и уважения к самой себе. Ладно, допустим, уважение ни при чем. Свидетельство практичного благоразумия, так годится?

Нонна приоткрыла окно, впустив холодный воздух вместе со снегом и ветром. С тоской посмотрела на драйвей – неужели опять чистить? Оказалось, что не надо! Вчерашней расчистки вполне хватит. Проехать можно. Теперь главный вопрос: что же надеть?

Клозет ломился. Последнее приобретение было уже из весенней коллекции, не по погоде еще, но Нонне до смерти хотелось надеть это маленькое красное платьице с завышенной талией и коротким рукавом. Из-за этого платья с Жаком был скандал: платье стоило шестьсот тридцать долларов. Всего! В этом платье Нонна становилась девочкой. Особенной. Странной. Взрослая и едва заметная порочность лица и юная безупречность пропорций. Алгеброй поверена гармония. Юбочка колокольчиком выше худых Нонкиных коленок сантиметров на десять. Наивная женственность, женственная наивность. Писк высокой моды.

Нонна приняла душ. Высушила волосы феном. Пригладила их щеткой так, чтобы темная челка, заведенная за ухо, казалась приклеенной ко лбу. Накрасила глаза, сделала из них бойницы средневекового замка. В замке пожар, в бойницах видны отсветы пламени. Надела новое платье и подошла к одноногому зеркалу. Да. Она выглядела как модель на первой странице нигде не продающегося, а только по почте рассылаемого избранным (таким, как Нонна) каталога «Холт Ренфрю. Весна».

Вздохнула: хороший наряд, но не ко времени.

Сунулась во всесезонные черные лосины и безымянный черный же свитер. Зато отыгралась на курточке. Короткий дутик тончайшего нейлона с соболем. Нейлон черный с бордовым переливом, соболь темно-бежевый, тоже с едва заметной бордовой искринкой-истерикой. Жаль, нету таких же манжет. Если бы были манжеты, всякий раз, когда Нонна поднимала бы руку, соболиная бордовая истерика умножала бы истерику того пожара, который бушевал в ее глазах – бойницах средневекового замка. Но манжет не было. Брунелло Кучинелли понимает больше, чем Нонна. А может, и нет… Нонна – дочь одного художника и падчерица другого художника. И сама особенная. Женщина-бабочка. Высокие сапожки на длинные ножки. Stuart Weitzman, черная замша со специальной пропиткой от снега, без каблука. Дешевка за четыреста долларов, по сугробам лазать. Сумочка по настроению – Miu Miu, облитая на прошлой неделе кофе с молоком в том самом «Дезжарденс», куда Нонна едет спасать… не подругу, конечно, приятельницу. Но какая разница? Едет же!

Гараж, драйвей, хайвей. Машина у Нонны (экстерьер, во всяком случае) в безупречном состоянии, но… «элантра» десятилетней давности! Какой все-таки Жак жмот. Ж. Ж. Скаредный, как все французы.

Элайна выскочила встречать серебристый знакомый автомобильчик на перекресток улиц Сент Катрин и Сент Урбен, встала, как договорились, у Роял-банка. Холод страшный. Элайна давным-давно околела, если б на улице ждала. Нонка, как всегда, опаздывала. Прийти ровно в назначенное время Нонка вообще не была способна, никуда и никогда. Хорошо, что мобильные телефоны есть. Подъезжая, позвонила: «Ну, сейчас, сейчас буду. Выходи». Элайна постояла еще минут семь – десять в тепле между стеклянными дверями банка. Глазами внимательно сканировала проезжающие автомобили. Потом вышла на мороз и ветер, прождала еще минут пять. Вот оно счастье, едет седая от инея «элантрочка хендай», а в ней улыбающаяся красавица. Нонка! Элайна юркнула в теплое чистое нутро автомобиля. Господи! Какая благодать-то!

Нонка конечно же не догадалась захватить из дома ничего съедобного. Зачем? Люди же, как бабочки, не едят. Порхают только.

– Я яблочный штрудель испекла по старинному французскому рецепту. Дотерпишь до дома?

Что Элайна могла возразить? Сама за себя заплатить она не в состоянии, даже за кофе в «Макдоналдсе», а Нонка (Элайне это очень хорошо известно) тратила деньги только на свои шмотки. Во всех остальных делах Нонка скаредная, как ее французский муж. «Ну и пес с ней, – почти зло подумала Элайна, но ответила, улыбаясь: – Конечно же дотерплю».

Это был второй визит высокой гостьи в дом окнами в поле. Первый раз Нонка привезла Элайну к себе в первый же вечер их знакомства. Еще до своей беременности, то есть… пятнадцать лет назад? Как же давно они знакомы! Элайна бродила тогда по комнатам и восхищалась: как все красиво, как все богато! С тех далеких пор Нонна вывернула дом наизнанку, его потроха изувечены метастазами дизайнерских амбиций – живого места нет. Всюду или авангард, или эпатажный антиквариат. В Новом Свете, в Новой Франции… вы другого антиквариата не найдете, только эпатажный. То есть грубоватый.

Элайна антиквариата не искала. Элайна искала, чего бы пожрать.

Штрудель лежал на толстой деревянной разделочной доске. В действительности это был не столько штрудель, сколько яблочная ватрушка. Или корзинка. Строго говоря, ни то ни другое. Очередной всплеск кулинарной фантазии. Фьюжн на тему теста, яблок и невероятно уютной кухни в доме, который построил Жак.

Крупинки сахара, потемневшие от печного жара, вросли в золотистые бока съедобной корзинки из легчайшего многослойного теста. Яблочное месиво, теплое даже на вид, рвется наружу сквозь кривую решетку, вылепленную из безупречного теста перманентно голодными Нонкиными руками. Тесто со знанием дела было смазано смесью из ячного желтка и хорошего жирного молока, почти сливок. Пока фьюжн-штрудель испекался, Нонка дважды открывала духовку и наносила на будущую корочку нежные маски той же волшебной смеси специальной кулинарной кистью. Под кистью тесто начинало не блестеть, а блистать. Сокровенным и осмысленным блеском. Это уже было изобразительное искусство. Вынув яблочный фьюжн из духовки, Нонка поняла, как он называется – «яблектика». Яблочная эклектика. Эклектика была помещена на деревянную доску, доска – на желтую салфетку-гобелен, салфетка-гобелен на монументальный голый деревянный стол, возрастом и фасоном восходивший к мушкетерским временам.

Желтый цвет салфетки, торчащей из-под доски, неявно взаимодействовал с золотом печеного теста. Натюрморт получился идеальный. Ах, если б Нонна была бы не только дочерью одного художника и падчерицей другого художника, но и художницей!

Нонна жалела о том, что не может запечатлеть новорожденную «яблектику» на холсте. О том, что она не может ее съесть, Нонна даже и не думала, не то что сожалела. О чем тут сожалеть? Есть, жевать, глотать, впихивать в себя какую бы то ни было еду? Чтобы эта еда наросла изнутри человечьим, можно сказать животным, жиром?! О, это… прекрасно. Ради этого Нонна и готовит так хорошо, но… женщины-бабочки не едят печеного. Для кого же ты пекла свою «яблектику»? Этого вопроса Нонна себе не задавала. Просто пекла. Своеобразная форма медитации.

Элайна больше не могла ждать. Схватила нож-тесак, предусмотрительно лежавший рядом, и рубанула себе полкорзинки. В глазах у Нонки метнулся ужас. Элайна усмехнулась, залила кипятком чайный пакетик. Нонка выставила на стол три сорта сыра – «чиз плэйт». Взмахнула узорной, живущей на кухне шалью, словно бабочка крылом, и присела тонкой длинноногой балериной в громадном кресле, которое Жак купил вместе с домом.

Каким образом кресло попало на кухню и вообще в дом, оставалось тайной. Оно было раза в полтора шире входной двери, не говоря уже об узком коридорчике, который, собственно, и вел в кухню. Еще в кухню можно проникнуть через окно, но окна-то маленькие.

Если бы кресло не было столь роскошным, столь пафосным и помпезным, если бы кресло было попроще, можно было бы предположить, что оно и родилось здесь, что на этой фермерской кухне его и смастерили. Но кресло было дворцовым! Не просто старым – старинным. В стиле Короля-Солнца.

Конечно, обивку Нонна заменила, купила голубого бархата, многочисленные кованые детали начистила до блеска, старое дерево натерла-напитала современной химией. И кресло возродилось!

Когда к нему приставал с поцелуями луч солнца, резвившийся в окрестных полях, оно благодарно сверкало прозрачным древесным лаком, которого вроде и нет вовсе – такой деликатный лак. То есть такой качественный. Когда маленький Пьер прыгал и бухался на широком кресельном сиденье, как на мини-батуте, могучие пружины встречали тельце мальчика стонами наслаждения. Пьер вырос. Пьеру уже четырнадцать лет, он больше не прыгает на кресельном сиденье, как на маленьком батуте. Пьер живет в специальном интернате для малолетних преступников. Ох… Нет. Не для малолетних преступников, а просто для детишек с трудными характерами. С которыми их родители справиться не могут. Папа Жак с утра до ночи занят своей франкоязычной журналистикой, а мама Нонна – женщина слишком уступчивая и не слишком здоровая. Интернат Пьеру на пользу. Он уже ведет себя гораздо-гораздо лучше… А Жак… Жак все чаще и чаще ночует в городе. Почти всегда…

– Это очень по-французски, – говорит по этому поводу Ноннина мама, москвичка, вдова одного художника и жена другого художника. И вздыхает.

– Француз, чего от него ждать-то? За еврея выходить надо было. Мужем… не поручусь, а отцом был бы хорошим, – говорит по этому поводу Эстер, старшая Ноннина подруга. И вздыхает.

– Меня муж разлюбил, – говорит по этому поводу Нонна. И вздыхает.

– Знаешь, Элка, меня муж разлюбил, – как ей показалось, вполне равнодушно произнесла Нонна. Просто так, чтобы гостью разговором занять.

Элайна не расслышала. Она уплетала сыр с хлебом. Штруделя больше не осталось. Потрясенная то ли Элайниным грандиозным аппетитом, то ли тем, что страшные слова теперь стали обыденными, Нонна вдруг вскочила с кресла и закружилась в танце, широко раскинув скелетные руки. Шаль крыльями летучей мыши неслась за руками. Нонкино отражение мелькало то в темных окнах, то в пузатых котлах под потолком, то в главном кухонном зеркале между окнами.

– Пле-е-ева-а-ать! – пела Нонна оперным голосом. – У-у-у любви-и-и, как у пташки, крылья…

И упала в кресло. Не глядя. Рухнула, мгновенно замолчав. Элайне не было интересно, что за сим последует: истерический Нонкин смех или истерические Нонкины слезы. Элайне было интересно, что последует за штруделем и сыром и нет ли в добром французском доме доброго французского вина?

Вино было. Очень, очень доброе.

Нонка любила прекрасное. Принесла большие и правильные бокалы. Четыре штуки. В одном стиле, из одного посудного шкафа магазина «Бомбей». Индия, конечно, не Париж, но в фольклорной кухне они к месту. Два – повыше – для белого вина. Два – пониже – для красного вина. Зажгла свечи в уродливых старинных подсвечниках. Тяжелые, топорные, громадные, такие только Портосу таскать, Арамис не потянет. Купила даже не на рынке, у соседей, а они в своем амбаре нашли. Век семнадцатый, наверное.

– Здесь столько интересного! Ты себе не представляешь. Здесь полдома надо на экспертизу тащить!

Нонка так счастлива была, что у нее есть слушательница, что напрочь забыла о главном: Эстер с нетерпением ждет ее звонка. В конце концов Эстер позвонила сама. Нонка была пьяна. На звонок ответила Элайна.

– Девочка, ты меня помнишь?

Элайна удивилась: она, Элайна, девочка?

– Да… Вроде бы.

– Тебе лет двенадцать было, помнишь, я тебя учила щипчиками работать?

– Да! – радостно закричала Элайна.

Нонка подняла на нее пьяные глаза. Бойницы средневекового замка размазались по переносице черной копотью косметического карандаша, пожар в них давно погас, его залило мутной жидкостью – пьяными слезами.

– Спи там. Утром я приеду, – сказала Эстер уверенно, хотя адреса Нонны она не знала.

Нонка осталась спать в кресле. Кто ее на кровать потащит? Нонка, конечно, не весит ничего, но Элайна тоже не мужик. В спальню на второй этаж пусть Нонну муж на руках таскает. Элайна улеглась в гостиной, просторной и странной, на тахте, просторной до странности. Что-то во всем этом доме было не то. Вроде бы деревенский и крестьянский дом, но простота здесь фальшивая. Зашкаливает в роскошь.

Именно к этому Нонна и стремилась! Это искусство, в этом истинно французское изящество. Мария-Антуанетта тоже доила корову. Но у коровы были золоченые рожки…

Тахта была покрыта рубчатым и бархатным на ощупь гобеленом. Десяток подушек и подушечек Элайна скинула на пол, как мешающих спать щенков.

Разбудил звонок Нонкиного мобильного. Эстер спрашивала адрес. Пока Эстер ехала, девочки успели убрать бокалы и бутылки и даже зубы почистить. Девочки? Конечно, а кто еще-то?

Дом Эстер был совсем другим. Дом Эстер Элайна сразу приняла как нормальный человеческий дом. Без заумных выкрутасов. «Вот как хорошие люди живут, – подумала Элайна. – Вот как надо жить».

И ошиблась.

Эстер тоже Элайну кормила. Обильно. Худеть не уговаривала – не Нонна. И еда была как у мамы. Русская. Еда Элайниного детства. Винегрет. Суп из цветной капусты со сметаной, сосиски с гречневой кашей. Чай с конфетами «Мишка косолапый». За первые же полтора дня, проведенные в Монреале, Элайна отъелась, объелась, разленилась. Отогрелась душой. Какая она все-таки идиотка-перестраховщица, Клодом запуганная. Могла сюда еще в ноябре из Калгари перебраться. Хорошо, что хоть сейчас.

Говорили Эстер и Элайна часами, будто две сестры встретились после долгой разлуки. Две близкие родственницы. Однажды в жизни Эстер подобное уже было. В шестьдесят девятом году впервые в жизни она поехала с мужем в Нью-Йорк на огромной и длинной ярко-красной машине с узенькими серебряными крылышками и серебряным зверем на капоте. Эстер, совсем девчонка, на бензоколонках все смотрелась в эти крылышки как в зеркальца, прихорашивалась. В Нью-Йорке она встретились с двоюродной сестрой, толстой Басей, уехавшей в Америку из Польши в тридцать втором году. Говорили на смеси английского и идиша. Языки, и тот и другой, были у Эстер на ту пору весьма убогими, но понимали они с Басей друг друга абсолютно. И много плакали.

То же самое получалось сейчас. Молодая Элайна – вместо молодой Эстер, старая Эстер – вместо старой Баси. Говорили на смеси английского с русским. Понимали друг друга абсолютно. И много плакали.

Разговор, забредая в разнообразные ниши и коридоры, все время возвращался к одному: каким образом сны Эстер связаны со смертью Нины?

Эстер разговаривала с Элайной, но будто к самой себе обращалась. Вслух додумывала мысль, которая давно не то чтобы беспокоила ее, но требовала окончательного принятия.

Про Нинину смерть в момент триумфа ее внука на льду Эстер знала теперь все, что только можно было знать. Нонна добросовестно, как она выражалась, «рыла» в Интернете. Нароет, распечатает и Эстер привезет. Рада-радешенька – повод есть, не с пустыми руками едет! И вот что Эстер надумала.

Нина имела выбор. Вернуться в этот мир или уйти в иной. Как такой выбор может выглядеть, Эстер понятия не имеет, но выбор у Нины был.

Если б Нина не умерла, если б оставалась между жизнью и смертью до той поры, как парамедики приехали, они б ее, может, и вытащили бы, как утопающего из проруби, «баграми да веревками» современных шоковых терапий и прочего. Но она бы так и просидела полутрупом на стуле все минуты Майклова выступления, сколько там этих минут было… А как отказалась от возвращения к жизни, так сразу другие возможности и обрела. Душа могла, из тела выйдя, лететь куда ей угодно, хоть в Африку – с любимым человеком проститься. Дается душе такое право, наверняка дается. Точно никто знать не может. Как помрем, так узнаем.

Элайна сидела напротив, бледная, рыхлая, благодарная. Вот и у нее, у Элайны, родной человек в жизни образовался. Мать гнобила приказами, запретами, неприятием слабостей, а эта женщина добра по определению. Принимает как есть. Не критикует, только печалится: бросила б ты, девочка, пить… И все чушь какую-то городит душещипательную про материну душу. Да разве она материну душу знала? Она маникюр ей делала, пальцы ее знала. И ногти. А душа значительно глубже спрятана. Но вот ведь мать ей, Эстер, чужому человеку, снится, а Элайне, родной дочери, нет.

Правда, Элайна снов не помнит. Может, и снилась мать, но до дочери достучаться невозможно. Тогда она чайкой в окно Эстер стучаться принялась, стекло разбила, в спальню влетела. Вокруг клюва – капельки крови от напряжения. Трудно с того света до окна дотянуться и стекло разбить. Но разбила. А зачем? Эстер считает, что Нина помощи ее просила. Чем Эстер может помочь? И кому?

Да вот же… Ясно чем… Вот этим самым разговором. Ясно кому… Элайне. Что-то самое на свете важное Эстер вбивает-вколачивает в воск Элайниных мозгов. Так настойчиво, так убежденно, так до грубости яростно, будто обещание исполняет, которое было дано умершему человеку. Не выполнить нельзя.

Эстер опять поставила чайник: всухую сидеть не станешь. Лучше чай пить, чем водку.

– А знаешь ли ты, дорогая, что я думаю?

– Что?

– Знаешь, как оно сработало? Это облако, понимаешь?

– Какое облако?

– Когда человек умирает, его душа превращается в облако. Облако держится метрах в полутора над землей. Нина-то потому и выбрала умереть, чтобы в это облако превратиться. И сразу вокруг Майкла расположилась. Невидимым облаком, понимаешь?

Элайна молчала. Смотрела на Эстер удивленно. Почти испуганно. С ума старуха спятила? Что за страсти на ночь? Даже неприятно.

– Мальчик-то твой потому вдруг великим фигуристом сделался, что он в любящей душе парил. Именно что парил. Как птица. Даром, что ли, вы все Чайками зоветесь?

– Я – Ив. Сокращение от Ивашкевич.

– И ты тоже – Чайка. Чайка не по Чехову.

– Чайка не по чему?

– Не по Чехову. Писатель такой был. Книжку написал. Книжка называется «Чайка».

– Ну и про что там?

– Про несчастья человеческие. Я в Нью-Йорке спектакль видела.

– А я ни разу в жизни в Нью-Йорке не была… И вообще нигде…

– Дурью ты маешься, вот что. Ты меня прости, девочка, но мать твоя во многом права была. Билась за вас с Мишкой, как могла. Жизнь положила! Вы двое. Ничего более у Нининой души не было и нет. Вы двое: ты и Мишка твой. Как больно ей было вас разлучать, только она одна и знает… И боль вся через тебя. Мишка – теленок невинный, агнец малолетний.

– Он не лучше меня! – вырвалось у Элайны.

– Ты мать, он твое дитя, будь ему хоть сто лет, но ты в ответе, а не он. Ты, Элайна. Ты. Мать.

Элайна ссутулилась, заговорила сквозь слезы, глотая окончания слов, перескакивая с русского не на английский, которым Эстер владела хорошо, а на французский, которого Эстер почти не знала.

– Значит, по-вашему, мать умерла ради того, чтобы Майкл чемпионом мира стал? Это же глупо! Это же… тщеславие! Я лучше всех! Весь ваш спорт – это плохо, это глупость. Кто-то сказал, я читала, точно помню: «Развлечение для бедных, бизнес для богатых и тщеславие для несчастных спортсменов». Как-то так сказано. И правильно! Старик Хоттабыч был абсолютно прав!

– Нинушка тебе и «Хоттабыча» читала? Ты моя родная!

Эстер встала, подошла к сидящей Элайне сбоку и прижала ее сопротивляющуюся голову к своему обширному животу. Так же, как при первой встрече в Еврейском госпитале проделала это с Нонной. Маленькие девочки от этой ласки мгновенно успокаиваются. Давно замечено.

– Когда мой старик футбол смотрит, я его тоже Хоттабычем попрекаю. А про Нину ты не права… Не тщеславие… Она, может быть, и сообразить не успела. Кто знает, как этот выбор на границе миров происходит? Она бы, девочка, и ради тебя умерла, но этой возможности ей не предоставили…

Все. Лучше бы Эстер этих последних слов не произносила! Элайна зашлась рыданиями. А что они пили-то? Чай только и пили.

Дом у Эстер и ее мужа Гриши был большой и богатый. Муж Гриша был с Элайной, как ему казалось, приветлив: говорил с ней дважды. Один раз сказал «здравствуйте», второй раз сказал «спокойной ночи». Остальное говорила жена.

Высокий, худой, опрятный, всегда то ли удивленный, то ли испуганный, Гриша был старше жены, молчаливей и выносливей. Он до сих пор много работал. Как утром уйдет, так к ночи вернется. И все считает, считает, считает чужие деньги. Работа такая: полубухгалтер-полуэкономист.

Домом заправляла Эстер. Гриша ее за это очень любил. Свою Тёрочку, так он звал жену, Гриша любил за все. Если Тёрочка разбила чашку, это прелесть, что такое; если Тёрочка разбила машину, это прелесть, что такое! Что бы Тёрочка ни сделала, это прелесть, что такое. Чашки не в счет, а машины Эстер разбивала редко. И в этом тоже была ее особенная прелесть.

Старуха Эстер привыкла к обожанию мужа лет пятьдесят назад. Раздражало уже.

Грише было дано задание: придумать, где поселить Элайну. На улицу ее не выгонишь, а сама она инициативы не проявит. Так что теперь это Гришины заботы: и велфер Элайне пробить, и поселить ее где-то до первого пособия. Если Гриша не придумает, куда ее девать, Элайна так и останется у них в доме. Гриша придумал. Элайну посадили ситтером в собачью гостиницу. Девушка она добрая, животных любит.

Собачья гостиница находилась недалеко – возле метро Кот Де Неш, а Эстер с Гришей жили в Кот Сент Луке. Элайна могла приезжать в гости. С двумя пересадками. На один талон. Это прелесть, что такое.

Размышляя о том, как славно он выполнил женино поручение, Гриша подруливал к дому. Тихая неширокая улочка с хорошими домами. Здесь живет канадский средний класс. Законопослушные, прилично зарабатывающие люди. Улица у них очень хорошая, а климат не очень. Зимой вместо дороги остается тропинка между сугробами. Лесная речушка сохнет летом, пока совсем не исчезнет, дорога же, наоборот, исчезает зимой. Утром проезжала муниципальная машина, чистила-чистила-чистила, а снега опять навалило выше крыши. Это прелесть, что такое. Сейчас Гриша машину в гараж поставит, лопату возьмет и снег почистит. Полезно для здоровья. Движение – это жизнь!

Странно… Молодой мужчина в длинном черном пальто, стоя на тротуаре, заглядывает в их окна. То подпрыгнет и заглянет в окна первого этажа, то присядет и долго смотрит в бейсмент. Что он там видеть-то может? У Эстер всюду плотные занавески, Эстер – замечательная хозяйка, это прелесть, что такое.

Гриша вырулил на драйвей, подъезжая к воротам гаража, опустил в окне стекло.

– Что вам угодно? – крикнул по-французски. И улыбнулся тоже по-французски, как на работе.

Черное пальто обернулось, посмотрело на номера Гришиного автомобиля и исчезло. Вы такое видели? Это прелесть, что такое!

А потом началось наваждение. Утром следующего дня, когда Гриша уехал на работу, а Эстер осталась в доме одна, в дверь позвонили. Она открыла. На пороге стоял молодой, как теперь говорят, сексапил, пожалуй что и голубой. Не в смысле цвета лица (мороз все ж февральский), а в смысле ориентации. Во что был одет этот молодой, преувеличенно кадыкастый мужчина, Эстер не помнит. Во что-то спортивное. Он говорил по-французски, перейти на английский отказался. Эстер поняла – сепаратист. Говорил быстро, требовательно, непонятно о чем. Квебекских сепаратистов, как большинство монреальских русских, как большинство монреальских евреев, Эстер не любила.

Евреи, даже и родившиеся в Квебеке в каком-нибудь десятом поколении, дома говорили не по-французски, а по-английски. Русские же монреальцы, иммигранты из СССР или из бывшего СССР, в подавляющем большинстве приезжали в Канаду с английским. Их французский был на эмбриональном уровне. Французский приходилось вспахивать с нуля, как целину. Даже после государственных курсов КАФИ (где людям платят за то, что они французский язык изучают) неблагодарные иммигранты из России выбирали языком общения английский. Потому что французский якобы трудней.

Итальянцы, испанцы, румыны и «синенькие» – выходцы из бывших французских колоний в Африке – щебетали по-французски и презирали неблагодарных англофонов-неофитов: что вам английский-то? Тоже ведь неродной! Ленивы просто.

Шла невидимая война языков, в которую были втянуты все. Кроме детей и собак. Только дети и собаки в Монреале были по-настоящему, без предпочтений, двуязычны.

Эстер говорила по-русски и по-английски. И на идиш, на уровне «азохун вэй», то есть кое-как.

