Наше повествование начинается примерно с 800 г. н.э., на заре эпохи викингов. К тому времени природа фактически выполнила свою задачу, и норвежская земля в общих чертах выглядела так же, как и сейчас. Конечно, что-то менялось. Так, массив суши местами продолжал — очень медленно — подниматься над уровнем моря; климат с конца XII в. постепенно становился более холодным и влажным, достигнув кульминации в «малый ледниковый период» XVII—XVIII столетий. Позже он вновь начал улучшаться. Но происходившие изменения в любом случае были незначительными по сравнению с совокупностью природных условий, сложившихся к 800 г.

Однако этого нельзя сказать об изменениях, связанных с деятельностью человека. Развитие технологий, самоорганизация и талант позволили людям реализовать те возможности, которые открывала перед ними природа. Хотя Норвегия и относится к европейским странам, где природная среда испытала наименьшее антропогенное воздействие, преобразования в этой сфере были все же весьма существенными.

В течение многовековой доиндустриальной эпохи изменение природной среды под влиянием деятельности человека шло медленно, а конечный результат был невелик. Леса постепенно уступали место полям, но обрабатываемые площади составляли лишь крохотную часть общей поверхности суши; даже в недавнее время они не превышали 2—3%. Выпас скота и заготовка кормов местами повлияли на состояние растительности, способствуя, наряду с другими факторами, образованию вересковых пустошей вдоль южного и западного побережий, простирающихся на север до островов Вестеролен. Однако преобладавшие в Норвегии обширные горные и лесистые районы остались нетронутыми. Существовало лишь несколько городков, но и они почти не меняли ландшафта за пределами занимаемой ими небольшой территории.

Охота и звероловство сократили популяции животных. Земля, пригодная для сельскохозяйственного освоения, интенсивно обрабатывалась в периоды перенаселенности. В некоторых районах, особенно на юго-западе, ощущались последствия вырубки лесов. В XVII— XVIII вв. горнорудная промышленность истощила местные запасы древесины и наиболее доступные месторождения серебра и меди. Тем не менее в доиндустриальный период природные ресурсы использовались не слишком активно и не были полностью освоены, хотя в то время люди жили «за счет природы» в гораздо большей степени, чем сейчас.

С ростом населения и ускорением темпов технологических и социальных перемен, начавшихся в середине XIX в., воздействие человека на природную среду приобрело совсем иной характер. В последние десятилетия ХХ в. оно резко усилилось: основными направлениями развития стали индустриализация, урбанизация, механизация сельского хозяйства и лесной промышленности, строительство дорог и гидросооружений. Потребление природных ресурсов, добываемых в море и на суше, превратилось в серьезную проблему. Другая проблема — загрязнение окружающей среды — имеет международный характер, и ее нельзя решить лишь усилиями одной Норвегии. Впервые в истории деятельность человека, судя по всему, постепенно нарушает естественные климатические условия в глобальном масштабе.

Однако, если мы хотим обрисовать физическую географию Норвегии в начале исторического времени, нам следует отвлечься от экологических изменений, вызванных людьми в более поздние периоды.

Вдоль всей страны протянулась длинная горная цепь, составляющая «становой хребет» Скандинавского полуострова. На юге Лангфьелла (Длинные горы) отделяет Восточную Норвегию (Эстланн) от Западной (Вестланн). Плоскогорье Ютунхеймен с вершинами, вздымающимися более чем на 2000 м над уровнем моря, обозначает их северный рубеж. Отсюда на восток простираются горы Довре, к северу от которых расположен Трённелаг. Еще дальше этот горный хребет приобретает господствующее положение в ландшафте, достигая побережья Нурланна и Тромса. В Нурланне находятся вершины Кьёлена («Киля») — горной местности на границе между Норвегией и Швецией. К югу от Довре Кьёлен постепенно сходит на нет, превращаясь в гряду невысоких, поросших лесом холмов, занимающих прилегающие районы Эстланна и Швеции. Скандинавские горы тянутся дальше через Северный Тромс вдоль его восточной границы с Финмарком; южнее громадных финмаркских фьордов от него ответвляется более низкая гряда, идущая в восточном направлении.

В общей сложности этот горный хребет занимает 13 градусов широты — почти столько же, сколько сама страна. Поверните Норвегию вокруг оси в ее самой южной точке, и ее северная оконечность достигнет Рима. Таким образом, Норвегия является самой гористой среди Скандинавских стран, с особенно резкими перепадами высот на западе и севере, где в горные массивы глубоко врезаются фьорды. Более того, гористый характер местности оказал решающее влияние на климат страны.

Тому, кто привык к условиям более южных районов Европы, норвежский климат покажется суровым, но, учитывая географическое положение страны, его можно назвать чрезвычайно благоприятным. Над Норвегией проходит западный воздушный поток из Северной Атлантики. Ветры управляют течением Гольфстрим, принося теплый воздух и влагу на западное и северо-западное побережья. Поэтому в Вестланне и прибрежных районах Северной Норвегии господствует влажный океанический климат — зима мягкая, а лето сравнительно теплое. Самое высокое количество осадков отмечается на территориях, непосредственно примыкающих к побережью: в центральных районах Вестланна оно достигает 3000—4000 мм в год. Но на востоке, где Скандинавские горы создают барьер для преобладающих западных ветров, климат более сухой, лето жарче, а зима холоднее. Из всех областей Норвегии от этого эффекта больше всего выигрывает Эстланн; к тому же здесь горы Довре защищают его от северных ветров. Обширные пустоши Финмарка, расположенные высоко над уровнем моря, также укрыты от северных и западных ветров отрогами Скандинавских гор. Тем не менее в Норвегии не существует типичного континентального климата: она избавлена от крайностей — мороза и засухи. Такое благоприятное равновесие между количеством осадков и температурой определило более богатый растительный покров, чем можно было бы предположить в этих северных широтах.

Охарактеризованные в общих чертах рельеф и климат были типичны для Норвегии и в начале эпохи викингов. Однако при всей благоприятности климата почвы не отличались плодородием. В последний ледниковый период ледники «содрали» почвенный покров на большей части территории страны. А в те тысячелетия, что прошли после таяния льдов, новый слой мелкозема так и не сформировался, во многом из-за того, что в Норвегии широко распространены скальные породы, с трудом поддающиеся разрушению. Обильная растительность возникла главным образом там, где лед и вода создали почвообразующие породы достаточной мощности.

Прежде всего это произошло в тех районах, которые находились под поверхностью моря в период, когда ледники уже растаяли, а суша, придавленная их весом, еще не успела подняться. Чем дальше в глубину полуострова, тем лед был толще и тяжелее, поэтому и подъем суши там был значительнее: от нескольких десятков метров на побережье до 200 м в Трённелаге и Эстланне. Но еще до подъема суши море успело отложить тонкий слой песка и глины. Самые большие ареалы почв на таких субстратах тянутся от равнинных берегов Осло-фьорда к громадным озерам Эстланна. Сегодня на эти территории приходится четверть всех обрабатываемых земель Норвегии. Другой обширный ареал подобных почв находится в Трённелаге, к югу и востоку от Тронхеймс-фьорда. Но и за пределами этих областей вдоль всего побережья встречаются «островки» почв на морских отложениях, вполне пригодные для земледелия.

Мощные ледники сорвали с места горные породы, которые затем были отсортированы и переотложены морем. Движущийся лед оставил более грубый обломочный материал, такой, как две длинные гряды морен по обоим берегам Осло-фьорда. Менее сортированные морены залегают выше береговой линии, там, где их не перекрывают более тонкие слои, отложенные во время наступания или таяния ледников. Эти мелкозернистые наносы образованы реками и озерами, когда-то запруженными льдом; сегодня они сохранились главным образом в образующей полумесяц части Эстланна, расположенной над прибрежной равниной. Особенно плодородны почвы на моренах, покрывающих сравнительно мягкие скальные породы — сланец, мел и песчаник кембрийско-силурийского возраста; распространены они на территории между Мьёса, крупнейшим озером Норвегии, и Тюри-фьордом. Низменности Йэрен и Листа на юго-западном побережье, отдельные участки вдоль фьордов и в долинах на западе и севере страны также почти сплошь покрыты моренами, служащими хорошим субстратом для плодородных почв. Благоприятные для растительности условия возникали и на клочках уцелевших в ледниковый период почв или там, где запруженные льдом реки и озера оставили после себя мелкозернистые отложения.

Почва и климат предопределили характер растительного покрова. Ландшафт был в основном лесистый. Вдоль побережья на юге страны росли дубы и другие теплолюбивые лиственные леса. Они тянулись дальше на север вдоль вестланнского побережья, но в них все больше вкрапливались более устойчивые породы и сосны. Во внутренних районах и на севере страны они переходили в смешанные лиственно-хвойные леса, господствовавшие и вдоль Осло-фьорда, и в верховьях вестланнских фьордов на побережье Нурдмёре, и на равнинах вокруг Тронхеймс-фьорда. Из теплолюбивых пород только дуб достиг северной границы зоны смешанных лесов.

В горах и к северу их сменяли чисто хвойные леса — сосновые и еловые. Первые появились в Норвегии вскоре после окончания последнего ледникового периода. Они занимали западное побережье и доходили на севере до верховий финмаркских фьордов. Более молодая и требовательная ель в эпоху викингов в Вестланне не встречалась. Однако позже она распространилась до побережья Северного Трённелага и несколько дальше на север — в Нурланн, а на более плодородных почвах внутренних районов Эстланна и в Трённелаге местами даже вытеснила сосну. Чем выше были горы и чем ближе Крайний Север, тем более редкими становились хвойные леса. Им на смену приходили березняки, часто образующие пояс вокруг вершин. Чуть выше берез росли вереск и травы, и, наконец, оставались лишь мхи и лишайники, покрывавшие утесы. Более половины территории страны занимали голые скалы и горные березовые редколесья. Кроме того, имелись обширные заболоченные пространства, возможно, составлявшие до 7% всей площади суши, а еще почти 5% приходилось на озера.

Для людей, которых должна была кормить эта земля, решающую роль играло то, что лишь малая ее часть по-настоящему годилась для обработки. Хозяйство Норвегии складывалось в соответствии с географическими условиями — большая часть ее территории была пригодна лишь для экстенсивного сбора даров природы. Домашний скот выпасали на прекрасных пастбищах как выше, так и ниже лесного пояса. Рацион людей дополняли лесные ягоды, орехи, съедобные растения, яйца морских птиц и устрицы. Но наряду с сельским хозяйством жизнь человека на заре исторического времени поддерживали рыболовство, охота и ловля зверя. Море было настолько богато рыбой, что истощить этот природный ресурс, используя технику доиндустриальной эпохи, было просто невозможно. Кроме того, для жителей побережья важное значение имел промысел китов, тюленей, моржей и морской птицы. Вдали от моря, в реках и озерах также было вдоволь рыбы, а в горах и лесах — дичи и зверя. Лесное дело и добычу болотной руды также можно причислить к ранним методам эксплуатации земель.

И все же основные продукты питания давало земледелие, поэтому в доиндустриальную эпоху подавляющее большинство постоянных поселений было привязано к легко обрабатываемым землям. Однако при наличии хороших условий для скотоводства и рыболовства или для других занятий, которые давали пропитание, люди селились и в менее благоприятных для земледелия местах. Результатом стала картина расселения, при которой большая часть страны оставалась, да и по сей день остается, незаселенной. Люди осваивали прежде всего менее залесенные участки побережья и земли вокруг фьордов, а также низменности Эстланна и Трённелага. Не так давно в двух последних районах, а также в Йэрене обрабатываемые земли составляли от 15 до 25% территории. Со временем такой характер расселения стал еще более выраженным, так как урбанизация и индустриализация происходили прежде всего в прибрежных областях и низменностях Эстланна. Еще одним решающим фактором расселения как в далекие, так и в недавние времена служили естественные пути сообщения.

Тем, кто решался на длительные путешествия по Норвегии, приходилось преодолевать множество естественных препятствий. Передвижение по суше было крайне трудным делом, особенно с тяжелым грузом — ведь из-за горного рельефа, а во многих местах еще и густых лесов, расстояние увеличивалось многократно. Плавать по морю издревле было куда легче. Несомненно, уже в период Великого переселения (400—600 гг. н.э.) использование железа сделало возможным строительство более крупных морских судов. С тех пор люди могли не только совершать короткие переезды между сотнями тысяч островов и шхер, прикрывавших большую часть береговой линии, но и выходить в открытое море.

Модель судна, предположительно погибшего в VII или VIII в. и погребенного в болоте, на территории фермы Квальсунн в Херё (Суннмёре), недалеко от моря. Этот изящный корабль длиной 18 м обладал хорошей мореходностью; он управлялся 10 парами весел, но, возможно, мог плыть и под парусом, хотя никаких следов гнезда для мачты не обнаружено. Находка в Квальсунне свидетельствует о том, что еще до эпохи викингов в Норвегии строились суда, способные плавать вдоль всего побережья и через открытое море в другие страны.

Можно было также заходить глубоко в устья рек и фьорды, плывя на веслах или под парусом, а затем, следуя по рекам через долины, леса и горы, проникать во внутренние районы страны. Зимой передвижение облегчали замерзшие реки, озера и болота. И все же объем и темпы перемещений возрастали в светлое летнее полугодие — безлесные горные пустоши и перевалы связывали удаленные друг от друга заселенные территории. В темные зимние месяцы целые районы и многие поселения были практически отрезаны от остального мира.

