– Вот черт! – воскликнул лорд Питер Уимзи, когда они доехали до Пикадилли-серкус. – Эй, любезный!

Таксист, недовольный, что его отвлекают, когда он, чтобы свернуть на Нижнюю Риджент-стрит, проделывает сложные маневры между мотоциклистом и автобусами маршрутов 19 и 38-В, нехотя прислушался.

– Я забыл дома каталог, – сердясь на себя, сказал лорд Питер. – Несвойственная мне небрежность. Не будете ли вы добры отвезти меня обратно, откуда мы приехали?

– В клуб «Сэвил», сэр?

– Нет. На Пикадилли, сто десять «А». Сразу за клубом. Благодарю.

– Мне показалось, что вы спешили, – сказал шофер недовольным тоном.

– Понимаю, что это неудобное место для разворота, – признал лорд Питер, отвечая скорее на невысказанную мысль водителя, чем на слова. Его продолговатое добродушное белое лицо под цилиндром напоминало личинку, выползающую из горгонзолы.

Под суровым взором полицейского автомобиль с отвратительным скрежетом развернулся в несколько резких рывков. Многоквартирный дом с прекрасными и очень дорогими квартирами, где на втором этаже жил лорд Питер, стоял прямо напротив Грин-парка, на месте, которое много лет занимал остов разрушенного коммерческого предприятия. Войдя в квартиру, лорд Питер услышал доносившийся из библиотеки мужской голос, степенный, умеренно громкий, свойственный людям, имеющим навык часто отвечать по телефону:

– Судя по всему, его светлость как раз вернулся. Если ваша светлость соизволит подождать минутку…

– Кто там, Бантер?

– Ее светлость звонит из Денвера, милорд. Я как раз сообщил ее светлости, что ваша светлость отправился на аукцион, как услышал звук вашего ключа, поворачивающегося в замочной скважине.

– Спасибо, – ответил лорд Питер. – Будьте любезны, найдите мой каталог. Думаю, я оставил его в спальне или на письменном столе.

С вальяжной учтивостью он уселся у телефона, словно собирался поболтать со случайно зашедшим приятелем.

– Здравствуйте, матушка… Это вы?

– О, дорогой, как хорошо, что это ты, – ответил голос вдовствующей герцогини. – А я уж испугалась, что упустила тебя.

– Вообще-то почти упустила. Я уже ехал на аукцион Броклбери, хочу купить там книжку-другую, но мне пришлось вернуться за каталогом. Что случилось?

– Нечто весьма необычное, – сказала герцогиня. – Я подумала, что должна тебе рассказать. Ты знаешь мистера Типпса, ну, коротышку?

– Типпса? – повторил лорд Питер. – Типпса… Ах да, маленький такой архитектор, который занимается церковной крышей. А что с ним?

– Миссис Трогмортон только что приходила ко мне и была в жутком состоянии.

– Простите, матушка, я не расслышал. Миссис кто?

– Трогмортон. Трог-мор-тон. Жена викария.

– О, Трогмортон, да-да.

– Мистер Типпс позвонил им сегодня утром. Он должен был прийти к ним сегодня, понимаешь?

– И что?

– Он позвонил, чтобы сказать, что не сможет прийти, и был чрезвычайно расстроен, бедолага. Он обнаружил у себя в ванне труп.

– Простите, матушка, опять не расслышал. Что и где он обнаружил?

– Труп, дорогой. В ванне.

– Что?! Нет-нет, мы еще не закончили, пожалуйста, не разъединяйте. Алло! Алло! Матушка, вы меня слышите? Матушка! О, простите, телефонистка хотела нас разъединить. Так какой труп?

– Мертвого мужчину, дорогой, совершенно обнаженного, если не считать пенсне. Миссис Трогмортон даже покраснела, когда рассказывала это. Мне кажется, что люди в провинциальных приходах стали немного узколобыми.

– М-да, звучит довольно необычно. Это кто-то из его знакомых?

– Нет, дорогой, не думаю, хотя, конечно, он ей не рассказывал подробностей. Она говорит, что он был совсем сбит с толку. Такой респектабельный человек, а тут… полон дом полиции и все такое прочее, он действительно очень расстроен.

– Бедный маленький Типпс! Необычайно затруднительное положение. Постой, он ведь живет в Баттерси, не так ли?

– Да, дорогой. Квартал Королевы Каролины, дом пятьдесят девять, прямо напротив парка. Ну, тот большой дом прямо за углом от госпиталя. Я подумала, вдруг ты захочешь поехать посмотреть и спросить, не можем ли мы чем-нибудь помочь. Он всегда казался мне славным человечком.

– Да, разумеется, – сказал лорд Питер, усмехаясь в трубку. Герцогиня всегда оказывала неоценимую помощь в его страсти к криминальным расследованиям, хотя никогда даже намеком не касалась этой темы, вежливо поддерживая иллюзию, будто никакого увлечения не существует.

– В котором часу это случилось, матушка?

– Кажется, он обнаружил это рано утром, но, конечно, не бросился в первую очередь докладывать Трогмортонам. Ко мне она пришла прямо перед ланчем и была так назойлива – пришлось пригласить ее за стол. К счастью, я была одна. Я-то сама справляюсь с занудами, но терпеть не могу, когда докучают моим гостям.

– Бедная матушка! Что ж, огромное спасибо, что сообщила мне. Думаю, я пошлю Бантера на аукцион, а сам прямо сейчас прогуляюсь до Баттерси и постараюсь успокоить бедолагу. Пока, матушка.

– До свиданья, дорогой.

– Бантер!

– Да, милорд.

– Ее светлость сообщила мне, что респектабельный архитектор из Баттерси обнаружил у себя в ванне мертвого мужчину.

– В самом деле, милорд? Очень любопытная находка.

– Очень, Бантер. Вы мастер безошибочно находить точные слова. Хотел бы я, чтобы меня так же хорошо учили в Итоне и Баллиоле. Вы нашли каталог?

– Да, милорд, вот он.

– Благодарю. Я сейчас же отправляюсь в Баттерси и хочу, чтобы вы присутствовали на аукционе вместо меня. Не теряйте времени, я не желаю упустить ни фолиант Данте[1], ни «Золотую легенду» Иакова Ворагинского – вот, смотрите, видите? Винкин де Ворд, 1493 год, поняли? И особенно постарайтесь заполучить кэкстонское фолио «Четырех сыновей Эймона» – это издание 1489 года, совершенно уникальное. Вот, смотрите: я отметил лоты, которые хочу приобрести, и против каждого проставил свою цену. Вы уж поусердствуйте ради меня. Я вернусь к обеду.

– Слушаюсь, милорд.

– Возьмите мое такси и велите шоферу поторопиться. Возможно, для вас он расстарается, я ему не очень понравился. Могу ли я позволить себе… – произнес лорд Питер, глядя на себя в зеркало восемнадцатого века, висевшее над каминной полкой, – могу ли я позволить себе еще больше сбить с толку и без того обескураженного мистера Типпса… появившись у него в цилиндре и сюртуке? Думаю, нет. Ставлю десять против одного, что он не обратит внимания на мои брюки и примет меня за гробовщика. Полагаю, серый костюм, элегантный, но не броский, со шляпой в тон лучше подойдет моему второму «я». Итак, любитель раритетных первых изданий покидает сцену, соло фагота вводит другую тему, и появляется Шерлок Холмс, маскирующийся под случайного прохожего. Ага, вижу, Бантер отбыл. Неоценимый помощник – никогда не заартачится, если поручаешь ему что-то, что не входит в круг его обязанностей. Надеюсь, он не упустит «Четырех сыновей Эймона». Впрочем, есть еще один экземпляр в Ватикане[2]. Он может стать доступным, кто знает, вдруг римская католическая церковь вылетит в трубу или Швейцария вторгнется в Италию, а вот неизвестный труп появляется в ванне пригородного дома только раз в жизни… Во всяком случае, я так думаю… По крайней мере, полагаю, количество таких находок, особенно с пенсне на носу, можно пересчитать по пальцам одной руки. Господи, как же неудобно иметь два хобби одновременно.

Лорд Питер проследовал по коридору в спальню и начал переодеваться со скоростью, какой не ожидаешь от человека с его манерами. Он выбрал темно-зеленый галстук в тон носкам и аккуратно повязал его без малейших колебаний и недовольного поджимания губ; сменил коричневые туфли на черные, сунул монокль в нагрудный карман и выбрал красивую ротанговую трость с тяжелым серебряным набалдашником.

– Думаю, я готов, – пробормотал он. – Стоп. Ты мне тоже можешь понадобиться. Никогда не угадаешь. – Он добавил к своей экипировке плоскую серебряную коробочку размером со спичечный коробок и, увидев, что уже четверть третьего, быстро сбежал вниз по лестнице. На улице он подозвал такси и велел отвезти себя в Баттерси-парк.

Мистер Альфред Типпс был маленьким нервным человеком, чьи волосы соломенного цвета начинали сдавать позиции в неравной борьбе с неизбежностью. Можно было сказать, что его единственной действительно примечательной особенностью был большой синяк над левой бровью, который придавал ему слегка беспутный вид, никак не вязавшийся с общим впечатлением от его внешности. Едва поприветствовав лорда Питера, он выпалил извинения за этот фингал, пробормотав, что в темноте наткнулся на дверь в столовой. Он был тронут чуть ли не до слез чуткостью лорда Питера, снизошедшего до визита к нему.

– Это так любезно со стороны вашей светлости, – повторил он в десятый раз, быстро моргая дряблыми маленькими веками. – Я очень, очень это ценю, поверьте, и матушка тоже. Правда, она настолько глуха, что я не хочу обременять вас необходимостью докрикиваться до нее. Именно так. У нас выдался тяжелый день, – добавил он. – Полный дом полиции, суета. Нам с матушкой это совершенно непривычно, мы живем очень уединенно. Для человека, ведущего размеренную жизнь, это очень болезненно, так что я почти рад, что матушка не понимает, что происходит, потому что, уверен, ее бы это страшно разволновало. Сначала она расстроилась, но потом придумала собственное объяснение происходящему, и я думаю, что это к лучшему.

Старая дама, вязавшая у камина, мрачно кивнула в ответ на взгляд сына.

– Сколько времени я уже повторяю, что ты должен пожаловаться насчет этой ванны, Альфред, – вдруг сказала она высоким пронзительным голосом, свойственным глухим. – Остается надеяться, что хоть теперь владелец обратит на нее внимание. Правда, я думаю, что можно было бы обойтись и без полиции, но ладно уж! Ты всегда поднимаешь шум из-за мелочей. Курам на смех.

– Ну вот, – извиняющимся тоном сказал мистер Типпс, – теперь вы сами видите. Хорошо, конечно, что это засело у нее в голове, потому что видит, как мы заперли ванную комнату и никого туда не пускаем. Но для меня это было ужасным потрясением, сэр… милорд… Нервы теперь все в клочья!. Именно так. Такого со мной в жизни никогда не случалось. Утром я пребывал в таком состоянии, что не понимал, где пол – где потолок, а у меня ведь слабое сердце; я едва сообразил, как выбраться из этой жуткой ванной, чтобы позвонить в полицию. На меня все это так подействовало, так подействовало, сэр, что я не мог даже прикоснуться ни к завтраку, ни к ланчу, я уж не говорю о звонках клиентам с отменой сегодняшних встреч и о бесконечных разговорах с любопытствующими. Я просто не знал, куда от всего этого деваться.

– Не сомневаюсь, что это было на редкость неприятно, – сочувственно сказал сэр Питер, – особенно перед завтраком. Ненавижу, когда какая-нибудь неприятность случается до завтрака. Это совершенно лишает человека аппетита, не так ли?

– Именно так, именно так, – с готовностью согласился мистер Типпс. – Когда я увидел это ужасное существо, лежащее в моей ванне, совершенно голое, если не считать очков, поверьте, милорд, мой желудок стало выворачивать наизнанку, простите за натурализм. Я и так не очень здоров, сэр, иногда по утрам у меня случаются приступы тошноты, а тут еще и это – пришлось… пришлось велеть прислуге принести мне глоток неразбавленного бренди, потому что не знаю, что бы со мной иначе было. Я так странно чувствовал себя. Хотя обычно я совершенно равнодушен к спиртному, но взял за правило всегда иметь в доме бутылку бренди, на всякий, знаете ли, случай.

– Очень разумно с вашей стороны, – бодро сказал лорд Питер, – вы очень предусмотрительны, мистер Типпс. Удивительно, какое чудо может сотворить маленький глоток в случае необходимости. Надеюсь, у вашей служанки крепкие нервы? Неприятно, когда женщина падает в обморок и визжит на весь дом.

– О, Глэдис здравомыслящая девушка, – ответил мистер Типпс, – очень разумная. Разумеется, она была шокирована, это вполне понятно. Я сам был потрясен. Да и странно было бы требовать от молодой женщины полной невозмутимости в подобных обстоятельствах, но в критической ситуации она всегда проявляет себя как человек дельный и энергичный. Я считаю, что нам с мамой очень повезло в наше время найти такую хорошую, порядочную прислугу, даже притом, что она немного рассеянна и бывает забывчива по пустякам – с кем не случается? Она очень расстроилась из-за того, что накануне оставила окно в ванной открытым, очень. Именно так. И хотя поначалу я рассердился, увидев, что́ из этого вышло, но тут и говорить было не о чем, можно сказать. Девушкам свойственна забывчивость, милорд, и она действительно была так расстроена, что я даже не стал ее ругать. Сказал только: «А ведь это могли быть и грабители. Помни об этом в следующий раз, когда оставляешь окно открытым на всю ночь. Хорошо, что на сей раз был всего лишь мертвый человек, – сказал я, – хотя это тоже достаточно неприятно, но в следующий раз это могут оказаться грабители, которые прикончат всех нас прямо в постелях». Но полицейский инспектор – инспектор Сагг, так они его называли, – из Скотланд-Ярда был очень суров с бедной девушкой. Он ее страшно напугал и заставил думать, что в чем-то подозревает, хотя какой прок может быть бедной девочке от трупа, я представить себе не могу – так я и сказал инспектору. Но он и со мной был очень груб, милорд. Именно так. Призна́юсь, мне совсем не понравились его манеры. «Если у вас есть реальные основания в чем-то обвинить Глэдис или меня, инспектор, – сказал я ему, – то предъявите их, это ваша обязанность, но, насколько я понимаю, вам платят не за то, чтобы грубо обращаться с джентльменом в его собственном доме». Он в самом деле все время, все время выводил меня из себя, милорд, хотя обычно я человек мягкий.

– Вездесущий Сагг, – сказал лорд Питер. – Известный персонаж. Когда он не знает, что сказать, он грубит. Само собой разумеется, что ни вы, ни девушка не стали бы собирать у себя в доме трупы. Кому приятно тащить на себе покойника? Сложность обычно состоит в том, чтобы избавиться от него. Кстати, вы от своего уже избавились?

– Он все еще в ванной комнате, – ответил мистер Типпс. – Инспектор Сагг приказал, чтобы там ничего не трогали, пока за ним не приедут его люди. Я жду их с минуты на минуту. Если вам, ваша светлость, интересно взглянуть на него…

– Большое спасибо, – сказал лорд Питер. – Очень интересно. Если я не причиню вам этим неудобства.

– Ни малейшего, – заверил его мистер Типпс.

По тому, как он вел его по коридору, лорд Питер понял две вещи. Первая: каким бы ужасным ни был экспонат, выставленный в его ванной, мистер Типпс гордился важностью, которую происшествие придавало ему самому и его квартире. Вторая: инспектор Сагг запретил ему показывать труп кому бы то ни было. Последнее предположение нашло свое подтверждение в том, что мистер Типпс зашел в свою спальню за ключом; по его словам, он взял за правило иметь по два ключа от каждой двери – на всякий случай.

Комната была ничем не примечательна: длинная и узкая, с окном, расположенным как раз в изголовье ванны. Стекла в нем были матовыми, с «ледяным» узором; рама – достаточно широкая, чтобы протащить человеческое тело. Лорд Питер поспешно подошел к окну, открыл его и выглянул наружу.

Квартира располагалась на верхнем этаже, примерно в середине здания. Окно ванной выходило на задний двор, изобиловавший разными маленькими хозяйственными постройками – подвалами для хранения угля, гаражами и тому подобным. Дальше виднелся садик на заднем дворе параллельного ряда домов. Справа возвышалось массивное сооружение госпиталя Святого Луки в Баттерси с прилегающим к нему садом и крытой дорожкой, ведущей к резиденции знаменитого хирурга сэра Джулиана Фрика, который возглавлял хирургическое отделение великолепного нового госпиталя и был вдобавок к этому известен как выдающийся невролог с совершенно особыми методами лечения, имевший частный кабинет на Харли-стрит.

Всю эту довольно подробную информацию вливал в ухо лорду Питеру мистер Типпс, который, похоже, считал, что соседство знаменитости – неважно какой – создает ореол славы вокруг всего квартала Королевы Каролины.

– Он лично приходил сюда сегодня утром в связи с этим ужасным делом, – доложил он. – Инспектор Сагг думал, что кто-нибудь из молодых практикантов госпиталя мог притащить труп сюда ради шутки, у них в морге всегда имеются под рукой покойники. Именно так. Поэтому инспектор Сагг отправился к сэру Джулиану спросить, не пропадали ли у них трупы. Он был очень любезен – я имею в виду сэра Джулиана, разумеется, – хотя они отвлекли его от работы, явившись прямо в прозекторскую. Он проверил учетные записи, куда заносятся все поступившие покойники, потом оказался настолько любезен, что пришел сюда, взглянуть на… это, – он указал на ванну, – и сообщил, что, к сожалению, ничем не может нам помочь: ни один труп из госпиталя не исчезал, и этот не отвечает описанию ни одного покойного, с которыми они имели дело.

– Надеюсь, и описанию ни одного из их пациентов тоже, – невзначай заметил лорд Питер.

От этого жуткого предположения мистер Типпс побледнел.

– Я не слышал, чтобы инспектор Сагг интересовался этим, – сказал он в страшном волнении. – Как бы это было ужасно! Господи помилуй, милорд, мне это и в голову не приходило.

– Ну, если бы у них пропал пациент, думаю, к настоящему времени они бы это уже знали, – сказал лорд Питер. – Давайте взглянем на вашего.

Он вставил в глаз монокль и добавил:

– Вижу, и вы страдаете от этой неприятности: сажу надувает. У меня та же история. Ужасная гадость, портит все мои книги. Если вам неприятно смотреть на покойника, не утруждайтесь.

Он взял из дрожавшей руки мистера Типпса угол простыни, которой был накрыт труп, и откинул ее.

Лежавшее в ванне тело принадлежало высокому полному мужчине лет пятидесяти. Волосы, густые, черные и от природы вьющиеся, были подстрижены, разделены на пробор и мастерски уложены, источая легкий аромат фиалкового парфюма, легко улавливаемый в спертой атмосфере ванной комнаты. Черты лица, крупные и мясистые, были резко очерчены, с темными глазами навыкате, длинным носом, кончик которого загибался вниз, и тяжелым подбородком. На гладко выбритом лице выделялись полные, чувственные губы. Отвисшая нижняя челюсть обнажала зубы, пожелтевшие от табака. Красивое пенсне в золотой оправе на мертвом лице словно насмехалось над смертью с гротескной элегантностью; тонкая золотая цепочка, изогнувшись, лежала на обнаженной груди. Ноги были вытянуты и прижаты друг к другу; руки прилегали к бокам, пальцы были чуть согнуты естественным образом. Лорд Питер поднял одну руку покойного и, чуть нахмурившись, стал рассматривать кисть.

– А ваш визитер в некотором роде денди, – пробормотал он. – Пармская фиалка, маникюр… – Он наклонился и просунул руку покойному под голову. Нелепое пенсне соскользнуло и, звякнув, упало в ванну. Этот звук окончательно доконал натянутые нервы мистера Типпса.

– Прошу прощения, – промямлил он, – но, боюсь, я сейчас упаду в обморок. По-настоящему. Именно так.

Едва он успел выскользнуть из ванной, как лорд Питер, надев монокль, быстро и осторожно приподнял тело, перевернул и, склонив голову набок, осмотрел с тем видом, с каким покойный Джозеф Чемберлен[3] разглядывал редкую орхидею. Затем, подложив руку покойному под затылок, он вытащил из кармана серебряный коробок и вставил в его открытый рот. Потом, прищелкнув языком, опустил тело, уложил его как было, взял загадочное пенсне, изучил его, надел себе на нос и наконец, посмотрев через его линзы и снова издав тот же звук, водрузил обратно на нос покойного, чтобы не оставлять следов вторжения и не раздражать инспектора Сагга. Вернувшись к окну, он высунулся из него и ощупал стену вверху и по бокам тростью, которую зачем-то прихватил с собой. Судя по всему, эти исследования ничего не дали. Он втянул голову, закрыл окно и присоединился к мистеру Типпсу, ждавшему в коридоре.

Мистер Типпс, тронутый сочувственным интересом младшего сына герцога, по их возвращении в гостиную взял на себя смелость предложить ему чашку чаю. Лорд Питер, который, подойдя к окну, любовался видом на Баттерси-парк, уже хотел было согласиться, но тут заметил в конце улицы Принца Уэльского карету скорой помощи. Ее появление напомнило лорду Питеру о некой важной встрече, и, поспешно воскликнув: «Боже мой!», он начал откланиваться.

– Моя матушка просила передать вам сердечный привет и все такое прочее, – сказал он, горячо пожимая руку хозяину. – Она надеется вскоре снова увидеть вас в Денвере. До свидания, миссис Типпс! – любезно прокричал он в ухо старой даме. – О нет-нет, сэр, прошу, не провожайте меня.

Он еле-еле успел: когда, выйдя из дома, он повернул направо, машина скорой помощи подъехала с другой стороны и из нее вышли инспектор Сагг с двумя констеблями. Переговариваясь о чем-то с офицером, дежурившим у дома, инспектор проводил подозрительным взглядом удалявшуюся спину лорда Питера.

– Дорогой старина Сагг, – ласково промурлыкал себе под нос аристократ. – Старый стреляный воробей! Как же он меня ненавидит!

– Превосходно, Бантер, – сказал лорд Питер, со вздохом облегчения опускаясь в роскошное кресло. – Я бы и сам не справился лучше. При мысли о Данте у меня слюнки текут. А «Четверо сыновей Эймона»! И при этом вы сэкономили мне шестьдесят фунтов! Это замечательно. На что мы их истратим, Бантер? Подумайте об этом – нечаянные деньги, можем сделать с ними что захотим, ибо, как справедливо заметил Харольд Скимпол[4], сэкономленные шестьдесят фунтов – это заработанные шестьдесят фунтов, и я намерен потратить их все. Что нам нужно? Что-нибудь по вашему ведомству? Может быть, хотите что-то изменить в квартире?

– О, милорд, если ваша светлость так добры… – Слуга выдержал паузу, наливая старого бренди в бокал хозяину.

– Ну, выкладывайте уже, Бантер, невозмутимый вы мой лицедей. Ни к чему говорить так, словно вы объявляете, что обед подан, – вы всего лишь наливаете бренди. Голос – как у Якова, но руки – как у Исава. Так чего не хватает сейчас в вашей благословенной кладовке?

– Милорд, существует двойной анастигмат[5] с набором дополнительных линз, – сказал Бантер с оттенком почти религиозного благоговения. – Если бы мы сейчас имели дело с подделкой или отпечатками пальцев, я мог бы увеличить их прямо на пластине. Широкоугольная линза тоже была бы полезна. Это как если бы у фотоаппарата были глаза на затылке, милорд. Посмотрите – вот, у меня с собой.

Он достал из кармана каталог и с трепетом представил его на рассмотрение хозяину.

Лорд Питер внимательно прочел описание; уголки его губ приподнялись в едва заметной улыбке.

– Это для меня китайская грамота, – сказал он, – к тому же пятьдесят фунтов смехотворно высокая цена за несколько стекляшек. Полагаю, Бантер, вы хотите возразить, что семьсот пятьдесят фунтов – немного чересчур за измызганную старую книгу на мертвом языке, ведь правда?

– Это не мое дело, милорд.

– Правильно, Бантер. Я плачу вам двести фунтов в год за то, чтобы вы держали свои мысли при себе. А признайтесь, не кажется ли вам, что это несправедливо в наши демократические времена?

– Нет, милорд.

– Значит, нет? Не возражаете, если я попрошу вас откровенно объяснить, почему вы не считаете это несправедливым?

– Если откровенно, милорд, то ваша светлость тоже получает свой соответствующий положению в обществе доход за приглашение леди Уортингтон на званые обеды и воздержание от остроумных ответов, в которых ваша светлость, безусловно, непревзойденный мастер.

Лорд Питер поразмыслил.

– Значит, вот что вы думаете, Бантер. Noblesse oblige[6] – за вознаграждение. Полагаю, вы правы. Тогда ваша ситуация предпочтительней моей, потому что мне приходится вести себя с леди Уортингтон так, словно у меня нет ни пенни. Бантер, если бы я уволил вас прямо сейчас, вы бы сказали, что обо мне думаете?

– Нет, милорд.

– А ведь имели бы полное право, мой друг, особенно если бы я уволил вас, попивая кофе, который вы варите, – тогда я бы заслуживал всего, что бы вы ни захотели обо мне сказать. Вы сущий дьявол в кофейном деле, Бантер. Я не знаю, как вы это делаете, и не хочу знать, потому что уверен, что здесь не обходится без магии, а я не желаю гореть в геенне огненной. Можете покупать свои косоглазые линзы.

– Благодарю вас, милорд.

– Вы закончили в столовой?

– Не совсем, милорд.

– Тогда возвращайтесь, когда закончите. Мне многое нужно вам рассказать. Так, а это еще кто? – Дверной колокольчик надрывно трезвонил. – Если ничего интересного, меня нет дома.

– Слушаюсь, милорд.

Библиотека лорда Питера представляла собой одну из самых восхитительных холостяцких комнат в Лондоне. Черная со светло-желтым цветовая гамма, стенные стеллажи, уставленные первыми изданиями, кресла и честерфилдская софа, вызывающие в воображении объятия гурий. В углу стоял черный кабинетный рояль. Языки пламени лизали поленья в старомодном широком камине, а севрские вазы на каминной полке были полны рыжих и золотистых хризантем. Молодому человеку, препровожденному сюда, после промозглого ноябрьского тумана комната представилась не только редкой и недосягаемой, но и дружелюбной и знакомой, как многоцветный позолоченный рай на произведениях средневековой живописи.

– Мистер Паркер, милорд, – доложил Бантер.

Лорд Питер вскочил с искренним энтузиазмом.

– Мой дорогой, очень рад вас видеть. Какой чертовски туманный сегодня вечер. Бантер, пожалуйста, принесите еще этого восхитительного кофе, еще один бокал и сигары. Паркер, надеюсь, у вас полны карманы преступлений – меньшее, чем поджог или убийство, сегодня меня не устроит. «В такую ночь, как эта…» мы с Бантером просто решили попьянствовать. Я заполучил Данте и кэкстонское фолио, практически уникальное, на аукционе сэра Ральфа Броклбери. Бантер, выторговавший их, собирается приобрести объектив, который творит чудеса, а еще

На меньшее мы не согласны, Паркер. В настоящий момент труп мой, собственность фирмы, но мы готовы взять вас в долю. Не хотите присоединиться к нам? Тогда вам придется добавить что-нибудь к джекпоту. Может быть, у вас тоже есть труп? О, ну пусть у вас тоже будет труп! Нам сойдет любой.

Примерно так: наш подмигивает вашему остекленевшим глазом, а ваш считывает правду с его взгляда.

– А, я знаю, что вы побывали в квартале Королевы Каролины. Я тоже. Встретил там Сагга, и он сказал, что видел вас. Очень сердился. Незаконное вмешательство – так он это назвал.

– Я знал, что он будет сердиться, – сказал лорд Питер. – Обожаю выводить из себя нашего дорогого Сагга, он становится неподражаемо грубым. В «Стар» пишут, что он превзошел себя и арестовал служанку, Глэдис как-там-ее. Сагг Великолепный, герой дня. Но что вы там делали?

– По правде сказать, я пошел посмотреть, не является ли незнакомец с семитской внешностью в ванне мистера Типпса по какой-нибудь невероятной случайности сэром Рубеном Леви. Но это был не он.

– Сэр Рубен Леви? Минутку, я что-то читал об этом. А, вспомнил! Заголовок – «Таинственное исчезновение знаменитого финансиста». Что там случилось? Я прочел невнимательно.

– Ну, история странноватая, хотя, осмелюсь предположить, ничего особенного – вероятно, старина смылся по причинам, известным лишь ему самому. Это случилось лишь сегодня утром, и никто бы не обратил никакого внимания, если бы как раз сегодня он не должен был присутствовать на чрезвычайно важном совещании финансистов, где предстояло решать вопросы ценой в несколько миллионов – подробности мне неизвестны. Но я знаю, что у него были враги, не желавшие, чтобы сделка состоялась, поэтому я, как только прослышал о мужчине в ванне, быстро помчался посмотреть на него. Вероятность, конечно, была невелика, но в нашей профессии случаются и менее вероятные вещи. Самое смешное, что старина Сагг вбил себе в голову, будто это точно Леви, и послал паническую телеграмму леди Леви, чтобы она немедленно прибыла для опознания трупа. Но на самом деле человек в ванне такой же сэр Рубен Леви, как бедолага Адольф Бек[7] – Джон Смит[8]. Тем не менее, как ни странно, он действительно был бы чрезвычайно похож на сэра Рубена, если бы имел бороду, а поскольку леди Леви сейчас находится с дочерью за границей, может найтись кто-нибудь, кто признает в покойнике сэра Рубена, и Сагг выстроит на этом версию, подобную Вавилонской башне и точно так же обреченную на крушение.

– Сагг восхитительный ревущий осел[9], – сказал лорд Питер. – Он как плохой детектив из какого-нибудь романа. Что ж, я ничего не знаю про Леви, но я видел труп и могу сказать, что даже на первый взгляд идея абсурдна. Как вам бренди?

– Невероятно, Уимзи. Одна из тех вещей, которые заставляют поверить в существование рая. Но я хотел бы услышать от вас подробности.

– Не возражаете, если Бантер тоже послушает? Бесценный человек мой Бантер – творит чудеса с фотоаппаратом. И еще что удивительно – он всегда оказывается на месте, когда мне нужно приготовить ванну или найти ботинки. Не знаю, как это у него получается, но такое впечатление, будто он достает нужные мне вещи из рукава. Бантер!

– Да, милорд.

– Кончайте заниматься пустяками, налейте себе чего-нибудь сто́ящего и присоединяйтесь к нашей веселой компании.

– Слушаюсь, милорд.

– У мистера Паркера есть новый трюк: исчезающий финансист. Никакого обмана. Ну же, presto[10], принимаю пасс! Так где же он? Не соизволит ли кто-нибудь из публики выйти на сцену и обыскать шкаф? Благодарю, сэр. Мимолетный обман зрения.

– Боюсь, я мало что могу рассказать. Это одно из тех простых дел, где не за что уцепиться. Сэр Рубен Леви поужинал вчера вечером с тремя друзьями в «Ритце». После ужина друзья отправились в театр. Он отказался пойти с ними, сославшись на некую встречу. Мне пока не удалось установить – с кем, но в любом случае он вернулся домой, на Парк-лейн, девять «А», в двенадцать часов.

– Кто его видел?

– Кухарка, которая как раз поднималась к себе, чтобы лечь спать, видела его на крыльце и слышала, как он вошел. Повесив пальто на крючок в холле и сунув зонт в подставку – вы же помните, какой дождь лил прошлым вечером, – он поднялся наверх. В спальне разделся и лег в постель. А наутро его там не было. Вот и все, – закончил Паркер, махнув рукой.

– Не все, не все! Папочка, давай дальше, это еще даже не половина истории, – шутливо заканючил лорд Питер.

– Нет, это все. Когда камердинер вошел, чтобы разбудить его, в комнате никого не было. По внешнему виду кровати можно было сказать, что в ней спали. Пижама и вся одежда были на месте, единственная странность состояла в том, что вещи в беспорядке валялись на оттоманке, приставленной к изножью кровати, а не были аккуратно сложены на стуле, как всегда делал сэр Рубен, – выглядело все так, будто он был очень взволнован или плохо себя чувствовал. Из чистой одежды ничего не пропало: ни костюма, ни обуви. Ботинки, которые были на нем прошлым вечером, как обычно, стояли за дверью, в гардеробной. Он умылся, почистил зубы и совершил весь обычный вечерний туалет. Горничная начала убирать в холле в половине седьмого и клянется, что после этого времени никто не выходил и не входил. Поэтому приходится предположить, что респектабельный еврейский финансист средних лет то ли сошел с ума между полуночью и шестью часами утра и тихо вышел из дома прямо в ноябрьскую ночь в чем мать родила, то ли был во плоти похищен призраками, как та женщина в «Легендах Инголдсби»[11], оставив лишь кучу мятой одежды.

– Входная дверь была закрыта на засов?

– Вот! Вам этот вопрос сразу пришел в голову, а мне понадобился час, чтобы до него додуматься. Нет, вопреки обыкновению дверь была заперта только на йельский замок. С другой стороны, несколько горничных получили выходной, чтобы пойти в театр, и сэр Рубен мог оставить засов незадвинутым, полагая, что они еще не вернулись. Такое случалось и прежде.

– И это действительно все?

– Да, все. Если не считать одного совсем незначительного обстоятельства.

– Обожаю совсем незначительные обстоятельства, – сказал лорд Питер с детским восторгом. – Сколько народу отправилось на виселицу из-за совсем незначительных обстоятельств! Так что за обстоятельство?

– Сэр Рубен и леди Леви, будучи неразлучной парой, всегда спят в одной комнате. Леди Леви, как я уже говорил, сейчас находится в Ментоне, где поправляет здоровье. В ее отсутствие сэр Рубен спит в их общей спальне, как обычно, и неизменно на своей – внешней – половине кровати. А прошлой ночью он сложил обе подушки и лег посередине постели или, во всяком случае, ближе к стене, чем всегда. Горничная, очень сообразительная девушка, заметила это, когда пришла складывать постель, и с поистине детективным чутьем сама не стала ни к чему прикасаться и никому не позволила, хотя это было гораздо раньше, чем послали за полицией.

– В доме был еще кто-нибудь, кроме сэра Рубена и слуг?

– Нет. Леди Леви уехала с дочерью и своей горничной. Камердинер, кухарка, горничная, прислуживающая в столовой, горничная, работающая по дому, и помощница кухарки – только они были в доме и, полагаю, уже часа два судачили на кухне, когда я приехал в десять часов утра.

– И что вы стали делать?

– Пытался выяснить, с кем сэр Рубен встречался накануне, поскольку, если не считать кухарки, лицо, с которым он встречался, было последним, кто видел его до исчезновения. Могло ведь существовать какое-то очень простое объяснение, хотя будь я проклят, если хоть какое-нибудь приходит мне в голову в данный момент. Черт побери, обычно не бывает так, чтобы человек пришел домой, лег спать и ушел снова в чем мать родила посреди ночи.

– Может, он замаскировался?

– Я думал об этом. В сущности, это кажется единственным возможным объяснением. Но это чертовски странно, Уимзи. Серьезный человек из Сити, накануне важной сделки, не сказав никому ни слова, исчезает из дома посреди ночи, замаскировавшись до неузнаваемости, оставив часы, портмоне, чековую книжку и – самое загадочное и знаменательное из всего – очки, без которых он шагу ступить не может, потому что у него очень сильная близорукость. Он…

– Это действительно важно, – перебил его Уимзи. – Вы уверены, что он не прихватил запасную пару?

– Его камердинер уверяет, что у него есть всего две пары: одна – та, которую мы нашли на туалетном столике, другая – та, что лежит, как обычно, в выдвижном ящике.

Лорд Питер присвистнул.

– Сдаюсь, Паркер. Даже если бы он сбежал, чтобы совершить самоубийство, очки он должен был взять с собой.

– Разумеется – иначе первый же переход дороги мог бы закончиться для него самоубийством. Однако я не исключил и такой возможности, поэтому просмотрел все сводки сегодняшних происшествий и положа руку на сердце могу сказать, что ни в одном из них сэр Рубен не участвовал. Кроме того, он взял с собой ключ от парадного входа, что выглядит так, будто он собирался вернуться.

– Вы опросили людей, с которыми он ужинал?

– Я нашел двоих из них в клубе. Они сказали, что он был в добром здравии и хорошем настроении, говорил о том, что собирается скоро присоединиться к леди Леви, вероятно на Рождество, и с большим удовлетворением упоминал об утренней деловой сделке, в которой один из этих двоих, по фамилии Андерсон, проживающий в отеле «Уиндхэм», тоже должен был участвовать.

– Значит, как минимум до девяти часов вечера он не имел никакого намерения исчезать и не ожидал ничего подобного.

– Никакого – если только он не гениальный актер. Что бы ни заставило его передумать, это должно было случиться либо на загадочной встрече, которая была у него запланирована после ужина, либо пока он спал, между полуночью и пятью тридцатью утра.

– Ну, Бантер, а вы что об этом думаете? – спросил лорд Питер.

– Это не по моей части, милорд. Могу лишь отметить ту странность, что джентльмен, который был слишком возбужден или нездоров, чтобы, как обычно, сложить одежду, не забыл почистить зубы и выставить за дверь обувь. Это две вещи, о которых очень часто забывают и в обычных обстоятельствах, милорд.

– Если это камешек в мой огород, Бантер, – сказал лорд Питер, – то могу лишь назвать это недостойным выпадом. Это наши маленькие домашние проблемы, Паркер. Послушайте, не сочтите, что я бесцеремонно вмешиваюсь в ваше дело, но мне очень хотелось бы завтра повидать его спальню. «Не то чтоб я тебе не верил, но посмотреть хотел бы сам. Налей-ка бренди, раскури «Вилар»[12] и не скупись, открой свой ларь», – пропел он шутливо.

– Разумеется, вы можете прийти и осмотреть ее – вероятно, вы заметите кучу деталей, которые я прозевал, – невозмутимо ответил Паркер, с удовольствием откликаясь на предложение.

– Паркер, дорогой, вы – гордость Скотланд-Ярда. Когда я смотрю на вас, Сагг представляется мне мифом, сказкой, мальчиком-идиотом, порождением изощренного поэтического воображения в полнолуние. Кстати, что он говорит насчет тела?

– Говорит, что покойный умер от удара по затылку, – стал подробно передавать версию Сагга Паркер. – Это ему сообщил врач. Говорит, что человек мертв уже день или два. Это тоже ему сообщил врач. Говорит, что тело принадлежит зажиточному еврею лет пятидесяти. Ну, это ему всякий мог бы сказать. Говорит, что смешно предполагать, будто тело могли протащить в окно без того, чтобы в доме кто-то что-то об этом знал. Говорит, что покойный, вероятно, вошел в квартиру через парадную дверь и был убит кем-то из домашних. Он арестовал девушку, потому что она маленькая, хрупкая и беззащитная, хотя совершенно очевидно, что она никак не могла бы ударить по затылку высокого и крепкого мужчину даже длинной кочергой. Он бы и Типпса арестовал, да вот только Типпс два предыдущих дня провел в Манчестере и вернулся только вчера поздно вечером. Вообще-то он все равно собирался его арестовать, пока я не напомнил ему, что трупу уже сутки или двое, а малыш Типпс никак не мог прикончить его раньше половины одиннадцатого вчерашнего вечера. Но если завтра он арестует его как соучастника, а вместе с ним и старую даму с вязаньем, я не удивлюсь.

– Ну, я очень рад, что у нашего малыша есть алиби, – сказал лорд Питер. – Хотя, если вы основываете свои выводы только на внешнем виде трупных пятен, степени трупного окоченения и прочих внешних признаках, вы должны быть готовы к тому, что какой-нибудь чертов скептик-обвинитель в два счета растопчет ваши медицинские доказательства. Помните, как Импи Биггс выступал защитником по делу об убийстве в кафе-кондитерской в Челси? Шесть бубнящих лекарей, противоречащих друг другу на свидетельской кафедре, и старина Импи, разглагольствующий о необычных прецедентах, описанных Глейстером[13] и Диксоном Манном[14], до тех пор, пока у присяжных глаза на лоб не полезли. «Готовы ли вы поклясться под присягой, доктор Как-бишь-вас, что начало rigor mortis[15] совершенно безошибочно указывает на час наступления смерти?» – «Исходя из собственного опыта могу сказать, что в большинстве случаев…» – начинает врач в сильном напряжении. «О! – перебивает его Биггс. – Здесь у нас суд, а не парламентские дебаты, доктор. Мы не можем не учитывать и малочисленных особых случаев. Закон, доктор Как-бишь-вас, уважает права меньшинства, как живого, так и покойного». Кто-то смеется, и старина Биггс, выпятив грудь, принимает внушительный вид. «Господа, смех здесь неуместен. Моего клиента – честного и уважаемого джентльмена – обвиняют в преступлении, караемом смертной казнью. Смертной казнью, господа! И задача обвинения – доказать его вину; если удастся – без тени сомнения. Доктор Как-бишь-вас, спрашиваю еще раз: можете ли вы торжественно поклясться, без малейшей тени сомнения, что эта несчастная женщина умерла не раньше и не позже вечера четверга? Вы говорите: допустимая вероятность. Но господа, мы не иезуиты, а честные англичане. Мы не можем просить присяжных, таких же честных английских граждан, осудить человека на основании «допустимой вероятности». Бурные аплодисменты.

– Подзащитный Биггса, тем не менее, был виновен, – заметил Паркер.

– Конечно, был. Но все равно его оправдали. И, следовательно, то, что вы только что сказали, можно считать клеветой. – Уимзи подошел к книжной полке и снял с нее том «Судебной медицины». – «Время наступления rigor mortis можно установить лишь весьма приблизительно, очень многие факторы влияют на вывод». – Осторожничает, подлец. – «В среднем, однако, окоченение начинается – с шеи и челюсти – на пятый-шестой час после смерти…» – М-м-м. – «И чаще всего завершается через тридцать шесть часов. При определенных условиях, тем не менее, оно может начаться необычно рано или же необычно поздно». – Очень полезные сведения, Паркер, вы не находите? – «Броун-Секар[16] утверждает… три с половиной минуты после смерти… В некоторых случаях не раньше, чем через шестнадцать часов после смерти… продолжается до двадцати одного дня». – Боже мой! – «Влияющие факторы… возраст… состояние мышц… лихорадочные заболевания… высокая температура окружающей среды». – Он отбросил книгу. – Вернемся к фактам. Что вы можете сказать относительно трупа?

– Ну, – ответил детектив, – вообще-то весьма немного. Честно признаться, я был озадачен. Я бы сказал, что это богатый человек, но «сделавший себя сам», и что богатство пришло к нему совсем недавно.

– А, значит, вы тоже обнаружили мозоли у него на руках! Я знал, что вы их не пропустите.

– Обе ступни у него сильно натерты – он носил тесную обувь.

– И ему приходилось много ходить в ней, – подхватил лорд Питер, – чтобы так стереть ступни. Вам это не показалось странным для человека, явно состоятельного?

– Я не знаю. Эти волдыри у него двух- или трехдневной давности. Он мог застрять вечером где-нибудь в пригороде – возможно, последний поезд ушел, а такси нигде не было, и ему пришлось идти домой пешком.

– Возможно.

– По всей спине и на одной ноге у него маленькие красные пятнышки, происхождение которых я определить не смог.

– Я их видел.

– И что вы о них думаете?

– Я скажу вам позже. Продолжайте.

– У него была большая близорукость – необычная для человека его возраста, такие очки обычно носят старики. Кстати, на его пенсне – очень красивая и примечательная цепочка, состоящая из плоских звеньев, украшенных гравировкой. Я даже подумал, что по ней можно отследить хозяина.

– Я только что разместил объявление в «Таймс» насчет нее, – вставил лорд Питер. – Продолжайте.

– Это пенсне он носил довольно долго: его дважды ремонтировали.

– Прекрасно, Паркер, прекрасно. Вы понимаете, как это важно?

– Боюсь, не особенно. А почему?

– Ладно, не обращайте внимания. Дальше.

– Вероятно, он был человеком раздражительным и вспыльчивым: ногти у него обточены под самый корень, словно он привык их грызть, и пальцы искусаны. Он много курил, не пользуясь мундштуком. Весьма следил за своей внешностью.

– А ванную комнату вы обследовали? У меня не было возможности.

– Что касается отпечатков пальцев, то я мало преуспел. Сагг и компания истоптали все вокруг, не говоря уж о малыше Типпсе и горничной, но я заметил четко выраженное пятно под изголовьем ванны – как будто там стояло что-то влажное. Хотя отпечатком это едва ли можно назвать.

– Вчера вечером шел сильный дождь.

– Да. А вы заметили, что в саже на подоконнике остались какие-то отметины?

– Да, – ответил Уимзи, – я тщательно их рассмотрел с помощью вот этого своего маленького помощника, – он достал монокль и вручил его Паркеру, – но мне ничего не пришло в голову, кроме того, что там что-то лежало.

– О, какое мощное увеличительное стекло.

– Да, – согласился Уимзи, – и к тому же весьма полезное, когда хочешь что-нибудь рассмотреть украдкой, сохраняя при этом чертовски невинный, глуповатый вид. Правда, его нельзя носить постоянно: люди начинают говорить: «Боже мой! Какое же у него, должно быть, плохое зрение в одном глазу!» Тем не менее вещь полезная.

– Мы с Саггом осмотрели землю у задней стены дома, – продолжил Паркер. – Но никаких следов не нашли.

– Это интересно. А крышу вы осмотрели?

– Нет.

– Сходим туда завтра. Водосточная труба проходит всего в нескольких футах от окна. Я измерил своей тростью – vade mecum[17] джентльмена-скаута, как я ее называю, – ею можно делать измерения с точностью до дюймов. Порой бывает чрезвычайно полезной. Внутри нее есть лезвие, а в набалдашнике – компас. Сделана по спецзаказу. Что-нибудь еще?

– Боюсь, что нет. Давайте послушаем вашу версию, Уимзи.

– Что ж, я думаю, что вы отметили все важное. Осталось лишь несколько маленьких противоречий. Например, человек носит дорогое пенсне в золотой оправе, причем довольно давно, исходя из того, что его дважды пришлось чинить. И в то же время его зубы не только пожелтели от табака, но и сильно разрушены, они выглядят так, будто он никогда в жизни их не чистил. Четыре моляра отсутствуют с одной стороны и три – с другой, а один передний сломан пополам. Тем не менее этот человек тщательно следил за своим внешним видом, о чем свидетельствует ухоженность волос и рук. Что скажете?

– О, эти люди, поднявшиеся из низов, не очень заботятся о зубах и до смерти боятся дантистов.

– Это правда, но один из моляров имеет такой острый скол, что у него на языке должна была быть рана. Это ужасно больно. И вы хотите сказать, что человек терпел бы это, если вполне мог позволить себе хотя бы подпилить скол?

– Ну, у людей бывают разные странности. Я знавал слуг, которые были готовы терпеть адскую боль, только бы не переступать порога зубного кабинета. А как вы узнали о состоянии его зубов, Уимзи?

– Заглянул ему в рот. Электрический фонарик. Удобное маленькое устройство. Выглядит как спичечный коробок. Впрочем, пустяки. Я просто хотел обратить ваше внимание на эту особенность. Второй пункт: джентльмен, чьи волосы пахнут пармской фиалкой, ногти наманикюрены и все такое прочее, никогда не чистит уши. Они забиты серой. Отвратительно.

– Сдаюсь, Уимзи, я всего этого не заметил. Тем не менее старые дурные привычки изживаются с трудом.

– Хорошо. Допустим. Пункт третий: джентльмен с маникюром и набриолиненными волосами… страдает от блох.

– Боже милостивый! А ведь вы правы! Укусы блох. Мне это и в голову не приходило.

– Можете не сомневаться, мой друг. Укусы слабые и старые, но безошибочно узнаваемые.

– Ну конечно! Теперь, когда вы сказали… Однако это может случиться с каждым. На позапрошлой неделе я видел такое же мерзкое чудовище в лучшем отеле Линкольна. Надеюсь, оно укусит следующего постояльца.

– Да, все это может случиться с кем угодно – в отдельности. Пункт четвертый: джентльмен, который пахнет пармской фиалкой и так далее, моет тело забористым карболовым мылом – настолько забористым, что запах держится около двадцати четырех часов.

– Карболовым мылом пользуются, чтобы избавиться от блох.

– У вас на все есть ответ, Паркер. Пункт пятый: на руках у тщательно ухоженного джентльмена ногти наманикюренные, хоть и обгрызены, а вот на ногах, кажется, годами не были стрижены, и под ними – черная грязь.

– Опять же привычка, как и вышеуказанные.

– Да, знаю, но какие это привычки! И пункт шестой, последний: этот джентльмен с непоследовательными джентльменскими привычками прибывает – предположительно через окно – ночью, во время проливного дождя, будучи мертвым уже двадцать четыре часа, одетый не по сезону только в пенсне, и спокойно укладывается в ванну мистера Типпса. При этом ни один волосок на его голове не потревожен; волосы его подстрижены так недавно, что много коротких обрезков осталось на шее и на бортиках ванны; и побрит он был так недавно, что на щеке засохла полоска мыла…

– Уимзи!..

– Одну минутку. И высохшее мыло есть у него во рту.

Бантер встал и мгновенно очутился рядом с детективом – воплощение почтительного слуги.

– Еще бренди? – промурлыкал он.

– Уимзи, – сказал Паркер, – у меня от ваших рассказов волосы шевелятся. – Он допил свое бренди, посмотрел на бокал так, будто его удивило, что он пуст, поставил его на стол, встал, подошел к книжному стеллажу у противоположной стены, развернулся, прислонился к нему спиной и сказал: – Уимзи, вы начитались детективных романов и несете чушь.

– Отнюдь, – преспокойно произнес лорд Питер. – Кстати, прекрасный сюжет для детективной истории, не правда ли? Бантер, мы с вами ее напишем, и вы проиллюстрируете ее фотографиями.

– Мыло во рту – вздор! – сказал Паркер. – Это было что-то другое, что вызвало обесцвечивание слизистой.

– Нет, – возразил лорд Питер, – там еще и волосы были. Похожие на щетину. У него была борода.

Он достал из кармана часы и вынул пару длинных жестких волосков, которые лежали между внешней и внутренней крышками.

Паркер покрутил волоски, посмотрел их на свет, изучил под лупой, передал бесстрастному Бантеру и сказал:

– Вы хотите, чтобы я поверил, Уимзи, что человек может, – он хрипло рассмеялся, – сбрить бороду с открытым ртом, а потом куда-то пойти и дать себя убить со ртом, набитым волосами? Вы сумасшедший.

– Я так не говорил, – ответил Уимзи. – Вы, полицейские, все одинаковы – у вас в голове помещается только одна идея. Будь я проклят, если понимаю, как вас вообще берут в полицию. Его побрили после смерти. Мило, не правда ли? Очень веселая работка для парикмахера. Послушайте, сядьте и не топчитесь без толку по комнате. На войне случаются вещи и похуже. Это всего лишь дурацкий шиллинг-шокер[18]. Но вот что я вам скажу, Паркер: мы имеем дело с преступником – незаурядным преступником, настоящим артистом своего дела, наделенным богатым воображением. И это убийство – настоящее законченное художественное произведение. Меня это вдохновляет, Паркер.

Доиграв сонату Скарлатти, лорд Питер остался сидеть за роялем, уставившись на свои руки. Пальцы у него были длинные и сильные, с широкими плоскими суставами и квадратными кончиками. Когда он играл, обычно строгий взгляд его серых глаз смягчался, между тем как мягкие линии широкого рта становились более жесткими, как будто для равновесия. Лорд Питер никогда не питал иллюзий насчет своей внешности, его лицо портили длинный узкий подбородок и высокий лоб с залысинами, который подчеркивали гладко зачесанные назад волосы цвета пакли. Лейбористские газеты, смягчая книзу подбородок, изображали его как карикатуру на типичного аристократа.

– Превосходный инструмент, – сказал Паркер.

– Да, неплохой, – согласился лорд Питер, – но для Скарлатти нужен клавесин. Рояль для него слишком современный инструмент – все эти трели и обертоны… Для нашей с вами работы, Паркер, не годится. Вы пришли к каким-нибудь выводам?

– Человек в ванне, – методично начал излагать Паркер, – не был состоятельным человеком, следившим за своим внешним видом. Он был трудягой, безработным, но потерявшим работу лишь недавно. Он бродил в поисках работы и тут-то нашел свой конец. Кто-то убил его, вымыл, надушил, побрил, чтобы сделать неузнаваемым, и положил в ванну Типпса, не оставив следов. Вывод: убийца – сильный мужчина, поскольку убил его одним ударом по затылку; человек хладнокровный и чрезвычайно умный, поскольку проделал свое мерзкое дело, не оставив ни следа; человек богатый и утонченный, поскольку располагал необходимым набором для изысканного туалета; человек со странным, почти извращенным воображением, о чем свидетельствуют две чудовищные детали: то, что он поместил труп в ванну, и то, что он «украсил» его дорогим пенсне.

– Да, в своем преступном деле он своего рода поэт, – согласился Уимзи. – Кстати, ваше недоумение по поводу пенсне разъяснилось. Очевидно, что пенсне никогда не принадлежало покойному.

– Это только ставит перед нами новую загадку. Едва ли убийца любезно подбросил его нам в качестве подсказки для выяснения его личности.

– Да, это вряд ли. Боюсь, этот человек обладает тем, чего недостает большинству преступников, – чувством юмора.

– Довольно мрачного юмора.

– Это правда. Но человек, который может позволить себе шутить в подобных обстоятельствах, это страшный человек. Интересно, что он делал с телом между убийством и экспонированием его в ванне Типпса? А это влечет за собой другие вопросы. Как он его туда доставил? И зачем? Было ли оно внесено в квартиру через дверь, как полагает наш любимый Сагг, или через окно, как думаем мы, основываясь на не слишком убедительных следах, оставленных в саже на подоконнике? Был ли у убийцы сообщник? Действительно ли в деле замешаны Типпс или девушка? Нельзя сбрасывать со счетов эту версию только потому, что к ней склоняется Сагг. Даже идиоты порой случайно высказывают истину. А если нет, то почему именно Типпса выбрали для такого гнусного розыгрыша? Кто-то имеет на него зуб? Кто живет в соседних квартирах? Надо это выяснить. Может, Типпс играет на пианино по ночам над чьей-то головой или наносит ущерб репутации подъезда, приводя к себе дам сомнительного поведения? А может, какие-нибудь неудачливые архитекторы жаждут его крови? Черт возьми, Паркер, должен же быть какой-то мотив. Не бывает преступления без мотива.

– Ну, если только преступник сумасшедший… – неуверенно заметил Паркер.

– Чье помешательство основано на какой-то чудовищной логике. Он не допустил ни одной ошибки – ни одной, если не считать ошибкой волосы, оставленные во рту покойного. Ну, во всяком случае, это не Леви, тут вы правы. Но надо признать, приятель, что ни в вашем деле, ни в моем почти не за что зацепиться, не так ли? И мотива, похоже, не просматривается ни тут, ни там. К тому же нам не хватает двух комплектов одежды, пропавших за прошлую ночь. Сэр Рубен дал тягу, прикрывшись разве что фиговым листком, а таинственная личность объявилась у Типпса, имея на себе только пенсне, чего явно недостаточно для соблюдения приличий. Черт побери! Если бы только я мог найти вескую причину, чтобы официально взять это дело…

Зазвонил телефон. Молчаливый Бантер, о присутствии которого двое других почти забыли, тихо подошел и снял трубку.

– Это пожилая дама, милорд, – сказал он. – Похоже, она глуха – сама ничего не слышит, но спрашивает вас, ваша светлость.

Лорд Питер схватил трубку и так заорал в нее: «Алло!», что от этого звука, казалось, сама эбонитовая трубка могла расколоться. Несколько минут он слушал с недоверчивой улыбкой, которая постепенно становилась шире, пока все его лицо не засияло от восторга. Некоторое время спустя, несколько раз прокричав: «Хорошо! Хорошо!», он повесил трубку.

– Бог мой! – воскликнул он, продолжая сиять. – Вот бойкая старушка! Это миссис Типпс. Глухая, как пень. Никогда прежде не пользовалась телефоном. Но решительная – что твой Наполеон. Несравненный Сагг сделал некое открытие и арестовал малыша Типпса. Старая дама осталась в квартире одна. Последним, что прокричал ей Типпс, было: «Сообщи лорду Питеру Уимзи!» Старушка не дрогнула. Сразилась с телефонной книгой, потом с телефонисткой. Отказов не принимала (она их и не слышала) и добилась своего. Мне она сказала, что готова сделать все, что может, и что под покровительством настоящего джентльмена будет чувствовать себя в безопасности. Ох, Паркер, Паркер! Я готов расцеловать старушку, именно так, как говорит Типпс. Нет, лучше я ей напишу. Впрочем, к черту, Паркер, едем! Бантер, берите свою адскую машину и магний. Заключаем соглашение о сотрудничестве – объединяем два дела и работаем над ними совместно. Сегодня я покажу вам своего покойника, Паркер, а на вашего «вечного жида» взгляну завтра. Я так счастлив, что вот-вот взорвусь. О, Сагг, Сагг, о тебе самом впору складывать сагу! Бантер, мои туфли. Послушайте, Паркер, а ведь ваши, как я догадываюсь, не на резиновой подошве. Нет? Ай-ай, так вы не можете идти. Мы одолжим вам пару. Перчатки? Так. Моя трость, мой фонарик, ламповая сажа, пинцет, нож, коробочки для пилюль – все взяли, Бантер?

– Разумеется, милорд.

– О, Бантер, не обижайтесь. Я в вас не сомневаюсь, я полностью вам доверяю. Какие деньги у нас есть? Хорошо, подойдет. Я был знаком с человеком, Паркер, который упустил знаменитого во многих странах отравителя, потому что турникеты в метро принимают только монеты достоинством в пенни. В билетную кассу стояла очередь, а контролер задержал его, и пока они спорили насчет пятифунтовой банкноты (других денег у него не было), которую он был готов отдать за двухпенсовый проезд до «Бейкер-стрит», преступник благополучно запрыгнул в поезд кольцевой линии и в следующий раз объявился в Константинополе под видом пожилого священника англиканской церкви, путешествующего с племянницей. Ну как, готовы? Вперед!

Они покинули комнату, и Бантер педантично выключил все лампы.

– Итак, Паркер, – сказал лорд Питер, отодвигая кофейную чашку и раскуривая традиционную после завтрака трубку, – возможно, вы считаете, что вас это к чему-то ведет, а вот мне кажется, что я ничуть не продвинулся со своей «ванной» загадкой. Вы что-нибудь там еще делали после того, как я ушел?

– Нет. Но я побывал на крыше сегодня утром.

– Вам два очка – какой вы активный, черт возьми! Слушайте, Паркер, я думаю, эта наша кооперативная схема отлично работает. Гораздо легче делать чужую работу, чем свою, – дает восхитительное ощущение того, что ты вмешиваешься не в свое дело, раздаешь ненужные приказы, да еще и блаженствуешь оттого, что есть на кого спихнуть свою работу. Ты мне – я тебе. Удалось что-нибудь найти?

– Не много. Конечно, я искал следы ног, но, естественно, после такого дождя ничего не осталось. Разумеется, будь это детективный роман, то дождь прошел бы вовремя, за час до совершения преступления, и мы имели бы прекрасный комплект следов, оставленных между двумя и тремя часами утра. Но поскольку здесь – реальная жизнь, происходящая в Лондоне в ноябре месяце, то с таким же успехом мы могли бы искать следы в Ниагарском водопаде. Я обследовал соседние крыши и пришел к веселенькому заключению, что любой человек из любой чертовой квартиры в этом чертовом ряду домов мог это сделать. Все лестничные клетки открываются на крышу; крыша довольно плоская, по ней можно гулять, как по Шафтсбери-авеню. Тем не менее я нашел кое-какое доказательство, что труп протащили именно таким способом.

– Что за доказательство?

Паркер вынул из кармана записную книжку, извлек из нее несколько растрепанных обрывков ткани и стал показывать их партнеру.

– Вот этот зацепился за держатель водосточной трубы прямо над ванной Типпса. Этот застрял в щели каменной ограды прямо над ней. И последний – из металлической опоры дымохода. Что вы об этом думаете?

Лорд Питер внимательно изучил лоскутки с помощью монокля.

– Интересно, – произнес он, – чертовски интересно. Бантер, вы уже проявили снятые пластины? – обратился он к своему сдержанному помощнику, принесшему корреспонденцию.

– Да, милорд.

– Есть что-нибудь, заслуживающее внимания?

– Не знаю, милорд, заслуживает ли это внимания, – неуверенно сказал Бантер. – Сейчас принесу снимки.

– Несите, – сказал Уимзи. – Ага! А вот и наше объявление в «Таймс» насчет золотой цепочки. Выглядит очень мило: «Напишите, позвоните или зайдите по адресу Пикадилли, дом сто десять “А”». Вероятно, безопасней было бы указать номер почтового ящика, но я всегда считал, что чем откровенней ведешь себя с людьми, тем легче их обмануть: в современном мире так редко встречаешь руку, протянутую с искренним дружелюбием, и бескорыстное сердце, правда?

– Но вы же не думаете, что тип, оставивший цепочку на теле, выдаст себя, явившись сюда за ней?

– Не будьте олухом, Паркер, – ответил лорд Питер с непринужденной вежливостью истинного аристократа. – Конечно, не думаю. Я пытаюсь найти ювелира, который изначально продал эту цепочку. Понимаете? – Он указал на абзац, гласивший: «Цепочка практически новая, почти неношеная». – А, спасибо, Бантер. Посмотрите сюда, Паркер, это отпечатки пальцев, которые вы вчера заметили на саже, покрывающей подоконник, и на дальнем бортике ванны. Я их проморгал, так что заслуга принадлежит вам безраздельно. Снимаю шляпу, падаю ниц, готов принять имя Уотсон, и вам даже нет нужды говорить то, что вы собирались сказать, потому что я все принимаю априори. А теперь мы… Так-так-так!

Трое мужчин уставились на фотографии.

– Преступник, – с горечью сказал лорд Питер, – лазил по мокрым крышам и, что естественно, испачкал пальцы в саже. Поместив тело в ванну, он стер все свои следы кроме двух, которые любезно оставил нам, чтобы мы не трудились впустую. По грязному пятну на полу мы узнали, что на нем была обувь на каучуковой подошве, а по восхитительному комплекту отпечатков пальцев на бортике ванны – что пальцев у него столько, сколько положено, и что на руках у него были резиновые перчатки. Вот что это за человек, джентльмены. Мы зря потратили время.

Он отложил фотографии, вернулся к изучению лоскутков и вдруг тихонько присвистнул.

– Вы составили мнение об этом, Паркер?

– Мне показалось, что это волокна какой-то грубой хлопчатобумажной ткани – может быть, простыни или импровизированной веревки.