– Что я могу для вас сделать? – спокойно проговорила Эстер по-английски, вежливо перегораживая проход живой баррикадой повышенной маневренности, бюстом, животом и бедрами, не впуская пришельца, активно лезущего в дверь.

Внутри какой-то длинной французской фразы кадыкастый произнес имя – Элайна Ив. Еще одно слово, которое Эстер узнала в его тираде, это слово «велфер». Ах, вот вы откуда, дорогой товарищ! Эстер обрадовалась. Так бы сразу и сказали. Нет, Элайна Ив здесь не живет, но Эстер с ней видится и сообщит о вашем приходе.

– Странно, откуда они этот адрес узнали? – удивлялась Эстер, рассказывая маленькое утреннее приключение Грише.

Выяснилось, что Гриша нигде и ни с кем об Элайнином велфере еще не разговаривал и их с Эстер адреса не оставлял. Позвонили Элайне.

– Это Клод! – взвыла Элайна. – Он хочет меня убить!

Эстер сразу взялась за сердце. Сердце было под грудью слева, но справа почему-то болело больше. Что теперь делать? Забирать Элайну обратно и ставить под удар себя и свой дом? Или оставить ее в собачьей гостинице на съедение волкам?

– Откуда он узнал наш адрес? – Гриша допрашивал Элайну сам: Тёрочку надо беречь.

Тёрочка последнее время очень впечатлительная… последние лет двадцать. С тех пор как жизнь детей пошла под откос. Но ведь дети и внуки – все, слава богу, живы. Хоть и несчастны так отчаянно, так очевидно, что любящий отец и дед мог бы и повеситься. Но Гриша терпит. Вдруг жизнь как-нибудь да наладится? Может же такое случиться? Это было бы прелесть, что такое!

– Нонна проболталась. – Элайна поставила диагноз.

Верещать она перестала. Гриша даже удивился. Говорила спокойно, по-деловому. У нее даже как будто бы голос изменился. Или показалось?

Пожалуй, что и нет. Не показалось. Элайна и сама себе удивилась. Первая реакция на сообщение Эстер – привычный страх, раскачиваемый собственной же фантазией, истерика: ах, последний день Элайны настал! А потом как подменили Элайну. А чего бояться-то так? Самое страшное, что может случиться, – пырнет ее Клод ножом. Уже не тем красивеньким, который раньше всегда при себе носил. Тот красивенький Майкл (молодец!) у него отобрал. Другим каким-нибудь ножиком пырнет… Ага, как же… Не пырнет, побоится. Любил бы, ревновал бы, чувствовал бы хоть что-нибудь, тогда понятно. А у Клода-то какая мотивация? Самоутвердиться за счет трепещущей в страхе Коровы. А если Корова вдруг перестанет трепетать, тогда что? Тогда весь кураж испарится, вот что. А Уголовный кодекс, между прочим, каким был, таким и останется. Правда, в Канаде смертной казни нет, но Клод и в тюрьму не захочет. Ради минутного удовольствия вставить в Корову ножичек, многие годы неудобства терпеть?

Весь его, Клодов, интерес – в Элайнином страхе. Которого больше нет. Нет страха!

– Гриша, можно я вам перезвоню через пять минут? – спокойно и даже как-то безмятежно сказала Элайна. – Мне собакам только корм засыпать.

Элайна ни в чем не ошибалась. Ни насчет Нонны, ни насчет Клода. Нонна и правда случайно выболтала в баре какому-то молодому французу, обсыпавшему ее комплиментами, словно новогодними конфетти, «страшную тайну» всем известной толстухи Коровы, сбежавшей год назад от всем известного долговязого Клода. Молодой француз, образованный человек, аспирант из франкоязычного монреальского университета Конкордия, Клода знал хорошо, был его клиентом и звал уважительно – дистрибьютор. Адреса Эстер Нонна, не дай бог, не назвала. Но, рассказывая о том, как высоко эта замечательная и, несмотря на кажущуюся простоватость, тонко организованная женщина оценила ее, Нонны, вкус и исключительность, случайно произнесла ее фамилию. Простую, забавную и редкую – Фокус. Других Фокусов, кроме Гриши и Эстер, в Монреале не было.

Насчет же Клода Элайна будто прозрела. Как Иоланта, о которой ей в детстве рассказывала мама. Это опера такая. Опера великого русского композитора Пьера Чайковского. Там девушке одной сделали операцию, и она прозрела. Разница между Элайной и Иолантой – а имена-то как похожи! – в том, что Иоланта прозрела ради того, чтобы спасти жизнь прекрасному незнакомцу, Элайна же – ради того, чтобы навсегда избавиться от страха перед непрекрасным знакомцем.

Странное дело, страх, оказывается, может блохой перескакивать с одной головы на другую. Или лесным пожаром. И тогда может сойти с ума целая нация, объятая страхом. Случай же с Эстер был частный, клинический. Пограничный между нормой и болезнью.

У Эстер появился личный враг. Еще один. Дополнительный. Помимо бывшей невестки и бывшего зятя. Враг во плоти, но с безусловной мистической подпиткой.

Клод представлялся ей кокаиновым сатаной, испохабившим жизнь ее Марика, ее сына, ее гордости. Гомосексуальный флер, пригрезившийся Эстер в Клоде в момент самой первой их встречи и не имевший под собой ни малейшего основания, потом долго будет беспокоить несчастную женщину. Пока через много лет два образа, два отдельных и конкретных врага, не сольются в один образ – в одного врага. Бывший зять, отец пятерых ее внуков, и Клод, бывший бойфренд Элайны, вся родственность с которой состояла лишь в том, что Элайна была дочерью ее бывшей маникюрной клиентки, станут в фантазиях Эстер одним мерзким существом.

Словно чувствуя ее страх, как люди чувствуют запах, Клод, сам себе удивляясь, будет искать контакта именно с ней, с Эстер.

Отважный Гриша кинется защищать свою Тёрочку, вступая чуть не в рукопашный бой с подсылаемой Клодом темнокожей шпаной. «Десять негритят», стайка иммигрантов с Джамайки, дружных мальчиков лет пятнадцати – семнадцати, сделаются кошмаром Гришиной жизни, о котором он никогда не намекнет своей Тёрочке. В полицию заявит, а жене (и даже сыну) – ни звука. Дочь, конечно, тоже про «десять негритят» никогда ничего не узнает, у нее своих забот полон рот.

Гриша Фокус, человек-калькулятор, привык, во-первых, все планировать, во-вторых, все доводить до конца. Ради Тёрочкиного покоя он готов на многое. Начал с малого – с необходимости платить дополнительно семьдесят долларов в месяц за систему сигнализации повышенной надежности.

– Тёрка, зови Элайну к нам. У нас теперь безопасность полная. Смотри, видишь кнопку? Как эту кнопку нажмешь, так через три минуты полиция явится! Это же прелесть, что такое!

Эстер не поверила, но Элайну, спасая сироту (а кто же она? мать-то померла), из собачьей гостиницы забрали. Перевезли обратно к себе. Временно. До первого велфера. Вроде как пересадку, передышку ей устроили.

Россия. Сочи

После всех пересадок, регистраций, ожиданий, посадок и взлетов это был последний перелет. Из Москвы в Сочи. Майкл сидел у окна. Единственное неудобство – немного холодит левую ногу, но приспособил казенное одеяльце, и порядок.

Другое неудобство проявилось не сразу. Рядом сидело существо мужского пола. Крохотное, можно сказать, игрушечное. Не карлик, у карликов обычно большая голова на маленьком теле. Этот был иной, с пропорциями рослого десятилетнего мальчика. Сморщенный и состарившийся мальчик. На блошиной мордочке – мерзейшая благость. Старенький святенький блошонок! Б-р-р… Точнее, бедняга. Он же не виноват?

Блошонок был сильно глуховат. Ворчание его аудиоплеера прямо у Майкла под ухом сначала напугало (выспаться же не даст!), а потом увлекло. Майкл узнал голос диктора: мама слушала эту же книгу. «Серфинг в реальностях» называется. Глава про гипноз, которую слушал блошонок, в мамином плеере тоже была.

Диктор говорил приветливо и убежденно: «Человек под гипнозом – это человек в измененном состоянии сознания: он одновременно и бодрствует, и спит. Не просто спит – сны видит! Какие именно сны, решает гипнотизер. В этом и заключается вся сила гипноза. Человек под гипнозом воспринимает обращенные к нему слова без критики, то есть он абсолютно внушаем. Он – робот. Им можно безнаказанно манипулировать. Безнаказанно, впрочем, сложная нравственная категория и сейчас мы не станем обсуждать „Преступление и наказание“ Достоевского. Речь совсем о другом предмете…»

Майкл поймал себя на том, что прислушивается. Даже придвинулся ближе к креслу соседа. Блошонок же расположил свое игрушечное тельце в стандартном самолетном кресле более чем вольготно. Он почти лежал. Глаза закрыты, под веками беснуются, мечутся зрачки. Майклу стало не то чтобы не по себе, а… неприятно. Он отвернулся. Как раз и слушать удобнее, уши-то по бокам.

Слушать было очень интересно. Почему он раньше от этой маминой аудиокниги отмахивался как от какой-то ерунды несусветной?

«Гипнотическое воздействие применялось жрецами Древнего Египта, Древней Индии, Тибета, Древней Греции и Древнего Рима, хотя в разные времена этот процесс и это состояние человека называли по-разному. В Европе во времена Екатерины Великой было модно говорить о „животном“, или, иначе, о „живом магнетизме“. Живой магнетизм – это магнетизм, которым пронизано все живое.

Увы, до сегодняшнего дня постижение „живого магнетизма“, то есть постижение феномена гипноза, остается лишь мечтой. Его истинная природа безнадежно ускользает.

Люди барахтаются в океане непознанного и делятся при этом на две категории: тех, кто гипнотизирует, и тех, кого гипнотизируют.

Как правило, это врач и пациент, но, к сожалению, возможен и другой расклад: агрессор и жертва. Введите человека в гипнотический транс, и он станет вашим слугой. Не хотите быть слугой? Тогда защищайтесь!

Как же защититься от нежелательного гипноза? О, это удается не всем. Помогает лишь одна невещественная и трудноопределяемая субстанция – независимость вашей мозговой деятельности. Независимость! Сопротивляйтесь, контролируйте работу собственного мозга, свои мысли… В момент, когда вы подверглись гипнотической атаке, концентрация ваших мыслей на любом объекте, отвлекающем вас от внушений гипнотизера, благо и спасение. Годится любой, даже самый незначительный, но сознательный (!) разговор с любым посторонним человеком. Гипнотизеру-агрессору гораздо труднее пробиться в ваше подсознание, если вы вибрируете, (то есть генерируете ваш собственный животный магнетизм) на другой частоте. Если вы формулируете и произносите фразы, не имеющие ни к самому гипнотизеру, ни к его внушениям ни малейшего отношения. Сквозь броню осознанного сопротивления, хоть она и невидима, пробиться трудно.

В книге „Зоар“, священной и тайной книге древних иудейских каббалистов, сказано примерно следующее: „Если бы человек мог обрести контроль над своими мыслями, он обрел бы контроль и над своей жизнью. Мысли – главные рычаги в управлении реальностью“. Древние каббалисты жили очень давно… Вы полагаете, с тех пор что-нибудь изменилось?»

Стали разносить обед. Блошонок оживился, взял себе вегетарианский. Выключил плеер. Мог бы и не выключать. Жевать, что ли, мешает? Жевал он смешно, чтобы не сказать противно – исключительно передними зубами. Как зайчик или мышонок. Круглую булочку маслом намазал и держит двумя руками, словно боится уронить. Откусит крошечный кусочек, а потом давай его резцами измельчать. Майкл отвернулся.

– А я, между прочим, сотрудник Олимпиады, – сказал Блошонок, измельчив и проглотив полбулочки. – Я волонтер. На работу еду.

Майкл кивнул. Одобрительно-вопросительно-вежливо. Мол, рад за вас, чем изволите быть Олимпиаде полезным? Блошонок именно об этом и собирался рассказать. Он программист, работает в центре размещения гостей. Одну неделю он уже отработал в конце января, другую начинает завтра. «А вы кто?» – хотел было спросить блошонок, но Майкл упредил вопрос:

– А я турист из Канады. Вы не знаете, где канадскую делегацию расселили?

– Конечно знаю. На Роза Хутор. Там красиво!

– Где?

– В горах. На Роза Хутор.

– Хутор – это деревня, роза – цветок. С шипами такой, красивый. То есть мне куда ехать? В деревню Роза?

Блошонок засмеялся меленько и счастливо:

– Нету такой деревни. Есть курорт в горах, называется Роза Хутор. Вам туда на электричке полчаса езды.

Он еще поговорил. О том, какой он замечательный программист (потому-то его и взяли в волонтеры с распростертыми объятьями), о том, как красивы оба олимпийских комплекса – и горный, и прибрежный. И о том, что он, Блошонок, вовсе не любит зимние виды спорта. Он предпочитает художественную гимнастику среди женщин, и он в этом выборе не одинок! Майкл удивился: разве бывает художественная гимнастика среди мужчин? Но промолчал.

Покончив с обедом, Блошонок пустился в странные рассуждения. Видимо, на сытый желудок. Вспомнил почему-то русского царя Петра Первого. Стал говорить, что строительство олимпийских объектов – преступление против природы, что теперь некоторые виды птиц вообще исчезнут. Навсегда. Их больше нигде на земле не останется. А все потому, что там, где они раньше останавливались отдохнуть при дальнем перелете – а они каждый год к себе в Африку летали, – там теперь море электрического света. А птицы этого света боятся, и животные да растения, которыми эти птицы питались, все поисчезали – в бетон закатаны. И помочь этой беде никак нельзя… и в Альпах то же самое, и вообще по всей земле. Человек, венец природы, ее же, природу, и убивает. Добивает уже…

А Петр Первый при чем? Спросить Майкл не успел. Приземлились!

«Наш самолет произвел посадку в международном аэропорту города Сочи».

«Какой голос у стюардессы… Очень на Брижжиткин похож…» Майкл оборвал себя. Забыть! Она снова с Карлосом, с бывшим другом…

«Местное время – двадцать один час сорок пять минут…»

Ну, вот он и в Сочи! Прибыл всего на два часа позже, чем планировали. При двух пересадках могло бы быть и хуже. В Калгари, значит, сейчас без четверти одиннадцать утра.

Встали, забрали ручную кладь, вышли… Сбылось! Он шагает по земле Олимпиады! Осталось ступить на олимпийский лед. Дело за малым!

Громадный, светлый, абсолютно европейский аэровокзал. Мраморные сверкающие полы, электронные табло, красивые люди. Это Россия? Аэропорт, впрочем, это не показатель. Майклу на хутор нужно. На Роза Хутор! А чтобы попасть туда, нужно на электричку.

Странный, вообще-то, этот русский язык. Почему у них поезд – электричка? А электрический чайник – не электричка? Или, например, пылесос? То же ведь от электричества работают. А Роза Хутор… как вам нравится? Вроде как Нью-Йорк Сити, только вместо сити у них хутор. Но хутор – это деревня, состоящая из одного-двух домов, сам же Блошонок и объяснил. Как же на хуторе могли всю канадскую делегацию разместить? Ладно, разберемся. Где бы узнать, действительно ли канадцев на Розе Хуторе расселили? И как пройти на поезд. То есть на электричку. Раз у них все так цивилизованно, значит, где-то должен быть и справочный киоск.

Майкл стоял посреди просторного зала. Через плечо белая спортивная сумка с алым кленовым листом и крупными алыми буквами: CANADA. Куртка черная, стеганая, стильная, с белыми буквами на спине: CANADA. Красный длинный шарф с белыми кленовыми листьями на концах. Черные нейлоновые штаны с красно-белыми лампасами. Была еще трикотажная шапочка, по белому полю красно-черными буквами вывязано: Canadian Skating Union. Родная шапочка, буковки родные, но лежат они в кармане куртки. Их никто не видит, о принадлежности Майкла к Союзу фигуристов Канады никто, кроме фанатов, знающих фигуриста Чайку по фотографиям и телерепортажам, догадаться, конечно, не может. Просто какой-то канадский лох, как Клаудио сказал. Турист запоздавший.

Слово «лох» – новое русское слово. Ни мама, ни даже Элайна этого слова никогда не употребляли.

«Лох» – это болван, простофиля. Вот «простофилю» Майкл любит! Мама ему русские сказки читала, там всегда простофиля – это главный герой. И он всегда побеждает! Майкл-простофиля с наслаждением оглядывался по сторонам. Ну! Где же тут справочное?

– Григорий Александрович, гляньте, гляньте! Майкл Чайка, что ли!

Люся Маркелова, гусар-девица двадцати пяти лет от роду и ста восьмидесяти сантиметров росту, велосипедистка, с которой Макаров работал факультативно, искренний, преданный человечек (умрет за своего психолога, если психолог скажет, что ей эта смерть на пользу), незаметно дернула Макарова за рукав.

– Вон он, Григорий Александрович, прям посредине, – спокойно и негромко сказала Люся, именно так, как Макаров ее учил. Без истерик. Только подбородок вперед выдвинула, подбородком указывала, дурочка.

Макаров медленно обернулся и… медленно побледнел. Посреди зала прибытия стоял Майкл Чайка с надписью CANADA только что не на лбу! В прошлогодней униформе, с белой сумкой канадской сборной по фигурному катанию. Сука.

– Он же исключен из канадской сборной! Приехал, чтобы за своих поболеть? Да? – тихо-тихо затараторила Люся, сверху вниз жарко дыша на Макарова мятной жвачкой. Тараторила напрасно – отвлекала.

– Он не мазохист: подставлять себя под вопросы…

– А зачем же?

Хорошо бы выключить в этой девочке-дылдочке громкоговоритель. Но Макаров не стал дылдочку обижать. Чтобы вынудить ее к молчанию, начал думать вслух. Даже и лучше.

– Если он приехал, значит, он приехал по делу… Его дело – выступать на льду. Другого не может быть.

– На что он рассчитывает?! Поразить мир кривым четверным прыжочком?

– С кривым он бы не держался так нагло… А он, сопляк, счастьем светится. Что-то предчувствует. Возможно…

Все. Ничего больше Макаров вслух не произнес. Кроме короткого и не относящегося к делу «помолчи!», которое все-таки бросил болтливой спутнице, как соседской кошке бросают ошметок колбасы. Она тут же успокоилась, теперь она знала, что ей нужно делать – молчать. Учитель думает! Спасибо ему огромное, вот на Олимпиаду взял, и все бесплатно. Даже в аэропорту встретил, так он хорошо к Люсе относится. И совершенно, совершенно к ней не пристает, назло клеветникам. Даже обидно.

«Небесная лонжа вернулась! – с ужасом думал Макаров. – Послезавтра лед… Его надо остановить, вывести из спортивной кондиции. Но как?! А… хоть и ноги переломать! Лишь бы на лед не вышел».

Нервным движением Макаров сорвал с седых волос узенькую резинку. Желто-серые пряди повисли вдоль лица. В длинном темном пальто, словно в рясе, он вдруг стал похож на Григория Распутина со знаменитой и зловещей фотографии, обошедшей монографии и учебники.

– Боже! Как вы на Распутина сейчас похожи! – с восхищением пролепетала Люся, от страха понижая голос. К концу фразы голоса у нее не осталось вовсе. «Похожи» она беззвучно прошевелила губами (ботокса капля, не считается).

На ее губы Макаров внимания не обратил. И про сходство с Распутиным он знал давно. Странно было бы не знать.

Макаров следил за сосунком приблудным. Зорко следил. Ясно, что он будет рваться на лед. Ясно еще, что Макаров его на лед не допустит. Не ясно лишь, когда именно и где именно это «недопущение» произойдет. И какую конкретно форму это «недопущение» примет. То есть где и как Григорий Макаров Майкла Чайку нейтрализует.

Странным образом зрение Макарова в минуты стресса улучшалось. Вот и сейчас ему не нужно было ни бинокля, ни даже очков, которых сроду не носил, чтобы разглядеть каждый волосишко на небритых щеках Майкла. Ах ты… юнец безусый! Куда же ты лезешь, глупый? В какую бездну? С кем тягаться вздумал, дурачина ты, простофиля? Ну, как говорится, погоди!

Майкл миновал с детства знакомую рекламу компании Hertz, здесь, в Сочи, светящуюся желтым неоном точно так же, как в Калгари, в Париже или в Нью-Йорке. Все-таки хорошо, что здесь все везде по-английски. Стресса меньше. Вот симпатичное кафе. Может, поесть впрок? Десять вечера уже, пока до хутора доберешься – без ужина останешься. Да, хорошая мысль. Майкл весело подошел к витрине. Кормили здесь тем же, чем во всех аэропортах мира. Ха, вот и дениши вишневые. Отлично!

– Мне это… Два, – сказал Майкл, тыча в стекло против денишей на подносе. – И кофе.

Буфетчица, молодая, миловидная, почему-то засмеялась:

– Один кофе и один булка?

– Экскьюз ми?

– Итс файн! – просияла странная буфетчица, а Майкл себя упрекнул: вот собирался же везде говорить только по-русски, а чуть недопонял – тут же сорвался на английский.

Он устроился за столиком, прежде всего с привычной заботой уложив на пол между собственных ног, как меж надежных гардов, сумку с драгоценными коньками и не менее драгоценными, для него во всяком случае, костюмами. Сумку Майкл все время должен был чувствовать. Клаудио с Лариской говорили, что ее запросто и спереть могут – слишком хорошая сумка, слишком крупно на ней слово CANADA написано.

Серьезной ценности сумка конечно же не представляла. Ценности не было даже в коньках. Их ценность была субъективной. Коньки для фигуриста как ноги. К своим собственным ногам привык, пользуешься, не замечаешь, а попробуй-ка их заменить! Любые другие уже будут протезами. Так и коньки. Пока к ним привыкнешь, пока врастешь каждой косточкой в родной ботинок, пока коровья кожа, где-то потянувшись, где-то подогнувшись, станет твоей собственной (с той лишь разницей, что снимается и надевается, как носки), полгода пройдет минимум. Раньше, когда нога росла, кошмар настоящий был. Только к ботинкам привыкнешь – уже малы. И все сначала. Теперь, кажется, рост прекратился. Или замедлился. Теперь легче. Майкл уже год коньки не менял, а они почти совсем не жмут. Главное, не думать об этом. Коньки ведь – это что? Это крылья! Вот сидит ангел Майкл за столиком в кафешке, вишневые дениши уплетает, а крылья его аккуратно сложены в сумке. Здоро…

Резкая боль пронзила голову Майкла! Не как пуля, а как телефонный гудок. Боль пронеслась через голову, в левое ухо вошла, в правое вышла, а шлейф ее пульсировал, затухая. Но ровно пропорционально тому, как боль, растекаясь шлейфом, становилась слабей, страх ее, боли, возвращения делался сильнее. Словно внутри Майкла поднимало голову и ощеривало зловонную пасть неведомое и отвратительное, как глист, существо. Существо это было не боль, а страх боли.

Боль же сама по себе показалась знакомой. Когда он уснул за судейским столом во время «Дикого цветка», было очень похоже. Только гораздо слабей, чем сейчас.

Выпитый кофе почему-то стал подниматься по пищеводу вверх. Медленно, но верно. Сейчас вырвется изо рта Майкла фонтаном. Сейчас Майкла вывернет прямо на этот чистенький стол в этом чистеньком кафе. Содрогаясь от ужаса и стыда, он успел нагнуться над кофейным стаканчиком. Гадкий поток изо рта превысил возможности стаканчика. Буфетчица изумленно смотрела на Майкла. По столику неумолимо растекалась кофейно-денишевая жижа, скоро жижа подползет к краю стола и рухнет на белую сумку… Как апельсиновый сок, оставленный на краю кухонного стола: взмах могучего хвоста Акселя, и.… мама в ярости. Мама!

Снова боль. В левое ухо вошла, в правое вышла. Снова пульсирующий шлейф. Едва себя контролируя, Майкл зажал между ступнями сумку с коньками. Сумка на месте, это хорошо. Что еще хорошо? О, многое! Сознания, слава богу, Майкл не потерял…

Абсолютно синхронно с озарениями Майкла хвалу Создателю воздавал и Макаров. «Случай – псевдоним весьма влиятельной фигуры. Возможно, даже и Бога, – думал он, следя за манипуляциями Майкла с кофейным стаканчиком. – Случай, несомненно, счастливый: я ехал Люсю встречать, а встретил своего главного врага. Упредил события. Теперь я имею все шансы своевременно врага устранить и прийти к финишу победителем. Спасибо!»

Оба они, и Майкл, и Макаров, изрядно удивились бы, узнав, что их дифирамбы природе, порожденные здоровым, но преувеличенным оптимизмом, восходят к одному источнику – книге Кирилла Зелина «Серфинг в реальностях». Макаров в юности был знаком с Зелиным лично, но теперь за прославленным псевдонимом то ли не узнавал, то ли не хотел узнать ровесника и соученика. Что не случайно. Напротив, совершенно закономерно. Зачем лишний раз ущемлять собственное честолюбие? Кому от этого польза? Макаров, в отличие от интеллектуального девственника Майкла Чайки, и сам читал первоисточники. Мог бы и сам «Серфинг в реальностях» написать, но другому делу жизнь посвятил. А что до случайностей, так это давно известно: случайностей на свете не бывает, бывают непознанные закономерности.