Со времен викингов море определяло и характер отношений с внешним миром. Ведь на востоке путь в Швецию преграждали горы и леса, а с юга, запада и севера страну омывало море, и как только люди научились строить морские суда, попасть в другие страны стало значительно легче. Из более обжитых датских земель на юге путь в Норвегию также лежал по морю, тогда как Норвегия и Швеция всегда были «повернуты друг к другу спиной». Контакты с Данией и северными районами континентальной Европы, а также через проливы Каттегат и Эресунн с балтийскими землями всегда играли решающую роль в международных связях Норвегии.

Северо-восточный путь вдоль побережья Финмарка и Кольского полуострова к Белому морю открывал соблазнительные перспективы: это, прежде всего, обилие рыбы и, конечно, морского зверя. Появились также новые возможности для товарообмена с саамами, финнами и с племенами, населявшими Русь. Об интересе норвежцев к «северному калотту» (буквально — «северная черепная макушка»; имеется в виду вся северная часть Скандинавского полуострова, включая Кольский полуостров и Белое море), а затем и в целом к Арктическому региону можно говорить начиная с эпохи викингов.

Но более всего Норвегию той поры притягивали земли, лежащие за Норвежским и Северным морями. Шетлендские острова находились не более чем в одном-двух днях пути от западного побережья страны, а недалеко от них, к югу, лежали Оркнейские и остальные Британские острова. От Шетлендов через Фарерские острова можно было добраться до Исландии и Гренландии. Именно этими западными путями в эпоху викингов норвежцы «ходили за море», а Британские острова, в частности, способствовали приобщению к европейской культуре. В том далеком времени следует искать корни атлантической ориентации, которая в дальнейшем оказывала на Норвегию куда большее влияние, чем на Швецию и Данию.

Примерно к 800 г. н.э. сложились все условия для основных направлений социального и культурного развития, которому Норвегии суждено было следовать многие сотни лет. Теперь поговорим о людях, населявших эту землю.

В один из дней последней трети IX в. северонорвежский вождь Оттар посетил короля Англии Альфреда. Он рассказал королю о своей родине и своих странствиях. Альфред велел записать рассказ (эта запись на древнеанглийском языке сохранилась до наших дней).

Оттар поведал, что живет «севернее всех остальных норманнов» — как полагают ныне, его поселение находилось где-то в районе Малангена в Южном Тромсе. Оттуда он плавал на юг мимо Nordmanna land (Земли норманнов) в Скирингссаль, порт в Южном Вестфолле. Оттар называл Землю норманнов Nordweg — «северный путь» или «северный регион». Именно от этого слова и произошло современное название «Норвегия» (Noreg, Norge). Оттару мы обязаны и первым известным рассказом о Норвегии и норвежцах.

Оттар описывает Норвегию как страну с весьма протяженной территорией. К северу находилась Земля финнов, или саамов, в дальнейшем получившая название Финмарк, а на юге — Denamearc (Дания), лежавшая по левому борту, когда он плыл из Скирингссаля в порт Хедебю у основания полуострова Ютландия. Это позволяет предположить, что в то время к Дании относилось нынешнее западное побережье Швеции вплоть до Свинесунна на севере, а может быть, и дальше. Восточнее от Норвегии, по словам Оттара, находилась Земля шведов — Свеаланд (Sweoland), а к северу от нее, вокруг Ботнического залива, — Cwena land, Земля западнофинских квенов. Оттар не знал ни о каких постоянных поселениях к северу и востоку от своих родных мест вплоть до Земли финноязычных бьярмов у Белого моря. В Финмарке и на Кольском полуострове кочевали племена саамов — охотников и рыболовов. Они нередко добирались до плоскогорий в глубине страны, далеко на юге Финмарка.

Вот таким образом Норвегия и норвежцы появляются на исторической сцене, выделяясь на общем североевропейском фоне, — народ со своей территорией, простирающейся от Южного Тромса до Осло-фьорда, или Вика, как его тогда называли.

Люди обосновались в Норвегии задолго до Оттара. Одиннадцать-двенадцать тысяч лет назад, когда закончился последний ледниковый период и льды отступили, охотники и рыбаки стали селиться вдоль норвежского побережья. Около 4000 г. до н.э. большие и малые племена уже кочевали по территории страны. К этому же времени относится начало обработки земли, но только на крайнем юге. На западном и северном побережьях довольно быстро распространилось скотоводство, но пахотное земледелие привилось очень нескоро. Однако, став привычным видом деятельности, оно позволило прокормить больше людей, чем разведение скота, и теснее привязать их к определенной территории. От «чистых» охотников этих людей отличало владение реальной собственностью — у них был скот и возделанная земля. Поселений стало больше, они приобретали постоянный характер и иерархическую структуру.

К концу позднего каменного века, примерно к 1500 г. до н.э., сельское хозяйство давно уже стало основным занятием жителей Южной Норвегии, более важным, чем охота и рыболовство. На севере, напротив, первостепенную роль по-прежнему играли охота и рыболовство. Но по мере того, как сельское хозяйство распространялось «вверх» по побережью вплоть до Южного Тромса, между жителями этих территорий и охотниками, и рыболовами Крайнего Севера происходило культурное размежевание. К временам Оттара в Северной Норвегии норманны и саамы создали две различные культуры, и можно предположить, хотя доказательств этому нет, что культура охотников и рыболовов в чистом виде была только саамской начиная с конца каменного века.

Мы не знаем, как давно норманны заселили остальную территорию Норвегии и что означают слова «норманнский» и «норвежский». Предпосылкой появления норвежской народной общности послужил язык, на котором говорили «северные люди». Рунические надписи свидетельствуют, что начиная примерно с 200 г. н.э. существовал единый североевропейский язык, из которого в дальнейшем развились нынешние национальные языки стран Северной Европы. Это базовое североевропейское «наречие», вероятно, возникло не позднее начала эпохи

Норманнов связывала и общая религия. Норвежская топонимия свидетельствует, что они несколько столетий поклонялись одним и тем же божествам. Строительство деревянных кораблей — технология, изобретенная в железном веке, — позволяло совершать регулярные плавания вдоль всего норвежского побережья. Весьма вероятно, что именно этот прибрежный маршрут и дал стране название: «северный путь», или Норвегия. В любом случае вместе с сухопутными маршрутами (см. главу I) он объединял страну. По этим путям издревле велась торговля, сглаживая различия между экономикой отдельных регионов страны и способствуя укреплению связей с заморскими землями. Параллельно с экономическими устанавливались и социально-культурные связи.

Можно с уверенностью сказать, что именно таким образом ко времени Оттара Норвегия стала Норвегией. Однако язык и религия вряд ли резко отличали норвежцев от остальных скандинавов. Но все же шведов и норвежцев на востоке разделяли высокие плоскогорья и густые леса, и, может быть, именно эти географические особенности, если смотреть на них с точки зрения датчан, то есть с юга, и вызвали к жизни названия «Норвегия» и «норвежцы». Это позволяет предположить, что в глазах своих соседей норвежцы чем-то отличались от остальных. И хотя до создания настоящего общества было еще далеко, они, по всей видимости, обладали неким этническим и культурным своеобразием.

Во времена Оттара основной единицей поселения была своеобразная усадьба или хутор, называемый горд (gard, gard)[1]. Он состоял из постоянных жилых построек и помещений для скота, расположенных неподалеку друг от друга, внутри огороженного или иным путем обозначенного участка возделанной земли. Окружающая территория — лес, пастбища и др. — была определена менее четко. Усадьбы имели собственные названия, восходящие к раннему римскому железному веку (ок. 0—400 гг. н.э.).

Вероятно, во многих сельскохозяйственных поселениях, получивших в то время и в последующие столетия свои названия, которые мы определяем как усадебные, проживала большая патриархальная семья. Она не только представляла собой социально-экономическое сообщество, но и была объединена культом поклонения предкам. Кроме того, родовые связи были важнейшим элементом зарождавшейся более широкой организации общества.

Доказательств всему этому у нас нет, и, как мы увидим позднее (глава III), тогдашняя низкая продолжительность жизни оставляла немного шансов на появление вертикально расширенных семей, насчитывающих два или более поколений взрослых. Поэтому потребность в рабочей силе для экстенсивного ведения хозяйства (что легло в основу более крупных сельскохозяйственных поселений) с трудом могла удовлетвориться чисто родственным сообществом. Так что можно с полным основанием говорить о наличии в усадьбе достаточного количества зависимых сельскохозяйственных работников, и, следовательно, о менее эгалитарной социальной структуре поселения, чем предполагает тезис о «большой семье». Многие из таких работников, возможно, были треллями, или рабами, что нашло отражение в некоторых древних названиях усадеб.

Самые ранние норвежские юридические тексты — «областные законы», дающие представление о положении дел в XII в., — рисуют картину общества, где родство наследовалось как по мужской, так и по женской линии. Скорее всего в раннем железном веке ситуация была иной. Такая «двусторонняя» система, признававшая принадлежность человека и к отцовской, и к материнской линии, не способствовала формированию четко структурированных родовых сообществ. Тем не менее родство играло важную социальную роль. Оно обеспечивало каждому безопасность и защиту, а также объединяло индивидов и семьи в более крупные группы. Права такой общности на экономические ресурсы были в какой-то степени прочнее, чем права индивида или семьи, что выразилось позднее в праве одаля (odelsrett) (см. главу IV). Они имели также решающее значение и в других сферах — юридической, политической, религиозной. Однако это не означает, что в период железного века (то есть примерно до 1050 г.) общество было родовым, хотя подобные утверждения часто встречаются. Ведь если это так, родовые узы должны были быть достаточно мощными, чтобы подчинить себе другие элементы социального устройства, а такое вряд ли имело место в действительности.

Данные топонимики и археологии позволяют предположить, что поселения (bygder), состоявшие из нескольких родовых усадеб, представляли более крупные социальные объединения, связанные общими религиозными, юридическими и оборонительными интересами. Похоже также, что подобная организация в какой-то степени распространялась и на более обширные территории. В этом случае, безусловно, требовалось нечто большее, чем родовые узы.

Готский хронист Иордан упоминает о нескольких народах, населявших Скандинавию (около 550 г. н.э.). В том, что касается Норвегии, мы можем с большой долей вероятности вычленить среди искаженных латинизированных названий такие «народы», как ранрикинги, раумерикинги, грены, эгды, руги и хорды. Определенное значение имеет тот факт, что первые два народа связаны с собственными территориями и «королевствами» (riker, или рики). Помимо Ранрики (область, которой владели рены, нынешний Бохуслен) и Раумарики (территории раумов) в современных топонимах можно проследить еще несколько таких фюльков (областей проживания конкретного «народа»): Хедмарк, Хаделанн, Рингерике, Гренланн (Земля гренов), Телемарк, Ругаланн (Земля ругов), Хордаланн (Земля хордов), Емтланн и Халогаланн. Связь названия народа с территорией предполагает, по крайней мере в некоторых случаях, наличие организованного сообщества. Например, как топонимия, так и археологические находки предоставляют косвенные свидетельства существования в доисторическое время единой религиозной и оборонной организации в Раумарики (Страна раумов).

Часть исследователей утверждает, что в некоторых областях страны, особенно в Восточной Норвегии и во внутренних районах Трённелага, территориальная организация возникла прежде всего из потребности в объединении у крестьян, обладавших более или менее равным социальным статусом и живших в наследственных усадьбах. Но многое указывает на то, что такая организация повсеместно зависела от могущества предводителей и имела более выраженный аристократический характер. Речь идет скорее об институте вождей — одновременно политических и религиозных лидеров, с которыми люди были связаны узами личной преданности.

Вероятнее всего, эти руководимые вождями сообщества постоянно оспаривали друг у друга территорию и ресурсы; они могли быстро менять как своих правителей, так и «базовую» территорию. В географическом плане условия для такой социальной организации существовали по всему норвежскому побережью с естественными центрами в пригодных для сельского хозяйства районах или в тех местах, где большие реки и фьорды пересекались с прибрежными морскими путями. Вождь центрального района стремился овладеть побережьем по обе стороны от фьорда, а также внутренними землями по берегам рек до самых гор. Вдоль полноводных рек Эстланна с их многочисленными притоками, где расстояние от побережья до гор было значительным или где крупные озера и обширные сельскохозяйственные площади простирались далеко в глубь страны, места для нескольких территориальных сообществ вполне хватало. Подходили для объединений и земли вдоль больших фьордов Вестланна, но здесь сильно пересеченная местность создавала благоприятные условия и для более мелких социальных единиц. В Центральной Норвегии многочисленные крупные сельскохозяйственные районы соединял Тронхеймс-фьорд. Севернее ведущую роль играли ловля зверя и рыболовство. Вместе с тем северонорвежские вожди располагали большими возможностями для подчинения саамов или просто для торговли с ними. К таким предводителям как раз и относился Оттар.

По всей вероятности, природные условия Норвегии способствовали развитию на раннем этапе истории более или менее крупных региональных сообществ, возглавляемых вождями. Таким путем могли объединяться несколько фюльке. Присущая этим сообществам тенденция к экспансии способствовала созданию все более крупных социальных объединений.