– Да, – сказал лорд Питер, – да. Вероятно, это была ошибка – наша ошибка. Как вы думаете, эти тонкие волокна достаточно крепки, чтобы выдержать вес человека?

Он замолчал, его продолговатые глаза превратились в узкие щелки за пеленой табачного дыма.

– Чем вы предлагаете заняться сегодня утром? – поинтересовался Паркер.

– Что ж, – ответил лорд Питер, – кажется, настала пора мне поучаствовать в вашем деле. Давайте-ка навестим дом на Парк-лейн и посмотрим, какие жаворонки разбудили сэра Рубена Леви прошлой ночью.

Мистер Паркер был холостяком и снимал квартиру в красивом георгианском доме, номер двенадцать «А» по Грейт-Ормонд-стрит. Впрочем, она была неудобной, и платил он за нее фунт в неделю. Его труды во благо цивилизации вознаграждались не дарами в виде бриллиантов и перстней от императриц или щедрых чеков от благодарных премьер-министров, а скромным, но достаточным жалованьем из карманов британских налогоплательщиков. После долгого дня усердной, но безрезультатной работы он проснулся от запаха подгоревшей каши. Через поднятое доверху в гигиенических целях окно в комнату медленно вплывал густой туман; вид зимних брюк, в спешке брошенных на стул предыдущим вечером, вызвал у него раздражение и ощущение омерзительной нелепости форм человеческой фигуры. Зазвонил телефон; он с несчастным видом выполз из кровати и прошел в гостиную, где миссис Маннс, которая подённо работала у него прислугой, чихая, накрывала на стол.

Звонил Бантер.

– Его светлость просил передать, что он будет очень рад, если вы сочтете удобным прибыть к нему на завтрак.

Даже если бы запах жареных почек и бекона мог передаваться по проводам, мистер Паркер едва ли испытал бы большее удовольствие.

– Передайте его светлости, что я буду через полчаса, – с благодарностью сказал Паркер и, направляясь в ванную, которая одновременно служила и кухней, сообщил миссис Маннс, как раз наливавшей чай из давно откипевшего чайника, что не будет завтракать дома.

– Можете забрать кашу домой, для семьи, – добавил он язвительно и с такой решительностью сбросил с себя халат, что миссис Маннс едва успела выскочить, фыркнув напоследок.

Автобус девятнадцатого маршрута доставил его на Пикадилли всего на пятнадцать минут позже его оптимистических расчетов, и Бантер подал ему великолепный завтрак, несравненный кофе и «Дейли мейл» перед камином, в котором пылали дрова вперемешку с углем. Доносившийся издали голос, певший «et iterum venturus est cum gloria»[38] из си-минорной мессы Баха, свидетельствовал о том, что для хозяина квартиры чистота и благочестие сливаются воедино по меньшей мере раз в день. Наконец лорд Питер вальяжно вступил в комнату, с влажными волосами, благоухающий вербеной, в халате с веселеньким рисунком в виде павлинов неестественно ярких расцветок.

– Приветствую вас, мой друг, – сказал он. – Ужасный день, не правда ли? Очень любезно, что вы решились выйти в такую погоду из дома. Я получил некое письмо и хотел, чтобы вы на него взглянули, но у меня не было сил тащиться к вам. Мы с Бантером не спали всю ночь.

– Что за письмо? – спросил Паркер.

– Никогда не ведите деловые разговоры с полным ртом, – укоризненно сказал лорд Питер. – Попробуйте оксфордского джема, а я покажу вам своего Данте, его доставили вчера вечером. Что мне следует прочитать в утренних газетах, Бантер?

– Лорд Эрит собирается выставить свою коллекцию на продажу, милорд. Об этом сообщается в колонке в «Морнинг пост». Думаю, вашей светлости стоит просмотреть рецензию на новую книгу сэра Джулиана Фрика «Физиологические основы сознания» в литературном приложении «Таймс». В «Кроникл» есть заметка о весьма необычной краже со взломом, милорд. А в «Геральд» – о нападках на титулованные семьи, написано весьма скверно, но не без скрытого юмора, который ваша светлость оценит.

– Хорошо. Дайте мне это и о краже со взломом, – сказал его светлость.

– Я просмотрел и другие газеты, – продолжил Бантер, указывая на огромную стопку, – и отметил то, что вашей светлости, вероятно, будет интересно прочесть после завтрака.

– О, умоляю, хватит, а то у меня пропадет аппетит, – взмолился лорд Питер. Наступила тишина, нарушаемая лишь хрустом тостов и шуршанием газет.

– Я вижу, они отложили расследование, – произнес наконец Паркер.

– А что еще им остается? – ответил лорд Питер. – Но вчера вечером приехала леди Леви, которая сегодня утром придет на опознание и засвидетельствует, что это не ее муж, – во славу Сагга.

– И потраченного им времени, – коротко добавил мистер Паркер.

Снова воцарилась тишина.

– Мне не очень понравилась ваша кража, Бантер, – сказал лорд Питер. – Умело, но без воображения. Мне в преступлении нужно воображение. Где «Морнинг пост»? – После новой паузы он добавил: – Бантер, можете послать за каталогом, на этого Apollonios Rhodios[39], возможно, стоит взглянуть. Нет, к черту, не собираюсь я продираться через эту мутную рецензию, но, если хотите, можете внести книгу в наш библиотечный список. Его книга о преступности довольно занятна, но парень зациклен на одной идее. Считает, что Бог есть секреция печени. Один раз прочесть забавно, но нет смысла возвращаться к этому снова. Если твой кругозор ограничен, то доказать можно все, что угодно. Сагг – тому пример.

– Прошу прощения, – сказал Паркер. – Я отвлекся. Похоже, аргентинцы немного стабилизируются.

– Миллиган, – сказал лорд Питер.

– Нефтяной бизнес в плохом состоянии. Леви кое-что в нем значил. Этот маленький бум в Перу, который случился как раз перед его исчезновением, снова пошел на спад. Интересно, был ли он в этом замешан? Вы не знаете?

– Я выясню, – сказал лорд Питер. – А в чем там было дело?

– О, абсолютно провальное предприятие, о котором много лет никто не слыхал. И вдруг на прошлой неделе оно обретает второе дыхание. Я случайно это заметил, потому что моя мать когда-то давно купила пару сотен его акций. По ним ни разу не выплатили дивидендов. И теперь оно снова выдыхается.

Уимзи отодвинул тарелку и раскурил трубку.

– Ну, теперь, когда с завтраком покончено, можно и поработать, – сказал он. – Как вы вчера преуспели?

– Никак, – ответил Паркер. – Я лично обошел все квартиры снизу доверху под двумя личинами – мастера-газовщика и сборщика пожертвований в пользу приюта для потерявшихся собак – и не узнал ничего, кроме того, что поведала служанка из верхней квартиры последнего дома по Баттерси-парк-роуд: вроде бы однажды ночью она слышала удар по крыше. На вопрос, какой именно ночью, ответить не смогла. На вопрос, не была ли это ночь понедельника, ответила, что очень может быть. На вопрос, а не могла ли это быть ночь на субботу, когда ураган сорвал у меня колпак с дымохода, только и смогла промямлить, что и это вероятно. Когда я спросил, уверена ли она, что звук шел с крыши, а не изнутри квартиры, сказала, мол, точно может сказать только то, что на следующее утро они увидели упавшую со стены картину. Очень внушаемая девушка. Повидался я и с вашими друзьями, мистером и миссис Эпплдор, которые приняли меня холодно, но внятных жалоб в адрес Типпсов не высказали, если не считать того, что его мать глотает согласные, а сам он однажды явился к ним без приглашения, вооруженный памфлетом против вивисекции. «Индийский» полковник со второго этажа вел себя шумно, однако был неожиданно дружелюбен. Угостил меня индийским карри на ужин и хорошим виски, но оказался в некотором роде отшельником: только и смог мне сообщить, что не выносит миссис Эпплдор.

– А в доме Леви ничего не нашли?

– Только его личный дневник. Я забрал его. Вот он. Хотя в нем нет ничего полезного. Полно записей вроде: «Том и Энни – к обеду», «День рождения моей дорогой жены, подарил ей старинное кольцо с опалом», «Мистер Арбатнот заходил на чай; он хочет жениться на Рейчел, но мне бы хотелось кого-нибудь более надежного для моего сокровища»… Хотя я подумал, что из дневника можно узнать, кто бывал у них в доме и еще что-нибудь. Судя по всему, записи он делал вечерами. В понедельник записи отсутствуют.

– Думаю, дневник может оказаться полезным, – сказал лорд Питер, листая страницы. – Бедный старик. Кстати, теперь я уже не так уверен, что его прикончили.

Он подробно рассказал мистеру Паркеру о том, что сам сделал за минувший день.

– Арбатнот? – переспросил Паркер. – Это тот же, который упоминается в дневнике?

– Полагаю, да. Я охотился за ним, потому что знал, что он крутится на фондовой бирже. Что касается Миллигана, то выглядит он вполне приличным человеком, но, думаю, в делах безжалостен, поэтому ничего точно сказать нельзя. Есть еще его рыжеволосый секретарь – человек-калькулятор с рыбьей физиономией, рта вообще не открывает – наверное, в его генеалогическое древо затесалось Смоляное Чучелко[40]. Во всяком случае, у Миллигана есть явный мотив изолировать Леви на несколько дней. Ну и еще имеется новый персонаж.

– Какой персонаж?

– А тут мы как раз обращаемся к письму, о котором я вам говорил. Куда я его задевал? А, вот оно. Дорогая веленевая бумага, шапка с адресом юридической конторы в Солсбери и соответствующая марка. Очень аккуратно написано отличным пером, вероятно пожилым бизнесменом со старомодными привычками.

Паркер взял письмо и прочел:

– Бог мой! – воскликнул Паркер. – Вот уж неожиданность так неожиданность.

– Или какое-то исключительное недоразумение, – сказал лорд Питер. – А может, мистер Кримплшем – очень рисковый и хитрый негодяй. Или линзы окажутся неподходящими. Полагаю, последний вопрос мы можем разрешить немедленно. Думаю, пенсне хранится в Ярде. Я хочу, чтобы вы позвонили им и попросили сейчас же прислать оптические характеристики линз. Заодно можете спросить, насколько часто они встречаются.

– Это правильно, – согласился Паркер и снял телефонную трубку.

– А теперь, – сказал его друг, когда сообщение было передано, – зайдем на минутку в библиотеку.

На столе в библиотеке были разложены фотографии, напечатанные на бромосеребряной бумаге. Одни уже высохли, другие были еще влажными, а некоторые еще только наполовину промытыми.

– Эти маленькие – оригиналы фотографий, – сказал лорд Питер, – а вот эти большие – репродукция в увеличенном масштабе с сохранением всех соотношений. Вот отпечаток ноги на линолеуме, мы пока его отложим. А отпечатки пальцев можно разделить на пять групп. Мы их пронумеровали – вот, видите? – и составили список.

А. Отпечатки самого Леви с его маленькой книги и щетки для волос – вот и вот, – они безошибочно опознаются по маленькому шраму на большом пальце.

B. Смазанные отпечатки человека в перчатках, который спал в понедельник ночью в комнате Леви. Они ясно видны на бутылке с водой и на ботинках поверх отпечатков Леви. На ботинках они так отчетливы, что даже удивительно для руки в перчатке, из чего я делаю вывод, что перчатки были резиновыми и незадолго до того побывали в воде.

Еще один интересный момент. Как мы знаем, Леви в понедельник вечером попал под дождь. Вот эти темные пятна – брызги грязи. Вы видите, что они везде покрывают отпечатки пальцев Леви. А теперь смотрите: на левом ботинке имеется отпечаток большого пальца незнакомца поверх грязи, над каблуком. Странное место для отпечатка большого пальца на ботинке, не правда ли? Это если Леви сам снимал его. Но вполне уместное, если кто-то силой стягивал. Опять же большинство отпечатков незнакомца перекрывают пятна грязи, но вот здесь есть одно пятно, которое покрывает отпечаток. Это наводит меня на мысль, что незнакомец вернулся на Парк-лейн в ботинках Леви, в кэбе, карете или машине, но в какой-то момент ему пришлось сделать всего несколько шагов до порога, и этого было достаточно, чтобы наступить в лужу и запачкать ботинок. Что скажете?

– Очень складно, – сказал Паркер. – Правда, немного замысловато и эти смазанные пятна едва ли можно назвать отпечатками пальцев.

– Ну, я и не возлагаю на них больших надежд. Но они вполне вписываются в картину, которую мы раньше составили. Итак, переходим к:

C. Отпечатки, любезно оставленные уже моим негодяем на дальней части бортика ванны Типпса, где вы их обнаружили, – а мне стыд и срам, что я их проглядел. Левая рука: основание ладони и пальцы, но без подушечек. Похоже, он держался за бортик ванны, когда склонялся над ней, чтобы уложить что-то на дне – возможно, пенсне. Перчатка, как видите, не имеет никаких швов и рубцов, поэтому я считаю, что это резина, вы ведь тоже со мной согласны? Дальше:

D и E – отпечатки с моей визитной карточки. Вот тут, в углу, помечено буквой F, но можете не обращать внимания, это липкий отпечаток, оставленный большим пальцем малого, который взял ее у меня после того, как вынул жвачку изо рта, чтобы сообщить мне, что мистер Миллиган может быть свободен, но это не точно. D и E — отпечатки больших пальцев мистера Миллигана и его рыжего секретаря. Я не совсем уверен, где чьи, но видел, как малый со жвачкой передавал мою карточку секретарю, а когда меня допустили в святилище, Джон Пи Миллиган стоял с моей карточкой в руке. Впрочем, сейчас для нашего расследования не так важно, где чьи отпечатки. Я стащил карточку со стола, когда уходил.

Итак, Паркер, вот чем мы с Бантером занимались почти до рассвета. Я мерил и перемеривал так и эдак, пока у меня не закружилась голова, вглядывался и вглядывался, пока чуть не ослеп, но будь я проклят, если что-нибудь понял. Вопрос первый: идентичны ли С и B? Вопрос второй: идентичны ли D или E c B? Не на что опереться, кроме размера и формы, и отпечатки такие слабые… Что вы думаете?

Паркер с сомнением покачал головой.

– Я думаю, что Е можно вообще исключить – слишком длинные и узкие пальцы. А вот между ладонью В на бутылке с водой и С на ванне явно существует сходство. И я не вижу причины, почему D не может быть идентично В, хотя материала для исследования слишком мало.

– Ваше дилетантское суждение и мои измерения привели нас обоих к одному и тому же выводу. Если это можно назвать выводом, – с горечью добавил лорд Питер.

– И еще, – продолжил Паркер. – Зачем нам вообще пытаться связать В и С? Тот факт, что мы с вами друзья, вовсе не обязательно означает, что два дела, которые мы расследуем, как-то сочетаются друг с другом. Почему, собственно, так должно быть? Единственный человек, который уверен в этом, – Сагг. Но не будем же мы на него ориентироваться. Это бы еще имело смысл, если бы существовала хоть какая-то вероятность, что человек в ванне – Леви, но мы точно знаем, что это не он. Смешно предполагать, что один и тот же человек замешан в совершении двух не имеющих между собой ничего общего преступлений в одну и ту же ночь: одного в Баттерси, другого – на Парк-лейн.

– Это так, – согласился Уимзи, – хотя мы не должны забывать, что Леви был в Баттерси той ночью, а теперь, когда мы знаем, что он не вернулся домой в полночь, как мы предполагали, нет оснований думать, что он вообще покинул Баттерси.

– Да, но в Баттерси есть много других мест, кроме ванной Типпса. А в ванной Типпса его не было. В сущности, это единственное место во всей вселенной, где, как мы точно знаем, его не было. Так какое же отношение ванна Типпса может иметь к нему?

– Не знаю, – ответил лорд Питер. – Может, сегодня мы найдем что-то, что позволит сдвинуться с места.

Откинувшись на спинку кресла, он задумчиво курил некоторое время, просматривая в газетах то, что отметил для него Бантер.

– Вы теперь в центре внимания, – сказал он. – Хвала небесам, Сагг ненавидит меня слишком сильно, чтобы предать гласности мое имя. Какая скучная колонка «Советы читателям»! «Дорогой Пипси, возвращайся скорей к своей безутешной Попси». Неизменный молодой человек, нуждающийся в финансовой поддержке. Обычное поучение: «Помни о своем Создателе смолоду!» Ага, а вот и курьер. Это ответ на наш запрос в Скотланд-Ярд.

В конверт из Скотланд-Ярда был вложен листок с оптическими характеристиками, идентичными тем, которые прислал мистер Кримплшем. В письме сообщалось, что это нераспространенные характеристики, поскольку линзы очень сильные и имеется существенное различие между правым и левым глазом.

– Что ж, это неплохо, – сказал Паркер.

– Да, – согласился Уимзи. – Значит, вероятность номер три отпадает. Остаются вероятность номер один: случайность или недоразумение и вероятность номер два: умышленное злодейское преступление, совершенное с особой дерзостью и расчетливостью, характерные для обоих наших случаев. Следуя методам, исповедуемым в университете, сотрудником которого я имею честь быть, мы сейчас изучим в отдельности разные возможности, вытекающие из вероятности номер два. Эту вероятность, в свою очередь, можно подразделить на две или более гипотезы. Согласно гипотезе номер один (решительным сторонником которой является мой высокочтимый коллега профессор Снапшед), преступник, которого мы обозначим как Икс, не является Кримплшемом, но использует имя Кримплшема в качестве прикрытия, или «вывески». Эта гипотеза может быть дальше разделена на две альтернативы. Альтернатива А: Кримплшем – ни в чем не виновен и используется втемную, а Икс служит у него в конторе. Этот Икс пишет мне письмо на официальном бланке конторы Кримплшема от его имени и получает интересующий его предмет, то есть пенсне, отправленное по почте на имя Кримплшема. Он находится в положении, позволяющем ему перехватить посылку прежде, чем она дойдет до рук Кримплшема. Допускаю, что Икс является приходящей прислугой Кримплшема, посыльным, клерком, секретарем или швейцаром в конторе. Это открывает широкий простор для расследования. Прежде всего следует опросить Кримплшема и узнать, писал ли он письмо, а если не писал, то кто имеет доступ к его корреспонденции. Альтернатива В: Кримплшем находится под влиянием Икса или в его власти, и его заставили написать письмо посредством (а) подкупа, (b) введения в заблуждение или (с) угрозы. В этом случае Икс может оказаться родственником или другом, обладающим даром убеждения, а также кредитором, шантажистом или убийцей. Кримплшем, со своей стороны, – либо коррумпированный юрист, либо глупец. Метод расследования в этом случае осмелюсь предложить тот же: побеседовать с Кримплшемом, решительно предъявить ему факты и в самых устрашающих выражениях заверить, что ему грозит длительный срок исправительных работ как соучастнику в убийстве – вот так! А теперь, джентльмены, в надежде на то, что вы до сих пор следили за ходом моих рассуждений, перехожу к рассмотрению гипотезы номер два, к которой лично я склоняюсь и согласно которой Икс – это сам Кримплшем.

В этом случае Кримплшем, который, говоря словами классика, «является человеком безграничной находчивости и сообразительности»[43], логично предполагает, что мы сочтем, будто последний, кого можно заподозрить в том, что он откликнется на объявление, – это сам преступник. Поэтому он дерзко блефует: придумывает обстоятельства, при которых пенсне могло быть легко потеряно или украдено, и ссылается на них. В случае чего он будет больше всех изумлен тем, где оно нашлось. Он предъявит свидетелей, которые подтвердят, что он отъехал от вокзала Виктория в пять сорок пять, вышел из поезда в Бэлхэме согласно расписанию и весь вечер понедельника играл в шахматы с уважаемым джентльменом, хорошо известным в Бэлхэме. В этом случае придется прижать уважаемого джентльмена из Бэлхэма, и если случайно окажется, что он – одинокий мужчина, живущий с глухой экономкой, опровергнуть алиби Кримплшема будет нелегко, поскольку, что бы ни писали в детективных романах, найдется очень мало билетных контролеров и кондукторов, которые помнят всех пассажиров, проехавших из Бэлхэма в Лондон и обратно за неделю.

И наконец, джентльмены, я откровенно укажу на слабое звено всех этих гипотез, а именно: ни одна из них не объясняет, зачем уличающий предмет был столь вызывающе выложен на теле.

Паркер с похвальным терпением выслушал эту академическую лекцию.

– Может быть, Икс является врагом Кримплшема, который задумал бросить на него тень подозрения? – предположил он.

– Возможно. В этом случае его было бы легко найти, поскольку он наверняка входит в близкое окружение Кримплшема и имеет доступ к его пенсне, и тогда Кримплшем, опасаясь за свою жизнь, будет ценным союзником обвинения.

– А как насчет первой вероятности: недоразумение или случайность?

– Ну, тут нет предмета для обсуждения, поскольку эта вероятность не предоставляет никаких данных.

– В любом случае, – сказал Паркер, – видимо, наш путь лежит в Солсбери.

– Да, похоже, все на это указывает, – согласился лорд Питер.

– Очень хорошо, – сказал детектив. – Тогда кто: вы, или я, или мы оба?

– Это буду я, по двум причинам. Первая: если (согласно вероятности номер два, гипотезе первой, альтернативе А) Кримплшем невинное орудие в чьих-то руках, то логично, чтобы его собственность вернул ему человек, разместивший объявление. Вторая: если придется принять гипотезу номер два, мы не должны упустить злоумышленную вероятность того, что Кримплшем-Икс расставил хитроумную ловушку, чтобы избавиться от человека, который так неосмотрительно объявил в ежедневной прессе о своем интересе к решению загадки Баттерси-парка.

– Мне кажется, это аргумент в пользу того, чтобы мы поехали оба, – возразил детектив.

– Ничего подобного, – сказал лорд Питер. – Зачем играть на руку Кримплшему-Иксу и выдавать ему двух единственных людей в Лондоне, у которых есть какие-никакие улики и, позволю себе сказать, мозги, чтобы связать его с трупом в Баттерси?

– Но если мы сообщим в Скотланд-Ярд, куда отправляемся, и оба окажемся на том свете, – сказал Паркер, – это будет существенным косвенным доказательством вины Кримплшема, и если его не повесят за убийство человека в ванне, то по крайней мере казнят за наше.

– Ну, если он убьет даже одного меня, вы его все равно повесите. Какой смысл терять такого здорового молодого человека брачного возраста, как вы? Кроме того, как же быть со стариком Леви? Если вы выйдете из строя, думаете, кто-нибудь другой станет его искать?

– Но мы могли бы припугнуть Кримплшема Скотланд-Ярдом.

– Черт возьми, если до этого дойдет, я припугну его вами, что, учитывая улики, которыми вы располагаете, будет гораздо существенней. И потом, предположим, что это ложный след, вы попусту потеряете время, которое могли бы потратить на свое расследование. Вам есть чем заняться.

– И все же, – сказал Паркер, сдаваясь, но неохотно, – почему я не могу поехать даже в этом случае?

– Черт! Да потому, что я ангажирован (старой миссис Типпс, к которой испытываю глубокое уважение) разобраться с этим делом и только из вежливости позволяю вам в него влезать.

– Но возьмите с собой хотя бы Бантера! – простонал Паркер.

– Ладно, из уважения к вашим чувствам, – ответил лорд Питер, – Бантера я возьму, хотя от него гораздо больше пользы, когда он делает фотографии или перетряхивает мой гардероб. Бантер, когда есть подходящий поезд до Солсбери?

– Есть очень удобный поезд в десять пятьдесят, милорд.

– Будьте любезны, организуйте все, чтобы мы на него успели, – попросил лорд Питер, сбрасывая халат и направляясь с ним в спальню. – И, Паркер, если вам нечем заняться, можете связаться с секретарем Леви и разобраться, что это за дело с перуанской нефтью.

На самом деле покидать Лондон Паркеру было не ко времени. В районе полудня ему пришлось навестить леди Леви, и его дальнейшие планы были расстроены, он был вынужден отложить другие дела, обнаружив, что отсроченное судебное следствие по делу о неизвестном «визитере» мистера Типпса состоится уже в этот день, поскольку, похоже, ничего обнадеживающего в расследовании инспектора Сагга не предвиделось. Присяжные и свидетели были, соответственно, созваны к трем часам. Паркер мог вообще пропустить слушания, если бы в то утро не наткнулся на инспектора Сагга в Скотланд-Ярде и не вырвал у него информацию, как вырывают зуб против воли его обладателя. Инспектор Сагг считал, что Паркер лезет не в свое дело, более того, он на дружеской ноге с лордом Питером Уимзи, а уж тот сует свой нос в чужие дела так, что у мистера Сагга даже слов не было, чтобы описать это безобразие. Однако будучи спрошен напрямик, он не мог отрицать, что слушания действительно состоятся днем, и никоим образом не мог воспрепятствовать тому, чтобы Паркер в соответствии с неотъемлемым правом любого интересующегося британского гражданина присутствовал на них. Поэтому без малого в три Паркер был на месте и развлекался тем, что наблюдал, как зрители, которые пришли, когда зал был уже полон, пытались кто обманом, кто подкупом, кто силой занять более выгодную позицию. Коронер – врач, отличавшийся педантичностью и отсутствием воображения – прибыл минута в минуту и, окинув недовольным взглядом битком набитый зал, приказал его проветрить. Моросящий туман поплыл над головами тех, кому не повезло находиться рядом с окнами. Послышался неодобрительный ропот, строго пресеченный коронером, заявившим, что в преддверии новой волны инфлюэнцы непроветриваемое помещение является смертельной ловушкой, а если кто-то возражает против открытых окон, он волен тотчас покинуть зал, и добавил: в случае малейших беспорядков он распорядится вовсе его очистить. После этого, положив в рот мятную пастилку и сделав обычные предуведомления, он распорядился ввести в зал четырнадцать добропорядочных и законопослушных граждан, коим велел поклясться усердно вникать во все детали, чтобы составить непредвзятое мнение обо всем, что касается смерти джентльмена в пенсне, и вынести справедливый вердикт на основании предъявленных улик – и да поможет им Бог! После того как просьба владелицы кондитерской, пожилой дамы в очках, освободить ее от обязанностей присяжной была решительно отклонена коронером, жюри отбыло осматривать труп. Паркер стал снова озираться по сторонам и заметил несчастного мистера Типпса и его горничную Глэдис в смежной комнате под суровым надзором полиции. Вскоре в проходе появилась костлявая старая дама в накидке и шляпке. Ее сопровождала вдовствующая герцогиня Денверская в восхитительном меховом манто и шляпе очаровательного фасона для прогулок в автомобиле. Взгляд ее живых темных глаз скользил по залу. Заметив Паркера, который несколько раз бывал в ее доме, она кивнула ему и что-то сказала сопровождавшему их полицейскому. Не успел Паркер и глазом моргнуть, как представители прессы волшебным образом расступились и он уже сидел рядом с герцогиней, которая очень мило приветствовала его, а потом спросила:

– А что случилось с беднягой Питером?

Паркер начал объяснять, и коронер бросил раздраженный взгляд в его сторону. Кто-то подошел и что-то прошептал ему на ухо; коронер закашлялся и положил в рот еще одну мятную пастилку.

– Мы приехали на машине, – сказала герцогиня. – Это так утомительно. Между Денвером и Ганбери Сент-Уолтерс такая плохая дорога… И я ждала гостей к обеду – пришлось отменить приглашения. Не могла же я отпустить старую даму одну, правда? Кстати, странная вещь случилась с Фондом восстановления церкви: викарий… О господи, эти люди возвращаются – я потом вам дорасскажу. Вы только посмотрите, какой потрясенной выглядит вон та женщина, а девушка в твидовом костюме старается делать вид, будто каждый день видит раздетых мужчин… То есть я другое хотела сказать – обнаженные трупы, конечно. Но в наши дни многие чувствуют себя такими елизаветинцами… Какой неприятный тип этот коронер, вы не находите? Как злобно он на меня смотрит. Как вы думаете, осмелится он удалить меня из зала или посадить в тюрьму за как-там-это-называется?

Первая часть опроса свидетелей не представляла для Паркера особого интереса. Несчастный мистер Типпс, который еще и простудился в камере, хриплым голосом изложил, как обнаружил тело, когда в восемь часов утра пришел принять ванну. Он был так шокирован, что велел прислуге принести ему бренди. Он никогда прежде не видел покойников и понятия не имеет, как там оказался труп.

Да, накануне он был в Манчестере. Прибыл на вокзал Сент-Панкрас в десять часов. Сдал сумку в камеру хранения. В этом месте мистер Типпс страшно покраснел, смутился, сделался совсем несчастным и нервным взглядом обвел членов суда.

– С этого момента, мистер Типпс, – отрывисто сказал коронер, – мы должны очень четко знать обо всех ваших перемещениях. Вы должны понимать важность этого требования. Вам не обязательно было давать показания, вы сами так решили, и раз уж на то пошло, то лучше вам быть абсолютно откровенным.

– Да, – слабо произнес мистер Типпс.

– Вы предупредили свидетеля, офицер? – строго обратился коронер к инспектору Саггу.

Инспектор ответил утвердительно: мистер Типпс предупрежден, что все сказанное им может быть использовано против него во время суда. Мистер Типпс посерел лицом и проблеял, что не намеревался… не намеревался делать ничего незаконного.

Эта фраза произвела небольшую сенсацию, и коронер сделался еще более жестким, чем прежде.

– Кто-нибудь представляет здесь интересы мистера Типпса? – раздраженно спросил он. – Нет? Так вы не объяснили ему, что он имеет право… что ему следовало бы иметь законного представителя? Нет? В самом деле, инспектор? Мистер Типпс, вы не знали, что имеете право на адвоката?

Мистер Типпс прислонился к спинке стула, чтобы не сползти на пол, и едва слышным голосом вымолвил:

– Нет.

– Просто не верится, – возмутился коронер, – что так называемые образованные люди могут быть настолько невежественны относительно процессуальных норм собственной страны. Это ставит нас в чрезвычайно неловкое положение. Сомневаюсь, инспектор, что вообще могу позволить заключенному – мистеру Типпсу – давать показания. Это щепетильная ситуация.

На лбу мистера Типпса выступила испарина.

– Избави нас бог от наших друзей, – прошептала герцогиня Паркеру. – Если бы этот пожиратель пастилок от кашля захотел открыто проинструктировать присяжных обвинить несчастного джентльмена в предумышленном убийстве, он не мог бы выразиться яснее! Господи, а какие у них грубые лица, такие характерные. Я всегда считала нижний средний класс чем-то вроде стада овец или телячьих голов (вареных, конечно).

– Понимаете, коронер не может позволить ему обвинить самого себя, – сказал Паркер.

– Вздор! – сказала герцогиня. – Как человек может обвинить самого себя, если он никогда в жизни не сделал ничего дурного? Вы, мужчины, никогда не думаете ни о чем, кроме своей бюрократии.

Тем временем мистер Типпс, промокнув лоб платком, собрал все свое мужество. Он встал с видом даже некоторого достоинства, похожий на загнанного маленького белого кролика.

– Лучше я вам скажу, хотя это действительно очень неприятно для человека моего положения, – вымолвил он. – Но я на самом деле ни минуты не думал, что совершаю такое чудовищное преступление. Поверьте, джентльмены, это невыносимо. Да. Лучше я скажу вам правду, хотя, боюсь, это поставит меня в… Ладно, я вам все расскажу.

– Вы полностью осознаете серьезность подобного заявления, мистер Типпс? – спросил коронер.

– Да, полностью, – ответил мистер Типпс. – Так будет правильно… Можно… можно мне глоток воды?

– Да, не торопитесь, – сказал коронер, в то же время украдкой бросая нетерпеливый взгляд на часы и тем самым лишая свою реплику всякой убедительности.

– Благодарю вас, сэр, – сказал мистер Типпс. – Я действительно прибыл на вокзал Сент-Панкрас в десять, это правда. Но со мной в вагоне ехал один человек. Он сел в Лестере. Сначала я его не узнал, но потом оказалось, что это мой старый школьный приятель.

– Как зовут этого джентльмена? – нацелив карандаш на Типпса, спросил коронер.

Мистер Типпс заметно съежился.

– Боюсь, я не могу вам этого сказать, – ответил он. – Понимаете ли… это… вы сами увидите… у него могут быть неприятности, если я вам его назову… Нет, я в самом деле не могу этого сделать, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Нет! – добавил он, когда до него дошло, сколь зловеще уместной могла оказаться последняя фраза. – Уверен, что не могу этого сделать.

– Так-так, – произнес коронер.

Герцогиня снова обернулась к Паркеру и сказала:

– Этот маленький человек начинает восхищать меня.

Мистер Типпс продолжил:

– Когда мы вышли из поезда, я собрался ехать домой, но мой друг сказал – нет. Мы так давно не встречались и должны… отметить это дело, так он выразился. Боюсь, я проявил слабость и позволил ему уговорить меня сопроводить его в одно из его «любимых местечек». Я выражаюсь иносказательно, – заметил мистер Типпс, – потому что, если бы я знал, куда мы идем, ноги бы моей там не было.

Я сдал сумку в камеру хранения, поскольку мой приятель не хотел, чтобы она нам мешала, мы сели в такси и поехали на угол Тоттенхэм-Корт-роуд и Оксфорд-стрит. Потом мы немного прошли пешком и свернули в переулок (как он назывался, я не помню), где увидели открытую дверь, из которой лился свет. За стойкой стоял человек, мой приятель купил какие-то билеты, и я услышал, как человек за стойкой сказал моему приятелю что-то насчет «вашего друга», имея в виду меня. Мой приятель ответил: «О да, он бывал здесь раньше, правда, Альф?» (Так меня называли в школе.) Хотя клянусь вам, сэр, – здесь мистер Типпс сделался чрезвычайно серьезен, – что я там никогда не бывал и ничто на свете не заставит меня пойти туда снова.

Мы спустились в полуподвальную комнату, где стояли разные напитки, и мой приятель выпил несколько бокалов сам и заставил меня принять один или два, хотя вообще-то я человек непьющий. Потом он начал разговаривать с какими-то мужчинами и девушками, находившимися в комнате, – все эти люди, на мой взгляд, были весьма вульгарными, хотя внешне некоторые молодые дамы выглядели довольно привлекательно. Одна из них села на колени к моему другу, назвала его старым скромником и призвала быть смелее. Мы перешли в другую комнату, где было полно народу и все танцевали эти современные танцы. Мой друг присоединился к танцующим, а я сел на диван. Одна из молодых дам подошла ко мне и пригласила потанцевать, я отказался, тогда она спросила, не угощу ли я ее. «Давай выпьем с тобой, милый» – так она выразилась, а я ответил: «Не поздновато ли?», а она сказала, что это неважно. Тогда я заказал джин и горькое пиво, иначе было бы неловко, молодая дама ждала этого от меня, и я подумал, что будет не по-джентльменски отказать ей. Но это было против моей совести… такая молодая девушка, как она… а потом она обняла меня и поцеловала – как будто благодарила за то, что я ее угостил… и это действительно тронуло меня до глубины души, – сказал мистер Типпс, прозвучало несколько двусмысленно, но с большим чувством.

В этом месте кто-то в заднем ряду выкрикнул: «Браво!» – и причмокнул губами.

– Удалите человека, издавшего неуместный звук, – распорядился коронер с негодованием. – Продолжайте, пожалуйста, мистер Типпс.

– Ну, где-то около половины первого, как я думаю, все разгулялись и я стал искать своего друга, чтобы попрощаться, мне не хотелось больше там оставаться, как вы понимаете, и тут я заметил его с одной из молодых дам; похоже, они слишком хорошо поладили, если вы меня понимаете, потому что, когда я его увидел, мой друг стаскивал бретельки с ее плеч, а она смеялась, ну и так далее, – поспешно закончил описание мистер Типпс. – Поэтому я решил уйти не прощаясь, как вдруг начался переполох, и, прежде чем я понял, в чем дело, в помещение ворвалось с полдюжины полицейских, свет погас, все заметались, закричали… Это было ужасно. Меня в суматохе сбили с ног, и я больно ударился головой о стул. Вот откуда у меня синяк, о котором меня спрашивали. Я безумно испугался, что никогда не выберусь из этого места, и все выйдет наружу, и, возможно, в газетах появится моя фотография, но тут кто-то схватил меня – думаю, это была та девушка, которую я угощал джином с горьким пивом. Она сказала: «Сюда!» – и потащила меня по коридору к черному ходу. Потом я бежал по каким-то улицам и оказался наконец на Гудж-стрит, там я поймал такси и вернулся домой. Впоследствии я читал в газетах репортаж об этом рейде и не увидел там имени своего друга, видимо, ему тоже удалось сбежать. Приключение такого рода, естественно, не хочется предавать гласности, и я не желал устраивать неприятности моему другу, поэтому просто промолчал. Но это чистая правда.

– Что ж, мистер Типпс, – сказал коронер, – мы сможем проверить некоторую часть вашей истории. Имя вашего друга…

– Нет, – упрямо повторил мистер Типпс, – ни при каких условиях.

– Хорошо, – сказал коронер. – А можете ли вы теперь сказать, в котором часу вернулись домой?

– Думаю, около половины второго. Хотя… я был так расстроен…

– Не сомневаюсь. Вы сразу легли спать?

– Да, но сначала съел сэндвич и выпил стакан молока, – сказал Типпс и, словно бы извиняясь, добавил: – Я не привык пить так поздно ночью, тем более на пустой желудок…

– Понимаю. Вам никто не помогал?

– Никто.

– Сколько времени прошло между вашим возвращением и тем временем, когда вы легли спать?

Мистер Типпс предположил, что прошло около получаса.

– Вы заходили в ванную перед тем, как лечь?

– Нет.

– А ночью вы ничего не слышали?

– Нет. Я сразу заснул. Поскольку был очень возбужден, я принял небольшую дозу снотворного. Усталость, молоко и снотворное сделали свое дело: я моментально провалился в сон и проснулся, только когда меня разбудила Глэдис.

Дальнейшие ответы Типпса мало что добавили. Да, окно в ванной было открыто, когда он вошел в нее утром, он совершенно уверен, потому что устроил разнос горничной по этому поводу. Он был готов ответить на все вопросы и только рад прояснить это ужасное дело до самого конца.

Глэдис Хоррокс засвидетельствовала, что находится в услужении у мистера Типпса около трех месяцев. Если нужно, предыдущие хозяева могут дать ей характеристику. В ее обязанности входило, уложив миссис Типпс в постель в десять часов, обойти квартиру и проверить, все ли в порядке. Да, она помнит, как сделала это в понедельник вечером. Она заглянула во все комнаты. Помнит ли она, закрывала ли окно в ванной комнате тем вечером? Вообще-то нет, в этом она поклясться не может, но когда мистер Типпс позвал ее в ванную утром, окно точно было открыто. До мистера Типпса она в ванную не заходила. Да, прежде тоже случалось, что она оставляла окно открытым, если кто-нибудь принимал ванну вечером и жалюзи на окне были спущены. Да, в понедельник вечером миссис Типпс принимала ванну. Понедельник – один из ее постоянных банных дней. И да, вероятно, что после этого она, Глэдис, не закрыла окно. Лучше бы ей отрезали голову за ее забывчивость, ей-богу.

Здесь свидетельница разрыдалась, и ей дали воды, между тем как коронер положил в рот третью пастилку.

Придя в себя, свидетельница подтвердила, что проверила все комнаты перед тем, как лечь спать. Нет, совершенно невозможно, чтобы тело было спрятано где-то в квартире так, чтобы она его не увидела. Она весь вечер провела в кухне, а там нет места даже для парадного обеденного сервиза, не то что для покойника. Старая миссис Типпс сидела в гостиной. Да, она уверена, что заходила в столовую. Почему? Потому что она оставляла там молоко и сэндвичи для мистера Типпса. Там тоже ничего не было – она готова в этом поклясться. И в ее собственной комнате тоже, и в холле. Проверяла ли она шкаф в спальне и кладовку? Ну нет, у нее нет привычки каждый вечер обыскивать чужие дома в поисках мертвецов. Значит, кто-то мог спрятаться в кладовке или в шкафу? Ну, наверное.

Отвечая на вопрос женщины-присяжной, она сказала: да, у нее есть молодой человек. Его фамилия Уильямс, Билл Уильямс – ну да, Уильям Уильямс, если хотите. По профессии – стекольщик. Да, иногда он бывает в квартире. Ну да, наверное, можно сказать, что он знает расположение комнат. Случалось ли им когда-нибудь… Нет! Разумеется, нет! Да знай она, что тут честной девушке могут задавать такие вопросы, никогда бы не вызвалась давать показания. Викарий церкви Святой Марии может поручиться за нее и за мистера Уильямса. Последний раз мистер Уильямс был в квартире две недели тому назад.

Нет, это был не совсем последний раз, когда она с ним виделась. Последний раз был в понедельник. Да, в понедельник вечером. Ну, если уж говорить правду, то до конца. Да, офицер предупредил ее, но в этом не было ничего зазорного, и лучше уж потерять место, чем быть повешенной, хотя это срам на весь свет, что приличная девушка не может получить немножко удовольствия без того, чтобы в дом через окно не подкинули поганый труп и не накликали неприятностей на ее голову. Уложив миссис Типпс в постель, она тихонько вышла из дома и отправилась на бал водопроводчиков и стекольщиков в «Черномордого барана». Мистер Уильямс встретил ее и проводил. Он может под присягой подтвердить, где она была и что в этом не было ничего плохого. Она ушла, не дожидаясь конца бала. Было, наверное, два часа ночи, когда она вернулась. Ключи от квартиры она взяла из ящика стола миссис Типпс, когда та не видела. Она бы отпросилась на вечер, но не смогла, потому как мистера Типпса в тот вечер не было дома. Она горько сожалеет о своем поведении и уже сурово наказана. Когда вернулась, она не слышала ничего подозрительного и прошла прямо к себе в спальню, не заходя в другие комнаты. Лучше бы ей умереть.

Нет, у мистера и миссис Типпс гостей почти никогда не бывает, они живут сами по себе. На следующее утро она, как обычно, нашла входную дверь запертой на засов. И она никогда не поверит, что мистер Типпс может сделать что-то плохое.

– Благодарю вас, мисс Хоррокс. Вызовите Джорджиану Типпс.

Коронер распорядился зажечь газовые лампы.

Допрос миссис Типпс больше позабавил присутствовавших, чем дал дополнительную информацию, напомнив игру в испорченный телефон. После пятнадцати минут мучительных испытаний как для голоса, так и для самообладания коронера он сдался, напоследок предоставив ей самостоятельно высказаться. И восьмидесятилетняя дама с крепким характером воспользовалась шансом:

– Даже не пытайтесь запугивать меня, молодой человек! И перестаньте портить себе желудок мерзкими лекарственными лепешками.

В этот момент в зале встал молодой человек и потребовал взять у него показания. Объяснив, что он – Уильям Уильямс, стекольщик, он принес присягу и подтвердил, что Глэдис Хоррокс в понедельник вечером присутствовала на балу в «Черномордом баране». Они вернулись домой задолго до двух, но, как ему кажется, после половины второго. Он сожалеет о том, что уговорил мисс Хоррокс пойти с ним без разрешения хозяина. Ни по дороге туда, ни по дороге обратно он не заметил ничего подозрительного на улице Принца Уэльского.

Инспектор Сагг в своих показаниях сообщил, что был вызван на место около половины девятого утра во вторник. Он счел поведение горничной подозрительным и арестовал ее. Позднее, получив информацию, приведшую к выводу, что покойный, возможно, был убит той ночью, он арестовал мистера Типпса. Никаких следов насильственного проникновения в квартиру он не обнаружил. На подоконнике в ванной имелись следы, указывавшие на то, что кто-то попал внутрь через окно. Во дворе не было следов ни от лестницы, ни от ног; двор заасфальтирован. Он осмотрел крышу, но ничего там не обнаружил. По его мнению, тело было принесено в квартиру загодя и спрятано до вечера кем-то, кто впоследствии, ночью, покинул дом через окно ванной комнаты при соучастии девушки. Почему в таком случае девушка не выпустила этого человека через дверь? Ну, может, так оно и было. Нашел ли он свидетельства того, что тело, или преступник, или тот и другой прятались в квартире? Он не нашел ничего, что указывало бы на то, что этого быть не могло. Какие улики навели его на мысль, что убийство произошло той же ночью?

Здесь инспектор Сагг явно смешался и попробовал укрыться за профессиональным достоинством. Однако под нажимом коронера признал, что достоверных свидетельств тому найдено не было.

Один из присяжных: Были ли в квартире найдены отпечатки пальцев преступника?

Инспектор Сагг: Кое-какие отпечатки были найдены на ванне, но преступник был в перчатках.

Коронер: Сделали ли вы какие-нибудь выводы из этого факта относительно опытности преступника?

Инспектор Сагг: Похоже, это был стреляный воробей, сэр.

Присяжный: Как это согласуется с обвинением против Альфреда Типпса, инспектор?

Инспектор Сагг промолчал.

Коронер: В свете показаний, которые вы здесь выслушали, продолжаете ли вы настаивать на обвинении против Альфреда Типпса и Глэдис Хоррокс?

Инспектор Сагг: Вся ситуация кажется мне чрезвычайно подозрительной. Рассказ Типпса не подтвержден, а что касается этой девушки, Хоррокс, то откуда нам знать, не замешан ли в деле и сам Уильямс?

Уильям Уильямс: Это вы бросьте! Я могу привести сотню свидетелей…

Коронер: Тише, пожалуйста. Я удивлен, инспектор, что вы высказываете это предположение в подобной манере. Это в высшей степени неуместно. Кстати, можете вы нам сказать, действительно ли в понедельник ночью проводился полицейский рейд в ночном клубе в окрестностях церкви Святого Джайлса?

Инспектор Сагг (мрачно): Кажется, было что-то такое.

Коронер: Но вы, разумеется, выясните это? Я припоминаю, что видел упоминания в газетах. Благодарю, инспектор, это все.

После того как несколько свидетелей были вызваны и дали характеристики мистеру Типпсу и Глэдис Хоррокс, коронер объявил, что переходит к медицинским показаниям.

– Сэр Джулиан Фрик.

Светило медицины направилось к свидетельскому месту, и по залу пробежал рокот. Это был не только выдающийся ученый, но и человек незаурядных внешних данных: широкие плечи, прямая осанка и львиная шевелюра. Когда секретарь суда поднес ему Библию, как обычно неразборчиво бормоча официальную формулу, он поцеловал ее с таким видом, с каким, наверное, святой Павел снисходил до робкой белиберды суеверных коринфян.

– Ах, как хорош! Я всегда так считала, – прошептала герцогиня Паркеру. – Вылитый Уильям Моррис[48], с этой копной волос, бородой, вдохновенным взглядом! Мужчины, преданные какой-нибудь идее, так великолепны – хоть я и считаю социализм ошибкой… Конечно, он работает с такими милыми людьми, слишком порядочными и счастливыми, в своих расписных льняных рубахах, да еще при идеальной погоде… ну, как в случае с Моррисом… Однако в реальной жизни это так трудно. Наука – другое дело. Если бы у меня были расстроены нервы, я бы пошла к сэру Джулиану, просто чтобы посмотреть на него. Такие глаза заставляют людей задуматься, а это именно то, что нужно большинству из нас. Вот только нервы у меня никогда не были расстроены. Вы со мной не согласны?

– Вы – сэр Джулиан Фрик, – сказал коронер, – живете в доме госпиталя Святого Луки, на улице Принца Уэльского, в Баттерси, и осуществляете общее руководство хирургическим отделением госпиталя?

Сэр Джулиан коротко кивнул, подтверждая идентификацию его личности.

– Вы были первым врачом, осматривавшим покойного?

– Да.

– А потом проводили его обследование вместе с доктором Гримбольдом из Скотланд-Ярда?

– Да.

– Вы согласны с определением причины смерти?

– В общих чертах да.

– Не поделитесь своими соображениями с присяжными?

– Я вел исследования в прозекторской госпиталя Святого Луки в понедельник около девяти часов утра, когда мне сообщили, что меня хочет видеть инспектор Сагг. Он сообщил, что труп мужчины был найден при загадочных обстоятельствах в доме квартала Королевы Каролины, и спросил меня, не может ли это быть шуткой, устроенной кем-то из студентов-медиков нашего госпиталя. Проверив больничные книги учета, я его заверил, что из нашего морга не пропал ни один труп.

– Кто отвечает за тела, находящиеся в морге?

– Уильям Уоттс, смотритель морга.

– Уильям Уоттс здесь присутствует? – спросил у секретаря коронер.

Уильям Уоттс присутствовал и в случае, если коронер счел бы это необходимым, был готов дать показания.

– Я полагаю, что ни один труп не может быть доставлен в госпиталь без вашего ведома, сэр Джулиан?

– Разумеется, нет.

– Благодарю вас. Продолжайте, пожалуйста.

– Потом инспектор Сагг спросил, не могу ли я послать кого-то из своих сотрудников взглянуть на тело. Я сказал, что пойду сам.

– Почему вы решили поступить именно так?

– Признаюсь, из чисто человеческого любопытства, мистер коронер.

Какой-то студент в задних рядах громко рассмеялся.

– Придя в квартиру, я обнаружил покойного лежавшим на спине в ванне. Я осмотрел его и пришел к выводу, что смерть наступила от удара по затылку, вызвавшего смещение четвертого и пятого шейных позвонков и ушиб спинного мозга, сопровождавшиеся внутренним кровоизлиянием и частичным параличом головного мозга. По моим соображениям, покойный был мертв минимум двенадцать часов, возможно больше. Никаких других следов насилия на теле я не обнаружил. Покойный был при жизни сильным, упитанным человеком лет пятидесяти пяти.

– Как вы считаете, мог ли пострадавший сам нанести себе такую травму?

– Разумеется, нет. Удар был нанесен тяжелым тупым инструментом сзади, с большой силой и очень расчетливо. Такой удар самому себе нанести невозможно.

– А могло ли это быть результатом несчастного случая?

– Это, конечно, вероятно.

– Например, если бы покойный выглядывал из окна и подъемная оконная рама, внезапно сорвавшись, изо всей силы рухнула на него сверху?

– Нет, в этом случае были бы признаки удушения и синяк на шее.

– Но покойный мог быть убит тяжелым предметом, случайно упавшим на него?

– Мог.

– Была ли, по вашему мнению, смерть мгновенной?

– Трудно сказать. Такой удар вполне мог вызвать мгновенную смерть, но также вероятно, что пациент какое-то время еще пребывал в частично парализованном состоянии. В данном случае я склонен полагать, что покойный прожил еще несколько часов. Свое предположение я основываю на состоянии его головного мозга, выявленном при аутопсии. Однако должен заметить, что по этому пункту мы с доктором Гримбольдом несколько расходимся во мнениях.

– Как я понимаю, есть предположение относительно личности покойного. Вы можете опознать его?

– Разумеется, нет. Я никогда прежде его не видел. Предположение, которое вы упомянули, нелепо, и его не следовало делать. До сегодняшнего утра я о нем не слышал, а если бы услышал, знал бы, что делать; и я хочу выразить свое категорическое неодобрение по поводу страданий, без надобности причиненных даме, с которой я имею честь быть знаком.

– Моей вины в том нет, сэр Джулиан, я не имел возможности это предотвратить и сожалею о том, что с вами предварительно не посоветовались.

Репортеры усердно заскрипели карандашами, зрители стали спрашивать друг друга, что имелось в виду, а присяжные старались делать вид, будто им-то все известно.

– Что касается пенсне, найденного на трупе, сэр Джулиан. Оно дает какую-то подсказку врачу?

– В нем несколько необычные линзы. Окулист мог бы сказать точнее, но я, со своей стороны, могу предположить, что пенсне принадлежало более пожилому человеку, чем покойный.

– Как врач, которому множество раз доводилось обследовать трупы, можете ли вы, основываясь на внешнем виде покойного, высказать какие-нибудь догадки относительно его привычек?

– Я бы сказал, что он был человеком не нуждающимся, однако достаток пришел к нему недавно. Его зубы в плохом состоянии, и на руках есть следы недавних занятий ручным трудом.

– Например, разбогатевший австралийский колонист?

– Что-то в этом роде, но, конечно же, я не могу утверждать это с определенностью.

– Разумеется. Благодарю вас, сэр Джулиан.

Доктор Гримбольд, будучи вызван для дачи показаний, согласился со своим именитым коллегой по всем пунктам, кроме одного: по его мнению, смерть наступила спустя несколько дней после нанесения удара. Доктор осмелился высказать свое суждение, отличающееся от вывода сэра Джулиана Фрика, лишь сделав множество оговорок относительно того, что он вполне может ошибаться. Судить вообще было трудно: к тому моменту, когда он увидел тело, покойный был мертв уже минимум сутки.

Снова вызвали инспектора Сагга. Может ли он сообщить присяжным, какие шаги были предприняты для идентификации личности покойного?

Описание его внешности было разослано во все полицейские участки и опубликовано во всех газетах. В свете того, что сказал сэр Джулиан Фрик, были ли отправлены запросы в морские порты? Да. И каковы результаты? Никаких. Никто не пришел для опознания трупа? Приходила куча народу, но никто его не опознал. Были ли предприняты какие-нибудь усилия, чтобы проследить происхождение и принадлежность пенсне? Инспектор Сагг ответил, что в интересах следствия просит освободить его от обязанности отвечать на этот вопрос. Могут ли присяжные увидеть пенсне? Пенсне было принесено и передано в ложу присяжных.

Уильям Уоттс, заняв место свидетеля, подтвердил показания сэра Джулиана Фрика относительно трупов, находящихся в морге. Он объяснил процедуру их поступления. Обычно их доставляют из работных домов и бесплатных больниц. Он несет за них ответственность единолично. Студенты не имеют доступа к ключам. У сэра Джулиана Фрика или у других врачей госпиталя есть ключи? Нет, их нет даже у сэра Джулиана Фрика. В понедельник вечером ключи были у вас? Да. И, конечно, спрашивать бессмысленно, поскольку ни одно тело не пропало? Именно так.

Обратившись к присяжным, коронер напомнил им не без строгости, что они здесь не для того, чтобы судачить о том, кем мог и кем не мог быть покойный, а для того, чтобы высказать свое мнение о причине смерти. Они должны, опираясь на медицинские данные, решить, является ли эта смерть следствием несчастного случая, раны, нанесенной покойным самому себе, умышленного убийства или самоубийства. Если они сочтут доказательства недостаточными, они могут вынести открытый вердикт[49]. Так или иначе, их вердикт должен быть абсолютно непредвзятым. Если они решат, что имело место убийство, все показания будут снова рассмотрены магистратом[50]. После этого коронер отпустил присяжных с невысказанной мольбой во взгляде поторопиться с вынесением вердикта.

Сэр Джулиан Фрик, возвращаясь в зал после дачи показаний, встретился взглядом с герцогиней и теперь подошел поздороваться.

– Сто лет вас не видела, – сказала дама. – Как поживаете?

– Весь в трудах, – ответил врач. – Только что выпустил новую книгу. На это уходит много времени. Вы уже видели леди Леви?

– Нет. Бедняжка, – сказала герцогиня. – Я приехала только сегодня утром – специально для этого. – Она обвела зал взглядом. – У меня сейчас живет миссис Типпс – очередное чудачество Питера, знаете ли. Бедная Кристина! Надо будет непременно к ней заскочить. А это мистер Паркер, – добавила она. – Он расследует это дело.

– О! – произнес сэр Джулиан и, помолчав, добавил тихим голосом, обращаясь к Паркеру: – Знаете, я очень рад, что встретил вас. Вы уже были у леди Леви?

– Да, сегодня утром.

– Она просила вас продолжать расследование?

– Да, – ответил Паркер, – она считает, что сэра Рубена, возможно, удерживают некие финансовые конкуренты или какие-нибудь бандиты похитили его ради выкупа.

– А вы тоже так считаете? – поинтересовался сэр Джулиан.

– Я думаю, что это весьма вероятно, – откровенно ответил Паркер.

Сэр Джулиан снова помолчал в нерешительности, потом сказал:

– Я бы хотел, чтобы, когда заседание закончится, мы вышли отсюда вместе.

– С удовольствием, – сказал Паркер.

В этот момент вернулись присяжные и заняли свои места; по залу пробежал шумок и затих. Коронер обратился к председателю жюри с вопросом, удалось ли им вынести вердикт.

– Мы пришли к единодушному мнению, мистер коронер, что покойный умер от последствий удара, нанесенного по его позвоночнику, но, чтобы решить, как именно эта травма была нанесена, улик, с нашей точки зрения, недостаточно.

На следующий день, вернувшись домой как раз перед ланчем, после дополнительных изысканий, проведенных в Бэлхэме и окрестностях вокзала Виктория, лорд Питер был встречен Бантером (проследовавшим с вокзала Ватерлоо прямо домой), смотревшим на хозяина укоризненным взглядом нянюшки.

– Звонила леди Суоффхэм, милорд, выразила надежду, что вы не забыли о ее приглашении на ланч.

– Забыл, Бантер, и забыл не случайно. Доверяю вам сообщить ей, что я внезапно пал жертвой летаргического энцефалита – цветов просим не присылать.

– Леди Суоффхэм сказала, милорд, что рассчитывает на вас. Вчера она встречалась с герцогиней Денверской…

– Если там будет моя невестка, то я уж точно туда не пойду, – перебил его лорд Питер.

– Прошу прощения, милорд, я имел в виду вдовствующую герцогиню Денверскую.

– Что она делает в городе?

– Думаю, она приехала, чтобы присутствовать на дознании, милорд.

– Ах да! А мы с вами его пропустили, Бантер.

– Да, милорд. Ее светлость будет на ланче у леди Суоффхэм.

– Бантер, я не могу. Правда не могу. Скажите, что я лежу в постели с коклюшем, и попросите мою мать заехать ко мне после ланча.

– Слушаюсь, милорд. У леди Суоффхэм будут миссис Томми Фрейл и мистер Миллиган…

– Мистер кто?

– Мистер Джон Пи Миллиган, милорд, и…

– Боже милостивый, Бантер, почему вы не сказали этого раньше? Я еще успею приехать туда до него? Отлично. Еду. На такси я как раз смогу…

– Только не в этих брюках, милорд, – сказал Бантер с непреклонной решительностью преграждая ему дорогу.

– О, Бантер, – взмолился его светлость, – позвольте мне… ну только один раз. Вы не понимаете, как это важно.

– Ни в коем случае, милорд. Это не важнее, чем исполнение мною своих обязанностей.

– Да это нормальные брюки, Бантер.

– Не для визита к леди Суоффхэм, милорд. Кроме того, ваша светлость забывает, что в Солсбери на вас налетел человек с молочным бидоном. – И Бантер осуждающе указал пальцем на маленькое жирное пятно на светлой ткани брюк.

– И зачем только я позволил вам превратиться в привилегированного семейного вассала, Бантер! – страдальчески воскликнул лорд Питер, втыкая свою трость в подставку для зонтов. – Вы даже представить себе не можете, каких ошибок может наделать за это время моя мать.

Бантер мрачно улыбнулся и повел свою жертву за собой.

Когда безукоризненно одетый лорд Питер, значительно опоздав, был препровожден в гостиную леди Суоффхэм, вдовствующая герцогиня Денверская сидела на диване, увлеченная доверительной беседой с мистером Джоном Пи Миллиганом из Чикаго.

Домой лорд Питер возвратился около полуночи, абсолютно бодрый, сна – ни в одном глазу. В голове что-то мельтешило и не давало покоя, словно разворошенный рой пчел. Ему казалось, что перед ним стоит сложная загадка, ответ на которую ему когда-то сказали, но он забыл его, однако этот ответ вертелся на задворках памяти, и было ощущение, что он вот-вот всплывет.

– Где-то, – вслух произнес лорд Питер, – где-то я видел ключик к этим двум делам. Точно знаю, только не могу вспомнить, что это за ключик. Кто-то что-то сказал. Может быть, я сам. Но я не помню, где и что. Ложитесь спать, Бантер, я еще немного посижу. Только вот переоденусь в халат.

Он уселся с трубкой перед камином, в объятиях своих ярко расцвеченных павлинов, перебирая в уме линии расследования – речки, уходящие в песок. Их истоком была мысль о Леви, которого в последний раз видели в десять часов вечера на улице Принца Уэльского, потом они струились к гротескной картине мертвеца в ванной комнате мистера Типпса, переливались через крышу и терялись – уходили в песок. Реки, уходящие в песок, реки, текущие под землей, где-то очень глубоко.

Опустив голову, лорд Питер чувствовал, будто слышит, как где-то в отдалении, в темноте бурлит и пенится вода. Но где? Он был уверен, что когда-то кто-то говорил ему это, но он забыл.

Лорд Питер встал, подбросил полено в камин и взял книгу, которую неутомимый Бантер, за волнениями их расследования не забывавший о своих повседневных обязанностях, принес ему из книжного клуба «Таймс». Это оказались «Физиологические основы сознания» сэра Джулиана Фрика, рецензию на которые он видел двумя днями раньше.

– Должна послужить хорошим снотворным, – сказал сам себе лорд Питер, глядя на книгу. – Если я не смогу перевести нынешние проблемы в область подсознания, завтра буду размазней.

Он медленно открыл научный труд Фрика и небрежно просмотрел предисловие.

«Интересно, правда ли, что Леви болен? – подумал он, опустив книгу. – Что-то не похоже. Тем не менее… А, к черту! Надо перестать думать об этом».

Он решительно вернулся к чтению.

«Не думаю, что матушка регулярно общалась с четой Леви, – такова была следующая назойливая мысль. – Папа всегда ненавидел людей, выбившихся из низов, и не потерпел бы их в Денвере. И старина Джеральд поддерживает традицию. Интересно, хорошо ли она была знакома с Фриком в те времена? С Миллиганом она отлично поладила. Я очень доверяю маминым суждениям. И насчет базара она меня не подвела. Мне следовало заранее предупредить ее. Как-то она сказала что-то…»

Несколько минут он пытался поймать ускользавшее воспоминание, пока оно не исчезло вовсе, насмешливо вильнув хвостом на прощание. Он снова принялся за чтение.

Через некоторое время фотография какого-то хирургического эксперимента вызвала у него еще одну мысль. «Если бы показания Фрика и этого Уоттса не были столь категоричными, – сказал он мысленно, – я бы занялся происхождением волокон на трубе дымохода».

Он немного поразмышлял над этим, тряхнул головой и опять энергично взялся за чтение.

Одной из тем, рассматривавшихся физиологом в книге, было единство сознания и материи. Материя может порождать идеи. Страсти можно выреза́ть из мозга скальпелем. С помощью медикаментов можно избавиться от воображения и излечиться от предрассудков, как от болезни. «Способность различать добро и зло есть психический феномен, являющийся следствием определенного состояния клеток мозга и поддающийся устранению. – А немного ниже следовало: – Человеческую совесть, в сущности, можно сравнить с жалом пчелы, которое, ничуть не способствуя благополучию его обладателя, не приводится в действие даже на долю секунды без того, чтобы не повлечь смерть последнего. Ценность этого качества для выживания в каждом отельном случае носит исключительно социальный характер; и если человечество когда-нибудь перейдет от нынешней фазы социального развития к фазе приоритета индивидуализма, как предсказывают некоторые наши философы, то можно предположить, что этот интересный психический феномен постепенно перестанет проявлять себя, так же как атрофировались (если не считать немногих отставших в развитии индивидуумов) нервы и мышцы, некогда управлявшие движением наших ушей и скальпов, а теперь представляющие интерес разве что для физиологов».