Происходящее вокруг меж тем доказывало правоту обоих. Случай в сочинском аэропорту, свидетелями которого стали Майкл Чайка и Григорий Макаров, это псевдоним исключительно влиятельной фигуры. И не одной…

Майкл сидел, почти прижавшись щекой к мокрому и грязному от собственной же блевотины столу. Его словно каменной плитой придавили, тяжкой, неподъемной. Что с ним? Разве так ему плохо, что уже и встать не может? Может!

Выпрямил спину. Резко встал. Так резко, что легкий стул, прошелестев по мраморному полу, глухо стукнулся о соседний столик и остановился. Ручеек рвоты победно перевалился через край стола. Майкл выхватил сумку, чтоб на нее блевотиной не накапало. Развернулся – сумку на плечо повесить хотел – и все в секунду понял: Макаров! Увидел его. Узнал.

«Со-чи – лэнд оф ге-но-цид!» – взметнулось торнадо срывающихся голосов. Эхо отскакивало от мраморных полов, взлетало под высокие своды. Гремело!

«Со-чи – лэнд оф ге-но-цид!»

Майкл ничего не слышал – уши заложило собственной злостью. Выругался на двух языках сразу – и по-английски, и по-русски. Одновременно. Доблести в этом никакой не было, ругательство изобретено не Майклом, а Клаудио. Мысли неслись в панике, которую Клаудио презрительно звал «комбо фильтруй базар».

Отфильтровалось следующее. Только что в самолете из вежливости к тугоухому Блошонку Майкл и не хотел, а прослушал коротенькую инструкцию о методах защиты при гипнотической атаке. Вот уж вовремя!

Свободный от боли мозг (скорее всего, временно свободный) работал четко: надо бежать! Майкл рванул из кафе… и уперся в странную карнавальную толпу, которой ровно минуту назад в зале прилета не было и в помине. Что происходит?!

Макаров жрал Майкла холодными распутинскими глазами, у самого голова от напряжения заболела. Ничего, потерпим. Крики тут еще какие-то не в тему… «Геноцид», что ли, кричат? Или «гербицид»? Или «генацвале»? Не разобрать, базар из аэропорта устроили. Мешают сосредоточиться.

Пока объект наблюдения сидел за столом как придавленный, Макаров был очень собой доволен. Но объект выпрямил спину, резко встал! Так резко, что стул аж на метр отлетел. Сидеть, гаденыш! Выхватил сумку из-под стола, развернулся, чтоб сумку свою поганую на плечо закинуть… И в упор выстрелил по Макарову умным молниеносным взглядом! Ах ты, гаденыш узкоглазый, вычислил! Тоже интуицию имеет. Может, не узнал?

Узнал, гаденыш, узнал: по роже тень пробежала – тень сомнения. Глаза еще уже сделались. Что, китаеза, думаешь, что сбежишь? Фиг тебе. Фигушка тебе с маслицем, понял?

Гром, ураган, барабан… Лезгинка! Вспыхнула как пожар яростным дробным ритмом. Не хочешь, а возгоришься. Эхо в здании аэровокзала грандиозное. Макаров аж вздрогнул от неожиданности. И его, волчище матерого, можно на испуг взять. Обернулся непроизвольно на проклятую лезгинку, глаза от гаденыша оторвал на одно-единственное микроскопическое мгновение… И тот исчез!

Ситуация в зале прилета менялась стремительно. В центре респектабельного и абсолютно европейского аэровокзала группа странно одетых молодых людей – человек пять-шесть – истошно скандировала: «Со-чи – лэнд оф ге-но-цид! Со-чи – лэнд оф ге-но-цид!» Скандировали они с акцентом. У них получалось скорее «ленд», чем «лэнд». С «геноцидом» дела обстояли лучше: это слово как слышим, так и пишем. «Геноцид» получался великолепно. Только Майкл вышел из шока, только прозрел ушами, из поднебесья гром, барабаны. Музыка, едкая, как горчица, стремительная, как горная река. Конкретно этой музыки Майкл не слышал никогда, хорошо знал похожую – «Танец с саблями» из балета Хачатуряна «Спартак». Они, когда с Клаудио над адажио работали, думали взять и оттуда кусочек. Не легло… Но Майкл много под эту музыку катался. Ритм ее, нерв ее помнит.

«Со-чи – лэнд оф ге-но-цид! Со-чи – лэнд оф ге-но-цид!» – скандировали «странные». Теперь Майкл сообразил, что у странных на плечах – это флаги! Ярко-зеленые, с мелкими золотыми звездочками. Музыка топила их крики, уносила прочь, как горный поток уносит сорванные со дна, выдранные из почвы тяжелые камни. Поток сильнее камней. И беспощадней в своем превосходстве, хоть он, поток, всего лишь вода. «Со-чи – лэнд оф ге-но-цид! Со-чи – лэнд оф ге-но-цид!» – слова-камни, окаменевшая боль, известняк истории. Еще сто лет пройдет, известняк в гранит превратится. Или в песок. Река времени чуть изменит русло. «Со-чи – лэнд оф ге-но-цид! Со-чи – лэнд оф ге-но-цид!» – хрипят уже, сами себя не слышат. Вместо них музыка!

Едкая и бесстыжая то ли скрипка, то ли дудка, плавная мелодия льется то ли с неба, то ли из кружевного платочка танцующей длиннокосой дивы. Алое, до полу, платье. Фальшивые рукава свисают с длинных прекрасных летающих рук. Руки-змеи в целомудренной чешуе извиваются, беснуются, а стан покачивается едва-едва, будто бы и равнодушно. Чем равнодушнее, тем прекрасней. Тем горячее бьет бескаблучным копытом танцовщик-партнер. В красном пиджаке с нашитыми на груди кармашками для ружейных гильз. Знает Майкл про такой пиджак, забыл, как называется, Лариска предлагала на Майкловом костюме такие же нашивки сделать. Клаудио запретил: азиатчина, агрессивный подтекст.

Майкл протиснулся в первый зрительский ряд – подальше от глаз гипнотизера-агрессора. И вдруг – сам от себя не ожидал, будто толкнуло его что-то, – маханул сумку еще раз вокруг плеч (вроде рюкзака получилось, руки свободны) и почти без разбега, оттолкнувшись от мраморного пола, прыгнул в огненный танец!

С высоты человеческого роста упал в центр круга, подскочил на горячих пружинах – герой, джигит, мужчина! Прыжки, волчки, шпагаты… такому коня не надо, такому на сцене Кремлевского дворца танцевать!

– Кто такой?

– Из зрителей.

– Ну, хорош!

Щедрая волосатая рука режиссера Ансамбля народных танцев Карачаево-Черкесии, изловчившись, напяливает Майклу на голову курчавую белую папаху. Майкл понял. Хорошо, согласен, еще потанцую. Волосатая рука дает знак ассистенту, теперь ассистент вбегает в круг… с белоснежной буркой. Ах! Сумка с надписью CANADA, что бесновалась на спине огонь-джигита, вызывая смутную благосклонность невозмутимой змеерукой танцовщицы, теперь не видна. Теперь он якобы слегка горбатый, что сексуально. Белая бурка – княжеская вещь, не чабан в ней танцует, а гость из Канады. Танцовщица равнодушно подплывает к Майклу, ее пружины скручены так, что легче убить, чем заставить нарушить древний этикет. И не взглянет, лишь кружевным платочком махнет. Из-под белой лохматой папахи рвется лазерный луч. Но луч этот, красавица, не тебе послан. Знала бы – огорчилась. Джигит сканирует толпу зрителей. Врага выглядывает. На то он и джигит!

«Странные», кутаясь в зеленые флаги, как в шали, выскакивают в круг. Танцевать они не собираются. Они скандируют, за тем и пришли: «Со-чи – лэнд оф ге-но-цид! Со-чи – лэнд оф ге-но-цид!» Полиция, потасовка, музыка становится громче прежнего. Майкл в бурке и папахе протискивается сквозь толпу. Прочь отсюда! От Макарова прочь!

Макаров отлично видел горбатого плясуна в белом княжеском прикиде, но не задержался на нем взглядом. Макаров Майкла искал. Скверно ругался вслух. Гадал: провалился ли гаденыш сквозь землю или растворился в воздухе?

Между тем его величество случай был заинтересован вовсе не в урегулировании отношений двух особей одного пола, но разного возраста и гражданства, а в соблюдении исторического баланса.

«Странные» в зеленых флагах, как в античных тогах, были посланы в аэропорт Сочи исторической справедливостью. Ансамбль же народного танца выполнял распоряжение действующих властей. Власти ожидали возможной акции «странных» и предприняли меры. На то они и власти. Но вместо казаков с нагайками или омоновцев спрятали в засаде подсобных помещений танцоров и музыкантов. И это было гениальное решение, простое и элегантное. Что за шум, а драки нет? Ах, это счастливые местные жители приветствуют самобытными плясками гостей Олимпиады? Ну-ну! Славно пляшут! Вот и Майкл сплясал под чужую дудку. И хорошо сплясал!

…Майкл несся по аэровокзалу к платформе, с которой отправляются электропоезда. Вместо доброжелательного и протокольно-вежливого, хорошо говорящего и хорошо понимающего по-русски болельщика-иностранца – взмыленный амбал в белом одноместном вигваме из овечьей шкуры. С лохматой головой необозримых размеров. Вигвам несся вперед без предупредительных звуковых сигналов на вполне железнодорожной скорости.

Пролетая мимо, Майкл отразился в какой-то витрине и ужаснулся: персонаж компьютерной игры! Причем отрицательный персонаж, явно несущий опасность для окружающих. Полы бурки распахнулись. Это хорошо: видно, что к туловищу персонажа не привязана бомба. Сумку бы со спины снять, но как ты ее снимешь на бегу? Поворот, еще поворот, краем бурки – ух и плечищи у него! – задел какую-то старушку. Притормозил (хоть взглядом извиниться!), а она заметила, что у горбатого черкеса китайское лицо, и перекрестилась, бедная… Аллюром по ступеням вверх, глотая их парами, тройками. Где, где тут перрон?! Немыслимая архитектура!

Вдруг широкая платформа. Прямо перед глазами красный сверкающий поезд. Бегом по платформе. На бегу тряхнул плечами, скинул бурку, два гигантских прыжка… Все. Он в вагоне! В то же мгновение двери сомкнулись за его спиной. Поезд вонзился в густую темно-синюю мглу, усыпанную золотистыми огоньками. Бесшумно и плавно понес Майкла в неведомом, но верном направлении. Чем дальше от Макарова, тем правильнее направление. Любое.

«А билет? – удивился Майкл. – А шляпа?!» Шляпа, без приглашения посаженная на голову джигита-самозванца восторженной рукой режиссера из Ансамбля песни и пляски Карачаево-Черкесии (преданного не только начальству и народному творчеству), была Майклом украдена. Так же, впрочем, как и нарядная белая бурка из казенного реквизита, впопыхах брошенная им на произвол судьбы и проходящих мимо граждан на перроне олимпийского вокзала.

Кошмар! Встреча с исторической родиной началась для Майкла непредумышленным воровством. Деяния подобного рода наверняка предусмотрены какой-нибудь статьей местного Уголовного кодекса. Майкл, конечно, иностранец, но шапки по вокзалам красть ему тоже нельзя. А он украл. Как бы теперь от нее избавиться, от лохматой?

Чувства Макарова были противоречивыми, лохматыми были чувства. Даже после весьма обнадеживающих встреч в военкомате он не сильно повеселел: на патрули, на армейские, надежда слабая. И все же!

Чайка, дурак, сопротивление при задержании окажет, доказывать начнет, что он канадец. А чем ему доказать? Канадским паспортом? Эка невидаль. Сегодня у каждого вшивого иммигранта в этой вшивой Канаде такой паспорт имеется. Пожил пять лет в стране – получай на здоровье, если людей не убивал и банков не грабил. Тонкость в том, что часть вшивых (эмигрантов то есть) слиняла еще из Советского Союза. Они, типа, российского гражданства не имеют. А другая часть – уехавшие после девяносто второго года. Эти подсудны. России по гроб обязаны. Младенец мужского пола, родившийся в России и увезенный родителями хоть на Луну, но не до, а после февраля девяносто второго года, ступив на российскую землю в призывном возрасте, обязан выполнить почетный долг защитника Родины! Как прибыл, так и беги в военкомат. Не хочешь – заставим. Вся беда в том, что гаденыш Чайка родился в Канаде, а не в России… Но как докажет? И когда? На доказательство время нужно. Пока доказывать будет, Олимпиада кончится. Черт… Может, и докажет, гаденыш. Может, в канадском паспорте есть информация, где человек родился? Блин! Не подумал, не учел в стрессе… Но ничего, это дело поправимое.

Григорий Александрович Макаров написал докладную записку о том, что, по его сведениям, прибывший из Канады девятнадцатилетний Майкл Чайка является уроженцем города Москвы. Возможно, в целях уклонения от несения воинской службы в рядах Российской армии он противозаконным образом исказил информацию. Возможно, в его канадском паспорте указывается заведомо ложная информация о месте его рождения.

Все! Красиво как изложил: «По моим сведениям…» Мог, стало быть, и ошибиться. Имею право. А патрули, дай-то бог, уже по вагонам рыщут!

Вагон (вполне себе красивый, чистый, лучше, чем в Канаде) был полупустой: открытие Олимпиады уже состоялось, а туристы в подавляющем большинстве едут так, чтобы застать хотя бы одну церемонию. Либо церемонию открытия, либо церемонию закрытия. Лучше – обе.

Майкл уселся у окна, сунул сумку под сиденье, скрутился колобком – спрятался. Белые буквы на черной спине: CANADA, как иголки у ежика, торчат, а лица не видно. Уперся взглядом в темное стекло. Смотрел по касательной, чтобы не видеть собственного отражения – в дурацкой-то шапке! Снять бы ее, положить на пустое сиденье рядом, а самому встать и уйти в другой конец поезда. Просто забыть эту краденую шапку. «На воре шапка горит!» – вспомнил Майкл и ужаснулся.

«На воре шапка горит!» – мама так говорила, ругая Акселя, когда он, собака, воровал хлеб со стола. Странно, пес (при всей его любви ко всякой без разбору человечьей еде) откровенно предпочитает хлеб. Колбасой его не корми, хлеба дай! Аж дрожит при виде хлеба. Мама слегка наказывала Акселя за воровство. Не потому, что жалко, собачьи сухари не дешевле, просто вредно ему, болвану хвостатому…

«На воре шапка горит? Или не горит?» – мама трепала голову Акселя. Кожа на собачьей голове натягивалась, уши выворачивались наизнанку, и он мгновенно становился похожим на китайца, то есть на Майкла, о чем никто никогда не говорил вслух. Ни мама, ни Майкл, ни, разумеется, Аксель. Каким образом на воре могла гореть шапка, Майкл никогда не задумывался. Теперь понял: шапка жгла его, Майкла, лоб и уши, жгла неспроста, а потому что он, Майкл, вор. Докатился.

Трое военных, один маленький, круглый, лет под тридцать, и двое молодых, тощих, прошли по вагону, сели наискосок от Майкла на три красных кресла. Майкл заинтересовался их формой, поднял голову, невольно выпрямился, прижавшись спиной к сиденью.

Форма у русских солдат была «живописной», как сказала бы интеллигентная Флора. На головах зимние шапки. Называются такие шапки смешным русским словом «ушанка». Уши у шапки – как у собаки спаниель – длинные и на завязках, потому и «ушанка». Когда очень холодно, уши можно опустить и веревочки под подбородком завязать. Но тогда сразу глохнешь, наверное? Майкл никогда в жизни такой шапки не имел. Мечтал только, особенно когда маленьким был. Очень хотелось ему такую ушанку, чтобы одно ухо торчком стояло как в русских детских книжках! А что это за значки у них на груди? Большие и круглые. Армейские, что ли? Интересно. В центре вроде бы две птицы. Или одна, но с двумя головами? Майкл не разобрал. На круглых жетонах что-то написано. Род войск, наверное. Серым по синему, по-русски, естественно. Читать по-русски Майкл не умел.

Серым по синему было написано следующее: ПОЛИЦИЯ. Патруль, который Майкл принял за армейский, был обыкновенным полицейским. У старшего чина звякнула рация. Он лениво полез в карман новенькой утепленной куртки. Не форма – Армани или, как его, Долче Кабан: под олимпийский шумок сочинские первыми эту красоту получили! Достал служебный телефон, прочитал текстовое сообщение: «Задержите уклониста. Имя – Майкл. Фамилия – Чайка. Лет – девятнадцать. Лицо азиата, волосы черные. Паспорт канадский. Куртка черная, на спине белые буквы – CANADA. Шарф красный. Фото прилагается».

Из военкомата. Сами не справляются. Куда им без полиции? Старший чин зевнул. Ага! Посмотрел по сторонам. Вагон полупустой, и вроде азиатов только одна престарелая буржуйская парочка. Дорого одетые, сильно пожилые китайцы, а может, японцы, а может, корейцы, кто их разберет? Сидят, взявшись за ручки, как на утреннике в детском садике. Влюбленные старички. Тьфу, в общем. Четыре девицы-красавицы отчаянно флиртуют с двумя пузатыми папиками в дорогущих лыжных костюмах. Чемоданов вокруг них штук сорок. Чё на стеллажи-то не уложили? Боятся, что сопрут? Ну-ну. А в чемоданах чё? Золото-бриллианты? Ну-ну. Черкешенок сидит в лохматой шапке. Проверить, что ли, документы? Хрен с ним, некогда, уклониста надо искать! С канадским паспортом. А это, между прочим, не является прямой обязанностью сочинской полиции. Полицейским больше делать нечего, как военкоматам помогать? Сами бы и ловили… Эх! Кто нас слушает? Патруль встал. Пошел вперед по вагонам. Старший чин внимательно рассматривал пассажиров.

Майкл снова уперся взглядом в свое отражение в окне, в свой позор, в ворованную шапку. Снова ссутулился, колобком скрутился. Белые буквы на черной спине опять выставились напоказ: CANADA…

Полицейский патруль, не оглядываясь, бодро шагал в голову поезда. Сходить им на станции Садок. Как раз хватит времени второй раз весь поезд пройти, каждого пассажира (благо немного их) вприглядку прошерстить и из последнего вагона выйти.

Сойдя на станции Садок, откуда дорога на трамплины, бдительный патруль продолжил рейд. Подлый вор Майкл Чайка, увенчанный горящей на нем шапкой, доехал до конечной станции. Когда пассажиры стали выходить из вагона, вор умышленно замешкался, листая что-то в мобильном. Вышел последним. Шапку забыл в вагоне.

Роза Хутор! Дух захватило от красоты: бурный речной поток взят в каменные оковы набережной, отели европейской архитектуры в сдержанных, без перебора, огнях, тут фронтон подсвечен, там карниз, а вокруг – горы! Могучие. Могущественные… Скромненький такой хуторок.

– Швейцария отдыхает! – громко сказал один из папиков и начал сморкаться.

Девицы восторженно крутили головами, смеялись громче его сморканья. Майкл тоже радостно хохотнул: и от шапки избавился, и на место прибыл!

Час спустя после безуспешных поисков и даже маленького вежливого скандала в одном из отелей, где он по незнанию совершил стратегическую ошибку – заговорил по-русски, Майкл получил первую порцию хваленого (Ларисой и Клаудио) «пренебрежения к своим», которого, впрочем, не заметил. Так сильно был изумлен и разочарован.

Майкл, взъерошенный, вспотевший и голодный, удостоверился с абсолютной точностью: мисс Флора Шелдон, член канадской делегации, ни в одном из отелей Роза Хутор не проживает. И мистер Акар Турасава тоже. Про мистера Синчаука Майкл не спрашивал. Без Флоры Майкл с ним разговаривать не будет, таково решение Клаудио, принятое еще в Калгари и дважды подтвержденное сообщениями в течение перелета.

Пока Майкл летел, Клаудио и Лариска большую работу проводили. Вообще-то, все трое – и Клаудио, и Лариса, и Майкл – надеялись, что еще до прибытия Майкла в Сочи вопрос о замене Дерека Лефорта Майклом Чайкой будет решен положительно. Но, видимо, что-то у Клаудио и Лариски не ладилось. Они даже олимпийских адресов Майклу не прислали, ни Флориного, ни Турасавиного. Это хорошим знаком быть не может. Другого выхода нет, нужно «ориентироваться по местности», как Клаудио говорит. Без компаса.

– Каким идиотом надо быть, чтобы припереться в горы искать фигуристов, когда все катки внизу!

– Тише ты, Ксюха, он по-русски понимает…

Майкл не удостоил Ксюху вниманием. Ксюх на свете много, а Майкл Чайка один. Вышел из отеля «Radisson», не оглядываясь и не извиняясь. Но, вообще-то, обидно. Они что, не узнали легендарного канадского фигуриста?!

На Ксюх плевать. Продолжаем ориентироваться по местности. Если Роза Хутор свободен от канадских спортивных чиновников, значит, остается искать их либо там, где живут члены Международного Олимпийского комитета, либо там, где живут спортсмены. То есть в прибрежном кластере, где, как выяснилось, расположены и все катки. Логично? Отлично.

Мисс Флора Шелдон, член совета директоров Canadian Skating Union, беспечно висела в воздухе на высоте более полутора милей над уровнем моря, наслаждаясь головокружительной красотой. Стеклянную гондолу слегка покачивает? Или кажется? Грузинское вино в прелестном ресторанчике на Роза Плато было чудным, чудным… Прозрачная гондола плывет себе и плывет сквозь могучие леса, запорошенные слепящим снегом. Снег чист, как в раю. Как прекрасен этот мир!

Зимняя птица перемахнула с ветки на ветку, шарахнувшись от гондолы. Эка, в самом деле, невидаль завелась в горах, чудовище проворное: держится кривой лапой за железный канат и летает себе, как паук по собственной паутине. То вверх – к небу, то вниз – к морю. Паук, состоящий из одного только стеклянного глаза. А внутри люди, бедняги бескрылые…

– Горный Курорт «Роза Хутор» находится в шести километрах к востоку от поселка Красная Поляна, на северном склоне горы Аибга…

Милейшая девушка-экскурсовод добросовестно выговаривала англоязычную версию казенного туристического текста. Голосок нежный, искренний, произношение хоть и британское, но приличное. И все-таки лучше бы помолчала. Природа вокруг такая, что впору Баха слушать!

К сожалению, переводчица честно отрабатывала свой хлеб:

– Склоны наших гор располагают трассами различного уровня сложности и позволяют проводить соревнования по десяти олимпийским дисциплинам.

– Но финишная зона при этом одна на всех? – спросил Крис Синчаук и усмехнулся.

Флора уже не первый раз замечает: в России Синчауку не нравится абсолютно все. Почему?

– Да, финишная зона одна… – Переводчица потупила чудный взор.

Довольный Синчаук посмотрел на часы, вздохнул:

– Долго еще?

«Замолчите все, пожалуйста…» – мысленно взмолилась Флора и прильнула к стеклу.

Внизу плыла неспешно гравюра Дюрера. Черно-белая, бесконечная, трагичная. Снежные поляны, немые тени, замки, крепости. Вот лик печальной девы. Меланхолия здешних мест? Оплакивает прошлое и пришлых… Всадники несутся во весь опор! Льют рекой черно-белую кровь. Гравюра не знает красного. Гравюра – не жизнь, гравюра всего лишь оттиск.

Господи, как дивно, как легко плывет эта русская гондола в небесах Кавказа, как правы русские, что построили в этих теплых, но снежных местах горнолыжный курорт. Царского комфорта! Несусветной красоты! У русских, Клаудио говорил, все так – меры не знают. То, что Флора увидела в Сочи, выше всяких похвал!

В кармане звякнул смартфон. Достала, посмотрела – опять Лариса Рабин. Тысяча первый месседж, тысяча первая эсэмэска! Именно то, о чем Клаудио говорил: меры не знают. Вчера принято окончательное решение, о чем Флора немедленно Ларисе сообщила: никто и ничего в авральном порядке менять не станет. Паника не оправдана. Дерек Лефорт показывает стабильные и пристойные результаты. Лефорт и будет выступать, Майкл Чайка – нет.

Поведение Чайки и его педагогов Синчаук назвал деструктивным и скандальным. А Турасава даже бледнеет, когда о Чайке речь заходит. Можно подумать, будто Турасава боится Синчаука. Это, конечно, глупости. Боится он не Синчаука, боится он непредвиденных и неприятных ситуаций, источником которых Майкл Чайка может с легкостью стать. В этом Синчаук прав.

– Мы прибыли на последнюю станцию нашей канатной подвесной дороги. Станция называется «Роза Пик». Высота над уровнем моря две тысячи триста двадцать метров.

Девушка-экскурсовод первой ступила на маленькую платформу, Флора за ней. Замечательная, просто великолепная экскурсия к… Богу в рай. Небо близко-близко: рукой достать можно. От высоты звон в ушах. Легкий, странный. Космос на земле. Ай да русские, меры не знающие, спасибо им за этот чудесный день!

День был долгим. Экскурсия закончилась поздно вечером, когда небо уже пролило на Красную Поляну, на Розу Хутор, на горы с их снежными головами неиссякаемые сине-фиолетовые чернила, как проливало каждый вечер тысячи лет подряд. Но прежде лишь луна и звезды смели спорить с холодной мглою, теперь же божьи чернила были разведены множеством голубых рукотворных солнц: прожекторы освещали лыжные трассы. Они были установлены всего лишь в целях безопасности – разбросаны по снежным горам. Но как это красиво! Снег, сверкая мириадами голубых искр, будил небеса. И небеса стонали от блаженства, заходясь в немом темно-малиновом звоне… И безразличные горы вокруг.