О характере власти вождей можно судить достаточно определенно в эпоху викингов (ок. 800—1050 гг.). Объяснить североевропейскую заморскую экспансию того времени позволяют несколько факторов. Викинги следовали по традиционным торговым маршрутам, где, как они знали, ждут их богатства. Часто их целью был грабеж, но имела место и мирная торговля, как видно из примера с Оттаром. Внутренние политические неурядицы также могли способствовать захватническим устремлениям викингов — именно так считали исландские хронисты XI—XII вв., но, по всей вероятности, куда более важную роль играли быстрый рост населения и, как следствие, усилившаяся нагрузка на природные ресурсы. Такая ситуация неизбежно порождала жажду приключений и потребность в поиске новых земель, чем и объясняется тот факт, что многие викинги на завоеванных территориях создавали крестьянские поселения.

Походы викингов можно понять лишь исходя из существовавшей в те времена иерархии общества, предполагавшей наличие обеспеченного слоя — «аристократии». Скорее всего, подготовить корабли, снаряжение и привлечь людские ресурсы, необходимые для таких путешествий, могли только вожди — хёвдинги и «большие люди» (stormenn ). Насколько можно судить, многие из тех, кто отправлялся в поход вместе с вождями, и у себя на родине находились с ними в зависимых, патронально-клиентских отношениях. Постепенно, по мере того как походы приобретали все больший размах, из среды викингов выдвинулись собственные военные предводители. Наиболее влиятельные из них сумели основать королевства как в Норвегии, так и за ее пределами. Добытие путем грабежа и торговли богатства викингов стали эффективным средством «приобретения сторонников», усиления могущества и престижа в рамках общественного строя, где обмен дарами был одним из способов установления связей между людьми.

Первые известные нам походы викингов в конце VIII в. были ничем иным, как грабительскими набегами на Британские острова. Переселение норманнов на Шетлендские и Оркнейские острова, вероятно, также началось не позднее этого периода и привело к полному господству викингов над народами покоренных архипелагов. Расположенные севернее Фарерские острова и Исландия подверглись колонизации частично из самой Норвегии, а частично с удаленных от континента норманнских территорий к югу от них. В Исландии поселения норманнов появились в конце IX в., и уже оттуда примерно 100 лет спустя мигранты достигли Гренландии. Они добрались и до Северной Америки (Винланд), но не создали там постоянных поселений.

В течение IX в. норманны перешли от грабительских набегов на Британские острова к колонизации Северной Шотландии, Гебридов, о. Мэн и Ирландии. Через какое-то время были основаны норманнские королевства с центрами в Дублине и на о. Мэн. В начале X в. норманнские мигранты из Ирландии обосновались в Северо-Западной Англии. Оттуда они достигли Нортумберленда и Йоркшира, и некоторое время короли норманнского происхождения правили этими областями из своей столицы в Йорке. Однако в набегах викингов на Восточную Англию, континентальную Западную Европу и Средиземноморье участвовали прежде всего жители датских земель, а «бросок» через Балтику и дальше по русским рекам к Черному и Каспийскому морям в основном осуществили выходцы из шведских областей.

Скандинавы оказали воздействие на те районы, где они создали многочисленные поселения и основали королевства и графства. В то же время именно в эпоху викингов Скандинавия по настоящему «открылась» для Европы. Занесенные из Европы ростки христианства в итоге привели к культурной переориентации. Немаловажно было и то, что за границей скандинавы ознакомились с более сложными формами политической организации общества — княжеским или королевским правлением. Среди прочего они также осознали роль городских центров.

Последние два-три десятилетия IX в. были не только временем походов Оттара и начала заселения норманнами Исландии. В этот же период произошла и знаменитая битва при Хаврсфьорде в Ругаланне. Согласно скальдической поэзии того времени, король Харальд Хальвданарсон (позднее получивший прозвище Прекрасноволосый) одержал здесь победу, которая, согласно стихотворному тексту, принесла ему власть над Ругаланном, а возможно, и над Агдером. Исландские и норвежские авторы саг и хроник начиная с XII в. именуют его первым королем, правившим всей Норвегией. А Снорри Стурлусон в своде саг о конунгах (королях), «Круге земном» («Хеймскрингла»), относящемся примерно к 1230 г., отмечает, что Харальд покорял одну область за другой, пока не одержал решающую победу при Хаврсфьорде.

История объединения Норвегии рассказана Снорри много позже описываемых им событий. Но, вероятно, все же есть причины тому, что Харальд оставил в истории более долговечный след, чем предыдущие норвежские военные вожди. Похоже, центр королевства Харальда и владений его преемников находился на юго-западе страны, откуда их власть простиралась на север, включая Хордаланн. Здесь вдоль прибрежного морского пути располагались королевские усадьбы — временные места пребывания короля и его хирда, или дружины. Они путешествовали от усадьбы к усадьбе, принимая угощение от местных жителей, устраивавших совместные пиры, так называемые «вейцлы», а также другие дары, то есть жили за счет различных податей с местного населения и натуральных продуктов, которые давала земля. Это был единственный способ эффективного осуществления королевской власти, пока не возникла постоянная местная администрация.

Безусловно, власть Харальда временами распространялась и на другие области страны. Однако неясно, и вряд ли мы это когда-нибудь узнаем, насколько сильно ощущалось там его присутствие. Традиционная точка зрения о принадлежности Харальда к династии королей Уппланна (внутренние возвышенные области Эстланна) является весьма спорной. Учитывая состояние дорог и инструментов власти, а также уровень политической организации того времени, трудно поверить, что он осуществлял постоянный, прямой контроль далеко за пределами центральной части королевства. Если и можно сказать, что он управлял другими областями страны, то происходило это скорее всего через посредство мелких независимых вождей.

Харальда Прекрасноволосого можно считать первым правителем, сделавшим важный шаг к объединению Норвегии, но не единственным великим «собирателем королевства». Объединение королевства — длительный процесс, в течение которого норвежская территория перешла под власть одного королевского рода и была организована как политическая единица.

Объединение Норвегии представляло собой часть более глубоких изменений. Оно шло параллельно с общеевропейскими событиями, которые привели к образованию системы малых и средних государств, основанных на территориальном единстве под королевской или княжеской властью. Так, в Скандинавии объединение Дании и Швеции произошло примерно в тот же период, что и Норвегии.

Процессы, происходящие в Скандинавии, имели серьезные последствия для остальной Европы, и наоборот. Набеги викингов в некоторых землях привели к необходимой для обороны консолидации власти. В свою очередь скандинавы получили полезные уроки в области политической организации от тех чужестранцев, которых они стремились покорить. Кроме того, в заморских походах хёвдинги и другие знатные викинги обогащались и оттачивали воинское мастерство — и то и другое им пригодилось по возвращении домой. Власть некоторых из первых норвежских королей имела в своей основе собственный опыт и богатства, добытые во время «викингского прошлого».

Таким образом, три скандинавских королевства образовались под влиянием схожих обстоятельств. В ходе борьбы за политическое лидерство каждая из воюющих сторон часто обращалась за помощью к соседним королевствам. Кроме того, «собиратели королевств» в какой-то степени соперничали за владение территориями. В эпоху викингов первенство принадлежало датским королям-завоевателям. У них были территориальные претензии как на норвежские, так и на шведские земли, и они влияли на политическое развитие обеих стран.

Объединение Норвегии представляло собой военно-политический процесс, для завершения которого потребовалось более трехсот лет. В общих чертах он делится на два этапа. О начале первого этапа всерьез можно говорить применительно к периоду правления Харальда Прекрасноволосого. До середины XI в. королевство с центром на западном побережье с переменным успехом пыталось контролировать ближние и дальние регионы страны. Король Олав Харальдссон Толстый (после смерти канонизированный как Олав Святой), правивший, очевидно, в 1015—1028 гг., был первым, кто напрямую подчинил себе большую часть страны. Однако его правление было лишь эпизодом в тот период, когда у датских королей была власть над различными, большими или меньшими, районами Норвегии, в первую очередь над Виком, ближайшей к Дании областью Осло-фьорда.

Только после смерти короля Кнута Могучего в 1035 г. и распада североморской империи датчан норвежским королям удалось установить постоянный контроль над основной частью Норвегии. В XI в. при королях Магнусе Олавссоне и Харальде Сигурдарсоне (Суровом Правителе) Норвегия какое-то время вела наступление на соседей. На юге они увеличили свои владения от Ранрики вплоть до р. Гёта-Эльв; одновременно Харальд Суровый Правитель довел до конца план своего сводного брата Олава Харальдссона, подчинив себе все королевство, включая богатые сельскохозяйственные районы Трённелага и Уппланна (внутренняя территория Эстланна).

Затем последовал период относительной политической стабильности и мира. Но иногда в Норвегии одновременно правили двое или больше королей, опиравшихся на центры власти в различных областях страны — явное свидетельство того, что ее политическое объединение было далеко от завершения. После смерти в 1130 г. короля Сигурда Крестоносца претензии его сына Магнуса на роль единоличного правителя обернулись борьбой за трон. Она продолжалась следующие сто лет и позднее получила название «гражданских войн».

Гражданские войны составляли второй и завершающий этап процесса объединения. Они закончились победой «биркебейнерского» королевства, основанного Сверриром и его потомками, и установлением их единовластия во всей стране. Первоначально центром этого королевства был Трённелаг. Победа над Магнусом Эрлингссоном позволила Сверриру в 1180-х гг. овладеть Вестланном. На заключительный период правления и первые годы после его смерти (1202) пришелся конфликт между биркебейнерами («лапотниками») и баглерами («церковниками»), прежде всего за контроль над Эстланном. В конце концов в 1220-х гг. при Хаконе Хаконарсоне биркебейнеры овладели этой областью, что положило конец борьбе за объединение норвежской территории под властью одного короля.

Государственные границы и исторические провинции Скандинавии в конце Высокого Средневековья.

Все, что теперь оставалось, — завершить колонизацию норманнами северо-восточных земель вдоль побережья Финмарка. Она проходила в период Высокого и Позднего Средневековья. Со времен Сверрира Емтланн также находился под властью норвежской короны. Но его население, связанное с приходами, находившимися в Швеции, полностью так и не было инкорпорировано в норвежское сообщество. К югу королевство простиралось до устья р. Гёта-Эльв; именно в этой точке сходились владения трех средневековых королевств Скандинавии.

Вначале национальная монархия утверждалась путем завоеваний. Владения первых королей объединялись в основном под их личной и порой недолговечной властью. Авторитет, которым они обладали, был связан скорее с контролем над подчиненными группами населения, чем над территорией как таковой. И власть в значительной мере строилась на личности конкретного монарха и его энергии. Он обеспечивал себе поддержку дарами и благодеяниями, а также наказывая врагов и нарушителей спокойствия. Тогда еще не существовало постоянного административного аппарата, сохраняющего стабильность в государстве после смерти короля-завоевателя.

Территориальное объединение страны шло медленно из-за длительного процесса формирования социально-политической организации и связанной с ней идеологии, способных спаять королевство воедино и до определенной степени не зависящих от личности короля. Этот организационный процесс объединения по-настоящему начался лишь в середине XII в. (глава V). Тем не менее уже на первом его этапе были предприняты некоторые важные шаги в борьбе за собирание государства.

Создание единого королевства, охватывающего всю территорию страны, в значительной мере зависело от взаимоотношений короля и светской аристократии. Тема конфликта между королем и «большими людьми» никогда не исчезала из скальдической поэзии и саг. Тем не менее формирование норвежской знати, обладающей влиянием на местном и региональном уровнях, было необходимой предпосылкой объединения королевства. Чтобы распространить власть за пределы своих традиционных владений, Харальду Прекрасноволосому и его непосредственным преемникам приходилось вступать в союз с вождями и «большими людьми» тех земель, которые королю не подчинялись. Привязывая таких людей к себе через взаимозависимые отношения, король заставлял их осуществлять официальную власть от его имени и предоставлять военную помощь в обмен на долю в королевских доходах и королевское покровительство. Но такая административная структура всегда была палкой о двух концах: хёвдинги «сотрудничали» с королем только до тех пор, пока это отвечало их собственным интересам.

Что касается Олава Харальдссона (Святого), то он проводил более продуманную политику подчинения старой знати. Один из способов заключался в назначении местных хёвдингов управляющими королевскими усадьбами (armenn), наделенными также официальными полномочиями. Другим способом было завоевание поддержки местных «больших людей» в качестве противовеса власти аристократов-хёвдингов. Во времена Олава, а возможно, и раньше, монархия стремилась укрепить связи с хёвдингами и другими «большими людьми», назначая их лендрманами, получавшими в обмен на вассальную присягу и королевскую службу королевские земли или усадьбы. Однако Олаву Харальдссону так и не удалось «приручить» хёвдингов-аристократов. Не сумел он в конечном счете и отстоять свою власть в борьбе с королем Дании и Англии Кнутом Могучим, вступившим в союз с теми норвежскими «большими людьми», чье влияние Олав ограничил. Но его сын Магнус и сводный брат Харальд Сигурдарсон уничтожили или изгнали из страны самых непокорных представителей старых хёвдингов. Первый этап борьбы за территориальное объединение закончился, когда часть «больших людей» была уничтожена, а остальные — привязаны к королю статусом лендрманов.

Отношения короля с церковью и духовенством развивались куда успешнее, чем со светской аристократией. В эпоху викингов благодаря контактам с Европой христианство быстро распространилось в прибрежных областях Норвегии. Но именно короли вроде Хакона Воспитанника Этельстана (приемного сына уэссекского короля Этельстана), Олава Трюггвасона и Олава Харальдссона провели христианизацию большей части населения, именно они решительно искореняли языческие культы и ввели первые элементы церковной организации.