– Вот это да! – рассеянно подумал лорд Питер. – Это же идеальная доктрина для преступника. Человек с подобным убеждением никогда…

И тут его осенило – случилось то, чего он ждал почти неосознанно. Озарение снизошло вдруг, но было непреложным, как восход солнца. Он вспомнил не что-то одно или другое и даже не логическую последовательность событий, а все разом, во всей полноте и совершенстве, во всех измерениях, словно очутился за пределами земного мира и увидел его парящим в многомерном пространстве. Больше не было нужды что-то доказывать и вообще думать о деле. Теперь он знал наверняка.

Есть такая игра, в которой игроку дается набор букв, из которых он должен составить слово. Например:

Ы Н Ж О Ц И Н.

Медленный способ решить задачку состоит в том, чтобы подбирать все возможные буквосочетания по очереди:

Ж И Н Ц Ы О Н

или

О Ж Ы Н И Н Ц.

Другой способ – вглядываться в бессмысленный набор букв до тех пор, пока безо всякой логической работы мозга, возможно под влиянием неких внешних факторов, со спокойной уверенностью не проявится комбинация:

Н О Ж Н И Ц Ы.

После этого игроку даже нет необходимости для проверки переставлять буквы в нужном порядке. Задача решена.

Вот так же и многочисленные элементы двух причудливых головоломок, сумбурно разбросанные в голове лорда Питера, сложились сами собой, не вызывая отныне никаких сомнений. Удар по крыше последнего дома в ряду – Леви, под холодным проливным дождем разговаривающий с проституткой на Баттерси-парк-роуд – единственный рыжий волосок – лоскутки и волокна от бинта на крыше – инспектор Сагг, вызывающий великого хирурга из госпитального секционного зала – нервное расстройство леди Леви – запах карболового мыла – голос герцогини: «Не то чтобы у них была настоящая помолвка – только некое взаимопонимание с ее отцом» – акции перуанской нефти – искривленный мясистый профиль смуглого человека в ванне – показания доктора Гримбольда: «С моей точки зрения, смерть наступила через несколько дней после нанесения удара» – резиновые перчатки – и даже слабый голос мистера Эпплдора: «Он заходил ко мне, сэр, с каким-то памфлетом против вивисекции» – все это и многое другое сливалось воедино, словно звон колоколов с колокольни, и сквозь многоголосье пробивался глубокий тенор: «Способность различать добро и зло есть психический феномен, поддающийся устранению, устранению, устранению. Способность различать добро и зло поддается устранению…»

Лорд Питер не принадлежал к тому типу молодых людей, которые обычно относятся к себе с излишней серьезностью, но на сей раз он был откровенно потрясен. «Это невозможно», – слабо подавал голос разум. «Credo quia impossibile»[60], – самодовольно возражала глухая к доводам рассудка внутренняя уверенность. «Ладно, – соглашалось сознание, уступая слепой вере. – И что ты с этим собираешься делать?»

Лорд Питер встал и, повторяя «Боже мой! Боже мой!», прошелся по комнате. Потом взял с маленькой полки, висевшей над телефоном, справочник «Кто есть кто» и попытался найти утешение в его страницах.

Паркер, призванный следующим утром на Пикадилли, 110А, по прибытии нашел там вдовствующую герцогиню, которая очень мило с ним поздоровалась.

– Я собираюсь забрать этого неразумного мальчишку в Денвер на выходные, – сказала она, указывая на Питера, который что-то писал и в знак приветствия лишь коротко кивнул Паркеру. – Он слишком много работает. Эти поездки в Солсбери и еще бог знает куда, бессонные ночи… Вы не должны его поощрять, мистер Паркер, это очень дурно с вашей стороны. А потом он будит бедного Бантера посреди ночи от страха, что на нас напали немцы, как будто все это не закончилось уже несколько лет тому назад. У него давным-давно не было приступов – и вот пожалуйста! Нервы – такая непредсказуемая вещь, а Питер с детства страдал ночными кошмарами. Хотя очень часто тогда ему требовалась лишь одна маленькая пилюлька, чтобы успокоиться. Но в тысяча девятьсот восемнадцатом он был, знаете ли, по-настоящему плох… Разумеется, нельзя ожидать, что одного-двух лет будет достаточно, чтобы забыть об ужасах войны, и я должна благодарить Бога, что оба мои мальчика остались живы. Тем не менее, думаю, немного покоя и тишины в Денвере ему не повредят.

– Мне очень жаль, старина, что все это так плохо для вас обернулось, – сказал Паркер не без сочувствия. – Вы неважно выглядите.

– Чарлз, – сказал лорд Питер голосом, лишенным какого бы то ни было выражения, – я уеду на пару дней, потому что здесь, в Лондоне, я для вас сейчас бесполезен. То, что нужно сделать, вы сделаете гораздо лучше, чем я. Я хочу, чтобы вы отнесли это письмо, – он сложил листок, на котором писал, и засунул его в конверт, – в Скотланд-Ярд немедленно и проследили, чтобы оно было разослано во все лондонские работные дома, лечебницы, полицейские участки, отделения Ассоциации молодых христиан и так далее. Это описание покойника из ванны Типпса, каким он был до того, как его побрили и вымыли. Я хочу знать, был ли человек, отвечающий этому описанию, живой или мертвый, замечен где-нибудь на протяжении последних двух недель. Вы лично встретитесь с сэром Эндрю Маккензи и попросите, чтобы он, пользуясь своими полномочиями, распорядился размножить письмо и доставить его немедленно. Скажете ему, что вы разгадали загадку убийства Леви и тайну Баттерси. – Паркер при этих словах ахнул от удивления, однако его друг не обратил на это никакого внимания. – Еще вы попро́сите его держать на старте своих людей с ордером, готовых арестовать очень опасного и важного преступника в любой момент по получении от вас соответствующей информации. Когда начнут поступать ответы на это письмо, вы будете просматривать их очень внимательно, проверяя, нет ли в них упоминаний госпиталя Святого Луки или любого человека, имеющего к нему отношение. И если что-то обнаружите, немедленно посылайте за мной.

А пока всеми правдами и неправдами постарайтесь завязать знакомство с кем-нибудь из студентов – практикантов госпиталя. Не надо въезжать туда на коне, трубя об убийствах и ордерах на арест, а то вы рискуете огрести большие неприятности. Я приеду в город, как только получу от вас сообщение, и надеюсь, что наш милейший простодушный костоправ будет ждать меня здесь.

– Вы хотите сказать, что докопались до сути дела? – спросил Паркер.

– Да. Возможно, я ошибаюсь. Надеюсь на это, но, увы, знаю, что не ошибаюсь.

– И вы мне ничего не скажете?

– Признаться честно, я бы пока не хотел, – ответил Питер. – Я же сказал, что могу ошибаться, и тогда я буду чувствовать себя так, словно оклеветал архиепископа Кентерберийского.

– Ну скажите хотя бы, одна это тайна или две разных?

– Одна.

– Вы сказали «убийство Леви». Значит, Леви мертв?

– Увы, да! – подтвердил Питер, зябко передернув плечами.

Герцогиня, сидевшая в углу и читавшая «Татлер», подняла голову.

– Питер, – сказала она, – у тебя снова начинается приступ лихорадки? О чем бы вы там ни говорили, лучше прекратите, если это вас так будоражит. А кроме того, пора ехать.

– Хорошо, матушка, – ответил Питер и повернулся к Бантеру, почтительно стоявшему в дверях с пальто и чемоданом Уимзи. – Вы знаете, что нужно делать, Бантер, правда? – спросил он.

– Отлично знаю, милорд. Машина подъехала, ваша светлость.

– И в ней уже сидит миссис Типпс, – подхватила герцогиня. – Она будет счастлива снова увидеть тебя, Питер. Ты так напоминаешь ей сына. До свидания, Бантер.

– До свидания, ваша светлость.

Паркер спустился с ними по лестнице.

Когда машина отъехала, он невидящим взглядом уставился на письмо, которое держал в руке, но потом, вспомнив, что суббота и нужно торопиться, взмахом руки остановил такси.

– Скотланд-Ярд! – крикнул он шоферу.

Мистер Паркер, преданный, хотя и неверующий Фома, как было велено, нашел-таки студента-медика: здоровенного молодого человека, похожего на щенка-переростка, с наивным взглядом и веснушчатым лицом. Сейчас он сидел на честерфилдском диване перед камином в библиотеке лорда Питера, равно ошарашенный как делом, в связи с которым он здесь оказался, так и обстановкой дома и напитком, которым его угощали. Вкус его, хоть и неискушенный, был отменным от природы, и он понимал, что даже назвать этот напиток выпивкой, как он обычно именовал дешевый виски, послевоенное пиво или бокал сомнительного кларета в какой-нибудь соховской забегаловке, было бы кощунством; то, что он пил сейчас, выходило за пределы его обычного опыта – прямо какой-то джинн из бутылки.

Человек по имени Паркер, с которым он случайно встретился накануне вечером в пабе на углу улицы Принца Уэльского, судя по всему, был приятным человеком. Он настоял на том, чтобы они вместе отправились к его другу, жившему в роскошном доме на Пикадилли. Насчет Паркера у студента вопросов не было: государственный служащий или, возможно, человек из Сити. А вот друг Паркера оказался фигурой более загадочной: во-первых, он был лордом, во-вторых, его костюм был наглядным укором всему свету. Конечно, он нес какую-то чепуху, но без малейшего смущения. Не застревал на каждой шутке, чтобы все как следует оценили ее и посмеялись, а бросал их мимоходом и перескакивал на что-нибудь другое, прежде чем ему могли ответить. Слуга у него был просто ужасный – о таких только в книжках можно прочесть: от одного его неодобрительного взгляда мороз подирал по коже. Паркер же явно не испытывал ни малейшего смущения, что вызывало у студента еще большее уважение: должно быть, он больше привык к аристократической обстановке, чем можно было подумать, глядя на него. Оставалось только гадать, сколько стоит ковер, на который Паркер небрежно стряхивал сигарный пепел. Отец студента, мистер Пигготт из ливерпульской фирмы «Пигготт и Пигготт», был обойщиком, так что его сын достаточно хорошо разбирался в коврах, чтобы понять, что не сможет даже приблизительно угадать цену этого экземпляра. А когда он смотрел на пышную шелковую подушку, лежавшую в углу дивана, в голову приходила мысль о том, что для такой подушки бриться надо чаще и тщательней. Диван был огромный, но даже он не казался достаточно вместительным для фигуры студента. Этот лорд Питер был не очень высок ростом, точнее сказать, был он довольно низким, но при этом не выглядел коротышкой. Вид у него был благородный, и в его присутствии юноше казалось, что иметь рост в шесть футов три дюйма вульгарно, он начинал чувствовать себя похожим на мамины новые шторы для гостиной – длиннющим и бесформенным. Но все были с ним очень любезны, никто не говорил ничего такого, чего он мог бы не понять, и не смотрел на него снисходительно. Вдоль всех стен тянулись стеллажи с пугающе глубокомысленными книгами, а на столе лежал огромный фолиант Данте, однако хозяева вполне серьезно говорили и о книгах, которые читал он, – о хороших любовных романах и детективных историях. Студент прочел их великое множество, мог высказать свое мнение, и его внимательно слушали, хотя у лорда Питера была забавная манера обсуждать прочитанное: так, словно авторы заранее доверяли ему свои замыслы, рассказывали, как складывалась история и какой фрагмент был написан первым. Это напоминало ему манеру старика Фрика разымать тело на части.

– Что мне кажется недостоверным в детективах, – сказал мистер Пигготт, – так это то, что персонажи помнят, черт возьми, абсолютно все, что случилось с ними за последние полгода. Они готовы ответить на любой вопрос: какое было время, шел дождь или нет, что они делали в тот или иной день, и докладывают все без запинки, как выученный наизусть стих. Но в реальной жизни так не бывает, вы согласны, лорд Питер? – Лорд Питер улыбнулся, юный Пигготт тут же смутился и обратился к своему более давнему знакомцу: – Вы понимаете, о чем я, Паркер? Каждый день похож на другой. Я, например, ни за что не вспомнил бы – ну, про вчерашний день еще смог бы рассказать, но про прошлую неделю уже нет, хоть убей.

– Разумеется, – ответил Паркер, – и если бы так звучали первичные показания, сделанные в полиции, это было бы неправдоподобно. Но показания добывают не так. Я имею в виду, что свидетель не просто сразу выкладывает: «В прошлую пятницу я вышел из дома в десять часов, чтобы купить баранью отбивную. Свернув на Мортимер-стрит, я заметил девушку лет двадцати двух с черными волосами и карими глазами, в зеленом джемпере, клетчатой юбке, панаме и черных туфлях, ехавшую на велосипеде “Роял Санбим”[64] со скоростью около десяти миль в час, которая свернула за угол церкви Святого Симона и Святого Иуды по встречной полосе, направляясь к рыночной площади». В конце концов получается именно так, но вся эта информация выуживается из свидетеля по крупицам, с помощью множества наводящих вопросов.

– А в рассказах, – подхватил лорд Питер, – это должно быть изложено в сжатой форме, потому что подлинный допрос длится так долго и тягомотно, что ни у кого не хватило бы терпения дочитать протокол до конца. Писатель обязан принимать во внимание интересы читателя, если таковой будет иметь место, понимаете?

– Да, – сказал мистер Пигготт, – но бьюсь об заклад, что большинству людей будет трудно вспомнить все, даже если задавать им наводящие вопросы. Мне было бы очень трудно. Конечно, я знаю, что немного туповат, но ведь таково большинство людей, не правда ли? Свидетели – не детективы, они нормальные идиоты, такие же, как вы и я.

– Совершенно верно, – сказал лорд Питер, с улыбкой наблюдая, как смысл собственной последней фразы постепенно доходит до бедняги. – Вы имеете в виду, что, если бы я спросил вас, что вы делали в этот день на прошлой неделе, вы с ходу не смогли бы мне ничего ответить?

– Ничего. Уверен, что ничего. – Он немного поразмыслил. – Наверное, я, как обычно, был в госпитале. Поскольку это был вторник, у меня должна была быть какая-нибудь лекция – убейте, не помню какая, а вечером мы встречались с Томми Принглом… нет, скорее, это было в понедельник. Или в среду? Говорю же, я ни в чем не уверен.

– Вы себя недооцениваете, – серьезно сказал лорд Питер. – Например, я не сомневаюсь, что вы помните, какую работу выполняли в прозекторской в тот день.

– Господи, нет! Во всяком случае, не точно. Может, я и вспомнил бы, если бы долго думал, но и тогда не смог бы поклясться в зале суда, что именно так все и было.

– Ставлю полкроны против шести пенсов, – сказал лорд Питер, – что через пять минут вы это вспомните.

– Уверен, что нет.

– Посмотрим. Вы ведете рабочие записи, когда делаете вскрытие? Зарисовки или еще что-нибудь?

– Ну да.

– Вспомните, о чем была последняя запись.

– Это просто, потому что я сделал ее только сегодня утром. Ножные мышцы.

– Так. Кто был объектом исследования?

– Какая-то старуха. Умерла от пневмонии.

– Хорошо. Мысленно пролистайте свой дневник на одну страницу назад. Что было до этого?

– А! Какие-то животные. Тоже ноги. Я сейчас изучаю двигательные мускулы. Ну да. Это была наглядная демонстрация старика Каннингема по сравнительной анатомии. Я довольно хорошо зарисовал заячью ногу и лягушачью, а еще рудиментарные остатки ног у змей.

– Вот. По каким дням мистер Каннингем читает свои лекции?

– По пятницам.

– По пятницам, отлично. Перелистните еще одну страницу назад. Что было до звериных ног? – Мистер Пигготт покачал головой. – Ваши рисунки ног животных расположены на правой или на левой странице? Представьте себе мысленно первый рисунок.

– Да, да, я вижу дату в верхней части страницы. Это лягушачья задняя нога в разрезе, на правой странице.

– Так. Представьте себе разворот этих страниц. Что находится на левой его части?

Это потребовало некоторых умственных усилий.

– Что-то круглое… цветное… ах да! Это рука.

– Хорошо. Вы шли от мускулов руки и ладони к мускулам ноги и ступни?

– Да, правильно. У меня много набросков руки.

– Вы их сделали в четверг?

– Нет, по четвергам я не работаю в прозекторской.

– Тогда, может, в среду?

– Да, должно быть, это было в среду. Да, в среду. Я пошел в морг после того, как утром нам показывали больных столбняком. Так что рисунки я сделал в среду днем. Помню, я пошел туда, потому что как раз хотел их закончить. Я довольно усердно трудился – ну, по крайней мере, для меня, – потому и запомнил.

– Так. Вы вернулись заканчивать рисунки, а когда вы их начали?

– Ну как когда – накануне.

– Накануне. Это был вторник, так?

– Я потерял счет дням… ну да, день перед средой – вторник.

– Точно. Это были рисунки мужских или женских рук?

– Мужских.

– Ну вот. В этот день, то есть во вторник на прошлой неделе, вы препарировали в прозекторской мужские руки. С вас шесть пенсов.

– Бог ты мой!

– Минутку. Вы помните об этом еще гораздо больше. Вы даже представить себе не можете, сколько вы помните. Например, что за мужчина был на секционном столе?

– Ой, знаете, я не видел его целиком. Я, помню, немного опоздал в тот день и заранее попросил разрешения заняться рукой, потому что руки – мое слабое место, и Уоттс – наш смотритель – пообещал оставить мне одну.

– Ясно. Вы опоздали, но рука ждала вас. Вы ее рассекли ножницами, отделили кожу, отвернули ее и закрепили. Кожа была молодой, светлой?

– Нет-нет! Обычная кожа, поросшая темными волосами.

– Хорошо. Была ли это гибкая крепкая рука, без лишнего жира?

– О нет. Я даже расстроился по этому поводу. Мне хотелось резать хорошую, мускулистую руку, а эта была плохо развитая, с толстой жировой прослойкой.

– Значит, это был человек сидячего образа жизни, непривычный к физическому труду.

– Верно.

– Итак, вы рассекли руку и зарисовали ее в разрезе. Заметили ли вы застарелые мозоли?

– Нет, никаких мозолей не было.

– Не было. А могли бы вы утверждать, что это была рука молодого человека? Упругая молодая плоть, гибкие суставы?

– Нет.

– Нет. Тогда, может, старая и жилистая?

– Тоже нет. Думаю, это была рука мужчины средних лет, страдающего ревматизмом, потому что в суставах наблюдались отложения кальция и пальцы были немного опухшими.

– Значит, мужчина лет пятидесяти?

– Около того.

– Другие студенты тоже работали с этим телом?

– Да.

– И, как обычно, отпускали шуточки на его счет?

– Наверное… да!

– Можете вспомнить какие-нибудь из них? Кто там у вас самый заядлый шутник?

– Томми Прингл.

– Над чем работал Томми Прингл?

– Не помню.

– А где было его рабочее место?

– Возле шкафа с инструментами, рядом с раковиной С.

– Понятно. Представьте себе мысленно Томми Прингла.

Пигготт начал смеяться.

– Да, теперь вспомнил. Томми сказал, что старик-шини…[65]

– А почему он его назвал «шини»?

– Не знаю. Помню только, что он именно так и сказал.

– Может, он внешне был похож? Вы видели его голову?

– Нет.

– А кто работал с головой?

– Не помню… Хотя нет, помню. Старина Фрик сам занялся головой, хотя малыш Губошлеп очень рассердился, потому что голову обещали ему со Скрягой.

– Ясно. А что сэр Джулиан делал с головой?

– Он подозвал нас и прочел занудную лекцию про церебральное кровоизлияние и поражение нервов.

– Хорошо, вернемся к Томми Принглу.

Шутка Томми Прингла была пересказана с некоторым смущением.

– Это все?

– Нет. Парень, работавший в паре с Томми, сказал: «Такое бывает при обжорстве».

– Из этого можно понять, что напарник Томми занимался пищеварительным трактом?

– Да, а Томми сказал: если б он, мол, знал, что там так кормят, он бы сам пошел в работный дом.

– Значит, покойный был бедняком из работного дома?

– Ну, наверное.

– Бедняки из работных домов часто бывают толстыми и откормленными?

– Ну нет. Сами подумайте. Очень редко.

– Выходит, Томми Прингла и его друга удивило то, что этот несколько отличался от обычных насельников работных домов?

– Да.

– И раз этих джентльменов так заинтересовало состояние его кишечника, можно предположить, что покойный встретил свою смерть вскоре после того, как плотно поел.

– Да. Конечно. Так должно было быть, правда?

– Я не знаю, – ответил лорд Питер. – Это по вашей части. Вам и делать вывод из того, что они сказали.

– Да. Разумеется.

– Вы бы, например, не ожидали такого высказывания, если бы объект вскрытия долгое время болел и питался только кашами.

– Конечно, нет.

– Вот видите, сколько вы знаете на самом деле. Во вторник на прошлой неделе вы изучали мускулы руки еврея средних лет, страдавшего при жизни ревматизмом, ведшего сидячий образ жизни, который умер после плотной трапезы от травмы, повлекшей церебральное кровотечение и поражение нервов, и который, судя по всему, жил в работном доме. Так?

– Да.

– И вы могли бы повторить все это под присягой, если бы понадобилось?

– Ну, если вы так ставите вопрос, думаю – да.

– Безусловно могли бы.

Мистер Пигготт какое-то время размышлял, потом наконец произнес:

– И я все это знал?

– Совершенно очевидно знали – как Сократов раб.

– Это кто?

– Персонаж из книги, которую я читал в детстве.

– Из «Последних дней Помпей»?[66]

– Нет, из другой. Полагаю, ее вы не читали, она довольно скучная.

– Я вообще мало читал, разве что Хенти[67] и Фенимора Купера в школе… Но значит ли это, что у меня необычно хорошая память?

– Во всяком случае, она лучше, чем вы предполагали.

– Тогда почему я не могу запомнить все эти медицинские термины? Они высыпаются у меня из головы, как из решета.

– А вы как думаете? – сказал лорд Питер, стоя на прикаминном коврике и с улыбкой глядя на своего гостя сверху вниз.

– Ну, – ответил молодой человек, – наверное, потому, что экзаменаторы не задают вопросов так, как это делаете вы.

– Не задают?

– Нет, они предоставляют тебе вспоминать самому. А это чертовски трудно. Не за что уцепиться, понимаете? Послушайте, а как вы узнали о том, что Томми Прингл у нас балагур и…

– А я и не знал этого, пока вы не сказали.

– Ну да. Но как вы узнали, что он был там, если не спрашивали? То есть я хочу спросить, – поинтересовался мистер Пигготт, который расслабился под влиянием самой атмосферы, но и не без воздействия выпитого на пищеварительный тракт, – это вы такой умный или я такой дурак?

– Нет-нет, – ответил лорд Питер, – это из-за меня. Я всегда задаю такие дурацкие вопросы, что все думают, будто за ними кроется что-то другое.

Это было слишком сложно для мистера Пигготта.

– Не обращайте внимания, – успокоил его Паркер. – Он всегда такой. Не берите в голову. Он не может иначе. Это следствие преждевременной старческой деградации, часто наблюдаемое в семьях потомственных законодателей. Уимзи, пойдите-ка сыграйте нам что-нибудь из «Оперы нищего»[68] или еще откуда-нибудь.

– Что ж, очень даже неплохо, не правда ли? – сказал лорд Питер, когда счастливый мистер Пигготт был отправлен домой по окончании и впрямь восхитительного вечера.

– Боюсь, что так, – ответил Паркер. – Но это кажется совершенно невероятным.

– Ничего невероятного в человеческой натуре нет, – сказал лорд Питер. – По крайней мере, в натуре образованного человека. Вы получили разрешение на эксгумацию?

– Завтра получу. Потом днем свяжусь с людьми из работного дома. Нужно сначала встретиться с ними.

– Совершенно верно. А я дам знать маме.

– Я начинаю чувствовать то же, что и вы, Уимзи. Не нравится мне это дело.

– А мне оно начинает нравиться больше, чем раньше.

– Вы абсолютно уверены, что мы не ошибаемся?

Лорд Питер подошел к окну. Шторы были задернуты не полностью, и сквозь просвет он посмотрел на освещенную Пикадилли. Потом обернулся.

– Если мы ошибаемся, – сказал он, – завтра это станет ясно, при этом мы никому не причиним вреда. Но я почти уверен, что вы получите подтверждение нашей правоты уже по дороге домой. Знаете, Паркер, я бы на вашем месте провел ночь здесь. У меня есть свободная спальня, и я без труда вас в ней устрою.

Паркер уставился на него.

– Вы имеете в виду… что на меня могут напасть?

– Думаю, что это весьма вероятно.

– На улице кто-то есть?

– Сейчас уже нет, а полчаса назад был.

– Когда уходил Пигготт?

– Да.

– Ой-ой. Надеюсь, мальчику не грозит опасность.

– Для этого я и смотрел в окно. Не думаю. Вряд ли кто-нибудь вообразит, что мы сделали Пигготта своим конфидентом. Но мы с вами, боюсь, в опасности. Так вы остаетесь?

– Черта с два, Уимзи! Почему я должен от кого-то бегать?

– Вздор! – сказал Питер. – Вы бы еще как бегали, если бы верили мне. И это нормально. Но вы мне не верите. Вы, в сущности, до сих пор не убеждены, что я на верном пути. Ну что ж, ступайте с миром, только не говорите потом, что я вас не предупреждал.

– Не скажу. Испуская последний вздох, я попрошу передать, что теперь я вам верю.

– Ну хотя бы не идите пешком, возьмите такси.

– Хорошо.

– И не позволяйте никому садиться в машину вместе с вами.

– Не позволю.

Вечер был отвратительно промозглым. Из подъехавшего к соседнему подъезду такси вывалилась компания людей, возвращавшихся из театра, и Паркер подозвал его. Он как раз называл шоферу адрес, когда из переулка стремительно выскочил человек. На нем были вечерний костюм и пальто. Он бежал к машине, лихорадочно размахивая руками.

– Сэр! Сэр! Боже мой, это вы, мистер Паркер?! Какое везение! Если позволите… меня вызвали из клуба. Друг заболел. А я никак не могу поймать такси. Все возвращаются из театров. Вы не возражаете, если я подсяду к вам? Вы же направляетесь в Блумсбери? А мне – на Рассел-сквер. Вопрос жизни и смерти, только поэтому я осмелился…

Он тараторил задыхаясь, как будто перед этим очень быстро и долго бежал. Паркер немедленно вышел из машины.

– Счастлив быть вам полезным, сэр Джулиан, – сказал он. – Берите мое такси. Я еду на Крейвен-стрит, но не спешу. Машина – в вашем распоряжении.

– Это исключительно любезно с вашей стороны, – сказал хирург. – Мне неловко…

– Все в порядке, – бодро перебил его Паркер. – У меня есть время. – Он помог Фрику залезть в машину. – Какой номер дома вам нужен? Шофер, Рассел-сквер, двадцать четыре. И будьте осторожны.

Такси отъехало. Паркер снова поднялся по лестнице и позвонил в дверь лорда Питера.

– Благодарю вас, старина, – сказал он. – Я, пожалуй, действительно останусь.

– Входите, – пригласил Уимзи.

– Вы все видели? – спросил Паркер.

– Кое-что. А что точно случилось?

Паркер рассказал все в подробностях.

– Признаться честно, – заметил он, – я думал, что вы немного чокнулись, но теперь я уже не так в этом уверен.

Питер рассмеялся.

– «Блаженны невидевшие и уверовавшие»[69]. Бантер, мистер Паркер сегодня ночует у нас.

– Послушайте, Уимзи, давайте посмотрим на дело с другой стороны. Где то письмо?

Лорд Питер протянул ему письмо Бантера, написанное в форме диалога. Паркер молча изучал его несколько минут.

– Знаете, Уимзи, у меня возражений против этой идеи – хоть отбавляй.

– У меня тоже, старина. Вот почему я и хочу выкопать из земли нашего бедняка из Челси. Но вы выкладывайте ваши возражения.

– Ну…

– Послушайте, я не притворяюсь, будто могу заткнуть все дыры в этом деле. Но мы имеем два таинственных происшествия, случившихся в одну ночь, и целую цепь фактов, связывающих одно с другим и имеющих отношение к одному и тому же человеку. Это ужасно, но отнюдь не исключено.

– Да, я понимаю. Но на этом пути определенно имеется несколько камней преткновения.

– Да, я знаю. Однако смотрите: с одной стороны, Леви исчез после того, как его последний раз видели в девять часов вечера в Баттерси, где он спрашивал дорогу на улицу Принца Уэльского. В восемь часов следующего утра в ванне квартиры квартала Королевы Каролины был обнаружен труп мужчины, в общих чертах похожего на него. Леви, по собственному признанию Фрика, шел на встречу с ним. По информации, полученной из работного дома в Челси, покойник, в своем изначальном виде отвечающий описанию трупа, впоследствии найденного в Баттерси, в тот самый день был отправлен Фрику. Таким образом, мы имеем Леви, о котором знаем, что с ним было до встречи с Фриком, а что случилось потом – нет, и неизвестного бродягу, о котором мы знаем, что с ним случилось потом (он был отправлен на кладбище), а что было до того – нет. А между предыдущими и последующими событиями того дня их жизни стоит Фрик.

– Да, вроде все так…

– Теперь дальше: у Фрика был мотив избавиться от Леви – старая ревность.

– Очень уж старая, так что мотив так себе.

– Однако такие случаи известны[70]. Думаете, человек не способен двадцать лет лелеять свою ревность? Может, и нет, если это примитивная животная ревность. Такая удовлетворяется крепким словом и кулаком. Другое дело – уязвленное тщеславие. Это болит долго. Унижение. У всех нас есть больное место, которое мы оберегаем от прикосновений, – у меня, у вас. Помните: «В аду нет гнева, сравнимого с гневом отвергнутой женщины»?[71] Автор прилепил этот ярлык к бедным женщинам. Между тем на сексе помешаны все мужчины – и нечего ерзать, вы знаете, что это правда. Мужчина может смириться с разочарованием, но с унижением – ни за что. Когда-то я знавал мужчину, которого отвергла – не слишком милосердно – девушка, с которой он был помолвлен. Он говорил о ней вполне благопристойно. Я спросил: и что с ней сталось? Он ответил: «О, она вышла замуж за другого. – И тут, не выдержав, взорвался: – Бог ты мой! Только подумать! Бросить меня ради какого-то шотландца!» Уж не знаю, почему он не любил шотландцев, но именно это бесило его больше всего. А теперь возьмем Фрика. Я почитал его книги. Его нападки на оппонентов носят яростный характер. А ведь он ученый. Тем не менее он не терпит несогласия даже в работе, где любой ученый такого высокого ранга обязан проявлять здравомыслие и широту взглядов. Неужели вы думаете, что он стерпит поражение в чем-то другом? Тем более в самом чувствительном для мужского самолюбия деле. Люди бывают очень самонадеянны. Я бешусь, когда кто-нибудь подвергает сомнению мои суждения о книгах. А Леви – который двадцать лет назад был никем – шутя увел у Фрика из-под носа невесту. И дело вовсе не в девушке, а в том, что ему натянул его аристократический нос какой-то ничтожный маленький еврей.

И еще кое-что. У Фрика есть и другое увлечение – преступность. В своей криминологической книге он со злорадным восхищением говорит о закоренелом убийце. Я сам это читал и словно видел, как каждая строка излучает восторг, когда автор рассуждает о не знающих жалости успешных преступниках. Свое презрение он бережет для жертв, кающихся или тех, кто теряет голову и позволяет схватить себя. Его герои – Эдмон де ла Поммере[72], который уговорил свою любовницу стать соучастницей собственного убийства, и Джордж Джозеф Смит, прославившийся тем, что убивал в ванне своих невест, и который ночью страстно любил свою жену, а утром осуществил свой план убить ее. И наконец, совесть он считает чем-то вроде червеобразного отростка. Его, мол, нужно просто удалить – и вам станет гораздо легче. Фрик не отягощен обычными муками совести. Он сам обличает себя своими книгами. Дальше. Человек, явившийся ночью в дом Леви вместо него, знал расположение комнат: Фрик тоже знал его; это был рыжеволосый мужчина, ростом ниже Леви, но не намного, поскольку мог надеть его вещи, не выглядя смешно. Вы видели Фрика, знаете его рост – около пяти футов одиннадцати дюймов, а шевелюра у него каштановая с рыжиной. Вероятно, на нем были хирургические перчатки: Фрик – хирург, человек методичный и решительный, хирургам положено быть решительными и методичными одновременно. Теперь посмотрим с другой стороны. Человек, который раздобыл покойника, должен был иметь доступ к трупам. А также он должен был уметь обращаться с трупами ловко и без сантиментов. Все это умеют делать хирурги. Он должен был быть сильным, чтобы пронести труп по крышам и засунуть его в окно Типпса. Фрик – человек крепкий, член альпинистского клуба. Скорее всего, он опять же был в хирургических перчатках и спустил тело с крыши при помощи прочных хирургических бинтов. Снова отсылка к хирургам. Безусловно, он живет где-то поблизости. Фрик обретается по соседству. Девушка из последнего дома, которую вы допрашивали, слышала удар по крыше. Это дом, примыкающий к дому Фрика. Все действия, связанные с Фриком, куда-нибудь приводят, в то время как подозрения, коими мы удостоили Миллигана, Типпса и Кримплшема, уперлись в тупик.

– Да, но все не так просто, как вы описываете. Зачем Леви тайно отправился к Фрику в понедельник вечером?

– Ну, Фрик же это объяснил.

– Чушь, Уимзи. Вы сами сказали, что тут что-то не сходится.

– Чудесно. Не сходится. Следовательно, Фрик лгал. А зачем бы ему лгать на этот счет, если ему было нечего скрывать?

– Ну а зачем тогда вообще упоминать об этом?

– Потому что, вопреки всем ожиданиям, Леви видели на углу его улицы. Для Фрика это стало неприятной неожиданностью. И он решил, опережая события, обеспечить себе приемлемое объяснение. Он-то, разумеется, рассчитывал, что никто никогда не свяжет Леви с Баттерси-Парком.

– Тогда мы возвращаемся к первому вопросу: зачем Леви туда пошел?

– Не знаю, но его как-то заманили. Зачем, например, Фрик покупал все эти перуанские нефтяные акции?

– Не знаю, – в свою очередь сказал Паркер.

– Так или иначе, – продолжил Уимзи, – Фрик его ждал и позаботился о том, чтобы самому впустить его в дом, не дав Каммингсу увидеть, кто пришел.

– Но гостю надо было еще и уйти в десять.

– Ну, Чарлз! От вас я такого не ожидал. Это достойно самого Сагга! Кто видел, как он уходил? Кто-то прокричал: «Доброй ночи» – и вышел на улицу. И вы верите, что это был Леви, потому что так вам сообщил Фрик?

– Вы хотите сказать, что Фрик как ни в чем не бывало ушел из дома, оставив в нем Леви – живого или мертвого, – чтобы его нашел Каммингс?

– У нас есть свидетельство Каммингса, что ничего подобного не было. Через несколько минут после того, как шаги посетителя смолкли, Фрик позвонил ему из библиотеки и велел запереть дверь на ночь.

– Значит…

– Полагаю, в доме есть боковая дверь – собственно, мы это знаем со слов Каммингса, – которая ведет в госпиталь.

– Да, но где в это время был Леви?

– Леви поднялся с хозяином в библиотеку и больше из нее не вышел. Вы были в библиотеке Фрика. Где бы вы на его месте спрятали труп?

– В смежной спальне.

– Так Фрик и сделал.

– Но, предположим, слуга зашел бы туда, чтобы постелить постель.

– Постель стелет экономка, задолго до десяти часов.

– Да, но Каммингс слышал, как Фрик ходил по дому всю ночь.

– Он слышал, как тот вошел и вышел два или три раза. И в этом для него не было ничего неожиданного.

– Вы хотите сказать, что Фрик закончил все до трех часов утра?

– Почему бы нет?

– Он времени даром не терял.

– Можно и так сказать. А потом, почему до трех? Каммингс не видел его, пока не пришел звать на завтрак в восемь утра.

– Но Фрик же принимал ванну в три.

– Я не говорю, что он вернулся с Парк-лейн раньше трех, но и не предполагаю, что Каммингс подходил к ванной, чтобы посмотреть в замочную скважину.

Паркер снова задумался.

– А как быть с пенсне Кримплшема? – спросил он наконец.

– Это действительно немного загадочно, – признался лорд Питер.

– И почему он выбрал именно ванную комнату Типпса?

– А и правда – почему? Вероятно, простое совпадение – или сатанинская шалость.

– И вы думаете, что столь изощренная схема могла быть придумана за один вечер, Уимзи?

– Я далек от этой мысли. План зародился тогда, когда человек, имевший поверхностное сходство с Леви, объявился в работном доме. Так что у Фрика было несколько дней.

– Ясно.

– Фрик выдал себя на допросе. Они с Гримбольдом разошлись в оценке длительности болезни покойного. Если такой маленький (сравнительно) человек, как Гримбольд, отваживается возражать такой знаменитости, как Фрик, то только потому, что абсолютно уверен в своей правоте.

– Значит, если ваша теория верна, Фрик допустил ошибку.

– Да. Очень незначительную. Он с излишней осторожностью застраховался от того, чтобы у кого бы то ни было – например, у врача работного дома – мысли пошли в ненужном направлении. До тех пор он полагался на факт, что люди не возвращаются к обдумыванию чего-то (трупа, например), о чем уже приняли решение.

– И что заставило его запаниковать?

– Цепь непредвиденных случайностей. То, что Леви был узнан в Баттерси; то, что сын моей матери по глупости обнародовал в «Таймс» его связь с баттерсийской линией загадки; то, что инспектор Паркер (чьи фотографии в последнее время все чаще мелькают в иллюстрированных изданиях) был замечен сидящим рядом с герцогиней Денвер во время слушаний. Его целью с самого начала было не допустить, чтобы кто-нибудь связал два конца загадки. Но неожиданно они оказались буквально рядом. Перестраховка погубила многих преступников.

Паркер молчал.

– Боже милостивый, – сказал лорд Питер, – на улице, как всегда, непроглядный туман.

Паркер что-то неразборчиво проворчал и стал раздраженно натягивать пальто.

– Если мне будет позволено заметить, – продолжил благородный лорд, – самое большое удовлетворение в нашем с вами сотрудничестве мне доставляет то обстоятельство, что вся неинтересная и неприятная рутинная работа выпадает на вашу долю.

Паркер снова что-то буркнул.

– Вы предвидите какие-нибудь сложности в получении ордера? – спросил лорд Питер.

Паркер в третий раз что-то буркнул.

– Полагаю, вы позаботитесь, чтобы все хранилось в тайне?

– Разумеется.

– И заткнете рты людям из работного дома?

– Разумеется.

– И полиции?

– Да.

– Потому что если вы этого не сделаете, вероятно, арестовывать будет некого.

– Дорогой Уимзи, вы считаете меня дураком?

– И в мыслях не было.

Паркер в последний раз что-то буркнул и отбыл.

Лорд Питер устроился в кресле, чтобы насладиться своим Данте. Однако утешения в нем не обрел. Его карьеру детектива-любителя затрудняло образование, полученное в элитной частной школе. Несмотря на предостережения Паркера, он не всегда мог его игнорировать. Его взгляды с юности были сформированы «Раффлзами»[73] и «Шерлоками Холмсами», точнее достоинствами, которые те олицетворяли. Он принадлежал к семье, в которой никто никогда не убил ни одной лисицы.

– Я любитель, – произнес вслух лорд Питер.

Тем не менее, пообщавшись с Данте, он принял решение.

Мерзкий сырой туман драл горло и щипал глаза. Невозможно было рассмотреть даже собственные ноги. Постоянно приходилось спотыкаться о надгробия бедных усопших.

Успокаивало лишь ощущение под пальцами сукна старой шинели Паркера. За нее нужно было хвататься на самых трудных участках, чтобы не потеряться. Смутные человеческие фигуры двигались впереди, как броккенские призраки[84].

– Осторожней, джентльмены, – произнес бесцветный голос из плотной желтой мути, – здесь поблизости – открытая могила.

Взяв вправо, процессия вскоре наткнулась на кучу свежевыкопанной земли.

– Держитесь, старина, – сказал Паркер.

– А где леди Леви?

– В покойницкой. С ней герцогиня Денверская. Ваша мать – чудесная женщина, Питер.

– Не спорю.

Тусклый синий фонарь, который нес кто-то впереди, качнулся и замер.

– Мы на месте, – произнес тот же безжизненный голос.

Впереди вырисовались две дантовские фигуры с вилами.

– Вы закончили? – спросил кто-то.

– Почти, сэр. – Демоны снова принялись за работу: вилы оказались лопатами.

Кто-то чихнул. Паркер засек местоположение чихнувшего и отрекомендовал его:

– Мистер Леветт представляет министра внутренних дел. Лорд Питер Уимзи. Сожалею, что пришлось вытащить вас из дома в такой промозглый день, мистер Леветт.

– Это входит в круг моих обязанностей, – хрипло ответил мистер Леветт. Его голос заглушал шарф, которым он был укутан по самые глаза.

Довольно долго еще слышались звуки вскапывавших землю лопат и лязг падающих железных инструментов. Демоны склонялись и распрямлялись.

Рядом возник призрак с черной бородой и был представлен как управляющий работным домом.

– Пренеприятнейшее дело, лорд Питер. Прошу меня простить великодушно, но я все же надеюсь, что вы с мистером Паркером ошиблись.

– Я тоже был бы счастлив ошибиться.

Что-то начало медленно и трудно подниматься из земли.

– Аккуратней, парни, держите ровней. Ставьте сюда. Не заденьте соседние могилы, они тут очень плотно расположены. Готовы?

– Да, сэр. Идите впереди с фонарем, мы – за вами.

Послышались тяжелые шаги. Питер снова схватился за шинель Паркера.

– Это вы, старина? О, прошу прощения, мистер Леветт, я принял вас за Паркера.

– Эй, Уимзи, я здесь!

Снова могилы. Завалившееся набок надгробие. Марш по ухабам, потом переход через полосу жесткой травы, скрип гравия под ногами.

– Сюда, джентльмены, осторожно, здесь ступенька.

Покойницкая. Грубый красный кирпич, шипение газовых рожков. Две женщины в черном и доктор Гримбольд. Гроб с тяжелым стуком опускают на стол.

– Эй, Билл, отвертка есть? Спасиб. С долотом там поосторожней. Энти доски – одна труха, сэр.

Несколько протяжных скрипучих звуков. Всхлип. Голос герцогини, добрый, но повелительный:

– Ш-ш-ш, Кристина. Не надо плакать.

Приглушенные голоса. Отбытие вразвалочку дантовских демонов – благопристойных демонов в плисовых комбинезонах.

Голос доктора Гримбольда – спокойный, бесстрастный, как во врачебном кабинете.

– Итак. Лампа у вас, мистер Уингейт? Благодарю. Да, сюда, на стол, пожалуйста. Осторожно, мистер Леветт, не заденьте шнур плечом. Будет лучше, если вы перейдете на эту сторону. Да-да, так, благодарю вас. Отлично.

Внезапно над столом – ослепительный круг электрического света. Борода и очки доктора Гримбольда. Сморкающийся мистер Леветт. Склонившийся над столом Паркер. Управляющий работным домом, заглядывающий ему через плечо. Вся остальная комната утопает в кажущейся по контрасту еще более непроглядной темноте, слабо подсвеченной лишь газовыми рожками.

Тихое бормотание голосов. Все головы тянутся к столу.

Снова доктор Гримбольд, выходя за круг света:

– Мы не хотим без необходимости подвергать вас лишним испытаниям, леди Леви. Может быть, вы просто скажете нам, что искать для опознания… Да-да, конечно… золотая пломба? Да… нижняя челюсть, предпоследний справа? Отсутствующих зубов нет? Есть? Какая родинка? Так… прямо над левой грудью. О, прошу прощения – под левой грудью. Так, рубец от удаления аппендикса? Да… длинный… посередине? Да, я понял – шрам на руке? Не знаю, сумеем ли мы его обнаружить. Какие-нибудь особенности телосложения, которые могли бы… Ну да, артрит… да. Благодарю вас, леди Леви, все ясно. Не подходите к столу, пока я вас не позову. Приступим, Уингейт…

Пауза. Бормотание:

– Удален? Думаете, после смерти? Я тоже так думаю. Где доктор Коулгров? Вы лечили этого человека в работном доме? Да. Не припомните ли… Нет? Вы в этом уверены? Понимаете, мы не имеем права ошибиться. Да, но есть причины, по которым доктор Джулиан не может присутствовать. Я прошу вас, доктор Коулгров. Значит, вы совершенно уверены? Это все, что мне нужно знать. Поднесите, пожалуйста, лампу поближе, мистер Уингейт. Эти убогие гробы так легко пропускают влагу. О, а что на это скажете? Да-да, это вполне очевидно. Кто вскрывал голову? Ах, Фрик – ну разумеется. Я хотел сказать, что в госпитале Святого Луки отлично умеют работать. Прекрасно, не так ли, доктор Коулгров? Блестящий хирург – я наблюдал за его работой, когда он преподавал в больнице Гая[85]. О нет, я покончил с этим много лет тому назад. Разве что иногда – чтобы не растерять навыков. А, да, безусловно, это оно. Сэр, у вас есть под рукой полотенца? Благодарю. Это на голову, пожалуйста, а другое вот сюда. А теперь, леди Леви, я попрошу вас взглянуть на шрам и сказать, узнаете ли вы его. Уверен, чтобы помочь нам, вы соберете все свое мужество. Не спешите. Вы не увидите ничего, кроме того, что абсолютно необходимо.

– Люси, не оставляйте меня.

– Конечно, дорогая.

Стоявшие вокруг стола расступились. Свет лампы на седых волосах герцогини.

– О да… Да! Нет-нет, я не могла ошибиться. Эта забавная маленькая петелька. Я видела ее сотни раз. О, Люси! Это Рубен!

– Еще один момент, леди Леви. Родинка…

– Я… я думаю, да… О да, на том самом месте.

– Хорошо. А шрам? Он был треугольный, прямо над локтем?

– Да, о да.

– Это он?

– Да… да…

– Теперь я обязан спросить вас, леди Леви, можете ли вы по этим трем признакам со всей определенностью опознать тело как тело вашего мужа?

– О! Придется. Никто другой не мог иметь такие же отметины точно в тех же местах. Да, это мой муж. Рубен.

– Благодарю вас, леди Леви. Вы проявили большое мужество и оказали нам неоценимую помощь.

– Но я все же не понимаю. Как он мог здесь оказаться? Кто сотворил с ним такое?

– Тише, дорогая, – сказала герцогиня, – тот, кто это сделал, понесет наказание.

– О, но как это жестоко! Бедный Рубен! Кому понадобилось отнять у него жизнь? Могу я посмотреть на его лицо?

– Нет, дорогая, – ответила герцогиня. – Это невозможно. Пойдем, не стоит огорчать врачей и всех присутствующих.

– Да-да, они были так добры. О, Люси!

– Мы едем домой, дорогая. Доктор Гримбольд, мы вам больше не нужны?

– Нет, герцогиня, благодарю вас. Мы признательны вам и леди Леви за то, что вы приехали.

Наступила пауза, пока дамы выходили. Паркер, собранный и услужливый, сопроводил их до машины. Потом доктор Гримбольд заговорил снова:

– Я думаю, лорду Питеру Уимзи следует взглянуть… безупречность его дедукции… Лорд Питер… так тяжело… наверное, вы хотите увидеть… да, на слушаниях мне было крайне неловко… да… леди Леви… неоспоримое доказательство… шокирующее дело… а вот и мистер Паркер. Вы с лордом Питером оказались совершенно правы. Я не могу поверить! Такой выдающийся человек… как вы сказали, когда великий ум обращается к преступлению… да… вы только посмотрите сюда! Какая восхитительная работа – восхитительная… кое-что уже, конечно, стерлось, но самые замечательные участки – вот здесь, видите, в левом полушарии, и здесь – в corpus striatum[86], и еще вот здесь, в том самом месте, где был нанесен удар. Потрясающе: нанести удар, а потом вскрыть и посмотреть на его внутренние последствия! Ах, мистер Паркер, хотел бы я посмотреть на его мозг. Господи, лорд Питер, вы даже не представляете, какой удар вы нанесли по всей медицине… по всему цивилизованному миру! Боже мой, сэр! Конечно, мой рот на замке… И у всех присутствующих тоже.

Обратный путь через кладбище. Опять туман и скрип мокрого гравия.

– Ваши люди готовы, Чарлз?

– Они уже выехали. Я отослал их, когда провожал леди Леви к машине.

– Кто с ними?

– Сагг.

– Сагг?

– Да, бедолага. Его вызвали на ковер и устроили разнос за то, что он чуть не запорол дело. Знаете, все показания Типпса насчет ночного клуба подтвердились. Ту девицу, которую он угощал джином с горьким пивом, поймали, и она его опознала. Так что обвинение признали необоснованным, и Типпса вместе с этой девицей, Хоррокс, отпустили. Саггу сделали предупреждение в связи с превышением служебных полномочий и велели быть осмотрительней. Так что, как бы ни хорохорился, он не может не чувствовать себя болваном. Мне даже жалко его. Поэтому, может, ему пойдет на пользу присутствовать при завершении дела. В конце концов, Питер, мы с вами имели особые преимущества.

– Да. Но это теперь не имеет значения. Кто бы туда ни поехал, он уже опоздал. Так что Сагг ничем не хуже, чем кто-либо другой.

Однако Сагг – редкий случай в его карьере! – прибыл вовремя.

«Дорогой лорд Питер,

в юности я, бывало, играл в шахматы со старым другом моего отца. Он был очень плохим игроком, медленно соображал, никогда не видел, что шах и мат неизбежны, и настаивал на том, чтобы доигрывать партию до самого конца. Мне на это не хватало терпения. Вот и теперь я честно признаю, что вы выиграли. Я могу либо остаться дома и быть повешенным, либо сбежать за границу и влачить там праздное существование в беззащитности и неопределенности. Я предпочитаю признать поражение.

Если вы читали мою книгу о криминогенных психозах, то, возможно, вспомните, что я там писал: “В большинстве случаев преступник выдает себя аномальным поведением, являющимся следствием патологического состояния его нервных тканей. Его душевная нестабильность проявляется в разных формах: в чрезмерном тщеславии, выражающемся в бахвальстве и завышенной оценке своих достижений; в неадекватном представлении о тяжести совершенного им преступления, проистекающем из галлюцинаций на религиозную тему и приводящем к признанию своей вины; в болезненной самовлюбленности, которая порождает чувство ужаса или признание совершенного греха, что обращает его в паническое бегство без соблюдения малейших требований предосторожности; в безрассудной самоуверенности, результатом которой становится пренебрежение самой элементарной осмотрительностью – как в деле Генри Уэйнрайта, который оставил своего мальчика на побегушках стеречь останки убитой женщины, а сам отправился за кэбом. Или, наоборот, в нервическом недоверии к самому себе, заставляющем возвращаться на место преступления, чтобы убедиться, что все улики благополучно уничтожены, как и подсказывало ему собственное сознание. Без малейших колебаний я утверждаю, что абсолютно здоровый человек, чье состояние не осложнено религиозными или любыми другими маниями, всегда может надежно обезопасить себя от разоблачения, если, разумеется, преступление достаточно продумано, нет нехватки времени и расчеты преступника не нарушены чисто случайным стечением обстоятельств”.

Вы не хуже меня знаете, насколько далеко я зашел в практическом подтверждении этой теории. Две выдавшие меня случайности я никак не мог предвидеть. Первая – то, что на Баттерси-парк-роуд Леви случайно увидела и узнала девушка и это протянуло связующую нить между двумя делами. Вторая – то, что Типпс во вторник утром отправился в Денвер, в результате чего ваша мать получила возможность поговорить с вами до того, как полиция увезла тело, и, сообщив вам кое-какие факты из моей прежней личной жизни, позволила вам предположить мотив убийства. Если бы у меня была возможность устранить эти два случайно соединившихся обстоятельства, возьму на себя смелость утверждать, что вы никогда бы не продвинулись дальше подозрений в мой адрес, не говоря уж о том, чтобы получить достаточные доказательства для обвинения.

Из всех человеческих эмоций, за исключением, пожалуй, голода и страха, половой инстинкт порождает самые жестокие и, при определенных обстоятельствах, самые устойчивые реакции. Думаю, однако, я буду прав, если скажу, что к тому моменту, когда я писал свою книгу, мой изначальный эмоциональный импульс убить сэра Рубена Леви уже сильно видоизменился под влиянием моего образа мыслей. К животному инстинкту убивать и примитивной человеческой жажде мести добавилось разумное намерение доказать собственные теории себе и всему миру. Если бы все получилось так, как я планировал, я бы поместил в банковскую ячейку запечатанный отчет о своем эксперименте, проинструктировав своих душеприказчиков опубликовать его после моей смерти. Теперь же, когда случайность помешала мне завершить мой наглядный показ, я доверяю свой отчет вам, человеку, которого он не может не заинтересовать, с просьбой довести его до сведения научных кругов из уважения к моей профессиональной репутации.

Самыми существенными факторами успеха в любом предприятии являются деньги и благоприятная возможность. Как правило, тот, кто смог обеспечить себя первым, может организовать и второе. В начале своей карьеры, будучи отнюдь не бедным, я не слишком хорошо владел обстоятельствами. Соответственно, я посвятил себя профессии и довольствовался тем, что поддерживал дружеские отношения с Рубеном Леви и его семьей. Это позволяло мне быть в курсе его материального положения и интересов, чтобы, когда настанет момент действовать, я знал, какое выбрать оружие.

Тем временем я внимательно изучал криминологию не только по научной, но и по художественной литературе – мой труд «Криминогенные психозы» был побочным продуктом этой деятельности – и понял, что главной задачей в любом убийстве является избавление от трупа. Будучи врачом, я всегда имел в своем распоряжении средства для убийства и едва ли мог допустить ошибку по этой части. Так же как вряд ли выдал бы себя неким иллюзорным проявлением мук совести. Единственной трудностью было устранить все связи между моей личностью и личностью жертвы. Помните, как Майкл Финсбери в смешном романе Стивенсона[88] замечает: «Что приводит людей на эшафот, так это достойное сожаления чувство вины». Мне стало ясно, что, если просто оставить где-нибудь никому не нужный труп, никто не будет искать виновного, поскольку никто не виноват в смерти этого конкретного покойника. Идея подмены трупов возникла у меня давно, но только когда я получил должность в госпитале Святого Луки, у меня оказалась ничем не ограниченная возможность выбора трупов и действий с ними. С того дня я внимательно следил за материалом, который доставляли для аутопсии.

Возможность представилась за неделю до исчезновения сэра Рубена, когда медицинский инспектор из работного дома в Челси сообщил мне, что тем утром неизвестный бродяга получил травму при падении со строительных лесов и у него проявляются некоторые очень интересные неврологические и церебральные реакции. Я поехал посмотреть больного и был мгновенно потрясен его внешним сходством с сэром Рубеном. Он сильно ударился затылком, в результате чего произошло смещение четвертого и пятого шейных позвонков и наблюдался ушиб позвоночного нервного столба. Было маловероятно, что он поправится, как физически, так и психически, и я счел, что для него нет никакого резона продлевать столь жалкое существование. До тех пор он, очевидно, находил способы поддерживать себя, поскольку был весьма упитан, однако состояние его ног и одежды свидетельствовало о том, что работы он не имел, а в нынешнем состоянии не мог и рассчитывать найти ее. Я решил, что он прекрасно подходит для моей цели, и, не теряя времени, запустил кое-какие транзакции в Сити, которые давно задумал на такой случай. Реакции организма, о которых сообщил врач работного дома, были действительно интересными, я их тщательно проверил и распорядился, чтобы труп доставили в госпиталь, как только больной скончается, а пока решил наблюдать за ним, одновременно заканчивая свои приготовления. В четверг и пятницу на той неделе я в частном порядке договорился с несколькими брокерами, чтобы они скупили для меня акции неких перуанских нефтепромыслов, цена которых упала в тот момент до цены макулатуры. Эта часть эксперимента обошлась мне недорого, но я задумал привлечь внимание к перуанской нефти и даже устроить некоторый ажиотаж на бирже. Конечно, я был осторожен и позаботился, чтобы мое имя нигде не всплыло. События субботы и воскресенья заставили меня понервничать, как бы мой бродяга не умер раньше, чем я буду готов работать с его телом, но с помощью вливаний физиологического раствора мне удалось поддерживать в нем жизнь; в воскресенье вечером появились даже признаки по крайней мере частичного улучшения его состояния.

В понедельник утром перуанские акции произвели большой переполох на бирже. Распространились слухи, будто кто-то, видимо что-то зная, скупает их, и в тот день я был уже не единственным покупателем на этом рынке. Я приобрел еще две сотни акций, уже на собственное имя, и предоставил событиям развиваться своим чередом. Когда настало время ланча, я подстроил «случайную» встречу с Леви на углу Мэншн-хаус[89]. Он, как я и ожидал, удивился, что видит меня в этой части Лондона. Я изобразил некоторое смущение, предложил ему пообедать вместе, затащил в заведение, куда его коллеги обычно не заглядывали, заказал хорошего вина и выпил достаточно, чтобы он мог подумать, что я дошел до нужной кондиции и пребываю в расслабленно-доверительном настроении. Я спросил его, как дела на бирже. Он ответил: «О, все хорошо», однако выглядел не слишком уверенным и поинтересовался, не играю ли я тоже. Я сказал: время от времени, мол, пытаю счастья понемногу, а недавно даже набрел на нечто весьма многообещающее. В этом месте я настороженно оглянулся и придвинулся поближе к нему вместе со своим стулом.

– Полагаю, вам ничего не известно о перуанской нефти? – спросил он.

Я замялся и снова огляделся вокруг, потом склонился к нему и, понизив голос, произнес:

– Вообще-то известно, но я не хотел бы, чтобы пошли слухи. Я намерен хорошо на этом заработать.

– А я считал, что это пустое дело, – сказал он. – Эти промыслы уже сто лет не приносили дивидендов.

– Да, не приносили, – согласился я, – но теперь будут. У меня есть инсайдерская информация. – Он явно сомневался, и я, до дна осушив свой бокал, склонился прямо к его уху.

– Послушайте, я не делюсь ею ни с кем, но вам с Кристиной был бы рад оказать дружескую услугу. Вы знаете, я всегда питал к ней слабость, еще с молодости. Удача была на вашей стороне, а теперь моя очередь ее ловить, и я хочу поделиться ею с вами обоими.

К тому времени я изображал бурное возбуждение, и он решил, что я пьян.

– Это очень великодушно с вашей стороны, старина, – сказал он, – но я, знаете ли, стреляный воробей. Мне нужны хоть какие-то доказательства. – Он пожал плечами и стал похож на ростовщика.

– Я их вам предоставлю, – ответил я, – но здесь это небезопасно. Приходите ко мне сегодня вечером, после ужина, и я покажу вам отчет.

– Как вы его раздобыли? – поинтересовался он.

– Расскажу вечером, – пообещал я. – Приходите в любое время после, скажем, девяти.

– На Харли-стрит? – спросил он, и я уже видел, что он придет.

– Нет, в Баттерси, на улицу Принца Уэльского – у меня есть еще кое-какая работа в госпитале. И пожалуйста, не рассказывайте ни одной живой душе, что идете ко мне. Сегодня я купил пару сотен акций на собственное имя и уверен, что вокруг этого поднимется шумиха. Если кто-то пронюхает, что мы встречаемся, возникнут подозрения. А тут вообще говорить об этом опасно.

– Хорошо, – согласился он, – я никому ничего не скажу. Приду к девяти. Вы уверены, что это надежное дело?

– Тут ошибка исключена, – ответил я. И был в этом уверен.

После этого мы расстались и я отправился в работный дом. Мой бродяга умер около одиннадцати часов, что меня не удивило, учитывая, как он выглядел после завтрака, когда я навещал его последний раз. Выполнив все обычные формальности в администрации работного дома, я распорядился, чтобы тело доставили в госпитальный морг к семи часам.

Поскольку это не был один из моих приемных дней на Харли-стрит, я после этого заглянул к своему старому другу, живущему недалеко от Гайд-парка. Оказалось, что он по каким-то делам уезжает в Брайтон. Мы с ним выпили чаю, и я проводил его на поезд, отбывавший с вокзала Виктория в 17:35. Отойдя от разделительного барьера, я решил купить вечернюю газету и бездумно направился к киоску печати. Обычные толпы людей неслись на свои пригородные поезда, и я едва протискивался сквозь встречный поток пассажиров, выбегавших из подземки и мчавшихся со всех сторон, чтобы успеть на поезд 17:45 до Баттерси-парка и Уондсворт Коммон. Потолкавшись среди плотно двигавшихся навстречу людей, я поймал такси и, только благополучно расположившись в нем, заметил чье-то пенсне в золотой оправе, зацепившееся за каракулевый воротник моего пальто. С шести пятнадцати до семи я сочинял липовый отчет для сэра Рубена.

В семь я прошел через госпиталь и увидел, что у бокового входа из фургона работного дома как раз выгружают мой объект. Я распорядился отнести его прямо в прозекторскую и сообщил сопровождавшему, Уильяму Уоттсу, что собираюсь работать с ним сегодня же вечером, потому что вливание консерванта могло осложнить последующее вскрытие. Отпустив его по делам, я пошел домой и пообедал. Своему камердинеру я сказал, что вечером буду работать в госпитале и что он может, как обычно, ложиться спать в половине одиннадцатого, потому что я могу задержаться и не знаю на сколько. Он привык к моим непредсказуемым поступкам. В Баттерси я держу всего двух слуг – камердинера и его жену, которая готовит для меня. Грязную домашнюю работу выполняет приходящая уборщица. Спальня прислуги находится в самой верхней части дома и окнами выходит на улицу Принца Уэльского.

Отобедав, я устроился в холле с газетой. Камердинер убрал со стола в четверть девятого, я попросил его принести сифон и подставку с графинами и отправил его вниз. Леви прибыл в двадцать минут десятого, я сам открыл ему дверь. Мой камердинер появился в другом конце холла, но я крикнул ему, что все в порядке, и он ушел. Под пальто на Леви был вечерний костюм, в руке – зонт.

– Ох, как вы промокли, – заметил я. – Как вы сюда добрались?

– На автобусе, – ответил он. – Болван-кондуктор забыл высадить меня в конце улицы. Дождь льет как из ведра, кругом тьма кромешная – я даже не мог понять, где нахожусь.

Я обрадовался, что он не взял такси, потому что надеялся на это.

– Ваша страсть к экономии на пустяках когда-нибудь вас погубит, – сказал я. Это было правдой, но тогда я еще не предполагал, что она погубит и меня. Повторяю: этого я предвидеть не мог.