Потрясенная Флора не хотела уезжать. Она видела, что и у Акара Турасавы тоже лицо какое-то странное, необычное. «Будто стихи сочиняет», – подумала она и улыбнулась. Крис Синчаук был озабочен: не опоздает ли электропоезд «Ласточка»?

– При чем тут ласточка? – спрашивал он вслух, но как бы сам у себя. – Логика российских названий непостижима.

Отвечать ему, слава богу, не пришлось: «Ласточка» радостно подлетела к перрону и распахнула двери.

Как раз в эти минуты Майкл Чайка, выйдя из отеля «Radisson» в расстроенных чувствах, изумленный тем, что его не только не узнали, но еще и обхамили, бежал в сторону перрона.

Вскочить в электричку Майкл не успел, но в ярко освященном и стремительно уплывающем вагоне он совершенно ясно увидел трех хорошо знакомых ему людей: Флору Шелдон, Акара Турасаву и Криса Синчаука! Как так? Минуту назад ему сказали, что на Роза Хутор их нет. Но вот же они! Уехали…

– Хотыте, догоним поезда?!

Перед Майклом стоял плотный мужчина среднего роста с бегающим взглядом. Что-то в нем было непривычное, странное, линялое какое-то.

«Альбинос! – догадался Майкл. – Настоящий альбинос, никогда в жизни не видел…»

– Ви Майкла Чайка?! – Альбинос пристально вгляделся в лицо Майкла и страшно обрадовался.

– Ну.

– Моя теща вас обожает, знаешь? Давай я вас подвезу! Куда?

Хороший вопрос. Электропоезд «Ласточка» движется только в двух направлениях: либо с моря в горы, либо с гор к морю. Флора и Турасава (Синчаук не в счет) только что уплыли с гор к морю. Значит, и Майклу нужно к морю.

– Мне к морю, – сказал Майкл в растерянности. – Я следующим поездом поеду.

– Обижаешь, да?

Альбинос шагнул вперед, Майкл отшатнулся от сильного запаха чеснока. Глаза у альбиноса были серо-розовые, ресницы и брови – желтые, густые, длинные. По всему лицу – кривые, разных форм пигментные пятна. Альбинос был в яблочко. «Бедняга, – подумал Майкл. – Ему еще хуже, чем мне».

– Нет, нет, что вы? Я совсем не хочу вас обидеть, просто не стоит беспокоиться…

– Ти мина уважаешь? – спросил альбинос и моргнул желтыми ресницами.

Майкл удивился:

– Что?

– Ти гост, я гостэпрэимний. Уважаешь?

«Дурак какой-то», – подумал Майкл и ничего не ответил. Надо узнать, когда следующая электричка (славное слово, уже запомнил) и где тут билеты берут.

– Ти мне дай вот тут. Пиши, что уважаешь. – Альбинос достал из кармана засаленной джинсовой куртки сложенный вчетверо газетный листок и крохотный, остро отточенный карандашик из мебельного магазина IKEA, такие бесплатно раздают, размеры и номера моделей записывать. – Всей семье пиши, теще первой. – Альбинос протянул Майклу газетный обрывок вместе с карандашиком.

На белом поле вокруг арабской газетной вязи Майкл должен был расписаться в уважении к альбиносовой семье. Теще первой.

– Я по-английски. Я по-русски не умею.

Альбинос счастливо кивнул:

– Пиши: уважаю и привет даю всем Томидиашвили. Теперь имена. Нина, Вахтанг, Анжелика…

Альбинос стоял в позе хомячка, держал огромные ладони перед собой как столик. Над этим нечистым и нетвердым столиком склонился несчастный Майкл, дыхание альбиноса было химической атакой. Тысячу лет Майкл не давал автографов. Эта встреча была странной – почти нападение. Ну и семейка у альбиноса… Человек десять уже перечислили.

– Все, больше места нет! – Майкл радостно отдал карандаш и обрывок газеты, отвернулся, жадно вздохнул. Воздух горный, чистый!

– Вот спасибо, дорогой! – Альбинос хотел Майкла расцеловать, Майкл отпрыгнул в ужасе. – Я тыбе должник тэперь. Я тыбе бистрей «Ласточка» доставлю. Я тут живу, я тут все знаю. Я теперь твой шофер, хочешь? Я – великий Майкл Чайка шофер. Хочешь? Дэньги не хочу, хочу уважаешь!

Майкл согласился. Во-первых, от альбиноса невозможно отвязаться, во-вторых, раз он местный, то действительно все вокруг знает, по крайней мере, не заблудится, в-третьих, почему бы великому фигуристу Майклу Чайке не иметь собственного шофера? За уважаешь?

Машина называлась «жигуль» или «жигу», Майкл не расслышал. Имела не автоматическую коробку передач и страшно тряслась. То ли от старости, то ли от страха, то ли от несовершенства конструкции. Майклу было предложено сесть на переднее сиденье рядом с шофером. Пахло в машине не чесноком, а бензином. Если бы пахло чесноком, Майкл тут же бы выскочил. Альбиноса звали Ираклий, но можно просто Ира. Ира распахнул грязный багажник и хотел уложить туда щегольскую белую Майклову сумку. Майкл не разрешил: с сумкой он не расстается, в сумке коньки. Когда тронулись с места, Майкл хотел кинуть сумку на заднее сиденье, но на этот раз запротестовал альбинос-Ира.

– Нэльзя! – сказал Ира. – Багажник можно, зад нэльзя. Важний груз везу! Сумка тяжелый. Нэльзя.

Важный груз был укрыт толстым верблюжьим пледом, очень похожим на тот, каким Клаудио прикрывал вечный бардак на заднем сиденье своего битого калгарийского «форда». Но бардак альбиноса Иры имел неприятные очертания – очертания трупа. Майкл мрачно и почти беззвучно хохотнул: а может, альбинос – не альбинос вовсе, а вурдалак? Альбиносом он становится временно, пока крови вдоволь не напьется? А под пледом – обескровленный покойник или покойница! «Пускай ты выпита другим, но мне осталось, мне осталось…» Лариска вечно, когда в зеркальце смотрится, эту песенку напевает. «Песенка вурдалака» называется. Майкл вроде и не прислушивался никогда, удивился даже, что гадость такую помнит.

…Ну и зачем вампиру таскать с собой обескровленный труп? Скинуть, что ли, некуда? Места вокруг мало?

Не поворачивая головы, Майкл покосился на водителя. Альбинос уверенно вел машину, прихлопывая левой рукой по рулю в такт незнакомой и неприятной Майклу музыки. «Что за рэп для бедных?» – подумал было Майкл и тут же охнул от внезапной боли, пронзившей затылок. Будто оса укусила!

С трудом он повернулся и посмотрел назад. Труп, прикрытый пледом, исчез. Вместо него на заднем сиденье сидел Макаров.

– Остановите машину! – закричал Майкл.

– Продолжать движение, продолжать спокойно движение, – медленно и каким-то противно-ласковым голосом проговорил Макаров. Даже и не громко. Мерзко.

Майкл ощутил позыв к рвоте, и снова боль в затылке. Боль была не как пуля, а как телефонный гудок. Боль уверенно проползла через голову. В левое ухо вползла, в правое выползла, волоча за собой бесконечный шлейф. Шлейф пульсировал, затухая. Майкл уже знал – времени мало. Сейчас начнется новая атака, потом опять. В конце концов он уснет, как уснул за судейским столом в Калгари во время «Дикого цветка».

Майкл нагнулся. Теперь его голова была внизу, возле самой сумки. Макарову, чтобы достичь Майклова затылка хулиганским гипнотическим взглядом, потребуется привстать. Сидя на заднем сиденье автомобиля сделать это трудно, с его-то брюхом! Уже хорошо, несколько секунд Майкл таким образом выиграл. Что еще можно предпринять? Что-то же наверняка можно!

Руки сами потянулись к молнии на сумке, расстегнули ее, нашарили коньки. Вот они, родные. Крылышки стальные… Майкл чувствовал, как в горле уже булькает, подпирает рвота. Наливается силами гадкий страх – страх новой атаки. Спокойно, время еще есть: Макарову тоже нужно с силами собраться, он тоже не железный.

На ощупь развязал шнурки на коньках, разъединил башмаки. Так, теперь берем один, снимаем с лезвия чехол, запихиваем хвосты шнурков поглубже в носок башмака, надеваем башмак на руку. На правую или на левую? На правую или на левую?! На правую. Жаль, конечно, хотелось бы иметь ее свободной для маневров, но Майкл абсолютный правша. Левой руке острую сталь лучше не доверять. Их двое, черт подери! С одним бы альбиносом справиться – игрушки, но ведь тут еще Макаров, хоть и рыхлый, брюхастый и старый, но мужик с мозгами… Такой может быть обучен какому-нибудь сволочному каратэ. Ну и что? Каратэ больше по части ног, а в машине ногами особенно не поразмахиваешь. Окей, с Богом! Как мама говорила.

Майкл резко выпрямился, одновременно приподнявшись и подложив под себя левую ногу. О, теперь он значительно выше альбиноса Иры, это серьезный аргумент. Ни Ира, ни Макаров пока ничего не поняли и не заметили. Ну-ну. Вариантов действия два. Первый – резко развернувшись, вдарить Макарову в морду локтем левой руки. Прямо в лицо. Сильно. Чтобы он впал в шок. И тут же, схватившись левой рукой за руль, правую приставить к горлу альбиноса. Стальной остро оточенный конек – вплотную к чесночному горлу. Как клинок! И потребовать, чтобы остановил машину. И выйти. А дальше что?

Боль пронзила левый висок так, что голова почти закружилась. Атакует… гад!

– Стоп ит! Стоп ит имидиатли! – Всем телом Майкл стремительно развернулся назад, к Макарову, схватил его левой рукой за горло, а правой занес над ним клинок, то есть конек.

Металл, острый, как нож, сверкнул у самых глаз Макарова. Майкл, сообразив, что Макаров по-английски не понимает, перешел на русский:

– Закрой глаза, сволочь! Выколю!

Макаров послушно закрыл глаза. Машину тряхнуло, и она резко остановилась.

– Виходы, бандыт фигурний! Виходы сейщас! И ти виходы! – Альбинос Ира повернулся назад и смотрел на Макарова. – Не был такой уговор, чтобы драка в машине. Был, чтобы тихо уснул. Оба виходы. Далше не еду!

И альбинос шустро выскочил из машины. Майкл за ним. Прямо как был, с коньком на правой руке. Только сумку схватил.

Они стояли посередине полукилометрового моста, подвешенного над тьмой. Внизу то ли река, то ли лес – не видно, не ясно. Лишь металлические канаты красиво подсвечены, остальное во мгле. Они стояли по разные стороны тупоносого уродливого автомобильчика: Майкл и альбинос. Майкл понял, что он в безопасности. У альбиноса разборки с Макаровым. Он кричал, с опаской заглядывая внутрь машины:

– Обманул – виходы! Ты мне деньги давал, обещал игры олимпийские, обещал, тот спать будэт, а тот с холодним оружием?! Я так не играю!

Майклу стало весело. Вурдалак-альбинос оказался из детского сада. Он так не играет!

Макаров, не глядя на орущего альбиноса, медленно вылез. Огляделся, сделал несколько гимнастических движений руками: махи на уровне плеч, плечи развернуты.

«Запугать меня таким образом пытается? Дурак, что ли» – подумал Майкл.

Он ошибался. Макаров просто устал лежать, скрючившись, на заднем сиденье «Жигулей». Альбинос половину своего гонорара уже получил, ну и пусть проваливает. Они квиты: за половину работы – половина оплаты. Макаров никого пугать не собирается. Взрослым людям некогда заниматься глупостями.

– Проваливай! – кинул он альбиносу вполголоса и смачно плюнул на колесо.

Альбинос, оказавшийся редким трусом, сделал вид, что не заметил. Прыгнул в свое детское корытце и потрусил в свой детский сад, увозя во внутреннем кармане грязной, но породистой и теплой джинсовой куртки (с чужого плеча) сто американских долларов пятерками. Пятерками лучше, чем одной бумажкой, приятней – кажется, что денег больше.

Макаров медленно приближался к Майклу. Плана в голове не было ровно никакого. Задуманное, невинное и чистое осуществить не удалось из-за патологической трусости случайного статиста. Оно и к лучшему.

– Звездный час? – усмехнулся Макаров, глядя на Майкла глазами-лазерами, из которых, как из автоматического оружия, он мог в любую секунду расстрелять Майкла болью. В упор. До потери сознания.

Майкл об этом знал, но уже не боялся. Страх исчез или, возможно, просто уже не ощущался из-за стресса.

Кого, в самом деле, бояться? Пожилого мужичонку, озабоченного собственным престижем? Клаудио уверен, что Макаров заинтересован в победе русского фигуриста не только из патриотических чувств. Если победит канадец, Макаров, обещавший своим подопечным и своим начальникам не просто психологическую, а магическую защиту, потерпит полное фиаско! В России – Клаудио и Лариска знают, о чем говорят, – обожают магов и чародеев. Люди там, то есть тут, миллионы долларов всякими подобными вещами зарабатывают. Макаров, конечно, не миллионер, но и не бедняк. А если сочинскую золотую олимпийскую медаль у его подопечного Павла Бачурина уведет «фигурист Ча из Канады», как Майкла на форумах прозвали, то быть Макарову посрамленным, никому более не нужным. Так что не надо, дядя, громких слов. Ты хоть и «махровый патриот», выражение Клаудио, но о своем кармане печешься. Не забываешь.

«Дядя» словно прочел мысли Майкла. Может, и не «словно», может, действительно прочел, кто его, чародея, знает? Вынул из кармана маленькую сувенирную бутылку коньяка, подошел к перилам моста, отбил край. Осколки упали на мост, коньяк пролился на дорогие кожаные перчатки. Макаров ухмыльнулся, раскинул руки и пошел на Майкла, как на медведя:

– Приехали… господин предатель! Ты, эмигрант вшивый, Родину предал. Ну, не ты, так бабка твоя.

Майкл попятился. Что делать? Вступать с гадом в рукопашную? Ишь, бесстрашный какой выискался: с мензуркой, с пипеткой против стального конька! Майкл и ростом выше, и годами моложе, и спортсмен. Куда же он лезет?! И тут Майкл прозрел. Замысел Макарова вдруг стал понятен, прозрачен, будто собственный. Все что угодно, любую глупость, любую гадость учинить, лишь бы не допустить выхода Майкла на олимпийский лед. Вот и весь замысел! Простенький, ничего сказать.

Макаров подошел вплотную. Руку с разбитой бутылкой держал высоко – на уровне глаз Майкла. Сволочь, ему любой результат подходит! Драка ему тоже годится. Где драка, там и разбирательство, возможно, арест. До конца Олимпиады «фигурист Ча из Канады» в полиции просидит. Вот Макарову и радость! Вот и победа!

– Как у тебя хватило наглости и подлости приехать в Россию? У русских медали красть?! Ты ведь по матери-то русский, по отцу лишь, как мне известно, бастард…

– I am proud Canadian. Потому что… – Майкл не договорил.

Вдали, за поворотом на мост, показался туристический автобус. Макаров стоял спиной и не видел.

Майкл рванул навстречу автобусным огням! Он бежал изо всех своих молодых сил. Чем дальше Майкл от Макарова, тем труднее Макарову всадить в голову Майкла сверлящую отвратительную боль. А мишень еще и трясется на бегу! Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз… Бух, бух, бух, бух… Молодые сильные ноги фигуриста легко несут молодое сильное тело вперед, навстречу желтым фарам. Метров двести уже осталось, не больше… Бух, бух, бух, бух… Сумка с коньками бьется о Майклово бедро. Надо бы остановиться, застегнуть молнию на сумке, снять с правой руки конек. «Нэльзя», некогда!

Майкл несся посередине проезжей части так, что водитель автобуса не заметить его не может. Заметил! Фарами замигал! Майкл бежал навстречу с высоко поднятыми руками. На правой – черная странная «голова»: ботинок со сверкающим в свете фар клинком. То есть с коньком, конечно, коньком. Откуда у Майкла клинок?

Скуля как громадная собака, как «иерихонские трубы» (мамино выражение), автобус начал загодя притормаживать. Молодец водитель – осторожен, не хочет человека убить на мокром зимнем мосту!

Загораживая собой дорогу, раскинув руки в стороны (на правой – башмак с коньком), Майкл стоял и счастливо улыбался. Маневр с побегом удался блестяще.

– Майкл Чайка! Это Майкл Чайка! Откройте двери!

Двери распахнулись. Легко и широко. Майкл поднялся в салон. Легко и быстро.

– Майкл Чайка! Майкл Чайка!

Они кричали, скорее всего, по-китайски. Это были китайские девчонки. Или японские? Смешливые, счастливые, юные. Богатые… Бедные по Олимпиадам не ездят.

Автобус, дорогой и комфортабельный, один из лучших в олимпийском автопарке, возвращал в прибрежный кластер группу японских болельщиц после их экскурсии на горнолыжный курорт Роза Хутор. Девушки не желали ехать электропоездом «Ласточка», девушки – смешливые, счастливые, юные и богатые – желали останавливаться по пути множество раз. Как только захочется остановиться, как только покажется что-нибудь за окном интересным, необычным, так и остановились: созерцать, брать пригоршнями русский снег, срывать иголочки с русских деревьев, которые, без сомнения, отличаются от японских. А электропоезд что? Электропоезд – это рутина, это скучно. Не за тем из Нагасаки летели…

Группа японских старшеклассниц из элитного частного колледжа, замученных бесконечными «дзюками» (факультативными занятиями), путешествовала по миру дважды в год. Летом девочки были в Италии, зимой посчастливилось поехать на Олимпиаду! Всем была заказана зимняя униформа – и старшеклассницам, и сопровождающим их лицам. Белые курточки, белые брючки, красные пушистые теплые свитера и красные же шапочки. Из-под каждой красной шапочки выбивались, торчали, ложились красивой волной (у всех по-разному) черные и маслянистые на вид волосы.

Красные шапочки вскочили! Наступил минутный, но полный и всеобщий восторг!

– Майкл Чайка! Майкл Чайка!

Фигурист Ча из Канады явился в девичий автобус, как Санта Клаус. С той разницей, что мешка подарков с собой не притащил, зато сам явился подарком – прекрасным, неожиданным, расцветившим рутину обратной дороги как нельзя кстати. Обратно ведь в темноте ехали, совсем не останавливались, скучали. И вдруг такое развлечение!

– Майкл Чайка! Майкл Чайка!

И трехсот метров не проехали – снова остановились. Посреди проезжей части так же, как минуту назад Майкл Чайка, стоял грузный мужчина лет за пятьдесят. Его длинные волосы сзади были перехвачены резинкой, как у девочки. По поводу этого человека никто ни о чем не просил. Водитель автобуса принял решение самостоятельно. Вошедший говорил по-русски, показал водителю какое-то удостоверение и прошел в самый конец автобуса: свободных мест ведь множество, автобус огромный. Поехали дальше.

Майкл еще раз, на этот раз куда более прочувствованно, чем в аэропорту, изумился неслучайности случайностей. Голос диктора, весь перелет из Москвы в Сочи из чужих наушников настойчиво вбивавший Майклу в мозги технику защиты от гипнотизера-насильника (главы из маминой аудиокниги, отвергнутой Майклом в Калгари), теперь вспоминался как ангельский. Теперь… именно теперь и начинается настоящая схватка экстрасенсов. Макаров – в роли гипнотизера-агрессора, Майкл – в роли несдающейся жертвы.

Память на звуки у Майкла вполне тренированная, как у любого танцовщика. И не старался, а запомнил, даже и с интонациями: «В момент, когда вы подверглись гипнотической атаке, концентрация ваших мыслей на любом объекте, отвлекающем вас от внушений гипнотизера, благо и спасение. Годится любой, даже самый незначительный, но сознательный разговор с любым посторонним человеком». Майкл начал действовать. Это было легче легкого. Красные шапочки были несказанно рады поболтать с героем спортивных форумов, «фигуристом Ча из Канады». Жаль, что время позднее, девочки устали, спать очень хочется…

Майкл пересаживался с места на место, не снимая с плеча громадной сумки. Педагоги, сопровождающие красных шапочек, несколько раз предлагали ему оставить сумку на любом из свободных сидений, но фигурист Ча не соглашался. В сумке его коньки, с коньками он не расстается. Это было странно, чтобы не сказать оскорбительно: в приютившем замечательного фигуриста автобусе едут только девочки и педагоги. Никто не собирается покушаться на сумку фигуриста! И еще одно обстоятельство. Ча как-то странно, как-то не в меру назойлив. Девочек разговоры с ним утомляют.

Поговорив с ним несколько минут из вежливости, девочка, утомленная длинным днем и долгой дорогой, засыпает… А этот Ча неугомонный пытается спящую будить, что совсем уж неприлично! Учитель Миядзава Сэн, человек непорочной репутации и большого такта, попросил милейшего Ча этого не делать. Ча согласился и тут же начал приставать с разговорами к самому учителю Сэну. Невзирая на явное сопротивление последнего, фигурист из Канады стал настойчиво просить перевести на японский язык текст канадского гимна «O, Canada, our home and native land». Получив отказ, пытаясь переубедить многоопытного педагога, он громко запел этот самый гимн, чем напугал спящих девочек. Учитель Миядзава Сэн и учительница Ёситака Цубаса стали уговаривать его замолчать. В конце концов проснулись абсолютно все девочки. Тогда русский господин, подобранный вскоре после знаменитого фигуриста на том же мосту и всю поездку тихо сидевший на заднем сиденье, встал, подошел к водителю и, видимо, начал жаловаться.

Автобус почему-то стал ехать значительно быстрее.

Водитель Петренко был мужественным человеком. Подобранный на мосту седовласый психолог сообщил ему такое, из-за чего захотелось выскочить из автобуса первым! Но он продолжал движение невзирая на внезапную и сильную дрожь в руках. Подумаешь! Ну, сумасшедший на борту, ну и что? Эка невидаль, кто у нас не сумасшедший-то? Но это у нас, а у них, у пиндосов, все по-другому. В Канаде, где-то в степях, в какой-то Альберте, один псих ехал в междугороднем автобусе. Ехал себе, ехал, а потом встал и отрезал другому пассажиру голову! Выковырял мертвые глаза и съел на глазах изумленной публики. Лет пять назад об этом много в автопарках говорили. Петренко тогда смеялся, вроде как не верил… И вот здрасьте-пожалуйста, сумасшедший из той самой Канады и из той самой ихней Альберты у него в автобусе! А автобус-то полон детей. А в сумке-то у психа острые металлические лезвия к каким-то там ботинкам прикручены, с сумкой этой псих ни на секундочку не расстается. Боится, что сопрут его лезвия. Видать, нужны сильно… Зачем бы? В автобусе-то?

С чего бы такая непруха на бедного Петренко? Известно с чего. Сглазил кто-то. И даже ясно кто. Ну ничего, если Бог даст, если в этот раз пронесет, второго не будет. У Петренко с ревнивыми бабами разговор короткий. Это ж надо додуматься, психа подослать!

По рации Петренко связался с диспетчерской, дальше мужик-психолог помог. Сам все изложил – толково, по делу. Обещали выслать встречный транспорт и «скорую помощь». Это хорошо, но Петренко и сам уже на подъезде к прибрежному кластеру. Минут через двадцать будет на месте. Может, все и обойдется, а в случае чего вдвоем с психологом импортного психа скрутят. Психолог и сейчас не просто так сидит, а зорко наблюдает. Молодец!

Чего-чего, а профессиональной зоркости у Макарова не отнять. Точнее, прозорливости.

«Ах, ах! Бедный, бедный Майкл Чайка! Перенес такую тяжелую психотравму: его не включили в сборную Канады. По всем признакам имеет место острая вспышка невроза…»

Макаров тренировался молча, входил в образ.

С Майклом Чайкой Макаров познакомился во время командировки в Канаду. Чайка – славный парень. Кто же, если не Макаров, поможет ему в трудную минуту? Поможет вовремя попасть в хорошую психоневрологическую клинику. Психолог – почти медик, почти врач. Исключительно из врачебной этики Макаров не хотел бы огласки того горячего участия, которое он принимает в судьбе канадского бедняжки…

Прекрасно. Мозг настроен на правильную волну. Макаров достал мобильный и застрочил, тыкая в буквы специальной пластмассовой палочкой: старик Яшвин надоумил, у него тоже пальцы толстые.

Все! С богом! Макаров нажал на кнопку «отправить» и захлопнул мобильный.

Майкл Чайка сидел на полу в проходе верхом на собственной сумке и что-то оживленно рассказывал двум девчушкам, слушавшим его, открыв рот. Обе красные шапочки честно спали, и Майкл это прекрасно видел, но продолжал увлеченно пересказывать содержание просмотренного в полете фильма. Фильм был неинтересный, спящие с открытыми ртами красавицы в красных шапочках тоже были Майклу глубоко безразличны, но он делал вид, что все прекрасно, что он увлечен и что его слушают.

На протяжении всей поездки Майкл ни разу не взглянул в сторону Макарова. Было не совсем понятно, зачем агрессор-гипнотизер подходил к водителю и даже говорил по водительской рации. Одно обстоятельство радовало: за все время, проведенное Майклом в автобусе, он ни разу не ощутил на себе макаровского нападения. То ли Макаров устал и потому угомонился, то ли Майкл непрекращающимися разговорами действительно сделал свой мозг неуязвимым для подлых атак врага… Последнее было бы замечательно!