Миссионерскую церковь возглавлял король. Он же построил первые соборы и закрепил за ними собственность. Королевские приношения заложили и основу церковных владений, которые в дальнейшем существенно увеличились. Епископы-миссионеры были членами хирда, или королевской дружины; назначал их по-прежнему король, даже когда, начиная с правления Олава Спокойного ( 1066—93), у них появились постоянные резиденции — в Нидаросе (название Тронхейма как религиозного центра), Бергене и, вероятно, несколько позже — в Осло.

Короли-миссионеры были обращены в христианство во время посещений заморских стран, там же они постигли систему взаимодействия между монархией и церковью, которую, естественно, стремились перенести в Норвегию. Очевидно, дело было не только в религиозных соображениях. Новая религия могла послужить разрушению старой языческой социальной организации, противостоявшей королю. Именно так произошло в Трённелаге и Уппланне (Южная и Центральная Норвегия). Здесь объединение страны наряду с принятием христианства, похоже, привело к конфискации владений богатой сельской знати, поклонявшейся языческим богам, и передачи немалой части их собственности церкви.

Обращение в христианство повсюду оборачивалось реорганизацией местных обществ и их подчинением королевской власти. Постепенно вся страна покрылась сетью церквей, все больше контролируемых епископами. В результате был создан церковный аппарат, призванный стать первым механизмом объединения социальной системы в масштабе страны. Через этот аппарат распространялась единая религиозная доктрина, основные положения которой укоренились в умах большинства людей. Были приняты правила соблюдения христианских обрядов, создавшие общий образец поведения.

Как покровитель и глава церкви, король одновременно приобрел власть и возвысился над обществом. Среди духовенства он находил людей, как никто подходящих для роли его советников и помощников. Они умели читать и писать, поддерживали тесные контакты с другими странами, а значит, были знакомы с более передовой организацией общества. В широком смысле духовенство отстаивало дело короля перед народом. Христианское учение без труда позволило мобилизовать себя в поддержку более стабильной светской организации общества, к которой стремилась королевская власть.

Даже при том, что главную роль в создании единого королевства играли аристократия и духовенство, норвежское общество было крестьянским (обществом бондов) и продолжало оставаться таковым на протяжении всего Средневековья. Любая официальная власть могла сформироваться, лишь имея поддержку в общественном мнении. Потребность бондов хотя бы в относительном мире и спокойствии, юридической и политической стабильности представляла собой важную черту политико-административного развития страны. Эта потребность удовлетворялась королем как гарантом соблюдения законов и военным руководителем. Таким образом, он брал на себя социальные функции, создававшие условия сохранения и поддержки монархии как института.

Скальдическая поэзия того времени превозносит первых королей — Харальда Прекрасноволосого, Хакона Воспитанника Этельстана и Олава Харальдссона — за жесткое преследование воров и насильников; последние двое воспеваются также как творцы и хранители законов. Поддержание законности со временем стало приносить доход в виде штрафов и конфискаций; постепенно развивался и административно-правовой аппарат, ставший оплотом королевской власти.

В качестве военного лидера король заключал с бондами из разных областей страны соглашения о постоянной экономической и военной помощи в кризисные периоды. Именно таким образом формировался лейданг, или военно-морское ополчение, — призывное войско во главе с королем, для которого бонды сообща снаряжали боевые корабли, поставляли солдат, продовольствие и оружие. В середине X в., в правление Хакона Воспитанника Этельстана, такое войско было создано в Вестланне и, скорее всего, в Трённелаге. Позднее, по мере распространения королевской власти, оно появилось и в других прибрежных областях.

Большое значение для развития отношений между королем и крестьянством имело народное собрание, или тинг. Общие собрания всех свободных людей (альтинги), вероятно, возникли еще в доисторические времена; на них улаживали споры, решали хозяйственные и некоторые политические вопросы, представлявшие общий интерес. Позднее, в Средние века, подобные собрания сохранились в качестве местных органов как в городах, так и в сельской местности. Некоторые из них приобрели особое значение, поскольку обладали полномочиями провозглашения короля: претендента признавали королем в ходе юридической церемонии обмена обязательствами между ним и участниками. Лишь король, провозглашенный на тингах, пользовался авторитетом, поэтому к такому признанию стремились все претенденты на престол.

В источниках, относящихся к первому этапу территориального объединения, впервые упоминаются лагтинги. Эти собрания занимали более высокое положение, чем древние альтинги, так как охватывали население более крупных территорий. Дошедшие до наших дней старые «областные законы» отражают правовую ситуацию XII в., хотя некоторые их положения относятся к более ранним периодам. Здесь лагтинги выступают в качестве высших юридических собраний страны, единственных, имевших право ратифицировать законы. Областные уложения двух старейших собраний — Гулатинга в Западной Норвегии и Фростатинга в Трённелаге — свидетельствуют о сильном влиянии интересов королевской власти и о ее более действенном юридическом контроле. О двух других древних лагтингах — Эйдсиватинге и Боргартинге в Эстланне — мы впервые узнаем из общенационального кодекса законов, принятого королем Магнусом Исправителем Законов, — «Ландслова» 1274 г.

Лагтинги пользовались поддержкой королевской власти, что вполне объяснимо. Через их посредство осуществлялась административная связь между жителями страны и важнейшими инициативами властей в форме закона. Именно таким путем в сельских районах Норвегии были приняты христианство и основные элементы церковной организации, введено военно-морское ополчение. В качестве высших судов лагтинги поддерживали закон и порядок в соответствии с правовыми нормами, предусматривавшими осуществление правосудия королевской властью, а также приносили королю доход в виде судебных штрафов и конфискаций. Считается, что лагтинги возникли еще в доисторические времена, однако никаких явных свидетельств их существования до правления Харальда Прекрасноволосого не обнаружено. Вполне возможно, их учредила именно королевская власть, по крайней мере в таком прогрессивном виде, как представительные органы наиболее крупных регионов.

Организационное развитие монархии требовало создания более постоянных и безопасных военно-административных баз, чем старые усадьбы вдоль морского пути. Именно в этой связи следует оценивать вклад королевской власти в создание первых норвежских городов. В городах король и его приближенные могли обеспечить себе более спокойную и комфортабельную жизнь, чем та, что они вели, постоянно переезжая с места на место; к тому же из города было легче контролировать близлежащие территории. Не менее важное значение имело и то, что власть была заинтересована в поддержании и использовании специализированной экономической деятельности, всегда отличавшей города от их окрестностей. В Средние века эта деятельность в основном сводилась к торговле и ремеслам.

Первые норвежские города пришли на смену сезонным местным и региональным центрам во время первого этапа борьбы за объединение страны. Короли имели достаточно оснований в пользу создания стратегических баз именно в тех местах, где, согласно сагам, они начиная примерно с 1000 г. н.э. основывали города: Тронхейм, Борг (Сарпсборг) и Осло. Позднее в устье Гёты-Эльв возник Конунгахелла, ставший королевской гаванью и южным форпостом страны. Когда в годы правления Олава Спокойного был основан Берген, причиной тому, вероятно, стало стремление королевской власти создать религиозный и административный центр для Вестланна. В 1135 г. англо-норманнский хронист Ордерикус Виталис упоминает пять вышеназванных центров, а также Тёнсберг в качестве городов (civitates), расположенных на норвежском побережье. Все они, очевидно, свидетельствуют о централизации королевской и церковной власти.

Население средневековой Европы пережило два тяжелейших кризиса: оба они были вызваны чумой, приведшей к огромным людским потерям. Начиная с 540 г. и вплоть до VII в. Черная смерть опустошала многие земли. Вторая эпидемия поразила большую часть Европы в 1347—1351 гг. и неоднократно возобновлялась во второй половине столетия. В период между этими двумя катастрофами, судя по всему, численность населения Европы постоянно росла. Особенно резко оно увеличилось в 1050—1300 гг. вместе с ростом сельских и городских поселений, а также с подъемом производства в сельском хозяйстве и других областях экономической деятельности.

Норвегия, да и вся Скандинавия, вписываются в эту общую схему развития. Археологические исследования брошенных усадеб в Ругаланне и Агдере позволяют говорить о сокращении числа жителей и поселений к концу эпохи Великого переселения, примерно в то же время, когда южные области Европы поразил первый демографический кризис. С другой стороны, в эпоху викингов в Норвегии отмечался рост населения, поселений и производства. Такой характер развития сохранялся в период и Раннего, и Высокого Средневековья, то есть примерно до 1330—1350 гг. В середине XIV в. Норвегию поразил второй великий демографический кризис европейского Средневековья (глава VI).

Увеличение числа жителей, а также рост производства в период между эпохой викингов и Высоким Средневековьем имели решающее значение для осознания норвежцами своей национальной общности. Предпосылкой этому послужило сокращение расстояния между поселениями, что позволило людям теснее взаимодействовать друг с другом в повседневной жизни.

Численность населения Норвегии невозможно установить сколько-нибудь точно вплоть до 1665 г., когда появились подсчеты числа мужчин начиная с 12-летнего возраста. В то время в стране проживало около 440 тыс. человек (см. главу IX). Все оценки численности населения за предыдущие периоды крайне приблизительны. Наиболее точные результаты дает, пожалуй, подсчет количества именных усадеб, существовавших примерно в 1300 г.: их названия и другие сведения сохранились в документах того времени и в более поздних источниках. Полагают, что именно тогда, как раз накануне демографического кризиса Позднего Средневековья, население страны достигло своего пика.

Однако оценка числа жителей исходя из количества усадеб вызывает сомнения. Тому есть две причины. Во-первых, по сохранившимся источникам невозможно определить, до какой степени в Средние века именные усадьбы были разделены на не имевшие собственных названий сельские дворы, то есть на производственные единицы, соответствующие отдельному домохозяйству. И, во-вторых, мы не знаем среднего числа обитателей одного двора. Подсчеты, предпринятые после 1665 г., позволяют предположить, что в то время в одном дворе жили примерно 6 человек. Однако в других регионах Европы, согласно общепринятой точке зрения, в одном домохозяйстве доиндустриальной эпохи проживали 4—5 человек, и, как предполагается, то же было характерно и для Норвегии. Таким образом, различие среднего показателя для отдельного домохозяйства на 1—2 человека порождает большие разночтения в оценках общей численности населения.

Судя по последним данным, максимальное количество именных усадеб в Норвегии периода Высокого Средневековья составляло около 36,5 тыс., а дворов — от 60 до 75 тыс. Взяв за основу среднее число жителей двора в 6 человек и добавив горожан и крестьян, проживавших вне усадеб и дворов, ведущие специалисты в данной области пришли к выводу, что общая численность населения колебалась от 400 до 500 тыс. Учитывая ненадежность нашей средней цифры членов домохозяйства и проведя еще один подсчет, на сей раз численности населения областей, позднее отошедших к Швеции (Бохуслен, Емтланн и Херьедален), мы получим следующий результат: около 1300 г. в континентальной Норвегии проживало 300—550 тыс. человек. Средняя величина между этими крайними цифрами составляет 425 тыс., что мало отличается от 400 тыс. — наиболее распространенной оценки численности населения Норвегии периода Высокого Средневековья в ее нынешних границах, без областей, уступленных в дальнейшем Швеции.

По приблизительным расчетам, во второй половине XIII в. население Дании, включая районы, ныне принадлежащие Швеции (Сконе, Халланд и Блекинге), составляло около 1 млн. человек. Для Швеции второй половины XVI в. аналогичная оценка колеблется от 600 до 750 тыс. Учитывая сокращение численности населения в Позднем Средневековье, вполне вероятно, что в период Высокого Средневековья в Швеции проживало по крайней мере столько же человек, сколько и в Дании. Правда, для этих стран подсчеты еще менее точны, чем для Норвегии. Однако в отношении численности населения и объемов производства два соседа Норвегии безусловно обладали большими ресурсами. Более того, территория Дании лучше поддавалась централизованному контролю с географической точки зрения, а плотность населения там была выше. Это объясняет датскую гегемонию в Скандинавии в эпоху викингов и слабость положения Норвегии в рамках североевропейских уний Позднего Средневековья.

Несомненно, начиная с эпохи викингов и до конца Высокого Средневековья численность населения росла. Действительно, без учета этого фактора было бы трудно объяснить заморскую экспансию викингов. Но самым красноречивым показателем роста служит увеличение числа сельских поселений с X до середины XIV в. Расчищались тысячи участков под усадьбы, заселялись обширные территории за пределами традиционных сельскохозяйственных областей.

Что касается страны в целом, то наиболее наглядно этот процесс проявился в новых усадебных названиях — время их появления датируют с помощью лингвистического и других методов. Особо примечательны 3—4 тыс. названий, оканчивающихся на -руд (расчистка), они отражают последнюю фазу роста поселений с XI до середины XIV в. Речь идет в основном о небольших небогатых дворах на периферии старых сельскохозяйственных поселений. В Позднее Средневековье многие из них были заброшены, некоторые названия исчезли. Вероятно, к середине XIV в. существовало до 5 тыс. таких рудов — «расчищенных» усадеб.

Названия с окончаниями на -руд реже встречаются к западу от Телемарка и в Трённелаге. По общепринятому мнению, это свидетельствует о меньших масштабах расчистки по сравнению с лесистым Эстланном, прежде всего потому, что там оставалось меньше нерасчищенных земель. В Вестланне земельные ресурсы были относительно скромными уже в эпоху викингов. Этим обстоятельством зачастую объясняют, почему большинство викингских походов предпринималось из прибрежных областей на западе.