Я усадил его перед камином и налил виски. Он был в приподнятом настроении в связи с какой-то сделкой с аргентинцами, которая была у него намечена на следующий день. Около четверти часа мы говорили о деньгах, после чего он сказал:

– Ну так что там насчет вашей перуанской утки?

– Это не утка, – возразил я, – пойдемте, я вам покажу.

Я повел его по лестнице в библиотеку, зажег верхний свет и настольную лампу, предложил ему сесть в кресло у стола, повернутое спинкой к камину, и достал из сейфа «документ», который сварганил специально для него. Он принялся за чтение, вглядываясь в «отчет» своими близорукими глазами. Я тем временем ворошил дрова в очаге. Как только я заметил, что голова его оказалась в нужном положении, я изо всей силы ударил кочергой как раз над четвертым шейным позвонком. Это была ювелирная работа: вычислить точно силу удара, необходимую, чтобы убить, не повредив кожу, и тут мой профессиональный опыт оказался очень полезен. Он издал единственный громкий вскрик и почти беззвучно навалился грудью на стол. Поставив на место кочергу, я осмотрел его. Шея у него была сломана, он, без сомнения, был мертв. Я перенес его в свою спальню и раздел. Было без десяти десять, когда я закончил. Потом я засунул его под кровать, которая уже была постелена на ночь, убрал бумаги, остававшиеся в библиотеке, спустился в холл, взял зонт Леви и вышел через парадную дверь, крикнув: «Доброй ночи» – достаточно громко, чтобы услышала прислуга в цокольном этаже. Быстро пройдя по улице, я вошел через свой личный боковой вход и бесшумно вернулся в дом. Мое положение стало бы затруднительным, если бы меня кто-нибудь увидел, поэтому, перегнувшись через перила черной лестницы, я прислушался; кухарка и ее муж все еще разговаривали в кухне. Проскользнув в холл, я вернул зонт в подставку, убрал все бумаги, еще лежавшие в холле на столе, поднялся в библиотеку и позвонил в колокольчик. Когда явился камердинер, я велел ему запереть все двери, кроме той, что ведет в госпиталь, подождал, пока он выполнит мое распоряжение, и около десяти тридцати услышал, как камердинер с женой поднялись в свою спальню. Выждав еще четверть часа, я отправился в прозекторскую, взял каталку, подвез ее по проходу к своей двери и пошел за Леви. Тащить его по лестнице было тяжело, но я не стал расправляться с ним в одной из нижних комнат из опасения, что кому-нибудь из слуг придет в голову сунуть туда нос в те несколько минут, что я буду отсутствовать. А кроме того, это было ничто по сравнению с тем, что мне предстояло сделать дальше. Положив Леви на каталку, я отвез его в госпиталь и заменил им своего бродягу. Мне было жаль отказываться от идеи взглянуть на его мозг, но я не мог позволить себе вызвать подозрения. Поскольку было еще довольно рано, я потратил несколько минут на подготовку Леви к вскрытию. Потом положил бродягу на каталку и отвез его в дом. Было пять минут двенадцатого, и можно было рассчитывать, что прислуга уже спит. Я отнес бродягу к себе в спальню. Он был тяжелым, но не таким тяжелым, как Леви, а мой альпийский опыт научил меня, как лучше нести человека, если тот, например, ранен. Это скорей вопрос сноровки, чем силы, но и сил у меня достаточно, несмотря на небольшой рост. Я положил тело на кровать, натянув простыню ему на голову и не опасаясь, что кто-то заглянет в спальню во время моего отсутствия, но даже если кто-то и заглянет, он примет его за меня, мирно почивающего в своей постели. Потом разделся, облачился в одежду Леви, которая, к счастью, оказалась мне даже немного велика, не забыл напялить его очки, сунуть в кармашек часы и прихватить прочие мелочи. За несколько минут до половины двенадцатого я уже ловил кэб. Народ как раз начинал разъезжаться из театров, поэтому я легко поймал машину на углу улицы Принца Уэльского и велел шоферу отвезти меня на Гайд-парк-корнер[90]. Там я вышел, дал водителю хорошие чаевые и попросил его забрать меня на этом же месте через час. Он с понимающей ухмылкой согласился, и я пошел по Парк-лейн. В чемодане у меня была моя собственная одежда, а на мне – пальто Леви, в руке – его зонт. Когда я подошел к дому номер 9A, в некоторых окнах на верхнем этаже еще горел свет. Видимо, я пришел немного рано, учитывая, что Леви в тот вечер отпустил прислугу в театр. Подождав немного, услышав, как часы пробили четверть первого, и увидев, что свет в окнах погас, я вошел в дом, воспользовавшись ключом Леви.

Изначально, обдумывая сценарий убийства, я планировал, что Леви исчезнет из кабинета или столовой, оставив лишь скомканную одежду на коврике перед камином. Однако то, что мне удалось устроить отсутствие в Лондоне леди Леви, позволило сделать его исчезновение еще более озадачивающим, хотя и менее фантастическим. Я включил свет в холле, повесил мокрое пальто Леви на вешалку и сунул зонт в подставку. Потом шумно, тяжелыми шагами проследовал в спальню и выключил свет, повернув параллельный выключатель на лестничной площадке. Разумеется, я достаточно хорошо знал планировку дома и не боялся наткнуться на камердинера, потому что старик Леви был человеком простым и все делал сам. Прислугу он работой не перегружал, а уж по вечерам и вовсе не требовал никакого ухода. В спальне я снял перчатки Леви и надел хирургические, чтобы не оставить пресловутых отпечатков. Поскольку я хотел создать впечатление, что Леви, как обычно, спал на своей кровати, я просто лег в постель. Самый надежный и простой способ создать видимость, будто нечто было сделано, – сделать это. Например, постельное белье, смятое руками, никогда не будет выглядеть так, как белье, на котором действительно спали. Конечно, я не рискнул воспользоваться щеткой Леви, потому что у нас разный цвет волос, но все остальное я сделал. Предположив, что такой заботливый старикан, как Леви, для удобства камердинера выставит ботинки за дверь, я так и поступил, но мне следовало догадаться, что он и одежду аккуратно сложит. Это было моей ошибкой, но не слишком серьезной. Памятуя очень основательный труд мистера Бентли, я осмотрел ротовую полость Леви на предмет наличия вставных зубов, таковых не оказалось. Не забыл я и смочить зубную щетку.

В час ночи я встал с постели и облачился в собственную одежду при свете карманного фонарика. Зажигать свет я не рискнул, поскольку занавески на окнах были тонкими. Выйдя за дверь, надел свои ботинки и старые галоши. Пол в коридоре и холле покрывал толстый турецкий ковер, так что я не опасался оставить следы. Поколебавшись, не рискнуть ли просто захлопнуть входную дверь, я решил, что все же безопасней запереть ее на ключ (теперь он покоится на дне Темзы, на следующий день я выбросил его с моста Баттерси). Бесшумно спустившись вниз, я прильнул ухом к почтовой щели. Мимо как раз шагал констебль. Как только его шаги стихли вдали, я вышел и осторожно притворил дверь. Она закрылась почти беззвучно, и я, заперев ее на ключ, отправился туда, где меня ждало такси. На мне было пальто, очень похожее на пальто Леви, а цилиндр я предусмотрительно спрятал в чемодан. Я очень надеялся, что шофер не обратит внимания на отсутствие зонта. К счастью, дождь теперь лишь слабо моросил, так что даже если бы и обратил, то не удивился бы. Я велел ему остановиться у блока 50 Оверстрэнд мэншнз[91], расплатился и стоял под козырьком подъезда, пока он не уехал, после чего поспешно обогнул дом, дойдя до своей боковой двери, и вошел. Было примерно без четверти два, а самая тяжелая часть дела оставалась впереди.

Первым моим шагом было изменить внешность объекта так, чтобы устранить любые бросающиеся в глаза приметы как Леви, так и моего бродяги. Я считал, что необходима лишь сугубо внешняя коррекция, поскольку едва ли кто-нибудь станет поднимать шум из-за какого-то бездомного, каковые не подлежали строгому учету, к тому же его «заместитель» был под рукой. Ну а если ниточка от Леви все же протянется к моему дому, нетрудно будет доказать, что тело в морге ему не принадлежит. Чисто выбритого, с набриолиненными волосами и маникюром, моего немого сообщника вполне можно было принять за состоятельное лицо. Руки бродяги хорошо отмыли еще в лазарете работного дома, и, пусть мозолистые, они были чистыми. Я не мог проделать работу так тщательно, как мне хотелось бы, поскольку поджимало время: я не знал, сколько его потребуется, чтобы перенести труп обратно, а кроме того, боялся, что начнется трупное окоченение, которое затруднит работу. Благополучно выбрив его, я взял плотную простыню, два больших рулона бинтов и туго обмотал тело, подложив вату, чтобы от бинтов не осталось потертостей.

Теперь наступал по-настоящему рискованный этап операции. Я уже решил для себя, что единственный способ убрать тело из дома – это пронести его через крышу. Идти с таким грузом через задний сад по мокрой мягкой земле означало неизбежно оставить губительный след. Нести покойника по улице среди ночи представлялось выходящим за пределы элементарного благоразумия. Между тем как на крыше дождь, на земле представлявший опасность, становился моим союзником.

Чтобы вылезти на крышу, нужно было втащить мой груз на самый верх, при этом пройдя мимо комнаты слуг, и забросить его через люк в потолке кладовой. Будь моей задачей просто самому тихо взобраться наверх, я бы без труда незаметно прошел мимо спальни прислуги, но с увесистым грузом на плече это было трудно. Однако все же возможно, если бы камердинер и его жена спали глубоким сном, но, если нет, они бы наверняка услышали тяжелые шаги на узкой лестнице и лязг открывающегося люка. Я на цыпочках поднялся по лестнице, подошел к их двери, прислушался и, к своему крайнему неудовольствию, услышал, как мужчина, что-то бормоча, перевернулся в кровати на другой бок.

Я взглянул на часы. Мои приготовления в общем и целом заняли почти час, нельзя было терять время, и я решился на смелый шаг, чтобы обеспечить себе ложное алиби. Не опасаясь шума, я проследовал в ванную, включил горячую и холодную воду на полную мощность и вынул затычку.

Прислуга часто жаловалась, что я имею привычку принимать ванну по ночам. Дело было не только в том, что шумный напор воды мог разбудить всех спящих по нашу сторону улицы Принца Уэльского, но и в том, что насос бака в моей квартире обладал неприятной особенностью: он издавал необычайно громкое рычание и шипение, часто сопровождаемое ревом в трубах. Мне на радость в ту ночь бак и трубы оказались на высоте, они ревели, завывали и лязгали, как десяток поездов, одновременно прибывающих и отправляющихся с вокзала, расположенного под окном. Подождав минут пять и сочтя, что слуги уже устали крыть меня последними словами и натянули одеяла на головы, чтобы не слышать этого светопреставления, я уменьшил струю и вышел, не забыв оставить в ванной свет и закрыть за собой дверь. Затем я взвалил на себя своего бродягу и стал как можно тише подниматься по лестнице.

Кладовка – это маленький чердак, расположенный на дальнем конце от спальни прислуги и напорного бака. В ее потолке имеется люк, до которого можно добраться с помощью короткой приставной деревянной лестницы. Снова взвалив свою ношу на плечо, я поднялся по ней, вытолкнул свой груз на крышу и выкарабкался следом. Вода продолжала накачиваться в бак с таким шумом, словно кто-то пытался перегрызть железную цепь, а трубы при уменьшенном напоре воды выли, как паровозный гудок, так что я не боялся, что кто-нибудь услышит другие звуки. Лестницу я вытащил за собой на крышу.

Расстояние между крышей моего дома и крайнего дома квартала Королевы Каролины составляет всего несколько футов. Кажется, когда его строили, возникли проблемы, связанные со сносом старинных фонарей, но компромисс был найден. Как бы то ни было, моя семифутовая лестница прекрасно перекрывала «расщелину». Я крепко привязал тело к лестнице и стал выдвигать ее вперед, пока дальний конец не достиг крыши противоположного дома. Потом взял короткий разбег, прыгнул и легко приземлился на другой стороне – к счастью, ограждение там низкое и узкое.

Остальное не составляло труда. Я пронес своего бродягу по плоским крышам, собираясь оставить его, как горбуна из сказки[92], на чьей-нибудь лестнице или спустить в дымоход. Когда я прошел уже полпути, меня вдруг осенило: э, да я, кажется, как раз над квартирой малыша Типпса! Я вспомнил его глупое лицо и глупую болтовню насчет вивисекции. И мне пришло в голову, какое будет удовольствие посмотреть, что́ он станет делать, если я оставлю свой подарочек у него. Я лег на живот и, перегнувшись через ограждение, посмотрел вниз. Стояла кромешная тьма, дождь снова лил как из ведра, поэтому я рискнул включить фонарик. Это была единственная допущенная мною неосторожность, однако вероятность, что кто-то увидит меня из окна дома напротив, была очень мала. Зато в мимолетной вспышке света я увидел то, на что и надеяться не смел: прямо подо мной было открытое окно.

Я достаточно хорошо знал планировку этих квартир, чтобы не сомневаться, что подо мной – либо ванная, либо кухня. Сделав петлю из третьего бинта, который прихватил с собой, я продел ее под мышки мертвецу. Концы бинта сплел в двойной жгут, закрепил его на железной опоре дымовой трубы и перекинул нашего друга через ограждение. Потом сам спустился по водосточной трубе и вскоре уже проталкивал своего спутника в окно ванной комнаты Типпса.

К тому времени я испытывал некоторое самодовольство и потратил несколько минут, чтобы аккуратно уложить тело и привести его в полный порядок. Внезапно мне пришло в голову украсить его тем пенсне, которое я случайно подцепил воротником на вокзале Виктория. Я нащупал его в кармане, когда искал перочинный нож, чтобы разрезать узел, и понял, как оно преобразит облик покойного и еще больше запутает следствие. Я водрузил пенсне ему на нос, уничтожил, насколько возможно, следы своего пребывания и ушел тем же путем, каким явился сюда: по водосточной трубе, подтягиваясь на импровизированной веревке.

Пройдя по крыше назад, я перебрался через свою «расселину» и прихватил лестницу и простыню. Мой тайный сообщник приветствовал меня бодрящим воем и бульканьем. По лестнице я спустился беззвучно. Сообразив, что «принимаю ванну» уже около сорока пяти минут, выключил воду и предоставил своей прислуге возможность, которую они честно заслужили: немного спокойно поспать. Мне бы тоже не мешало вздремнуть.

Однако прежде я должен был отправиться в госпиталь, чтобы привести там все в нужное состояние. Отделив голову Леви от туловища, я начал вскрывать лицевую часть. Спустя двадцать минут его не узнала бы и собственная жена. Потом я вернулся домой, оставив у садовой двери галоши и макинтош, высушил брюки над отопительной газовой печкой, стоявшей у меня в спальне, и счистил с них все следы грязи и кирпичной пыли. Бороду моего бродяги сжег в библиотечном камине.

Я проспал добрых два часа, пока камердинер, как обычно, не разбудил меня. Я извинился за то, что так поздно и так долго лил воду в ванной, и добавил, что нужно будет отрегулировать насос бака.

За завтраком я с интересом отметил, что необычно голоден. Это свидетельствовало о том, что мои ночные труды вызвали определенный износ тканей. После завтрака я отправился продолжать вскрытие. Тем же утром чрезвычайно тупоголовый полицейский инспектор явился выяснять, не исчез ли из морга какой-нибудь труп. Я подозвал его к столу и доставил себе удовольствие показать ему, как я вскрываю голову сэра Рубена Леви. После этого мы вместе отправились в квартиру Типпсов и я с удовлетворением засвидетельствовал, что мой бродяга выглядит весьма убедительно.

Как только открылась фондовая биржа, я обзвонил своих многочисленных брокеров и, проявив определенную осторожность, сумел продать бо́льшую часть своих перуанских акций по цене, продолжавшей расти. Однако к концу дня в результате известия о смерти Леви покупатели стали проявлять беспокойство, и в конце концов я выиграл на своей транзакции всего несколько сотен.

Надеюсь, теперь я прояснил все то, что Вам еще было непонятно, и, поздравляя Вас с удачей и проницательностью, каковые помогли Вам победить меня, кланяюсь Вашей матушке и остаюсь

искренне Ваш,

Джулиан Фрик.

Post-Scriptum: Своим завещанием я оставляю свои деньги госпиталю Святого Луки, ему же я завещаю свое тело для вскрытия. Уверен, что мой мозг будет представлять интерес для научного мира. Поскольку я умру по собственной воле, полагаю, особых трудностей с этим не будет. Могу ли я попросить Вас о любезности передать мою последнюю просьбу лицам, участвовавшим в расследовании, чтобы мой мозг не был поврежден каким-нибудь неумелым практикантом во время вскрытия, а с телом чтобы поступили в соответствии с моим распоряжением, содержащимся в завещании?

Кстати, возможно, Вам будет интересно узнать, что я высоко оценил мотив, приведший Вас ко мне сегодня днем. Для меня он стал предупреждением, и я действую в согласии с ним. Несмотря на катастрофические для меня последствия, мне было приятно сознавать, что Вы оценили мое присутствие духа и мой ум и отказались от инъекции. Согласись Вы на нее – и Вам никогда уже не было бы суждено добраться до дома живым. Никаких следов препарата в вашем организме не обнаружили бы, поскольку он состоит из стрихнина, смешанного с почти никому не известным ядом, для распознавания которого пока не существует теста: это концентрированный раствор…»

Клуб «Эготист» – одно из самых радушных мест в Лондоне. Это место, куда можно пойти, когда хочется рассказать кому-нибудь странный сон, приснившийся минувшей ночью, или поведать, какого хорошего дантиста вам наконец удалось найти. Если хотите и обладаете темпераментом Джейн Остин, можете там написать письмо[102], хотя во всем клубе нет ни одной тихой комнаты, и, если бы вы выглядели озабоченным или погруженным в себя, когда к вам кто-то обращается, это было бы сочтено нарушением клубных правил. Здесь запрещено упоминать о гольфе и рыбалке, а если предложение достопочтенного Фредди Арбатнота будет принято на следующем заседании комитета (что весьма вероятно, поскольку пока мнения членов клуба склоняются в его пользу), то нельзя будет упоминать и о телеграфе. Как заметил на днях лорд Питер, когда этот вопрос обсуждался в курительной комнате, существует множество других мест, где можно поговорить об этих предметах. Во всех прочих отношениях клуб не является эксклюзивным. Никто сам по себе не может считаться нежелательным кандидатом на вступление в него, кроме строгих молчаливых мужчин. Однако претенденты должны пройти определенные испытания, на характер которых указывает тот факт, что некий выдающийся естествоиспытатель потерпел неудачу при вступлении, поскольку, угощаясь портвейном 1863 года, закурил несовместимую с ним крепчайшую трихинопольскую сигару. С другой стороны, старый добрый сэр Роджер Бант (торговец-миллионер, который в свое время выиграл двадцать тысяч фунтов в лотерею, объявленную газетой «Воскресный крик», и потратил их на то, чтобы основать в центральных графствах свой ныне необъятный ресторанный бизнес) удостоился высших похвал и был избран единодушно, после того как откровенно заявил, что пиво и трубка – единственное, что ему нужно для счастья. На это лорд Питер опять же заметил: «Никто не имеет ничего против некоторой грубости вкуса, важно лишь не преступать черту жестокости».

В тот вечер Мастермен (поэт-кубист) привел с собой гостя, человека по фамилии Варден. Варден начинал как профессиональный спортсмен, но гипертрофия миокарда вынудила его покончить с блестящей карьерой и отдать свой прекрасный лик и исключительно красивое тело на службу киноэкрану. Он прибыл в Лондон из Лос-Анджелеса, чтобы стимулировать рекламу своего нашумевшего нового фильма «Марафон», и оказался весьма приятным, не испорченным славой человеком – к великому облегчению членов клуба, потому что гости Мастермена нередко бывали непредсказуемы.

Тем вечером в коричневой комнате было всего восемь человек, включая Вардена. Эта комната, обшитая деревянными панелями, с затемненными лампами и тяжелыми синими шторами на окнах, была, пожалуй, самой уютной и приятной из маленьких курительных, которых в клубе насчитывалось с полдюжины. Разговор начался вполне обыденно: Армстронг упомянул о курьезном инциденте, свидетелем которого оказался в метро на станции «Темпл». Бэйз продолжил, заявив, что это ерунда по сравнению с действительно странным происшествием, случившимся с ним лично на Юстон-роуд во время плотного тумана.

Мастермен заметил, что укромные лондонские площади изобилуют сюжетами для писателя, и привел в пример свою собственную встречу с женщиной, рыдавшей над мертвой мартышкой. Подхватив эстафету, Джадсон поведал, как в глухом пригороде поздно ночью наткнулся на женский труп с ножом в боку, распростертый на тротуаре, рядом неподвижно стоял полисмен. Джадсон спросил, не может ли он чем-нибудь помочь, но полисмен ответил лишь: «На вашем месте, сэр, я бы не стал вмешиваться; она заслужила то, что схлопотала». Джадсон признался, что никак не может выбросить этот инцидент из головы, тогда Петтифер поделился странным случаем из своей медицинской практики: совершенно незнакомый человек привел его в некий дом в Блумсбери, где корчилась в муках женщина, отравленная стрихнином. Всю ночь этот мужчина очень сноровисто помогал Петтиферу, а когда пациентка уже была вне опасности, вышел из дома и больше не объявлялся. Самым странным было то, что, когда он (Петтифер) спросил женщину, кто это был, она с большим удивлением ответила: никогда, мол, прежде этого человека не видела и приняла его за ассистента Петтифера.

– Это напомнило мне, – вступил Варден, – кое о чем еще более странном, что случилось со мной в Нью-Йорке. Я так и не понял, разыграл меня тот человек, был ли он и впрямь безумен или я действительно оказался тогда на волосок от смерти.

Это прозвучало интригующе, и присутствующие захотели услышать его историю.

– Началось это давным-давно, – сказал актер, – должно быть, лет семь назад, как раз перед тем, как Америка вступила в войну. Мне было тогда двадцать пять, и я уже больше двух лет снимался в кино. В то время в Нью-Йорке жил довольно известный человек по имени Эрик П. Лоудер, который, как говорили, мог бы стать превосходным скульптором, если бы имел денег не больше, чем пошло бы ему во благо. Во всяком случае, так я понял из разговоров людей, сведущих в подобных делах. Он много выставлялся, у него часто бывали персональные экспозиции, которые посещали высоколобые знатоки, – кажется, он изрядно работал в бронзе. Вероятно, вам он известен, Мастермен?

– Я никогда не видел его творений, – ответил поэт, – но помню кое-какие фотографии в «Искусстве будущего». Изобретательно, но, я бы сказал, перезрело. Кажется, он увлекался хрисоэлефантинной скульптурой?[103] Видимо, хотел показать, что может позволить себе столь дорогие материалы.

– Да, это очень на него похоже.

– Еще бы! Ведь это он сделал безвкусную уродливо-реалистичную композицию под названием «Луцина»[104], вызывающе отлил ее из чистого золота и выставил в парадном холле.

– Да-да, я видел! Помню, еще подумал: это просто отвратительно. Я никогда не усматривал в ней никакой художественной идеи. Видимо, так некоторые трактуют понятие реализма. Мне нравится, когда картина или скульптура своим видом радует глаз, иначе зачем она нужна? И тем не менее было в Лоудере нечто очень притягательное.

– Как вы с ним познакомились?

– Он увидел меня в малозначительной картине «Аполлон приезжает в Нью-Йорк», где я впервые исполнял главную роль. О статуе античного бога, которая оживает, и о приключениях этого античного бога в современном городе. Фильм продюсировал старый добрый Рубенсон. Вот кто умел любой замысел осуществить с удивительным артистизмом. В картине ни на йоту не было никакого нарушения приличий, все было сделано с исключительным вкусом и тактом, хотя в первой части на герое не было ничего, кроме накинутой хламиды, закрепленной на правом плече фибулой, – точно как на классической статуе.

– Аполлона Бельведерского?

– Ну да. Так вот, Лоудер прислал мне письмо, в котором писал, что я его заинтересовал как скульптора, поскольку обладаю классическим телосложением и так далее, и просил навестить его в Нью-Йорке, когда у меня выдастся свободное время. Я навел справки о нем и решил, что это будет хороший рекламный ход. Так что, когда истек срок моего контракта и у меня действительно появилось немного свободного времени, я отправился на восток и нанес ему визит. Он был чрезвычайно любезен и предложил мне пожить у него несколько недель, пока я буду осваиваться.

Он владел огромным великолепным домом милях в пяти от города, набитым картинами и антиквариатом. Было ему, думаю, лет тридцать пять – сорок; темные волосы, гладкая кожа и невероятная быстрота и живость в движениях. Он очень хорошо говорил, казалось, побывал повсюду, все повидал и ни о ком не отзывался благожелательно. Его можно было слушать часами, о каждом – от папы римского до старика Финееса И. Грута из «Чикаго Ринг» – у него имелся анекдот. Не нравились мне только фривольные рассказы в его исполнении. Не то чтобы я не любил послушать что-нибудь пикантное после ужина – нет, джентльмены, мне не хотелось бы показаться ханжой в ваших глазах, – но он при этом так смотрел на вас, будто подозревал, что вы имеете к его рассказу какое-то отношение. Так иногда смотрят женщины, порой некоторые мужчины так смотрят на женщин, и они ежатся под таким взглядом, но он был единственным мужчиной, который заставил меня испытать это неуютное чувство. Ну а в остальном Лоудер был самым обаятельным человеком, какого я когда-либо встречал. И дом его, как я уже упоминал, был великолепен, не говоря уж о его первоклассной кухне.

Он любил, чтобы у него все было наилучшим. Имел любовницу, Марию Морано. Не думаю, что мне доводилось встречать женщину, которая могла бы с ней сравниться, а ведь, когда работаешь в кино, у тебя вырабатываются высокие стандарты женской красоты. Она была крупной, медлительной, двигалась очень грациозно, и улыбка у нее была томной и широкой. В Штатах таких див не выращивают. Она приехала с Юга, Лоудер говорил, что она работала там танцовщицей в кабаре, и она не возражала. Он очень гордился ею, и она, похоже, была на свой лад предана ему. Он хвастливо выставлял свою натурщицу в студии напоказ, прикрывая ее наготу разве что фиговым листком, помещал рядом одну из скульптур, которые постоянно лепил с нее, и принимался сравнивать их шаг за шагом. С точки зрения скульптора, лишь полудюймовый фрагмент ее фигуры не был совершенным: второй палец на ее левой ноге был на эти полдюйма длиннее большого. Ваяя ее, Лоудер, разумеется, этот изъян устранял. Она, бывало, слушала все, что он о ней рассказывал, с добродушной рассеянной улыбкой, словно была даже немного польщена. Хотя, я думаю, бедной девушке надоедало, что ее пожирали глазами с головы до пят. Иногда она подстерегала меня где-нибудь и по секрету поверяла свои сокровенные желания: чего ей всегда хотелось, так это иметь свой собственный ресторан с кабаре, с кучей поваров в белоснежных фартуках и множеством сверкающих чистотой электрических плит. «А потом я бы вышла замуж, – мечтала она, – и родила бы четырех сыновей и одну дочку», – и начинала перечислять имена, которые уже выбрала для своих будущих детей. Мне это казалось довольно трогательным. Однажды в конце такого разговора в комнату вошел Лоудер. По его ухмылке я понял, что он подслушивал. Не думаю, чтобы он придал этому особое значение, и это свидетельствовало о том, что он никогда не понимал девушку. Полагаю, ему и в голову не приходило, что женщина может отринуть такую жизнь, к какой он ее приучил. И хотя Лоудеру было свойственно чувство собствиничества, по крайней мере, он ей не изменял. Несмотря на все его разговоры и уродливые скульптуры, она держала его на крючке и знала это.

Я благополучно прожил у них около месяца, чертовски приятно проводя время. Дважды за этот период Лоудера одолевали порывы творческого вдохновения, он запирался у себя в студии и никого не пускал к себе в течение нескольких дней. Он был предрасположен к подобного рода эскападам, а по их окончании мы устраивали вечеринки, на которые съезжались друзья Лоудера и непрошеные поклонники, чтобы увидеть его новое творение. Он трудился тогда над фигурой, которую планировал отлить из серебра, это была не то нимфа, не то богиня, и Мария позировала ему. В остальное время он возил меня по округе и показывал все, что заслуживало внимания.

Когда срок моего гостевания подходил к концу, не скрою, я чувствовал себя немного утомленным и пресыщенным. Потом объявили войну, а я заранее решил пойти добровольцем, когда это случится. Из-за болезни сердца на передовую меня бы не пустили, но я твердо вознамерился попасть хоть на какую-нибудь военную службу, поэтому сразу собрал вещи и отбыл.

Не думаю, что Лоудер был так уж огорчен, что пришлось распрощаться со мной. Он без конца повторял, что мы непременно еще увидимся. Однако меня приписали к персоналу военного госпиталя и отправили в Европу, так что снова я встретился с Лоудером только в тысяча девятьсот двадцатом году.

Он и раньше присылал мне приглашения, но тогда, в девятнадцатом, я был занят в двух больших кинопроектах и никак не мог отлучиться. Однако в двадцатом году я снова оказался в Нью-Йорке, рекламируя свой фильм «В порыве страсти», и получил от Лоудера записку, в которой он настойчиво приглашал меня остановиться у него, потому что хотел, чтобы я ему позировал. Что ж, для меня это было рекламой, за которую он же еще и платил, так что я согласился. Я уже подписал договор с компанией «Мистофилм» на съемки в «Джейке из Леса мертвеца» – картина о жизни аборигенов, которая должна была сниматься на месте, среди австралийских бушменов, – и написал, что присоединюсь к съемочной группе в Сиднее на третьей неделе апреля, поэтому сразу перевез свой багаж к Лоудеру.

Лоудер приветствовал меня очень сердечно, хотя мне показалось, что выглядел он постаревшим сравнительно с тем, каким я его видел последний раз. И безусловно, манера его поведения стала более нервической. Он сделался – как бы это описать? – более напряженным и в некотором роде более естественным. Он выдавал теперь свои любимые циничные истории так, будто относился к ним со всей серьезностью, и все больше говорил своим видом, что подразумевает именно собеседника. Раньше я думал, что его скептическое отношение ко всему есть что-то вроде актерской позы, но теперь мне начинало казаться, что я был к нему несправедлив. Он и вправду был несчастен, я это отчетливо видел, а вскоре мне открылась и причина его несчастья. Пока мы ехали в машине, я спросил у него о Марии.

– Она ушла от меня, – сообщил он.

Честно признаться, это меня удивило. Я не думал, что Мария способна на такой решительный шаг.

– А, ушла и завела собственный ресторан, о котором так мечтала?

– О! Она рассказывала вам о ресторане, правда? – сказал Лоудер. – Полагаю, вы из тех мужчин, с которыми женщины любят делиться сокровенным. Нет. Она сглупила – просто ушла.

Я не знал, что сказать. Было совершенно очевидно, что самолюбие его уязвлено так же, как и его чувства. Я пробормотал что-то банальное и добавил, что это, должно быть, большая потеря для его творчества, не считая всего остального. Он согласился.

Я спросил, когда это случилось и успел ли он закончить нимфу, над которой работал перед моим отъездом. Он сказал: о да, закончил и сделал еще кое-что весьма оригинальное, мне, мол, непременно понравится.

Приехав к нему домой, мы отобедали, и Лоудер сообщил, что вскоре собирается в Европу, буквально через несколько дней после моего отъезда. Нимфа стояла в столовой, в специально сделанной для нее нише в стене. Вещь была действительно красивой, не такой вычурной, как большинство его работ, и в ней просматривалось чудесное сходство с Марией. Лоудер посадил меня напротив, чтобы я мог любоваться ею в течение всего обеда, и я в самом деле не мог оторвать от нее взгляда. Лоудер явно испытывал гордость и не уставал повторять, как он рад, что она мне нравится. Мне пришло в голову, что он попал в собственную ловушку, не замечая, что повторяется.

После обеда мы перешли в курительную. Он сделал в ней перестановку, и первым, что теперь бросалось здесь в глаза, была кушетка перед камином. Она возвышалась на ножках высотой около двух футов и состояла из основания, сделанного как римское ложе, заваленное подушками, и изголовья-спинки. Все было вырезано из дуба и украшено серебряной инкрустацией. А над всем этим, образуя собственно сиденье – вникаете? – царила серебряная скульптура обнаженной женщины в натуральную величину, возлежащей с запрокинутой головой и свисающими по обе стороны ложа руками. Несколько больших рыхлых подушек позволяли пользоваться сооружением как креслом, хотя, призна́юсь, сидеть на нем, сохраняя достоинство, было невозможно. В качестве экстравагантного сценического реквизита, символизирующего расточительно-роскошную жизнь, кушетка послужила бы великолепно, но видеть, как Лоудер, развалясь, сидит на ней перед своим камином, было неловко. Однако сам он, судя по всему, испытывал большое удовольствие.

– Я же говорил вам, что это – нечто оригинальное, – сказал он.

Тогда я всмотрелся более внимательно и заметил, что это фигура Марии, хотя лицо было выполнено эскизно. Наверное, автор решил, что мебели пристала более небрежная художественная манера.

Увидев это творение, я подумал, что Лоудер несколько деградировал. И в течение последующих двух недель мне становилось все более и более неуютно в его обществе. Его манера переходить на личности день ото дня делалась все саркастичней, а иногда, когда я ему позировал, он начинал рассказывать самые омерзительные истории, беспардонно вперив в меня взгляд, чтобы увидеть мою реакцию. Даю слово: хоть он и относился ко мне с необычайной щедростью, я стал думать, что чувствовал бы себя более непринужденно среди австралийских аборигенов. А теперь подхожу к самому странному.

Слушатели подобрались и сосредоточили внимание.

– Это было вечером накануне моего отъезда из Нью-Йорка, – продолжил Варден. – Я сидел…

В этот момент кто-то открыл дверь коричневой комнаты. Бэйз сделал предостерегающий знак вновь пришедшему, и тот, незаметно опустившись в глубокое кресло, чрезвычайно осторожно, чтобы не помешать рассказчику, смешал себе виски.

– Я сидел в курительной, – продолжил Варден, – ожидая Лоудера. Весь дом был в моем распоряжении, потому что Лоудер отпустил слуг то ли на какое-то представление, то ли на лекцию, а сам поехал покупать какие-то вещи для европейского турне. Еще у него была назначена встреча со своим поверенным. Должно быть, я задремал, потому что было уже темно, когда я очнулся и увидел прямо перед собой молодого человека.

Он совсем не был похож на взломщика, а еще меньше – на привидение. Можно сказать, что он выглядел совершенно обыкновенно. На нем были серый английский костюм и мягкая шляпа, перекинутым через одну руку он держал пальто, в другой – трость. Светлые волосы зачесаны назад, а под ними – глуповатое лицо с длинным носом и моноклем в глазу. Я уставился на него, так как знал, что входная дверь заперта, но прежде чем я успел что-то сообразить, он заговорил. У него был странный хриплый голос, и говорил он, запинаясь, с сильным английским акцентом. К моему удивлению, он спросил:

– Вы мистер Варден?

– У вас преимущество передо мной, я вашего имени не знаю, – ответил я.

– Пожалуйста, простите мое бесцеремонное вторжение, я понимаю, что это выглядит как дурной тон, но вам лучше убраться из этого места как можно скорее.

– Что, черт возьми, вы имеете в виду? – возмутился я.

– Я не хотел бы показаться дерзким, но вы должны знать, что Лоудер вас так и не простил и, боюсь, вознамерился превратить вас в вешалку для шляп, или в электрический светильник, или еще во что-нибудь в этом роде.

Господи! Признаюсь, звучало все это очень странно. У пришельца был спокойный голос, безупречные манеры, и тем не менее его слова казались бессмыслицей! Я припомнил, что сумасшедшие могут быть очень сильными, и стал потихоньку приближаться к звонку. А потом до меня дошло, что я в доме один.

– Как вы сюда вошли? – спросил я, стараясь придать лицу храброе выражение.

– Боюсь, мне пришлось вскрыть замок, – ответил он небрежно, словно извинялся за то, что у него нет при себе визитки. – Я не был уверен, вернулся ли Лоудер. Но я искренне думаю, что вам нужно уходить как можно скорее.

– Послушайте, – сказал я, – кто вы такой и к чему клоните? Что вы имели в виду, сказав, что Лоудер меня не простил? Не простил за что?

– Ну как же, – ответил он. – Надеюсь, вы-то меня простите за вторжение в вашу личную жизнь, правда? За Марию Морано.

– А что с ней такое, черт возьми? – воскликнул я. – Что вы о ней знаете? Она ушла от Лоудера, когда я был на войне. Какое она имеет ко мне отношение?

– О! – сказал этот странный молодой человек. – Прошу прощения. Возможно, я слишком положился на суждение Лоудера. Как глупо, но вероятность того, что он ошибается, не приходила мне в голову. Он вообразил, будто вы были любовником Марии Морано, когда гостили здесь в прошлый раз.

– Любовником Марии?! – удивился я. – Какая нелепость! Может, она и ушла с возлюбленным, кем бы он ни был, но Лоудер должен знать, что не со мной.

– Мария не покидала стен этого дома, – сообщил молодой человек. – И, если вы не ретируетесь отсюда сию же минуту, вы тоже можете остаться здесь навсегда.

– Ради бога! – закричал я сердито. – Что вы имеете в виду?

Молодой человек повернулся и сбросил синюю подушку с ноги серебряного изваяния.

– Вы хорошо рассмотрели ее пальцы? – спросил он.

– Не то чтобы… – пробормотал я, приходя во все большее недоумение. – Зачем бы я стал это делать?

– Вы знали, что в отличие от всех остальных скульптур, сделанных с Марии Лоудером, у этой второй палец левой ноги длиннее большого?

– Ну да, – ответил я. – Почему бы и нет?

– Почему бы и нет? – повторил молодой человек. – А как вам понравится такое объяснение: потому что из всех скульптур, сделанных Лоудером с Марии Морано, эта единственная, у которой ноги некогда живой женщины.

Он взял кочергу.

– Смотрите!

С силой, которой я от него не ожидал, он замахнулся и обрушил кочергу на серебряную скульптуру, отколов руку точно в месте локтевого сгиба и пробив рваную дыру в серебре. Дернув отколовшийся фрагмент, он оторвал руку. Скульптура оказалась полой, и – жизнью клянусь! – внутри я увидел длинную высохшую кость человеческого предплечья!

Варден сделал паузу и отпил большой глоток виски.

– Ну! Дальше! – послышалось несколько задыхающихся голосов.

– А дальше – мне не стыдно в этом признаться – я выскочил из дома, как перепуганный кролик, услышавший выстрел охотника. Прямо у дома стояла машина, и водитель открыл мне дверь. Я ввалился в нее, но тут же мне пришло в голову, что это может быть ловушка, я снова вывалился наружу и побежал на троллейбусную остановку. Тем не менее на следующий день мой багаж был на вокзале, должным образом зарегистрированный до Ванкувера.

Когда я немного пришел в себя, мне захотелось узнать, что думает Лоудер о моем исчезновении, но я скорее принял бы яд, чем вернулся в этот ужасный дом. Следующим утром я уехал в Ванкувер и с тех пор не видел ни одного из этих мужчин. У меня по-прежнему нет даже догадки о том, кем был тот светловолосый молодой человек и что с ним сталось, но до меня дошли слухи, будто Лоудер умер; наверное, с ним произошел какой-то несчастный случай.

Настала пауза, а затем:

– Чертовски занятная история, мистер Варден, – сказал Армстронг. Он был любителем всякого рода произведений искусства и ремесел, и, кстати, именно он главным образом спровоцировал мистера Арбатнота поставить вопрос о запрете упоминаний телеграфа. – Но неужели вы в самом деле считаете, что внутри этого серебряного литья находился цельный скелет человека? То есть что Лоудер поместил его внутрь уже готовой скульптуры? Это было бы чрезвычайно трудно и опасно: малейшая случайность, и спасти его могли бы лишь его мастеровые. К тому же чтобы скрыть в ней целый скелет, скульптура должна была бы быть значительно больше натуральной величины.

– Мистер Варден невольно ввел вас в заблуждение, Армстронг, – неожиданно произнес спокойный хриплый голос из темного угла за спинкой кресла Вардена. Фигура не была отлита из серебра, эта техника называется термомеханическим покрытием: напылением серебра на латунную основу, нанесенную непосредственно на тело. В сущности, даму плакировали. Полагаю, мягкие ткани и внутренние органы были «переварены» собственным пепсином и другими ферментами после того, как плакирование было завершено. Впрочем, это лишь мои догадки.

– Привет, Уимзи, – сказал Армстронг. – Так это вы только что прокрались в дверь? А откуда у вас такая уверенность?

Голос Уимзи произвел на Вардена потрясающее впечатление. Он вскочил и развернул лампу так, чтобы осветить лицо Уимзи.

– Добрый вечер, мистер Варден, – сказал лорд Питер. – Очень рад снова видеть вас и, пользуясь случаем, приношу вам свои извинения за бесцеремонное поведение во время нашей предыдущей встречи.

Варден пожал протянутую ему руку, но не мог произнести ни слова.

– Не хотите ли вы, известный мистификатор, сказать, что вы и есть «великий неизвестный»[105] Вардена? – спросил Байз и добавил грубовато: – Нам следовало самим догадаться по красочному описанию Вардена.

– Ну, поскольку уж вы здесь, – сказал Смит-Харрингтон из «Утреннего крика», – думаю, вы должны поведать нам окончание истории.

– Это была просто шутка? – предположил Джадсон.

– Разумеется, нет, – перебил его Петтифер, прежде чем лорд Питер успел ответить. – Зачем? Уимзи повидал достаточно диковинного в реальной жизни, чтобы тратить время на фантазии.

– Это правда, – согласился Бэйз. – Вот что бывает, когда обладаешь дедуктивным мышлением и при этом суешь нос в дела, которые лучше было бы не ворошить.

– Все это прекрасно, Бэйз, – сказал его светлость, – но, если бы в тот вечер я не предупредил мистера Вардена, где бы он сейчас был?

– Вот-вот: где? Именно это мы и хотим узнать, – потребовал Смит-Харрингтон. – Ну же, Уимзи, не увиливайте, мы должны узнать конец истории.

– И всю историю в вашей версии, – подхватил Петтифер.

– Только историю и ничего кроме истории![106] – торжественно провозгласил Армстронг, проворно убирая бутылку виски и коробку сигар из-под носа у лорда Питера. – Ну, давай, сынок. Ни одного глотка и ни одной затяжки, пока Дева Эллен не будет на свободе[107].

– Это жестоко, – жалобно сказал его светлость. – Вообще-то, – продолжил он, сменив тон, – мне не хотелось бы распространяться об этой истории, потому что я могу оказаться в весьма щекотливой ситуации подозреваемого в непредумышленном, а то и умышленном убийстве.

– Боже правый! – воскликнул Бэйз.

– Все в порядке, – заверил Армстронг. – Мы никому ничего не скажем: не можем же мы позволить себе потерять такого члена клуба. Придется Смиту-Харрингтону смирить свою страсть к сочинению репортажей, вот и все.

Все по кругу поклялись не разглашать тайну, и лорд Питер, откинувшись на спинку кресла, начал свой рассказ.

Карьера лорда Питера Уимзи как детектива-любителя регулировалась (хотя это слово и не слишком уместно по отношению к нему) неукротимым и недостойным его положения в обществе любопытством. Его свойство задавать, казалось бы, глупые вопросы – хоть и раздражающее, но естественное в подростке – осталось с ним даже тогда, когда его безукоризненный слуга Бантер поступил к нему на службу, взял на себя обязанности брить щетину у него на подбородке и следить за тем, чтобы в доме не переводились бренди «Наполеон» и сигары «Виллар и Виллар». Когда ему исполнилось тридцать два, его сестра Мэри нарекла его Любопытным слоненком[110]. Тем не менее именно его идиотский вопрос (заданный в присутствии брата, герцога Денверского, который в тот момент побагровел от стыда): «А чем на самом деле набит мешок с шерстью?»[111] – побудил тогдашнего лорда-канцлера праздно поинтересоваться этим предметом. Что, в свою очередь, привело к открытию: глубоко внутри «мешка» было найдено знаменитое бриллиантовое колье маркизы Уриттл, пропавшее в день открытия парламентской сессии и благополучно спрятанное таким образом одной из уборщиц. И именно благодаря тому, что он постоянно и настойчиво изводил главного инженера 2LO[112] вопросом: «Зачем нужны частотные колебания и как они генерируются?» – его светлости удалось случайно разоблачить знаменитую банду Плоффски – банду конспираторов-анархистов, которые переговаривались друг с другом при помощи кода, состоявшего из методичной системы воющих звуков, накладывавшихся (к большому возмущению слушателей британских и европейских радиостанций) на лондонскую волну вещания и ретранслировавшихся посредством кода 5XX в радиусе пятисот или шестисот миль. Он раздражал сибаритов, а пуще того блюстителей благопристойности тем, что ему могло, например, прийти в голову спуститься в метро по служебной лестнице, хотя из того, что он там нашел, внимания заслуживали лишь испачканные кровью ботинки «убийцы со Слоун-сквер». С другой стороны, когда на Глеггз-Фолли выкапывали старые канализационные трубы, он, слоняясь вокруг и мешая работать водопроводчикам, случайно сделал открытие, которое отправило на виселицу гнусного отравителя Уильяма Гёрдлстоуна Читти.

В силу всего этого верный Бантер ничуть не удивился, когда однажды апрельским утром узнал о внезапной перемене их планов.

Они прибыли на вокзал Сен-Лазар загодя, чтобы успеть зарегистрировать багаж. Их трехмесячное турне по Италии было чисто развлекательным и завершилось приятным двухнедельным пребыванием в Париже. Теперь по пути в Лондон они намеревались нанести короткий визит герцогу де Сан-Круа в Руане. Лорд Питер расхаживал по залу ожидания, покупая иллюстрированные газеты и разглядывая толпу. Его одобрительный взгляд задержался на стройном, коротко стриженном создании с лицом парижского gamin[113], однако он был вынужден признать, что щиколотки у девушки немного толстоваты. Потом он помог пожилой даме, которая пыталась объяснить киоскеру, что ей нужна карта Парижа, а не почтовая карточка, выпил рюмку коньяку за одним из маленьких зеленых столиков в дальнем конце зала и наконец решил пойти посмотреть, как там дела у Бантера.

Бантер и его носильщик все еще томились в огромной очереди, хотя и продвинулись в ней за последние полчаса на второе место – как обычно, одни весы сломались. Перед ними стояла небольшая группа возбужденных пассажиров: молодая женщина, на которую лорд Питер обратил внимание в зале ожидания, мужчина лет тридцати с землистым лицом и их носильщик; из своего маленького окошка нетерпеливо выглядывал регистратор.

– Mais je te répète que je ne les ai pas, – раздраженно говорил землистый мужчина. – Voyons, voyons. C’est bien toi qui les as pris, n’est-ce pas? Eh bien, alors, comment veux-tu que je les aie, moi?

– Mais non, mais non, je te les ai bien donnés là-haut, avant d’aller chercher les journaux.

– Je t’assure que non. Enfin, c’est évident! J’ai cherché partout, que diable! Tu ne m’as rien donné, du tout, du tout.

– Mais, puisque je t’ai dit d’aller faire enrégistrer les bagages! Ne faut-il pas que je t’aie bien remis les billets? Me prends-tu pour un imbécile? Va! On n’est pas dépourvu de sens! Mais regarde l’heure! Le train part à 11 h. 20 m. Cherche un peu, au moins.

– Mais puisque j’ai cherché partout – le gilet, rien! Le jacquet rien, rien! Le pardessus – rien! rien! rien! C’est toi…[114]

Тут носильщик, подстегнутый яростными криками и нетерпеливым топаньем очереди, а также непрерывными оскорблениями со стороны носильщика лорда Питера, вступил в дискуссию:

– P’t-être qu’ m’sieur a bouté les billets dans son pantalon? – предположил он.

– Idiot! – огрызнулся молодой человек. – Je vous le demande – est-ce qu’on a jamais entendu parler de mettre des billets dans son pantalon? Jamais…[115]

Французский носильщик – республиканец, да к тому же очень плохо оплачиваемый. Неиссякаемое терпение его английского коллеги не для него.

– А! – сказал он, бросая два тяжелых чемодана на землю и оглядываясь в поисках моральной поддержки. – Vous dîtes? En voilà du joli! Allons, mon p’tit, ce n’est pas parce qu’on porte un faux col qu’on a le droit d’insulter les gens[116].

Дискуссия грозила перерасти в полномасштабный скандал, но в этот момент молодой человек нашел потерявшиеся билеты – кстати, обнаружились они именно в кармане его брюк – и процесс регистрации багажа продолжился, к явному облегчению всей очереди.

– Бантер, – сказал его светлость, повернувшись спиной к возбужденной группе французов и прикуривая сигарету, – я меняю план. Мы едем прямо в Лондон. Та штуковина для фотографирования при вас?

– Да, милорд.

– Я имею в виду ту, которой вы можете делать снимки незаметно, пряча ее в кармане.

– Да, милорд.

– Сфотографируйте мне эту парочку.

– Слушаюсь, милорд.

– Я присмотрю за багажом, а вы телеграфируйте герцогу, что меня неожиданно вызвали домой.

– Слушаюсь, милорд.

Лорд Питер не вспоминал об этом разговоре до тех пор, пока они не оказались в каюте парома «Normannia»[117] и Бантер стал разглаживать под прессом брюки его светлости. Убедившись, что молодая пара, возбудившая его любопытство, тоже на борту в качестве пассажиров второго класса, лорд Питер старательно избегал встречи с нею.

– Вы их сфотографировали?

– Надеюсь, милорд. Как известно вашей светлости, съемка из нагрудного кармана бывает ненадежной. Я сделал три попытки, по крайней мере одна должна быть успешной.

– Как скоро вы можете проявить фотографии?

– Прямо сейчас, если угодно вашей светлости. У меня в чемодане есть все необходимое.

– Превосходно! – обрадовался лорд Питер, натягивая на себя светло-лиловую шелковую пижаму. – Могу я вам чем-нибудь помочь?

Бантер налил три унции воды в мензурку, рассчитанную на восемь унций, и вручил хозяину стеклянную палочку и маленький белый пакетик.

– Не будет ли ваша светлость так любезен медленно размешать содержимое этого пакетика в воде, – сказал он, запирая дверь, – до полного растворения порошка, а потом добавить в раствор содержимое голубого пакетика?

– Как порошок Зейдлица[118], – радостно подхватил его светлость. – А он шипеть будет?

– Не сильно, милорд, – ответил эксперт, вытряхивая небольшое количество гипосульфида в ванночку для проявки.

– Жалко, – сказал лорд Питер. – Слушайте, Бантер, это жутко скучное и бесконечное занятие: растворять порошок.

– Да, милорд, – спокойно ответил Бантер, – я всегда находил эту часть процесса исключительно утомительной.

Лорд Питер яростно завращал стеклянной палочкой в стакане, мстительно приговаривая:

– Ну погодите, дайте мне только добраться до Ватерлоо.

– Вы выглядите немного озабоченным, Бантер, – заботливо сказал лорд Питер своему слуге. – Не могу ли я чем-нибудь вам помочь?

Лицо камердинера, гладившего серые брюки хозяина, просияло.

– Может быть, ваша светлость окажет мне любезность, – с надеждой ответил он, – и подумает, какое слово, состоящее из пяти букв с «п» в середине, означает «два».

– Пара, – бездумно выдал лорд Питер.

– Прошу прощения, милорд. Пять букв и п в середине.

– Ерунда какая-то! – сказал лорд Питер. – Что там насчет ванны?

– Она почти готова, милорд.

Лорд Питер спустил ноги в светло-лиловых пижамных штанах с кровати и блаженно потянулся. Июнь в том году выдался чудесным. Через открытую дверь ванной он видел нежные колечки пара, обвивавшие желтый столб солнечного света. Каждое действие, совершавшееся им в ванной, было сознательным актом наслаждения. Хрипловатым лирическим тенором он весело напел несколько тактов песенки «Maman, dîtes-moi»[124]. Потом какая-то мысль осенила его, и он, развернувшись, позвал:

– Бантер!

– Да, милорд?

– Сегодня утром – никакого бекона. Не тот запах.

– Я собирался подать яичницу-болтунью, милорд.

– Превосходно. Как в День подснежника[125], – одобрительно сказал его светлость.

Его мурлыканье перешло в отрывистое пение, когда он погрузился в горячую воду, благоухавшую вербеной. Взгляд рассеянно скользил по бледно-голубым и белым плиткам стен ванной комнаты.

Бантер отправился в кухню варить кофе, когда раздалась трель колокольчика. Удивившись, он поспешил в спальню. Та была пуста. С возрастающим недоумением он подумал, что, вероятно, колокольчик доносился из ванной. В голове пронеслось тревожное «сердечный приступ», на смену которому пришло еще более пугающее «нет мыла». Разнервничавшись, он поспешно распахнул дверь.

– Вы звонили, милорд? – обратился он к голове лорда Питера – единственному, что было видно над водой.

– Да. Дупль[126], – коротко ответил лорд Питер.

– Прошу прощения, милорд?

– Дупль. Слово из пяти букв. Означает «два». С буквой «п» в середине.

Выражение лица Бантера сделалось блаженным.

– Абсолютно верно, – сказал он, доставая из кармана листок бумаги и карандашом вписывая буквы в клеточки. – Я чрезвычайно благодарен вашей светлости. В таком случае «место вокруг околицы рядом с полем», оканчивающееся на «ье», будет «всполье».

Лорд Питер жестом отпустил камердинера.

Великая северная дорога[145] уходила вдаль, извиваясь как лента серо-стального цвета. По ней быстро двигались две черные точки, а в спины ездокам светило солнце и дул ветер. Они были лишь «этими проклятыми мотоциклистами» для правившего телегой с сеном деревенского мужика, мимо которого они один за другим промчались, сигналя и «кашляя» моторами. Чуть дальше впереди отец семейства, который аккуратно вел двухместный мотоцикл с коляской, усмехнулся, когда трескучий рев «Нортона» с двигателем типа OHV сменился кошачьим визгом сердитого «Скотта-Летяги». Он и сам до женитьбы участвовал в этом извечном соперничестве. Теперь же лишь вздохнул с тоской, проводив взглядом гоночные машины, которые, стремительно уменьшаясь, ехали на север.

На коварном и неожиданном S-образном изгибе за мостом после Хатфилда седок «Нортона», распираемый гордостью, обернулся, чтобы небрежно помахать рукой своему преследователю. В этот момент над ним навис съехавший с моста необъятный шарабан[146], до отказа заполненный пассажирами. Он увернулся от него, резко вильнув в сторону, и «Скотт», срезая повороты, попеременно скребя по асфальту то правой, то левой подножкой, в мелодраматическом стиле выиграл несколько победных ярдов. «Нортон» рванул вперед с полностью открытой дроссельной заслонкой. Стайка детей, охваченная паникой, беспорядочно, врассыпную бросилась через дорогу. «Скотт», кренясь во все стороны, словно пьяный пешеход, проскочил сквозь нее. Впереди дорога была свободна, и состязание возобновилось.

Одному богу известно, зачем мотоциклисты, вечно восхваляющие радости свободных дорог, тратят столько горючего каждые выходные, пробивая себе путь в Саутенд, Брайтон или Маргейт. Вдыхая вонь выхлопных газов, постоянно держа руку на клаксоне и ногу на тормозе, гонщики, выпучивая глаза, нервно выискивают копов, слепые повороты и самоубийц, выскакивающих на перекрестки. Мотоциклисты мчатся с вызывающей недоумение яростью, ненавидя друг друга. Приезжают на место с расшатанными нервами и вступают в борьбу за парковочные места. На обратном пути их слепят фары спешащих навстречу мотоциклистов, которых они ненавидят еще больше, чем друг друга. И все время Великая северная дорога вьется, убегая вперед как длинная серо-стальная лента, поверхность у нее, как у гоночной трассы, без рытвин и изгородей, без объездов и без транспорта. Иное дело, что она никуда конкретно не ведет, но, в конце концов, все пабы похожи друг на друга.

Асфальт разматывался вперед миля за милей. Резкий поворот направо у Болдока или хитросплетение дорог Бигглсуэйда с лесом дорожных указателей и рекламных щитов заставляли временно сбрасывать скорость, но не давали преимуществ преследователю. Через Темпсфорд проносились на полной скорости, не отпуская клаксона и оставляя за собой шлейф сизых выхлопных газов, потом, завывая, словно ураган, – мимо поста королевских ВВС, откуда ответвляется дорога на Бедфорд. Мотоциклист на «Нортоне» снова оглянулся, мотоциклист на «Скотте» снова свирепо засигналил. Плоские, как шахматная доска, поля и дамба виднелись на горизонте.

Констебль в Итон-Соконе был известным мотоциклоненавистником. На самом деле он слез со своего велосипеда только для того, чтобы поболтать с военным регулировщиком, дежурившим на перекрестке. Но был он человеком справедливым и богобоязненным. Вид двух маньяков, несущихся по подведомственной ему территории со скоростью семьдесят миль в час, выходил за грани его способности сохранять самообладание. Тем более что по чистой случайности местный мировой судья как раз подъезжал к перекрестку в своей запряженной пони двуколке. Констебль вышел на середину проезжей части и величественно раскинул руки в стороны. Водитель «Нортона» взглянул на дорогу за его спиной, увидел конную повозку и трактор-тягач и смирился с неизбежным. Он отвел назад рукоятку дроссельной заслонки, до отказа утопил педаль заскрежетавшего тормоза и проскользил по асфальту до полной остановки. Мотоциклист на «Скотте», заметив происходящее, сбросил скорость и подъехал к перекрестку, урча мотором, как довольный котенок.

– Так-так, – сказал констебль укоризненным тоном, – неужели вам не хватает здравого смысла, чтобы понять, что нельзя въезжать в город на скорости сто миль в час? Тут вам не Бруклендс[147], знаете ли. Никогда не видел ничего подобного. Я должен записать ваши фамилии и номера транспортных средств, если не возражаете. Мистер Наджетт, вы будете свидетелем, что они ехали со скоростью более восьмидесяти миль.

Военный регулировщик окинул быстрым взглядом два гоночных руля с опущенными ручками, чтобы убедиться, что эти черные овцы не из его стада, и, напустив на себя вид беспристрастной точности, ответил:

– Если бы пришлось свидетельствовать в суде, я бы сказал, около шестидесяти шести с половиной.

– Послушай, ты, зануда, – возмущенно сказал водитель «Скотта» водителю «Нортона», – какого черта ты не остановился? Ты же слышал, что я тебе сигналю. Я гонюсь за тобой с твоей дурацкой сумкой уже почти тридцать миль. Почему бы тебе самому не следить за своим паршивым багажом?

Он указал на небольшую плотную сумку, привязанную шпагатом к багажнику его мотоцикла.

– Вот за этим? – пренебрежительно уточнил водитель «Нортона». – Что ты имеешь в виду? Это не мое. Никогда в жизни не видел этой сумки.

От такой откровенной лжи хозяин «Скотта» чуть не лишился дара речи.

– Ах ты… – задыхаясь, произнес он, – идиот бесстыжий. Я же видел, как она упала с твоего мотоцикла в Хатфилде сразу за мостом. Я тебе кричал и сигналил как сумасшедший. Видимо, твой мотор так ревет, что ты вообще ничего вокруг не слышишь. Я не поленился поднять твою сумку и погнаться за тобой, а ты только и делал, что удирал от меня, как шальной, и вот – втянул меня в неприятности с полицией. Желание оказать дураку любезность на дороге наказуемо.

– Не только на дороге, – заметил полицейский. – Ваши права, пожалуйста, сэр.

– Пожалуйста, – сказал водитель «Скотта», свирепо выхватывая из кармана бумажник. – Моя фамилия Уолтерс, и это последний раз, когда я попытался сделать кому-то доброе дело, можете не сомневаться.

– Уолтерс, – повторил констебль, старательно внося данные в свою записную книжку, – и Симпкинс. Вы получите свои судебные повестки в установленном порядке. Примерно через неделю, в понедельник или около того.

– Еще сорок шиллингов вылетели в трубу, – проворчал мистер Симпкинс, поигрывая ручкой акселератора. – Что ж, ничего не поделаешь.

– Сорок шиллингов? – фыркнул констебль. – Вы так думаете? Бешеное вождение, создающее опасность для окружающих. Вам повезет, если отделаетесь пятью фунтами[148] каждый.

– Вот черт! – воскликнул другой мотоциклист, яростно нажав на педаль стартера. Двигатель взревел, но мистер Уолтерс проворно развернул свой мотоцикл, перегородив дорогу «Нортону».

– Ну уж нет, – сказал он злобно. – Придется тебе забрать свою чертову сумку, и без глупостей. Я видел, как она свалилась с твоего мотоцикла.

– Так, тихо! – начал было констебль, но тут заметил, что регулировщик делает ему знаки и очень странно смотрит на сумку.

– Эй, – сказал он, – что это с чертовой, как вы выразились, сумкой? Я хочу в нее заглянуть, сэр, если не возражаете.

– Я не имею к ней никакого отношения, – ответил мистер Уолтерс, передавая сумку констеблю. – Просто увидел, как она выпала, и… – Голос его постепенно затих, а глаза вперились в один из углов сумки, внутри которой сочилось нечто темное и жуткое.

– Вы обратили внимание на этот угол, когда поднимали сумку? – спросил констебль. Он осторожно потрогал ее, потом взглянул на свои пальцы.

– Не знаю… нет… не особо, – промямлил Уолтерс. – Я ничего не заметил. Наверное, там что-то лопнуло, когда сумка ударилась об асфальт.

Констебль молча пощупал разошедшийся шов, потом поспешно развернулся и жестом отогнал двух молодых женщин, остановившихся поглазеть. Регулировщик с любопытством заглянул внутрь и тут же отскочил назад, ощутив тошноту.

– О господи! – ахнул он. – Там локоны… женские.

– Это не я! – завизжал Симпкинс. – Богом клянусь, это не мое. Он хочет все свалить на меня.

– Я? – задохнулся от возмущения Уолтерс. – Я?! Ах ты, грязная скотина, душегуб. Говорю же, я увидел, как это упало с твоего багажника. Неудивительно, что ты сбросил его, как только заметил, что я приближаюсь. Арестуйте его, констебль. Ведите его в тюрьму…

– Привет, офицер! – послышался голос у них за спиной. – Из-за чего сыр-бор? Не проезжал ли тут мотоциклист с маленькой сумкой, привязанной к багажнику?

Тихо, как кошка, к ним подъехала большая открытая машина с неестественно длинным капотом. Вся взволнованная компания мгновенно повернулась к водителю.

– Вот с этой, сэр?

Водитель снял защитные очки, явив миру длинный узкий нос и довольно циничный взгляд серых глаз.