Тем временем автобус въезжал в прибрежный кластер, в олимпийскую деревню. Еще пара минут, и он остановится возле гостиницы, где обитают красные шапочки. По московскому времени почти час ночи. Все справочные службы, естественно, закрыты. Как же Майклу Флору искать? Вероятно, самое правильное – идти в Ледовый дворец, как-то перекантоваться там до утра. Утром Флора сама придет, куда ей еще идти? Даже если не Флора, то придет кто-то из парников, из девиц-одиночниц, придет враг поневоле – Дерек Лефорт… Им же всем надо тренироваться. Они-то и подскажут, где искать Флору или Турасаву. Главное что? Главное – это Синчаука раньше времени не встретить!

Автобус тихо плыл вдоль длинного опрятного пятиэтажного дома. Наконец остановился возле подъезда и распахнул двери.

Двери новых возможностей внезапно распахнулись перед Николаем Лысенковым, немедленно ощутившим по этому поводу упоительное вдохновение молодости!

Ника, жена, осталась в Москве по причинам, которые не зависели от Лысенкова. Ее племянница два дня назад родила семимесячного, все семейные трудовые ресурсы были брошены на преодоление реальных и надуманных проблем, потому Ники рядом с Лысенковым на долгожданном олимпийском празднике жизни не было. Раньше бы он огорчился, а теперь только радовался, самому себе удивляясь.

Вчера он встретил ту самую «винтажную» прелестницу из Канады, которую заметил еще в Калгари во время прошлогоднего чемпионата мира. Хуже она за прошедший год не стала. Стала лучше. Или Лысенкову кажется?

В голове все крутится неизвестно чей афоризм: «Люди – как вина. Примитивные с возрастом киснут, а драгоценные становятся все лучше и лучше». Флора старше Лысенкова лет на десять. Но такое в ней благородство, что «вино ее прелести ударило ему в голову». Бедный князь Лысенков-Болконский сам не ведает, что творит. Будто девчонок вокруг мало! Девчонок много, но девчонки – лимонад. Лысенков предпочитает настоянные временем вина. Лысенков гурман. И гурману неймется.

В кратчайшие сроки он организовал себе автомобиль. Одолжил у давнего, школьных лет, друга, аборигена здешних мест. У друга авторемонтная мастерская. Это ли не везение? Вполне приличный «мерседес», перегнанный в начале текущего тысячелетия из Германии и тогда же перекрашенный из бежевого в голубой (может, прихоть покупателя, может, заметание торгово-угоночных следов). Это именно то, чего сегодня утром Лысенкову не хватало для полного счастья. Сегодня же к вечеру «мерседес» был получен. Все шло по плану, внезапно возникшему, но волшебному!

Лысенков уже выяснил, как ее зовут. Флора Шелдон. Википедия сообщала об интересующей даме любопытные и комплиментарные подробности. Флора Шелдон, в прошлом талантливая фигуристка, была олимпийской чемпионкой. До рождества Христова, но была же! Отсюда ее восхитительная осанка, ее балетная шея, поворот головы. Ее взгляд, приветливый… Взгляд, впрочем, не отсюда. Неважно… Завтра же с утра Лысенков предложит этой дивной Флоре частную импровизированную экскурсию по окрестностям. В любую ее свободную минутку. С личным и преданным гидом-переводчиком в лице Николая Лысенкова. Мацеста, Дагомыс, Лазаревское. Здесь, право же, есть что посмотреть! А ботанические сады какие! Можно, если время позволит, проехаться вдоль побережья хоть до Азовского моря! Или ближе к грузинской границе, в Абхазию… Если Флоре интересно. Но это уже после Олимпиады, конечно.

Насчет парковки «мерседеса» Лысенков договорился. Аккурат под своим окном припарковал и двинулся спать. Только к подъезду подошел – шок. Покрепче внезапных родов Никиной племянницы. Из туристического автобуса в смирительной рубашке со связанными руками выводили… Майкла Чайку! Лысенков только что дара речи не потерял. Майкла Чайку посадили в «скорую помощь» и увезли.

Что? Как? Почему?! Выясняя подробности у водителя Петренко и учителя Миядзавы Сэна, Лысенков упустил двух других очевидцев – учительницу Ёситаку Цубасу и Григория Александровича Макарова. Ёситака Цубаса увела перепуганных красных шапочек спать, а Макаров исчез первым. Лысенков узнал его имя от словоохотливого Петренко. Петренко макаровское удостоверение читал, в руках, правда, не держал, но фамилию психолога помнит точно – Макаров. Куда Макар телят не гонял. Легко запомнить.

Рассказ о том, каким образом Макаров и Чайка попали в автобус, заказанный и оплаченный японским колледжем, заставил Лысенкова о многом задуматься. С чего это они оказались на Вантовом мосту? Ночью? Только они. Никого больше…

Лысенков поднялся в номер и полез в Интернет. Через пятнадцать минут он располагал подробной картой автомобильных дорог, ведущих из олимпийской деревни в ближайший сумасшедший дом. «Скорая помощь», скорее всего, повезла Чайку именно туда. Засветло Лысенков отправится туда же, чтобы к семи-восьми утра, к утреннему врачебному обходу, быть в клинике. Расстояние чуть больше тридцати километров, дорога не займет более сорока минут.

Лысенкову можно было и нужно было поспать, что он и сделал. Время позволяло.

Майкла доставили в психоневрологический диспансер Министерства здравоохранения Краснодарского края. Не спрашивая его согласия, отсюда и смирительная рубашка, в соответствии со статьей закона о психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании.

В статье говорится следующее: «Иностранные граждане и лица без гражданства, находящиеся на территории Российской Федерации, при оказании им психиатрической помощи пользуются всеми правами, установленными настоящим Законом, наравне с гражданами Российской Федерации».

В переводе на общедоступный это означает: будь ты хоть трижды иностранец, ежели начнешь психовать, на тебя наденут смирительную рубашку и посадят в сумасшедший дом. Ты имеешь на это полное право!

Приболевший иностранец Майкл Чайка имел при себе имущество – большую белую спортивную сумку. Взять эту сумку на хранение вызвался друг больного, спортивный психолог Григорий Александрович Макаров.

Но больной начал активно сопротивляться, впал в неистовство, грозил международными санкциями. Пожилая тучная женщина, врач «Скорой помощи» с тридцатилетним стажем, решила не связываться. Больной иностранец истошно кричал по-русски, что в его сумке лежат особо ценные коньки, которые психолог Макаров, как только получит, обязательно испортит. Или вовсе уничтожит! Кроме параноидальных фантазий наблюдались также множественные дисфункции общего характера. Пришлось надеть на беднягу смирительную рубашку. Рисковать было невозможно – автобус полон перепуганных детей. Показывая больному его же собственную сумку, как собаке показывают кусок мяса, его вывели из автобуса.

В карете «Скорой помощи», зажимая сумку между коленей, больной плакал, но в остальном вел себя абсолютно адекватно. По прибытии в психоневрологический диспансер, чтобы избежать дальнейших эксцессов, пришлось пойти на компромисс и выполнить параноидальный каприз – запереть сумку в шкаф в кабинете главного врача, а ключ положить в сейф. Стоит ли говорить, что предварительно на глазах пациента был проведен подробнейший досмотр содержимого сумки на предмет наличия взрывчатых веществ?

Главный врач диспансера, Юрий Михайлович Семенов, человек сравнительно молодой и почти благополучный, что, строго говоря, редкость, так же как и полное психическое здоровье, был вызван на работу среди ночи. Исключительно потому, что госпитализировали иностранца. И привезен этот иностранец был из эпицентра Олимпиады, сам в прошлом был спортсменом олимпийского уровня, потому и свихнулся. Об этом Семенов прочитал в заявлении своего, можно считать, коллеги – главного психолога сборной Российской Федерации по фигурному катанию доктора психологии Г. А. Макарова. Случай из ряда вон. Не типичный.

Главврач Семенов был благополучен до патологии. Того парня, который на антиалкогольных плакатах советских времен уверенно говорил водке «Нет!» и загораживался от рюмки широкой трудовой ладонью, с него писали. Ни минуты не сомневаясь, он выполнил волю несчастного мальчика из Канады. Трудно, что ли? Просит о сущей мелочи, за драгоценные коньки свои боится, что вполне нормально. Сыплют же балерины в пуанты своим конкуренткам толченое стекло? Или вранье? Балерин лечить Семенову еще не приходилось, но его младшая дочка уже полгода занимается фигурным катанием, а теща и жена просто влюблены в этот, как они говорят, полуспорт-полуискусство.

Триумф фигуриста Чайки на прошлогоднем чемпионате мира главврачу не только известен, но всесторонне им прочувствован. И вот убийственная новость. Жена и теща будут потрясены! С ума сойти, тьфу-тьфу, не в диспансере будь сказано…

Майклу Чайке была предоставлена отдельная, из лучших, палата. Он самостоятельно принял нормальный человеческий душ и получил в свое распоряжение не какую-нибудь страшную, рваную, линялую больничную пижаму, а новехонькую, из резерва, почти совершенно подходившую ему по размеру. Оставлять госпитализированного в его собственной одежде инструкция запрещала категорически.

Про разного рода гаджеты – мобильные телефоны, блэкбэрри и тому подобное – инструкция молчала: составляли ее чуть не при Бехтереве, развития средств связи не предусмотрели. Да и какой вред можно нанести себе или окружающим с помощью мобильного телефона? Конечно, можно его разбить и осколком вскрыть себе вены или выколоть глаза, но пластмассовый осколок в любом случае будет недостаточно остер, чтобы перерезать вены качественно, а глаза и пальцами выдавить можно, если сильно приспичит. Да и не видел Семенов в новоприбывшем какой-либо выраженной патологии. И невыраженной не видел. Перед ним сидел взвинченный, перепуганный, оскорбленный, расстроенный, озабоченный, но абсолютно нормальный юноша. Сумасшествием, психическим неблагополучием от него не пахло. Конечно, это было субъективное и пока поверхностное наблюдение главврача Семенова. Ему предстояло глубоко и взвешенно изучить историю болезни Майкла Чайки, в которой его поведение в туристическом автобусе было описано так, что впору оставить беднягу в смирительной рубашке. Намеков на алкогольное или наркотическое отравление нет и близко.

Главврач Семенов сомневался. Он склонялся скорее не согласиться с коллегой Макаровым, но знал, как легко может ошибиться даже опытный психиатр. И как жестоко. Пусть парень пока отоспится, отдохнет. «Накормить и спать уложить», – приказал он и усмехнулся. Баба-яга в своей избушке на курьих ножках именно так, из сказки в сказку, встречала царевичей. Мудрая была баба, целительница народная…

Утром во время врачебного обхода к канадскому фигуристу Майклу Чайке приехал посетитель. Русский и высокопоставленный. Главврач Семенов выслушал гостя, сделал фотокопии его паспорта и удостоверения Союза фигуристов России и разрешил свидание.

Канада. Монреаль

«Он в сумасшедшем доме».

Элайна перепроверила, от кого было эсэмэс. Все правильно. От Ларисы. Что за чушь? Что за идиотский розыгрыш?! Лариска хочет прекратить всякое общение Майкла с Элайной? Хочет полностью ее «ампутировать», мол, не было в жизни фигуриста Чайки такого персонажа, как его биологическая мать – алкоголичка, воровка, попрошайка?

Скорее всего, так и есть. И что теперь делать? Совсем плохо Элайне. Муторно. На сердце тяжко. Добила ее Эстер своими разговорами. Спасибо, конечно, и Эстер, и Грише за их заботу, но выдерживать проповеди Эстер так же тяжко, как хвастливые монологи Нонны. Даже тяжелей. Нонка врет о самой себе, Элайну при этом не задевая и совесть ее не тревожа, Эстер же топчет ее сердце в калошах. Истерзала вконец.

Последнее, к чему пришли вчера в первом часу ночи, перебрав в двадцать пятый раз старый чемоданчик с фотографиями «еще со Львова», в котором не было и быть не могло ни одного родного Элайне лица, а были только осколки чужих биографий, линки к чужим человеческим комедиям, драмам и трагедиям, запертым где-то в небесной сети. Про линки сказал Гриша. Он в компьютерных делах продвинут не по возрасту. Остер и быстр, как подросток. Я, говорит, родился слишком рано, а то быть бы мне программистом-миллионером, Тёрочке на радость.

Гриша думает только о Тёрочкиной радости. А Тёрочка тем временем стерла Элайнину душу в кровавое месиво, в живой фарш, из которого что хочешь, то и лепи. Элайна поверила, что мать и ее, Элайну, так же сильно любила, как Майкла. Что и за нее тоже бы умерла, как за Майкла, просто не было у нее такой возможности. Что мать (любая!) за своего ребенка (любого!) жизнь отдаст, не задумываясь. И что… что Элайна сама себя еще не знает до конца, что она, Элайна, тоже мать. И за Майкла, за Мишутку своего, жизнь отдаст… счастлива будет, если возьмут…

Элайна слушала-слушала, да как разревется! Ну, сколько же можно душу на тёрке тереть? Кровью же истекает, слезами горючими. Ну пожалейте, ну остановитесь, замолчите! Так пробрали Элайну старухины слова, что под подбородком железы набухли, заболели, во рту стало кисло-солоно, левая рука отяжелела, а голова, наоборот, прояснилась. Будто внутри Элайниной головы лампочку зажгли. И сразу стало видно, что важно, а что ерунда.

Элайна взяла селфон и набрала номер Майкла. Абонент недоступен. Тогда Элайна послала эсэмэс Лариске: «Как дела у Майкла?» И тут же получила бредовый ответ: «Он в сумасшедшем доме».

Сука Лариска! Давно известно. Но Элайне до ее сучества дела нет.

Элайна позвонила Клаудио. В конце концов, она имеет право на информацию? Права биологической матери каким-то образом законами регламентируются?

– Не тарахти, говори спокойно.

Голос Клаудио не звучал ни агрессивно, ни иронично. И на том спасибо. Значит, заговора против Элайны между Клаудио и Лариской нет. Не смеются они над ней. Не издеваются. У Клаудио голос будто дрожит, что странно. Связь вроде нормальная, слышно хорошо.

– Мы отправили его в Сочи по туристической визе. Он должен был прямо из аэропорта ехать к Флоре и показать ей свое катание. Тебе долго объяснять. Ты не знаешь… Лонжа вернулась.

– Что вернулось?

– Неважно… Он прыгать снова стал, как на чемпионате прыгал. Понимаешь? Как в прошлом году.

– Я знаю.

– Слушай! Не перебивай! Если все знаешь, зачем звонишь?

Элайна заткнулась. Что кадыкастый Клод, что кривоногий Клаудио, мужики все одинаковы – мелочные, ничтожные лилипуты, которым в лицо надо говорить, будто они супервеликаны. Или молчать. Элайна молчит. Клаудио продолжал медленно, Элайне казалось – издевательски.

Элайне казалось… Клаудио и не думал над ней издеваться, честно рассказывал, как развернулись события, хоть Элайна по большому счету честности и не заслуживала. Но кто считает? Хочешь знать – получай информацию.

– Тот подонок, для которого ты Майкла камерой снимала… Московского профессора помнишь? Тот гад ползучий встретил Майкла в аэропорту и сразу полез на него с гипнотической атакой. Майкл стал защищаться, ну и угодил в сумасшедший дом.

– Он что, с ума сошел?

– Да здоров он, о чем ты говоришь?! Трагедия в том, что он на лед выйти не успел. Он не может доказать, что опять летает…

– А у меня съемка есть! – воскликнула Элайна и осеклась. Проговорилась…

Через пятнадцать минут на мобильный Майкла Чайки поступило сообщение с видеофайлом в приложении:

«Ты запретил мне снимать твое катание, поэтому я тебе про эту съемку ничего не рассказала. Я сейчас говорила с Клаудио. Он считает, что это видео может тебе помочь. Пожалуйста, не сердись на меня. Твоя мама».

Элайну бил озноб. «Твоя мама» – это о ней? Она не попрекает, не просит денег, ей ничего не нужно от ее сына. Она только хочет его защитить, она только хочет помочь своему ребенку. Неважно, сколько ему лет. Хоть сто. Живая пробирка, в которой его зачали, живая колба, в которой вырастили его эмбрион, бывшая Корова, алкоголичка, воровка… Она любит сына больше жизни!

Руки тряслись так, что с телефоном управлялся Гриша Фокус. И видеофайл цеплял, и адрес набирал.

Эстер резала лимон к чаю, плакала в три ручья и время от времени громко вскрикивала:

– Ах, Нинушка, Нинушка! Если б ты знала!

Это чтоб и Элайну тоже поскорее до сумасшедшего дома довести.

Сумасшедший дом с уютным и не особо травмирующим названием – психоневрологический диспансер – находился на улице Дагомысской. Поломав все планы, отменив все встречи, Лысенков мчался в утренней мгле и тумане через Адлер и Хосту в Сочи, на эту самую улицу.

Сочи – город длинный. Вьется вдоль моря, ластится к берегу: у берега вся экономика. Гостиницы, рестораны, частный сектор. Теперь вот олимпийские объекты. Все хотят быть ближе к морю, даже зимой. Голубой «мерседес» шел достойно, без скидок на возраст, хоть машине больше пятнадцати лет. Будь она девочкой, можно было бы день рождения праздновать. «Свит сикстин» – сладкие шестнадцать. Но «мерседес» – мальчик, более того, голубой. А вот и диспансер. Диспансер – это же ничего страшного, мирное и приличное слово. Кто здесь про сумасшедший дом говорить может? Только сумасшедшие.

Приняли Лысенкова любезно. Главный врач попытался выяснить, при каких обстоятельствах Лысенков с Майклом Чайкой познакомился, как может охарактеризовать поведение больного в привычном для него окружении. И так далее, и тому подобное. Хороший и внимательный врач. А еще говорят, что в сумасшедших домах, пардон, в психоневрологических диспансерах некому работать. Что там работает кто попало, да и тех не хватает. Лысенкову хватило. Его главврач допрашивал. Пардон, спрашивал. Он отвечал. Вежливо, но неохотно.

Удивительно, что ни встреча с Майклом, то непременно допрос! Наконец повели к Майклу, и только тут Лысенков сообразил: он пришел с пустыми руками, без гостинца, но где и что он мог ночью купить? Пол-литра у бармена?

Майкл внимательно смотрел на погасший экран телефона. Там сидело насекомое. То ли мотылек, то ли комар. Сидело смиренно, агрессии не проявляло, но время от времени пошевеливало коротенькими усами-ресничками. Крохотная темная головка, два прозрачных крыла и мерзкое туловище, оседающее на стекло. По сторонам ноги. С одной стороны три, с другой – только две.

Майкл повернул телефон боком. Насекомое, хромая, поплелось обратно – наверх, в сторону, противоположную повороту. Бедняга, инвалид, кто б он ни был! В какой драке ногу потерял? Солнечный луч, первый пробившийся сквозь утренние облака, согрел крылатого незнакомца и обласкал. Туловище тошнотворно сверкнуло желтым. Гадость какая! Майкл хотел еще раз повернуть телефон, но передумал. Зачем пугать божью тварь? Взял оловянную ложку, которой только что съел жидкую больничную овсянку, подставил крылатому: полюбопытствует или нет? Тот пошел. Медленно переместился с теплой пластмассы телефона на холодное олово ложки. Майкл встал на стул, поднес ложку к открытой форточке зарешеченного окна. Холодный воздух, морем и снегом пахнущий, коснулся лица. Не ветер – свежее дыхание. Утро, солнце, свобода – весь мир находился по ту сторону решетки, Майкл и крылатый – по эту.

Так же, как и Майкл, насекомое узнало запах свободы, вкус вольного влажного воздуха, но, в отличие от Майкла, оно крылья держало при себе. Мгновение, и белесые крылышки исчезли в амбразуре форточки! Майкл с оловянной ложкой в протянутой руке остался там, где был. В тюрьме. Ах, если бы и ему кто-нибудь поднес оловянную ложку помощи…

Звякнул мобильный: пришло сообщение. Майкл слез со стула. Элайна прислала какой-то довольно тяжелый видеофайл.

Он проигрывал это видео раз десять! Он знал, что батарейки почти разрядились, что селфон вот-вот сдохнет, но остановиться не мог.

Зарядного устройства не дадут, это же провода, псих может причинить себе вред, да и розетки электрической в комнате – или, как ее, в камере, в палате? – нет ни одной. Насмотрелся уже, хватит, остановись! Больше не нажимай «плэй»…

Голоса собственного разума Майкл не слышал. Как открылась дверь, не услышал тоже.

– Доброе утро, молодой человек. К вам гость.

Судорожно выключил телефон, спрятал в карман пижамной куртки и тут же сообразил: хотели бы отнять телефон – отняли бы. Раз оставили, значит, можно.

В комнату вошел врач, с которым Майкл вчера разговаривал, и… убийца матери – Николай Лысенков! Точнее, не так. Майкл его подозревал, но подозрения не подтвердились…

– Доброе утро, молодой человек. К вам гость, я не буду вам мешать, – сказал врач и вышел.

Майкл молча смотрел на Лысенкова. Волком.

– Я видел, как тебя выводили из автобуса.

Майкл молчал.

– Я к тебе приехал… Что-то привезти? Чем я могу помочь? Кому-то сообщить?

– Вы… моей маме однажды уже помогли!

– Я ни при чем! Тебя уже и Потапов убеждал, и полиция ваша канадская! Что мне, скальп снять, что б ты поверил?!

– Зачем мне ваш скальп?

– Слушай, объясни, каким образом ты и Макаров оказались в японском автобусе?

– Он за мной еще в Калгари следил. Мать мою… биологическую… подкупал. На меня в августе еще нападал. Я за судейским столом уснул. Он колдун, ваш Макаров. Ро-Ро… Распутин! Гипнотизер-разбойник!

– Да брось ты… Он психолог, но он не гипнотизер.

– Ха! Много вы знаете! Я защищался, потому сюда и попал… Я не псих и никогда психом не был.

– Конечно нет!

– Да прекратите вы… Не нуждаюсь.

– С чего ты взял?! Я тебе вовсе не подыгрываю. Когда ехал сюда, может, и сомневался, а сейчас уверен – ты с ума не спятил. Я… сам Макарова ненавижу. Именно ненавижу. Он, даром что психолог, дремуч, как портянка.

– Как что?

Лысенков засмеялся:

– Знаешь, как с тобой разговаривать трудно?

– Ну и не трудитесь.

– Ладно, проглочу… Забудь про Макарова. Ignore him![31] Теперь пришло время новой России. Сильной, цивилизованной! Я люблю эту страну так сильно, что сказать тебе не могу. И ты ее полюбишь! Это ж родина твоя! Ты ж по матери русский! А отец кто?

– Кон в пальто.

– Не кон. Конь. Конь в пальто. Кон – это в казино, а тут – конь.

– Лошадь мужчина?

– Угу. Слушай, можно я в уборную на минуту?

– Я могу вам запретить?

– Ну, подожди, в общем.

– У меня есть выбор?

Лысенков вышел, оставив на стуле дубленку, на столе шапку, а рядом с ней ключ от машины. Мужская клетчатая сумку «Луи Виттон» с кредитками и наличными как висела у него на плече, так и осталась висеть. Сходила с Лысенковым в туалет и вернулась.

Майкла в палате не было. Дубленки, шапки и ключа от машины – тоже. Позже выяснилось, что пропал и «мерседес».

Каким образом Майкл вышел из диспансера, он и сам не понял, кажется, это был какой-то запасной пожарный выход. Зимнее солнце кинулось в глаза, ослепило, согрело. Может, это хороший знак? Только за порог ступил, а солнце уже целоваться лезет!

Через задний двор Майкл пробрался на парковку и сразу увидел машину Лысенкова: сотрудники диспансера передвигались не на «мерседесах». Открыл, сел, поехал. Нормальная западная машина-автомат, ни малейших вопросов… кроме одного: куда ехать-то? Пока это неважно. Пока постам не сообщили, пока из «мерседеса» не вытряхнули, задача одна – немедленно убраться отсюда прочь.

Мобильный сдох. Доигрался болван, все глаз не мог оторвать от своих квадруплов, так радуйся теперь! Ни GPS, ни мобильного с Интернетом. Зато… на пассажирском сиденье белый листок с одним-единственным понятным словом – Google, остальное по-русски. Майкл русских букв не знает. Майклу что по-русски, что по-древнегречески. Или на шумерском, на глиняной табличке. Листочек, однако, не простой, а золотой. Как в русской сказке про курочку Рыбу или как-то похоже (имена из русских сказок почему-то плохо запоминаются). Листочек – распечатка маршрута! Лысенков ехал из Олимпийского парка в сумасшедший дом, Майклу – обратная дорога. Читай с конца. И все в порядке.

С тем, что «мерседес» подвернулся, повезло исключительно. Пешком до Олимпийской деревни дойти невозможно. Пока дойдешь, так устанешь, что кататься не сможешь. Кроме того, в пижамных штанах по городу особенно не погуляешь. Хорошо, что на Майкле дубленка и шапка. Ушанка, он о такой с детства мечтал! А как ехать он уже, можно считать, разобрался. На лысенковском листочке шесть раз указана дорога М27. После нее идут стрелочки то вправо, то влево. Значит, эта самая М27, скорее всего, хайвей. По ней до Олимпийского парка и нужно ехать. А в самом парке никакой GPS не нужен. И так все видно. В Калгари тоже Олимпийский парк имеется, построили в прошлом веке к Олимпиаде восемьдесят восьмого года. Посреди парка широкая аллея: Canadian Olympic Road – Олимпийская дорога Канады. Когда Майкл совсем маленький был, мать часто возила его в Олимпийский парк на санках кататься. Ей название нравилось.