В начале XIV в. старые усадьбы разделились на несколько дворов. Возможно, раздел начался еще в эпоху викингов, но в следующие столетия его темп повысился. Особенно далеко он зашел в Вестланне. В Эстланне, напротив, если разделение усадеб и происходило, то в значительно меньшей степени, чем на западе. Трённелаг, в том что касалось расчистки земель под новые фермы и раздела старых, несомненно занимал промежуточное положение между Эстланном и Вестланном. Подведем итог: расчистка и раздел земель свидетельствуют о росте численности населения Норвегии начиная с эпохи викингов и до Высокого Средневековья. Однако надежных показателей такого роста ни для одного этапа этого периода привести невозможно.

Расчищая новые земли и деля старые дворы, люди постепенно освоили большую часть территории страны. Сельскохозяйственные поселения появились на месте лесов, распространялись по долинам, вверх по склонам холмов и на север. Это продвижение происходило в основном в сторону периферии, все больше удаляясь от районов, которые можно назвать центральными с точки зрения существовавших тогда путей сообщения и политической организации. Однако новые территории были менее пригодны для сельского хозяйства (см. главу I). Расчистка и раздел участков привели к возникновению многочисленных малых дворов, так что средний размер двора по стране в целом уменьшился.

Рост числа поселений и жителей, как мы уже указывали, менялся от региона к региону. Эстланн, обладавший наибольшими резервами земли, несомненно, нес основное бремя перемен. Увеличение плотности поселений на побережье к северу от Румсдаля, по всей вероятности, было в не меньшей степени связано с рыболовством, китобойным и тюленьим промыслом, чем с сельским хозяйством.

Около 1200 г. граница между Финмарком (Страной саамов, то есть землями, где издревле обитали саамы) и территорией с оседлым населением, норвежцами, проходила по фьорду Маланген в Южном Тромсе. Это был и северный рубеж посевов зерновых. Таким образом, именно сельскохозяйственное население распространилось на север вплоть до Малангена. Конечно, норвежцы селились еще севернее, хотя и не так плотно, где занимались рыболовством, охотой и в меньшей степени скотоводством. Это подтверждают и археологические находки, датируемые эпохой викингов. А освоение норвежцами побережья от Северного Тромса до Финмарка продолжалось до конца Высокого Средневековья.

Саамы по-прежнему жили по берегам фьордов и во внутренних областях Финмарка. Они оставались кочевниками, жившими сезонным промыслом: у побережья весной и летом ловили рыбу, били тюленей и другого морского зверя, осенью охотились на диких оленей во внутренних районах, а зимовали на берегах устьев фьордов. Только позднее саамы окончательно осели на побережье или занялись оленеводством в горах.

Первые норвежские города возникли в XI в. (см. главу II). В XII— XIII столетиях они бурно развивались и появлялись новые. В письменных источниках XII в. городами называются епископские резиденции Ставангер и Хамар, а также торговые центры Веой в Румсдале и Каупангер в Согне. Вероятно, в это же время статус небольших торговых городков имели Боргунн в Суннмёре и Воган на Лофотенских островах. Шиен, расположенный в устье реки Шиены, впервые упоминается в XIII в.; в этом же столетии был построен порт Марстранд в Бохуслене, также имевший в Позднее Средневековье статус торгового города. Есть веские основания полагать, что большинство этих центров основаны значительно раньше. Что касается Боргунна и Шиена, тому имеются археологические подтверждения.

И все же их число было сравнительно небольшим. Это особенно заметно в сравнении с соседними королевствами. В Средние века в Швеции (вместе с Финляндией) насчитывалось около 40 городов, в Дании (включая области, ныне относящиеся к Южной Швеции) к концу Средневековья — около сотни. В Норвегии же их было только 16.

В конце Высокого Средневековья в городах Норвегии приблизительно проживало не более 20 тыс. человек. Только в Бергене число жителей превышало 5 тыс. человек (максимально 7 тыс.). По меркам тогдашней Европы он относился к среднему городу, хотя какое-то время, вероятно, и был крупнейшим в Скандинавии. Тронхейм, Осло и Тёнсберг, возможно, имели несколько тысяч населения, в остальных норвежских городах число постоянных жителей не превышало нескольких сотен.

Норвежские города, пусть малочисленные и небольшие, все же свидетельствуют об общем росте населения. Ведь в городах смертность почти всегда превышала рождаемость, и для поддержания последнего показателя был необходим постоянный приток населения.

Нам неизвестны причины роста населения и числа поселений в период между эпохой викингов и Высоким Средневековьем. То, что мы знаем о ситуации в тогдашней Европе и в самой Норвегии в более поздние времена, не оставляет сомнений в том, что средняя продолжительность жизни была очень низкой. Исследование захоронений на некоторых скандинавских кладбищах позволяет предположить, что она была существенно ниже 30 лет. Прежде всего это было связано с высокой смертностью среди детей и подростков. Многие умирали, не успев состариться. Люди редко доживали до 60 лет.

Тем не менее причиной роста населения был, вероятно, уровень рождаемости, превышавший высокую смертность. Большинство женщин начинали рожать сразу по достижении детородного возраста. Ранние и частые роды, скорее всего, и определили более низкую продолжительность жизни женщин того времени по сравнению с мужчинами.

Рост населения был тесно взаимосвязан с увеличением производства продуктов питания. Возможно, некоторое время эти показатели находились на одинаковом уровне. Но в течение XIII и в начале XIV столетия условия жизни многих людей, несомненно, ухудшились. Сельскохозяйственное освоение страны достигло географического предела, который в дальнейшем так и не был существенно превзойден. Источники времен Высокого Средневековья, особенно юридические тексты, подтверждают, что сельскохозяйственные ресурсы, доступные для освоения при тогдашнем уровне техники, уже в огромной степени были использованы. Вряд ли в такой большой и мало населенной стране, как Норвегия, объем исчерпаемых ресурсов ставил предел количеству людей, способных прокормиться за их счет, и что этот предел был достигнут. Источники того времени не оставляют впечатления о перенаселенности и нужде. Тем не менее сравнительно высокая нагрузка на существовавшие земельные площади могла остановить рост населения и даже привести к его сокращению в конце Высокого Средневековья. Более ощутимые признаки этого процесса наблюдались по всей остальной Европе начиная со второй половины XIII в. (см. главу VI).

В Средневековье подавляющее большинство норвежцев жили за счет сельского хозяйства и связанных с ним промыслов. Остальная часть населения также в огромной степени была связана, хотя и косвенно, с сельским хозяйством. Духовенство, светская аристократия и другие лица в королевской и церковной структурах, получали основной доход за счет земельной ренты, податей и поборов с населения, занятого в сельском хозяйстве.

Как говорилось выше, из-за природных условий лишь небольшая часть земель Норвегии была пригодна для обработки (глава I) — гораздо меньшая, чем обрабатывается сейчас, поскольку осушены болота и заболочены почвы. Однако с точки зрения энергозатрат именно пахотное земледелие обеспечивало основные продукты питания. Но поскольку большая часть территории была пригодна лишь для заготовки фуража и разных видов собирательства и охоты, освоение земель ориентировалось на экстенсивное использование, прежде всего для нужд скотоводства. Пахотное земледелие обеспечивало корм для скота.

Соотношение между земледелием и скотоводством менялось от района к району. Естественно, разведение домашних животных имело большее значение в прибрежных областях и по берегам фьордов на западе и севере страны, а также в горах. Преобладали крупный рогатый скот, овцы и козы, во многих хозяйствах держали лошадей, свиней и домашнюю птицу (кур и гусей). По имеющимся данным, в XIII в. в норвежском скотоводстве наблюдалось перепроизводство, что позволяло поставлять на внешний рынок масло, шерсть, домотканное сукно, овечьи и козьи шкуры.

Неоценимое значение для комбинированной системы земледелия и охоты-собирательства имели права и привилегии отдельных усадеб на эксплуатацию лесных богатств, охоту, ловлю зверя и рыболовство. Рыба играла настолько важную роль в рационе крестьян, живших на малоплодородных землях северного и западного побережий, что их обычно называют крестьянами-рыболовами. Этот термин представляется довольно точным, если иметь в виду рыболовство с его посезонными взлетами продаж. Получив распространение в период Высокого Средневековья, оно сохранилось до наших дней. В некоторых благоприятно расположенных районах стали активно заниматься продажей древесины. Она шла на строительство домов и других городских сооружений, а также лодок и кораблей. Начиная с XIII в. какое-то количество древесины экспортировалась по Северному морю. Другим важным промыслом была добыча и переработка болотной железной руды.

Пахотное земледелие, естественно, оставалось важнейшим видом деятельности на обширных землях Эстланна и Трённелага, а также в отдельных районах, таких, как Йэрена или острова Рюфюльке с их плодородными почвами на сланцах. Но земля возделывалась повсюду, где имелись хотя бы минимальные возможности, вплоть до Южного Тромса. Впрочем, технологии того времени позволяли обрабатывать прежде всего легкие, хорошо дренируемые почвы на склонах холмов и, конечно, на равнинах, сложенных рыхлыми породами. Низины, глинистые и щебнистые почвы использовались под сенокосы и пастбища.

На равнинах Эстланна и Трённелага поголовье скота едва позволяло набирать необходимое количество навоза для удобрения полей. «Законы Фростатинга» обязывали крестьян-арендаторов держать стадо, пропорциональное объему высаженных семян, чтобы обеспечить поля удобрением и предотвратить истощение почвы. Каждый год четверть пахотной земли оставлялась под пар, куда для унавоживания выпускали скот. Кроме того, по полям разбрасывали навоз, накопившийся за зиму (при стойловом содержании скота). Подобные установления, возможно, именно с учетом специфики Эстланна и Трённелага, вошли в «Ландслов» Магнуса Лагабётира (Исправителя Законов), принятый в 1274 г. Однако вестланнский свод «Законов Гулатинга» не содержит никаких упоминаний об этом; похоже, здесь соотношение между поголовьем скота и площадью пахотных земель позволяло ежегодно получать необходимое количество навоза. В остальных странах Европы земля обычно оставлялась под паром раз в два-три года (ротационная система двухполья и трехполья). В Норвегии поля засевали каждый год или оставляли под паром лишь раз в четыре года; это означало, что ограниченные пахотные угодья использовались довольно интенсивно. Некоторые исследователи даже утверждают, что к концу Высокого Средневековья земли в нескольких областях уже находились на грани истощения.

Посевы зерновых культур абсолютно преобладали. Среди них наиболее распространенными были ячмень и овес, которые сеяли по отдельности или вместе. Существуют разногласия относительно того, сколько именно высевалось каждой культуры, хотя известно, что овес пользовался предпочтением в местностях с относительно холодным и влажным климатом. В небольших объемах выращивали также пшеницу и рожь, особенно на юге и востоке страны. В наиболее благоприятных для земледелия районах урожаи зерна превышали необходимый уровень потребления, и излишки продавали. Однако вывоз зерна был для Норвегии не характерным явлением. Скорее наоборот — в период Высокого Средневековья постоянно рос импорт пшеницы и ржи.

По мере освоения страны в хозяйственный оборот вводились все новые земли. В то же время увеличение населения, очевидно, способствовало интенсификации труда и соответственно повышению урожайности. Возможно, имела значение и оптимизация методов обработки: увеличение объемов вносимого в почву навоза и совершенствование сельскохозяйственных орудий, а также улучшение качества семян. В любом случае можно с уверенностью сказать, что сельскохозяйственное производство развивалось. Но, как отмечалось выше, спустя какое-то время оно уже не поспевало за ростом численности населения.

В исследованиях последних лет делались попытки вычислить общую калорийность сельскохозяйственной продукции Норвегии в период Высокого Средневековья и сопоставить ее с численностью населения. Оживленная дискуссия относительно различных оценок позволила существенно расширить наши знания о средневековом сельском хозяйстве. Но до сих пор все оценки исходят из таких неточных предпосылок и имеют такую погрешность, что не могут служить надежной основой для точного анализа условий жизни в те времена.

Как уже отмечалось, основой сельскохозяйственного производства были усадьба, горд (gard), и хозяйство, двор (bruk). Двор обычно представлял собой независимую производственную единицу. Строения усадьбы, разделенной на несколько дворов, могли располагаться в непосредственной близости. В результате на побережье к северу от Агдера, где раздел усадеб был особенно активным, появились «гроздья» или ряды домов, напоминавшие, по крайней мере внешне, небольшие деревушки. Это впечатление усиливала распространившаяся система наделов (чересполосицы), в соответствии с которой каждый двор владел несколькими обособленными участками земли в пределах общего поля. Однако деревни в других скандинавских странах, да и в остальной Европе были крупнее, и практиковались в них более жесткие и регулярные системы чересполосицы пахотных земель. Кроме того, в Средние века европейская деревня превратилась в коммунальную и, как правило, религиозную единицу с собственной церковью и священником.

Если взглянуть на поселенческие и производственные единицы Скандинавии в целом, бросается в глаза одно важное географическое различие. На севере и западе, то есть в Исландии, в Норвегии и периферийных районах Швеции, абсолютное большинство поселений представляло собой независимые друг от друга усадьбы (gard) и дворы (bruk). В лучших сельскохозяйственных районах юга и востока, напротив, обычным явлением были поселения деревенского типа с более развитой системой совместной землеобработки. Решающую роль здесь играла топография: деревни возникали там, где имелась возможность для возделывания обширных полей, а изолированные усадьбы — в менее удобных местах, с разбросанными участками, пригодными для обработки, прежде всего в горных районах. Такое же разделение сельской местности на деревни и усадьбы встречается и в более южных регионах Европы.