– Выглядит весьма… – начал он, потом, увидев жуткий предмет, выпиравший из распоротого угла, воскликнул: – Господи помилуй, что это?

– Это именно то, что мы хотели бы узнать, сэр, – мрачно ответил констебль.

– Гм-м, – сказал водитель, – похоже, я выбрал на удивление неподходящий момент, чтобы востребовать свою сумку. Сказать теперь, что это не моя сумка, просто, но ничуть не убедительно. Вообще-то она действительно не моя, и добавлю: будь она моей, я бы ни за что не стал ее искать.

Констебль почесал голову.

– Оба этих джентльмена… – произнес он.

Мотоциклисты одновременно разразились горячими опровержениями. К тому времени вокруг собралась небольшая толпа, которую регулировщик услужливо пытался разогнать.

– Всем вам придется проследовать со мной в участок, – заявил измученный констебль. – Мы не можем стоять здесь, перегораживая движение. Только без фокусов. Вы поедете на своих мотоциклах, а я сяду к вам в машину, сэр.

– А что, если она рванет вперед и похитит вас? – ухмыльнулся водитель. – Где вы там? А, вот, – добавил он, поворачиваясь к регулировщику. – Вы умеете управляться с этим агрегатом?

– Будьте уверены, – ответил мужчина, окидывая ласковым взглядом длинную выхлопную трубу и щегольской абрис машины.

– Хорошо. Запрыгивайте. Так вы сможете держать под контролем всех подозреваемых. У меня замечательная способность разбираться в деталях. Кстати, не жмите резко на педаль тормоза, а то вас ждет сюрприз.

В участке в атмосфере большого возбуждения, не имевшего прецедентов в анналах Итон-Сокона, замок на сумке взломали и благоговейно выложили на стол ее жуткое содержимое. Кроме марли, в которую оно было завернуто, ничего, что могло бы дать подсказку к разгадке этой тайны, внутри не было.

– Итак, джентльмены, – сказал суперинтендант, – что вам об этом известно?

– Абсолютно ничего, – сказал мистер Симпкинс с выражением ужаса на лице, – кроме того, что этот человек пытался всучить это мне.

– Я увидел, как это свалилось с багажника его мотоцикла сразу за хатфилдским мостом, – твердо повторил мистер Уолтерс, – и гнался за ним тридцать миль, пытаясь его остановить. Это все, что я знаю про эту проклятую сумку, и, клянусь богом, лучше бы я никогда к ней не прикасался.

– Мне лично про все это тоже ничего не известно, – сказал хозяин автомобиля, – но, думаю, я знаю, что это.

– И что же это? – строго спросил суперинтендант.

– Не то чтобы знаю, скорее догадываюсь, что это голова убийцы из Финсбери-Парк. Но имейте в виду, что это всего лишь предположение.

– Именно это и мне пришло в голову, – согласился суперинтендант, бросив беглый взгляд на газету, лежавшую у него на столе: заголовки в ней завлекали читателя подробностями чудовищного преступления. – И если это так, то я вас поздравляю, констебль, с очень важным задержанием.

– Благодарю, сэр, – ответил польщенный офицер, отдавая честь.

– А теперь я должен у всех вас взять показания, – сказал суперинтендант. – Нет-нет, сначала я выслушаю констебля. Да, Бриггс?

Когда констебль, регулировщик и оба мотоциклиста изложили свои версии события, суперинтендант обратился к автомобилисту.

– А что вы имеете сказать по этому поводу? – спросил он. – Но прежде всего назовите свое имя и адрес.

Владелец машины протянул ему визитку, суперинтендант выписал из нее данные и вернул хозяину.

– Моя сумка, в которой находились кое-какие драгоценности, была украдена из моей машины вчера на Пикадилли, – начал водитель. – Сумка была очень похожа на эту, только имела замок с шифром. Я навел справки через Скотланд-Ярд, и сегодня мне сообщили, что точно такая же на вид сумка была оставлена в камере хранения на вокзале Паддингтон. Я поспешил туда, но служащий камеры хранения сообщил, что прямо перед тем, как они получили полицейское уведомление, сумку востребовал мужчина в костюме мотоциклиста. Один носильщик видел, как этот человек покинул вокзал, а какой-то зевака заметил, что он укатил на мотоцикле. Все это случилось примерно за час до моего приезда. Дело казалось безнадежным, так как никто, разумеется, не запомнил даже марку мотоцикла, не говоря уж о номере. Однако, на мое счастье, нашлась умная девочка, которая без дела слонялась возле вокзала и слышала, как мотоциклист спрашивал у таксиста ближайшую дорогу до Финчли[149]. Я предоставил полиции поиски таксиста, а сам направился в Финчли и там повстречал наблюдательного бойскаута. Он видел мотоциклиста с сумкой на багажнике и даже помахал ему и крикнул, что у него ослаб ремешок, державший сумку. Мотоциклист остановился, затянул ремешок потуже и поехал прямо к дороге на Чиппинг-Барнет[150]. Мальчик находился недостаточно близко, чтобы разглядеть марку машины, но единственное, что он мог сказать точно, так это то, что это не был «Дуглас», потому что «Дуглас» он знал хорошо: его брат имел такой. В Барнетте ему поведали странную историю о мужчине с белым, как у призрака, лицом, в костюме мотоциклиста, который, шатаясь, забрел в паб, выпил два двойных бренди, вышел и умчался на бешеной скорости. «Номер? Конечно, на него никто не обратил внимания», – сказала официантка. Она номера не заметила. Дальше на всем пути мне рассказывали о безумном мотоциклисте, несшемся по дороге как сумасшедший, а после Хатфилда – о мотогонке на дороге. И вот мы все здесь.

– Мне кажется, милорд, – сказал суперинтендант, – что скоростной режим нарушили все трое.

– Признаю́, – не стал отпираться его собеседник, – хотя ходатайствую о смягчении наказания, учитывая, что я всегда пропускал женщин и детей и развивал скорость только на пустых участках дороги. В данный момент дело в том, что…

– Ладно, милорд, – перебил его суперинтендант, – я выслушал вашу историю, и, если в ней все правильно, мы сможем убедиться в этом, проведя опросы на вокзале Паддингтон, в Финчли и так далее. Теперь что касается этих двух джентльменов…

– Но здесь же все очевидно, – не дал ему договорить мистер Уолтерс. – Сумка упала с багажника этого человека, и когда он увидел, что я гонюсь за ним с ней, он решил, что это удобная возможность перевалить ответственность за эту проклятую штуку на меня. Яснее и быть не может.

– Это ложь! – вклинился мистер Симпкинс. – Этот парень завладел сумкой – уж не знаю как, но могу догадаться, – и его осенила блестящая идея свалить вину на меня. Нет ничего проще, как заявить, что сумка упала с чужого багажника. А где доказательства? И где ремешок? Если его история верна, вы должны были бы найти порванный ремешок на моей машине. Сумка с самого начала была на его мотоцикле, крепко привязанная.

– Ага, шпагатом, – огрызнулся другой. – Если бы я кого-то убил и убегал с головой мертвеца, вы думаете, я такой осел, что привязал бы ее куском двухпенсового шпагата? Ваш ремешок ослаб и потерялся где-то на дороге – вот что случилось.

– Послушайте, – сказал человек, которого при обращении называли «милордом», – как бы там ни было, у меня есть идея. Предположим, суперинтендант, вы соберете столько своих людей, сколько сочтете нужным, чтобы присматривать за тремя отчаянными преступниками, и мы все вместе отправимся в Хатфилд. Если понадобится, в моей машине поместятся двое, и у вас, безусловно, есть полицейский автомобиль. Если этот ремешок действительно сорвался с багажника, кто-нибудь кроме мистера Уолтерса мог это видеть.

– Некому было видеть, – сказал мистер Симпкинс.

– Там действительно не было ни души, – согласился мистер Уолтерс. – Но ты-то как мог это увидеть, а? Кажется, ты говорил, что ничего об этом не знаешь.

– Хорошо, милорд, – сказал суперинтендант, – я склоняюсь к тому, чтобы принять ваше предложение, поскольку для нас это одновременно будет шансом проверить вашу историю. Заметьте, я не говорю, что сомневаюсь в ее правдивости, учитывая то, кем вы являетесь. Я читал о вашей детективной деятельности, милорд, и нахожу ее очень искусной. Но все же профессиональный долг велит мне собирать в том числе и подтверждающие доказательства, если это возможно.

– Браво! Это очень правильно, – подхватил его светлость. – Ну, по коням! Мы с легкостью все сделаем за… скажем, без нарушения скоростного режима уложимся не более чем в полтора часа.

Прибытие «Замбези» ожидалось в шесть часов утра. С отчаянием в сердце миссис Руйслендер забронировала номер в отеле «Магнификал». Всего девять часов – и она встретится с мужем. А потом начнется период – может, несколько дней, может, несколько недель или даже месяцев – тошнотворного ожидания неотвратимого разоблачения.

Дежурный администратор развернул к ней книгу регистраций, и миссис Руйслендер, пока механически ставила подпись, бросила взгляд на предыдущую запись:

На миг у нее замерло сердце: неужели возможно, что даже сейчас Господь оставил ей лазейку? Она мало чего ожидала от Него: всю жизнь Он был для нее весьма безжалостным кредитором. Нереально основывать свою самую хрупкую надежду на подписи человека, которого она никогда даже не видела.

Тем не менее это имя продолжало вертеться у нее в голове до самого вечера, когда она ужинала в своей комнате. Наконец она отвлеклась от этих раздумий и долго сидела, глядя на собственное изнуренное отражение в зеркале. Дважды вставала и подходила к двери, потом возвращалась, мысленно обзывая себя дурой. Но на третий раз быстро повернула ручку и поспешно пошла по коридору, не давая себе времени передумать.

Большая позолоченная стрелка на углу указывала дорогу к люксу № 24. Было одиннадцать часов вечера, и никого в поле зрения не наблюдалось. Миссис Руйслендер резко постучала в дверь и сделала шаг назад с чувством отчаяния, смешанного с облегчением, какое человек испытывает, услышав, как давно ожидавшееся зловещее письмо шлепается наконец на дно почтового ящика. Чем бы ни суждено было закончиться ее предприятию, отступать она не собиралась.

Камердинер оказался человеком невозмутимым: он не пригласил и не прогнал ее, просто почтительно стоял на пороге в молчаливом ожидании.

– Лорд Питер Уимзи у себя? – пробормотала миссис Руйслендер.

– Да, мадам.

– Могу я поговорить с ним минутку?

– Его светлость только что уединился в своей спальне. Если вы соблаговолите войти, я пойду спрошу его.

Миссис Руйслендер последовала за ним в одну из тех роскошных гостиных, какие «Магнификал» предоставлял своим богатым паломникам.

– Не изволите ли присесть, мадам?

Камердинер бесшумно вошел в спальню и закрыл за собой дверь. Однако замок не защелкнулся, и миссис Руйсландер услышала разговор.

– Прошу прощения, милорд, там пришла некая дама. Ее визит не был назначен, поэтому я подумал, что лучше спросить у вашей светлости.

– Похвальная осмотрительность, – ответил голос медленно, с оттенком сарказма. Миссис Руйслендер мучительно зарделась. – Я никогда не назначаю визитов на такое время. Вам эта дама известна?

– Нет, милорд. Но… э-э… я знаю ее в лицо. Это миссис Руйслендер.

– О, жена торговца бриллиантами. Что ж, постарайтесь тактично выведать, какова цель ее визита, и, если это не срочно, попросите зайти завтра.

Следующая реплика камердинера прозвучала неразборчиво, в отличие от ответа хозяина:

– Нельзя ли без пошлостей, Бантер?

Камердинер вернулся.

– Его светлость приказал мне спросить, мадам, каким образом он может быть вам полезен.

– Пожалуйста, передайте, что я слышала о нем в связи с делом о бриллиантах Аттенбери и мне очень хотелось бы попросить у него совета.

– Конечно, мадам. Позвольте, однако, заметить, что поскольку его светлость сегодня очень устал, то, после того как поспит, он будет лучшим советчиком.

– Если бы дело терпело до завтра, мне бы и в голову не пришло беспокоить его в столь поздний час. Скажите, что я вполне отдаю себе отчет в том, какое неудобство доставляю ему…

– Будьте любезны подождать еще минуту, мадам.

На сей раз дверь закрылась плотно. После недолгого отсутствия Бантер снова вернулся и сказал:

– Его светлость выйдет к вам тотчас же, мадам, – после чего поставил на стол возле нее графин с вином и положил пачку «Собрания»[151].

Миссис Руйслендер закурила, но не успела даже почувствовать вкус сигареты, как услышала мягкие шаги у себя за спиной и, обернувшись, увидела молодого человека в роскошном розово-лиловом халате, из-под которого кокетливо выглядывали брюки бледно-желтой пижамы.

– Вы, должно быть, находите странным, что я навязываюсь вам в столь неурочный час, – произнесла гостья с нервным смешком.

Лорд Питер склонил голову набок.

– Не знаю, что ответить. Если скажу: «Вовсе нет», это прозвучит нескромно. А если скажу: «Да, очень», грубо. Давайте опустим эту часть и вы просто расскажете мне, чем я могу вам помочь.

Миссис Руйслендер замялась. Лорд Питер оказался не таким, каким она его себе представляла. Она отметила прямые волосы соломенного цвета, зачесанные назад с немного скошенного лба, довольно уродливый тонкий нос с горбинкой, несколько глуповатую улыбку, и сердце у нее упало.

– Я… я… боюсь, глупо было с моей стороны рассчитывать, что вы сумеете мне помочь… – начала она.

– Это, как всегда, из-за моей огорчительной внешности, – прервал ее лорд Питер с такой обескураживающей проницательностью, что она почувствовала себя вдвойне неловко. – Вы полагаете, я заслуживал бы большего доверия, если бы выкрасил волосы в черный цвет и отрастил ньюгейтскую бородку?[152] Знаете, слишком утомительно всегда выглядеть так, словно тебя зовут Элджи[153].

– Я лишь имела в виду, что мне, скорее всего, никто не способен помочь, но, увидев ваше имя в книге регистраций, подумала: вдруг это мой шанс?

Лорд Питер наполнил бокалы и сел.

– Продолжайте, – подбодрил он гостью. – Звучит интригующе.

И миссис Руйслендер решилась.

– Мой муж, – начала она, – Генри Руйслендер, торговец бриллиантами. Десять лет назад мы вернулись из Кимберли[154] и осели в Англии. Муж ежегодно несколько месяцев проводит в Африке по делам. Завтра утром я жду его возвращения на «Замбези». И в этом заключается моя беда. В прошлом году он подарил мне великолепное бриллиантовое колье из ста пятнадцати камней…

– «Свет Африки», я знаю, – вставил Уимзи.

Она немного удивилась, но подтвердила.

– Колье у меня украли, и мне, конечно, не удастся скрыть это от мужа. Никакая копия не обманет его ни на секунду.

Она замолчала, и лорд Питер деликатно подсказал ей:

– Полагаю, вы пришли ко мне, потому что не хотите вовлекать в это дело полицию. Можете честно признаться – почему?

– Потому что в том нет нужды. Я знаю, кто его взял.

– И кто же это?

– Человек, с которым мы оба знакомы, его имя Пол Мелвилл.

Лорд Питер прищурился.

– М-да, кажется, я встречал его в каких-то клубах. Он служил в территориальных силах, но перешел в регулярную армию. Темноволосый. Эффектный. Немного напоминает ампелопсис, так ведь?

– Ампелопсис?

– Садовая лиана, присасывающаяся к другим растениям. Ну, вы знаете: в первый год – нежные маленькие ростки, на второй – пышное разрастание, а на третий она уже оплела весь сад. Возможно, сравнение грубоватое.

Миссис Руйслендер хихикнула.

– Вот сейчас, когда вы это сказали, я поняла, что он действительно типичный ампелопсис. Какое облегчение иметь возможность назвать вещь своим именем… Он какой-то дальний родственник моего мужа. Однажды вечером, когда я была одна, он заглянул ко мне. Мы заговорили о драгоценностях, и я принесла свой ларец, чтобы показать ему «Свет Африки». В камнях он разбирается прекрасно. Раза два-три я выходила из комнаты, но мне и в голову не приходило запереть ларец. А когда он ушел, я стала убирать украшения, которые показывала ему, и открыла фирменный футляр, в котором хранилось колье. Его там не было!

– Гм, весьма нагло. Послушайте, миссис Руйслендер, вы согласились с тем, что он типичный ампелопсис, но в полицию не позвонили. Давайте начистоту – вы уж меня извините, но вы сами попросили моего совета, – неужели он стоит того, чтобы заботиться о его репутации?

– Не в этом дело, – понизив голос, сказала дама. – Вовсе не в этом! Но он украл еще кое-что. Он взял портрет – миниатюру, оправленную бриллиантами.

– О!

– Да. Она лежала в потайном ящичке ларца. Понять не могу, откуда он узнал, что портрет там. Впрочем, ларец принадлежал семье мужа, наверное, он мог когда-нибудь слышать о тайнике и счел, что тот может оказаться прибыльным. Так или иначе, тем же вечером, когда пропало колье, пропал и портрет, и Пол знал, что я не посмею потребовать свое колье обратно, потому что, если найдут его, найдут и миниатюру.

– Значит, это было нечто большее, чем просто портрет? Наверное, чем-то это объясняется? Ну, скажем, он был передан вам на хранение.

– На нем были выгравированы имена и… и надпись, которую ничто, ничто не сможет оправдать. Это цитата из Петрония.

– О боже! – воскликнул лорд Питер. – Да уж, весьма игривый автор.

– Я вышла замуж очень рано, – продолжила миссис Руйслендер, – и мы с мужем никогда особо не ладили. И вот однажды, когда он был в Африке, случилось неизбежное. Мы не знали стыда, и это было восхитительно. Но все закончилось. Лучше бы и не начиналось. Я получила горький опыт. Он бросил меня, и я не смогла ему этого простить. Днями напролет я молила об отмщении. Вот только я не имела в виду, чтобы оно настигло меня!

– Подождите, – сказал Уимзи, – вы хотите сказать, что, если найдутся бриллианты, а также портрет, ваша история будет обречена выйти наружу?

– И мой муж легко получит развод. Он никогда не простит меня… и его. Не то чтобы я сама так уж боялась заплатить за свой грех, но… – Она стиснула кулаки. – Я проклинала его снова и снова, его и ту смышленую девушку, которая сумела женить его на себе. Она отлично разыграла свои карты. Это их обоих должны были настичь мои проклятия.

– Но, если бы вы стали орудием возмездия, – мягко продолжил Уимзи, – вы бы сами себе опротивели. Для вас это было бы вдвойне ужасно, потому что он возненавидел бы вас, а такая женщина, как вы, не унизилась бы до того, чтобы платить обидчику той же монетой. Я это вижу. Если бы Бог метнул в них молнию, это бы вызвало ужас, но и принесло удовлетворение, а вот если бы вы сами затеяли безобразный скандал, вы бы почувствовали себя отвратительно.

– Похоже, вы все понимаете, – сказала миссис Руйслендер. – Это так необычно.

– Прекрасно понимаю. Однако позвольте вам заметить, – криво усмехнувшись, сказал лорд Питер, – что для женщины руководствоваться чувством чести в подобных делах – чистая глупость. Это лишь доставляет ей мучительную боль, и в любом случае от нее этого никто не ждет. Не надо так нервничать. Разумеется, никакой ампелопсис не заставит вас плясать под его дудку. С какой стати? Мерзкий тип. Мы подадим на него в суд и выведем на чистую воду. Так, давайте посмотрим. Мои здешние дела займут всего один день. Потом мне будет необходимо поближе познакомиться с Мелвиллом – это, скажем, неделя. Потом я должен буду заполучить драгоценности – это еще неделя, если, конечно, он их еще не продал, хотя вряд ли. Думаете, вы сможете недельки две «поводить мужа за нос»?

– О да! Скажу ему, что они в загородном доме или что я отдала их почистить, или еще что-нибудь придумаю. А вы действительно считаете, что сможете…

– Во всяком случае, я очень постараюсь, миссис Руйслендер. А что, парень нуждается настолько, что начал воровать бриллианты?

– Предполагаю, что в последнее время он погряз в долгах из-за лошадей. И, возможно, еще из-за покера.

– О, так он игрок в покер? Это прекрасный предлог для знакомства. Так что взбодритесь – мы вернем ваши драгоценности, даже если придется их выкупить. Но мы не станем этого делать без самой крайней необходимости. Бантер!

– Милорд? – Камердинер появился из внутренней комнаты.

– Пожалуйста, выгляните в коридор и дайте знак, если путь свободен.

Бантер вышел в коридор и, дождавшись, когда пожилой джентльмен благополучно скрылся в ванной, а молодая дама в розовом кимоно, высунувшая было голову из соседней двери, поспешно втянула ее обратно, издал носом громкий трубный звук, делая вид, что сморкается.

– Доброй ночи, – сказала миссис Руйслендер, – и благодарю вас.

Незамеченная, она прошмыгнула назад, в свой номер.

– Боюсь, это вы привезли нам отвратительную погоду, лорд Питер, – с игривой укоризной сказала миссис Фробишер-Пим. – Если она не изменится, день будет неблагоприятным для похорон.

Лорд Питер Уимзи посмотрел в окно малой гостиной на залитую водой лужайку, мокрые лавровые кусты, жесткие блестящие листья которых безжалостно поливал дождь, и согласился:

– Да, чрезвычайно неприятно стоять вокруг могилы под проливным дождем.

– Именно. Я всегда думаю: какая это досада для пожилых людей. В такой маленькой деревушке, как эта, похороны зимой едва ли не единственное развлечение. Оно дает им пищу для разговоров на недели вперед.

– Хоронят какое-то особо важное лицо?

– Дорогой мой Уимзи, – сказал хозяин дома, – сразу видно, что вы там, в своей деревне под названием Лондон, совершенно отстали от жизни. Таких похорон, как эти, в Малом Доддеринге еще не бывало. Это событие.

– В самом деле?

– О да, дорогой. Вероятно, вы помните старого Бердока?

– Бердока? Дайте-ка подумать. Какой-то местный сквайр или кто-то в этом роде?

– Был местным сквайром, – поправил его мистер Фробишер-Пим. – Он умер. Умер в Нью-Йорке около трех недель тому назад, и его отправили сюда хоронить. Бердоки столетиями жили в Большом доме, и все они похоронены на церковном погосте, за исключением, разумеется, того, который был убит на войне. Секретарь Бердока телеграфом сообщил о его смерти и о том, что тело будет отправлено, как только бальзамировщики закончат свою работу. Пароход прибывает в Саутгемптон сегодня утром, насколько мне известно. В любом случае сюда тело будет доставлено из города к половине седьмого.

– Ты собираешься поехать встретить его, Том?

– Нет, дорогая. Не думаю, что в этом есть необходимость. Там и так соберется вся деревня. Для людей Джолиффа это, безусловно, будет один из самых знаменательных моментов их жизни; по этому поводу они одолжили у молодого Мортимера лишнюю пару лошадей. Я только надеюсь, что они не понесут и не перевернут катафалк. У Мортимера лошади горячие.

– Но Том, мы должны выказать свое уважение Бердокам.

– Завтра поприсутствуем на отпевании, этого достаточно. Полагаю, мы должны сделать это, чтобы выразить сочувствие семье, хотя что касается старика, то уважение – последнее, чего он заслуживает.

– О, Том, он же мертв.

– Давно пора. Нет, Агата, нет смысла притворяться, будто старик Бердок был чем-то иным, кроме как злобным, раздражительным, нечистоплотным мерзавцем, без которого мир стал лучше. Последний связанный с ним скандал разгорелся так жарко, что ему пришлось бежать, покинуть страну и поселиться в Штатах, но, если бы у него не было денег, чтобы откупиться, сидеть бы ему в тюрьме. Вот почему меня так раздражает Хэнкок. Я ничего не имею против того, что он называет себя священником, хотя церковнослужитель всегда был добр к дорогому старому Уиксу – который, в отличие от него, действительно был клириком, – и я ничего не имею против его облачения. Хочет, пусть хоть Юнион Джеком обмотается – меня это не волнует. Но когда доходит до того, что старика Бердока ставят на возвышении в южном приделе, окружают свечами и Хаббард из «Красной коровы» вместе с сыном Даггинса полночи читают над ним молитвы, я считаю, что это переходит все границы. Людям это не нравится, знаете ли, по крайней мере, людям старшего поколения. Молодым, наверное, все равно, у них свои забавы, но большинство фермеров воспринимают это как оскорбление. Уж больно хорошо они знали Бердока. Симпсон – он здесь кто-то вроде старосты – был жутко расстроен, когда пришел ко мне поговорить об этом вчера вечером. А уж более здравомыслящего человека, чем Симпсон, быть не может. Я сказал, что поговорю с Хэнкоком, и действительно поговорил, сегодня утром, но с таким же успехом можно было разговаривать с церковной дверью.

– Мистер Хэнкок из тех молодых людей, которые думают, что знают все, – вставила его жена. – Разумный человек прислушался бы к тебе, Том. Ты мировой судья, живешь здесь всю свою жизнь, и само собой разумеется, что ты знаешь о местном приходе больше, чем он.

– Он придерживается странной позиции, – сказал мистер Фробишер-Пим, – мол, чем более грешным был старик при жизни, тем больше он нуждается в наших молитвах. Я сказал: «Боюсь, чтобы „вымолить“ Бердока из того места, где он сейчас пребывает, ни вам, ни мне не хватит всей жизни». Ха-ха! А он ответил: «Я согласен с вами, мистер Фробишер-Пим, и именно поэтому восемь чтецов будут молиться за него всю ночь». Должен признать, мне нечего было возразить.

– Восемь чтецов? – воскликнула миссис Фробишер-Пим.

– Не все разом, насколько я понял, а парами, сменяя друг друга. «Что ж, – сказал я, – надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что этим провоцируете нонконформистов[159], даете им повод». Разумеется, этого он отрицать не мог.

Уимзи положил себе джема. Похоже, нонконформисты всегда ищут повод. Вот только какой: узду ли, собачий ли поводок или предлог для действия? Во всяком случае, это никогда не объясняется, как и то, что они собираются с этим поводом делать, когда найдут. Однако, воспитанный в духе официальной церкви, Уимзи был прекрасно осведомлен об этом странном диссидентском ответвлении и просто сказал:

– Достойно сожаления, что в таком маленьком приходе, как этот, существуют диаметрально противоположные взгляды. Это подрывает простые принципы отцов деревни, которые разделяют деревенский кузнец и его дочь, поющая псалмы в церковном хоре, а также все остальные. Не будет ли семейство Бердока против? У него, кажется, несколько сыновей?

– Осталось только два. Элдин убит на войне, а Мартин живет где-то за границей. После того скандала он уехал одновременно с отцом и, я думаю, с тех пор в Англию не возвращался.

– А из-за чего случился скандал?

– О, это было позорное дело. Одна девушка забеременела от Мартина, то ли актриса, то ли машинистка – что-то в этом роде, и Мартин хотел на ней жениться.

– Вот как?

– Да, ужасно с его стороны, – подхватила рассказ мужа миссис Фробишер-Пим, – ведь он был почти помолвлен с одной из дочерей Делапримов, той, что в очках. Скандал разразился жуткий. Какие-то чудовищно вульгарные люди силой ворвались в дом и заявили, что желают видеть старого мистера Бердока. Надо отдать должное старику, он вышел к ним – он был не из тех, кого можно запугать – и сказал, что девушка сама виновата и что они могут подать на Мартина в суд, если хотят. А шантажировать его самого из-за сына он не позволит. Дворецкий, естественно, подслушивал под дверью, и скоро вся деревня все знала. Тогда Мартин Бердок явился к отцу, их ссору было слышно на много миль вокруг. Мартин кричал, что все это ложь, что он собирался жениться на девушке в любом случае. Представить себе не могу, как можно связать себя с семьей шантажистов.

– Дорогая, – мягко сказал мистер Фробишер-Пим, – не думаю, что ты до конца справедлива по отношению к Мартину и родителям его жены. По тому, что Мартин говорил мне лично, можно сделать вывод, что они очень порядочные люди, только не принадлежат к его классу, и в дом Бердока они пришли с невинной целью – выяснить, каковы «намерения» Мартина. Ты бы тоже так сделала, если бы речь шла об одной из наших дочерей. А старый Бердок решил, что они хотят его шантажировать. Он был из той породы людей, которые думают, что за деньги можно получить все, и считал, что его сын имел полное право соблазнить девушку, которая своим трудом зарабатывала на жизнь. Я не хочу сказать, что Мартин был во всем прав…

– Мартин весь в отца, – вспылила дама. – Так или иначе, он женился на той девушке, а зачем бы ему это делать, если бы он не был вынужден?

– Но ты же знаешь, что детей у них не было, – сказал мистер Фробишер-Пим.

– Ну и что? Не сомневаюсь, что девица была заодно со своими родителями. И ты знаешь, что Мартин-Бердоки с тех пор живут в Париже.

– Это правда, – признал ее муж. – В общем, история неприятная. И теперь было очень трудно узнать адрес Мартина, но я не сомневаюсь, что он скоро приедет. Он занят на съемках какого-то фильма, как мне сказали, и, возможно, поэтому не успеет к похоронам.

– Если бы у него были хоть какие-то искренние чувства, он не позволил бы каким-то съемкам помешать ему приехать, – возразила миссис Фробишер-Пим.

– Моя дорогая, существует такая вещь, как контракт, и нарушение его условий грозит тяжелыми денежными штрафами. А я не думаю, что Мартин может позволить себе потерять крупную сумму денег. Не похоже, чтобы отец ему сколько-нибудь оставил.

– Значит, Мартин – младший сын? – вежливо спросил Уимзи, стараясь выказать больший, чем испытывал на самом деле, интерес к избитому сюжету этой деревенской мелодрамы.

– Нет, он старший из оставшихся. Дом и имение, конечно, перейдут ему, как положено по закону, но земля денег не приносит. Старый Бердок сколотил свое состояние на акциях каучуковых компаний во время бума, и деньги уйдут тому, кому он их оставил. Кто это, мы не знаем, потому что его завещание еще не найдено. Возможно, он оставил их Хэвиленду.

– Это младший сын?

– Да. Он подвизается в Сити: директор какой-то компании, занимающейся производством шелковых чулок, если не ошибаюсь. Здесь его редко видят. Но, едва услышав о смерти отца, он приехал. Остановился у Хэнкоков. Большой дом заперт с тех пор, как старый Бердок уехал в Штаты четыре года тому назад. Хэвиленд решил, что не стоит открывать его до тех пор, пока не станет ясно, что́ Мартин решил с ним делать. Поэтому-то тело и поместят в церкви.

– Конечно, так меньше хлопот, – сказал Уимзи.

– Да, безусловно. Однако я думаю, что Хэвиленду следовало бы проявить больше добрососедского уважения. Учитывая положение, которое Бердоки всегда занимали в деревне, люди вправе ожидать достойных поминок после погребения. Это традиция. Но эти деловые люди, в отличие от нас, мало чтят традиции. Ну и, естественно, поскольку Хэнкоки приютили Хэвиленда, ему неудобно возражать против свечей, ночных бдений и прочего.

– Возможно, – согласилась миссис Фробишер-Пим, – но было бы гораздо правильней, если бы Хэвиленд остановился у нас, а не у Хэнкоков, которых он даже не знает.

– Дорогая, ты забыла, что у нас с Хэвилендом Бердоком был весьма неприятный конфликт по поводу охоты на моих землях. После переписки, которая состоялась между нами, когда он последний раз был здесь, едва ли я предложил бы ему свое гостеприимство. Должен признать, что его отец занял тогда вполне здравую позицию, но Хэвиленд вел себя со мной слишком неучтиво и сказал нечто, чего я простить не могу. Впрочем, мы наверняка наскучили вам нашими разговорами о местной светской жизни, лорд Питер. Если вы закончили завтракать, не хотите ли пройтись по усадьбе? Жаль, что льет такой дождь и вы не сможете увидеть сад, который сейчас в самом цвету, но у меня есть несколько кокер-спаниелей, на которых вам, возможно, захочется взглянуть.

Лорд Питер выразил горячее желание посмотреть на спаниелей, и несколько минут спустя они уже хлюпали ботинками по гравиевой дорожке, которая вела к псарне.

– Ничего нет лучше здоровой сельской жизни, – сказал мистер Фробишер-Пим. – Зимний Лондон всегда действовал на меня угнетающе. Никак не найдешь себе дела. Хорошо съездить туда на день-другой, побывать в театре, но как вы живете там неделя за неделей, я понять не могу. Надо поговорить с Планкеттом насчет этой арки, – добавил он. – Что-то она качается.

Продолжая говорить, он оторвал обвисшую плеть с плюща. Растение содрогнулось, обдав душем шею Уимзи.

Спаниельша со своим выводком занимала удобное просторное стойло в конюшне. Появился моложавый мужчина в сапогах и лосинах, поприветствовал их и стал приносить по несколько щенят. Уимзи, усевшись на перевернутое ведро, с серьезным видом осматривал их одного за другим. Сука, осторожно обнюхав его ботинки и немного порычав, решила, что он заслуживает доверия, и радушно обслюнявила ему брюки.

– Постойте, – сказал мистер Форбишер-Пим, – сколько же им сейчас?

– Тринадцать дней, сэр.

– Она хорошо их кормит?

– Прекрасно, сэр. Ей в пищу добавляют солодовую муку. Судя по всему, это идет ей на пользу, сэр.

– Ну да. Планкетт высказывал сомнения по этому поводу, но я слышал очень хорошие отзывы об этом продукте. Планкетт не жалует эксперименты, и по большому счету я с ним согласен. А кстати, где Планкетт?

– Он неважно себя чувствует сегодня, сэр.

– Печально слышать, Мерридью. Опять ревматизм?

– Нет, сэр. Судя по тому, что сказала мне миссис Планкетт, у него небольшой шок.

– Шок? Какого рода шок? Надеюсь, с Элфом и Элси ничего не случилось?

– Нет, сэр. Насколько я понял, он что-то увидел, сэр.

– Что вы хотите сказать этим «что-то увидел»?

– По его словам, в некотором роде знамение, сэр.

– Знамение? Боже милостивый, Мерридью, это совсем на него не похоже. Я удивлен. Всегда считал Планкетта весьма рассудительным человеком. И какого рода знамение это было, по его мнению?

– Не могу сказать, сэр.

– Но ведь он упомянул, что́ это было, с его точки зрения.

Лицо Мерридью приобрело упрямое выражение.

– Я не могу сказать, сэр, поверьте.

– Так не пойдет. Я должен увидеть Планкетта. Он в коттедже?

– Да, сэр.

– Мы сейчас же туда отправимся. Вы ведь не возражаете, Уимзи? Я не могу позволить, чтобы Планкетт заболел. Если у него шок, нужно показаться врачу. Продолжайте, Мерридью, и позаботьтесь, чтобы ей было тепло и удобно. Сырость имеет свойство просачиваться через эти кирпичные полы. Я подумываю о том, чтобы покрыть их цементом, но это стоит немалых денег, конечно. Представить себе не могу, – продолжал он, ведя лорда Питера мимо оранжереи к опрятному коттеджу, построенному на обнесенном участке огорода, – что должно было случиться, чтобы вывести Планкетта из душевного равновесия. Надеюсь, ничего серьезного. Он, конечно, стареет, но он всегда был выше того, чтобы верить в «предзнаменования». Вы не поверите, какие идеи порой приходят в головы этим людям. Подозреваю, что он вчера хорошо посидел в «Усталом путнике» и, возвращаясь домой в темноте, испугался чьего-то вывешенного на просушку белья.

– Только не белья, – машинально поправил его Уимзи, обладавший дедуктивным складом ума, который тут же уловил ошибку, и одновременно с раздражением отметил, что дело-то пустячное.

– Вчера вечером лил дождь, а кроме того, был четверг. В среду и вторник погода была прекрасной, так что все успели высушить белье и вряд ли затеяли бы новую стирку в дождь.

– Ну-ну… Значит, что-то другое… какое-то сообщение или белый ослик старой миссис Гидден. Планкетт иногда чуточку перебирает, увы, но он очень хороший псарь, так что я смотрю на это сквозь пальцы. Здешний народ суеверен, и, если вы завоюете их доверие, они вам такого понарасскажут! Вы удивитесь, как далеко от магистральных путей цивилизации мы находимся. Не здесь, но совсем рядом, в пятнадцати милях отсюда, в Эбботс-Болтоне, человек может поплатиться жизнью, если подстрелит зайца. Ведьмы всякие и прочая нечисть…

– Я ничуть не удивлен. В некоторых уголках Германии вам и сейчас расскажут об оборотнях, якобы живущих в тамошних краях.

– Ну, вот мы и пришли. – Мистер Фробишер-Пим громко постучал в дверь коттеджа своей прогулочной тростью и, не дожидаясь разрешения, повернул ручку.

– Миссис Планкетт, вы дома? Можно войти? А! Доброе утро. Надеюсь, мы вам не помешали, но Мерридью сказал мне, что Планкетт нездоров. Это лорд Питер Уимзи – мой старый друг, вернее сказать, это я его старый друг, ха-ха!

– Доброе утро, сэр, доброе утро ваша светлость. Уверена, что Планкетт будет очень рад видеть вас. Пожалуйста, входите. Планкетт, мистер Пим пришел навестить тебя.

Сгорбившийся пожилой мужчина, сидевший у камина, повернул к ним скорбное лицо, привстал и пальцами коснулся лба, отдавая честь.

– Ну, Планкетт, что с вами случилось? – спросил мистер Фробишер-Пим с врачебным тактом, который усвоили сельские помещики для посещения своих «вассалов» у смертного одра. – Очень жаль, что вы не пребываете в добром здравии. Старые болячки достали?

– О нет, сэр, нет, благодарю вас, сэр. Сам-то я в полном порядке. Но было мне предзнаменование: недолго осталось мне небо коптить.

– Недолго коптить небо? Вздор, Планкетт! Вы не должны так говорить. Полагаю, у вас легкий приступ несварения и ничего больше. Знаю, они способны наводить тоску. Когда у меня случается один из миллиона таких приступов, я чувствую себя отвратительно. Выпейте касторки или доброй старой настойки из александрийского листа. Ничто не помогает лучше. И вы сразу перестанете говорить о предзнаменованиях и смерти.

– Против моей хвори, сэр, не поможет ничто. Тот, кто видел то, что видел я, никогда уже не оклемается. Но поскольку вы, сэр, и этот джентльмен здесь, не окажете ли вы мне любезность?

– Конечно, Планкетт, все, что хотите. Что нужно сделать?

– Записать мое завещание, сэр. Обычно это делал старый пастор, но этот новый молодой человек с его свечами и прочим – не думаю, что он сделает все правильно и по закону, сэр, а я не хочу, чтобы после моей смерти возникли какие-нибудь разногласия. Так что, поскольку времени у меня осталось немного, я был бы признателен, если бы вы четко, черным по белому написали, что я все свое скромное имущество завещаю Саре, а после нее – Элфу и Элси в равных долях.

– Разумеется, я сделаю это для вас, Планкетт, когда захотите. Но к чему сейчас эти разговоры о завещании? Богом клянусь, вы еще всех нас переживете.

– Нет, сэр. Я был человеком крепким и здоровым, не спорю, но меня призвали, сэр, и я должен идти. В конце концов это случается с каждым из нас, я знаю, но так страшно увидеть карету смерти, приехавшую за тобой, и знать, что внутри нее – мертвец, который никак не может упокоиться в могиле.

– Да бросьте, Планкетт, не хотите же вы сказать, что верите в эти стариковские бредни про карету смерти. Я считал вас человеком образованным. Что бы сказал Элф, если бы услышал, что вы несете подобный вздор?

– Ах, сэр, молодые знают не все, и в Божием мире существует гораздо больше того, что описано в книгах.

– Ну ладно, – сказал мистер Фробишер-Пим, сочтя этот довод неотразимым, – мы знаем, что «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам»[160], это так. Но к нашим временам это неприменимо, – добавил он противоречиво. – В двадцатом веке не существует привидений. Подумайте спокойно, и вы поймете, что ошиблись. Этому должно быть какое-то очень простое объяснение. Господи! Я помню, как миссис Фробишер-Пим однажды ночью проснулась и перепугалась до смерти, потому что ей показалось, будто кто-то повесился на двери нашей спальни. Глупая идея, потому что я благополучно спал рядом с ней в кровати и храпел, как она сказала, ха-ха! А если бы кому-то взбрело в голову повеситься, он не пришел бы в нашу спальню, чтобы сделать это. В страшном волнении она схватила меня за руку, и я пошел посмотреть, что ее так напугало. Как вы думаете, что это оказалось? Мои брюки, которые я повесил на подтяжках, с торчавшими из брючин носками! Клянусь! Ох и получил же я взбучку за то, что не кладу вещи на место!

Мистер Фробишер-Пим рассмеялся, а миссис Планкетт почтительно поддакнула:

– Ну вот, видишь?

Но ее муж покачал головой.

– Все может быть, сэр, – сказал он, – но я видел карету смерти прошлой ночью собственными глазами. Часы на церкви только пробили полночь, и я увидел, как она приближается по аллее вдоль стены старого монастыря.

– И почему это вы не спали в двенадцать часов ночи, а?

– Я был у сестры: ее сын получил увольнительную с корабля.

– И вы, осмелюсь предположить, выпили за его здоровье, Планкетт. – Мистер Фробишер-Пим укоризненно наставил на него указательный палец.

– Нет, сэр, не скрою, я выпил стакан или два эля, но я не был пьян. Жена подтвердит: я был достаточно трезв, когда пришел домой.

– Это правда, сэр. Вчера вечером Планкетт выпил немного, в этом я клянусь.

– Так что, вы говорите, это было, Планкетт?

– Я видел карету смерти, как я вам уже говорил, сэр. Она ехала по аллее, белая, как привидение, сэр, и не издавала ни единого звука, как мертвец, каковой в ней и был, сэр.

– Ну, проехал какой-то фургон, следовавший в Лимптри или Херриотинг.

– Нет, сэр, не фургон. Я сосчитал лошадей, их было четыре, все белые, и они проскакали мимо, ни разу не цокнув копытом и не звякнув упряжью. И это не было…

– Четыре лошади! Планкетт, у вас, должно быть, двоилось в глазах. В наших краях никто не ездит на четверке, разве что мистер Мортимер из Эбботс-Болтона, но он не катается по ночам.

– Их было четыре, сэр. Я их ясно видел. И это не был мистер Мортимер, потому что он ездит на дрожках, а это был большой тяжелый экипаж – без фонарей, но сам испускавший сияние, похожее на лунный свет.

– О, ерунда! Вы видели луну прошлой ночью? Нет, конечно, потому что стояла кромешная тьма.

– Не видел, сэр, но карета все равно сама сияла, как луна.

– Без фонарей, говорите? Интересно, что по этому поводу скажет полиция.

– Никакая смертная полиция не остановит этот экипаж, – презрительно сказал Планкетт, – так же как ни один смертный не сможет выдержать это зрелище. И это, сэр, было еще не самое плохое. Лошади…

– Они шли медленно?

– Нет, сэр. Они неслись галопом, только копыта не касались земли и не издавали ни единого звука. Я видел черную дорогу и белые копыта в футе над ней. И у лошадей не было голов.

– Не было голов?

– Да, сэр.

Мистер Фробишер-Пим рассмеялся.

– Стойте-стойте, Планкетт. Вы же не думаете, что мы это проглотим? Не было голов? Пусть даже призрак, но как он мог править безголовыми лошадьми? А что насчет вожжей?

– Можете смеяться, сэр, но вы же знаете, что с Божией помощью возможно все. Там было четыре белых лошади. Я совершенно отчетливо видел их, но ни голов, ни шей под хомутом не было, сэр. Я видел вожжи, сиявшие, как серебро, они тянулись до колец супони, а дальше ничего не было. Разрази меня гром на этом самом месте, сэр, если я не видел это собственными глазами.

– А кучер у этого удивительного экипажа был?

– Да, сэр, кучер был.

– Надо думать, тоже без головы?

– Да, сэр, тоже без головы. Во всяком случае, я ничего не видел над воротом его старомодного пальто с пелериной.

– Что ж, Планкетт, должен признать, что вы все описали очень обстоятельно. На каком расстоянии от вас проехало это… э-э-э… явление?

– Я проходил мимо военного мемориала, сэр, когда увидел, как оно приближается по аллее. Между нами было не больше двадцати – тридцати ярдов. Оно пронеслось мимо меня галопом и свернуло налево за каменный забор церковного двора.

– Так-так, звучит, конечно, странно, но ночь была темная, и с такого расстояния зрение могло вас обмануть. Если хотите моего совета, не думайте больше об этом.

– О, сэр, легко сказать, но все знают, что человек, увидевший карету смерти Бердоков, обречен на смерть в течение недели. Бунтовать против этого бессмысленно, сэр, это так. И если вы будете так любезны и поможете мне с завещанием, вы меня осчастливите, я умру с легким сердцем, потому что буду знать, что Сара и дети получат свою долю наследства.

Мистер Фробишер-Пим оказал ему любезность, хотя и вопреки собственной воле, в процессе составления завещания продолжая увещевать и бранить Планкетта. Уимзи поставил подпись как один из свидетелей, добавив от себя несколько утешительных слов:

– Я бы на вашем месте не слишком тревожился из-за этой кареты, – сказал он. – Будьте уверены: если это была карета Бердоков, она приезжала за душой старого сквайра. Вряд ли можно было ожидать, что она отправится за ним в Нью-Йорк, не так ли? Она просто готовится к завтрашним похоронам.

– Похоже на то, – согласился Планкетт. – Ее часто видели в окру́ге, когда умирал кто-нибудь из Бердоков. Но все равно: увидеть ее – большое несчастье.

Мысль о похоронах, однако, немного взбодрила его. Посетители еще раз попросили его больше не думать о плохом и отбыли.

– Не удивительно ли, что́ делает воображение с этими людьми, – сказал мистер Фробишер-Пим. – И они такие упрямые. Можно спорить с ними до посинения – все без толку.

– Да. Послушайте, давайте пройдемся до церкви и осмотрим место. Мне хотелось бы знать, как много он действительно мог увидеть оттуда, где стоял.

Приходская церковь Малого Доддеринга, как и многие деревенские церкви, стоит в некотором удалении от жилых домов. Главная дорога из Херриотинга, Эбботс-Болтона и Фримптона проходит мимо западных ворот церковного двора, за которыми располагается кладбище, утыканное старинными надгробиями. С южной стороны тянется узкая мрачная аллея, над которой смыкаются густые ветви вязов, она отгораживает церковь от еще более древних руин Доддерингского монастыря. На главной дороге, чуть дальше того места, где в нее вливается аллея старого монастыря, стоит военный мемориал, и отсюда дорога бежит прямиком в Малый Доддеринг. Две оставшиеся стороны церковного двора огибает еще одна аллея, которую в деревне называют просто задней аллеей. Она ответвляется от дороги на Херриотинг в сотне ярдов северней церкви, соединяется с дальним концом монастырской аллеи и окольными путями продолжается до Шутеринга, Андервуда, Хэмси, Трипси и Уика.

– То, что Планкетт, по его словам, видел, чем бы оно ни было, ехало из Шутеринга, – сказал мистер Фробишер-Пим. – Черная аллея ведет в обход, вдоль полей и одного или двух коттеджей, и само собой разумеется, что любой едущий из Фримптона или во Фримптон воспользуется главной дорогой. Из-за дождей аллея находится в очень плохом состоянии. Боюсь, даже ваших детективных способностей, дорогой Уимзи, не хватит, чтобы отыскать следы колес на этом современном асфальте.

– Едва ли, – согласился Уимзи, – особенно если призрачная колесница несется, не касаясь земли. Но ваши рассуждения представляются исключительно здравыми, сэр.

– Может, это была пара запоздавших телег, ехавших на рынок, – предположил мистер Фробишер-Пим, – а все остальное – предрассудки, боюсь, подогретые местным пивом. С такого расстояния Планкетт не мог видеть всех тех подробностей, касающихся кучера, сбруи и тому подобного, о которых рассказывал. И если карета не издавала никаких звуков, как он вообще мог ее заметить, раз шел в обратном направлении и уже миновал поворот? Не сомневаюсь: он услышал скрип колес, а остальное просто вообразил.

– Возможно, – сказал Уимзи.

– Да точно, – продолжал его хозяин. – А вот если фургоны действительно ехали без фонарей, надо обратить на это внимание. Это очень опасно, ведь кругом шныряют машины с моторами, я уже и раньше ставил этот вопрос всерьез. Не хотите осмотреть церковь, раз уж мы здесь?

Зная, что в сельской местности считается правилом приличия осмотреть церковь, лорд Питер выразил горячее желание сделать это.

– Теперь она всегда открыта, – сказал мировой судья, ведя спутника к западному входу. – Викарий считает, что церкви должны быть всегда открыты для отдельных богомольцев. Ну конечно, он ведь приехал из города. А тут люди всегда в поле, не придут же они в церковь в рабочей одежде и грязных ботинках. Они считают это неуважением, к тому же у них полно других дел. А кроме того – так я и сказал викарию – то, что церковь всегда открыта, чревато неподобающим поведением в ней каких-нибудь случайных личностей. Но он человек молодой, придется ему учиться на опыте.

Он толкнул дверь. Как только они вошли, их обдало странным спертым, застоявшимся запахом ладана, сырости и кухни – концентрированный экстракт англиканской церкви. Два алтаря, украшенные цветами и позолотой, кричаще яркие всполохи между густыми тенями и угнетающая архитектура маленького нормандского здания создавали противоречивое впечатление: было в этом что-то теплое и человечное, но в то же время экзотическое и незнакомое, холод и неприветливость, соприродные этому месту и его жителям.

– Придел Пресвятой Богородицы, как называет его Хэнкок, находящийся в южном боковом нефе, разумеется, новодел, – сказал мистер Фробишер-Пим. – Он вызвал много протестов, но епископ благоволит партии Высокой церкви[161], некоторые считают, что слишком благоволит. Впрочем, какое это имеет значение, в конце концов? Я уверен, что могу возносить свои молитвы с двумя престолами[162] так же хорошо, как с одним. И нужно отдать должное Хэнкоку: он очень хорошо ладит с молодежью. В нынешние времена мотоциклов заинтересовать молодых людей религией – это уже что-то. Эти ко́злы в южном приделе, полагаю, предназначены для гроба старика Бердока. А! Вот и викарий.

Худой человек в сутане появился из двери рядом с главным алтарем и направился к ним, неся в руке высокий дубовый подсвечник. Он одарил их профессиональной приветливой улыбкой. Уимзи быстро «поставил ему диагноз»: серьезный, нервный и не слишком интеллектуальный.

– Подсвечники только что доставили, – сказал викарий после того, как с представлениями было покончено. – Я боялся, что их не привезут вовремя, но теперь все в порядке.

Он поставил подсвечник рядом с ко́злами для гроба и увенчал его длинной свечой из желтого воска, которую достал из свертка, лежавшего на ближней скамье.

Мистер Фробишер-Пим ничего не сказал. Уимзи понял, что обязанность проявить интерес возложена на него, и постарался изобразить его на лице.

– Очень отрадно, – сказал ободренный мистер Хэнкок, – видеть, что люди начинают проявлять подлинный интерес к своей церкви. Мне не составило труда найти чтецов на сегодняшнюю ночь. Всего у нас их восемь. Начиная с десяти часов вечера они будут парами читать молитвы до тех пор, пока я сам не приступлю к исполнению своих обязанностей в шесть часов утра: начну служить мессу. Двое мужчин будут читать до двух часов, потом их сменят моя жена и дочь, время с четырех до шести утра любезно согласились взять на себя мистер Хаббард и молодой Роулинсон.

– Какой Роулинсон? – спросил мистер Фробишер-Пим.

– Клерк мистера Грэма из Херриотинга. Да, он не является членом нашего прихода, но он здесь родился и был настолько добр, что пожелал участвовать в бдении. Он приедет на своем мотоцикле. В конце концов, мистер Грэм много лет вел дела семейства Бердок, и не удивительно, что они желают отдать дань уважения тем или иным способом.

– Что ж, надеюсь, утром он будет достаточно бодр, чтобы исполнять свои прямые обязанности после бессонной ночи, – мрачно заметил мистер Фробишер-Пим. – Что же касается Хаббарда, это, конечно, его дело, но должен сказать, что для хозяина паба это странное занятие. Тем не менее, если он доволен и вы довольны, больше об этом сказать нечего.

– У вас очень красивая старинная церковь, мистер Хэнкок, – поспешил вклиниться Уимзи, предчувствуя неминуемую ссору.

– Да, действительно очень красивая, – согласился викарий. – Вы обратили внимание на эту апсиду? Большая редкость для сельской церкви иметь такую идеальную норманнскую апсиду. Не хотите подойти взглянуть на нее?

Когда они проходили мимо подвесной лампады, горевшей перед нишей, он преклонил колена.

– Видите ли, нам разрешена Резервация[163]. Епископ… – Он жизнерадостно болтал, пока они шли к алтарю, прерываясь лишь время от времени, чтобы привлечь внимание к красивым сиденьям мизерере[164] («Разумеется, изначально это была монастырская церковь»), пискине[165] с искусной резьбой или шкафу для хранения священных сосудов. («Большая редкость найти такие вещи в таком хорошем состоянии».) Уимзи помог ему перенести остальные подсвечники из ризницы и, когда с этим было покончено, присоединился к мистеру Фробишеру-Пиму, ждавшему у выхода.

– Кажется, вы говорили, что обедаете сегодня вечером у Ламсденов, – сказал мировой судья, когда они уселись покурить после ланча. – Как вы будете до них добираться? На машине?

– Я бы предпочел, чтобы вы одолжили мне одну из ваших верховых лошадей, – ответил Уимзи. – В городе редко выпадает возможность проехаться верхом.

– Конечно, мой дорогой, конечно. Только, боюсь, вам предстоит довольно «сырая» прогулка. Возьмите Полли Флендерс, ей будет полезно размяться. Вы уверены, что предпочитаете верховую поездку? У вас есть с собой подходящая одежда?

– Да, я прихватил пару старых бриджей, и в этом плаще мне ничего не страшно. Хозяева не ожидают, что я буду при полном параде. Кстати, как далеко до Фримптона?

– Девять миль по главной дороге, боюсь, она сплошь асфальтирована, но по обе стороны от нее – широкие травяные обочины. И, конечно, вы можете срезать около мили, проехав через общинный выгон. Когда вы собираетесь отбыть?

– Думаю, около семи. Скажите, пожалуйста, сэр, не сочтет ли миссис Фробишер-Пим неприличным с моей стороны, если я вернусь довольно поздно? Мы со стариком Ламсденом вместе воевали и, если начнем вспоминать былые времена, можем засидеться глубоко за полночь.

– Нет, конечно, нет! Это абсолютно нормально. Моя жена ничуть не будет возражать. Мы хотим, чтобы вы наслаждались своим пребыванием здесь и делали все, что хотите. Я дам вам ключ и не стану закрывать дверь на цепочку. Только попрошу вас сделать это, когда вы вернетесь.

– Разумеется. А что с лошадью?

– Я велю Мерридью быть начеку, он спит в комнате над конюшнями. Хотел бы я только, чтобы погода была получше. Боюсь, снова будет гололед. Да. О боже, боже! Это плохой прогноз для завтра. Кстати, возможно, вы повстречаетесь с похоронной процессией у церкви. Если поезд не опоздает, она как раз будет там в это время.

Видимо, поезд не опоздал, потому что, легким галопом подъехав к западным воротам церкви, лорд Питер увидел украшенный с большой помпой катафалк, подъезжавший к ним в окружении небольшой группы людей. Его сопровождали две траурные кареты, у кучера второй из них были какие-то сложности с лошадьми, и Уимзи догадался, что это та пара, которую одолжили у Мортимера. Придержав Полли Флендерс, он подъехал сбоку и занял почтительную позицию у края толпы. Гроб вынесли из катафалка и внесли в ворота, где его встречали мистер Хэнкок в полном церковном облачении, кадильщик и два факельщика. Эффект был несколько смазан дождем, который загасил свечи, но несмотря на это селяне, похоже, воспринимали церемонию как грандиозное представление и сочувственно перешептывались при виде корпулентного мужчины, одетого подобающе случаю в черный фрак и цилиндр, в сопровождении дамы в красивом траурном наряде и мехах. Это был Хэвиленд Бердок, известный как «чулочный король», младший сын покойного. Из катафалка извлекли огромное количество белых венков, встреченных с восхищением и одобрением. Хор довольно нестройно запел гимн, и собравшиеся длинной вереницей потянулись в церковь. Полли Флендерс энергично тряхнула головой, и Уимзи, сочтя это сигналом к отправлению, снова надел шляпу и иноходью направил лошадь к Фримптону.

Около четырех миль он ехал по главной дороге, извивавшейся по красивой лесистой местности и приведшей его к краю общинного выгона. Здесь дорога делала широкую петлю, огибая выгон, и плавно вливалась в деревню Фримптон. Уимзи на миг заколебался, учитывая, что уже темнело, а дорога и лошадь, на которой он ехал, были ему незнакомы. Однако тропа через выгон была хорошо утоптанной, и он решил ехать по ней. Полли Флендерс, похоже, хорошо знала ее и пошла по ней без колебаний. Мили через полторы тропа снова вывела их на главную дорогу, которая в этом месте раздваивалась, что немного смутило Уимзи, но электрический фонарь и указательный столб решили дело: через десять минут путешественник достиг своей цели.

Майор Ламсден был крупным веселым мужчиной, ничуть не унывавшим из-за того, что на войне потерял ногу. У него была такая же крупная веселая жена, многочисленная веселая семья и большой веселый дом. Вскоре Уимзи уже сидел перед камином, таким же большим и веселым, как все остальное в этой семье, потягивая виски с содовой и болтая с хозяевами о том о сем. Он с непочтительным удовольствием описал похоронную процессию Бердока, после чего перешел к истории о карете-призраке. Майор Ламсден рассмеялся.

– Это и впрямь диковинные места, – сказал он. – Тут даже полицейский не лишен суеверий. Помнишь, дорогая, как мне пришлось идти изгонять призрака с фермы Погсона?

– Конечно, помню, – охотно подхватила его жена. – Горничные тогда нарадоваться не могли: Триветт – это наш местный констебль – примчался сюда и едва не упал в обморок у нас в кухне, а они все окружили его, ахая и охая, и отпаивали нашим лучшим бренди, пока Дэн ходил на разведку.

– И как, нашли вы привидение?

– Привидение как таковое – нет, но мы нашли пару ботинок и половину пирога со свининой в пустом доме и отнесли все это на счет какого-нибудь бродяги. Тем не менее должен сказать, что странные вещи действительно случаются в здешних местах. Вот хотя бы те огни на общинном выгоне в прошлом году. Никто так и не смог объяснить их происхождение.

– Цыгане, Дэн.

– Возможно, но никто их так и не видел, и огни эти вспыхнули в самый неожиданный момент, во время проливного дождя. Стоило кому-нибудь приблизиться к одному из них, как он тут же гас – оставалось лишь мокрое черное пятно. Есть еще участок общинного выгона, который не любят животные, – возле так называемого Столба мертвеца. Мои собаки к нему и близко не подходят. Чудные животные. Я никогда ничего там не видел, но они обходят его стороной даже средь бела дня. У этого выгона вообще дурная репутация. Когда-то он был местом сбора разбойников с большой дороги.

– Бердоковская карета имеет какое-то отношение к разбойникам?

– Нет. Думаю, это был кто-то из давно умерших распутников-Бердоков. Член клуба «Адский огонь» или что-то вроде того. Обычная история. В здешней округе все в нее верят. Весьма полезная, кстати: заставляет прислугу сидеть дома по вечерам. Ну, пойдемте перекусим.

– Помните ту проклятую старую мельницу и три вяза возле свинарника? – спросил майор Ламсден.

– Господи, конечно! Вы тогда очень любезно снесли их для нас, а то по ним нас легко было засечь.

– Мы даже скучали по ним, когда их не стало.

– Слава богу, вы не скучали по ним, пока они были на месте. Хотя я скажу вам, по ком вы действительно скучали.

– По ком?

– По старой хавронье.

– Господи помилуй, да! Вы помните, как старый волынщик втащил ее в дом?

– Еще бы. Кстати, это напомнило мне… Вы знали Банторна?..

– Ну, я пожелаю вам доброй ночи, – сказала миссис Ламсден, – и оставлю предаваться вашим воспоминаниям.

– А вы помните тот неловкий момент, когда Попэм слетел с катушек?

– Нет. Меня тогда отправили сопровождать партию пленных в тыл. Но я слышал об этом. Хотя так и не узнал, что с ним сталось.

– Я отправил его домой. Теперь он женат и живет в Линкольншире.

– В самом деле? Что ж, полагаю, он ничего не мог с собой поделать. Он же был еще ребенком. А что случилось с Филпоттсом?

– О, Филпоттс…

– Где ваш стакан, старина? Вздор, дружище, вечер еще только начинается… И почему бы вам не остаться ночевать? Моя жена будет очень рада. Я вас устрою в мгновенье ока.

– Нет, огромное спасибо, но я должен ехать. Я обещал вернуться, и мне поручено закрыть дверь на цепочку.

– Как хотите, конечно, но дождь все еще идет. Не очень подходящая ночь для верховой поездки.

– В следующий раз приеду в седане. Ничего с нами не случится. Дождь полезен для лица: от него на щеках расцветают розы. Не надо беспокоить вашего конюха. Я сам оседлаю лошадь.

– Дорогой мой, никакого беспокойства.

– Нет, правда, старина, не надо.

– Ладно, я пойду с вами и сам помогу.

Порыв ветра с дождем ворвался в холл, когда они не без труда открыли дверь. Был второй час ночи, стояла кромешная тьма. Майор Ламсден снова стал уговаривать Уимзи остаться.

– Право, не могу, дружище, спасибо. Не хочу подвести свою хозяйку. Да не так уж все и плохо: сыро, но не холодно. Иди сюда, Полли, стой смирно, старушка.

Он уложил седло и затянул подпругу, Ламсден держал фонарь. Кобыла, наевшаяся и отдохнувшая, слегка пританцовывая, вышла из теплого денника, задрав голову и втягивая ноздрями сырой воздух.

– Ну, пока, старина. Приезжайте к нам снова. Прекрасно посидели.

– Замечательно! Видит бог, замечательно. Передайте мое почтение супруге. Ворота открыты?

– Да.

– Ну, всего хорошего!

– Всего хорошего!

Полли Флендерс, носом почуяв дорогу домой, успокоилась и приготовилась преодолеть девять миль. Как только они выехали за ворота, ночь показалась светлей, хотя дождь продолжал лить как из ведра. Где-то за царственными облаками пряталась луна, время от времени показываясь из-за них бледным пятном и отбрасывая еще более бледное отражение на мокрую дорогу. Уимзи с головой, полной воспоминаний, и желудком, полным виски, что-то напевал себе под нос.