…Погони, однако, нет. Почему бы это? Майкл немного успокоился.

Лысенков тоже. Лысенков тоже успокоился. Сначала он сидел в палате за плотно закрытой дверью, никому не жалуясь ни на исчезновение Майкла, ни на исчезновение дубленки с шапкой. Про «мерседес» он еще не знал наверняка, но вполне догадывался. Лысенков все понял и давал Майклу время уйти. Пока врачи не хватятся, он не скажет ни слова. А может, и самому исчезнуть? Нет, исчезнуть нельзя: подумают, что Лысенков Майкла Чайку похитил. Киднеппинг по-английски. Подсудное дело.

Смирно, чинно, тихо и потрясенно Николай Иванович Лысенков сидел за столом и смотрел в окно. «Исполняющий обязанности сумасшедшего, – подумал он о себе, хрюкнул со смеху и сам себя осадил: – На международный скандал нарываешься?»

То, что Майкл здоров и нормален, было яснее ясного. То, что Лысенкова не тронут за его молчание, тоже вполне логично. Единственный пострадавший – главврач. Что делать, такая у главврача работа. Вредная. Не просто ведь клиникой заведует – сумасшедшим домом.

Пока в окно смотрел, Лысенков и алиби себе выработал. Пошел, значит, Лысенков в туалет. Вернулся, а Майкла и нету. «А почему нету?» – якобы спросил себя Лысенков. «А потому, что его на процедуру забрали», – якобы ответил он сам себе. Как процедуру закончат, так и вернут Майкла в палату. А почему дубленки и шапки нет? А потому, что их, наверное, для сохранности санитарка в гардероб унесла. Или в кабинет главного врача, если гардероба нет. Точно!

Ну, вот и хорошо, вот и славненько. Исполняющий обязанности сумасшедшего глубоко и облегченно вздохнул. Странно все-таки. Как настойчиво Провидение (или кто за него?) все вплетает и вплетает в канву его жизни прихотливую ленточку жизни этого мальчика, узкоглазого канадского русского.

Тренерша Лариса Рабин, та еще штучка, оставила его с умирающей и убежала… Очень может быть, что если б Лысенков не вошел, то Нина Чайка не умерла бы…

Лысенков положил локти на стол, голову на локти, закрыл глаза и сделал вид, что спит.

Двоечник он. С последней парты.

Голубой «мерседес» шел мягко. Майкл спокойно вчитывался в распечатку обратного маршрута. С цифрами полный порядок, цифры понятны по определению: весь мир пользуется арабскими. Вот-вот… Великие люди. И никто им роялти не платит! Наоборот, в аэропортах дольше всех проверяют. Что логично. Али-Баба и сорок его коллег-разбойников – не террористы ли? Но за цифры спасибо. Единый мировой стандарт – это здорово! Теперь буквы «км». Это понятно, километры, что же еще? А вот названия улиц проигнорируем. Их читать необязательно, их достаточно просто сопоставлять, выбирать по принципу подобия. На скорости это трудно, невозможно даже, слишком длинные тут названия. Как индийские… Одно название – «ТУАПСИНСКАЯ», другое – «ТРАНСПОРТНАЯ». Не перепутать бы!

Поворот на М27 с той улицы, которая «ТРАНСПОРТНАЯ». Спеллинг следующий: ти, пи, эй, эйч, си, непонятная буква, оу, пи, ти, ач, эй, зеркальная ар. Вот эта улица. Нашел! Поворот через двести пятьдесят метров, затем четыреста метров без обозначений, скорее всего, прямо и… М27! Родная!

Теперь до Олимпийского парка тридцать восемь километров двести метров. По этой самой М27. Главное не свернуть, куда не надо, не сбиться случайно с магистрали. Дорожные указатели здесь абсолютно цивилизованные. Если не выпускать их из вида, то все окей. Что так жарко? Ну и печки в «мерседесах»!

Майкл скинул ондатровую ушанку на пассажирское сиденье. Обожает он это смешное слово – «у-шанка». Похоже на Шри-Ланка… Без шапки, между прочим, лучше обзор.

Включил радио.

«…Любовь похожая на со-о-он!» – орал низкий женский голос. С хрипотцой. Шикарный голос. Майкл тоже стал орать. С наслаждением, прихлопывая в такт по рулю: «Счастливым сделала мой до-о-ом. Но вопреки законам сна-а-а пускай не кончится он-а-а!» И снова заход на истошный вопль. Изумительно!

Погода тем временем переменилась. Солнышко спряталось, будто и не было его с утра, сразу резко стемнело, вскоре пошел снег. Настоящий снег, как в Калгари. Густой, мокрый, тяжелый.

Майкла обогнала полицейская машина. Букв он не знал, прочитать слово «ПОЛИЦИЯ» не мог, но по общему казенному впечатлению, по тому, как нанесены на белый корпус синие буквы, а на синий фон – белые, понял мгновенно: полиция! И фонарик-маячок на крыше.

Машина спокойно проехала мимо. Голубой «мерседес», за рулем которого сидел человек в голубой пижаме, никого не заинтересовал. Пижама-то под дубленкой, а штанов никто не видит. И не увидит, пока Майкл не выйдет из автомобиля. А если его остановят? А если остановят, надо бежать. Документов у Майкла с собой никаких, все в сумасшедшем доме осталось… Может, и обойдется, «пронесет», как Клаудио говорит. Скорость шестьдесят километров в час, ехать осталось километров двадцать. Минутное дело.

Дорога не Амалфи Коаст, конечно, но очень живописна. Справа – море. Черное море в белом снегу. Или это барашки на воде? «Мерседес» въехал во тьму, в короткий сырой тоннель, а когда вынырнул из тоннеля, то море исчезло. Какой-то городишко вместо моря. Пальмы уже в снегу. Как их быстро… Белые шляпки на листьях-волосах. Зелень с проседью. На черной коре – доброкачественные снежные опухоли, растут со скоростью падающего снега. Сезонный каприз субтропиков.

Майкл бывал и в Италии, и в Испании, и в Японии. Юниором еще поездил с Лариской за ручку за казенный счет. Майкл видел много красивых мест и может авторитетно заключить: в России красиво! Может, Лысенков прав? Новая Россия действительно не та, из которой Потапов бежал? И мама…

Ситуация на дороге изменилась. Справа появился громадный грязный грузовик, крытый брезентом, а сзади – явный дурак на вишневом тупоносом автомобильчике, как у альбиноса Иры. Русские зовут эти машины как-то на «жи», Майкл на нервной почве забыл название. Мигает и мигает, идиот! Что Майкл сделать-то может, куда ему перестраиваться? Два ряда всего на дороге, в левом ряду Майкл, в правом – грузовик. Мигай, не мигай, дорогу уступить не могу, да и знак висит – шестьдесят километров в час максимум. Дурак на своем «жи» совсем совесть потерял, на клаксон жмет. Майкл превысил скорость. С волками жить – по-волчьи выть. Сейчас он обгонит грузовик и даст нетерпеливому «жи» дорогу. Странный звук! Неужели задел? Не может быть! Майкл резко увеличил скорость, уходя от грузовика. Вдруг из-под земли между Майклом и грузовиком возник абсолютно допотопный «ягуар» с гнутой, чуть покореженной мордой. «Ягуар» мчался в сантиметре от Майкла, только что бампера не касался. Он-то с какого перепугу? Не его ведь Майкл задел, а грузовик?

«Жи» слева идет, с Майклом окно в окно. Как в кино. На пассажирском сиденье смуглый парень в широкой кепке. Опустил стекло, кричит что-то Майклу, рукой какие-то жесты делает. Совсем они его зажали: «жи» слева, «ягуар» сзади. Хотят, чтоб Майкл остановился? Они что, между собой знакомы? Переодетая полиция? Или… Макаров! Опять кого-то нанял. Или… Из сумасшедшего дома? Санитары?

Майкл нажал на педаль газа. «Мерседес» легко и непринужденно вырвался вперед, оставив и убогонького «жи», и престарелого «ягуара» позади. Дорога была влажной от снега, с крутыми поворотами. Справа опять появилось море. «Не перевернуться бы, – подумал он. Снял ногу с педали газа и тут же увидел, как из-за поворота выскакивают, задыхаясь, «жи» и «ягуар»! Морды у обоих в снежной пене, фары выпучены… То есть включены. Нет, Майкл не испугался. Гонка вдоль моря! Будет что Клаудио рассказать. Сбежавший из сумасшедшего дома всемирно известный фигурист Майкл Чайка лидирует.

Минуты через четыре, максимум через пять – времени он не засекал – преследователи отстали. О том, что это была обыкновенная автомобильная подстава, Майкл узнает уже после Олимпиады, а пока… Лох из Канады въехал в прибрежный олимпийский кластер раньше, чем надеялся. Спасибо подставлялам – стимулировали! Лох («личность, обиженная хулиганами») спокойно и нагло проехал по Олимпийской деревне и остановился только тогда, когда увидел то, что искал: знакомое по фотографиям здание Ледового дворца «Айсберг». Машину он оставил на какой-то чужой парковке, абсолютно об этом не задумываясь. Не до штрафов за неправильную парковку сейчас, извините!

Майкл понятия не имел о специальном указе президента. О том, что в олимпийский Сочи, как в Венецию, въезд на автомобиле запрещен, что по новым правилам даже жители окрестных сел должны оставлять машины у городской черты, как тапочки у порога, и пересаживаться в общественный транспорт. В Венеции – речные трамвайчики, в Сочи – старинные рейсовые автобусы. Не старые, а именно старинные. Романтика!

Голубой и глубоко блатной «мерседес» с местными сочинскими номерами и спецпропуском в Олимпийский парк на ветровом стекле был большой победой лысенковского обаяния. Николай Иванович Лысенков, сам себе удивляясь, бил копытом, выбивая из родной российской почвы изумруды охмурения – так сильно его интересовала немолодая канадка Флора Шелдон. Майкл же, вовсе не ведая ни о тотальной автомобильной обструкции, ни о многочисленных контрольных постах, держался за рулем и на дороге так отрешенно и нагло, что его пропускали, как пропустили бы… внучатого племянника последнего наместника Крыма, члена семьи председателя Международного Олимпийского Комитета; мэра горда Москвы…

Наглость города берет. Неведение – бесхитростная и безотказная ее замена.

В половине девятого утра в вестибюль Ледового дворца «Айсберг» уверенно вошел гражданин в темно-серой дубленке отменного качества и дорогой ондатровой шапке. Его резиновые банные тапочки-вьетнамки, надетые на босу ногу, слегка пришлепывали по каменному полу. Над шлепанцами при каждом его шаге элегантно вились голубые широкие пижамные штаны в полоску. Винтажная мода!

Гражданин вежливо, но настойчиво интересовался тем, как попасть за кулисы. Где тут не зрительский, а служебный вход? Говорил он по-английски, паспорта болельщика при себе не имел и немедленно стал объектом внимания охраны. Он охотно назвал себя, но предъявить документы отказался, искренне удивившись, что его не узнают в лицо.

Уже минут пятнадцать они стояли и препирались. Винтажный модник в шлепанцах и ондатре, выдающий себя за всемирно известного фигуриста Майкла Чайку. Линейный охранник Стас, мускулистый, как собака породы боксер. Переводчик Толя, сутулый, худенький, со слабым знанием английского языка, но настоящим (не купленным) дипломом. Младший администратор Жанна на десятисантиметровых каблуках (туфли черные, подошва красная – знатоки оценят). И волонтер Клавдия Ивановна из Череповца, единственный человек в группе задержки, который не только сразу узнал «летучего канадца», но и мгновенно перешел на его сторону.

«Как это Майкла Чайку не пустить?! Совсем сдурели, нехристи!» – с этой светлой мыслью Клавдия Ивановна, никому ничего не докладывая, тихо от группы задержки отделилась и старушечьей рысцой побежала за кулисы – искать свою подружку-приятельницу, суперскую тренершу и звезду экрана Наташечку Карцеву.

У Карцевой не было шеи, у Карцевой были глаза. Она умела накрасить их так, что, сияя, они растекались от виска до виска. Широкая бледная переносица разделяла всегда влажную и заметно выпуклую бирюзу, как на карте какой-нибудь светло-желтый перешеек разделяет два моря.

Карцева любила свои глаза! И свой дивный греческий нос, хоть он мог бы быть и поменьше. И свой характер, хоть он и не дивный, в отличие от носа, и для женщины, мягко говоря, крутоват.

Наталья Юрьевна Карцева – дочь летчика-генерала. Она и сама была генералом. «Генералицей», как звал ее бывший муж. «Генералица» – подозрительно похоже на «карлица». Это было злое послеразводное прозвище. Эпилог.

На Олимпиаде выступали танцоры Карцевой. Медали она от них не ждала никакой. Займут шестое, пятое, четвертое место – расцелует обоих. Большего из них не выбьешь, да и любимыми «карцевятами» они никогда не были. Так, самотек за неимением ничего лучшего…

Последние два года Карцева жила совсем плохо. На бывшего мужа «генералице» плевать абсолютно. Карцеву ранила бывшая дочь. Ранила больно, смертельно. Вышла замуж за австрийца, уехала к нему в Инсбрук, родила ему тройню (последствие борьбы с бесплодием). Матери – родной матери! – знать не желает. Характер, мол, у Натальи Юрьевны деспотический.

Чушь и клевета! Характер обыкновенный, тренерский. Не было б характера – не было б и спортивных побед. С другой стороны, не было б характера – не было б и у дочки бесплодия… Ох, лучше прошлое не ворошить. Хоть до конца Олимпиады можно оставить прошлое в покое?! На то и Олимпиада, чтобы от счастья в личной жизни отвлечься.

На ловца и зверь бежит. В роли зверя – Клавдия Ивановна из Череповца, шустрая волонтерша, лет двадцать обожавшая Карцеву через телевизионный экран, а при личной встрече немедленно предложившая объекту обожания услуги Санчо Пансы. Простирнуть-погладить? Горчичники поставить? Компресс на поясницу с водкой?

Прибежала в панике. Караул! Канадского героя, чемпиона мира Майкла Чайку, у которого в прошлом году мать-то померла, пока он выступал… Того, что летает, помните? Во дворец не пускают!

Карцева слушала, морщась. Вздохнула. Задумалась. Майкл Чайка воскрес? Может, оно и кстати. Чем не повод, чтоб вмешаться, развлечься и заодно партию в шашки сыграть?

Наталья Карцева, легенда российского спорта, первая среди равных, лучшая среди первых, «мать Наталья Терезовна» для дюжины олимпийцев, сотворенных ею из праха, снизошла и вникла. Винтажный модник в пижаме и банных тапочках прошлепал к малой тренировочной арене и был бережно передан с рук на руки: Карцева вручила новоприбывшего изумленной канадке Флоре Шелдон, встретившей соотечественника широко открытым в изумлении ртом. Объятия она открыла чуть позже.

Охранник Стас, привычно и несильно подрагивая мускулатурой, неизменно оставался рядом, осуществляя сестринский патронажный надзор за происходящим.

Они были ровесницами, снежная баба Наталья Карцева и снегурочка Флора Шелдон. Разница заключалась в том, что Флора однажды, хоть и давно, сама взошла на олимпийский пьедестал, а Карцева только подсаживала туда других. Да, стояла на тренерском мостике, да, триумфально размахивала кулачками над головой. Но сама-то на пьедесталы не поднималась… Попой не вышла. Тяжелой, чугунной, неповоротливой.

Во всем остальном Карцева была успешнее, чем Шелдон, с которой мысленно соревновалась. Привычка у Карцевой такая – соревноваться по поводу и без повода, следствие спортивного характера.

Наталья Карцева, звездный тренер, могла бы на Западе деньги лопатой грести, но из патриотических чувств живет в России. Наталья Карцева, дочь генерала, всегда была и в новые времена остается патриоткой России. Не тупо красно-коричневой, как Макаров, а умеренной. Умной.

Вот если б дочка вдруг в Инсбрук позвала, тогда другое дело… В Инсбруке катки не хуже московских…

Но дочка не звала. Карцева скучала, спала на ходу, тренировала в родных пенатах. Второе пришествие Майкла Чайки, которого уже не ждали, было более чем кстати. Нет, Карцева абсолютно не забыла макаровского, годичной давности, доклада. Много позже до нее доползли верные слухи о том, что Майкл Чайка свой дар потерял, катается настолько плохо, что его просто стыдно было на Олимпиаду посылать, потому и не послали…

И вот теперь в пижаме и тапочках он прорывался к своим. Зачем бы ему? Известно зачем: на олимпийский лед рвется. Зачем еще?

«Что вы, Григорий Александрович, стесняетесь вслух-то произнести? Что четверные Майкла Чайки имеют мистическое происхождение? Это, что ли, у вас комом в горле стоит?» Именно Карцева на совещании годичной давности первой озвучила светлую мысль. Первой догадалась! Женщины к мистике более расположены, чем мужики. И вот всеми своими талантами и к мистике, и к тренерской работе, всеми фибрами своей одаренной души Карцева хочет сейчас лишь одного-единственного: чтобы Паша Бачурин не взял олимпийского золота! Чтобы он вообще ничего не взял! Ни золота, ни серебра. Пашу, тридцатилетнего инфанта, конечно, жалко… Но он предатель! Этот мягкий, добрый, маленький мальчик. Умел предавать – умей и проигрывать. Жаль, что золото домашней сочинской Олимпиады уплывет за океан к бывшим или, может, не бывшим идеологическим недругам, но если это необходимо, чтобы Яшвина уязвить и унизить, то Карцева согласна! Можно подумать, от нее что-нибудь зависит… Можно подумать, Майкла Чайку без нее на каток бы не пропустили. Смешно!

Правда, есть один существенный нюанс. Если, в силу понятных причин, канадцы захотят вместо Дерека Лефорта выставить в мужском одиночном Майкла Чайку, им придется пройти несколько кружочков бюрократического ада. Короткую программу мужчины катают уже завтра. Вечером, правда. А ведь еще и на допинг-контроль время нужно, и на сверку музыки, и на переоформление протоколов, в конце концов. Можно элементарно не успеть. Так что лишние час-полтора, которые подарила канадцам сердобольная Наталья Карцева, лишними никак не окажутся. Спасибо ей от канадцев, не дай бог, не нужно. Ей нужна пощечина Яшвину. Звонкая такая, тяжелая. Из тех, после которых на пенсию.

У Карцевой не было шеи. У Карцевой были глаза. Правый – зеленовато-голубой, левый – голубовато-зеленый. Как накрасится, так, кажется, будто лицо бирюзой брызжет. Губы – розовым, волосы дыбом. Красавица с начесом и орденом. Грудь колесом, Яшвин в канаве. Стыдно, конечно. Гнусно желать людям поражения. Но ведь поражение одного всегда оборачивается победой другого. В спорте, во всяком случае. Про остальные случаи читайте у Достоевского Федора Михайловича. Если хотите.

Поражение одного всегда оборачивается победой другого. Флора знала эту непреложную спортивную истину с детства. Майкл Чайка и Дерек Лефорт никогда не были врагами, они и знакомы-то толком не были: Дерек, выступая за Канаду, уже много лет жил и тренировался в Детройте. Катастрофа Майкла невольно обернулась счастьем для Дерека. Теперь Майкл требует вернуть фигуры в исходное положение. Но выбор между двумя отличными мальчиками делает не Флора, а Совет директоров Canadian Skating Union.

Майкл умоляет срочно найти зарядное устройство, подходящее к его телефону. Он покажет Флоре, как он теперь катается! Он снова покажет чудо!

Флора любила и Майкла, и Дерека. Майкла чуть больше – спину его все забыть не могла. Как он плакал в машине возле кладбища в день похорон Нины…

«Что происходит?» – спросила она губами и взглядом: второй день простужена, голос пропал.

Майкл рассказал в двух словах, с подробностями рассказывать некогда.

Майкл ошибся. Макаров не боялся, он торопился.

Минут через десять, когда Майкл и Флора уже выходили из Ледового дворца, их догнали два охранника. Не те, что задержали Майкла у входа, совсем другие: высокие, страшные, в пятнистых комбинезонах, с револьверами на боку. Охранников сопровождал тот же переводчик Толя со слабым знанием английского. Толя отозвал Флору в сторону, оставив Майкла на попечении охранников, и стал говорить бедной женщине такое, из-за чего Флора резко побледнела.

– Я не сумасшедший, Флора! – закричал Майкл по-английски. – Все это подстроено. Позвоните Клаудио в Калгари, он вам все расскажет. Это русский гипнотизер меня преследует! Это он подстроил!

Ни у охранника, ни у переводчика бумаг никаких не было. Ни санкции на арест, ни документов на принудительную госпитализацию. Переводчик начал пугать Флору тем, что мистер Чайка, сбежавший из сумасшедшего дома, может быть опасен для окружающих. И для нее в том числе…

Флора его прервала. Впредь до дальнейшего и полного выяснения ситуации она забирает мистера Чайку к себе. Она никому мистера Чайку не выдаст. Понятно? Майкл Чайка – гражданин, между прочим, Канады, он будет находиться в ее, гражданки Канады мисс Шелдон, гостиничном номере, благо номер двухместный. Устраивает ли это переводчика и охранников, Флору не интересует. Переводчика устроило: его уже требовали в другую точку. Он объяснил мизансцену охранникам. Охранники связались по рации с начальством. Начальство сказало, что перезвонит: ситуация уж больно странная, чреватая международным скандалом. Вежливые люди из вежливого ведомства вежливо предложили подождать. По-хамски поступила Флора. Не дожидаясь развязки, она демонстративно взяла Майкла под руку и, как невеста, выходящая замуж за принца крови, медленно, но уверенно направилась к выходу из Ледового дворца.

Олимпийский парк был переполнен туристами. Снегопад давно кончился. Опять выглянуло легкомысленное зимнее солнышко. Хочет – светит, хочет – нет, без обязательств. Субтропики! Флора улыбнулась Майклу, Майкл – солнышку. Пляжный шлепанец соскочил с правой ноги – перепонка выскочила из паза. Флора с достоинством остановилась, предоставив принцу возможность спокойно починить обувку. Он проделал несложную операцию так, будто ждал аплодисментов. На них оглядывались, но аплодисментов не последовало.

Охранники и переводчик двигались сзади смиренным эскортом. Это было шествие! По лестнице, не в лифте (находиться в одном лифте с амбалами Флоре не хотелось), поднялись на второй этаж. Флора пропустила Майкла вперед, зашла сама и захлопнула перед носом не говорящих по-английски охранников дверь своих сочинских апартаментов.

– Мадам! – взвыл под дверью переводчик Толя со слабым знанием английского. – Мадам! Мы же не пришли к консенсусу…

– Please, don’t bother![32] – любезно пропела Флора. И отошла от двери.

От ужаса у Флоры заныло в груди и похолодели руки. Она ощутила себя героиней шпионского детектива, каких не читала и не смотрела. Это был совершенно чуждый ей жанр. Тем не менее премьера прошла успешно.

«Я не верю, что он сошел с ума, – думала Флора. – Не верю! Кроме того, в Канаде неопасные душевнобольные свободно гуляют по городу. В моем гостиничном номере я хозяйка, это моя территория, маленькая Канада. Пусть Майкл тут и гуляет».

Майкл снял дубленку и повесил ее на спинку стула. Теперь он предстал перед Флорой во всей красе: в больничной полосатой пижаме, в резиновых шлепанцах на босу ногу и в ондатровой шапке-ушанке!

В руках мобильный телефон.

– Спасибо, Флора!

– Итс о’кей.

– Срочно нужно зарядить телефон и забрать сумку с коньками из русского сумасшедшего дома… – проговорил Майкл виновато.

Фантасмагория, бред! Или… умело подстроенная ловушка? Флоре стало нехорошо.

Россия. Москва

Фантасмагория, бред! Или… умело подстроенная ловушка? Тинатин Виссарионовна усмехнулась в усы. Усы у нее выросли знатные… Старая она тетка! Опытная. Так-так-так, опытная тетка, чего же они от тебя хотят? Что за чушь собачья в мужском одиночном образовалась?

Коля Лысенков копытом бьет, требует, чтобы канадцу Чайке в мановение ока российский паспорт соорудили. В два счета. На счет раз начали, на счет два выдали! Ага.

С другой стороны… С другой стороны, вся эта история эмигрантского возвращения на родину настолько красива, настолько созвучна моменту, настолько, как говорил один дубоватый, но исключительно гибкий начальник, «в жилу», что игнорировать ситуацию глупо. Здесь не исключен по-настоящему громкий успех. Фейерверк. Триумф! То есть именно то, чего требует эпоха. Коля Лысенков, рослый и широкоплечий, лишь маленький винтик. Болтик, гаечка, молоточек, первым подвернувшийся судьбе под руку. А Тинатин-то Виссарионовна тетка опытная и власть имущая… Советоваться ей не с кем, сама должна решить: идти наверх к сияющим вершинам или не идти? Один ее «бывшенький» (так она звала своих многочисленных разнопрофильных, но всегда качественных начальников) уже умер в «мерседесе», на вершины залюбовавшись. Тинатин умереть не хотелось бы…

Она решительно встала, прихватив с собой преувеличенно длинную, вполне дамскую, хоть и электронную, сигарету, и походкой Марлен Дитрих (Мэрилин Монро тоже умела двигаться, но, на вкус Тинатин, была простовата) телепортировалась к дверям. Тинатин Виссарионовна знала, над ее походкой в Кремле потешаются. Только над походкой. В остальном к ней относятся хорошо. Старые добрые ленинградские связи работают безотказно, как старые добрые швейцарские часы.