В сельской местности Дании и Швеции условия для компактной концентрации земельной собственности отдельно стоящими усадьбами были более благоприятными. В центре располагалось поместье, главная усадьба или крупный хутор, управляемый владельцем или его уполномоченным с привлечением большого числа работников. Главная усадьба включала арендованные дворы, где арендаторы вели хозяйство по собственному усмотрению, выплачивая ренту владельцу поместья.

Кроме того, в Норвегии «большие люди» могли иметь поместья, которые требовали большей рабочей силы, чем обычные семейные хозяйства, но они были меньше, чем датские и шведские поместья. Арендованные дворы, особенно в прибрежных западных районах, порой находились так близко от поместья, что это напоминало компактные хозяйственные единицы других регионов Европы. Но в большинстве случаев топография и характер расселения на отдельных хуторах способствовали более редкому расположению норвежских дворов. Они занимали большую площадь и не имели ярко выраженного центра — усадьбы. Более того, владения различных помещиков перемежались с участками крестьян-собственников.

В регионах с отдельными поселениями при отсутствии больших, компактных владений, принадлежащих одному собственнику, общество было менее аристократическим, чем там, где преобладали деревни. Можно сказать, что такая тенденция сохранилась в социальной структуре стран Северной Европы до наших дней.

В Европе XII—XIII вв. товарообмен развивался столь быстро (географически, организационно и количественно), что для описания этого процесса используется термин «коммерческая революция». Торговля стала более рыночно-ориентированной и профессиональной. Если раньше торговали в основном сравнительно дорогими предметами, то теперь в связи с общим ростом населения увеличилась доля товаров повседневного спроса. При этом круг потребителей постоянно расширялся, захватывая все новые территории. Это прежде всего характерно для Северной Европы, где наибольшее значение имела ось «запад—восток» с ее протяженными торговыми путями между Балтийским и Северным морями. На этой оси лежала Дания, а ее «ответвлениями» были Норвегия, Швеция и Финляндия.

В период Высокого Средневековья Норвегия активно включилась в новый процесс торговли товарами повседневного спроса. Прежде всего это были рыбопродукты, в особенности сушеная и вяленая рыба. Треску для вяления вылавливали вдоль всего северного и западного побережья, но основные промысловые районы находились у Лофотенских островов и островов Вестеролен. Здесь крупномасштабное сезонное рыболовство датируется началом XII в.

К концу Высокого Средневековья наиболее важным рынком сбыта норвежской вяленой трески была Англия. Согласно таможенным записям в портах Восточной Англии, в первое десятилетие XIV в. из Норвегии ежегодно вывозилось до 1500 тонн вяленой рыбы. Сушеная рыба доставлялась в континентальные порты на Северном море, а затем перевозилась вверх по Рейну и другим рекам. Ее отправляли также в балтийские порты, в частности в Любек. В общей сложности в иностранные порты поступало до 3 тыс. и более тонн рыбы, что составляло не менее половины ее весьма значительного экспорта в середине XVII в. Учитывая, что этот товар стоил в средневековой Европе сравнительно дорого, он, безусловно, имел большое значение для экономики прибрежных районов Западной и Северной Норвегии.

Безусловно, к концу Высокого Средневековья с точки зрения выручки вяленая треска составляла подавляющую часть норвежского экспорта. За ней следовали другие рыбопродукты — рыбий жир (побочный продукт вяления трески) и вяленая сельдь. Сельдь ловили почти вдоль всего норвежского побережья, но лидировал Бохуслен, в прибрежные воды которого начиная с XIII в. приходили большие косяки рыбы. Кроме того, в XIII в. Норвегия начала экспортировать лес.

Как уже упоминалось, вывозились и некоторые продукты животноводства. Существовал также огромный спрос на продукты зверобойного промысла — лесного или морского (меха, моржовые клыки и др.), которые поставляла не только сама Норвегия, но и норманнские островные поселения на западе. Эти товары можно было продать за очень высокую цену, хотя объем торговли был невелик.

Древнейшие норвежские города, вероятно, возникли в качестве центров королевской и духовной власти. Однако еще до этого они, по крайней мере некоторые из них, скорее всего, прошли протогородскую стадию развития как пункты сезонной торговли. Превратившись в более крупные центры, они приобретали дополнительные коммерческие функции. Торговля подпитывала их дальнейший рост. С конца XIII в. политика короля была направлена на предоставление городам монопольного положения в торговле, особенно во внешней. В их стенах государство сосредоточило продажу и обмен товаров — местных или привезенных производителями и купцами. С 1299 г. иностранные купцы обязаны были сбывать свои товары в городах. Товары, предназначенные для северных прибрежных районов, сгружали в Бергене. С начала XIV в. это правило распространилось и на «податные земли» в Атлантическом океане. В 1299 г. была запрещена розничная торговля в сельской местности.

Новые установления официально закрепили уже более или менее достигнутый статус Бергена как главного центра экспорта вяленой рыбы и других продуктов из Северной и Западной Норвегии, а также с островов в Атлантическом океане. Именно торговля сделала Берген первым среди городов Норвегии того времени. Сюда поступал товар из многочисленных мелких городков, расположенных к северу и западу, в том числе из сезонных торговых пунктов в Исландии. Коммерческая революция Высокого Средневековья имела решающее значение для развития норвежских городов.

В качестве торговых центров города стимулировали производство специализированных изделий в сельской местности — их можно было обменять на необходимые товары. Это характерно прежде всего для районов, с которыми торговал Берген, то есть для территорий западнее Лангфьеллы и севернее Довре, а также для «податных владений» на западе. Импорт иностранных товаров, в первую очередь зерна, также осуществлялся через Берген, что, в свою очередь, способствовало усилению специализации. Ведь условия торговли вяленой рыбой складывались благоприятнее, чем зерном, поэтому жителям побережья, получавшим зерно через Берген, было выгоднее делать основной упор на рыболовство (по-прежнему в сочетании с животноводством), чем на земледелие, — именно такая ситуация сложилась уже на заре Высокого Средневековья. Сельские районы, имевшие возможность вывозить лес и животноводческую продукцию в города (на экспорт или для использования в самих городах), также приобрели соответствующую специализацию.

С самого начала города привлекали ремесленников. Со временем их специализация усилилась. Согласно своду городских законов Магнуса Лагабётира «Бюлову» 1276 г. и более поздним документам, в Бергене насчитывалось около 30 различных ремесел; в письменных источниках упоминаются разнообразные ремесла и в других городах, а археологические находки дают нам конкретные представления о работе ремесленников.

Чтобы превратиться в созидательную силу, способствующую росту городов, ремесленники должны были производить товары не только для постоянных городских жителей, но и для тех, кто останавливался в городе проездом, а также для рынков за его пределами. В нашем распоряжении нет сведений, позволяющих судить о том, насколько продукция городских ремесленников представляла реальную альтернативу изделиям, производившимся в сельских районах, живших натуральным хозяйством. Но вряд ли можно сомневаться в том, что ремесла Бергена находили своего потребителя и среди норвежцев, и среди иностранцев, посещавших город, и что продукция частично обменивалась на товары, привозимые из Западной и Северной Норвегии и с островов. Есть основания полагать, что и в других городах ремесленники также имели немало покупателей в соседних сельских районах.

Однако как фактор роста городов ремесла не шли ни в какое сравнение с торговлей. Не оказали они достаточно сильного воздействия на развитие специализации в сельской местности.

В эпоху Высокого Средневековья Норвегия была крестьянским сообществом в более высокой степени, нежели когда-либо позже. Земля стала важнейшим средством производства, а права на землю — главным показателем экономического и социального статусов.

Неудивительно, что праву одаля (odelsrett) уделяется первостепенное значение в сохранившихся текстах законов. Оно законодательно закрепляло за родственниками приоритет при продаже земли, на которую распространялось право одаля. В тех случаях, когда землю приобретал чужак, законные наследники могли ее выкупить в соответствии с особыми правилами. Таким образом, право одаля закрепляло приоритет семьи и рода в традиционном крестьянском обществе (см. главу II).

Некоторые данные указывают на то, что термин одаль (Odal подревненорвежски) первоначально означал любую земельную собственность — в те времена земля в основном передавалась по наследству членам семьи. Первоначально право одаля, возможно, возникло как средство защиты наследственных прав семьи в те времена, когда начала распространяться передача земли другими путями: в виде дарения, купли-продажи, конфискации в пользу короны или церкви. Согласно «Законам Гулатинга», право одаля распространялось на землю, если она находилась во владении семьи в течение шести поколений. «Законы Фростатинга» сократили этот срок до четырех поколений, а «Ландслов» 1274 г. — до 60 лет.

Право одаля, несомненно, служило традиционным интересам крестьянства. В то же время это право предполагало такие жесткие условия владения, что значительная часть земли, находящейся в собственности, неизбежно оставалась за рамками этого права, а значит, могла передаваться более свободно. К тому же на практике это право едва ли широко использовалось, чтобы не отпугнуть важных покупателей.

В текстах законов большое внимание уделяется аренде земли. Арендаторы имели право пользоваться арендованной землей при условии соблюдения двух главных обязательств перед землевладельцем: уплаты земельной ренты, или ландскюльда (landskyld), и обязанности обуда (°bud), то есть поддержания арендуемой собственности в порядке. Ландскюльд устанавливался ежегодно в зависимости от урожайности земли. Выплачивался он обычно натурой, чаще всего зерном и маслом, и, согласно современным оценкам, соответствовал примерно одной шестой дохода крестьянского двора.

Поскольку ландскюльд назначался пропорционально произведенной продукции, он был удобным показателем ценности сельскохозяйственных угодий. Совместное владение двором могло осуществляться путем предоставления другим собственникам, а не самому владельцу усадьбы, права взимать ландскюльд в соответствии с размером их долей. Таким образом, частичное владение стало характерной чертой арендной системы в Норвегии как во времена Высокого Средневековья, так и позднее. Крестьянин мог быть арендатором «в чистом виде» у одного или нескольких землевладельцев, а мог полностью владеть своим двором. Но он также имел право владеть частью двора и арендовать еще одну или несколько других частей. В любом случае он получал ландскюльд со своих земель, обрабатываемых и арендуемых другими крестьянами. Подобная система владения для обычных бондов складывалась во многом благодаря правилам наследования и передаче собственности на землю в результате брачных соглашений, а также путем пожертвований в пользу церкви, выплаты задолженностей по налогам, штрафам и т.д.

Во второй половине XIII в. аренда земли стала настолько распространенным явлением, что «Ландслов» (1274) в соответствии с размером ландскюльда установил королевский поземельный налог лейданг (см. главу V). Это было связано с оценкой всей земли в государстве, включая и ту, что обрабатывалась самими владельцами. Таким образом, для каждого двора была определена фиксированная величина ландскюльда (так называемая boltall).

Обуд, второе главное обязательство арендатора перед землевладельцем, предусматривал ряд правил пользования участком. В источниках периода Высокого Средневековья особо упоминается необходимость содержания строений в порядке. Арендатор был также обязан поддерживать в хорошем состоянии почву и не злоупотреблять природными ресурсами за пределами обрабатываемых площадей.

С конца XIII в. проблемы земельной собственности все чаще упоминаются в сохранившихся до наших дней документах, так называемых дипломах. Обычно они касаются церковных земель, вначале арендуемых, но со временем перешедших в пожизненное наследуемое пользование. В то же время сохранялась и временная аренда, чаще всего на трехлетний срок. Но подобные соглашения, похоже, как правило, возобновлялись, так что на практике арендатор был жизненно заинтересован в своем участке, имея весьма веские основания рассматривать права пользования на него гарантированными.

Во второй половине Высокого Средневековья норвежский арендатор был юридически свободным человеком и ни в коей мере не находился в личной зависимости от землевладельца. Это отличало его от крестьян большинства других стран Европы — сервов и вилланов. Несвобода последних состояла в основном в том, что они были прикреплены к земле, несли барщинные повинности и находились под частновотчинной юрисдикцией землевладельца-помещика. Как и их норвежские собратья, арендаторы Швеции и Дании периода Высокого Средневековья также были юридически свободны. Однако в более крупных поместьях существовала тенденция к «нормальной» европейской практике трудовых повинностей крестьян и юридических прав землевладельцев.

Основополагающим в социальном статусе в крестьянском обществе было не только право на землю, но и происхождение. В законах этот статус находил свое выражение в «праве» человека — совокупности его личных прав. Весьма важно, что законы подразделяли членов крестьянского общества на категории с точки зрения права на компенсацию при нарушении этих прав.

Наивысший статус в крестьянском обществе Высокого Средневековья имели хольды (hauldr, по-древненорвежски). В сохранившихся отрывках «областных законов» Восточной Норвегии, записанных в XII в., термин «хольд», очевидно, все еще использовался в его первоначальном значении — свободный человек, бонд. Но на западе и севере страны это понятие к тому времени уже употреблялось в более узком смысле, обозначая бонда, владевшего землей по праву одаля, в отличие от остальных свободных людей. Во времена «Ландслова» (1274) оно распространилось по всей стране и относилось к высшему, скорее всего, немногочисленному слою одальсбондов (крестьян, владевших землей по праву наследства).