Подъехав к развилке, он остановил лошадь, размышляя, ехать ли ему по тропе через выгон или придерживаться дороги. Поразмыслив, предпочел дорогу – не из-за зловещей репутации выгона, а из-за колдобин и кроличьих нор. Он вскинул вожжи, ободрил лошадь добрым словом и продолжил свой путь по дороге. Справа от него простирался общинный выгон, слева – поля, обсаженные высокими живыми изгородями, дававшими некоторое укрытие от проливного дождя.

Он преодолел подъем и проехал мимо того места, где верховая тропа снова соединялась с асфальтированной дорогой, когда легкая дрожь и запинка в шаге привлекли его внимание к Полли Флендерс.

– Держись, кобылка, – недовольно сказал он.

Полли тряхнула головой, немного продвинулась вперед и безуспешно попыталась восстановить легкий шаг.

– Тпр-ру-у! – произнес Уимзи и, натянув вожжи, остановил лошадь. – Да ты хромаешь на переднюю ногу, девочка моя, – сказал он, спешившись. – Ну почему это не случилось хотя бы за четыре мили до дома? – Впервые ему пришло в голову, насколько пустынна эта дорога. На ней не было ни одной машины. С таким же успехом можно было застрять в дебрях Африки.

Он ощупал ближнюю к нему лошадиную ногу. Кобыла стояла спокойно, не вздрагивая и не дергаясь. Уимзи был озадачен.

– Если бы это были старые добрые времена, – вслух сказал он, – я бы подумал, что она поймала камень. А что же…

Он поднял лошадиную ногу и при свете ручного фонарика внимательно осмотрел и ощупал копыто. Его диагноз подтвердился: стальная гайка, выпавшая, очевидно, из проезжавшего автомобиля, прочно застряла между стрелкой[166] и подошвой копыта. Ворча, он нащупал в кармане нож. К счастью, это был один из тех превосходных старомодных ножей, в которых кроме лезвий и штопора есть еще и хитроумное приспособление для извлечения инородных предметов из лошадиных копыт. Кобыла мягко ткнулась в него носом, когда он склонился над ее ногой. Работать было неудобно, пришлось засунуть фонарь под мышку, так как надо было освободить левую руку для инструмента, а правую – чтобы держать копыто. Тихо ругаясь, он случайно взглянул на дорогу впереди, и ему показалось, что он поймал отблеск чего-то движущегося. Увидеть, что это, было нелегко, потому что деревья в этом месте росли по обеим обочинам дороги, которая после выгона резко пошла под уклон. Это не могло быть машиной: свет слишком слабый. Вероятно, повозка с тусклым фонарем. Но двигался предмет слишком быстро для повозки. Уимзи озадаченно поразмышлял и вновь вернулся к своей работе.

Гайка никак не поддавалась, и лошадь из-за прикосновения к чувствительному месту отдергивала ногу, стараясь поставить ее на землю. Он успокаивал ее ласковым голосом и трепал по шее. Фонарь выпал у него из-под мышки. Он нетерпеливо ругнулся, поставил лошадиное копыто на землю, поднял фонарь, закатившийся в траву, а выпрямившись снова, посмотрел на дорогу и… увидел!

Оно приближалось из темноты, сгустившейся под сенью раскидистых мокрых деревьев, сияя слабым лунным светом. Не было слышно ни цокота копыт, ни грохота колес, ни позвякивания трензеля или уздечки. Уимзи увидел белые гладкие сияющие плечи с воротником, лежащим на них, словно огненное кольцо, окружающее пустоту. Он увидел сверкающие вожжи, обрезанные концы которых двигались взад и вперед, не продетые сквозь клещи хомута. Ноги, не касавшиеся земли, бежали быстро: шестнадцать бесшумных копыт несли бледные, словно состоящие из дыма тела. Кучер подался вперед, размахивая кнутом. У него не было ни лица, ни вообще головы, и вся его поза говорила об отчаянной спешке. Кучер был едва различим за стеной дождя, но Уимзи смутно заметил крутящиеся колеса и расплывшееся неподвижное белое пятно в окошке. Это явление – безголовый кучер, безголовые лошади и беззвучная карета – проскакало мимо галопом, оставив позади себя волну воздуха и звук, скорее даже не звук, а вибрацию. Следом вдруг взревел ветер, принесший с юга сплошной водяной щит.

– Боже милостивый! – сказал Уимзи и добавил: – Сколько же виски мы выпили?

Он повернулся и, напрягая зрение, посмотрел назад. Потом вспомнил о лошади и, не заморачиваясь больше фонариком, продолжил работать на ощупь. На сей раз гайка почти без сопротивления упала ему на ладонь. Полли Флендерс благодарно вздохнула и фыркнула прямо ему в ухо.

Уимзи прошел несколько шагов, держа ее под уздцы. Она шла твердо и уверенно. Гайка не оставила болезненной чувствительности. Уимзи сел в седло, пустил лошадь шагом, а потом внезапно повернул обратно.

– Я должен все осмотреть, – сказал он решительно. – Вперед, кобылка! Мы не позволим каким-то безголовым лошадям взять верх над нами. Совершенно неприлично разъезжать по округе без головы. Поехали, старушка. Через выгон. Мы перехватим их на пересечении дорог.

Напрочь забыв о своем хозяине и его имуществе, он снова пустил Полли Флендерс галопом по тропе.

Сначала ему показалось, что он различает впереди что-то белое, бледное и трепещущее. Но по мере того, как тропа и дорога расходились, потерял фантом из виду. Однако он знал, что боковых дорог здесь нет. Если с его лошадью ничего не случится, он должен догнать его до того, как он окажется на развилке. Полли Флендерс, легко повинуясь прикосновениям его каблука, неслась по верховой тропе с легкостью, порожденной хорошим знанием дороги. Менее чем через десять минут ее копыта вновь зацокали по асфальту. Уимзи осадил ее, развернул в направлении Малого Доддеринга и стал вглядываться в дорогу, но по-прежнему ничего не видел. Либо он сильно обогнал карету, либо она уже миновала это место на небывалой скорости, либо…

Он ждал. Ничего. Ливень прекратился, и луна снова пробилась через облака. Дорога казалась совершенно пустынной. Он бросил взгляд через плечо. Низко над землей появился тонкий луч света, который приближался к нему, вспыхивая то зеленым, то красным, то белым цветом. Наконец Уимзи различил, что это был полицейский на велосипеде.

– Плохая ночь, сэр, – сказал полицейский вежливо, но с вопросительной интонацией в голосе.

– Отвратительная, – согласился Уимзи.

– Для полного счастья мне только что пришлось чинить прокол в шине, – добавил полицейский.

– А вы не видели чего-нибудь проезжавшего здесь из Малого Доддеринга?

– Пока я здесь находился, ничего не было. А что конкретно вы имеете в виду, сэр?

– Мне показалось, я видел… – Уимзи колебался. Ему не хотелось выставлять себя дураком, – …карету, запряженную четверкой, – нерешительно продолжил он. – Она проехала мимо меня по этой дороге менее четверти часа назад к дальнему краю выгона. Я… я вернулся, чтобы посмотреть. Карета была необычной… – Он понял, что его история звучит весьма неубедительно.

Полицейский заговорил быстро и резко:

– Здесь ничего не проезжало.

– Вы уверены?

– Да, сэр. И, если позволите дать вам совет, возвращайтесь-ка лучше домой. Это пустынный участок дороги.

– Да, так и есть, – сказал Уимзи. – Что ж, доброй ночи, сержант.

Он развернул лошадь в направлении Малого Доддеринга и медленно двинулся в путь. По дороге он ничего не увидел, не услышал и никто мимо него не проехал. Теперь ночь стала светлой, и Уимзи убедился, что на всем его пути не было ни одного бокового съезда. Чем бы ни было то, что он видел, оно исчезло где-то на краю выгона, и уехало оно не по главной дороге и не по какой-то другой.

К завтраку Уимзи спустился довольно поздно и нашел своих хозяев очень взволнованными.

– Случилось нечто совершенно необычное, – сказала миссис Фробишер-Пим.

– Вопиющее! – добавил ее муж. – Я предупреждал Хэнкока, он не может сказать, что я его не предупреждал. Тем не менее как бы кто ни осуждал его деяния, такой гнусной выходке нет оправданий. Попадись они мне в руки, кем бы они ни были…

– Да что случилось? – спросил Уимзи, стоя у буфета и накладывая себе в тарелку запеченные почки.

– В высшей степени скандальное происшествие, – ответила миссис Фробишер-Пим. – Викарий сразу же пришел к Тому, кстати, надеюсь, мы вас не побеспокоили всей этой шумихой? Словом, когда мистер Хэнкок явился в церковь сегодня в шесть часов утра, чтобы провести раннюю службу…

– Нет-нет, дорогая, не так. Позволь мне рассказать. Когда Джо Гринч – это наш пономарь, он приходит первым и звонит в колокол, – так вот, когда он пришел, южная дверь была открыта настежь и в приделе, где должны были находиться чтецы, не было никого и ничего, кроме гроба. Мистер Гринч, разумеется, очень растерялся, но подумал, что Хаббард и Роулинсон устали и ушли домой. Поэтому он отправился в ризницу, чтобы подготовить облачение и все прочее, и, к своему изумлению, услышал изнутри женский голос. Он был так удивлен, что на миг потерял представление о том, где находится, но взял себя в руки и отпер дверь…

– Своим ключом? – спросил Уимзи.

– Ключ торчал в замочной скважине. Как правило, он висит на гвозде под занавеской возле орга́на, но в этот раз он торчал в замке́, где его не должно было быть. А в ризнице он нашел миссис Хэнкок с дочерью, полуживых от страха.

– Боже милостивый!

– Именно. Они рассказали совершенно невероятную историю. В два часа они приняли эстафету от другой пары чтецов и должным образом преклонили колени у гроба в приделе Божьей Матери, чтобы читать положенные молитвы. Они пробыли там, по их собственным подсчетам, минут десять, когда услышали шум у Большого алтаря, словно кто-то двигался там украдкой. Мисс Хэнкок очень отважная девушка, она встала с колен и в темноте пошла по проходу между рядами скамей; миссис Хэнкок следовала за ней, потому что, по ее словам, не хотела оставаться одна. Когда они дошли до крестной перегородки[167], мисс Хэнкок громко крикнула: «Кто здесь?» В ответ они услышали какое-то шуршание и такой звук, будто что-то опрокинули. Тогда мисс Хэнкок бесстрашно выхватила из клироса посох церковного старосты и бросилась вперед, полагая, как она сказала, что кто-то хочет украсть убранство с алтаря. Там находится прекрасный крест пятнадцатого века…

– Том, оставь в покое крест. В любом случае его не украли.

– Нет, не украли, но она подумала, что хотят украсть. Так или иначе, как только она дошла до ступеней алтаря – миссис Хэнкок шла, почти прижимаясь к ней сзади и умоляя ее быть осторожной, – кто-то метнулся с клироса, схватил ее за руку и, с ее же слов, впихнул в ризницу. И прежде чем она успела даже крикнуть, вслед за ней втолкнули миссис Хэнкок. Дверь захлопнули и заперли снаружи на ключ.

– Боже милосердный! Да вы тут в своей деревне не скучаете.

– Разумеется, – продолжил мистер Фробишер-Пим, – они ужасно испугались, что эти негодяи вернутся и убьют их, а кроме того, они были уверены, что церковь ограбили. Но окна в ризнице очень узкие и зарешеченные, так что им ничего не оставалось, кроме как ждать. Они прислушивались, но за дверью было тихо. Единственная их надежда была на то, что чтецы, заступающие в четыре часа, придут пораньше и застанут грабителей прямо на месте преступления. Но ожидание продолжалось и продолжалось, они услышали, как часы пробили четыре, потом пять раз, но никто не пришел.

– А что же тогда случилось с этим – как его?.. – и с Роулинсоном?

– Ни они, ни Гринч понятия не имеют. Однако они хорошенько осмотрели церковь и пришли к выводу, что ничего не украдено и не повреждено. Тут-то явился викарий, и они все ему рассказали. Он, естественно, был потрясен, и первой его мыслью, после того как он убедился, что украшения алтаря и ящик для пожертвований целы, было, что какие-то кенситисты[168] воруют облатки из этой, как ее…

– Дарохранительницы, – подсказал Уимзи.

– Да, точно. Это очень взволновало его, и он отпер дарохранительницу, чтобы проверить, но все облатки были на месте, и поскольку существовал только один ключ от дарохранительницы и он всегда висел на его цепочке от часов, было почти невероятно, чтобы кто-то подменил освященные облатки на неосвященные или устроил еще какой-нибудь розыгрыш. Он отправил мисс и миссис Хэнкок домой и осмотрел церковь снаружи. Первым, что он увидел, был лежавший в кустах напротив южного входа мотоцикл молодого Роулинсона. Так что следующей его идеей было искать Роулинсона и Хаббарда. Далеко ходить не пришлось. Обойдя церковь до северного входа, под которым находится кочегарка, он услышал страшный шум-гам: человеческие крики и удары в дверь, – позвал Гринча, они заглянули внутрь через крохотное окошко – и вот они, Хаббард и Роулинсон, орущие, вопящие и использующие самые шокирующие выражения. Судя по всему, на них напали так же, как на мисс и миссис Хэнкок, только еще до того, как они вошли в церковь. Роулинсон и Хаббард, насколько я понимаю, провели вечер вместе у Хаббарда и немного поспали внизу в подсобке, чтобы не будить дом рано, во всяком случае, так они говорят, хотя я рискну предположить, что они там выпивали. И если Хэнкок решил, что таков лучший способ подготовиться к походу в церковь и чтению молитв, то единственное, что я могу сказать, – я с этим не согласен. Тем не менее они вышли без малого четыре. Хаббард ехал на багажнике Роулинсонова мотоцикла. Они остановились у незапертых южных ворот, толкнули их и въехали, а потом, когда Роулинсон уже вел мотоцикл по внутренней дорожке, два или три человека – они точно не видели – выпрыгнули из-за деревьев. Произошла стычка, но, застигнутые врасплох и с мотоциклом, они не смогли оказать достойного сопротивления, к тому же нападавшие накинули им на головы одеяла или что-то вроде того. Всех подробностей я не знаю. Во всяком случае, их затолкали в кочегарку и заперли. Вероятно, они и до сих пор там, если никто еще не нашел ключ. Должен быть запасной ключ, но я не знаю, куда он делся. За ним посылали утром, но я его так и не видел.

– Значит, на сей раз ключ не оставили в замке?

– Нет. Пришлось посылать за слесарем. Я собираюсь сейчас туда, чтобы посмотреть, что можно сделать. Хотите со мной, если вы закончили завтракать?

Уимзи выразил полную готовность. Все, что содержало в себе загадку, всегда привлекало его.

– Вы, кстати, вернулись довольно поздно, – весело сказал мистер Фробишер-Пим, когда они вышли из дома. – Вспоминали старые времена, наверное?

– О да, – ответил Уимзи.

– Надеюсь, моя старушка доставила вас в полном порядке? Дорога там пустынная, не правда ли? Не думаю, что вы встретили на ней кого-нибудь страшнее себя самого, как говорится.

– Только полицейского, – солгал Уимзи. Он еще не решил, говорить или не говорить о фантоме кареты. Нет сомнений, что Планкетт очень обрадовался бы, узнав, что он не единственный, кому явилось «знамение». Но, с другой стороны, была ли та карета фантомом или просто иллюзией, порожденной выпитым виски, наложившимся на воспоминания? Теперь, на трезвую голову, Уимзи не был ни в чем уверен.

Прибыв в церковь, мировой судья и его гость увидели собравшуюся возле нее небольшую группу людей, среди которых выделялся энергично жестикулировавший викарий в сутане и биретте[169], а также местный полицейский в застегнутом наперекосяк кителе, достоинство стража порядка значительно умаляла деревенская малышня, вертевшаяся у него под ногами. Он только что закончил снимать показания с двух мужчин, освобожденных из кочегарки. Более молодой из них, розовощекий, дерзкий на вид парень лет двадцати пяти, как раз был занят тем, что осматривал свой мотоцикл. Он любезно приветствовал мистера Фробишер-Пима.

– Боюсь, они выставили нас дураками, сэр. Вы извините меня, пожалуйста, но мне нужно возвращаться в Херриотинг: мистеру Грэму не понравится, если я опоздаю на работу. Думаю, над нами подшутили какие-то местные весельчаки. – Он улыбнулся, нажал рычаг газа и отбыл в плотном облаке совершенно не обязательного выхлопа, от которого мистер Фробишер-Пим закашлялся. Товарищ молодого человека по несчастью, высокий, толстый, полностью соответствующий своему положению хозяина паба, сконфуженно улыбнулся мировому судье.

– Что ж, Хаббард, – сказал последний, – надеюсь, вы получили полезный опыт. Признаться, я удивлен, как человек ваших габаритов позволил запереть себя в каком-то угольном подвале, как мальчишку-озорника.

– Да, сэр, я сам удивился, – вполне добродушно ответил хозяин паба. – Когда мне на голову набросили одеяло, я был самым удивленным человеком во всей округе. Однако и я раз-другой врезал им по голеням, чтобы не забывали меня, – добавил он, засмеявшись при воспоминании.

– Сколько их было? – спросил Уимзи.

– Трое или четверо, кажется, сэр. Но я их не видел, могу догадываться только по голосам. Двое держали меня, в этом я уверен, молодой Роулинсон говорит, что его держал один, но очень сильный.

– Мы должны перевернуть каждый камень, но выяснить, кто это был, – взволнованно сказал викарий. – А, мистер Фробишер-Пим, идите посмотрите, что они натворили в церкви. Я думаю, что это был антикатолический протест. Мы должны еще благодарить Бога за то, что они не нанесли большего ущерба.

Он повел их внутрь церкви. Кто-то зажег два или три подвесных светильника в сумрачной алтарной части. При их свете Уимзи увидел, что шея орла на аналое украшена огромным красно-бело-синим бантом, а на пюпитре установлен большой плакат – очевидно, скопированный с газетного заголовка – «ВАТИКАН ЗАПРЕЩАЕТ НЕСКРОМНУЮ ОДЕЖДУ». На хорах с обеих сторон сидело по мягкому игрушечному медведю, они были неуклюжими, но дружелюбными на вид, и оба были якобы поглощены чтением перевернутых вверх ногами книг песнопений, а на бортиках перед ними лежали бесцеремонно неуместные экземпляры «Розовой»[170]. На кафедре чья-то озорная рука установила ослиную голову из кукольного театра, увенчанную красивым нимбом, вырезанным из золотой бумаги; ниже элегантно ниспадала ночная рубашка.

– Какое надругательство! – сказал викарий.

– Ну, Хэнкок, должен сказать, что вы сами навлекли это на себя, хотя я, разумеется, совершенно согласен, что подобного рода вещи допускать нельзя и осквернители должны быть найдены и сурово наказаны. Но вы должны понять, что многое в вашей церковной практике представляется этим людям папской чушью – это в лучшем случае, и, хотя тому, что они натворили, нет оправдания…

Его укоризненный голос напоминал монотонный собачий лай.

– …что я могу расценивать только как святотатственное деяние по отношению к Бердоку, человеку, который…

К этому времени полицейский разогнал зевак и стоял рядом с лордом Питером у крестной перегородки.

– Это вы были сегодня утром на дороге, сэр? Ну да, я признал вас по голосу. Вы нормально добрались домой? Никого не встретили?

В его голосе было нечто большее, чем праздное любопытство. Уимзи быстро повернулся к нему.

– Нет, я не встретил ничего… больше. Сержант, кто в этой деревне по ночам ездит в карете, запряженной четверкой белых лошадей?

– Я не сержант, сэр, и не жду повышения в ближайшее время. Что касается белых лошадей, то не могу сказать. Мистер Мортимер из Эбботс-Болтона имеет превосходных серых, он крупнейший конезаводчик в наших краях, но он не стал бы разъезжать в такой дождь, сэр. Как вы думаете?

– Конечно, это было бы неразумно.

– Да, сэр. И, – констебль наклонился к Уимзи и заговорил ему в ухо, – у мистера Мортимера есть голова на плечах, более того, у его лошадей – тоже.

– А вы когда-нибудь видели безголовых лошадей? – спросил Уимзи, несколько удивленный его замечанием.

– Нет, сэр, – ответил полицейский, подчеркнуто стараясь звучать убедительно, – я никогда не видел живую лошадь без головы. Но это, как говорится, к делу не относится. А вот что касается этого церковного дела, так это мальчишки устроили забавы ради, я уверен. Они не имели в виду ничего плохого, сэр, просто проказничали, как обычно. Что бы ни говорил викарий, сэр, это не кенситисты и не какие-нибудь инакомыслящие, как вы наверняка уже поняли. Просто мальчишки развлекались – и все.

– Я тоже пришел к такому выводу, – заинтересованно сказал Уимзи, – но мне хотелось бы знать, что вас навело на эту мысль.

– Господи помилуй, сэр, это же ясно как дважды два. Если бы это были кенситисты, разве они не ополчились бы прежде всего на кресты, иконы, лампады и на эту, как ее? – Он протянул мозолистый палец в сторону дарохранительницы. – Нет, сэр, эти ребята и пальцем не притронулись к вещам, которые называют святыми образа́ми, и не причинили никакого вреда столу для причастия. Так что, на мой взгляд, это не вопрос идейных разногласий, а скорее – мальчишеские шалости. И к гробу мистера Бердока они отнеслись с уважением, сэр, как вы видите. Это подтверждает, что в глубине души они не имели в виду ничего дурного, ведь правда, сэр?

– Абсолютно с вами согласен, – сказал Уимзи. – На самом деле они особо позаботились о том, чтобы не тронуть ничего, что церковники считают священным. Как давно вы здесь служите, офицер?

– В феврале будет три года, сэр.

– Когда-нибудь думали о том, чтобы переехать в город или заняться детективной деятельностью?

– Конечно думал, сэр, но одно дело хотеть – другое иметь.

Уимзи достал визитку из бумажника.

– Если вы когда-нибудь серьезно об этом задумаетесь, – сказал он, – передайте эту карточку старшему инспектору Паркеру и поговорите с ним. Скажите ему, что, по моему мнению, здесь у вас недостаточно возможностей для раскрытия своих способностей. Он мой большой друг, и я уверен, что он даст вам шанс.

– Я слышал о вас, милорд, – сказал довольный констебль. – Это очень великодушно с вашей стороны. Что ж, наверное, мне пора идти. Предоставьте это мне, сэр Фробишер-Пим, мы скоро здесь во всем разберемся.

– Надеюсь, – сказал мировой судья. – А вы, мистер Хэнкок, полагаю, теперь осознаете нежелательность оставлять двери храма открытыми на ночь. Ну, пошли, Уимзи, дадим им возможность привести церковь в подобающий вид к похоронам. Что вы там нашли?

– Ничего, – сказал Уимзи, пристально изучавший пол в приделе Богоматери. – Я испугался, что у вас тут завелись черви, но это оказалась всего лишь древесная пыль. – Стряхивая ее с рук, он вслед за мистером Фробишер-Пимом вышел из церкви.

Когда гостишь в деревне, от тебя ожидают, что ты будешь принимать участие в делах и развлечениях местной общины. Соответственно, лорд Питер, как положено, присутствовал на похоронах сквайра Бердока и лицезрел, как гроб благополучно предали земле под моросящим дождем, тем не менее, в присутствии многочисленной почтительной паствы. В ходе этой церемонии Уимзи был официально представлен мистеру и миссис Хэвиленд Бердок и имел возможность составить предварительное впечатление: дама была хорошо, но не сказать, чтобы очень хорошо, одета в довольно смелом стиле, как и следовало ожидать от леди, чей гардероб зиждется на шелковых чулках. Когда эта крупная статная женщина пожимала Уимзи руку, бриллианты больно впивались в нее. Хэвиленд был расположен дружелюбно: шелковым магнатам нет никакого резона относиться по-другому к богачам благородного происхождения. Похоже, он был осведомлен о репутации Уимзи как антиквара и коллекционера книг и с радостью пригласил его осмотреть старый дом.

– Мой брат Мартин все еще за границей, – сказал он, – но я уверен, что он был бы счастлив показать вам это место. Мне говорили, что там в библиотеке имеются весьма ценные старые книги. Мы пробудем здесь до понедельника, если миссис Хэнкок любезно потерпит нас. Удобно ли вам прийти завтра днем?

Уимзи сказал, что будет очень рад.

Миссис Бердок вклинилась, спросив, не соблаговолит ли лорд Питер сначала прийти к ним на чай в дом викария.

Уимзи сказал, что это очень любезно с ее стороны.

– Тогда решено, – сказала миссис Бердок. – Вы с мистером Пимом придете на чай, а потом мы все вместе отправимся в дом. Я сама его еще толком не видела.

– Он сто́ит того, чтобы на него посмотреть, – сказал мистер Фробишер-Пим. – Чудесный старый дом, но требует денег на содержание. Пока никаких новостей о завещании, мистер Бердок?

– Абсолютно никаких, – ответил Хэвиленд. – Это странно, потому что мистер Грэм – это солиситор[171], лорд Питер, – точно составлял одно завещание сразу после того, как у бедного Мартина случилось разногласие с нашим отцом. Он прекрасно помнит это.

– А помнит ли он, что было в завещании?

– Конечно, помнит, но считает неэтичным разглашать. Он из закаленной старой гвардии. Бедняга Мартин всегда называл его старым негодяем, впрочем, Грэм тоже никогда не одобрял Мартина, так что Мартин судил не совсем непредвзято. Кроме того, как говорит мистер Грэм, это было несколько лет тому назад, и вполне вероятно, что завещатель впоследствии отменил это завещание и составил новое в Америке.

– «Бедняга Мартин», похоже, не пользовался популярностью в здешних краях, – сказал Уимзи Фробишер-Пиму, когда они расстались с Бердоками и вернулись домой.

– Не пользовался, – ответил мировой судья. – У Грэма, во всяком случае. Лично мне парень скорее нравился, хотя и был немного бесшабашным. Но со временем, особенно после женитьбы, он остепенился. Странно, что они не могут найти завещание. Но если оно было оформлено в период ссоры, то наверняка составлено в пользу Хэвиленда.

– Думаю, Хэвиленд тоже так считает, – сказал Уимзи. – Он ведет себя со сдержанным удовлетворением. А благоразумный Грэм скорее всего отчетливо дал понять, что преимущество не на стороне ужасного Мартина.

Следующее утро выдалось прекрасным, и Уимзи, который, как предполагалось, должен был наслаждаться покоем и целебным свежим воздухом в Малом Доддеринге, обратился с прошением о дальнейшей аренде Полли Флендерс. Ее хозяин с радостью согласился и пожалел только о том, что не сможет составить компанию своему гостю, поскольку уже пообещал присутствовать на собрании попечительского совета работного дома.

– Но вы можете подняться к выгону и подышать там свежим воздухом, – предложил он. – Почему бы не доехать до Питеринг-Фрайерс, там развернуться, пересечь выгон до Столба мертвеца и обратный путь проделать по фримптонской дороге? Отличная прогулка, всего около девятнадцати миль. Вы успеете вернуться до завтрака, и даже спешить не придется.

Уимзи этот маршрут сразу понравился, тем более что он отлично совпадал с его собственными целями. У него была причина хотеть проехаться по фримптонской дороге при дневном свете.

– Только будьте осторожны у Столба мертвеца, – предупредила миссис Фробишер-Пим немного встревоженно. – Лошади имеют обыкновение шарахаться от этого места. Почему – не знаю. Люди, конечно, разное говорят…

– И все чушь, – закончил за нее муж. – Деревенские не любят это место, и их отношение к нему нервирует лошадей. Удивительно, как чувства наездника передаются лошади. У меня никогда не было неприятностей возле Столба мертвеца.

Даже в ноябрьский день дорога, ведущая в Питеринг-Фрайерс, была тихой и красивой. Солнечным утром труся по извилистым, продуваемым всеми ветрами дорогам, входящим в маршрут «Эссекс-Лейн тур», Уимзи чувствовал себя спокойным и счастливым. Бросок через выгон поднял ему настроение и вызвал приятное возбуждение. Он напрочь забыл про Столб мертвеца с его зловещей репутацией, как вдруг резкий рывок лошади в сторону от дороги, чуть не выбивший его из седла, напомнил ему о предупреждении хозяев. Не без труда он успокоил Полли Флендерс и остановил ее.

Он находился на высшей точке выгона, куда привела его верховая тропа, с обеих сторон окаймленная дроком и мертвыми папоротниками. Чуть впереди в его тропу вливалась другая, и на их пересечении стояло нечто, что он счел гнилым указательным столбом. Разумеется, он был невысоким, слишком толстым для дорожного знака, и на нем не было никаких указателей. Однако Уимзи показалось, что на обращенной к нему поверхности столба есть какая-то надпись.

Успокоив кобылу, он осторожно направил ее к столбу, но та, сделав несколько неуверенных шагов, рванула в сторону, дрожа и фыркая.

– Странно! – сказал Уимзи. – Если таково мое душевное состояние, передающееся лошади, то мне следует показаться врачу: должно быть, мои нервы в отвратительном состоянии. Ну же, старушка! Что с тобой?

Полли Флендерс, как бы извиняясь, в то же время решительно отказалась сдвинуться с места. Он слегка вдавил каблуки ей в бока. Она сделала шаг в сторону, отвела уши назад, и он увидел белую склеру протестующе скошенного глаза. Он соскочил с седла, взял лошадь под уздечку и попытался повести ее вперед. После недолгих увещеваний та пошла за ним, напряженно вытянув шею и ступая осторожно, словно шла по яичной скорлупе. Сделав с дюжину неуверенных шагов, она снова остановилась, вся дрожа. Он положил ладонь ей на шею – шея взмокла от пота.

– Черт возьми! – сказал Уимзи. – Я так или иначе прочту то, что написано на этом столбе. Если ты не хочешь подойти к нему, то стой здесь смирно. Хорошо?

Он отпустил уздечку. Кобыла стояла спокойно, опустив голову. Он оставил ее и пошел вперед, время от времени оглядываясь, чтобы убедиться, что она не намеревается рвануть наутек. Однако она стояла на месте, лишь беспокойно перебирая ногами.

Уимзи подошел к столбу. Это был прочный столб из древнего дуба, недавно покрашенный белой краской. Черная надпись тоже была обновлена, она гласила:

НА ЭТОМ МЕСТЕ

ПРИ ЗАЩИТЕ СОБСТВЕННОСТИ СВОЕГО ХОЗЯИНА

ДЖОРДЖ УИНТЕР

БЫЛ ПОДЛО УБИТ

ЧЕРНЫМ РАЛЬФОМ ИЗ ХЕРРИОТИНГА,

КОТОРОГО ВПОСЛЕДСТВИИ ПОВЕСИЛИ В ЦЕПЯХ[172]

НА МЕСТЕ СОВЕРШЕННОГО ИМ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

9 НОЯБРЯ 1674 ГОДА

СТРАШИСЬ ПРАВОСУДИЯ!

– Очень мило, – сказал Уимзи. – Без сомнения, это и есть Столб мертвеца. Полли Флендерс, похоже, разделяет отношение местных жителей к этому месту. Что ж, Полли, если таковы твои чувства, я не буду тебя неволить. Но могу ли я спросить, почему, если ты так чувствительна в отношении простого столба, ты с такой непоколебимой невозмутимостью перенесла встречу с каретой смерти и четырьмя безголовыми лошадьми?

Кобыла взяла губами полу его куртки и что-то прочавкала в нее.

– Просто так, – сказал Уимзи. – Я тебя отлично понял. Ты бы подошла, если бы могла, но ты действительно не можешь. Но эти лошади, Полли, неужели они не несли с собой серный дух из преисподней? Неужели от них не пахло ничем, кроме знакомого тебе запаха конюшни?

Он сел в седло, повернул голову Полли направо и пустил ее по широкому кругу в обход Столба мертвеца.

«Сверхъестественное объяснение, думаю, исключается, – размышлял он. – Не априори, что было бы ненадежно, а на основе явленного лошадью восприятия. Остается два варианта: виски и надувательство. Определенно требуется провести дальнейшее расследование».

Он продолжал раздумывать, тогда как Полли спокойно шла вперед.

«Предположим, я хотел бы по каким-то причинам напугать соседей видом призрачной кареты и безголовых лошадей. Я бы выбрал для этого темную дождливую ночь. Отлично. Именно такой ночь и была. Дальше… если бы я взял черных лошадей и покрасил их туловища белой краской… бедные животные, в каком бы они были состоянии. Нет! Как там Маскелайн и Девант[173] делают свои трюки, когда якобы отрезают людям головы? Разумеется, это должны быть белые лошади с наброшенными на голову черными войлочными покрывалами. Точно! И люминесцентная краска на сбруе, кое-где на лошадиных спинах и крупах, чтобы создать контраст и гарантировать, что все представление не останется невидимым. Это совсем нетрудно. Но лошади должны идти неслышно. Что ж, почему бы нет? Четыре прочных черных мешка, наполненные отрубями и привязанные к конским копытам, сделают шаг лошади бесшумным, особенно если дует ветер. Потом обмотать тряпками кольца уздечки, чтобы не звенели, и кончики постромок, чтобы не скрипели. Посадить на облучок кучера в белой ливрее и черной маске, поставить карету на резиновый ход, оттенить фосфором, хорошо смазать маслом все стыки, и, клянусь, получится нечто достаточно призрачное, чтобы напугать хорошо подвыпившего джентльмена на пустой дороге в половине третьего ночи».

Довольный своей догадкой, он весело постучал хлыстом по сапогу.

«Но, черт побери! Они ведь так и не проехали мимо меня снова. Куда они подевались? Карета и лошади не могут раствориться в воздухе. Должна быть какая-то боковая дорога, или, Полли Флендерс, ты все время водила меня за нос».

Лошадиная тропа наконец вышла на большую дорогу к уже знакомой развилке, где Уимзи повстречал полицейского. Неторопливо двигаясь домой, его светлость внимательно вглядывался в живую изгородь, тянувшуюся слева, надеясь обнаружить боковую дорожку, которая должна была существовать. Но поиски не увенчались успехом. Огороженные поля с навесными замками на воротах являли единственные разрывы в живой изгороди, и вскоре лорд снова оказался на том обсаженном по краям деревьями участке дороги, по которому две ночи назад пронеслась мимо него галопом карета смерти.

– Черт! – сказал Уимзи.

Ему первый раз пришло в голову, что карета могла развернуться и проехать обратно через Малый Доддеринг. Разумеется, ее было видно из церкви Малого Доддеринга в среду. Но в данном случае она прогалопировала в направлении Фримптона. По зрелом размышлении Уимзи пришел к заключению, что она ехала из Фримптона, обогнула церковь – против часовой стрелки, естественно, по задней аллее – и вернулась тем же путем, каким приехала. Но в таком случае…

– «Повернись, Уиттингтон!..»[174] – сказал Уимзи, и Полли Флендерс послушно развернулась обратно. – Она проехала через одно из этих полей, голову даю на отсечение.

Он пустил Полли медленным шагом вдоль узкой полоски травы справа от дороги и стал внимательно вглядываться в землю, словно абердинец, потерявший шестипенсовик[175].

Первые ворота вели во вспаханное поле, разровненное бороной и засеянное озимой пшеницей. Было очевидно, что никакой колесный транспорт не проезжал по нему уже много недель. Второе поле выглядело более многообещающе. Оно было отдано под пар, и въезд на него испещряли многочисленные колеи. При более тщательном осмотре, однако, становилось ясно, что передние ворота были единственными в изгороди. Сомнительно, чтобы таинственная карета заехала на поле, из которого не было выезда. Уимзи решил продолжить поиски.

Третьи ворота были в плохом состоянии. Их створки тяжело провисли на петлях, засов отсутствовал, ворота скреплялись многочисленными витками проволоки. Уимзи спешился, осмотрел их и убедился, что ее ржавая поверхность не была потревожена в последнее время.

До перекрестка оставалось еще двое ворот. Одни вели на вспаханное поле, борозды на котором оставались нетронутыми, но при виде последних сердце у Уимзи подпрыгнуло.

Земля здесь тоже была вспахана, но по краю поля шла широкая проторенная дорога, изрезанная залитыми водой колеями. Ворота не были заперты и держались просто на пружинной защелке. Уимзи изучил подступы к воротам. Среди широких колей, оставленных фермерскими повозками, виднелся след четырех узких колес с характерным рисунком резиновых шин. Он открыл ворота и въехал внутрь.

Дорога обрамляла пашню с двух сторон, в дальнем конце виднелись другие ворота и другое поле, на котором высились длинный холм из кормовой свеклы и два сарая. Услышав топот копыт Полли, из ближайшего сарая вышел мужчина с малярной кистью в руке и остановился в ожидании Уимзи.

– Доброе утро! – добродушно приветствовал его тот.

– Доброе утро, сэр.

– Чудесный день после дождя, не правда ли?

– Да, сэр, отличный.

– Надеюсь, я не совершил незаконного проникновения?

– Куда вы хотите проехать, сэр?

– Вообще-то я думал… Эй!

– Что-то не так, сэр?

Уимзи поерзал в седле.

– Боюсь, у меня подпруга немного ослабла. Она новая (это было правдой). Не взглянете ли?

Мужчина подошел ближе, чтобы посмотреть, Уимзи, соскочив на землю и сунув голову под живот лошади, тоже подергал за ремень.

– Да, нужно немного подтянуть.

– О! Большое спасибо. Кстати, это самый короткий путь до Эбботс-Болтона?

– Не до самой деревни, сэр, хотя можно и до нее доехать. Эта дорога ведет к конюшням мистера Мортимера.

– Ах да! Это его земля?

– Нет, сэр, это земля мистера Тофама, но мистер Мортимер арендует это поле и следующее, чтобы выращивать корм для лошадей.

– Ну конечно. – Уимзи посмотрел через изгородь. – Люцерна, полагаю. Или клевер?

– Клевер, сэр. И кормовая свекла для скота.

– О, мистер Мортимер держит не только лошадей, но и скот?

– Да, сэр.

– Здорово. Хотите сигарету? – Уимзи незаметно бочком приблизился к сараю и рассеянно заглянул в его темное нутро. В сарае хранился сельскохозяйственный инвентарь и стояла извозчичья пролетка старинной конструкции, которую, судя по всему, покрывали черным лаком. Уимзи вынул из кармана восковые спички. Коробок явно намок, и после двух или трех тщетных попыток зажечь спичку он отбросил его и чиркнул спичкой по стене сарая. Вспыхнувшее пламя осветило старомодный экипаж, неуместно «подкованный» резиновыми шинами.

– У мистера Мортимера, как я понимаю, прекрасный конезавод, – небрежно заметил Уимзи.

– Да, сэр, очень хороший.

– А серых у него, случайно, нет? Моя матушка – викторианский вкус, знаете ли, – обожает серых: для парадных выездов и тому подобного.

– В самом деле, сэр? Что ж, думаю, мистер Мортимер сможет угодить леди, сэр. У него есть несколько серых.

– Что вы говорите? Я должен поехать познакомиться с ним. Это далеко?

– Если по полям – миль пять-шесть, сэр.

Уимзи взглянул на часы.

– О боже! Боюсь, для сегодняшней прогулки это слишком далеко. Я обещал непременно вернуться к ланчу. Придется отложить на другой день. Огромное вам спасибо. Подпруга теперь в порядке? О, я безмерно вам благодарен. Вот, выпейте за меня и скажите мистеру Мортимеру, чтобы не продавал серых, пока я с ним не увижусь. Ну, доброго вам утра и еще раз спасибо.

Он направил Полли Флендерс к дому и поехал легкой рысцой. И только после того, как сарай скрылся из виду, он остановил лошадь, свесился с седла и внимательно осмотрел свои сапоги. Они были обильно облеплены отрубями.

– Должно быть, я набрался их в сарае, – сказал Уимзи. – Если так, то занятно: зачем было мистеру Мортимеру посреди ночной кромешной тьмы запрягать в старый экипаж своих серых, обмотав им копыта, да еще и скрыв головы? Нехорошо с его стороны. Это сильно напугало Планкетта. Заставило меня думать, что я пьян в стельку, а я это ненавижу. Следует ли мне сообщить об этом в полицию? Должно ли мне быть дело до шуток мистера Мортимера? Как ты думаешь, Полли?

Услышав свое имя, кобыла энергично тряхнула головой.

– Думаешь, нет? Возможно, ты и права. Допустим, мистер Мортимер устроил все это на спор. Кто я такой, чтобы вмешиваться в его забавы? Но в любом случае, – добавил лорд Питер, – я рад, что дело было не в Ламсденовом виски.

– А это библиотека, – сказал Хэвиленд, приглашая гостей войти. – Прекрасная комната и, как мне говорили, превосходная книжная коллекция, хотя в литературе я не силен. Боюсь, и отец не был в ней силен. Как видите, дом нуждается в ремонте. Не знаю, возьмется ли за него Мартин – ремонт, разумеется, потребует денег.

Оглядывая комнату, Уимзи поежился, скорее из сочувствия, чем от холода, хотя белый ноябрьский туман клубился за высокими окнами и проникал внутрь сквозь рассохшиеся рамы.

Длинная обветшалая комната в холодном неоклассическом стиле выглядела бы довольно меланхолично серым пасмурным днем, даже если бы в ней не было признаков небрежения, которые так ранят сердце коллекционера книг. Стены, до половины обставленные книжными стеллажами, выше были оштукатурены и поднимались к украшенному лепниной потолку. От сырости они покрылись причудливыми пятнами, там и сям их пересекали уродливые трещины, кое-где штукатурка отшелушилась чешуйками и упала пожелтевшими хлопьями. Казалось, что от книг тянуло холодной сыростью; кожаные переплеты облезали и гибли безвозвратно, зеленоватая плесень ужасающе расползалась от книги к книге. К общей безрадостной атмосфере добавлялся затхлый запах разлагающейся кожи и сырой бумаги.

– О боже, боже! – сказал Уимзи, уныло глядя на эту гробницу забытых знаний. С плечами, поникшими, словно перья на шее замерзшей птицы, с длинным носом и полуопущенными веками, он напоминал взъерошенную цаплю, бродящую вдоль застойного зимнего пруда.

– Какой здесь ледяной холод! – воскликнула миссис Хэнкок. – Мистер Бердок, вам следует устроить взбучку миссис Ловалл. Когда ее взяли сюда экономкой, я сказала мужу – правда, Филип? – что ваш отец выбрал самую ленивую женщину в Малом Доддеринге. Она должна была разводить огонь в каминах минимум два раза в неделю! Это просто позор, в каком состоянии она содержит дом.

– Да, вы правы, – согласился Хэвиленд.

Уимзи ничего не сказал. Он бродил вдоль книжных полок, время от времени доставая какой-нибудь том и просматривая его.

– Эта комната всегда производила гнетущее впечатление, – продолжал Хэвиленд. – Помню, когда я был ребенком, она внушала мне благоговейный страх. Мы с Мартином, бывало, листали тут книги, но всегда боялись, что нечто или некто выскочит на нас из темного угла. Что вы там нашли, лорд Питер? О, «Мартиролог Фокса»[176]. Господи, как эти картинки пугали меня в детстве! А еще было «Путешествие Пилигрима»[177] с жутким изображением Апполиона[178], шагающего по дороге, расставив ноги на всю ее ширину, – сколько раз я видел это в кошмарных снах! Постойте-ка. Раньше она, кажется, стояла в этом отсеке. Да, вот она. Память все возвращает. Кстати, она ценная?

– Нет, не очень. Но вот это первое издание Бёртона[179] стоит денег; правда, оно все в пятнах, вы бы отдали его почистить. А вот это – чрезвычайно хороший Боккаччо, берегите его.

– Джон Бокачо… «Пляска смерти». Хорошее название в любом случае. Это тот самый Бокачо, который писал фривольные рассказы?

– Да, – сухо подтвердил Уимзи. Он не любил такого отношения к Боккаччо.

– Никогда не читал, – сказал Хэвиленд, подмигнув жене. – Значит, они фривольные? Викарий, кажется, шокирован.

– О, ничуть, – сказал мистер Хэнкок, добросовестно демонстрируя широту взглядов. Et ego in Arcadia[180] – никто не примет духовный сан, не получив классического образования и не ознакомившись со многими гораздо более искушенными мирскими авторами, чем Боккаччо. Эти гравюры на дереве превосходны, на мой непрофессиональный взгляд.

– Они действительно превосходны, – поддержал его Уимзи.

– Помнится, есть здесь еще одна старинная книга с веселыми картинками, – сказал Хэвиленд. – Какая-то хроника… как же она называется?.. Как город в Германии, ну вы-то знаете… откуда родом тот палач. Недавно еще был опубликован его дневник[181]. Я его прочел, но он меня не очень впечатлил: и наполовину не такой жуткий, как книги Харрисона Эйнсворта. Как же называется этот город?

– Нюрнберг? – подсказал Уимзи.

– Точно. Конечно, «Нюрнбергские хроники». Интересно, она стоит все там же? Раньше стояла вон там, у окна, если я правильно помню.

Он прошел к последнему отсеку, находившемуся у самого окна. Здесь сырость нанесла самый большой урон. Оконное стекло было разбито, и дождь проникал внутрь.

– Куда же она подевалась? Большая такая книга в тисненом кожаном переплете. Хотелось бы мне снова ее полистать. Сто лет ее не видел.

Его взгляд рассеянно скользил по полкам. Уимзи с его инстинктом книголюба первым нашел «Хроники», засунутые в самый конец полки и прижатые к внешней стене. Он уцепился пальцем за верхний край корешка и потянул, но, увидев, что кожа расползается, вынул соседнюю книгу и только после этого осторожно, придерживая всей ладонью, снял с полки «Хроники».

– Вот она. Но, боюсь, в очень плохом состоянии. А это что?

Когда он отодвинул книгу от стены, на пол упал сложенный лист пергамента, который она прижимала. Он наклонился и поднял его.

– Послушайте, Бердок, это не то, что вы ищете?

Хэвиленд Бердок, рывшийся на нижних полках, от чего кровь прилила к его лицу, быстро выпрямился.

– Боже милостивый! – вскричал он, сначала покраснев еще больше, а потом побледнев от волнения. – Ты только посмотри, Винни! Это же отцовское завещание. Какое неожиданное место, кто бы стал искать его здесь?

– Это в самом деле завещание? – взволнованно спросила миссис Хэнкок.

– Никаких сомнений, – холодно заметил Уимзи. – «Последняя воля и завещание Саймона Бердока». – Он вертел запачканный документ так и сяк, осматривая его от передаточной надписи в самом конце до пустого оборота пергамента.

– Вот так так! – сказал мистер Хэнкок. – Очень странно. Похоже, то воля провидения, что вы сняли именно эту книгу.

– Так что там говорится в завещании? – в некотором возбуждении спросила миссис Бердок.

– Прошу прощения, – сказал Уимзи, передавая ей пергамент. – Да, вы верно заметили, миссис Хэнкок, действительно кажется, будто мне предначертано было найти его. – Он снова скорбно посмотрел на книгу, обводя пальцем влажные пятна гнили, проникшей через переплет дальше на страницы и почти уничтожившей выходные данные.

Тем временем Хэвиленд Бердок разложил завещание на ближайшем столе. Его жена перегнулась через его плечо. Едва сдерживая любопытство, Хэнкоки стояли рядом, ожидая результата. Уимзи, искусно изображая невмешательство в семейное дело, изучал стену, к которой были прижаты «Хроники», ощущая под пальцами ее влажную поверхность и всматриваясь в гнилое пятно, принявшее форму ухмыляющегося лица. Он сравнивал его с соответствующим ущербом на книге и безутешно качал головой.

Мистер Фробишер-Пим, который куда-то отлучался ненадолго и был поглощен старинной книгой о подковывании лошадей, теперь приблизился и спросил, чем все так взволнованы.

– Вот послушайте! – воскликнул Хэвиленд. Голос как будто был спокойным, но в нем клокотал сдерживаемый триумф, светившийся и в его глазах. – «Я завещаю все, что будет принадлежать мне в момент смерти…» Ну, тут длинный перечень имущества, это неважно… «Моему старшему сыну Мартину».

Мистер Фробишер-Пим присвистнул.

– Слушайте дальше: «Моему старшему сыну Мартину на тот период, пока тело мое не будет предано земле. Но, как только меня похоронят, я предписываю все наследство передать моему младшему сыну Хэвиленду…»

– Боже милостивый! – сказал мистер Фробишер-Пим.

– Тут много чего еще, – сказал Хэвиленд, – но это суть завещания.

– Дайте-ка взглянуть, – попросил мировой судья.

Он взял завещание у Хэвиленда и с хмурым видом прочел его от первой до последней строчки.

– Все правильно, – сказал он. – Никаких сомнений быть не может. Мартин имел собственность и снова потерял ее. Как затейливо придумано. До вчерашнего дня все принадлежало ему, хотя никто об этом не знал. А теперь все ваше, Бердок. Это, конечно, самое странное завещание, какое я когда-либо видел. Вы только представьте: Мартин – наследник до момента похорон. А теперь… Что ж, Бердок, я должен вас поздравить.

– Спасибо, – сказал Хэвиленд. – Это очень неожиданно. – Он нервно рассмеялся.

– Какая странная идея! – воскликнула миссис Бердок. – А что, если бы Мартин был дома? Это просто удача, что его не было. Все обернулось бы страшной неловкостью. А вдруг он попытался бы остановить похороны?

– Да, – подхватила миссис Хэнкок. – Мог бы он что-нибудь сделать? Кто распоряжается похоронами?

– Обычно душеприказчики, – сказал мистер Фробишер-Пим.

– А кто является душеприказчиком в данном случае? – поинтересовался Уимзи.

– Не знаю. Дайте посмотрю. – Мистер Фробишер-Пим снова внимательно изучил документ. – Ага, вот! «Я назначаю своих сыновей, Мартина и Хэвиленда, исполнителями моей воли». Невероятное распоряжение.

– Я бы назвала его нечестным и нехристианским! – воскликнула миссис Хэнкок. – Оно могло бы породить большую беду, если бы завещание не было – хвала провидению – на это время потеряно!

– Тише, дорогая! – сказал ее муж.

– Боюсь, – задумчиво произнес Хэвиленд, – что в этом и заключалась идея моего отца. Нет смысла притворяться, будто он не был злобным человеком. Был. И я думаю, он смертельно ненавидел и меня, и Мартина.

– Не говорите так, – взмолился викарий.

– Нет, все именно так. Он испортил жизнь нам обоим и, совершенно очевидно, вознамерился продолжать портить ее и после смерти. Если бы он увидел, что мы перерезаем глотки друг другу, он был бы чрезвычайно доволен. Так что, викарий, притворяться бесполезно. Он ненавидел нашу мать и ревновал ее к нам. Это всем известно. Вполне вероятно, что это тешило его извращенное чувство юмора – представлять, как мы будем ссориться над его телом. К счастью, он перехитрил сам себя, спрятав завещание здесь. Теперь он похоронен и проблема решилась сама собой.

– Вы в этом уверены? – спросил Уимзи.

– Конечно, – сказал мировой судья. – Имущество переходит к мистеру Хэвиленду Бердоку, как только тело его отца будет предано земле, что и произошло вчера.

– А в этом вы уверены? – повторил Уимзи. Он переводил насмешливый взгляд с одного на другого, и губы его кривило подобие иронической ухмылки.

– Уверены ли мы? – воскликнул викарий. – Дорогой лорд Питер, вы сами присутствовали на похоронах и видели, как его погребли.

– Я видел, как погребли гроб, – мягко ответил Уимзи. – А то, что в нем было тело, – просто неподтвержденное предположение.

– Я считаю, что это неподобающая шутка, – сказал мистер Фробишер-Пим. – Нет никаких оснований предполагать, что тела в гробу не было.

– Я видел его в гробу, – вклинился Хэвиленд. – И жена моя видела.

– И я тоже, – подхватил викарий. – Я присутствовал, когда его переносили из временного гроба, в котором он пересек океан, в постоянный, из дуба и свинца, предоставленный Джолиффом. И если требуются еще свидетели, то вы можете расспросить самого Джолиффа и его служащих, которые положили тело в гроб и закрутили крепления.

– Все верно, – сказал Уимзи. – Я не отрицаю, что тело находилось в гробу, когда его установили в церковном приделе. Я только сомневаюсь, было ли оно в нем, когда его опускали в могилу.

– Неслыханное предположение, лорд Питер, – сурово сказал мистер Фробишер-Пим. – Могу я поинтересоваться, на чем оно основано? И если тела нет в гробу, не откажете ли вы в любезности сообщить, где оно, по вашему мнению, может находиться?

– Охотно, – сказал Уимзи. Он сел на край стола, скрестил ноги и, глядя на собственные руки, стал загибать пальцы, перечисляя свои соображения. – Думаю, эта история начинается с молодого Роулинсона. Он служит в офисе мистера Грэма, который составлял завещание, и наверняка знает оговоренные в нем условия. Знает их и мистер Грэм, но я никоим образом не подозреваю, что он замешан во всем этом. Судя по тому, что я о нем слышал, он не из тех людей, которые принимают чью-либо сторону, во всяком случае, он точно не на стороне Мартина.

Когда из Штатов пришла телеграмма с известием о смерти мистера Бердока, молодой Роулинсон, полагаю, вспомнил об условиях, прописанных в завещании, и понял, что Мартин, пребывая за границей, окажется в невыгодном положении. Кстати, Роулинсон весьма привязан к вашему брату.

– Мартин вечно якшался с никчемной молодежью и попусту тратил с ними время, – хмуро согласился Хэвиленд.

Викарий почувствовал, что это заявление требует корректировки, и пробормотал, что Мартин всегда отлично находил общий язык с деревенской молодежью.

– Совершенно верно, – сказал Уимзи. – Я думаю, что молодой Роулинсон счел справедливым дать Мартину равный шанс на защиту своего наследства. Он не хотел ничего говорить о завещании – которое могло найтись, а могло и не найтись – и, возможно, думал, что, даже если оно найдется, могут возникнуть трудности. Так или иначе, он решил, что лучше всего выкрасть труп и держать его непогребенным, пока Мартин не приедет и не разберется во всем сам.

– Это небывалое обвинение… – начал мистер Фробишер-Пим.

– Возможно, я ошибаюсь, но такова моя идея, – перебил его Уимзи. – Во всяком случае, получается чертовски хорошая история. Итак, потом Роулинсон понял, что один такое мероприятие не потянет, начал искать помощника и остановился на мистере Мортимере.

– На Мортимере?

– Я лично не знаком с мистером Мортимером, но, судя по тому, что я о нем слышал, он человек азартный и при этом располагает кое-какими возможностями, каких нет ни у кого. Роулинсон и Мортимер объединили усилия и выработали план действий. Конечно, мистер Хэнкок, вы им очень помогли с этой вашей идеей ночного бдения. Без него, не знаю, получилось ли бы у них осуществить этот план.

Мистер Хэнкок смущенно издал квакающий звук.

– План состоял в следующем. Мистер Мортимер предоставляет покрытый люминесцентной краской старинный экипаж с четверкой белых лошадей, на головы которых накинуты черные покрывала, чтобы изображать «карету смерти» Бердока. Преимущество этой идеи в том, что никто не стал бы особо разбираться с этим «явлением», поскольку его уже видели болтающимся вокруг церковного двора в потусторонний час ночи. Тем временем молодой Роулинсон вызывается читать молитвы ночью в церкви и находит себе рискового напарника, который готов участвовать не только в бдении, но и в игре. Он договаривается с хозяином паба и сочиняет сказку для мистера Хэнкока, чтобы застолбить дежурство с четырех до шести. Вам не показалось странным, мистер Хэнкок, что он так горячо желал приехать ночью аж из Херриотинга?

– Я привык к ревностному отношению моих прихожан к делам церкви, – сдержанно ответил мистер Хэнкок.

– Да, но Роулинсон не принадлежит к вашей пастве. Так или иначе, все сработало. В среду ночью была проведена генеральная репетиция, которая напугала вашего человека, Планкетта, до истерики, сэр.

– Я думал, что это и вправду была… – сказал мистер Фробишер-Пим.

– В четверг ночью, – продолжил Уимзи, – заговорщики были готовы: к двум часам утра они спрятались в приделе, дождались, когда миссис и мисс Хэнкок займут свои места, и устроили шурум-бурум, чтобы привлечь их внимание. Когда дамы отважно двинулись выяснять, что происходит, они выскочили и затащили их в ризницу.

– Боже милостивый! – воскликнула миссис Хэнкок.

– В это же время «карета смерти», как и ожидалось, подъехала к южным воротам и, думаю, объехала церковь по задней тропе, хотя не уверен. Потом Мортимер и двое других вынули забальзамированное тело из гроба и вместо него положили мешки с песком. Я это знаю, потому что утром нашел немного песка, просыпавшегося на пол придела Богоматери. Тело они положили в карету, и Мортимер отбыл с ним. Они проехали мимо меня на дороге, ведущей в Херриотинг, в половине третьего, так что времени на свою авантюру они потратили немного. Возможно, Мортимер был один, но вполне вероятно, что с ним был кто-то еще, чтобы следить за телом, пока сам он, в черной маске, изображал безголового кучера. Впрочем, тут я не уверен. Они по полям проехали через последние ворота перед развилкой, где одна из дорог ведет во Фримптон, до стоящих там сараев. Здесь они оставили карету – я это знаю, потому что сам видел сарай, в котором они в том числе надевали на копыта лошадей мешочки с отрубями. Что касается трупа, то я думаю, что его сразу увезли оттуда на машине, а лошадей забрали на следующий день. Но это детали. Я не знаю, куда они дели труп, но уверен, если пойти к Мортимеру и спросить, он заверит вас, что труп не в земле.

Уимзи сделал паузу. Мистер Фробишер-Пим и Хэнкоки выглядели озадаченными и сердитыми, лицо Хэвиленда позеленело. На щеках у миссис Хэвиленд алели пятна, уголки губ опустились.

Уимзи взял «Нюрнбергские хроники» и, ласково гладя обложку, продолжил:

– Тем временем Роулинсон и его помощник установили в церкви свою бутафорию, чтобы навести на мысль о протестантском демарше. Когда они аккуратно выстроили декорацию, им оставалось только запереть себя в кочегарке и выбросить ключ в окно. Возможно, вы там его найдете, мистер Хэнкок, если захотите поискать. Кстати, вам не показалось, что история о нападении на них двух или трех мужчин была «жидковата»? Хаббард – здоровенный дюжий мужик, да и Роулинсон – крепкий парень, тем не менее, по их собственному рассказу, их затолкали в кочегарку, как беспомощных детей, не нанеся при этом ни единой царапины. Ищите молодцев в клеенчатых плащах, дорогой сэр, ищите молодцев в клеенчатых плащах![182]

– Послушайте, Уимзи, вы уверены, что не фантазируете? – спросил мистер Фробишер-Пим. – Нужно иметь твердые доказательства, прежде чем…

– Конечно, – сказал Уимзи. – Получи́те ордер в Министерстве внутренних дел. Откройте могилу, и вы увидите, правда это или просто плод моего больного воображения.

– Я считаю, что весь этот разговор отвратителен! – выкрикнула миссис Бердок. – Не слушай этого, Хэвиленд. Представить себе не могу ничего более бессердечного, чем на второй день после похорон твоего отца сидеть здесь и придумывать такую мерзкую историю. Она не стоит и минуты твоего внимания. Ты, разумеется, не позволишь потревожить тело отца. Это ужасно. Это святотатство.

– Это действительно очень неприятная процедура, – угрюмо подтвердил мистер Фробишер-Пим, – но если лорд Питер серьезно выдвигает такую невероятную теорию, в которую почти невозможно поверить… – Уимзи пожал плечами, – …то я вынужден напомнить вам, мистер Бердок, что ваш брат по возвращении может настоять на расследовании дела.

– Нет, он не может, правда? – сказала миссис Бердок.

– Разумеется, может, Винни, – жестко одернул ее мистер Бердок. – Он исполнитель завещания и имеет такое же право эксгумировать отца, как я – запретить эксгумацию. Не будь дурой.

– Если бы у Мартина была хоть капля порядочности, он бы тоже запретил, – выпалила миссис Бердок.

– Что ж, – сказала миссис Хэнкок, – каким бы шокирующим это ни казалось, речь идет о деньгах. Мистер Мартин может счесть это своим долгом перед женой и семьей, если она у него будет…

– Все это нелепо, – решительно сказал Хэвиленд. – Я не верю ни единому слову. Если бы верил, я бы первый предпринял шаги к расследованию – не ради справедливости в отношении Мартина, а по собственной инициативе. Но если вы хотите, чтобы я поверил, что такой ответственный человек, как Мортимер, способен похитить труп и осквернить церковь… Я специально называю вещи своими именами, чтобы показать, насколько абсурдно и немыслимо такое предположение. Наверное, лорд Питер Уимзи, который, как я понимаю, общается с преступниками и полицейскими офицерами, в отличие от меня находит подобную идею возможной. Мне очень жаль, что его душа, судя по всему, стала невосприимчива к любым благородным чувствам. Это все, что я хотел сказать. Мое почтение.

Мистер Фробишер-Пим вскочил.

– Постойте, постойте, Бердок, не надо вставать в позу. Я уверен, что лорд Питер не хотел допустить бестактность. Должен признаться, я думаю, что он ошибается, но, ей-богу, в деревне все так встревожены в последние дни, что я не удивлюсь, если кто-нибудь заподозрит, что за всем этим что-то кроется. Ладно, забудем об этом и давайте наконец уйдем из этой ужасно холодной комнаты. Уже почти время обеда. Господи, Агата будет волноваться.

Уимзи протянул руку Бердоку, который нехотя пожал ее.

– Простите, – сказал Уимзи. – Я, знаете ли, страдаю гипертрофированным воображением. Вероятно, гиперфункция щитовидной железы. Не обращайте на меня внимания. Я приношу свои извинения и все такое.

– Не думаю, лорд Питер, – язвительно сказала миссис Бердок, – что вам следует упражнять ваше воображение в ущерб хорошему тону.

Уимзи смущенно вышел за ней из комнаты. Видимо, он был настолько расстроен, что унес под мышкой «Нюрнбергские хроники» – странный для него поступок в сложившихся обстоятельствах.

– Я чрезвычайно удручен, – сказал мистер Хэнкок.

Он пришел после воскресной вечерней службы по просьбе Фробишер-Пимов и сидел теперь, выпрямив спину, на стуле с покрасневшим от волнения лицом.

– Никогда бы не поверил, что Хаббард на такое способен. Для меня это стало тяжелым потрясением. И дело не в том, что выкрасть покойного прямо из церкви – ужасное злодеяние, хотя так оно и есть. Дело еще и в его лицемерии, в надругательстве над святынями, в использовании священного ритуала для достижения мирских целей. Он ведь присутствовал на похоронах, мистер Фробишер-Пим, и демонстрировал свою скорбь и уважение. Даже теперь он едва ли сознает греховность своего поведения. Я очень остро это чувствую и как священник, и как пастор.