Канада. Монреаль

Старые добрые семейные традиции – это хорошо. Эстер всегда сидела по правую руку от Гриши, так у обоих создается иллюзия, что он глава семьи, а она только правая рука. Или шея. Без разницы.

Ужинали на кухне в восемь вечера. Элайна посидела с ними из вежливости и ушла в свою спальню, в гостевую. Шесть квадратных метров с телевизором и матрацем на ножках. Матрац утопал в кружевах, как невеста, покойник или младенец. Сверху кружевной балдахин, снизу кружевная оторочка. Нонна в гости зашла, кружева увидела и только что в обморок не упала: Эверест пошлости! Элайна деликатней. Элайна наврала, что ей и кружева, и вся спаленка очень нравятся. На самом деле ей плевать, лишь бы в покое оставили.

Закрыла дверь, задернула кружевные занавески… Тут он и позвонил! Он позвонил!

Майкл говорил по-английски: французского совсем не знает, а по-русски ему трудно. Элайне-то удобней по-французски, хотя нет… Не имеет значения. Хоть на древнешумерском, только бы слышать его голос. Лишь бы он ей звонил! Он – ей. Потому что она ему нужна.

– Спасибо тебе. – Голос у него был сипловатый, будто треснувший. Усталый.

– Ты не сердишься?

– Нет, что ты! Ты же меня спасла своим видео!

– Ой, правда? А кто-то в Ютьюб выложил. Это не я!

– Я знаю, что не ты…

Его голос улыбался. Где-то на другой стороне планеты он расплылся в улыбке, его глаза, она знала, совершенно и окончательно спрятались в бойницах нависших век. Китайчонок, зайчонок, мальчик… Как же счастлива Элайна, что он не только не сердится на нее, но даже и в дурном ее не подозревает!

– Неважно кто, – сказал он, отвечая на ее вопрос.

А какой был вопрос, она уже и забыла. Она задала еще один. Осторожно.

– Ты… ты в больнице? Мне Лариска сказала.

– Не, я оттуда сбежал… Я у Флоры в гостинице. Она как твое видео посмотрела, так и ахнула… Она за меня воевать пошла! Говорит, что мною гордится. Теперь главное, чтоб коньки не испортили… Они, правда, заперты в надежном месте, но все равно это риск. Флора за ними курьера пошлет. А что это за звуки? Э… Эй! Ты что, плачешь?!

Элайна и не думала плакать. И не думала, и не собиралась, как он догадался? По дыханию, что ли? Ишь, какой чуткий стал! И она разрыдалась…

Далее в их разговоре преобладали шумовые эффекты: сморкания, вздохи, всхлипы, прысканья, смех и завывания. Эстер, проходя мимо закрытой Элайниной двери, машинально прислушалась, испугалась и грузно приземлилась на пол, благо весь коридор в ковровом покрытии. Эстер старалась не издать ни всхлипа, ни вздоха, ни прысканья, ни завывания. Она подслушивала…

Поднимаясь в собственную спальню, Гриша застал сладко плачущую жену на полу под Элайниной дверью. Эстер его не видела. Утирала крупные слезы и улыбалась, широко и счастливо. Это прелесть, что такое! Гриша уселся рядом.

– «Be carеfull»… помнишь, она всегда говорила? Я понимал буквально – не оступись, не упади… Не поранься, короче.

Мобильный Элайны был поставлен на громкую связь. Голос Майкла долетал до подслушивающих под дверью без малейших проблем.

– Точно, мне тоже… всегда… – сказала Элайна. Сказала и покраснела.

– А это, оказывается, совсем другое значило. Понимаешь?

Элайна молчала. Слушала его ласковый голос. Изредка стирала слезы со щек.

– Это значило: любимых людей не порань… Понимаешь? Не сам себя или не только сам себя, а любимых. Понимаешь? Она ведь потому и умерла, что я ее… не уберег. Понимаешь?!

Элайна не отвечала. Потом по странной женской логике выжала из себя следующее:

– Сыночек мой, ты такой у меня хороший… Ты такой хороший… Я так сильно тебя люблю.

Впервые в жизни она назвала его красиво и просто – сыночек…

Эстер и Гриша дружно сморкались под дверью.

Россия Сочи

Дружно жили старик и старуха, но не было у них детей. Может быть, поэтому Потапов и Марина даже хворали синхронно. Не на кого больше внимания обращать, только друг на дружку.

Супруги-неразлучники, Черноземова и Потапов, сокращенно ЧП: чрезвычайное происшествие. Хамы из ядовито-желтой прессы провернули заголовочек: «ЧП районного масштаба» (фильм такой был на заре перестройки). ЧП сделали вид, что не заметили. Мало ли что пигмеи промеж себя в своем пигмейском сообществе обсуждают?

Интервьюерам, выбежавшим из олимпийских субтропиков на их громкие имена, ЧП привычно плели околесицу, будто здоровы… энциклопедически! Как это – энциклопедически здоровы? ЧП с удовольствием отвечали: всеобъемлюще, идеально, всесторонне. И поэтому прожить они собираются двести лет. Не в совокупности, а каждый отдельно. В совокупности будет четыреста!

В действительности же каждую зиму – обязательно! – минимум неделю ЧП дружно и синхронно чихали, сморкались и кашляли. Сморканья этого года совпали с Зимней олимпиадой. Обидно, конечно, но все относительно. По сравнению с тем, что стряслось с Майклом, их простудный дискомфорт – санаторий.

О беде Майкла ЧП узнали из Интернета: «„Летучий канадец“ сошел с ума!» – злорадствовали ядовито-желтые. Нашли ЧП Майкла без труда: о том, что он живет у Флоры Шелдон, знала уже вся деревня. Олимпийская.

Флора приняла стариков радушно, хотя от усталости с ног валилась. Чтобы не вынуждать их из вежливости говорить с Майклом по-английски (она ж по-русски не понимает), проявила, как всегда, деликатность. Сослалась на занятость и ушла из номера в абсолютно ненужный ей гостиничный буфет.

Майкл подробно рассказал ЧП о Макарове. ЧП слушали внимательно. Нет, они никогда с Григорием Александровичем не встречались. Бог миловал. Что за Григорий Александрович такой? Что за паскуда? Восхитились мужеством Майкла. Молодец! Именно в Сочи, именно в России – вот где здорово олимпийское золото взять!

Потапов вскочил, побегал по номеру, обнял Майкла за плечи и воскликнул не то с горечью, не то с восторгом:

– Эх, было б мне двадцать лет!

– Девятнадцать, – улыбнулся Майкл.

– Еще и лучше… Времена, понимаешь ли, хорошие теперь. Страна воров, а времена хорошие…

Черноземова подала мужу простудное пойло: засыпаешь порошок в чашку, заливаешь кипятком, и готово. Считай, и таблетку принял, и чайком согрелся. После горячего Потапов перестал сморкаться, оживился.

Потапов послушно выхлебал полчашки, лоб его покраснел и взмок. «Не заразиться бы, – подумал Майкл не совсем вежливо.

– Не бойся, не заразишься, я от тебя подальше держусь. Я, брат, сам олимпиец, понимаю…

Черноземова и себе стаканчик заварила, уселась в кресло поглубже, ноги укрыла своею же курткой. Холодно! Февраль, где бы то ни было, хоть в субтропиках, мерзость… После горячего Потапов перестал сморкаться, оживился.

– Теперь украденное на строительстве олимпийских объектов будут налогами из малого бизнеса выжимать, что приведет к обнищанию масс. А всю построенную красоту кто-то приватизирует. Где вы, Маркс и Энгельс?! Где вы, Ленин и Сталин, далее по списку… Сволочи!

Майкл слушал внимательно, но почему-то все время зевал. Привязалась зевота и не отвязывается. Стыдно даже!

– А знаешь что? – Потапов вдруг звонко чихнул. – Оставайся! Оставайся здесь жить. Времена очень сильно переменились, и еще большие перемены грядут… Чует мое сердце! Россия станет другой, новой… Ты ее и сделаешь, эту новую Россию. Если захочешь. А уедешь в свою Канаду, Россию сделают другие. Какой она им нужна будет, такой они ее и сделают. Ты же уехал… И другие, такие же, уехали. Россию будут менять оставшиеся… Было б мне девятнадцать, я б остался!

В номер вошла Флора, сияя камуфляжно-защитной улыбкой. Не улыбка – танковая броня воспитанного человека.

Марина Черноземова мгновенно включила свою почти такую же, но гораздо менее сексапильную.

Майкл с интересом наблюдал, как фальшиво расшаркиваются взрослые хорошие люди. Ему-то они друзья, близкие люди, а между собой они чужие.

Будто в мушкетерские времена шляпами машут, перьями пол метут. В знак взаимного уважения.

Когда за ЧП закрылась дверь, было уже одиннадцать вечера.

Флора сказала, что уйдет в семь утра, Майкла будить не станет: ему необходимо выспаться, восстановиться после стресса.

В восемь его разбудил настойчивый стук в дверь.

Стучал Николай Лысенков. Ему пришло в голову поинтересоваться судьбой дубленки и шапки-ушанки. Хотелось бы, так сказать, забрать… Вообще-то, Лысенков ожидал от Майкла благодарности и извинений за угнанный «мерседес». «Спасибо» Майкл не сказал. Майкл сказал «извините». Бог с тобой. Годидзэ!

В будуаре Флоры Шелдон, ради которой, собственно, и затевалась блистательно провалившаяся эпопея с «мерседесом», под домашним арестом томится хороший парень. Почему не помочь? Морально не поддержать? Настроение у Лысенкова было лучше некуда. Позитивизм, в сущности, суть православия. Уныние – грех. От греха подальше.

Дела Майкла не так уж и плохи. Правда, результаты освидетельствования на предмет его психического здоровья полным списком инстанций еще не подтверждены. Еще немного бюрократической рутины, еще чуть-чуть скандально-унизительных процедур, и все будет в полном порядке. Зато Николай-то Лысенков не с пустыми руками прибыл: получай, мужик, свои коньки! В другой раз крылышки стальные крепче при себе держи. Лысенков привез Майклу сумку из сумасшедшего дома! Осуществляем бартер, товарообмен из цикла «каждому свое». А где мисс Шелдон? Ах, скоро вернется…

Ну-с, в ожидании прекрасной дамы о чем с тобой, молокосос, поговорить?

Младенец из Канады смотрит на него с немым вопросом. Хочешь, младенец, чтоб я ушел? Фиг тебе! Лысенков сел на любимого конька: заговорил о возрождении России. Тема неисчерпаема, как закрома родины! Как раз до Флориного возвращения душевно и пробеседуем…

Минут десять Майкл покорно слушал, потом вклинил несогласие. Просунул меж лысенковских тирад полфразы:

– Мне говорили, что олимпийские объекты построены по возвышенной цене, а разница в деньгах – это то, что украли.

Лысенков расхохотался:

– Не по возвышенной, а по завышенной, грамотей! Возвышенными только чувства бывают… Дурак тебе это говорил, слепой дурак и придира. Да, страна в сильных руках, но слабые бы не удержали. Вразнос бы пошла матушка. А что до воровства… У нас не воровали только при Сталине! Может, при Иване Грозном еще, этот факт мне неизвестен. Знаешь, ты бы к воплям насчет воровства особенно не прислушивался. Я понимаю, когда русский человек, в России живущий, об этом говорит: он имеет право. Но когда западный журналист об этом докладывает, а другой какой-нибудь иностранец этим нас попрекать смеет, я смеюсь. Русские воры не у Запада крадут? Не у Запада. Они не чужой, они свой собственный народ обкрадывают? Так точно! Значит, со своим народом и разбираться будут! Как писал Пушкин Александр Сергеевич: «Оставьте этот спор славян между собою». Испокон веку так было. Петр с народа последнюю лычку драл – Петербург построил. Екатерина набережные добавила…

– Вы их знали?

– Кого? Петра с Екатериной? Болван ты непроходимый! Это цари были. Восемнадцатый век.

– Я в Ютьюбе слушал шахматиста Касарова. Мне посоветовали… Он сказал, что Олимпиада была нужна только затем, чтобы украсть побольше.

– Кому украсть, а кому и медаль выиграть. Разные у людей мотивации. А Каспарова мог бы и знать, невежа заморский. Не Касаров, а Каспаров. Сечешь разницу?

– Угу.

– Ты не торопись Россию судить. Успеешь еще. Ежели приспичит.

Лысенков разозлился. Что он, в самом деле, с дураком этим цацкается? Ему помогаешь, живота не жалея, а он морду воротит, вражьими аргументами трясет… А сам-то сер, как церковная крыса, как, впрочем, большинство молодых. В них не пятьдесят, в них все пятьсот оттенков серого сияют-переливаются. «Пепси» они выбрали, идиоты! Потомки надменные…

– А что тебе, герой, в России не остаться? Ты ж русский. – Лысенков хотел уточнить, что русский наполовину, но вовремя спохватился, уточнять не стал: парень нашпигован комплексами, и рожа китайская. – С твоим-то умом! С твоей молодой энергией… Оставайся, помоги нам… обустроить Россию. – Почему-то иронии в голосе Лысенкова не было. Сам удивился. – С такими героями, как ты, у-у-ух куда Рассея-матушка скаканет! Оставайся. Я серьезно.

Возвращайся!

Они вздрогнули оба. За стеной на полную мощность качественного новенького лаптопа, как джин из кувшина, была изъята из Интернета и выпущена на волю сладкая и слегка восточная мелодия. Так громко, казалось, что вокруг Майкла с Лысенковым, качая бедрами, танцевала невидимая восточная красавица, повторяя нараспев главное заклинание. Чтоб самый высокопробный, самый непробиваемый тупица понял: возвращайся!

Это был совет из тех, о которых по-английски говорят «strongly recommended» – строго рекомендовано. Это было лекарство, прописанное не врачом, а случайностью, той, что псевдоним Бога. Для полного и лучшего усвоения препарат впрыснули с музыкальным сопровождением.

Старая любимая песня, песня лысенковской молодости. С надрывно-истошным, трижды повторяемым в припеве возгласом: «Возвращайся!» Этот возглас был впаян впритык к спонтанно произнесенному Лысенковым слову «возвращайся!». В результате четыре раза подряд с одинаковой повелительной и убеждающей интонацией прозвучало ключевое слово.

А парень-то не прост, а парень-то – засланец с потусторонними связями…

Лысенкову стало не по себе, жутко ему стало. Среди бела дня в цивилизованном городе Сочи – в комплиментарной суете и заботах его славной службы и небедной жизни – он вдруг почувствовал себя в открытом космосе. Пугающем и черном.

– Все, мужик, мне пора. Счастливо тебе.

Взял шапку с дубленкой, повернулся и быстро вышел из номера. Руки Майклу протягивать не стал. Хватит с него угнанного «мерседеса», сумки с коньками и костюмами, доставленной на дом, и московских хлопот через могущественную и неоднозначную Тинатин Медведеву, непростую, как эпоха… Они не так уж и легко Лысенкову дались. Он, хлопоча за эмигранта Чайку, кое-чем рискует.

Возможно, этих хлопот Майкл и не оценит никогда… Что совершенно неважно: не для него Лысенков старался, а для себя и для Родины! С большой, представьте себе, буквы. Даже с пафосом. Вот так-с.

А «летучий наш (ваш) канадец» еще сам прибежит к Лысенкову с протянутой рукой. С протянутой в приветствии рукой…

Собственную смерть Макаров принял бы равнодушней. Будучи психологом, он понимал свое состояние трезво и вовремя принял меры: холодный душ и мощнейшее самовнушение. И помогло. Теперь он никого не порвет! Физически – не порвет.

Самогипноз – великая вещь. Макаров уже выходит из столбняка. Постепенно… Ну и что мы имеем?

Имеем то, что Макаров чудно проводит время: сидит у себя в номере и блуждает в Интернете.

Какая-то тварь выложила в Ютьюб видео, на котором Чайка прыгает свои «нечистые» четверные. Сука. Прыгает он их не на тренировочном катке, а на каком-то дворовом. Судя по елкам, которые на селедки похожи, съемка сделана в гнусном канадском городишке Калгари, от которого Макарова тошнит. Как увидел альбертские елки, так и затошнило. Тошнить может и от хинкали, и от хачапури, и даже от красного имеретинского вина, но сейчас Макарова тошнит не из-за проблем с желудочно-кишечным трактом, а от четверных прыжков канадского выскочки. Форумы олимпийских болельщиков захлебываются от комментариев. Он еще и на лед не вышел, а уже звезда!

Не трави себе душу, Григорий Александрович, уйди с форума, не читай!

«Косолапый»:

Обалдеть! Что за чудо?

Акар Турасава плакал. Самураи не плачут, но он же не самурай! Он даже родился не в Японии, он города Ванкувера уроженец. Закончил Университет Британской Колумбии, женился на богатой, доброй и глупой женщине, стал большим начальником, почему-то спортивным. Почему бы такому и не поплакать, если приперло? Акар – тонкая натура. Тайно пишет стихи.

Собственный и абсолютно вольный перевод из «Кодекса самурая». «Пеняют с гордостью врагу за смерть героя…» Хорошие строчки.

Где искать врага, которому можно было бы попенять за случившееся с Акаром? Как нежданная беда просочилась сквозь рекомендованные великим Карнеги ментальные прокладки-загородки, отделяющие сегодня от завтра и вчера? Как противостоять потерявшему человеческий образ Крису Синчауку?

Похоже, Синчаук имеет против упрямца Чайки что-то личное. Взять самурайский меч, да и отрубить Синчауку голову. Хотя бы мысленно. Как теперь говорят, виртуально. Уже легче.

Конечно, грубого выяснения отношений среди руководства Canadian Skating Union никто из посторонних никогда не наблюдал, их просто не было. Но люди сплетничают, что абсолютно естественно. На естественность и неизбежность сплетен даже в «Кодексе самурая» есть указание. М-да…

Не будь Синчаука, все было бы иначе. Еще раз взять меч? Пожалуйста, Акар, бери виртуальный меч, руби врагу голову, если тебе от этого легче. Срубил? Легче? Ну и хорошо.

Синчаук ведет себя отвратительно. Сам-то он решений не принимает, чины не те, а Акара постоянно запугивает! И Флору Шелдон он тоже запугивает. Бедная женщина сегодня едва слезы сдержала, еще секунда – и заплакала бы. Она женщина, ей можно. Акару Турасаве нельзя.

Горячая соленая капелька, увлажнившая правый глаз, больной и впалый, выкатилась испуганно на щеку, безнадежно безбородую, но бритую из принципа (бриться – достойное мужское занятие), тут же просохла. Кто тут плачет? Никто тут не плачет. Какие такие «слезы самурая»? Хорошее, кстати, название для романа. Или уже был такой? Или написать? В стихах.

В сотый раз Акар Турасава раскрыл лаптоп и просмотрел проклятый видеофайл. Нет, не в сотый раз, конечно. Это преувеличение: максимум раз в десятый, может, в двенадцатый. Зачем же он преувеличивает? Кого обманывает? Кого боится? Опять Синчаука?! Дался же Акару этот круглобрюхий господин, его же, Акара, собственный подчиненный, постоянно во все встревающий, постоянно портящий настроение…

А может, мнение коллеги Синчаука проигнорировать? Пока не очень поздно. Взять и ввести Чайку обратно в канадскую сборную. Да, черт возьми! Да, да, да!

Заменить Дерека Лефорта Майклом Чайкой, и дело с концом. И золотая олимпийская медаль в мужском одиночном обеспечена. Тренер Кавадис вопит, как женщина: дважды прорывался на мобильный Акара. В победе уверен! Во время показа в Калгари Кавадис совсем другой был. Тогда у него уверенности в квадруплах Чайки не было совсем, а теперь есть. Кавадис не врет. Что же… Упускать уникальный шанс в истории канадского спорта высших достижений из-за бюрократа Синчаука? Из-за интригана-перестраховщика? Собственную заслуженную славу кастрировать из-за Синчаука?

Подать сюда виртуальный самурайский меч! Акар, можно считать, принял решение.

Синдзимаэ перестраховщика Синчаука! Синдзимаэ! Синчаук – коно-яро! Кусотарэ! Рэйдзи! (К черту перестраховщика Синчаука! К черту! Синчаук – сволочь! Идиот! Псих! (яп.)). Да здравствует канадская золотая олимпийская медаль имени Акара Турасавы!

Пальцы Акара радостно побежали по кнопкам лаптопа, как руки пианиста по клавишам, но случайно он сыграл не ту пьеску: хотел выйти в Ютьюб, чтобы еще раз полюбоваться на «Chayka’s Quadruple» на фоне альбертских елок, а зашел в «Windows Mail». Машинально. Почту он проверять совершенно не собирался.

Пришло что-то новое, вроде бы и не спам. Открыл – глазами быстренько пробежать… и чуть не умер. Не виртуально, по-настоящему.

Секунд через тридцать пять – сорок, поняв, что жив, глава Canadian Skating Union Акар Турасава сделал себе виртуальное харакири.

«Уважаемые дамы и господа, зрители и участники Олимпийских игр! – читали глаза виртуально усопшего. – Прошу обратить внимание на вопиющее нарушение спортивной этики, которое на наших глазах имеет место в мужском одиночном фигурном катании на коньках.

Фигурист Майкл Чайка, чемпион мира 2013 года, ошеломивший мир своими сверхъестественными, а значит, нелегитимными, незаконными прыжками и полетами на чемпионате мира в Калгари, вновь добивается права выйти на лед. Этого допустить нельзя. Это повлечет за собой грубейшее нарушение спортивной этики».

Медленно, разбрасывая огненные брызги, электронное послание вело Акара к концу света. К Большому взрыву. Акар встал, как положено виртуальному покойнику, медленно, на плохо гнущихся ногах. Сменил очки на более мощные, те, что для чтения. Пока ходил за очками, успокоился. Он уже умер? Он уже сделал себе мысленное харакири? О чем теперь печалиться?

Стал спокойно читать дальше:

«Правомерность использования паранормальных субстанций во время выступлений на международных спортивных аренах за полным отсутствием прецедентов прежде никогда и нигде не оговаривалась. В связи с выступлениями Майкла Чайки ситуация изменилась».

Очки сползали с плоской переносицы Акара к кончику так называемого носа, нос стал мокрым от внезапно выступившего пота. Капелька пота забралась на правое очечное стекло и сделала его непрозрачным. Акар продолжал читать, не отрываясь. Левым.

«Во время выступлений фигурист Чайка получает откровенную и очевидную поддержку, не видимую ни зрителями, ни судьями, но от этого не менее реальную. Его легендарные прыжки в четыре с половиной и даже в пять с половиной оборотов – то есть уже не квадруплы, а квинтруплы! – возможны только и исключительно в случае взаимодействия фигуриста с паранормальными силами и явлениями.

В связи с вышеизложенным призываю вас бойкотировать выступления фигуриста Чайки из Канады».

Послание было написано странноватым, переводным, но удобоваримым английским языком. Подписано же оглушительно подло: «Well-wisher». Англоязычный вариант Доброжелателя.

Канада. Калгари

Доброжелателен он был от природы. При его сложении и породе доброжелательность – почти норма.

Громадный бледно-желтый ретривер, кобель и сирота, Аксель давно притерпелся к одиночеству. Хозяйка умерла больше года назад. Майкл сыпал ему сухари в миску, наливал воду, но человеком не считал, никогда с ним не разговаривал. Элайна была общительнее, от нее больше пахло хозяйкой, но она все время или спала, или где-то пропадала. С ней тоже особенно не пообщаешься. Аксель совсем обрюзг, совсем потерял интерес к своей хоть и собачьей, но прежде осмысленной жизни. Он слонялся по дому как несчастный старик, всеми забытый, никем не любимый. Мир его сузился до двух стальных, почерневших от небрежного и редкого мытья мисок, вполне тюремных. Тюремных ассоциаций у Акселя не было: тюрьмы он якобы не знал.

Бегал он теперь только во сне. С хозяйкой! Она, хохоча, кидала двумя руками сразу две палки: одну – далеко направо, другую – далеко налево! Аксель скулил от волнения и растерянности: куда бежать, за которой из палок? Крупной умной собачьей головой он понимал, что виноват не он, а хозяйка. Это непедагогично! Так собак не учат! Так с собаками не играют! Но сказать ей этого он не мог. Ни по-русски, ни по-английски, ни по-французски. Аксель знал: хозяйка говорит на всех трех. Языки эти он прекрасно различал, но ни на одном из них, даже с сильным собачьим акцентом, не мог произнести ни слова. Хозяйка же при всех своих способностях к языкам так и не научилась понимать даже несложного лая. Ну и что теперь делать? Разлюбить ее за это? Нет, конечно, за такое еще сильней полюбишь: вот ведь и человек, и старше намного, и хозяйка, а не умней Акселя! На равных они… От этой мысли собачье сердце так сжимало душной постыдной нежностью, что пес немедленно просыпался и долго лежал, дрожа от сожалений и возбуждения. С прекращением сна исчезала и хозяйка…

Недавно жизнь Акселя круто переменилась: куда-то пропала Элайна, а вскоре после нее исчез и Майкл. Наполнять миски Акселя сухарями и водой стали Клаудио и Лариса.