Согласно «областным законам», низший слой крестьянского общества состоял из холопов обоего пола и их потомства. Трелли (рабы) фактически являлись личной собственностью свободного человека — почти так же, как его скот. Личные права приобретал лишь отпущенный на волю трелль (løysing).

Своды законов Магнуса Лагабётира 1270-х гг. не содержат упоминаний о треллях или вольноотпущенниках как социальных категориях. Существует много доводов в пользу того, что слой несвободных людей начал исчезать в XII в. и к следующему столетию почти прекратил существование. Однако весьма спорным остается вопрос о распространенности этой категории населения в более ранние периоды. Тот факт, что треллям уделено такое большое место в «областных законах», позволяет предположить, что их число было значительным. Как мы уже отмечали (глава II), в железном веке, да и раньше, труд рабов обоего пола активно использовался в сельском хозяйстве.

В XII в. на севере и западе Норвегии существовала особая категория свободных людей, не обладавших правом одаля. Это были в основном арендаторы и фригольдеры, занимавшие в обществе промежуточное положение между рабами и хольдами. В «Законах Гулатинга» такие люди называются бондами. Бонд (bondi, buandi по-древненорвежски) — это общескандинавский термин, обозначающий крестьянина, в буквальном значении — «человек, постоянно живущий в одном месте». Однако в «Законах Гулатинга» термин имел более узкое социально-юридическое значение, подразумевая свободного крестьянина более низкого статуса, нежели хольд. «Ландслов» 1274 г. распространил различие между хольдом и бондом на всю страну. Это соответствует имеющимся данным о том, что к тому времени система аренды земли стала повсеместной, даже в Эстланне.

Примерно к 1300 г. большинство крестьян арендовали свои участки, полностью или частично, у церковных или светских землевладельцев. По приблизительной оценке, в 1350 г. земельные ресурсы с точки зрения размера ландскюльда распределялись следующим образом: около 7% принадлежало короне, около 20% — светской аристократии, примерно 40% — церкви, а оставшиеся 33% или около того — крестьянам-землевладельцам и городским жителям. Из этого следовало, что значительную часть излишков сельскохозяйственной продукции получали корона, церковь и светская аристократия.

В целом можно сказать, что система арендаторства как основа помещичьего землевладения была больше распространена на плодородных землях, самых удобных с точки зрения географического положения сельскохозяйственных районов: вокруг Осло и по обоим берегам Осло-фьорда, в старых поселениях Уппланна, на побережье к северу от Йэрена, в большей части Трённелага и — местами — в Северной Норвегии. Эти районы отличались наибольшей плотностью заселения и самой высокой производительностью сельского хозяйства. Природно-экономические условия благоприятствовали созданию компактных групп арендуемых усадеб и эффективному контролю над ними. По тем же причинам эти земли были крайне привлекательны для короны, церкви и светской аристократии. Система крупного землевладения преобладала в сельскохозяйственных районах, расположенных неподалеку от крупных городов.

Противоположная ситуация сложилась в более отдаленных областях, таких, как Телемарк, Агдер, долины на востоке ближе к Лангфьелле, лесистые районы на юго-востоке Норвегии, вдоль шведской границы, некоторые гористые области и местности вокруг фьордов Вестланна. Здесь объем сельскохозяйственного производства неизменно был ниже, чем в «типичных» районах помещичьего землевладения.

В норвежской медиевистике остро дискутируется проблема соотношения между поместной собственностью и крестьянским землевладением. Систему лейлендинга мы встречаем настолько давно, насколько это позволяют письменные источники, но до 1300 г. невозможно установить, сколь широко она была распространена по сравнению с крестьянским землевладением. По этому вопросу в исторической науке сложились две основные школы. Сторонники традиционной точки зрения полагают, что система арендаторства была хорошо развита и, возможно, охватывала большинство норвежских крестьян задолго до Высокого Средневековья. Согласно более современной гипотезе, переход большинства крестьян от землевладельческого статуса к арендаторскому произошел лишь в течение двух-трех столетий, предшествовавших 1300 г.

Данных в поддержку любой из этих гипотез совсем немного. Возможно, истина лежит где-то посередине. Ранняя форма арендаторского землепользования, характеризовавшегося созданием подчиненных или зависимых дворов, вероятно, развивалась вместе с ростом населения и числа сельскохозяйственных поселений начиная с VII в., а возможно, и раньше. Есть сведения, что не позднее эпохи викингов в прибрежных районах Западной Норвегии вокруг усадеб землевладельцев возникают многочисленные зависимые дворы.

В дальнейшем система крестьянской аренды распространилась еще шире. То, что говорилось выше об эволюции понятия хольд, может быть истолковано в пользу гипотезы о появлении арендаторства вначале на западе и севере и позже в Эстланне. Освоение новых земель привело к увеличению числа крестьян, арендующих участки у государства или частных землевладельцев. В периоды роста населения и высокой земельной ренты крупным землевладельцам было выгоднее сдавать свои земли в аренду, чем обрабатывать их самостоятельно. Наряду с расчисткой земель это, возможно, послужило главной причиной исчезновения рабов — треллей. Экономически оказалось выгоднее «сажать» вольноотпущенников на арендуемую землю, чем обрабатывать ее при помощи рабского труда. Распространение системы арендаторства лишь частично происходило за счет свободных крестьян-землевладельцев. В этой связи важно отметить, что стремительный рост церковного землевладения — буквально с нуля в начале миссионерского периода — в весьма значительной степени обусловили пожертвования со стороны королей и «больших людей», а не крестьян-землевладельцев.

Такая картина развития арендаторства позволяет усомниться в традиционных представлениях об обществе бондов-землевладельцев, имевших примерно одинаковые наделы, как точках отсчета социальной истории Норвегии. Мы уже поставили это мнение под вопрос при обсуждении структуры общества в железном веке (см. главу II).

Принято считать, что распространение арендаторской системы способствовало падению уровня жизни и социальной деградации норвежского крестьянства. Но вряд ли все обстояло так просто. Социальный статус освобожденных рабов, «посаженных» на арендуемые участки, несомненно повышался. К концу Высокого Средневековья те, кто желали хозяйствовать на лучших землях страны, были вынуждены становиться арендаторами у их владельцев. Зажиточные арендаторы сами могли в какой-то степени стать крупными землевладельцами-крестьянами, имея собственные участки для сдачи в аренду. Некоторые крестьяне-арендаторы, несомненно, производили больше продукции, чем многие бонды, владевшие меньшими или более скудными участками. Таким образом, экономическая и социальная дифференциация крестьянского общества того времени, вероятно, была в не меньшей степени связана с размерами хозяйства, чем со статусом владельца или арендатора земли. Кроме того, широкое распространение системы частичного владения стирало различия между фригольдерами и арендаторами.

Городское общество отличалось от крестьянского. Города, безусловно, выполняли функции центра: в них размещались королевская и церковная администрации, сосредоточивалась религиозная и культурная деятельность, шло развитие специализации в сфере торговли, ремесел и услуг. Вся эта деятельность требовала от людей определенных навыков, что придавало городскому обществу отличительный характер.

Поскольку города были центрами королевской и церковной власти, значительную часть их жителей составляли государственные чиновники, другие служилые люди и духовенство. К высшему свету принадлежали также хусфасте менн (люди, «крепко» привязанные к домам); согласно «Бюлову» 1276 г. Магнуса Лагабётира, к ним относились владельцы и арендаторы (в течение, как минимум, шести месяцев) не менее четверти городских участков с домами. Только такие люди несли все обязанности и обладали всеми правами, связанными с городским управлением. Благодаря своему праву распоряжаться домом и землей, у них были дополнительные возможности участвовать как в дальней, так и в посреднической торговле.

Ремесленники и мелкие розничные торговцы составляли основу среднего слоя городского общества. Попытки создания профессиональных гильдий ремесленников и т.п. в Бергене были сведены на нет королевским запретом 1293—1294 гг., и, судя по всему, в Средневековье европейская цеховая организация так и не укоренилась среди норвежцев.

Для своей жизнедеятельности города нуждались в рабочих и слугах. В источниках Бергена упоминается о «поденщиках», или грузчиках (vinnemenn), и женщинах-служанках (heimekoner). Очевидно также, что к концу Высокого Средневековья в городах существовала проблема бедности. Для ее решения как в городах, так и в сельских местностях была организована система поддержки неимущих (legdsordnin): бедняков «передавали» из дома в дом. Начиная со второй половины XIII в. стали создаваться больницы для бедных. Ими ведала церковь, частично в сотрудничестве с короной.

Не позднее конца XII в. Берген, центр крупной торговли, стали все чаще посещать иностранцы, прежде всего англичане и немцы. В судоходный сезон заморские гости ежегодно появлялись и в портовых городах к югу от Бергена. В конце 1250-х гг. ганзейские и, вероятно, другие иностранные купцы начали покупать в Бергене дома, оставаясь там на зимовки. За ними последовали ремесленники. Чужестранцы облюбовали и другие приморские города Норвегии, особенно Осло и Тёнсберг.

Первоначально эти люди обладали теми же правами, что и местные жители. С 1278 г. для временно прибывших немцев были разработаны особые «гостевые» правила, освобождавшие их от некоторых официальных обязанностей, однако на постоянных жителей-иностранцев привилегии не распространялись. Монархия пыталась ограничить экономическую деятельность иностранцев в городах. В Бергене в конце XIII в. немцы объединились для защиты и расширения своих прав, тем самым обособясь от остального городского сообщества. В других норвежских городах иностранцев было гораздо меньше, и потому они легче поддавались ассимиляции.

«Городской воздух делает свободным», — говорили в Европе XII в. Переселяясь в города на постоянное жительство, крестьяне могли избавиться от зависимого статуса. Но в течение XII в. рабство в Норвегии практически исчезло, и все крестьяне были юридически свободны, поэтому норвежские города не играли особой «освободительной» роли. Тем не менее в законе города Тронхейм XII в. указано, что все его жители обладают одинаковыми правами, а именно теми, что имеют хольды. Это свидетельствует о тенденции городского общества Норвегии к равенству его членов перед законом.

Во времена Высокого Средневековья примерно половину городского и сельского населения составляли женщины. Кроме того, было много детей, но норвежские источники сообщают о них крайне мало, так что условия их жизни остаются малоисследованными.

Женщины чаще всего упоминаются в источниках, если благодаря наследству или замужеству они приобретали высокое экономическое и общественное положение. Для женщин Средневековья доступ к собственности осуществлялся прежде всего через семейные узы.

Согласно норвежским «областным законам», дочь имела право стать наследницей отца только в том случае, если у нее не было ни братьев, ни деда. Первоочередное право наследования сыновей являлось традиционной чертой законодательства германских народов.

«Ландслов» 1274 г. давал права наследования как сыновьям, так и дочерям, но первым завещалось вдвое больше; позже это назвали «долей брата». Менее близкие родственницы покойного также шли после мужчин с той же степенью родства.

Статьи «областных законов», регулирующие брак, мало отличаются от более позднего «Ландслова». Брак служил основой права ребенка на наследство в том смысле, что дети, рожденные в браке, обладали приоритетом перед внебрачными. Если женщина происходила из зажиточной семьи, она получала приданое. Жених в свою очередь должен был внести в залог более или менее эквивалентную сумму. Согласно «областным законам», приданое давало дочери право на долю отцовского имущества. В дальнейшем размер приданого определял, будет ли половинная доля (по сравнению с братьями) в отцовском наследстве для нее выгодна, поскольку, по «Ландслову», приданое дочери засчитывалось как часть наследства.

Сохранившиеся юридические документы свидетельствуют, что во времена Высокого Средневековья брак уже давно стал соглашением между родами. Экономические интересы рода защищались специальным финансовым договором, согласно которому доля женщины в семейном имуществе состояла из ее приданого и любого иного личного наследства, тогда как доля мужчины представляла собой всю собственность за вычетом того, что он отдал взамен приданого жены. Сумма залога, внесенного мужем, занимала промежуточное положение. Она возвращалась мужу, пережившему свою жену, но служила пенсией вдове, если тот умирал раньше. Когда один из супругов умирал, его или ее имущество наследовалось детьми, родившимися от их брака. Если детей не было, оно возвращалось семье покойного или покойной. Таким образом, покойному наследовали роды с обеих сторон, а не оставшийся в живых супруг или супруга.

Церковь в какой-то степени признавала брак как соглашение между двумя родами, хотя, согласно ее учению, это был прежде всего союз двух людей. В течение всего Высокого Средневековья брак в Норвегии, как и в других европейских странах, все больше подпадал под юрисдикцию церкви. Он стал священным, моногамным и практически нерасторжимым. Юридическая возможность развода, существовавшая прежде, была ликвидирована во второй половине XII в. Начиная с XIII в. церковь отказалась признавать помолвку в качестве общепринятого вступления в брак. Только после венчания в церкви и свадьбы, брак вступал в законную силу, а дети получали право наследования.

По достижении совершеннолетия незамужняя женщина могла вступить в управление своим личным имуществом, но замужняя женщина по закону передавала управление мужу, он же представлял ее во всех юридических спорах, касавшихся этого имущества. Только став вдовой, она получала большую независимость в том, что касалось экономических соглашений и юридических тяжб. На деле, конечно, замужняя женщина могла существенно влиять на экономическую сторону брака просто в силу своих личных качеств.