– Ну ладно, Хэнкок, – сказал мистер Фробишер-Пим, – вы должны быть снисходительны. Хаббард – неплохой парень, но не следует требовать тонкости чувств от представителя его класса. Вопрос в том, что нам со всем этим делать. Мистеру Бердоку следует все рассказать, конечно. Ужасно неловкая ситуация. Господи! Говорите, Хаббард сознался, что участвовал в заговоре? Как ему такое в голову пришло?

– Я припер его к стенке, – сказал приходский священник. – Поразмыслив над словами лорда Питера, я страшно обеспокоился и подумал – не могу сказать почему, – что в его рассказе, каким бы диким он ни казался, может быть правда. Я так разволновался, что вчера вечером сам подмел пол в приделе Божьей Матери и нашел немалое количество опилок в мусоре. Это навело меня на мысль поискать ключ от кочегарки, и я нашел-таки его в кустах неподалеку, точнее, в двух шагах от окна кочегарки. Я искал наставления в молитве и спрашивал совета у жены, чье мнение очень ценю, и пришел к решению поговорить с Хаббардом после мессы. Для меня было большим облегчением, что он не явился на раннюю обедню. В тогдашнем моем душевном состоянии я мог почувствовать сомнения.

– Конечно-конечно, – немного нетерпеливо сказал мировой судья. – Значит, вы прижали его и он сознался?

– Да. Мне жаль это говорить, но он не выказал никаких угрызений совести. Даже смеялся. Это был очень болезненный разговор.

– Не сомневаюсь, – посочувствовал ему мистер Фробишер-Пим и продолжил, вставая: – Нам нужно пойти к мистеру Бердоку. Что бы ни имел в виду старый Бердок, составляя столь несправедливое завещание, совершенно очевидно, что Хаббард, Мортимер и Роулинсон поступили неправильно. Признаться честно, я понятия не имею, является ли кража тела подсудным делом. Надо проверить. Но с моей точки зрения, является. Если труп – это тоже в некотором роде собственность, то он должен принадлежать семье или исполнителям завещания. И в любом случае это кощунство, не говоря уж о скандале в приходе. Должен сказать, Хэнкок, что последние события не делают нам чести в глазах инакомыслящих. Безусловно, вы это понимаете. Что ж, дело неприятное, и чем скорее мы покончим с ним, тем лучше. Я пойду с вами к вам домой и помогу деликатно сообщить новость Бердокам. А вы как, Уимзи? В конце концов, вы оказались правы, и, полагаю, Бердок должен извиниться перед вами.

– О, лучше я буду держаться подальше, – ответил Уимзи. – Я у Бердоков persona non grata, как вы знаете. Ведь все это грозит Хэвиленд Бердокам огромными финансовыми потерями.

– Это так. Чрезвычайно неприятно. Что ж, возможно, вы правы. Пойдемте, викарий.

Уимзи с хозяйкой дома, расположившись у камина, уже с полчаса обсуждали это дело, когда мистер Фробишер-Пим вдруг всунул голову в дверь и сказал:

– Послушайте, Уимзи, мы все едем к Мортимеру. Я хочу, чтобы вы к нам присоединились и отвезли нас на своей машине. Мерридью по воскресеньям выходной, а я стараюсь не водить машину в темноте, особенно в тумане.

– Правильно делаете, – сказал Уимзи. Он взбежал по лестнице и через несколько минут вернулся в кожаной летной куртке и с пакетом под мышкой. Коротко кивнув Бердокам, он залез на водительское сиденье и вскоре уже аккуратно вел машину сквозь туман по дороге на Херриотинг.

Он саркастически улыбнулся про себя, когда они проезжали под деревьями в том самом месте, где он повстречал «призрак» кареты. А когда ехали мимо ворот, через которые скрылось хитроумное видение, он позволил себе указать на них и был вознагражден ворчанием Хэвиленда.

На памятной развилке он повернул направо к Фримптону и проехал около шести миль, пока не услышал предупреждающий крик мистера Фробишер-Пима, призывавшего его смотреть внимательно, чтобы не пропустить поворот к Мортимеру.

Дом мистера Мортимера, обширно окруженный конюшнями и фермерскими хозяйственными постройками, находился милях в двух от главной дороги. В темноте Уимзи плохо рассмотрел его, но заметил, что все окна нижнего этажа освещены, и когда дверь отворилась на требовательный звонок мирового судьи, громкий взрыв смеха изнутри оповестил о том, что мистер Мортимер вовсе не принимает всерьез свой проступок.

– Мистер Мортимер дома? – спросил мистер Фробишер-Пим тоном человека, с которым шутки плохи.

– Да, сэр. Не будете ли любезны войти?

Они вступили в просторный, старомодно обставленный, но уютный зал, ярко освещенный, с массивной дубовой ширмой напротив входа. Когда глаза Уимзи привыкли к яркому свету, он увидел крупного плотного мужчину с красным лицом, вышедшего им навстречу с распростертыми объятиями.

– Фробишер-Пим! Батюшки! Как мило с вашей стороны приехать ко мне! У нас тут есть кое-кто из ваших друзей. А! – несколько иным тоном заговорил Мортимер. – Бердок! Ну-ну…

– Черт вас побери! – выкрикнул Хэвиленд, яростно бросаясь вперед мимо мирового судьи, который попытался остановить его. – Черт вас побери! Свинья вы эдакая! Прекратите немедленно этот подлый фарс! Что вы сделали с телом?!

– С телом? – сказал Мортимер, смущенно пятясь.

– Да, будь вы прокляты! Ваш приятель Хаббард раскололся. Нет смысла отпираться. За каким чертом вы это сделали? Тело наверняка где-то тут. Где оно? Немедленно верните его!

Он угрожающе прошагал за ширму и очутился в ярко освещенном пространстве. Высокий худой мужчина неожиданно поднялся из глубины кресла и преградил ему дорогу.

– Держи себя в руках, старина!

– Боже праведный! – воскликнул Хэвиленд, пятясь и наступая Уимзи на ноги. – Мартин!

– Точно, – ответил мужчина. – Это я. Вернулся, как чертов бумеранг. Как поживаешь?

– Значит, у истоков всего этого стоишь ты! – взорвался Хэвиленд. – Как же я раньше не догадался! Ты мерзкий грязный подонок! Наверное, для тебя в порядке вещей выволочь собственного отца из гроба и таскать его по округе, будто это цирковой аттракцион. Это унизительно. Гнусно. Отвратительно. Видимо, у тебя атрофировалось всякое представление о порядочности. Надеюсь, ты не будешь этого отрицать?

– Послушайте, Бердок! – запротестовал Мортимер.

– Заткнитесь, будьте вы прокляты! – рявкнул Хэвиленд. – Вами я займусь через минуту. А пока слушай ты, Мартин. Я не собираюсь больше терпеть твое позорное поведение. Ты отдашь тело, а то…

– Минутку-минутку, – сказал Мартин. Он стоял, слегка улыбаясь и засунув руки в карманы смокинга. – Эти éclaircissement[183] становятся слишком публичными. Кто все эти люди? О, викарий! Боюсь, мы обязаны вам кое-что объяснить. А…

– А это лорд Питер Уимзи, – вставил мистер Фробишер-Пим, – который раскрыл ваш… боюсь, Бердок, я вынужден согласиться с вашим братом, назвавшим это подлым фарсом.

– О боже! – сказал Мартин. – Полагаю, Мортимер, вы не знали, что ведете игру против лорда Питера Уимзи? Не удивительно, что тайное стало явным. Этот человек известен как настоящий Шерлок Холмс. Однако я, похоже, вернулся домой в самый критический момент, пока никто не пострадал. Диана, это лорд Питер Уимзи, а это моя жена.

Молодая прелестная женщина в черном вечернем платье приветствовала Уимзи робкой улыбкой, потом укоризненно повернулась к своему деверю.

– Хэвиленд, мы хотели бы объяснить…

Он проигнорировал ее.

– Итак, Мартин, игра окончена.

– Думаю, ты прав, Хэвиленд. Но к чему вся эта шумиха?

– Шумиха? Мне это нравится. Ты умыкаешь тело собственного отца из гроба…

– Нет-нет, Хэвиленд. Я об этом ничего не знал. Клянусь. Я только получил известие о его смерти несколько дней назад. Мы как раз снимали на натуре в Пиренеях, и я уехал со съемок при первой возможности. Мортимер, Роулинсон и Хаббард устроили это представление сами. Я ни слова о нем не слыхал, пока вчера утром в Париже в моей старой берлоге не нашел ожидавшее меня письмо. Честно, Хэвиленд, я не имел к этому никакого отношения. Зачем бы мне? Мне это не нужно.

– Что ты имеешь в виду?

– Даже если оставить в стороне непочтительность такого деяния, к чему мне все эти хлопоты с кражей тела? Если бы я был здесь, мне было бы достаточно остановить похороны. Так что, когда Мортимер мне все рассказал, я даже возмутился, хотя и оценил доброту друзей и хлопоты, которые они взяли на себя ради меня. Думаю, в сущности, больше всего причин гневаться имеете вы, мистер Хэнкок. Но Мортимер был предельно аккуратен, сэр, поверьте. Он со всем почтением поместил тело нашего отца в бывшую часовню, обложил его цветами и так далее. Уверен, вы будете довольны.

– Да-да, – подхватил Мортимер, – ни о каком неуважении и речи быть не может. Если хотите, идите посмотрите сами.

– Это ужасно, – беспомощно произнес викарий.

– Они должны были что-то предпринять в ожидании моего приезда, – сказал Мартин. – Как только смогу, я распоряжусь об устройстве достойной могилы – над землей, разумеется. В этом случае, возможно, подойдет кремация.

– Что?! – задохнулся Хэвиленд. – Думаешь, я позволю, чтобы отец остался непогребенным только из-за твоей отвратительной алчности?

– Дорогой мой, думаешь, я позволю тебе закопать его только для того, чтобы ты заграбастал мое наследство?

– Я его душеприказчик, и я говорю: он будет погребен, нравится это тебе или нет!

– Я тоже душеприказчик и говорю: он не будет погребен. Его прах со всей почтительностью может храниться не в земле, и так оно и будет.

– Послушайте меня, – вклинился растерянный викарий, обращаясь к разгневанным молодым людям.

– Мы еще посмотрим, что скажет Грэм! – возопил Хэвиленд.

– Ну да, конечно, честнейший адвокат Грэм, – съязвил Мартин. – Он ведь знал содержание завещания, не так ли? Уж не сообщил ли он о нем, случайно, тебе?

– Не сообщил, – огрызнулся Хэвиленд. – Он слишком хорошо знает, какой ты гад, чтобы проговориться. Мало того, что ты опозорил нас своей жалкой женитьбой, основанной на шантаже…

– Мистер Бердок, мистер Бердок!..

– Придержи язык, Хэвиленд!

– …так тебе хватило наглости…

– Замолчи!

– …украсть труп собственного отца и мои деньги, которые ты и твоя проклятая жена истратите на разгульную жизнь вместе с кучкой киноартистов и девиц из кордебалета…

– Эй, Хэвиленд, следи за языком, когда говоришь о моей жене и моих друзьях. Кстати, у тебя-то самого как дела? Говорят, Винни бодро ведет тебя прямиком к банкротству со всеми этими лошадками, зваными обедами и бог знает чем еще. Неудивительно, что ты хочешь оттяпать у брата его деньги. Я никогда не был о тебе высокого мнения, Хэвиленд, но боже мой…

– Одну минуту!

Мистеру Фробишер-Пиму удалось наконец отстоять свое право голоса, отчасти благодаря привычке к власти, отчасти потому, что у братьев от крика перехватило дыхание.

– Одну минуту, Мартин. Я называю вас так, потому что знаю с детства и знал вашего отца. Я понимаю ваш гнев на то, что наговорил Хэвиленд. Это непростительно, что, уверен, он сам осозна́ет, когда образумится. Но вы должны понимать, что он был страшно потрясен и огорчен, как и все мы, этим чрезвычайно неприятным происшествием. И несправедливо говорить, что Хэвиленд пытался лишить вас всего. Он ничего не знал об этом ужасном завещании и, естественно, следил лишь за тем, чтобы соблюсти традиционный похоронный ритуал. Вы должны мирно уладить этот вопрос между собой, как если бы это завещание не было случайно найдено. Мартин… и Хэвиленд тоже, обдумайте все. Мои дорогие мальчики, эта сцена была просто безобразна. Такое не должно повториться. Конечно, поместье будет по-дружески разделено между вами. Ужасно, что тело старика стало яблоком раздора между его собственными сыновьями, и все из-за денег.

– Прошу прощения, – сказал Мартин. – Я забылся. Вы совершенно правы, сэр. Послушай, Хэвиленд, давай все это забудем. Я отдам тебе половину денег…

– Половину? Но они все мои! Ты отдашь мне половину? Моих собственных денег? Как чертовски щедро!

– Нет, старина. В данный момент они мои. Отец, как ты знаешь, еще не погребен. Ведь так, мистер Фробишер-Пим?

– Да, по закону в данный момент деньги ваши. Вы должны это понимать, Хэвиленд. Но ваш брат предлагает вам половину и…

– Половину! Будь я проклят, если возьму половину. Этот человек пытался обмануть меня и лишить всего. Я вызову полицию, и его посадят в тюрьму за ограбление церкви. Вот увидите, я это сделаю. Дайте мне телефон.

– Прошу прощения, – сказал Уимзи. – Я не хотел бы вмешиваться в ваши семейные дела больше, чем уже вмешался, но искренне не советую вам обращаться в полицию.

– Вы – что? Какое, черт возьми, отношение это имеет к вам?

– Если дело дойдет до суда, – неодобрительно произнес Уимзи, – вероятно, мне придется давать показания, потому что именно я нашел завещание, понимаете?

– И что?

– А то, что меня могут спросить, как долго – предположительно – завещание пролежало там, где я его нашел.

Хэвиленд проглотил комок в горле, мешавший ему говорить.

– Проклятье! Ну и что?

– А то, что, если подумать, все очень странно. Ваш покойный отец, должно быть, спрятал это завещание на книжной полке перед отъездом за границу. Это было… сколько? Три? Пять лет тому назад?

– Около четырех.

– Верно. И с тех пор ваша великолепная экономка позволила сырости проникнуть в библиотеку, не так ли? Не зажигала камины, оставила разбитым окно и так далее. Это губительно для книг, а для таких людей, как я, весьма огорчительно. Да. Так вот, предположим, на суде зададут вопрос о завещании, и вы скажете, что оно четыре года пролежало в сырости. Не покажется ли им немного странным, если я сообщу, что на стенке книжной полки есть сырое пятно, напоминающее ухмыляющееся лицо, и такое же точно пятно-отпечаток есть на старой книге «Нюрнбергские хроники», но никакого пятна нет на завещании, которое якобы четыре года находилось между стенкой и книгой?

Миссис Хэвиленд вдруг заверещала:

– Хэвиленд! Ты идиот! Полный идиот!

– Заткнись! – гневно крикнул Хэвиленд, резко развернувшись к жене, и та рухнула в кресло, закрыв рот ладонью.

– Спасибо, Винни, – сказал Мартин. – Нет, Хэвиленд, не трудись что-то объяснять. Винни тебя выдала. Значит, ты знал… ты знал о завещании и намеренно спрятал его, чтобы успеть похоронить отца! Я безмерно обязан тебе, почти так же, как скрытному Грэму. Это что – жульничество или заговор? Чем грозит сокрытие завещания? Это знает мистер Фробишер-Пим.

– Боже, боже! – сказал мировой судья. – Вы уверены в фактах, Уимзи?

– Абсолютно, – ответил лорд Питер, доставая из-под мышки «Ньюрнбергские хроники». – Вот пятно, вы можете рассмотреть его сами. Мистер Бердок, приношу извинения за то, что позаимствовал вашу собственность. Я боялся, что мистер Хэвиленд вспомнит об этом маленьком несоответствии как-нибудь ночью и, например, продаст «Хроники», или выбросит, или вдруг подумает, что без переплета и последних страниц книга будет выглядеть лучше. Позвольте мне вернуть вам ее в целости, мистер Мартин. Надеюсь, вы простите меня, если я скажу, что ни один персонаж этой мелодрамы не вызывает у меня восхищения. Она, как сказал бы мистер Пекснифф[184], бросает печальный свет на человеческую натуру. Но главное – мне претит то, как нечестно, хитростью меня подвели к той книжной полке и сделали из меня вовремя подоспевшего независимого свидетеля, который нашел завещание. Может, я и осёл, мистер Хэвиленд Бердок, но не полный осёл. Доброй ночи. Я подожду в машине.

Уимзи с достоинством покинул дом.

Наконец за ним последовали викарий и мистер Фробишер-Пим.

– Мортимер отвезет Хэвиленда и его жену на станцию, – сказал мировой судья. – Они прямо сейчас возвращаются в город. Можете отослать их вещи утром, Хэнкок. А нам лучше ретироваться отсюда.

Уимзи нажал на стартер.

В этот момент из дома выскочил человек и поспешно направился к машине. Это был Мартин.

– Я хочу сказать, – пробормотал он, – что вы мне очень помогли, боюсь, больше, чем я заслуживаю. Наверное, вы думаете, что я паршивая свинья. Но я прослежу, чтобы отца погребли с уважением, и поделюсь наследством с Хэвилендом. Вы и его не должны судить слишком строго. Его жена – ужасная женщина. Из-за нее он по уши в долгах. Его бизнес лопнул. Но я позабочусь, чтобы наладить его снова. Мне не хочется, чтобы вы считали нас такими уж плохими людьми.

– Ладно, все в порядке! – сказал Уимзи.

Он плавно выжал сцепление, и вскоре машина растворилась в белом сыром тумане.

Голова мистера Бантера вынырнула из-под специальной накидки на фотоаппарат.

– Думаю, это все, сэр, – почтительно сказал он, – если нет других пациентов, да будет позволено их так назвать, которых вы пожелаете запечатлеть на пленке.

– Не сегодня, – ответил доктор. Он бережно снял последнюю больную крысу со стола и с довольным видом посадил ее в клетку. – Быть может, в среду, если лорд Питер любезно позволит мне снова воспользоваться вашими услугами…

– Что? – пробормотал его светлость, отводя свой длинный нос от непривлекательно выглядевших склянок, которые он изучал. – Воспитанный старый пес виляет хвостом, когда слышит свое имя, – добавил он рассеянно. – А это что, Хартман? Яйцеклетки обезьяны или юго-западное вздутие двенадцатиперстной кишки Клеопатры?

– А то вы ничего не знаете, да? – со смехом сказал молодой врач. – Уимзи, со мной бесполезно проделывать эти ваши дурацкие трюки. Я к ним готов. Я как раз говорил Бантеру, что был бы вам безмерно благодарен, если бы вы позволили ему прийти ко мне снова через три дня, чтобы зафиксировать прогресс в состоянии подопытных; я всегда надеюсь, что прогресс будет.

– Зачем вы спрашиваете, дорогой? – ответил его светлость. – Я всегда рад помочь коллеге-сыщику, разве вы не знаете? Расследовать убийства – все равно что проводить научные опыты. Вы закончили? Молодцы! Кстати, если вы не почините клетку номер пять, то потеряете одного из своих пациентов. Предпоследний прутик уже ослаб, не без участия умного насельника клетки. Забавные зверьки. Хотел бы я быть крысой: им не требуется дантист, достаточно погрызть проволочку, что для нервов куда лучше, чем жужжащая бормашина.

Доктор Хартман восхищенно цокнул языком.

– Как, черт возьми, вы это заметили, Уимзи? Мне казалось, что вы даже не взглянули на эту клетку.

– Выпестованная наблюдательность, усовершенствованная практикой, – спокойно сказал лорд Питер. – Все, что выбивается из нормы, оставляет своего рода отпечаток в глазу, а мозг это потом осмысляет и выдает предупреждение; я заметил эту клетку, еще когда мы вошли, но только теперь понял, что́ с ней не так. При этом не могу сказать, что мой мозг все время был сосредоточен на этом. Все в порядке, Бантер?

– Думаю, все абсолютно нормально, милорд, – ответил его слуга. Он уже упаковал камеру и фотопластины и теперь спокойно восстанавливал порядок в маленькой лаборатории: оборудование, компактное, как на океанском лайнере, в ходе эксперимента было сдвинуто со своих мест.

– Что ж, – сказал врач, – я бесконечно благодарен вам, лорд Питер, и Бантеру. Я жду важных результатов от этих экспериментов, и вы не можете себе представить, какой ценной помощью для меня будет наличие серии фотографий хорошего качества. Я не могу – пока – позволить себе такого… – Его осунувшееся лицо приобрело тоскливое выражение, когда он взглянул на большую фотокамеру. – И не могу проводить свои опыты в больнице: там у меня времени нет – приходится работать здесь. Бедствующий врач общей практики не может позволить себе потерять эту свою практику, какой бы малодоходной она ни была даже здесь, в Блумсбери. Порой даже визит стоимостью в полкроны имеет значение, чтобы свести концы с концами и избежать падения в бездну.

– Как говорил мистер Микобер, «ежегодный доход двадцать фунтов, ежегодный расход девятнадцать фунтов, девятнадцать шиллингов, шесть пенсов, и в итоге – счастье. Ежегодный доход двадцать фунтов, ежегодный расход двадцать фунтов шесть пенсов, и в итоге – нищета»[185], – процитировал Уимзи. – Не надо рассыпаться в благодарностях, старина, нет ничего, что Бантер любил бы так же, как возиться с пиро- и гипосульфитом. Занимается этим постоянно. Берется за все – любая практика полезна. Снятие отпечатков пальцев и проявка фотопластин для него – сущее блаженство. Так что работа в фокальной плоскости над страдающими цингой грызунами (недурная фраза получилась!) тоже сойдет, раз не предвидится никакого преступления. В последнее время преступления стали редки. Не над чем голову поломать, правда, Бантер? Не знаю, что случилось с Лондоном. Чтобы совсем не зачахнуть, я даже начал совать нос в соседские дела. На днях до обморока напугал почтальона, спросив, как поживает его юная подруга в Кройдоне. А он человек женатый и обитает на Грейт-Ормонд-стрит.

– И откуда же вы узнали?

– Вообще-то моей заслуги тут нет. Просто почтальон живет напротив моего друга, инспектора Паркера, и его жена – не Паркера, Паркер не женат, а почтальона – спросила как-то у Паркера, действительно ли авиашоу в Кройдоне продолжалось всю ночь. Паркер, озадаченный, не раздумывая, ответил, что нет, тем самым невольно подставив почтальона. Неосмотрительность, обычно Паркеру не свойственная. Он хотел, чтобы я своевременно предупредил бедолагу.

Врач рассмеялся и спросил:

– Вы ведь останетесь на ланч? Правда, боюсь, у меня только холодное мясо с салатом. Моя приходящая прислуга по воскресеньям выходная. Мне приходится самому открывать дверь пациентам. Чертовски непрофессионально, но ничего не поделаешь.

– С удовольствием, – сказал Уимзи, когда они покидали лабораторию и входили в темную маленькую квартирку с черного хода. – Это вы пристроили лабораторию?

– Нет, – ответил Хартман, – ее пристроил предыдущий жилец. Он был художником. Поэтому-то я и снял эту квартиру. Какая ни есть, она мне очень подходит. Хотя эта стеклянная крыша сильно накаляется в такие дни, как сегодняшний. В любом случае приходится снимать что-нибудь подешевле, на первом этаже, пока дела не пойдут на лад.

– Пока ваши витаминные эксперименты не прославят вас? – бодро подхватил Питер. – Вы станете человеком будущего. Я это предчувствую. О, какая у вас необыкновенно уютная кухонька.

– Да, – согласился доктор. – Правда, лаборатория ее немного затеняет, но кухарка бывает здесь только в дневное время.

Он повел Уимзи в узкую маленькую столовую, где уже был накрыт стол для холодного ланча. Единственное окно в дальнем от кухни конце выходило на Грейт-Джеймс-стрит. Комнатка была ненамного больше прихожей и при этом имела множество дверей: в кухню, в переднюю, а третья дверь, напротив той, что вела в прихожую, была приоткрыта, и гость мельком увидел средних размеров врачебный кабинет.

Лорд Питер Уимзи и хозяин дома сели к столу. Доктор выразил надежду, что мистер Бантер тоже к ним присоединится. Однако будучи безупречным профессионалом в своем деле, тот отклонил предложение.

– Если мне будет позволено высказать собственное предпочтение, сэр, – сказал он, – то оно состоит в том, чтобы, как обычно, обслуживать вас, сэр, и его светлость.

– Бесполезно, – сказал Уимзи. – Бантер любит, чтобы я знал свое место. Своего рода террорист этот Бантер. Я себе не принадлежу. Продолжайте, Бантер, мы не осмеливаемся вам перечить.

Бантер разложил по тарелкам салат и налил воду в бокалы с такой суровой торжественностью, словно это был старый, выдержанный, с буро-коричневым осадком портвейн.

Был воскресный день безмятежного лета 1921 года. Грязная маленькая улица пустовала. Только продавец мороженого, казалось, был активен и успешен. В промежутках между обслуживанием покупателей он вальяжно прислонялся к зеленому почтовому столбу на углу. Блумсберийские стаи голосистых детишек-крепышей затихли, видимо, разошлись по домам уписывать исходящие паром воскресные обеды, совсем не подходящие для такой тропической погоды. Единственный раздражающий звук доносился из верхней квартиры: кто-то тяжелым шагом ходил взад-вперед.

– Что за неутомимый малый там, наверху? – наконец поинтересовался лорд Питер. – Ранней пташкой, похоже, его не назовешь. Как, впрочем, и большинство людей воскресным утром. Почему неисповедимое провидение обрушивает такую чудовищную жару на людей, живущих в городе, я понять не могу. Я должен был сегодня быть за городом, но мне необходимо днем встретить друга на вокзале Виктория. Надо же было выбрать такой день для приезда… А кто эта дама? Жена или вышколенная подруга? Видимо, она придерживается смиренной точки зрения на домашние обязанности женщины – во всех смыслах. Над нами наверху спальня, как я понимаю?

Хартман посмотрел на лорда Питера с некоторым удивлением.

– Простите мое проклятое любопытство, приятель, – сказал Уимзи. – Дурная привычка. Разумеется, это не мое дело.

– А как вы…

– Просто догадка, – сказал лорд Питер с обезоруживающей откровенностью. – Я услышал скрип железной кровати, и грузный парень выбрался из нее с глухим стуком, но это, конечно, может быть и диван или еще что-нибудь. Так или иначе, последние полчаса он слоняется в носках туда-сюда лишь по нескольким футам пола, тогда как женщина, с тех самых пор, как мы сюда пришли, цокает каблуками в кухню и из кухни, а потом в гостиную. Отсюда я делаю дедуктивный вывод о домашних привычках жильцов второго этажа.

– А я-то думал, – сказал доктор с обиженным видом, – что вы слушаете мои ценные объяснения по поводу благотворного влияния витамина Б на организм и метода лечения цинги с помощью свежих лимонов, придуманного Линдом[186] в тысяча семьсот пятьдесят пятом году.

– Я слушал, – поспешно заверил его лорд Питер, – но и шаги я тоже слышал. Парень протопал в кухню, взял там спички и вернулся в гостиную, оставив даму выполнять свою полезную работу. Как там я говорил? Ах да! Человек что-то видит или слышит, не зная, что это, и не думая об этом. Потом, позже, он начинает размышлять, все возвращается, и человек рассортировывает свои впечатления. Как Бантер свои фотопластины. Вся картина уже здесь, но пока л-л-л… ла… Как там это слово, Бантер?

– Латентно, милорд.

– Точно. Бантер – моя правая рука, ничего без него не могу сделать. Картина остается латентной, пока вы не положите ее в проявитель. То же самое и с мыслительным процессом. Никакой загадки. Немного серого вещества – это все, что нужно, чтобы запоминать увиденное. А скажите – просто чтобы утолить мое любопытство, – я был прав насчет людей, живущих над вами?

– Абсолютно. Мужчина – инспектор газовой компании. Немного угрюмый, но по-своему преданный жене. То есть он не против поваляться в постели воскресным утром, предоставив ей делать домашние дела, но он тратит все свободные деньги, какие у него случаются, чтобы покупать ей хорошенькие шляпки, меховые манто и тому подобное. Они женаты всего полгода. Меня вызывали к ней, когда она весной подхватила грипп: он чуть с ума не сошел от страха. Она очаровательная маленькая женщина, я бы предположил – итальянка. Кажется, он познакомился с ней в каком-то ресторане в Сохо. Восхитительные черные волосы и глаза, фигура – как у Венеры; правильные контуры во всех нужных местах; хорошая кожа – ну и все такое прочее. Думаю, она служила чем-то вроде приманки в том ресторане. Веселая. Однажды тут появился ее старый обожатель – странный маленький итальянец с ножом, шустрый, как обезьяна. Могло случиться нехорошее, но я случайно оказался рядом, а вскоре и ее муж подоспел. Люди тут на улицах постоянно мутузят друг друга. Для моего бизнеса это хорошо, но, знаете, надоедает перевязывать разбитые головы и сшивать порезы. Тем не менее девушка не может перестать быть привлекательной, и я бы не сказал, что у нее «чопорные» манеры. Но она, думаю, искренне любит Бразертона – так его зовут.

Уимзи рассеянно кивнул.

– Наверное, здешняя жизнь довольно однообразна, – сказал он.

– С профессиональной точки зрения – да. Роды, пьянки, домашнее насилие над женами здесь в порядке вещей. Ну и обычные заболевания, конечно. В настоящее время я живу главным образом за счет детских диарей; ничего не поделаешь – жара. С наступлением осени приходят простуды и бронхиты. Иногда перепадает пневмония. Ну и ноги, разумеется, – варикозные вены… Господи! – бурно воскликнул доктор. – Если бы я только мог уехать отсюда и заниматься своими экспериментами!

– Ах, где же тот старый эксцентричный миллионер с загадочной болезнью, какие всегда фигурируют в романах? Диагноз-озарение – волшебное лечение. «Да благословит вас Господь, доктор, вот вам пять тысяч фунтов», – и Харли-стрит…[187]

– В Блумсбери такие не живут, – сказал доктор.

– Наверное, это очень увлекательно – ставить диагнозы, – задумчиво предположил Питер. – Как вы это делаете? Я имею в виду, есть ли постоянный набор симптомов для каждой болезни? Ну, например, как, объявляя трефы, вы даете понять своему партнеру, чтобы он не ходил с козырей. Вы же не говорите: у этого парня прыщ на носу, значит, он страдает ожирением сердца.

– Надеюсь, нет, – сухо ответил доктор.

– Или это больше похоже на поиски ключа к разгадке преступления? – продолжил Питер. – Скажем, вы видите комнату, в ней труп, все перевернуто вверх дном, и вы знаете, что где-то здесь есть симптомы чего-то неправильного, вам нужно только из множества выбрать те, которые расскажут, что случилось?

– Это ближе к делу, – сказал доктор Хартман. – Некоторые симптомы говорят сами за себя, как состояние десен при цинге, другие – в сочетании с…

Он оборвал себя на полуслове, и они оба вскочили, услышав внезапный пронзительный крик из квартиры наверху, за которым последовал тяжелый стук. Мужской голос горестно закричал, ноги бешено забегали туда-сюда. А потом, в то время как врач и его гости, застыв, стояли, сосредоточившись на звуках сверху, появился и сам мужчина. В дикой спешке он буквально скатился по лестнице и забарабанил в дверь Хартмана.

– Помогите! Помогите! Впустите меня! Моя жена! Он убил ее!

– Halte-là… Attention!.. F……e![192]

Молодой человек в сером костюме пробился сквозь скопление недовольных носильщиков и проворно вскочил на подножку почтового вагона, когда экспресс Париж – Эврё уже отходил от перрона вокзала «Дом Инвалидов»[193]. Кондуктор в предвкушении чаевых ловко выдернул его из вцепившихся в него рук.

– Хорошо, что мсье такой проворный, – заметил он. – Мсье спешит?

– В некотором роде. Спасибо. Можно мне пройти через вагон?

– Ну конечно. Premieres[194] находятся через два вагона отсюда, сразу за багажным.

Молодой человек вознаградил своего спасителя и пошел вперед, промокая лицо платком. Когда он проходил багажный вагон с кипами аккуратно сложенных чемоданов, что-то бросилось ему в глаза, и он остановился, чтобы рассмотреть получше. Это был чемодан, почти новый, судя по виду, из дорогой кожи, с крупной биркой:

Молодой человек присвистнул и сел на чей-то баул обдумать эту информацию.

Где-то произошла утечка, и они напали на его след. Неважно, кто это знал. Сотни людей в Париже и Лондоне, не считая полиции обеих стран, знают имя Уимзи. Кроме того, что он принадлежит к одной из старейших аристократических фамилий Англии, лорд Питер привлек к себе внимание участием в расследовании преступлений. Эта бирка была бесплатной рекламой.

Однако удивительным было то, что преследователи не потрудились даже замаскироваться. Это свидетельствовало об их большой уверенности в себе. То, что он оказался в багажном вагоне, было, конечно, случайностью, но он ведь мог увидеть багаж Уимзи на перроне или еще где-нибудь.

Случайность? В голову ему пришло – уже не первый раз, но теперь он окончательно убедился в этом, – что для них действительно было случайностью то, что он здесь. Серия сводивших его с ума задержек, имевших место на пути от Лондона до вокзала «Дом Инвалидов», теперь представилась ему умышленно подготовленной заранее. Например, нелепое обвинение со стороны женщины, которая пристала к нему на Пикадилли и от которой ему с трудом удалось оторваться только на Мальборо-стрит. Ничего не стоит задержать мужчину по какому-нибудь вымышленному обвинению, чтобы тем временем дать созреть некоему важному плану. А потом на вокзале Ватерлоо эта дверь в туалете, которая каким-то дурацким образом оказалась заперта снаружи. Будучи человеком спортивным, он перелез через перегородку и обнаружил таинственное исчезновение служителя. А в Париже! Было ли случайностью, что ему попался глухой таксист, которому вместо Орлеанской набережной послышался Лионский вокзал и он увез его в ошибочном направлении на полторы мили, прежде чем истошные крики пассажира смогли привлечь его внимание? Его преследователи были изобретательны и бдительны. Они владели точной информацией и задерживали его, не обнаруживая себя. Если они сумеют выиграть время, никакого другого союзника им не потребуется.

Знали ли они, что он в этом поезде? Если нет, то у него пока сохраняется преимущество, так как они будут считать, что оставили его на вокзале «Дома Инвалидов» беспомощным и рвущим на себе волосы, покуда они сами благополучно движутся к цели. Он решил осторожно это разведать.

Первым шагом было сменить серый костюм на незаметный темно-синий, лежавший в его небольшой черной сумке. Это он проделал, закрывшись в туалете. Вместо мягкой серой шляпы он надел кепи с большим козырьком, которое можно было натянуть едва ли не на глаза.

Человека, которого он искал, обнаружить было совсем нетрудно. Он сидел в углу купе вагона первого класса лицом по ходу движения, так что к нему можно было незаметно подойти со спины. На полке лежал шикарный несессер с монограммой П.Д.Б.У. Молодому человеку было знакомо узкое, с крючковатым носом лицо Уимзи, прямые, соломенного цвета волосы и приспущенные верхние веки, придававшие ему высокомерный вид. На лице его играла чуть заметная зловещая улыбка.

«Уверен в себе, – подумал молодой человек, – хотя совершил досадную ошибку: недооценил противника. Отлично! Теперь я отхожу в тень и гляжу в оба. Полагаю, следующий акт этой мелодрамы будет разыгран в Дрё».

– Дядя Питер!

– Одну минуту, Корнишон. Нет, мистер Ффоллиотт, Катулла я, наверное, не возьму. В конце концов, тринадцать гиней дороговато для книжки без титульного и последнего фолио. Но вы можете прислать мне Витрувия[204] и «Сатирикон», когда они придут, в любом случае я хотел бы на них взглянуть. Ну, старина, что там у тебя?

– Дядя Питер, иди сюда, посмотри на эти картинки. Я уверен, что это очень старая книга.

Лорд Питер Уимзи, вздыхая, прокладывал себе путь из темной подсобки мистера Ффоллиотта, забитой ненужным хламом, купленным у многих владельцев библиотек. Неожиданная вспышка кори в престижной подготовительной школе мистера Балтриджа совпала с поездкой герцога и герцогини Денверских на континент и взвалила на его светлость заботу о десятилетнем племяннике виконте Сент-Джордже, более известном под именем юный Джерри, Джеррикинс или Корнишон. Лорд Питер не принадлежал к числу прирожденных дядюшек, которые очаровывают старых нянь своим потрясающим умением обращаться с детьми. Однако он преуспел в том, чтобы заслужить терпимое отношение к себе на почетных условиях, обращаясь с детьми так же безупречно вежливо, как с их родителями. Вот и сейчас он приготовился отнестись к находке Джеррикинса с уважением, хотя на детский вкус полагаться нельзя и книга вполне могла оказаться какой-нибудь ужасной смутной меццо-тинто[205] или скверным современным репринтом, украшенным методом гальванопластики. Ничего другого не приходилось ожидать от «дешевой полки», выставленной на улицу и собирающей уличную пыль.

– Дядя! Тут такой смешной человек с огромным длинным носом и ушами, с хвостом и собачьими головами по всему телу. Monstrum hoc Cracoviæ — это же монстр, да? Я так и подумал. А что такое Cracoviæ, дядя Питер?

– О! – с большим облегчением сказал лорд Питер. – Краковский монстр? – Портрет, нарисованный взволнованным ребенком, безусловно, свидетельствовал о почтенной древности. – Давай-ка посмотрим. Совершенно верно, это очень старая книга – «Cosmographia Universalis» Мюнстера. Я рад, что ты умеешь распознать хорошую книгу, Корнишон. Мистер Ффоллиотт, что здесь делает «Космография» за пять шиллингов?

– Видите ли, милорд, – ответил книготорговец, провожавший покупателей до двери, – она в очень плохом состоянии: переплет почти оторван, и большинство карт на разворотах отсутствует. Она попала ко мне несколько недель тому назад в придачу к коллекции, купленной нами у некоего джентльмена из Норфолка – там внутри есть его имя, – у доктора Коньерса из поместья Йелсолл. Конечно, мы могли бы придержать ее и сделать полную копию, если бы получили еще один экземпляр. Но, как вы знаете, эта книга для нас особого интереса не представляет, наша специфика – классическая литература. Поэтому мы просто выставили ее на продажу, назначив ту цену, какую за нее можно получить в ее нынешнем состоянии.

– Ой, посмотрите! – закричал Корнишон. – Тут на картинке человек, которого режут на мелкие кусочки. Что под ней написано?

– Я думал, ты умеешь читать на латыни.

– Ну да, только здесь полно каких-то закорючек. Что они означают?

– Это просто сокращения, – терпеливо объяснил лорд Питер. – «Solent quoque hujus insulæ cultores» – таков обычай жителей этого острова: когда они видят, что их родители состарились и от них уже нет никакой пользы, они отводят их на рыночную площадь и продают каннибалам, которые их убивают и съедают. Так же они поступают и с молодыми людьми, если те неизлечимо больны.

– Ха-ха, – рассмеялся мистер Ффоллиотт. – Это надувательство. Бедные каннибалы не получают ничего, кроме старого жесткого или пораженного болезнью мяса.

– Похоже, жители острова обладают весьма продвинутыми представлениями о бизнесе, – согласился его светлость.

Виконта разговор привел в восторг.

– Мне нравится эта книга, – сказал он. – Можно мне купить ее из моих карманных денег? Пожалуйста.

«Еще одна проблема для дядюшек», – подумал лорд Питер, быстро перебирая свои знания о «Космографии», чтобы вспомнить, нет ли в ней неприличных картинок, потому что герцогиня была весьма нетерпима в вопросах нравственности. Поразмыслив, он вспомнил лишь одну сомнительную картинку, но существовал вполне реальный шанс, что герцогиня ее не заметит.

– Что ж, – сказал он рассудительно, – на твоем месте, Корнишон, я бы скорее всего купил ее. Она в плохом состоянии, как благородно признался мистер Ффоллиотт, иначе она стоила бы безумных денег; но, если не считать недостающих страниц, это очень хороший, чистый экземпляр, и, разумеется, он сто́ит пяти шиллингов, если ты подумываешь о том, чтобы начать собирать коллекцию.

До этого момента виконта явно больше интересовали каннибалы, чем состояние книги. Но мысль о том, что в следующем семестре он может стать единственным в школе мистера Балтриджа коллекционером редких изданий, безусловно, была привлекательной.

– Никто из ребят не коллекционирует книги, – сказал он, – все коллекционируют марки. Я считаю, что марки – это банально, а ты как считаешь, дядя Питер? Я уже давно собираюсь покончить с марками. У мистера Портера, который преподает у нас историю, тоже очень много книг, как у тебя, и он замечательный футболист.

Правильно истолковав отсылку к мистеру Портеру, лорд Питер высказал мнение, что коллекционирование книг чисто мужское занятие.

– Девочки, – сказал он, – практически никогда этим не интересуются, потому что для этого необходимы определенные знания хронологии, шрифтов и других технических тонкостей, которые требуют мужского ума. А кроме того, – добавил он, – эта книга интересна сама по себе. В нее стоит заглянуть.

– Будьте любезны, я беру ее, – сказал виконт, слегка покраснев от сознания важности столь дорогостоящей торговой операции, потому что герцогиня не поощряла в мальчиках расточительства и была строга в отношении карманных денег.

Мистер Ффоллиотт поклонился, взял «Космографию» и отправился ее упаковывать.

– У тебя хватит наличных денег, – шепотом поинтересовался лорд Питер, – или я могу оказать тебе временное содействие?

– Нет, дядя, спасибо. Тетя Мэри подарила мне полкроны и четыре шиллинга на карманные расходы, а из-за кори мы все это время не ели в общежитии, и деньги у меня сохранились.

После того как покупка была совершена в самой джентльменской манере и начинающий библиофил лично взял на себя заботу об увесистом квадратном фолианте, было заказано такси, которое, должным образом отстояв в пробках, доставило «Космографию» в дом 110А на улице Пикадилли.

– И кто такой этот мистер Уайлберфорс Поуп, Бантер?

– Не думаю, что мы знаем этого джентльмена, милорд. Он просит, чтобы ваша светлость принял его на несколько минут по делу.

– Наверняка хочет, чтобы я нашел потерявшуюся собаку его незамужней тетки. Вот что значит иметь репутацию ищейки. Пусть войдет. Корнишон, если дело этого доброго джентльмена окажется личным, тебе нужно будет перейти в столовую.

– Да, дядя Питер, – послушно ответил виконт.

Они находились в библиотеке, виконт лежал на животе у камина на коврике и трудолюбиво продирался сквозь самые захватывающие фрагменты «Космографии» с помощью господ Льюиса и Шорта[206], чей монументальный труд прежде считал варварским изобретением для мучения старшеклассников.

Мистер Уайлберфорс Поуп оказался весьма пухлым светловолосым джентльменом под сорок с преждевременно облысевшим надлобьем, очками в роговой оправе и располагающими манерами.

– Прошу великодушно простить мое вторжение, – начал он. – Вы, должно быть, считаете меня страшным наглецом. Я выведал ваше имя и адрес у мистера Ффоллиотта, но он в этом не виноват. Пожалуйста, не сердитесь на него. Я буквально вынудил беднягу. Уселся у него на пороге и отказывался уходить, хотя его мальчик уже закрывал ставни. Боюсь, вы сочтете меня глупцом, когда узнаете, о чем речь. Только прошу вас не винить бедного мистера Ффоллиотта.

– Ни в коем случае, – ответил его светлость. – Напротив, я очень рад и все такое прочее. Чем могу быть полезен? Это касается книг? Вероятно, вы коллекционер? Хотите чего-нибудь выпить?

– О нет, – ответил мистер Поуп, сдавленно хихикнув, – я не то чтобы настоящий коллекционер. Благодарю вас, один глоток… нет-нет, в буквальном смысле глоток. Спасибо. – Он окинул взглядом стеллажи, уставленные книгами в богатых кожаных переплетах, и добавил: – Нет, конечно, я не коллекционер. Но меня интересует из сентиментальных соображений ваша вчерашняя покупка. В сущности, пустяк. Вам это покажется глупостью, но мне сказали, что в настоящее время вы являетесь владельцем экземпляра Мюнстеровой «Космографии», которая некогда принадлежала моему дяде, доктору Коньерсу.

Корнишон вскинул голову, поняв, что разговор имеет для него личный интерес.

– Видите ли, это не совсем верно, – сказал Уимзи. – Я действительно находился в тот момент в магазине, но настоящим покупателем является мой племянник. Джералд, мистер Поуп интересуется твоей «Космографией». Мой племянник лорд Сент-Джордж.

– Рад познакомиться, молодой человек, – приветливо сказал мистер Поуп. – Вижу, коллекционерский дух у вас в крови. Полагаю, вы большой знаток латыни, да? И готовы просклонять слово jusjurandum[207] не хуже любого из нас. Ха-ха! А кем вы собираетесь стать, когда вырастете? Лордом-канцлером, да? Нет, бьюсь об заклад, вы предпочитаете быть машинистом поезда, так?

– Нет, благодарю вас, – равнодушно ответил виконт.

– Что? Не хотите быть машинистом? Ну, тогда я хочу, чтобы вы прямо сейчас показали себя настоящим бизнесменом, и предлагаю вам сделку. А ваш дядя проследит, чтобы я предложил вам честную цену, ну как? Ха-ха! Видите ли, эта ваша иллюстрированная книга обладает для меня огромной ценностью, какой она не имеет ни для кого другого. Когда я был мальчиком вашего возраста, она доставляла мне ни с чем не сравнимую радость. Я, бывало, разглядывал ее по воскресеньям. О боже! Сколько счастливых часов я провел над этими причудливыми старинными гравюрами и забавными картами с кораблями, саламандрами и «Hic dracones» – вы ведь наверняка знаете, что это значит. И что же?

– Это сокращение от «hic sunt dracones» – «здесь живут драконы», – нехотя, но все же вежливо ответил виконт.

– Совершенно верно. Вижу, что вы настоящий ученый.

– Это очень увлекательная книга, – сказал лорд Питер. – Мой племянник был заворожен знаменитым Краковским монстром.

– О да! Великолепный дракон, – с энтузиазмом согласился мистер Поуп. – Сколько раз я воображал себя сэром Ланселотом или еще кем-нибудь на белом боевом коне с копьем наперевес, сражающимся с этим монстром, между тем как плененная принцесса подбадривала меня. Ах, детство! У вас сейчас самый счастливый период жизни, молодой человек. Вы не поверите, но это так.

– Так чего же именно вы хотите от моего племянника? – резковато поинтересовался лорд Питер.

– Да-да, конечно. Видите ли, несколько месяцев тому назад мой дядя доктор Коньерс продал свою библиотеку. Я в то время находился за границей, вернулся только вчера и, отправившись в Йелсолл с визитом, узнал, что моя любимая старая книга продана вместе с остальными. Не могу выразить словами, как я расстроился. Знаю, что она не представляет ценности, поскольку в ней недостает многих страниц и есть много дефектов, но мне невыносима мысль, что ее больше нет. Поэтому – из чисто сентиментальных соображений, как уже говорил, – я поспешил к мистеру Ффоллиотту и не давал ему покоя до тех пор, пока он не назвал мне имя покупателя. И вот, лорд Сент-Джордж, я здесь, чтобы сделать вам предложение: я дам вам вдвое против того, что вы заплатили за книгу. Это хорошее предложение, не так ли, лорд Питер? Ха-ха! И к тому же вы окажете мне огромную любезность.

Виконт Сент-Джордж был явно расстроен и вопросительно посмотрел на своего дядю.

– Что ж, Джералд, – сказал лорд Питер, – это полностью твое дело. Что скажешь?

Виконт поднялся сначала с одного, потом с другого колена. В карьере книжного коллекционера явно существовали свои проблемы, как и в любой другой.

– Дядя Питер, – испытывая неловкость, сказал он, – если позволишь, можно мне переговорить с тобой шепотом?

– Вообще-то шептаться в присутствии третьего лица не принято, Корнишон, но ты можешь попросить мистера Поупа дать тебе время обдумать его предложение. Или сказать, что хочешь сначала посоветоваться со мной. Это будет в рамках вежливости.

– Тогда, мистер Поуп, если не возражаете, я хотел бы сначала посоветоваться с дядей.

– Конечно-конечно, ха-ха! – ответил мистер Поуп. – Это очень благоразумно – посоветоваться с гораздо более опытным коллекционером. Ах, это молодое поколение, лорд Питер! Маленький, но уже настоящий бизнесмен.

– Извините нас, мистер Поуп, мы отлучимся на минуту, – сказал лорд Питер и увлек племянника в столовую.

– Дядя Питер, – задыхаясь от волнения, спросил мальчик, когда дверь за ними закрылась, – мне обязательно отдавать ему книгу? Он не кажется мне таким уж приятным человеком. Ненавижу, когда меня просят склонять существительные.

– Разумеется, не обязательно, Корнишон, если ты этого не хочешь. Книга твоя, и только ты имеешь право ею распоряжаться.

– А как бы ты поступил, дядя?

Прежде чем ответить, лорд Питер сделал нечто странное: тихо на цыпочках подкрался к двери, ведущей в библиотеку, и внезапно распахнул ее – как раз вовремя, чтобы застать мистера Поупа стоящим на коленях перед камином и напряженно листающим заветный фолиант, лежавший там, где оставил его владелец. Он в возбуждении вскочил на ноги.

– Пожалуйста, продолжайте, мистер Поуп! – гостеприимно воскликнул лорд Питер и снова закрыл дверь.

– В чем дело, дядя Питер?

– Если хочешь моего совета, Корнишон, я был бы чрезвычайно осторожен, имея дело с мистером Поупом. Не думаю, что он говорит правду. Он назвал ксилографию гравюрой, хотя, конечно, это может быть простым невежеством, но я не верю, когда он говорит, что все свое детство каждое воскресенье корпел над этими картами, разыскивая в них драконов, потому что, как ты мог заметить, на картах Мюнстера драконов очень мало. Это по большей части просто карты, немного не соответствующие нашим представлениям о географии, но совершенно обычные карты. Вот почему я упомянул Краковского монстра, и он подумал, что это тоже дракон.

– А, я понял, дядя! Ты специально сказал это!

– Если мистеру Поупу нужна «Космография», то у него есть на то причины, о которых он не желает нам говорить. А раз так, я бы не стал торопиться с продажей, будь эта книга моей. Понимаешь?

– Ты имеешь в виду, что в этой книге есть что-то исключительно ценное, о чем мы не подозреваем?

– Не исключено.

– Потрясающе! Как в рассказах «Библиотеки для мальчиков»[208]. А что мне ему сказать, дядя?

– Ну, я бы на твоем месте не стал драматизировать, а просто сказал бы, что ты все обдумал и решил книгу не продавать, потому что очень ее полюбил. Ну и поблагодарил бы его за предложение, разумеется.

– Да… А ты не мог бы сказать это ему вместо меня?

– Думаю, будет приличней, если ты сделаешь это сам.

– Да, наверное. А он очень рассердится?

– Вероятно, – сказал лорд Питер, – но, даже если рассердится, не подаст виду. Готов?

Консультативный комитет, придя к согласию, вернулся в библиотеку. Мистер Поуп предусмотрительно отошел от камина и изучал книги на дальней полке.

– Благодарю вас за предложение, мистер Поуп, – произнес виконт, с решительным видом подойдя к нему, – но я поразмыслил и решил не продавать книгу, потому что я… я… полюбил ее.

– Мне очень жаль, – вставил лорд Питер, – но мой племянник непреклонен в своем решении. Нет, дело не в цене, он хочет сохранить книгу для себя. Я был бы очень рад оказать вам любезность, но это не в моей власти. Не хотите ли еще чего-нибудь выпить перед уходом? Точно? Корнишон, позвони в звонок. Мой слуга проводит вас до лифта. Хорошего вечера.

Когда посетитель ушел, лорд Питер задумчиво взял книгу.

– Мы поступили как идиоты, оставив его даже на одну минуту наедине с книгой, Корнишон. Слава богу, что никакого ущерба ей не нанесено.

– Ты же не думаешь, что он что-то нашел, пока нас не было, правда? – спросил мальчик с широко открытыми глазами.

– Уверен, что нет.

– А почему?

– Когда я провожал его до двери, он предложил мне за нее пятьдесят фунтов и тем самым выдал себя. Гм-м. Бантер!

– Милорд?

– Положите эту книгу в сейф и принесите мне обратно ключи. А когда будете запирать двери на ночь, везде включите охранную сигнализацию.

– Вот это да! – сказал виконт Сент-Джордж.

На третье утро после визита мистера Уайлберфорса Поупа виконт сидел за очень поздним завтраком в квартире своего дяди после самой великолепной ночи из всех, какие ему довелось пережить. Он был слишком взволнован, чтобы есть почки и бекон, которые поставил перед ним Бантер, чьи манеры остались безупречными, как всегда, невзирая на стремительно набухавший и синевший глаз.

Было около двух часов ночи, когда Корнишон, плохо спавший из-за обильного «взрослого» ужина и посещения театра накануне вечером, услышал звук крадущихся шагов где-то в районе пожарного выхода. Он вылез из кровати, тихонько пробрался в спальню дяди, разбудил его и сказал:

– Дядя Питер, я уверен, что где-то у пожарного выхода орудуют грабители.

Вместо того чтобы сказать: «Чепуха, Корнишон, возвращайся в постель поскорее», лорд Питер сел и прислушался.

– Бог мой, Корнишон, похоже, ты прав, – сказал он и послал племянника за Бантером. А по возвращении виконт, который всегда считал дядю человеком высшего света, увидел, как тот достал из ящика, где хранились носовые платки, самый настоящий автоматический пистолет.

В этот момент лорд Питер был произведен в его представлении из «милого дядюшки» в «моего прославленного дядю».

– Слушай, Корнишон, мы не знаем, сколько там этих негодяев, поэтому ты должен быть очень осторожным и ловким и выполнять все, что я скажу, немедленно, по первой команде, даже если я вынужден буду приказать: «Беги!» Обещаешь?

Мальчик пообещал. Сердце у него колотилось. Они ждали в темноте, пока на щитке в изголовье кровати лорда Питера внезапно не загорелся зеленый датчик и одновременно не зазвучал электрический звонок.

– Окно в библиотеке, – сказал его светлость, поспешно отключив сигнал. – Если они услышат, могут передумать. Дадим им несколько минут.

Они дали грабителям пять минут, после чего осторожно, крадучись, пошли по коридору.

– Бантер, обойдите через столовую, – сказал его светлость, – они могут броситься бежать тем путем.

Со множеством предосторожностей он отпер и открыл дверь библиотеки. Корнишон отметил, как беззвучно сдвинулся язычок замка.

Луч света от электрического фонаря медленно двигался по книжным полкам. Видимо, грабители не слышали звуков наступающей контратаки. Впрочем, у них, похоже, было достаточно своих забот, которые полностью владели их вниманием. Когда глаза Корнишона привыкли к тусклому свету, он разглядел: один мужчина стоял и держал фонарь, другой, присев, обозревал книги. Было занятно видеть его как бы отделившиеся от туловища руки, двигавшиеся вдоль стеллажей в свете фонаря.

Мужчины непрерывно ругались. Видимо, задача оказалась трудней, чем им описывали. Обычай древних авторов помещать сокращенные названия своих книг на корешке или вообще не озаглавливать свои книги чрезвычайно затруднял задачу. Время от времени в луч света протягивалась рука человека, державшего фонарь. В ней была зажата бумажка, запись на которой они нервно сверяли с титульным листом какой-нибудь книги. Потом книга возвращалась на место, и мучительные поиски возобновлялись.

Вдруг легкий шум – Корнишон точно знал, что не издал ни единого звука, должно быть, это был Бантер в столовой, – похоже, привлек-таки внимание сидевшего на корточках грабителя.

– Что это? – спросил он, и его испуганное лицо, повернувшись, оказалось освещенным.

– Руки вверх! – сказал лорд Питер и включил свет.

Второй мужчина одним прыжком достиг двери в столовую, и из-за нее тут же послышался удар, а потом проклятия, свидетельствовавшие о том, что он столкнулся с Бантером. Тот, что стоял на корточках, мгновенно вскинул руки, как марионетка.

– Корнишон, – сказал лорд Питер, – ты можешь подойти к этому джентльмену и освободить его от предмета, который так неэлегантно оттягивает правый карман его куртки? Подожди минутку. Ни в коем случае не становись так, чтобы оказаться между ним и моим пистолетом, и доставай предмет очень осторожно. Мы никуда не спешим. Прекрасно. И когда будешь нести эту штуку мне, направляй ее в пол, ты понял? Благодарю. Бантер, насколько я понимаю, управился сам. А теперь сбе́гай в мою спальню – на дне платяного шкафа найдешь моток крепкой веревки. О, прошу прощения, да, конечно, теперь вы можете опустить руки. Должно быть, это крайне утомительное упражнение.

Когда руки злоумышленников были связаны за спиной с аккуратностью, по мнению Корнишона, достойной лучших традиций Секстона Блейка[209], лорд Питер жестом пригласил своих пленников сесть и отправил Бантера за виски с содовой.

– Прежде чем мы вызовем полицию, – сказал он, – я попрошу вас оказать мне большую личную услугу – сообщить, что вы искали и кто вас послал. А, спасибо, Бантер. Поскольку руки у наших гостей не свободны, не будете ли вы любезны помочь им поднести бокалы к губам? Скажите, когда хватит.

– Ну, вы настоящий жентльмен, хозяин, – сказал первый грабитель, «культурно» вытирая губы о собственное плечо, не имея возможности утереть остатки виски ладонью. – Да знай я, чё эт’ будет за работа, разрази меня гром, если б я на ее подрядился. Тот малый сказал: это, мол, все одно что раз плюнуть. «Энтот жентльмен, – грит, – обыкновенный простофиля из высокородных франтов, свихнувшийся на старых книгах, – так и сказал! – И если, – грит, – вы добудете для меня энту вот старую книгу, получите двадцать пять фунтов». Ну, мы и подумали: работенка плевая. Только он не сказал, что тут пятьсот тыщ энтих проклятых старых книжек, и все друг на дружку похожи, как полк чертовых драгун, и что вы держите под рукой энтот маленький пулеметик, и что так сноровисто вяжете узлы на гребаной веревке. Ни про что такое он не сказал.

– Ужасно нечестно с его стороны, – согласился его светлость. – Вы, случайно, не знаете имени этого джентльмена?

– Не, энтого он тоже не сказал. Ён такой дородный, белобрысый, очки в толстой оправе, лысина надо лбом. Наверно, из энтих, как их… филантроперов. Один мой друган как-то попал в беду, так ён работу ему дал, и вот энтот жентльмен приходит теперь к нему и грит: «Можешь найти мне пару ребят? Небольшая работенка есть». А друган мой – он же думал, что тут никакого подвоха, что энто просто розыгрыш такой, понимаете, хозяин? – взял меня и еще одного старого приятеля, и мы все пошли в паб на Уайтчепел-уэй на встречу с энтим жентльменом. И там же мы должны были с ним встретиться снова в пятницу, когда книгу добудем.

– Рискну предположить, что книга эта – «Космография универсалис»?

– Ну, вроде того. Язык сломаешь произносить, я записал название на том клочке бумаги, который мой приятель держал в руке. Билл, ты чего сделал с бумажкой?

– Послушайте, – сказал лорд Питер, – боюсь, я должен вызвать полицию, но, если вы поспособствуете нам поймать вашего «жентльмена», которого, как я серьезно подозреваю, зовут Уилберфорс Поуп, думаю, вы сможете легко отделаться. Бантер, позвоните в полицию, а потом пойдите и приложите что-нибудь к своему вспухшему глазу. Корнишон, мы сейчас дадим этим джентльменам еще по стаканчику, чтобы подкрепиться, а тебе, думаю, лучше вернуться в постель. Веселье закончилось. Нет? Ну, тогда надень что-нибудь потеплей, потому что мне даже подумать страшно, что скажет мне твоя мать, если ты простудишься.

Полиция приехала, увезла грабителей, и теперь детектив-инспектор Паркер из Скотланд-Ярда, большой друг лорда Питера, потягивая кофе, выслушивал всю историю.

– Но что такое есть в этой старинной книге, что делает ее столь популярной? – спросил он.

– Не знаю, – ответил Уимзи, – но после недавнего визита мистера Поупа меня это заинтриговало, и я просмотрел книгу. Интуиция подсказывает мне, что она может оказаться действительно весьма ценной: неожиданные красоты и прочее. Если бы только мистер Поуп чуть-чуть аккуратней обращался с фактами, он мог бы получить то, на что – я в этом совершенно уверен – не имеет никаких прав. Так или иначе, когда я увидел то, что увидел, я написал доктору Коньерсу в Йелсолл-мэнор, это последний владелец…

– Коньерс? Специалист-онколог?

– Да. В свое время он провел очень важные исследования в этой области. Сейчас ему, думаю, лет семьдесят восемь. Надеюсь, что, стоя одной ногой в могиле, он будет честнее своего племянника. Словом, я написал (с разрешения Корнишона, разумеется) ему, что мы купили его книгу, нас особенно заинтересовало кое-что, что мы в ней нашли, и мы были бы чрезвычайно обязаны, если бы он согласился рассказать нам об истории книги. Также я…

– А что вы в ней нашли?

– Этого мы ему пока говорить не станем. Правда, Корнишон? Я люблю заставить полицейских гадать. Как я говорил, когда вы меня так грубо перебили, Паркер, я также спросил, знает ли он, что его племянник пытался выкупить книгу обратно. Ответ от него только что пришел. Он пишет, что ничего особо интересного об этой книге не знает. Она находилась у него в библиотеке бог знает с каких незапамятных времен, и страницы с картами из нее давным-давно вырвал какой-то семейный вандал. Он понятия не имеет, зачем его племяннику так уж нужна эта книга, потому что в детстве он никогда не увлекался ею. Собственно, старик утверждает, что нога Уилберфорса, о котором идет речь, никогда не переступала порога Йелсолл-мэнора, насколько ему известно. Вот вам и огнедышащие монстры, и памятные воскресные дни.

– Прохвост, однако, этот Уилберфорс!

– М-м-м. Да. Так что после нынешнего ночного переполоха я телеграфировал старику, что мы направляемся в Йелсолл, чтобы поговорить с ним по душам о книге и о его племяннике.

– Вы собираетесь взять книгу с собой? – спросил Паркер. – Если хотите, я могу дать вам полицейское сопровождение.

– Это неплохая идея, – сказал Уимзи. – Нам неизвестно, где обретается лицемерный мистер Поуп, и я не стал бы исключать, что он решится на вторую попытку.

– Лучше подстраховаться, – сказал Паркер. – Я не могу поехать сам, но пошлю с вами двух подчиненных.

– На вас всегда можно положиться! – сказал лорд Питер. – Зовите своих блюстителей закона. Мы сейчас же распорядимся насчет машины. Корнишон, полагаю, ты с нами? Одному богу известно, что скажет твоя мать. Чарлз, никогда не становись дядей, ужасно трудно угождать и вашим, и нашим.