Они всегда приходили вдвоем, общались не с Акселем, а друг с другом. Лариса как войдет, так сразу Акселя и обслужит: обе миски сполоснет, сухарей насыплет – щедро, горой. Воды чистой и холодненькой нальет… Но ни слова Акселю не скажет! Только с Клаудио своим тараторит, не переставая, Акселя в упор не видит. Как с вещью с ним… А он, между прочим, кобель, хоть и кастрированный давным-давно. Аксель не вещь! Он живой!

Но приходящие кормильцы заняты лишь собой. Полаешь на них, пока ключом в дверях шебуршат, глотку прочистишь, да и уйдешь под стол. Как вы со мной, так и я с вами.

– Я не могу больше на нее давить.

– Так не давить же…

– Турасава даже хорошей погоды боится… А тут такое! Забудь.

– Это все «The Timeline» проклятая! Все убила на корню. В принципе, на них можно в суд подать. Иск за причиненный ущерб. Уважающие себя газеты не верят анонимкам!

– Вот как? Это что-то новое.

В голосе Клаудио, полсекунды назад родном и теплом, опять заискрила ирония. Синяя холодная искра угрожающе взметнулась между Ларисой и Клаудио. О, Лариса знает, как гасить это короткое замыкание, знает, что делать! Горьким опытом научена. Все в порядке, дорогой, проехали, спорного не касаемся… Ты во всем прав.

Распахнула дверь на бэкъярд.

– Алексей, гулять!

Почему-то ей нравилось звать Акселя Алексеем. Собака, кстати, откликается. Странно. Все странно!

Статья в «The Timeline» была небольшой и сдержанной. Но она была. Клаудио сказал мрачно: «Выстрел в Сараево». Лариса благоразумно промолчала, дома в Интернете все выяснила. Сараево – это вовсе не деревня в Азербайджане, где жили предки Клаудио, как она подумала. Хорошо, что промолчала, опять нарвалась бы. С выстрела в Сараево началась Первая мировая война.

Клаудио имел в виду, что и против Майкла тоже началась война. Тоже первая и тоже мировая.

Все ведущие газеты и интернет-порталы мира – со ссылкой на публикацию в авторитетной «The Timeline» – кричали теперь об одном: колдовству не место в большом спорте! Ату его! Вон с международной спортивной арены! Огромная, всегда голодная прорва, пожирающая информацию любого содержания и степени достоверности, не поперхнувшись, втянула в себя и этот хоть и неподтвержденный, но вполне информационный повод. «The Timeline» первая начала! Ей можно, а нам нельзя?

Французские телерепортеры отловили в укромном уголке чуть не при выходе из общественной уборной ни о чем не подозревающего Яшвина и задали в лоб чудовищный вопрос: через кого, по его мнению, в «The Timeline» просочились сведения о потусторонних связях Майкла Чайки? Яшвин махнул рукой как-то даже не совсем пристойно – сомнительный был жест – и убежал. Телодвижения прославленного русского тренера замазали дисфокусом, но в эфир пустили. Когда репортер застает интервьюируемого врасплох, это всегда интересно.

Акару Турасаве, в сущности, очень повезло, он получил анонимку на несколько часов раньше, чем она, снабженная аккуратными и умелыми комментариями, затикала сверхмощной бомбой на портале «The Timeline» во Всемирной сети. А к тому моменту, когда газета летела над планетой, шелестя резко пожелтевшими, по мнению завистников и конкурентов, листами, Акар уже и вовсе был спокоен, бодр и чисто выбрит везде, где требовалось. Он был уверен и в себе, и в абсолютной адекватности и политкорректности политики Canadian Skating Union. Майкл Чайка – замечательный спортсмен, гордость и легенда канадского фигурного катания! Но на Олимпиаде в Сочи, в силу его ранее заявленного нездоровья, Страну кленового листа будет представлять другой перспективный канадский фигурист – Дерек Лефорт. Что же касается непроверенной информации о паранормальных явлениях, то, согласитесь, непроверенная информация не может быть предметом обсуждения, пока ее не проверят… Акар даже что-то лихо скаламбурил. Его обширное – более десяти минут – интервью, перекупая друг у друга, показали практически все аккредитованные на Олимпиаде телеканалы.

Акару позвонил помощник премьер-министра Канады и сказал, что премьер считает это интервью «удачным и разумным». И мертвый самурай воскрес!

Тем временем после публикации в «The Timeline» противники Олимпиады обрели новые творческие импульсы. Мало того что русские недолюбливают гомосексуалистов, то есть как были большевиками, так и остались, у них еще и нечисто. Кто-то побежал в Ватикан. Папа Римский в интервью отказал почти с той же формулировкой, что и Акар Турасава: непроверенная информация не может быть предметом обсуждения, пока ее не проверят.

Макаров испугался. Теперь, когда посланная им анонимка возымела действие, Макаров по-настоящему испугался. Он еще мог простить себе то, что послал письмо Турасаве и двум его коллегам-прихлебателям: Синчауку и Шелдон… Но как в каком пьяном угаре и яростном приступе злобы он мог тот же самый документ, небрежный, необдуманный, не слишком умело переведенный, послать в западную газету? Как он решился?!

Пьяного угара не было: Макаров не пьет и даже не курит. Просто, когда сидишь ночью один, а перед тобой весь земной шар, вывернутый наизнанку, нервными окончаниями наружу, а к каждому нерву привязан электронный адрес, дразнит тебя несусветной возможностью, трудно удержаться от непоправимого.

Кнопку нажал, и информация ушла… Хоть в соседний гостиничный номер, хоть за океан, в редакцию крупнейшей газеты. Велик соблазн!

Полгода назад, вернувшись из Канады в Москву, Макаров заверил уважаемых им небожителей-вседержателей, что Майкл Чайка более Паше Бачурину не конкурент. Разговор происходил в очень высоких и очень добротных кабинетах. Макаров и сам добротен и высок. В новые времена, однако, рост не ценится. Даже мешает. Ценятся совсем другие качества…

Макаров твердо пообещал: «летучий канадец» Майкл Чайка на олимпийский лед не ступит! Макаров дает личные гарантии как психолог. Известно, что, кроме «фигуриста Ча из Канады», у Паши Бачурина серьезных соперников нет. Значит, кто автор победы? Боец невидимого фронта. Как всегда. Невысокие люди в высоких кабинетах слушали Макарова, благосклонно улыбаясь…

Макаров выполнил свое обещание. Костьми лег. Но нервы сдали…

В «The Timeline» анонимку посылать было нельзя. К тому же со своего собственного компьютера. Это безумие.

Москва – Калгари

– Кямочка, здравствуй, мальчик!

Клаудио стряхнул с плеча Ларискину голову и немного потряс своей собственной. Немедленно проснуться! Сниться всякая муть…

– Кямочка! – орал мобильный веселым голосом Тинатин Виссарионовны.

И тут же веселье было выключено, как выключают электрический свет. Раз – и погас.

– Кямал, – рассердилась старуха, ее баритон превратился почти в бас. – Проснись! Я знаю, что четыре утра.

Лариска села рядом и громко спросила:

– Кто это? Это не Майкл?

Аксель-Алексей, спавший под дверью кормильцев – отчасти из благодарности, отчасти из недоверия: доверяй, но проверяй, – два раза гавкнул. Не бойтесь, мол, люди, я с вами.

Пятая симфония Бетховена отзвучала в сокращении.

– Ха. Ха-ха-ха-ха. А я слышала, что твоя жена по-русски не говорит. Врут люди?

– Тинатин Виссарионовна, что случилось?

– Да уж, Кямал, случилось. Ты там сидишь или стоишь? Ты лучше ляг, Кямочка, чтоб спросонья не упасть и не ушибиться. Восстановлено российское гражданство Майкла Чайки. Он будет выступать под российским флагом. Я, собственно, могла бы тебя и не будить, он тебе и сам все расскажет, как утро у вас наступит. Просто решила тебя заранее подготовить, чтоб ты вел себя педагогично. Ты ведь у нас эмигрант… Многое забыл, я полагаю… Не расхолаживай мальчика. Пусть покажет лучшее, на что способен. Скажи мне, ты уверен, что он золото возьмет?

– Я?

– Нет, я, – опять рассердилась Тинатин и бросила трубку.

Россия. Сочи

Макаров ждал, что его возьмут. В лучших традициях. За связь с вражескими СМИ. Сидел и ждал покорно…

Когда понял, что ждет напрасно, почувствовал себя оскорбленным. Они… Они делают вид, что особенно на его помощь и не рассчитывали? Кому, мол, он нужен, этот Гришка!

Макаров сжал кулаки, скулы и вообще все, что может сжать здоровый шестидесятилетний мужчина. Непомерное честолюбие, например. Но кто знает, где в вопросах честолюбия мера? Они! Его! В упор! Не видят!

И началась лобовая атака немотивированного самоуничижения, от которого Макаров избавился еще в юности, но, очевидно, избавился не до конца.

Он сделал зарядку, принял душ, прослушал в лаптопе фугу Баха, и стало легче. Через два с половиной часа мужчины-одиночники начинают катать короткую программу. Сейчас самое время идти к Паше Бачурину и поддержать его морально, но там Яшвин, старый дурак. Не пустит… Получается, Макаров со всеми его неординарными дарованиями вообще никому не нужен? Его выбросили за ненадобностью? Ну-ну…

Россия. Сочи

Майкла перевели в другую гостиницу. Лысенков сказал, что это становится неприличным: молодой человек не может ночевать в номере немолодой дамы, супругом которой не является. Так и сказал: «Супругом которой не является». Ха! Блюстители нравов! А если б дама молодой была, было б прилично? На самом деле конфликт интересов… и более ничего. Флоре выгодно, чтобы победил Дерек Лефорт, а Майклу – чтобы победил он сам! Переселили Майкла в ту же гостиницу, где Лысенков живет. Где-то рядом – Макаров, где-то рядом – Бачурин. По олимпийской деревне пройти невозможно, на Майкла оглядываются, только что пальцами не показывают. После публикации в «The Timeline» он вроде принца Уильяма сделался, всем-то он интересен!

И ни одной тренировки. Не успел: проходил допинг-контроль (как же повезло, что в сумасшедшем доме ничего не вкололи!), бумаги всякие подписывал. Не успел! Страшно… Страшно на лед ступить…

Канада. Монреаль

Гриша Фокус усадил девочек в гостиной напротив большого телевизора, подключенного к лаптопу. Будут смотреть своего Майкла в прямой трансляции. Даже и по-русски. Московский канал им Гриша запустил через Интернет. Как они верещали обе от радости! Тёрочка аж прослезилась: какой, говорит, ты у меня умный. Она часто так говорит, последние лет пятьдесят – минимум раз в неделю. Если он забудет, она напомнит. Тёрочка же!

Умный Гриша надел пуховик-безрукавку и пошел вокруг дома проверять сигнализацию и камеры слежения. Кадыкастый Элайнин бойфренд стал частенько наведываться. Придет и станет под окнами, Тёрочка его увидит – и в истерику, в полицию норовит звонить. А что полиция сделает? Он ничем закон не нарушает. Дышит зимним воздухом. Бог с ней, с полицией, Гриша и сам козлу рога обломает. Если потребуется.

Канада. Калгари

Изобретение простое, но надежное. Подключил лаптоп к большому экрану и смотришь себе Москву в прямой трансляции. Можешь Йоханнесбург смотреть, можешь – Рио-де-Жанейро. Но Олимпиада-то в Сочи, так что смотришь Москву.

Аксель, когда Майкла на экране крупным планом увидел, повел себя странно. Убежал в дальний угол, потом вернулся, стал экран нюхать, смотреть мешал. Пока нюхал, интервью закончилось. Коротенькое было интервью, американцы спросили у Майкла, чем продиктован его выбор. Он добросовестно отвечал.

В тот период, когда решался вопрос, кто из канадских фигуристов поедет на Олимпиаду, он болел, а когда поправился, уже поздно было. В России решения принимаются быстрее, чем в Канаде. На этих словах Лариса впилась в руку Клаудио длинными фальшивыми ногтями, Клаудио резко отдернул руку – больно же! Ноготь обломился под корень, показалась кровь, но Лариса не обратила на это внимания. Двое в койке плюс собака неотрывно смотрели на экран.

Майкл крупным планом. Похудел-то как… Говорил спокойно: понятно, что ждать четыре года до следующей Олимпиады немыслимо, вот он и принял любезное предложение российской стороны. Будет выступать под российским флагом. Правда ли, что он наполовину русский? Конечно правда! Майкл внезапно так покраснел, что Лариса вскрикнула от испуга. Сейчас они спросят про отца и выведут мальчишку из себя, он кататься не сможет! Обошлось, об отце не спросили: год назад мировая общественность уже обсосала эту тайну со всех сторон, как собака сахарную косточку. Сейчас американских телевизионщиков более всего интересовало, не было ли на Майкла давления.

– Какого давления? – спросил Майкл.

– Находясь на российской территории, вы так внезапно оформили российское гражданство…

– Ну и что?

– Что вас заставило? Нам известно, что ваша мать много лет назад покинула Советский Союз по политическим причинам. Если бы она была жива, она бы одобрила ваше решение принять российское гражданство?

– Вам известно…

Майкл набрал полные легкие воздуха и выдохнул шумно. По-другому не получилось. Молчал долго. Слова подбирал. Щеки его пылали. Оператор, уловив драму, взял крупный план Майкловых глаз, узких и злых. «Stay away from Russians!», – неслись в голове Майкла обесцененные воспоминания, драгоценнее которых, он знал, никогда и ничего в его жизни не будет. Глаза его сузились, почернели так, что превратились в черные дыры. За ними то ли вакуум, то ли рай. Оператор, держа крупный план, долгий и драматичный, наслаждался – кино бы из этого сюжетика сделать! Блокбастер!

– Вам слишком мало известно, – сказал Майкл жестко. – Извините, мне пора идти.

И в ту же секунду широко и фальшиво улыбнулся. Приветливо помахал в объектив.

– Как на Флору похож! Смотри, смотри! – закричала Лариса, толкая Клаудио локтем – руки были заняты: кровь из ногтя бумажной салфеткой зажимала.

– Знаю я эту улыбочку. «Танк» называется.

Фальшивая искренность чиновничьей улыбки выплеснулась на лицо Майкла неожиданно для него самого. Флора ему не родственница, кровно-генетических связей никаких, только дружеские. Быстро же он перенял у нее ее главную интонацию. Она ничего не формулировала. Он сам этот приемчик вычислил: когда мир вокруг наглеет, идет на тебя в атаку, нужно задраивать люк виртуального танка. Стрелять или нет – решаешь по обстоятельствам.

Лариса спустилась в кухню, чтобы льда приложить к поломанному ногтю. Аксель-Алексей поплелся, стуча лапами, за ней. Открывая дверцу морозильника, случайно сбила что-то с боковой стенки. Аксель залаял на нее громко, зло, всерьез! Пес, ты с ума сошел? В чем дело-то?! На шум прибежал Клаудио. Поднял с пола упавшую к ногам Ларисы фотографию на магните, на которую Лариска, испугавшись собачьего психоза, чуть не наступила. Аксель сразу замолчал.

Клаудио, громко стукнув магнитом, повесил фотографию в центре год не мытой дверцы холодильника. На фото молодая женщина и ребенок лет трех. Ребенок на коньках. Оба счастливо смеются. Ребенок, ясное дело, Майкл, а кто женщина – неизвестно. Может, Нина, а может, и Элайна.

Россия. Сочи

Коньки только что наточили. Пока точили, Майкл стоял рядом и молился. «Мама, – думал Майкл, – мама, помогите мне!» С удивлением поймал себя на том, что думает по-русски. Как это у него так смешно подумалось: «помогите» – во множественном числе, будто у него две мамы… И улыбнулся своей счастливой мысли, даже засмеялся вслух: у него и правда две мамы! Отца, может, и нет, зато мамы две. Если б не Элайнино видео, не точил бы он сейчас коньки, не выходил бы на олимпийский лед!

Точильщик обернулся на Майклов смех, удивился. Что это у парня такое счастливое лицо? Точильщик мерил по себе. Он помнил, как сорок лет назад ходил вокруг туапсинского родильного дома, погруженный сам в себя, меньше всего думая о том, что написано у него на лице. Мимо проходила абсолютно незнакомая женщина, толстуха с громадной пустой кошелкой из-под проданной горячей кукурузы. Шла усталая, с пляжа, в гору… Посмотрев на его лицо, вдруг сама просияла и сказала: «Никак сын родился? Такой ты счастливый!»

– Никак сын родился, такой ты счастливый! – сказал точильщик.

– Не-е, – ответил Майкл. – Я сам сын. Это я родился.

– Ну? Поздравляю! – Точильщик стряхнул легкой тряпочкой металлическую пыль с ботинок и протянул их Майку: – Держи счастливые!

«Да!» – не сказал и не подумал Майкл, а скорее… зафиксировал каким-то неведомым органом чувств. Он знал наверняка, что коньки его – счастливые, сам он – счастливый, день сегодня – счастливый! И что бы ни было впереди, это просто разнообразные формы счастья. Сейчас он выйдет на лед и взлетит в квадрупле Чайки! Так же прекрасно, как год назад на чемпионате мира в Калгари, когда мама его умерла в его гардеробной, а могла бы не умереть, но он бы тогда не победил. Ей слаще было облаком полететь к нему на арену, чем томиться в теле с больным и перепуганным сердцем. Тогда Майкл всего этого не знал, никто не знал. Про маму, про Бога, про мироздание… трудно понять. Это ему объяснила Элайна… его мама. А ей все это растолковала какая-то старушка в Монреале, с которой они сейчас наверняка смотрят Олимпийские игры.

«Will you watch me now?»[33]

Майкл написал эсэмэс и отправил его… своей маме…

Через секунду телефон пропел положенную короткую песенку. Майкл прочел ответ и засмеялся вслух. Точильщик на смех не обернулся – не слышал. Следующие коньки точил.

Александр Потапов чувствовал себя виноватым: язык мой – враг мой!

И ведь никто, кроме собственного безответственного эгоизма, за язык его не тянул. Ничто не тянуло: эгоизм – категория неодушевленная. Поговорить старому болтуну захотелось! Слушателя нашел! Ни с кем, кроме Майкла Чайки, он бы о подобном не разговорился: поди доверяй людям…

И что он сказал-то? Он же не приказывал, не в категорической же форме, не клеймил, не дай бог, не позорил, к совести и исторической памяти не взывал. Он же фантазировал только…

«Оставайся! Оставайся здесь жить», – сказал.

«Времена очень сильно переменились, и еще большие перемены грядут… Чует мое сердце!» – сказал.

«Ты ее и сделаешь, эту новую Россию. Если захочешь. А уедешь в свою Канаду, Россию сделают другие. Какой она им нужна будет, такой они ее и сделают. Ты же уехал… И другие, такие же как ты, уехали. Россию будут менять оставшиеся…» – сказал, сказал, сказал!

«Было б мне девятнадцать, я б остался!» – сказал.

А Майкл услышал. Ему ж девятнадцать, в нем подростковое бесстрашие бродит. Опыта жизненного нет, Потапова он уважает. Вот и сделал выбор. Господи! Нет у Потапова сына, а если б был, то пустил бы он его в Россию из Канады на «пэ эм же!

Марина молчит. Его жена, партнерша, муза… Его охранная грамота в крохотном и уже совершенно старушечьем теле. Она-то свое сразу сказала, сразу, как только они с Флорой распрощались и из номера ее вышли. Шепнула Потапову возмущенно:

– Болтун! Старый болтун!

Теперь она молчит. Сидит рядом, минералку потягивает. А глаза тревожные-тревожные.

Николай Лысенков особенно не тревожился. Он давно уже, как говорит любимая и любящая жена Ника, отпустил ситуацию. Она, кстати, сегодня ночью прилетела, он ее из Адлера на голубом «мерседесе» вез. Сложилась, слава богу, ситуация, как американцы говорят, «win-win». И так и этак выиграл.

Та самая ситуация, о которой он талдычил Тинатин, а она прикидывалась, что не понимает. Сомневалась, рисковать не хотела, но согласилась. А как победит Майкл, конечно, выдаст идею за свою собственную. Это ж Тинатин.

Если побеждает Майкл Чайка, олимпийская золотая медаль в мужском одиночном остается в России. Если побеждает Павел Бачурин, олимпийская золотая медаль в мужском одиночном остается в России. А больше никто победить не может. Куда ни кинь, всюду олимпийская золотая медаль в мужском одиночном!

Мудрые люди стоят на российском спортивном олимпе. Зоркие.

А ты, Лысенков, живешь хорошо и живи дальше! Вдруг даже и зачтется.

Сотовые телефоны в хваленом русском «Айсберге» – Ледовом дворце – работали плохо, с капризами. Майкл уже выходил из гардеробной, когда зазвонил его мобильный. Он ответил, не глядя, но голоса никакого не услышал. Шумы и писки. Хрипы и треск. Нажал отбой и посмотрел последний входящий. Это была… Брижжит!

Американское интервью увидела, догадался Майкл. И сразу позвонила! Зачем? Карлос рядом стоял, когда звонила? А зачем бы ей звонить, если она не Майкла, а Карлоса выбрала? Если она Карлоса выбрала, тогда ей звонить незачем. Но она позвонила. Значит?

Перезванивать нельзя – пора на лед. И думать о Брижжитке нельзя – нужно на программе сосредоточиться, а не на Брижжитке. Нужно победить! Выиграть олимпийское золото! Тогда и с Брижжиткой поговорить будет о чем. Нужно немедленно выключить, выкинуть этот звонок из головы! А сердце стучится, как кулаком в дверь, откройте, мол, я погулять выйду…

Все! Хватит! Майкл остановился в проходе, не дойдя двух-трех метров до съезда на лед. Закрыл глаза, сжал кулаки, вздохнул и выдохнул, как учил Клаудио. Сердце постепенно перестало дебоширить. Сердце, будь другом, не хулигань, ладно?

Макаров стоял в проходе. Не там, где скамейки «кис энд край» – слез и поцелуев, – которые вечно под прицелом телекамер, а в следующем справа. Обзор великолепный, но ни о каком дистанционном влиянии на Майкла Чайку Макаров не думал. Во-первых, это невозможно, говорить о подобном могут только темные и невежественные люди. Во-вторых, зачем бы Макарову атаковать Майкла Чайку дистанционно и заставлять его приземлять двойные прыжки вместо его поганых квадруплов (и слово-то заморское, язык сломаешь, ругательство, а не слово), если «фигурист Ча из Канады» теперь выступает под российским флагом? Макаров просто так тут стоит. Зритель он. Заинтересованный и неравнодушный. Горячий поклонник фигурного катания! Отечественного, разумеется.

Майкл Чайка, эмигрант вшивый, уже на середину арены выкатился, уже в позу встал, уже вот-вот музыка его поганая зазвучит… Макаров напрягся. Так, что только искры из глаз не посыпались… И тут его сзади сверху за плечо берут, крепко берут, просят срочно отойти в сторонку, за угол. Туда, откуда арены не видно. Говорят, к телефону его. Срочно. Из Олимпийского комитета. Из Москвы. И отказаться он, Макаров, не имеет абсолютно никакой возможности…

Как понимать – не имеет возможности? Его что, взяли, что ли? Почему не в гостинице, а здесь? Телефон зачем-то суют. На, мол, с Москвой говори.

– Алё, Макаров слушает.

– Гришенька, здравствуй, мальчик! Как поживаешь? Почему не звонишь?

Тинатин Виссарионовна, старая карга! Все с ней ясно – триумф страхует. «Наверху» решили на всякий случай оттащить охотничьего пса подальше от дичи. Во время выступления возвращенца Чайки просто убрать Макарова от арены подальше, разговором занять. Под наблюдением охраны. Малой кровью обойтись, местным наркозом.

Проблемы нет, а человек остался. Гуманисты.

Канада. Монреаль

– Я боюсь, – сказала Элайна.

– Не надо бояться, – ответила Эстер.

– Вдруг она не придет и не поможет?

– Она придет и поможет.

– Откуда вы знаете?

– Я старая.

– Ну и что?

– Я мать.

– Ну и что?!

– Я Нину всегда душой понимала. Мы с ней душами похожи, понимаешь? Эта его лоха, ложа… тьфу ты, лонжа его небесная сначала ушла, на целый год ушла, пока вы, родные Нинины дети, зверятами друг на друга рычали… А как с любовью взглянули, так он над кустами и взлетел. Нинушка к вам и прорвалась. Пропустили ее. Любовь ваша – к ее душе дорожка. Временная дорожка, зыбкая, ненадолго это все…

– Я боюсь. – Элайна смотрела в пол. – Вдруг ее опять не пропустят? Вдруг не придет?

Эстер встала, прижала голову Элайны к своему животу. К колючему зимнему толстому свитеру. Носом в пуп.

– Все, ты ничего не видишь. Только музыку слушаешь.

Россия. Сочи

Адажио Хачатуряна зазвучало над большой ареной олимпийского Ледового дворца «Айсберг». Адажио Нининого счастья.

Майкл слышал выверенную до секунд музыку. До секунд? Каждый фрейм, тридцатая доля секунды, был учтен. Каждое движение просчитано, продумано, прожито стократно. И вот он – на олимпийской арене. Девятнадцатилетний гладиатор без гладиаторского меча и ясно обозначенного противника.

До первого движения в его короткой программе – до поворота головы, взмаха рукой, легкого толчка и медленного скольжения вперед – три с половиной секунды. Долго.