Йелсолл-мэнор представлял собой один из тех огромных разрушающихся загородных особняков, которые красноречиво свидетельствуют о временах, когда жизнь в них велась на более широкую ногу, чем нынче. Исходное здание эпохи поздних Тюдоров было замаскировано построенным позднее широким передним фасадом в итальянском стиле с поддерживающим фронтон подобием классического портика, под сень которого вел полукруглый марш ступенек. Парк при доме изначально был разбит в той манере, когда каждая рощица «кивает» другой и одна половина парка зеркально отражает другую. Однако последний владелец оказался приверженцем самой эксцентричной парковой архитектуры, ассоциирующейся с именем «Кэбилити» Брауна[210]. Китайская пагода, напоминающая сооружение сэра Уильяма Чемберса в Кью-гарденз[211], только меньше габаритами, восставала из зарослей вечнозеленой калины, простиравшихся к востоку от дома; в глубине виднелось большое искусственное озеро, усеянное множеством крохотных островков, на которых возвышались странные маленькие храмы, гроты, чайные домики и мостики, проглядывавшие сквозь купы кустов, некогда декоративных, фигурно подстриженных, а теперь печально запущенных. В дальнем углу стоял лодочный сарай с широкими венчающими карнизами, напоминавшими узор «ивовая ветка»[212] на тарелке. Его причал подгнил и оброс унылыми сорняками.

– Мой пользовавшийся дурной славой предок Катберт Коньерс обосновался здесь, когда в 1732 году ушел в отставку с флота, – рассказывал доктор Коньерс с едва заметной улыбкой. – Его старший брат умер бездетным, поэтому «паршивая овца» вернулась в овчарню с намерением стать респектабельным человеком и завести семью. Боюсь, он совсем не преуспел в этом начинании. Ходили очень подозрительные слухи по поводу того, откуда у него деньги. Говорили, что он пиратствовал вместе с печально известным капитаном Черная Борода[213]. В деревне по сей день о нем вспоминают как о Коньерсе Глоткогрызе. Это прозвище приводило старика в бешенство, однажды он отрезал ухо конюху, который, как ему стало известно, так его назвал. В то же время он не был человеком неотесанным. Именно он – автор ландшафтного дизайна той части парка, что находится позади дома, и это он построил пагоду для своего телескопа. Молва утверждала, будто он изучал черную магию, ну и книги по астрологии, естественно, водились в библиотеке, с его именем на форзаце. Но, скорее всего, телескоп был лишь памятью о его мореплаваниях.

Так или иначе, к концу жизни он становился все более странным и замкнутым. Рассорился со своей семьей и выставил из дома младшего сына с женой и детьми. Неприятный старик.

Когда он лежал на смертном одре, его регулярно посещал пастор – добрый, искренний, богобоязненный человек, который, видимо, смирился с оскорблениями старика ради исполнения своего священного долга: примирения его с сыном, с которым тот так дурно обошелся. В конце концов Старый Глоткогрыз смягчился настолько, что составил завещание. Согласно ему, он оставлял младшему сыну «сокровище, которое я спрятал в Мюнстере». Пастор заметил, что бесполезно завещать сокровище, не передавая и информацию о том, где его искать, но мерзкий старый пират только злобно фыркнул и сказал: если, мол, мне стоило больших трудов накопить это сокровище, то пусть мой сын тоже потрудится, чтобы найти его. Дальше с этой точки его сдвинуть уже не удалось. Вскоре он умер и, смею предположить, отправился в очень скверное место.

С тех пор вся семья вымерла, я остался единственным представителем Коньерсов и наследником сокровища, что бы оно из себя ни представляло и где бы ни было спрятано, потому что оно так и не нашлось. Не думаю, что оно было добыто честным путем, но поскольку теперь уже поздно пытаться найти его изначальных владельцев, то я, пожалуй, имею на него больше прав, чем кто-либо из живущих.

Вам это может показаться неподобающим, лорд Питер, что такой одинокий старик, как я, все еще думает о спрятанном пиратском золоте. Но я посвятил всю жизнь изучению раковых заболеваний и думаю, что очень близко подошел к решению как минимум одного аспекта этой ужасной проблемы. Исследования стоят денег, и мои ограниченные возможности почти исчерпаны. Вся моя собственность заложена, а мое самое горячее желание состоит в том, чтобы завершить мои эксперименты прежде, чем я умру, и оставить сумму, достаточную для учреждения клиники, где они смогут быть продолжены.

За последний год я приложил массу усилий, чтобы разгадать тайну сокровища Глоткогрыза. Имея счастливую возможность передать большую часть своей экспериментальной работы в надежные руки моего в высшей степени способного помощника доктора Форбса, я сосредоточился на его поисках, полагаясь лишь на очень слабую зацепку. Поиски оказались тем более дорогостоящими и трудными, что Катберт не оставил в завещании никаких указаний на то, следует ли искать спрятанное сокровище в немецком Мюнстере или в ирландском Манстере. Поездки в оба места стоили мне кучу денег и ни на шаг не продвинули меня в поисках. Я вернулся в августе, сломленный, и оказался лицом к лицу с необходимостью продать библиотеку, чтобы покрыть расходы и получить немного денег для продолжения своих прискорбно отложенных опытов.

– А! – воскликнул лорд Питер. – Я начинаю видеть свет в конце туннеля.

Старый врач вопросительно посмотрел на него. Закончив чаепитие, они расположились перед большим камином в кабинете. Заинтересованные вопросы лорда Питера о красивом, но обветшавшем старом доме и имении естественным образом подвели разговор к семье доктора Коньерса, отодвинув на время загадку «Космографии», лежавшей рядом на столе.

– Все, что вы рассказываете, встраивается в пазл, – продолжил лорд Питер, – и я думаю, что нет никаких сомнений в том, за чем охотится мистер Уилберфорс Поуп, хотя откуда он узнал, что у вас была «Космография», сказать не могу.

– Собравшись продать библиотеку, я послал ему каталог, – сказал доктор Коньерс, – полагая, что он, как родственник, должен иметь право купить то, что ему понравится. Не понимаю, почему он сразу не приобрел книгу, вместо того чтобы совершать такие шокирующие поступки.

Лорд Питер разразился громким хохотом.

– Ну как же, потому что он никогда слыхом не слыхивал об этой книге. О, могу себе представить, как он взбесился! И я его понимаю. Хотя, – добавил Уимзи, – не хочу вас слишком обнадеживать, сэр, потому что не знаю, насколько мы приблизимся к сокровищу, даже решив загадку Катберта.

– К сокровищу?

– Да, сэр. Я хочу, чтобы вы первым делом взглянули вот на эту страницу, где на полях нацарапано имя. Наши предки имели небрежную привычку подписывать свои книги как придется на полях, вместо того чтобы делать это по христианскому обычаю на форзаце. Этот почерк можно отнести примерно к правлению Карла Первого: «Жак Коньерс». Полагаю, это доказывает, что книга принадлежала вашей семье уже в начале первой половины семнадцатого века и с тех пор не меняла владельца. Так. Теперь обратимся к странице тысяча девяносто девятой. Здесь мы находим описание открытий Христофора Колумба. Как видите, оно предваряется своего рода картой с плавающими монстрами, о которых вспоминал мистер Поуп. Карта явно изображает Канарские острова, или, как их тогда называли, Благодатные острова. Она не кажется более точной, чем обычно бывают старые карты, но я думаю, что большой остров справа – это Лансароте, а два ближайших к нему, вероятно, Тенерифе и Гран-Канария.

– А что это за надпись посредине?

– А вот это главное. Тут почерк более позднего периода, чем у подписи «Жак Коньерс», я бы отнес его примерно к тысяча семисотому году, но, разумеется, надпись могла быть сделана и еще позже. Я имею в виду, что человек, который в тысяча семьсот тридцатом году был в преклонном возрасте, наверняка писал тем же почерком, какой был у него в молодости, особенно если, как ваш предок-пират, он провел раннюю часть жизни в морских странствиях и писать ему приходилось нечасто.

– Дядя Питер, ты хочешь сказать, – взволнованно вклинился виконт, – что это писал Старый Глоткогрыз?

– Готов поспорить, что это так. Взгляните, сэр, вы прочесывали немецкий Мюнстер и ирландский Манстер, а как насчет старого доброго Себастьяна Мюнстера в своей собственной библиотеке?

– Господи помилуй! Неужели это возможно?

– Это почти точно, сэр. Вот что он написал вокруг головы водяного дракона: «Hic in capite draconis ardet perpetuo Sol» – «Здесь на голову дракона постоянно светит солнце». Довольно скверная латынь, можно сказать, «пиратская».

– Наверное, я очень глуп, – сказал доктор Коньерс, – но я не понимаю, куда это нас ведет.

– Нет, просто Старый Горлогрыз был весьма хитер. Безусловно, он думал, что всякий, кто прочтет эту фразу, сопоставит ее с тем, что написано ниже: «Острова названы Благодатными из-за идеальной температуры воздуха и милосердного неба». Но хитрый старый астролог в своей пагоде имел в виду совсем другое. Вот книжечка, изданная в тысяча шестьсот семьдесят восьмом году, «Практическая астрология» Миддлтона, именно таким популярным пособием должен был пользоваться любитель вроде Старого Глоткогрыза. Вот, слушайте: «Если в своем гороскопе вы найдете Юпитер, или Венеру, или голову Дракона, можете быть уверены, что Сокровище находится в месте, предположительно… Если вы обнаружите слово Sol в качестве небесного тела, определяющего судьбу, можете не сомневаться, что там золото и драгоценные камни». Знаете, сэр, я думаю, мы можем в этом не сомневаться.

– Бог ты мой! – воскликнул доктор Коньерс. – Я верю, что вы правы. И мне стыдно подумать, что, скажи мне кто-нибудь, мол, изучение астрологии может принести выгоду, я бы в своем тщеславии ответил, что мое время слишком дорого, чтобы тратить его на подобные глупости. Лорд Питер, я ваш вечный должник.

– Но дядя, – сказал Корнишон, – где же все-таки сокровище?

– То-то и оно, – сказал лорд Питер. – Эта карта очень приблизительная, на ней не указаны ни долгота, ни широта, а те указания, которые в ней имеются, похоже, не соотносятся ни с каким конкретным местом на островах, они будто бы ведут в открытое море. Кроме того, прошло почти двести лет с тех пор, как сокровище было спрятано, вполне вероятно, что кто-нибудь его уже нашел.

Доктор Коньерс встал.

– Я старый человек, – сказал он, – но кое-какие силы у меня еще остались. Если каким-то образом мне удастся собрать деньги на экспедицию, я не позволю себе никакого отдыха и приложу все усилия к тому, чтобы найти сокровище и основать клинику.

– Тогда, сэр, надеюсь, вы позволите мне помочь вам в этом добром деле, – сказал лорд Питер.

Доктор Коньерс пригласил своих гостей остаться у него на ночь, и, после того как возбужденного виконта отправили в постель, Уимзи и старик еще долго сидели, изучая карту и старательно вчитываясь в главу «De Novis Insulis» в надежде найти еще какую-нибудь подсказку, которая позволит им продвинуться вперед. Но наконец они расстались, и лорд Питер поднялся в свою комнату с книгой под мышкой. Однако он был неспокоен и, вместо того чтобы лечь спать, долго сидел у окна и смотрел на озеро. Луна, два дня как пошедшая на убыль, плыла высоко среди маленьких, гонимых ветром облаков, оттеняя крутые скаты крыш на чайных домиках и бурно разросшиеся кусты, которые давно никто не стриг. Вот тебе и Старый Глоткогрыз с его садово-парковым искусством! Уимзи представил себе, как старый пират сидит сейчас в своей нелепой пагоде перед телескопом, посмеиваясь над теми, кто пытается разгадать его замысловатое завещание, и подсчитывает лунные кратеры. «Если Луна — значит, серебро». Вода в озере была словно серебро, ее пересекала гладкая дорожка, прерываемая зловещим клином лодочного сарая, черными тенями, которые отбрасывали островки, а почти посередине озера стоял полуразрушенный фонтан в форме извивающегося небесного дракона – надо сказать, чрезвычайно нелепого – с шипастой спиной.

Уимзи потер глаза. Было что-то странно знакомое в этом озере, с каждым новым мгновением оно приобретало причудливо нереальный образ места, которое человек сразу же узнает, хотя прежде даже не знал о нем. Это напоминало первый взгляд на падающую Пизанскую башню, слишком похожую на свои фотографии, чтобы быть настоящей. Конечно же, думал Уимзи, он видел этот продолговатый, очертаниями похожий на крылатого монстра остров справа, с двумя скоплениями миниатюрных построек. А остров слева от него похож на Британские острова, только немного деформированные. Третий остров расположен между ними, но ближе к берегу. Вместе они образуют треугольник с китайским фонтаном посередине, и лунный свет падает на голову дракона. «Hic in capite draconis ardet perpetuo»…

Лорд Питер вскочил, громко вскрикнув, и распахнул дверь в гардеробную. Маленькая фигурка, завернутая в пуховое одеяло, поспешно выпрыгнула из кресла, стоявшего у окна.

– Прости, дядя Питер, – сказал Корнишон. – Я ну никак не мог заснуть, так что лежать в постели не было никакого смысла.

– Иди сюда, – сказал лорд Питер, – и скажи мне: я сошел с ума или сплю? Посмотри в окно и сравни то, что ты видишь, с картой «новых островов» Старого Глоткогрыза. Он их соорудил сам, Корнишон, и поместил сюда. Тебе не кажется, что они выглядят точно как Канары? Вот эти три острова, которые образуют треугольник, и четвертый вон там, в углу. И лодочный сарай там, где на карте стоит большой корабль. И фонтан-дракон в том месте, где на карте изображена голова дракона. Так вот, сынок, именно там и запрятано сокровище. Одевайся, Корнишон, наплевать на то, что все хорошие мальчики в это время должны быть в своих кроватках! Мы идем кататься на лодке, если, конечно, в этом сарае найдется какое-нибудь корыто, способное плавать.

– Ой, дядя Питер! Это же настоящее приключение!

– Ага, – сказал Уимзи. – «Пятнадцать человек на сундук мертвеца» и все такое прочее. Йо-хо-хо и бутылка… «Джони Уокера»! Глубокая ночь – самое время для пиратской вылазки, снаряженной на поиски спрятанного сокровища, и исследования Благодатных островов. Команда, по местам!

Лорд Питер привязал дырявую лодку к шишковатому хвосту дракона и очень осторожно выбрался из нее, потому что основание фонтана обросло зеленой тиной и стало скользким.

– Боюсь, Корнишон, что тебе придется остаться в лодке и вычерпывать воду, – сказал он. – Хороший капитан всегда оставляет самую интересную работу себе. Начать лучше, наверное, с головы. Раз старый негодяй сказал «голова», вероятно, он это и имел в виду.

Для опоры он ласково обнял шею каменной твари и принялся методично нажимать и тянуть разные шипы и шишки на ее теле.

– Он кажется чертовски твердым, но я уверен, что где-то есть пружина. Ты не забываешь вычерпывать воду? Я не хочу, обернувшись, увидеть, что лодки нет, и оказаться предводителем пиратов, высаженным на необитаемый остров. Что ж, на загривке ничего нет. Попробуем глаза. Эй, Корнишон, я уверен, что-то сдвинулось, только очень натужно. Надо было взять с собой масло для смазки. Ну ничего, упорство и труд все перетрут. О, пошло́. Пошло́! Ух! Ну, давай!

Невероятным усилием он вдавил внутрь заржавевшую выпуклость, при этом из разинутой пасти дракона прямо ему в лицо ударила мощная струя воды. Промочив охотников за сокровищами до нитки, из фонтана, стоявшего сухим много лет, вырвался вверх водяной столб, в брызгах которого образовалась лунная радуга.

– Вероятно, у Старого Глоткогрыза было такое представление о юморе, – проворчал Уимзи, осторожно прячась за шею дракона. – Теперь я не могу выключить воду. А ладно, к черту, попробуем другой глаз.

Несколько секунд его усилия не давали результата. Потом со скрежетом и лязгом бронзовые крылья монстра опустились, прижавшись к туловищу и открыв глубокое квадратное отверстие; струя воды перестала бить.

– Корнишон! – сказал лорд Питер. – Мы сделали это! Только не переставай вычерпывать воду! Ящик внутри. И он чертовски тяжелый. Нет-нет, ничего, я справлюсь. Дай-ка мне багор. Надеюсь, у старого грешника действительно было сокровище. Будет очень обидно, если это еще одна его шутка. Ладно, держи лодку так, чтобы она не раскачивалась. И помни: из багра и пары крепких подтяжек можно соорудить вполне эффективный подъемный кран. Понял? Отлично. «А теперь домой к красотке…» Эй! Что это там?

Когда он развернул лодку, стало очевидно, что у лодочного сарая что-то происходит. Мелькали фонари, и по воде доносились голоса.

– Они думают, что мы грабители, Корнишон. Вечные недоразумения. С дороги! – И он запел:

Мне погибелью грозит моя скитальческая жизнь,А потому я больше никогда свою прекрасную подругу не покину[214].

– Это вы, милорд? – спросил мужской голос, когда они ввели лодку в лодочный сарай.

– А, да это наши доблестные сыщики! – воскликнул его светлость. – Из-за чего сыр-бор?

– Мы поймали этого парня, когда он околачивался возле лодочного сарая, – ответил офицер Скотланд-Ярда. – Он говорит, что доводится племянником хозяину дома. Вы его знаете, милорд?

– Полагаю, что да, – сказал Уимзи. – Мистер Поуп, не так ли? Добрый вечер. Вы что-нибудь искали? Не сокровище ли, случайно? Потому что мы только что его нашли. О, ну зачем же так выражаться? Maxima reverentia[215], знаете ли. Лорд Сент-Джордж еще в нежном возрасте. И кстати, огромное спасибо за то, что прошлой ночью послали ко мне своих замечательных друзей. Да, Томпсон, именно так, я его обвиняю. Доктор, вы здесь? Превосходно. А теперь, если у кого-нибудь есть гаечный ключ или что-нибудь в этом роде, мы сможем посмотреть на сокровища прадедушки Катберта. И если в ящике окажется старое железо, мистер Поуп, вы сможете пошутить в свое удовольствие.

Из сарая принесли железный лом и забили его под дужку замка. Замок скрипнул, и скоба оторвалась от ящика. Доктор Коньерс робко опустился на колени и откинул крышку.

Наступила небольшая пауза, которую прервал лорд Питер.

– Выпивка за ваш счет, мистер Поуп, – сказал он. – Думаю, доктор, теперь вы сможете построить чудесную клинику.

– А это еще что такое? – спросил лорд Питер Уимзи.

Томас Макферсон высвободил из последних слоев соломы и бумаги высокий сосуд и осторожно поставил его рядом с кофейником.

– Это, – сказал он, – наследство, оставленное мне двоюродным дедушкой Джозефом.

– И кто такой этот двоюродный дедушка Джозеф?

– Он был дядей моей матери. Эксцентричный старик. Я был его любимцем.

– Похоже на то. Это все, что он вам оставил?

– Хм. Он говорил, что самое ценное, что может иметь человек, это хорошее пищеварение.

– Ну, тут он был прав. А у него самого было хорошее пищеварение?

– Довольно хорошее. Он дожил до девяноста пяти лет и ни одного дня в жизни не болел.

Уимзи посмотрел на сосуд с растущим уважением.

– А от чего он умер?

– Выбросился из окна шестого этажа. У него случился удар, и врачи сказали ему – или он сам догадался, – что это начало конца. Он оставил письмо. Написал, что никогда в жизни не болел и не собирается начинать теперь. Конечно, стали поговаривать о его временном безумии, но я думаю, что он был в твердом уме.

– Пожалуй, так. А кем он был, пока оставался дееспособен?

– Когда-то он занимался бизнесом – что-то связанное с судостроением, кажется, – но давно отошел от дел и стал, как пишут в газетах, затворником. Жил в Глазго, один, в маленькой квартирке под самой крышей и ни с кем не встречался. Иногда в одиночку куда-то уезжал, бывало и на несколько дней, и никто не знал, куда и зачем он ездит. Я навещал его раз в год и привозил ему бутылку виски.

– У него были деньги?

– Никто не знает. Не исключено, что он был богатым человеком, когда перестал заниматься бизнесом, но, когда умер, оказалось, что у него на счету в Банке Глазго всего пятьсот фунтов. Очевидно, он снял все, что у него было, двадцать лет назад. Примерно тогда разорилось несколько крупных банков, и он, вероятно, испугался. Но что он сделал с деньгами – одному богу известно.

– Наверное, хранил дома в старом чулке.

– Думаю, кузен Роберт очень на это надеется.

– Кузен Роберт?

– Он остаточный легатарий[216]. Мой дальний родственник, единственный из оставшихся Фергюсонов. Он прямо взбесился, когда узнал, что получит всего пятьсот фунтов. Парень он весьма одаренный, этот Роберт, и несколько тысяч ему бы очень пригодились.

– Понятно. Как насчет легкого завтрака? Дядюшку Джозефа можете куда-нибудь убрать. Мне не очень нравится его внешность.

– Я думал, вы неравнодушны к анатомическим экспонатам.

– Так и есть, но только не за завтраком. «Всему свое место, и все на своих местах», как говаривала моя бабушка. А кроме того, у Мэгги будет шок, если она это увидит.

Макферсон рассмеялся и переставил сосуд в шкаф.

– Мэгги шоконепроницаема. Я уже принес сюда несколько странных костей и еще кое-что в порядке домашнего задания на каникулы. Я же скоро заканчиваю. Она подумает, что это просто еще один экспонат. Позвоните в звонок, старина, сделайте одолжение. Посмотрим, какова получилась форель.

Дверь открылась, вошла экономка с блюдом форели, запеченной на гриле, и тарелкой жареных лепешек.

– Выглядит аппетитно, Мэгги, – сказал Уимзи, пододвигая свой стул к столу и одобрительно принюхиваясь.

– Ох, сэр, рыбка хороша, да только больно мелкая.

– Не ворчите, – сказал Макферсон. – Она единственный результат целого дня мучений на Лох-Виньоне. Из-за этого солнца, которое жарит тебя, как на сковородке, и восточного ветра у меня было ощущение, будто меня освежевали заживо. Сегодня утром я думал, что не смогу побриться. – Он поморщился при воспоминании и провел рукой по своему красному лицу с раздраженной кожей. – Ох и трудное же это дело – по жаре тащиться вверх по холму; а потом лодку беспрерывно кидало из стороны в сторону, вверх-вниз, прямо как в Бискайском заливе.

– Ужасно. Могу себе представить. Но грядут перемены. Барометр падает. Дождь не за горами.

– Давно пора, – сказал Макферсон. – Резервуары почти опустели, и Флит обмелел. – Он посмотрел в окно туда, где в дальнем конце сада журчала и искрилась маленькая речушка, переливаясь через донные камни. – Если бы сейчас выдалось несколько дождливых дней, рыбалка была бы на славу!

– Естественно, это случится как раз тогда, когда мне пора будет уезжать, – заметил Уимзи.

– А вы не можете задержаться подольше? Я хочу попробовать «поохотиться» на морскую форель.

– Сожалею, старина, но никак не могу. Я должен быть в Городе[217] в среду. Ну ничего. Я получил большое удовольствие, надышавшись свежим воздухом и наигравшись в гольф.

– Вы должны приехать еще раз. Я проживу здесь еще месяц: буду набираться сил перед экзаменами. Если не сможете приехать в это время, можно перенести ваш приезд на август, шотландских куропаток постреляем. Дом всегда в вашем распоряжении, вы же знаете, Уимзи.

– Огромное спасибо. Возможно, я закончу свои дела быстрее, чем ожидаю, и, если так случится, вернусь сюда. Когда, вы сказали, умер ваш двоюродный дедушка?

Макферсон уставился на него с удивлением.

– Насколько я помню, в апреле. А что?

– О, ничего, я просто так спросил. Вы были его любимцем, я правильно понял?

– В некотором роде. Думаю, ему нравилось, что я помню о нем и время от времени навещаю. Старикам приятно, когда им оказывают маленькие знаки внимания.

– М-м-м. Да, странен наш мир. Как, вы сказали, его звали?

– Фергюсон, Джозеф Александр Фергюсон, если быть точным. Похоже, мой двоюродный дядя вас очень заинтересовал.

– Я подумал, раз уж мне довелось узнать о нем, я мог бы встретиться с одним знакомым, который имеет отношение к кораблестроительству, возможно, он знает что-нибудь о том, куда ушли деньги.

– Если вам это удастся, кузен Роберт выдаст вам медаль. Но если вы и впрямь хотите потренировать свои детективные способности на этом деле, то лучше вам тщательно осмотреть его квартиру в Глазго.

– Да. Где она находится, кстати?

Макферсон назвал ему адрес.

– Я запишу. Если что-то придет мне в голову, я свяжусь с кузеном Робертом. Где он обретается?

– О, он работает в Лондоне в адвокатской конторе «Кросби и Пламп», она где-то в Блумсбери. Роберта после окончания учебы должны были принять в Шотландскую коллегию адвокатов, но что-то он там наворотил, и его выпихнули к сассенахам[218]. Его отец умер года два тому назад, он был адвокатом сессионного суда в Эдинбурге, и мне кажется, что с тех пор Роберт пошел по наклонной. Связался с какой-то «веселой компанией» и растратил все свое состояние.

– Ужасно! Шотландцам нужно запретить покидать дом. Что вы собираетесь делать с двоюродным дедушкой?

– Не знаю. Подержу его пока у себя, наверное. Я любил старика и не хочу выбрасывать его. Он будет неплохо смотреться в моем врачебном кабинете, когда я получу лицензию и повешу на дверь медную табличку. Буду говорить, что это подарок благодарного пациента, которому я сделал превосходную операцию.

– Хорошая идея. Пластика желудка. Впервые в медицинской практике! Чудо хирургии. Страдальцы будут толпами осаждать вашу дверь.

– Добрый старый дедушка, он может принести мне целое состояние.

– Может. Наверное, у вас не найдется его фотографии?

– Фотографии? – Макферсон снова уставился на Уимзи. – Похоже, мой дед становится для вас навязчивой идеей. Не думаю, что старик хоть раз за последние тридцать лет посетил фотографа. Есть одна фотография, сделанная тогда, когда он ушел из бизнеса, думаю, она у Роберта.

– Och aye[219], – произнес Уимзи, подражая шотландцам.

Лорд Питер покинул Шотландию в тот же вечер и в течение всей ночной поездки до Лондона напряженно размышлял. Он автоматически вел машину, время от времени виляя в сторону, чтобы объехать зеленые глаза кроликов, которые выскакивали с обочины, чтобы застыть на дороге, завороженные светом его фар. Уимзи всегда говорил: когда внимание сосредоточено на дороге, его мозг работает лучше.

В понедельник утром он завершил свои дела и все обдумал. Консультация с приятелем, работавшим в области судостроения, прояснила некоторые факты, касавшиеся денег двоюродного деда, а также в результате нее он получил фотографию дедушки Джозефа, которой снабдил его лондонский представитель базировавшейся в Глазго фирмы, где покойный работал. Оказалось, что старик Фергюсон в свое время был человеком известным. На фотографии было запечатлено красивое суровое лицо с широким ртом и высокими скулами, одно из тех лиц, которые мало меняются с возрастом. Уимзи с довольным видом изучил фотографию, положил ее в карман и направился прямиком в Сомерсет-хаус[220].

Здесь он робко бродил возле отдела завещаний, пока служащий в униформе не сжалился над ним и не спросил, что он ищет.

– О, благодарю вас, – горячо воскликнул Уимзи, – огромное вам спасибо! Я всегда нервничаю в таких местах. Все эти большие письменные столы и прочее выглядят так официально, что внушают трепет. Да, я только хотел взглянуть на завещание. Мне сказали, что любое завещание можно посмотреть за шиллинг. Это правда?

– Да, сэр, конечно. Вам нужно какое-то конкретное завещание, сэр?

– Да, разумеется, как глупо было с моей стороны не назвать имя. Да. Забавно – правда? – что, когда вы умираете, любой незнакомец может прийти и сунуть нос в вашу частную жизнь, узнать, какое наследство вы оставили, кто был вашей дамой сердца и все такое. Да. Не очень приятно. Чудовищное отсутствие конфиденциальности, правда?

Служащий рассмеялся.

– Полагаю, если вы мертвы, то вам это безразлично.

– Увы, это правда. Естественно, если вы к тому времени умерли, это не имеет значения. Может быть, немного неприятно для родственников узнать, каким плохим парнем ты был. Большое развлечение – досадить родственникам. Я всегда сам так делаю. Так о чем мы говорили? Ах да, завещание. Я такой рассеянный. Вы спросили, чье завещание? Ну, это один шотландский джентльмен по имени Джозеф Александр Фергюсон, который умер в Глазго – вы бывали в Глазго? Там говорят с таким акцентом, что даже шотландцы падают в обморок, когда слышат. Так вот, умер он в апреле, в апреле прошлого года. Если это вас не очень затруднит, мог бы я за шиллинг взглянуть на последнюю волю Джозефа Александра Фергюсона?

Служащий заверил его, что это вполне осуществимо, добавив, что можно хоть выучить завещание наизусть, но делать какие бы то ни было записи запрещено. Предупрежденного Уимзи проводили в уединенный уголок, и вскоре завещание уже лежало перед ним.

Это был достойный похвалы своей краткостью документ, написанный от руки и датированный январем прошлого года. После обычной преамбулы и перечисления небольших сумм и личных вещей, завещанных друзьям, шло следующее:

После этого удивительного пассажа следовало распоряжение сделать Роберта Фергюсона остаточным легатарием, без конкретного описания имущества, и назначить исполнителем завещания адвокатскую контору в Глазго.

Некоторое время Уимзи размышлял над завещанием. Судя по фразеологии, он сделал вывод, что старый мистер Фергюсон написал свое завещание сам, без помощи юриста, и это было хорошо, ибо собственный авторский слог давал ценный ключ к настроению и намерениям завещателя. Мысленно лорд Питер отметил три пункта: то, что «пищеварительные органы вместе с их содержимым» было повторено дважды, с особым акцентом; то, что они должны быть завязаны с обоих концов; и то, что наследство сопровождалось заветом наследнику: не позволять финансовым потребностям влиять на добросовестное исполнение им своих профессиональных обязанностей. Уимзи усмехнулся. Дедушка Джозеф нравился ему все больше.

Встав, он взял шляпу, перчатки, трость и с завещанием в руке пошел возвращать его служащему. Тот разговаривал с молодым человеком, который, похоже, за что-то пенял ему.

– Мне очень жаль, сэр, – отвечал ему служащий, – но я не думал, что другой джентльмен будет так долго читать его. А, вот и этот джентльмен! – воскликнул он, увидев Уимзи.

Молодой человек, чьи рыжие волосы, длинный нос и чуть припухшие глаза делали его похожим на беспутного лиса, встретил Уимзи неприветливым взглядом.

– В чем дело? Вы обо мне?

– Да, сэр. Любопытная ситуация, сэр: этот джентльмен спрашивает тот же самый документ, который изучали вы. Я работаю тут пятнадцать лет и не помню, чтобы такое случалось прежде.

– Да, – согласился Уимзи, – полагаю, как правило, особым спросом содержимое ваших хранилищ не пользуется.

– Это действительно очень странно, – сказал незнакомец с подчеркнутым недовольством в голосе.

– Вы член семьи? – догадался Уимзи.

– Я-то член семьи, – ответил молодой человек, похожий на лису. – А могу я поинтересоваться, имеете ли вы какое-нибудь отношение к нам?

– Разумеется, – любезно ответил Уимзи.

– Не верю! Я вас не знаю.

– О нет, я имел в виду, что вы разумеется можете поинтересоваться.

Молодой человек в буквальном смысле оскалил зубы.

– В любом случае сделайте одолжение, скажите, кто вы и почему проявляете такое чертовское любопытство к завещанию моего двоюродного деда.

Уимзи достал карточку из визитницы и с улыбкой протянул ее молодому человеку. Мистер Роберт Фергюсон побледнел.

– Если вам требуется рекомендация, – учтиво продолжил Уимзи, – уверен, что мистер Томас Макферсон будет рад подтвердить мою добропорядочность. Да, я любопытен, – признался его светлость, – изучаю людскую натуру. Ваш кузен упомянул в разговоре со мной занятный факт, касающийся вашего почтенного двоюродного дедушки, насчет… э-э… желудка и… его атрибутов. Занятные факты – моя страсть. Вот я и пришел взглянуть на завещание и добавить его в мою коллекцию странных завещаний. Я участвую в написании книги на эту тему – «Условия и последствия». Мои издатели сказали мне, что она хорошо пойдет. Сожалею, что своими случайными записями отнял время у вашего, безусловно, гораздо более серьезного исследования. Желаю доброго утра.

Сияя улыбкой, Уимзи направился к выходу, но, обладая острым слухом, уловил, как служащий информировал возмущенного мистера Фергюсона о том, что он «очень странный джентльмен: как будто не от мира сего». Видимо, слава Уимзи-криминалиста не проникла в тихие закоулки Сомерсет-хауса.

«Однако, – сказал про себя Уимзи, – я опасаюсь, что кузен Роберт получил пищу для размышлений».

– А что бы вы сказали, сэр, насчет того случая с парнем, которого нашли на пляже в Ист-Фелпеме? – спросил грузный мужчина.

Наплыв пассажиров третьего класса после банковских каникул[221] был так велик, что его частично перенаправили в вагоны первого класса, и грузный мужчина изо всех сил старался делать вид, что непринужденно чувствует себя в этой обстановке. Моложавый джентльмен, к которому он обратился, совершенно очевидно оплатил полную стоимость проезда, рассчитывая на уединение, но насладиться им ему сегодня было не суждено. Однако он отнесся к происходящему добродушно и вежливо ответил:

– Боюсь, я просмотрел только заголовки. Полагаю, убийство, да?

– Конечно, убийство, – сказал толстяк с явным удовольствием. – Он был весь изрезан – что-то чудовищное.

– Больше похоже на то, что его изранил дикий зверь, – вступил худой престарелый мужчина напротив. – От его лица ничего не осталось, судя по тому, что пишут в газете. Не удивлюсь, если это окажется делом рук одного из тех маньяков, которые шныряют вокруг и убивают детей.

– Я бы не хотела, чтобы тут говорили о таких вещах, – с содроганием сказала его жена. – Я ночами не сплю, думая, что может случиться с девочками Лиззи, думаю, пока у меня не поднимается температура и не начинает кружиться голова, а внутри все как будто опускается, и мне приходится вставать, чтобы съесть несколько крекеров. Нельзя писать о таких вещах в газетах.

– Нет уж, пусть лучше пишут, мэм, – ответил грузный человек, – мы хоть будем предупреждены, как говорится, и примем соответствующие меры. Насколько я понял, этот несчастный джентльмен отправился купаться один в безлюдное место. Так вот, даже если не говорить о судорогах, которые могут случиться у каждого из нас, это было очень глупо с его стороны.

– Именно это я всегда и твержу своему мужу, – сказала молодая жена. Молодой муж нахмурился и заерзал. – Дорогой, это действительно небезопасно, а с твоим не совсем здоровым сердцем… – Ее рука накрыла его руку под газетой. Он застенчиво отдернул ее и сказал:

– Ну хватит, Китти.

– Я вот как смотрю на это дело, – сказал грузный мужчина, – у нас была война, оставившая сотни мужчин в состоянии, которое можно назвать неустойчивым равновесием. Они видели, как взрываются, разлетаясь на куски, или умирают от пули их друзья. Они пережили пять лет ужаса и кровопролития, и от этого у них что-то исказилось в сознании. По внешнему поведению может казаться, что они забыли эти ужасы и приучились к мирной жизни, как все остальные, но это наигранно, понимаете? И вот в один прекрасный день случается нечто, что их огорчает: поцапались с женой или погода слишком жаркая, как сегодня, – и что-то щелкает у них в голове и превращает их в буйных монстров. Все это написано в книгах. Будучи бездетным холостяком, я по вечерам много читаю.

– Это все правильно, – сказал чопорный маленький человек, подняв голову от своего журнала. – Очень правильно, даже слишком правильно. Но считаете ли вы, что это применимо к данному делу? Я прочел много книг о преступлениях – можно сказать, это сделалось моим хобби – и считаю, что за этим преступлением стоит нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Если сравнить это убийство с некоторыми наиболее загадочными преступлениями последних лет – преступлениями, которые, заметьте, так и не были и, по моему мнению, не будут раскрыты, – то что мы увидим? – Он сделал паузу и обвел взглядом присутствовавших. – Мы увидим много общего с этим делом. Особенно то, что лицо – и только лицо, заметьте, – изуродовано, как будто чтобы предотвратить опознание, вычеркнуть из жизни личность жертвы. Обратите внимание на то, что преступников так и не нашли. На что это указывает? На организацию. Организацию. На безгранично влиятельные силы, действующие за кулисами. В журнале, который я как раз сейчас читаю, – он выразительно постучал пальцем по открытой странице, – напечатан рассказ, не вымышленный, а взятый из полицейских архивов, об одном из таких тайных обществ, помечающих людей, против которых они таят злобу, а потом их уничтожающих. А расправившись с ними, они обезображивают их лица знаком своего тайного общества, и заметают следы убийцы так безупречно, что никто никогда не может их поймать. Имея в своем распоряжении деньги и ресурсы, они не испытывают с этим никаких затруднений.

– Я, конечно, читал о чем-то подобном, – признался грузный мужчина, – но думал, что это в основном относится к Средневековью. В Италии была такая организация… как же она называлась? А! Каморра, да? А что, в наше время тоже существуют такие каморры?

– Вы совершенно правильно упомянули Италию, сэр, – ответил чопорный мужчина. – Итальянский мозг заточен под интриги. Вот, к примеру, фашисты. Теперь, конечно, все вышло на свет, но начиналось все с тайного общества. И если вы заглянете поглубже, то будете поражены тем, насколько эта страна, словно сотами, усеяна всевозможными тайными организациями. Вы со мной не согласны, сэр? – обратился он к пассажиру первого класса.

– Да-да, – вставил толстяк, – этот джентльмен наверняка бывал в Италии и все о ней знает. Вы не думаете, сэр, что это убийство – дело рук каморры?

– Искренне надеюсь, что нет, – сказал пассажир первого класса. – Я имею в виду, что в таком случае пропадает всякий интерес, вам так не кажется? Мне лично нравятся тихие милые домашние убийства, например миллионера, найденного мертвым в библиотеке. Если, открыв детективный роман, я вижу там какую-нибудь каморру, мой интерес иссыхает и обращается в прах, как Содом и каморра, так сказать.

– Я согласен с вами, – сказал молодожен, – если рассуждать с художественной точки зрения. Но в данном конкретном случае, думаю, есть что сказать и в защиту точки зрения этого джентльмена.

– Что ж, – согласился пассажир первого класса, – не владея всей информацией, не зная подробностей…

– Подробности в общем ясны, – сказал чопорный мужчина. – Этот бедолага был найден мертвым на пляже в Ист-Фелпеме рано утром с лицом, изрезанным самым чудовищным образом. Кроме купального костюма, на нем ничего не было…

– Минуточку. Для начала – кто он?

– Его еще не опознали. Вещей рядом с ним не было…

– Это больше похоже на ограбление, не так ли? – предположила Китти.

– Если бы это было просто ограбление, – вспылил чопорный мужчина, – зачем было бы уродовать ему лицо? Нет, вещи унесли, чтобы предотвратить опознание. Эти тайные общества всегда так поступают.

– Он был заколот? – спросил пассажир первого класса.

– Нет, – ответил толстяк. – Его задушили.

– Нехарактерный для итальянцев способ убийства, – заметил пассажир первого класса.

– Больше нет, – согласился толстяк.

Чопорный маленький мужчина, казалось, был немного сбит с толку.

– А если он пришел искупаться, то как он туда добрался? – спросил пожилой худой мужчина. – Если он жил в Фелпеме, то кто-то уже должен был его хватиться. В сезон отпусков это довольно людное место.

– О нет, – возразил толстяк, – только не Ист-Фелпем. Вы путаете его с Уэст-Фелпемом, где есть яхт-клуб. Ист-Фелпем – одно из самых уединенных мест на побережье. Поблизости от пляжа нет ни одного дома, если не считать отдельного маленького паба, стоящего в конце длинной дороги. Чтобы дойти от него до берега, надо пересечь еще три поля. Там дороги как таковой нет, всего лишь проселок, но на машине проехать можно. Я там бывал.

– Он и приехал на машине, – сказал чопорный. – Нашли следы шин. Но машина уехала обратно.

– Похоже, что туда приехали два человека, – снова высказала предположение Китти.

– Думаю, так и было, – согласился чопорный пассажир. – Вероятно, жертве заткнули рот кляпом, связали и привезли на место в машине, потом вытащили из машины, задушили и…

– Но зачем было брать на себя лишние хлопоты и надевать на него купальный костюм? – сказал пассажир первого класса.

– Затем, – ответил чопорный, – что они, как я уже сказал, не хотели оставлять никаких его вещей, чтобы исключить возможность опознать его по ним.

– А почему бы тогда не оставить его голым? Купальный костюм в данных обстоятельствах указывает на почти излишнюю склонность к соблюдению приличий.

– Да-да, – нетерпеливо вклинился толстяк, – но вы не слишком внимательно читали газету. Не мог он приехать туда с кем-то вдвоем, потому что на берегу нашли следы только одного человека, и принадлежали они жертве.

– Следы только одного человека? – быстро переспросил пассажир первого класса. – Это интересно. Вы уверены?

– Так написано в газете. Босые следы только одного человека, которые при тщательном сравнении оказались следами убитого. Следы вели от места, где стояла машина, до места, где было найдено тело. Ну и что это дает?

– Довольно много, – ответил пассажир первого класса. – Например, это позволяет взглянуть на место преступления как бы с высоты птичьего полета, указывает на время убийства, не говоря уж о том, что проливает свет на характер и достаток убийцы или убийц.

– А как вам удастся это установить, сэр? – поинтересовался пожилой мужчина.

– Ну, для начала, хоть я никогда не бывал в том месте, совершенно очевидно, что оно представляет собой песчаный пляж, который используется для купания.

– Это верно, – подтвердил грузный пассажир.

– Думаю, поблизости должна быть горная гряда, уходящая в море, и, вполне вероятно, удобная бухточка для прыжков в воду. Скалы должны простираться довольно далеко, во всяком случае, по эту их сторону можно купаться, пока не начнется прилив.

– Понятия не имею, откуда вы все это узнали, сэр, но все так и есть. И скалы, и бухта ярдах в ста оттуда – точно как вы описали. Я сам много раз нырял с самой дальней скалы.

– А с той стороны, где скалы тянутся по суше, они покрыты невысокой травой.

– Правильно.

– Полагаю, убийство произошло незадолго до начала прилива и тело лежало на линии, показывающей, куда доходит приливная волна.

– Почему?

– Вы сказали, что следы доходили до места, где лежало тело. Это означает, что дальше этой границы вода не доходила. Но следы другого человека отсутствуют. Должно быть, их смыло приливом. Единственное объяснение этому – мужчины стояли вместе сразу за линией прилива. Убийца вышел из моря, напал на жертву, возможно, оттащил ее немного назад, на свои собственные следы, и там убил. Потом пришла большая вода и смыла все следы убийцы. Можно себе представить, как он, сидя на корточках, наблюдает, достаточно ли далеко дошла вода.

– Ох! – сказала Китти. – У меня прямо мурашки по телу.

– Теперь относительно порезов на лице, – продолжил пассажир первого класса. – Согласно моей догадке, когда жертва появилась на пляже, убийца уже был в море. Улавливаете мою мысль?

– Я понял, – сказал толстяк. – Вы думаете, что он зашел в море со скал, о которых мы только что говорили, добрался до места по воде и поэтому его следов нигде не осталось.

– Совершенно верно. И поскольку вода вокруг скал глубокая, как вы сказали, и наверняка пришлось плыть, предположительно он тоже был в купальном костюме.

– Похоже на то.

– Так и есть. Дальше. Чем было иссечено лицо жертвы? Обычно, отправляясь на утреннее купание, люди не берут с собой ножей.

– Загадка, – сказал толстяк.

– Не совсем. Есть два варианта: либо у убийцы был с собой нож, либо нет. Если был…

– Если был, – поспешно подхватил чопорный пассажир, – то убийца ждал покойного в засаде, а значит, это преднамеренное убийство. И это подтверждает мою версию о коварном заговоре.

– Да, но если он ждал жертву, имея нож, то почему он не зарезал ее и не покончил с делом? Зачем было душить, когда у него под рукой имелось идеальное оружие? Нет, думаю, он пришел невооруженным, но, увидев своего врага, набросился на него и задушил собственными руками – в чисто английском стиле.

– А как же лицо?

– Ну, думаю, когда он убил и увидел перед собой мертвое тело, его обуяли безудержная ярость и желание изуродовать врага. Он схватил то, что валялось на песке рядом – ржавую железку, острую раковину или осколок стекла, – и в неуправляемом порыве ревности или ненависти исполосовал лицо жертвы.

– Ужасно! Ужасно! – сказала пожилая дама.

– Разумеется, не видя ран, можно только гадать на кофейной гуще. Вполне возможно, что убийца обронил нож в пылу борьбы и ему пришлось убивать голыми руками, а потом он подобрал нож. Если раны чистые, ножевые, то, возможно, так и было, тогда убийство действительно преднамеренное. А если порезы грубые, рваные, нанесенные импровизированным оружием, тогда я бы сказал, что это была случайная встреча и убийца либо безумен, либо…

– Либо?

– Либо он внезапно наткнулся на человека, которого люто ненавидел.

– А как вы думаете, что случилось потом?

– Ну, это совершенно ясно. Как я уже говорил, убийца подождал, чтобы убедиться, что прилив уничтожил все его следы, и, прихватив орудие убийства, добрел или доплыл обратно до скал, где оставил свою одежду. Море смыло всю кровь с его тела и купального костюма. Он взобрался на скалу, босиком, чтобы не оставить следов на водорослях, дошел до берега, поросшего низкой травой, оделся и уехал на машине покойного.

– Зачем он это сделал?

– Да, зачем? Возможно, ему нужно было срочно куда-то добраться. Или он боялся, что, если покойного опознают слишком быстро, подозрение может пасть на него. А может, имела место смесь нескольких мотивов. Вопрос в том, откуда он пришел и как добрался до такого удаленного уголка рано утром. Он не приехал на машине, иначе на земле был бы след от других колес и нужно было бы принимать во внимание еще одну машину. У него мог быть бивуак неподалеку от того места, но потребовалось бы много времени, чтобы свернуть палатку и погрузить в машину все вещи, – его могли увидеть. Я склонен думать, что он приехал туда на велосипеде, который загрузил в багажник, а потом избавился от него.

– Но в этом случае зачем было брать машину?

– Затем, что он пробыл в Ист-Фелпеме дольше, чем рассчитывал, и боялся опоздать. То ли он должен был вернуться к завтраку туда, где его отсутствие заметили бы, то ли живет где-то далеко и времени у него оставалось в обрез: только чтобы доехать до дома. Я думаю, что он торопился к завтраку.

– Почему?

– Потому что, если бы речь шла только о том, чтобы наверстать время, все, что ему нужно было сделать, это сесть вместе со своим велосипедом на поезд и проехать на нем часть пути. Нет, мне кажется, что он остановился в каком-нибудь крохотном отельчике. Не в большом, потому что там никто не заметил бы его отсутствия. И не в съемной комнате, потому что там кто-нибудь уже вспомнил бы, что один из квартирантов отправился купаться в Ист-Фелпем. Либо он живет где-то в ближней округе, и тогда на его след напасть будет нетрудно, либо остановился у друзей, которые будут покрывать его. Или же – что, по-моему, вероятней всего – он живет в маленьком отельчике, где его отсутствие за завтраком будет замечено, но где его любимое место для купания никому не известно.

– Это кажется правдоподобным, – сказал грузный.

– В любом случае, – подвел итог пассажир первого класса, – он должен жить недалеко от Ист-Фелпема, чтобы легко добираться туда на велосипеде, так что найти его будет не так уж трудно. И потом, есть же еще машина.

– Да. И где она, по-вашему, находится? – поинтересовался чопорный господин, который, судя по всему, все еще держался за свою теорию каморры.

– В каком-нибудь гараже, ждет, когда за ней придут, – не задумываясь ответил пассажир первого класса.

– Где именно? – настаивал чопорный.

– О! Где-нибудь в точке, самой отдаленной от той, где живет убийца. Если у вас есть причины не хотеть, чтобы стало известно, где вы были в определенный момент и в определенное время, неплохо вернуться домой с противоположной стороны. Я бы поискал машину в Уэст-Фелпеме или в отеле ближайшего городка, на главной дороге, за тем местом, где соединяются пути в Ист- и Уэст-Фелпем. Когда вы найдете машину, вы, естественно, узнаете имя жертвы. Что же касается убийцы, то ищите деятельного человека, хорошего пловца и страстного велосипедиста – возможно, не слишком состоятельного, раз он не может позволить себе машину, – который проводит отпуск в окрестностях обоих Фелпемов и у которого есть весомая причина ненавидеть покойного, кем бы тот ни оказался.

– Ну, только не я, – сказала пожилая дама и с восхищением добавила: – Как отменно вы сложили все вместе, прямо как Шерлок Холмс, честное слово.

– Очень складная теория, – согласился чопорный. – Но все равно дело окажется в тайном обществе. Помяните мое слово. Господи! Мы подъезжаем. Опаздываем всего на двадцать минут. Небывало для первого дня после банковских каникул. Прошу меня извинить: моя сумка у вас под ногами.

В купе сидел и восьмой пассажир, который на протяжении всего разговора казался полностью погруженным в чтение газеты. Когда все остальные спустились на перрон, этот мужчина коснулся руки пассажира первого класса.

– Простите, сэр, – сказал он. – Ваша теория весьма интересна. Меня зовут Уинтерботтом, я расследую это дело. Не соблаговолите ли сообщить мне свое имя? Возможно, я захочу с вами связаться позднее.

– Конечно, – сказал пассажир первого класса. – Обожаю совать свой нос в чужие дела. Вот моя визитка. Я всегда в вашем распоряжении.

Детектив-инспектор Уинтерботтом взял карточку и прочел:

Продавец «Ивнинг вьюс» у выхода со станции метро «Пикадилли» тщательно размещал свой рекламный плакат. «Очень хорошо получилось», – подумал он.

По его мнению, их плакат был намного эффектней, чем тот, что выставила конкурирующая компания, на нем немудрёно сообщалось:

Моложавый джентльмен в сером костюме, вышедший в этот момент из бара «Крайтириен», похоже, придерживался того же мнения, потому что обменял медяк на «Ивнинг вьюс» и тут же погрузился в чтение газеты с таким сосредоточенным интересом, что перед выходом со станции столкнулся со спешившим мужчиной и вынужден был извиниться.

«Ивнинг вьюс», равно благодарная убийце и жертве за сенсацию, столь желанную в замершие дни банковских каникул, сместила материал господ Негретти и Замбры[222] о стремительном повышении показателей термометрической статистики с флагманской позиции, которую он занимал в дневном выпуске, и заменила его на статью под заголовком:

Лорд Питер Уимзи посмотрел на последнюю страницу газеты. Портрет жертвы его особого внимания не привлек: это была одна из лишенных индивидуальности студийных фотографий, которые не говорят ни о чем, кроме того, что модель обладает стандартным набором черт. Он заметил, что мистер Плант был скорее худ, чем толст, обладал внешностью скорее коммерсанта, нежели художника, и что фотография выбрана с целью показать скорее его серьезность, чем улыбчивость. Снимок ист-фелпемского пляжа с отмеченным крестиком местом, где было найдено тело, возбудило в нем гораздо больший интерес. Он некоторое время изучал его, иногда издавая тихие удивленные звуки. Никаких особых причин для удивления не было, потому что фотография во всех подробностях подтверждала выводы, сделанные им в поезде. На ней были видны волнистая полоса прибрежного песка, длинный отрог скалы, простирающийся с одной стороны далеко в море, а с другой – в сухой приземистый дерн. Тем не менее он с пристальным вниманием всматривался в фотографию несколько минут, прежде чем сложить газету и остановить такси. А сев в машину, он снова развернул газету и опять стал разглядывать фотографию.

В передней комнате мрачного узкого дома в Ламбете сидел мужчина. Он ел копченую рыбу и просматривал «Морнинг пост». Он был невысок ростом и худощав, с каштановыми волосами, уложенными, пожалуй, чересчур аккуратными волнами, и с такой же каштановой густой бородой, подстриженной клинышком. Его двубортный темно-синий костюм и тщательно подобранные в тон ему носки, галстук и платочек в нагрудном кармане были немного более безупречны, нежели требовали правила хорошего вкуса, а коричневые ботинки даже слишком блестели. Он не выглядел ни джентльменом, ни слугой джентльмена, и тем не менее было нечто в его облике, подразумевавшее, что он привык к образу жизни в благородных семьях. Стол, накрытый для завтрака его собственными руками, был сервирован с тем вниманием к деталям, какое требуется от высококлассных слуг. То, как он подошел к столу для закусок и нарезал себе ветчины, позволяло увидеть в нем превосходного дворецкого, хотя он был недостаточно стар, чтобы предположить, будто он уже вышел на пенсию; возможно, лакей, получивший наследство.

С большим аппетитом съев ветчину и потягивая кофе, он внимательно читал абзац, который раньше отметил для себя и отложил, чтобы еще раз прочесть и обдумать.

Мужчина облегченно вздохнул и произнес вслух:

– Значит, никаких сомнений. Люди не раздают свои деньги, если собираются вернуться. Бедняга мертв и похоронен. Я свободен.

Он допил кофе, убрал со стола, вымыл посуду, взял с вешалки в передней котелок и покинул дом.

Автобус довез его до Бермондси. Он вышел и углубился в хитросплетение унылых улиц. Минут пятнадцать спустя добрался до захудалого на вид паба в неблагополучном квартале, вошел и заказал двойной виски.

Паб только что открылся, однако некоторое количество посетителей, которые, видимо, ждали желанного события под дверью, уже толпилось у барной стойки. Мужчина, который, вероятно, все же был дворецким, потянулся за своим стаканом и нечаянно толкнул в плечо расфуфыренного субъекта в клетчатом костюме и невообразимом галстуке.

– Эй! – возмутился неизвестный. – Вы что это себе позволяете? Нам тут такие не нужны. Убирайтесь!

Для усиления эффекта он дополнил свою речь несколькими крепкими словечками и сопроводил ее толчком обидчика в грудь.

– Бар открыт для всех, не так ли? – ответил тот, возвращая толчок с лихвой.

– Ну-ка, – сказала барменша, – перестаньте. Джентльмен толкнул вас не нарочно, мистер Джукс.

– Да? – ответил мистер Джукс. – А я нарочно.

– Вам должно быть стыдно, – вспылила молодая женщина, тряхнув головой. – Я не потерплю никаких стычек в своем баре, тем более в такую рань.

– Это получилось совершенно случайно, – сказал человек из Ламбета. – Я не из тех, кто нарушает общественный порядок, я служил в лучших домах. Но если джентльмен желает поднять шум…

– Ладно-ладно, – примирительно сказал мистер Джукс. – Я не горю желанием подправлять вам физиономию, разве что кое-какие изменения пошли бы ей на пользу. В другой раз ведите себя аккуратней, вот и все. Что будете пить?

– Нет-нет, – запротестовал его собеседник, – платить мне. Прошу прощения за то, что толкнул вас. Я не хотел. Просто не люблю, когда меня так резко осаживают.

– Забудем об этом, – великодушно предложил мистер Джукс. – Я угощаю. Мисс, еще один двойной виски и один обычный. Пойдемте вон туда, там не так много народу, а то вы опять во что-нибудь вляпаетесь.

Он повел нового знакомого к маленькому столику в углу зала.

– Все в порядке, – сказал мистер Джукс. – Отлично разыграно. Не думаю, что здесь вам грозит какая-нибудь опасность, но осторожность никогда не помешает. Итак, Роджерс, вы надумали к нам присоединиться?

– Да, – ответил Роджерс, бросив взгляд через плечо, – да, надумал. Но только если все будет гладко. Неприятности мне не нужны, и я не желаю участвовать в каких бы то ни было опасных играх. Я не прочь передавать вам информацию, но при условии, что не буду участвовать в активной части того, что происходит. Так достаточно откровенно?

– Вас бы не допустили до активных действий, даже если бы вы захотели, – сказал мистер Джукс. – Вы что, чудак?! Первый не берет в дело никого, кроме опытных профессионалов. Все, что требуется от вас, это сказать нам, где находится то, что нас интересует, и как до него добраться. Остальное сделает Общество. Это, скажу я вам, нешуточная организация. Вы даже не узнаете, кто и как сделал дело. Вы никого не будете знать, и вас никто знать не будет, кроме Первого, разумеется. Он знает всех.

– Как и вы, – сказал Роджерс.

– Как и я, конечно. Но меня перебросят в другой район. После сегодняшнего дня мы с вами больше никогда не увидимся, разве что на общих собраниях, но там все бывают в масках.

– Да ну? – недоверчиво произнес Роджерс.

– Абсолютная правда. Вас отведут к Первому, он вас увидит, а вы его – нет. Потом, если он решит, что вы подходите, вас внесут в списки и после этого сообщат, как и где вы будете передавать свою информацию. Раз в две недели созывается региональное собрание, а раз в три месяца – общее, там происходит дележ. Каждого члена вызывают по номеру и вручают причитающуюся ему долю. Вот и все.

– Хорошо, но представим себе, что двум членам поручают совместную работу?

– Если работа дневная, они так маскируются, что их и мать родная не узнает. Но у нас преимущественно ночная работа.

– Ясно. Однако послушайте, что помешает кому-нибудь проследить за мной до дома и выдать меня полиции?

– Ничто, конечно. Только я никому не советовал бы этого делать. Последнего человека, которому пришла в голову такая блестящая идея, выловили из реки где-то возле Ротерхита до того, как он успел осуществить свою грандиозную идею. Имейте в виду: Первый знает всех.

– О! А кто этот Первый?

– Немало людей многое бы отдали, чтобы узнать это.

– А кто-нибудь знает?

– Никто. Он чудо, этот наш Первый. Настоящий джентльмен, и, могу вас заверить, из высших кругов, судя по его манерам. А еще глаза у него везде, даже на затылке, и рука длиной отсюда до Австралии. Но никто о нем не знает ничего, разве что Вторая, но я даже не уверен в ее существовании.

– Значит, женщин тоже принимают?

– А как же! Без них в наше время никакого дела не сделаешь. Но это не должно вас беспокоить. Женщинам ничто не грозит. Они так же не хотят плохо кончить, как и мы с вами.

– Послушайте, Джукс, а как насчет денег? Все-таки это большой риск. Он того стоит?

– Стоит ли? – Джукс навалился на маленький столик с мраморной столешницей и прошептал что-то в ухо собеседнику.

– Неужели? – ахнул Роджерс. – И сколько от этой суммы получу я?

– Свою долю, одинаковую со всеми, независимо от того, участвовали вы в этом конкретном деле или нет. У нас пятьдесят членов, значит, вы получите одну пятидесятую часть, как и Первый, как и я.

– В самом деле? Кроме шуток?

– Хотите верьте – хотите нет! – рассмеялся Джукс. – Ну, что вы на это скажете? О таком еще никто никогда не слыхал. Да и не было такого нигде. Он великий человек, наш Первый!

– И много ли дел вы провернули?

– Много ли? Вот что послушайте. Помните ожерелье Каррутерсов и ограбление банка в Горлстоне? А кражу со взломом в Фавершеме? А большую картину Рубенса, которая исчезла из Национальной галереи? А фрэнсхемские жемчуга? Все это дела рук Общества. И ни одно из них не было раскрыто.

Роджерс облизал губы.

– А вот предположим, – сказал он осторожно, – что я внедренный тайный агент, так сказать, и допустим, что я пойду в полицию и передам им все, что вы мне сейчас рассказали?

– Хотите предположить? – сказал Джукс. – Что ж, тогда предположим, что по дороге с вами не случилось ничего неприятного, за что я не поручусь, имейте в виду…

– Вы хотите сказать, что за мной будут следить?

– Готов поспорить на все радости вашей жизни, что будут. Да. Так вот, предположим, что по дороге с вами ничего не случится и вы приведете сюда ищеек, чтобы схватить вашего покорного…

– И что?

– Вы меня тут не найдете – только и всего. Я уже отправлюсь к номеру Пять.

– Кто такой номер Пятый?

– Не знаю. Но он сделает вам новое лицо в присутствии заказчика. Это называется пластическая хирургия. И новые отпечатки пальцев. Все новое. В нашем шоу мы используем самые современные методы. – Роджерс присвистнул. – Ну, как вам? – спросил Джукс, глядя на нового знакомого поверх своего стакана.

– Послушайте, вы мне много чего рассказали. Буду ли я в безопасности, если скажу «нет»?

– О да… Если будете себя прилично вести и не доставите нам неприятностей.

– Гм-м… Понимаю. А если я скажу «да»?

– Тогда не успеете глазом моргнуть, как станете богачом, имеющим достаточно денег, чтобы жить как джентльмен. И делать для этого ничего не придется, кроме как сообщать нам, что вы знаете о домах, в которых вам доводилось работать. Легкие деньги, если вы будете честны в отношениях с Обществом.

Роджерс помолчал, обдумывая ситуацию, и наконец сказал:

– Я согласен!

– Рад за вас. Мисс! Еще раз то же самое, пожалуйста. Выпьем за это, Роджерс! Я с первого взгляда определил, что вы правильный человек. За легкие деньги! И берегитесь Первого! Кстати, о Первом. Хорошо бы вам сегодня вечером встретиться с ним. Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, как говорится.

– Вы совершенно правы. Куда мне прийти? Сюда?

– Ну что вы! С этим пабом мы расстаемся. А жаль, потому что он приятный и удобный, но ничего не поделаешь. Вот что вы должны будете сделать. Ровно в десять часов вечера вы перейдете Ламбетский мост… – Роджерс вздрогнул от того, что место его жительства оказалось им известно, – …и увидите желтое такси, водитель которого будет копаться под капотом. Вы скажете ему: «Ваш автобус уже на ходу?» – а он ответит: «В зависимости от того, куда вам ехать». И вы скажете: «Лондон, Номер Первый». В городе есть магазин, который так называется, но отвезет он вас не к нему. Вы не будете знать, куда он на самом деле вас везет, потому что окна в машине будут зашторены, и вы не должны возражать против этого: таково правило для первого визита. Потом, когда вы станете одним из нас, вам скажут название этого места. Приехав, делайте то, что вам скажут, и говорите правду, в противном случае Первый с вами разберется. Понимаете?

– Понимаю.

– Ну что, готовы? Не боитесь?

– Разумеется нет.

– Молодец! Ну а теперь нам пора уходить. Я говорю вам прощайте, потому что мы больше никогда не увидимся. Итак: прощайте и удачи вам!

– Прощайте.

Они вышли через распашную дверь на грязную, зловещую улицу.