Совместная экономическая деятельность супругов к концу Средневековья укрепилась в связи с расширением практики совместного владения собственностью, или фелага. «Ландслов» позволял мужу требовать совместного владения всем имуществом жены. После смерти одного из супругов его или ее имущество делилось между оставшимся супругом и наследниками покойного, так что последние получали долю того, что муж и жена нажили совместно. Иными словами, фелаг нарушил принцип, запрещавший супругам наследовать друг другу. Это одно из нескольких свидетельств частичного освобождения личности и ближайших членов семьи от контроля со стороны рода в период Высокого Средневековья. Изменения, внесенные церковью в сферу брачных отношений, действовали в том же направлении, хотя и вели к большему «закрепощению» женщины и ее подчинению мужу.

В крестьянском обществе женщина играла важную и независимую роль в семейной экономической деятельности. Традиционно разграничительной линией был порог дома. Все, что находилось внутри дома, являлось женским делом; работы за его пределами — в поле, на лугу, в лесу, а также охота и рыболовство — мужским. Конечно, женщине тоже приходилось «прикладывать руку» — при уборке урожая, заготовке кормов и сена для скота. А особая сфера — производство молочных продуктов заставляла женщину появляться на пастбищах и сетерах. И все же ее «царство» было внутри дома: она отвечала за ведение домашнего хозяйства, готовила пищу, стирала, пряла и ткала, смотрела за детьми. В крупных домовладениях ей помогали другие женщины, тяжелая работа выполнялась служанками (а в более ранние времена — рабынями). Но в Средние века в многочисленных мелких хозяйствах слуг не было, и супруги несли все бремя домашних забот сами, что делало их взаимозависимыми. В прибрежных рыболовно-крестьянских областях жена часто занималась земледелием, в то время как муж уходил в море во время сезонного лова рыбы.

Законодательство о наследстве и браке было одинаковым в городе и деревне. Но если на селе замужние женщины могли лишь в очень ограниченной степени совершать экономические сделки от собственного имени, то в городах «Бюлов» 1276 г. предоставлял всем женщинам право заключать соглашения самостоятельно. Есть несколько примеров горожанок-домовладелиц. Источники упоминают о чисто женских профессиях представительниц среднего слоя: банщицы, булочницы, продавщицы пива, мелкие торговки. Тот факт, что «Городской закон» предоставлял горожанкам больше экономической самостоятельности, вероятно, был во многом связан с признанием той экономической роли, которую они играли в средних и высших слоях городского общества. В деревне замужние женщины выполняли свою долю сельскохозяйственных работ, но это не получило такого же юридического признания.

Появление в Бергене гильдии служанок (запрещенной в 1293—94 гг.), занимавших более низкие ступени социальной лестницы, свидетельствует об их стремлении и способности к созданию собственной организации. Городское общество породило также и организованную проституцию, получившую, судя по всему, особое распространение в Бергене из-за массового наплыва приезжих в судоходный сезон. В Позднее Средневековье росту проституции способствовало появление в ганзейской Конторе сообществ немцев-мужчин, связанных обетом безбрачия, а также увеличение числа ремесленников.

В период Высокого Средневековья в сельской местности и городах происходит более четкое обособление светской аристократии от остального населения. С XI в. круг королевских служилых людей, или хирд, стал преобразовываться в нечто большее, чем повседневная свита, сочетавшая задачи ведения хозяйства, личной охраны и «ядра» вооруженных сил короля. Среди членов хирда росло число богатых и свободных людей, проживавших по всей стране. Постепенно сформировалась организационная структура, объединившая сословие «больших людей» Норвегии. В результате принадлежность к хирду стала критерием статуса светского служилого аристократа.

Верхушку светской аристократии составляли лендрманы (см. главу II). Ниже на социальной лестнице располагались стольники — скутильсвейны (вместе с лендрманами входившие «офицерский корпус» хирда), простые хирдманы, констебли, или «гости», и «факельщики» (аналог пажей при иноземных дворах).

Служилые люди пользовались особой защитой короля и получали экономическое вознаграждение за личную присягу монарху и службу. Высшие аристократы получали королевские земли и/или административные должности. В 1277 г. или незадолго до того вассалы вместе с тремя (а для низших категорий с двумя) из своих людей были освобождены от налога лейданга и военно-морской повинности. Благодаря изменениям в лейданге теперь налогом облагались не столько люди, сколько земля. Так возникла практика освобождения вассалов от налога на землю основной усадьбы, что сразу выделило дружинную аристократию в привилегированное сословие. Но различие между ними и остальным обществом не было резким. Ряды хирда постоянно пополнялись крестьянами и горожанами. Кроме того, король мог «возвысить» исполнительных и надежных людей, не принадлежавших к «лучшим семьям», пожаловать им высочайшие титулы и важнейшие должности.

Принадлежность хирда к аристократии внешне оформилась к концу Высокого Средневековья — его члены получили гербы на щитах, собственные печати и иноземные титулы. Так, король Магнус Лагабётир постановил впредь именовать лендрманов баронами (именно такой титул имели равные им коронные вассалы в Англии), а стольников — рыцарями. И тем и другим было разрешено использовать титул херре («господин», соответствующий английскому «лорд» или «сэр»). При Хаконе V простые хирдманы получили латинский титул армигер (оруженосец) или его норманнский эквивалент — «svenn av vapen», тогда как титул лендрмана, или барона, был им упразднен в 1308 г. В последующие десятилетия исчезли «гости» и «факельщики». В результате аристократия, как и повсюду в Европе, теперь состояла из рыцарей и «воинов». С середины XIII в. под влиянием других европейских стран начала сознательно внедряться придворная культура, прежние воинские доблести дополнили куртуазные манеры и элегантный костюм. Это еще прочнее привязало аристократию к королевской службе.

Сходство между норвежской аристократией — хирдом и европейским феодальным нобилитетом было не только внешним. Служилые люди реально являлись вассалами короля, связанными с ним личной присягой и службой, военной или административной, в обмен на покровительство и экономическое вознаграждение. Но норвежские пожалования королевской земли и доходы от службы по европейским меркам были скромными и не сопровождались получением таких феодальных прав, как самостоятельное управление и возможность вершить собственное правосудие. В остальной Европе подобные права до некоторой степени превращали феодальное поместье в государство в государстве. Узы личной зависимости, пронизывавшие европейское феодальное общество сверху донизу, в Норвегии существовали лишь в высших эшелонах — между королем и его вассалами. Таким образом, феодальные тенденции проявились в Норвегии Высокого Средневековья в ограниченной мере, если рассматривать их с традиционной западноевропейской точки зрения.

В начале XIV в. норвежская аристократия — хирд — насчитывала едва ли более 300 человек, имевших статус от оруженосца и выше. Число лендрманов, или баронов, в XIII в. редко превышало 15 человек, а в 1308 г. сократилось примерно до 10. Собственные средства этой аристократии были не столь велики, чтобы осуществлять власть в обществе независимо от короны, как это в определенной степени имело место в соседних королевствах, особенно в Дании. Как уже отмечалось, норвежские аристократы были освобождены от налогов только на основное поместье, тогда как в Дании и Швеции это распространялось и на земли, сдаваемые в аренду: налоговое бремя там было тяжелее, стало быть, и льготы предоставлялись большие. Кроме того, норвежская аристократия зависела от сравнительно скромного дохода, получаемого на королевской службе. По этой причине, а также из-за территориальной разбросанности своих владений верхушка аристократии была заинтересована в создании сильной общенациональной администрации. Это во многом объясняет, почему отношения между короной и светской аристократией в Норвегии после окончания гражданских войн отличались особой гармоничностью по сравнению с другими странами Европы.

Другая привилегированная группа на вершине феодального общества — духовенство — была куда многочисленнее аристократии. Насчитывая «в своих рядах» к концу Высокого Средневековья две с лишним тысячи человек, духовенство явственнее, чем служилые люди короля, выделялись среди населения, частично из-за своих духовных функций, частично благодаря сознательным усилиям церкви отделиться от остального общества. Это отличие усугублялось особой юрисдикцией духовенства, целибатом (и то и другое в Высокое Средневековье постепенно получило развитие), тонзурой (выбритой макушкой) и одеянием. Самое позднее во второй половине XII в. духовенство было освобождено от лейданга и военных повинностей.

В дальнейшем освобождение от налогов распространилось на помощников архиепископа, не имевших духовного сана, а в 1277 г. — и на помощников епископов (в количестве до 100 человек для архиепископа и до 40 — для каждого епископа).

Хотя духовенство в целом резко выделялось в обществе, внутри этого сословия имелись существенные различия в статусе и размерах дохода. Верхушку составляли сравнительно немногочисленные прелаты: архиепископы, епископы, аббаты, аббатисы, дьяконы королевской капеллы, каноники кафедральных соборов и королевской капеллы. Всего их насчитывалось не более сотни, но, с другой стороны, культурная и образовательная традиции церкви спаивали их в более или менее однородную элиту. Подавляющее большинство духовенства было менее образованным и занимало куда более скромное экономическое и социальное положение. Внутри этого большинства также имелись значительные различия.

К началу XIV в. духовенство и хирд в совокупности насчитывала примерно 3 тыс. человек, то есть менее 1% общей численности населения (глава III). Из них лишь меньшинство относилось к аристократии: добрая сотня прелатов и, возможно, в три раза большее число королевских вассалов, имевших титулы хирдмана, «воина» и выше. В этой второй категории можно выделить верхушку, состоявшую максимум из 10—15 семей. Вместе с прелатами и высшими чиновниками центральной королевской администрации они составляли элиту общества, прежде всего благодаря своим должностям. Другими словами, численность норвежской знати была весьма невысока.

Конечно, эта группа распоряжалась значительной частью экономических ресурсов страны. Однако в такой стране, как Норвегия, бедной плодородными землями, эти ресурсы были довольно ограниченными. Поэтому церковная и светская аристократия не имела экономических рычагов контроля над обществом, которые могли бы компенсировать ее малую численность.

По сравнению с соседними королевствами и Европой в целом норвежская аристократия играла не столь значительную роль в обществе периода Высокого Средневековья. Норвежский историк Эрнст Сарс когда-то выдвинул гипотезу о том, что социальные условия в Норвегии при королях династии Сверрира были более «демократичными», чем в соседних королевствах, и что настоящей аристократии в стране не было. В этом есть доля правды. Иерархическая позиция духовенства и хирда была выше, чем у остального населения прежде всего благодаря титулам и материальным ресурсам. Но граница, как уже отмечалось, не была четко фиксированной, а высшая аристократия не обладала могуществом, достаточным для господства в собственной стране или для влияния за ее пределами, как это имело место во многих государствах.

Это значит, что, хотя норвежское общество в период Высокого Средневековья и находилось под более жестким контролем церкви и короны (см. главу V), оно куда меньше зависело от аристократии, чем остальная Европа того времени. И Сарс был, возможно, прав, предполагая, что этот факт оказал воздействие на дальнейшее развитие норвежского общества вплоть до наших дней.

В 1152 или 1153 г. в Норвегию в качестве папского легата прибыл кардинал Николаус Брекспир. Ему было поручено учредить отдельную архиепископскую кафедру в Нидаросе. Первоначально норвежская церковь подчинялась архиепископу Гамбурга-Бремена, а с 1102—1103 гг. — архиепископу датского Лунда. Теперь ей предстояло стать центром новой епархии, состоящей из 11 епископств: пять в Норвегии (Нидарос, Берген, Осло, Ставангер, Хамар) и шесть на норманнских островах на западе, в Атлантическом океане (Гренландия, Скальхолт и Холар в Исландии, Фарерские, Оркнейские и Шетлендские острова и остров Мэн совместно с Гебридами). Эта новая организация была связана с политикой папы, стремившегося усилить влияние Рима на периферии Европы.

Спустя 10 лет, в 1163 или 1164 г., в Бергене состоялась первая в Скандинавии коронация. Тем самым церковь Божьим именем освятила королевскую власть Магнуса Эрлингссона (1161—84), который в качестве справедливого правителя (rex justus) обязывался следить за исполнением общепринятых законов. Эта августинско-григорианская идеология, превращавшая корону в Богом данную власть, наложила свой отпечаток на официальные документы в годы правления Магнуса.

Первые два национальные собрания в норвежской истории были созваны для законодательного закрепления великих событий 1152—1153 и 1163—1164 гг. Участниками обоих, судя по всему, были епископы, королевские вассалы и представители крестьянства. Собрания одобрили церковные реформы и законодательные акты, касавшиеся всего королевства в целом. Затем эти законы разослали по лагтингам с рекомендацией принять их к исполнению. Согласно закону о престолонаследии, вероятнее всего, принятому в 1163—1164 гг., короля избирало национальное собрание. Формальное решение выносили представители крестьянства, а епископы выступали в роли влиятельных советников.

Закон о престолонаследии устанавливал принцип «один король для всей Норвегии». Это должно было положить конец конфликтам вокруг трона, устранив законные основания для совместного правления и соперничества претендентов на корону, что в свое время привело к гражданской войне. Приоритетное право на трон получал старший законный сын покойного короля, за ним следовали другие законные сыновья, если они будут признаны достойными с точки зрения церковной идеологии rex justus.

Благодаря единению короны и духовенства был сделан шаг навстречу обществу, управляемому монархией и церковью в общенациональном масштабе. Инициатива принадлежала церкви: новое архиепископство возглавило учрежденные по всей стране епархии и местные приходы. Монархия под идеологическим и организационным влиянием церкви последовала в том же направлении.

Таким образом, норвежская церковь сделала первый решительный шаг к независимости от монархии и крестьянства. Это соответствовало политике, проводимой папством со времен Григория VII и преследовавшей цель избавить церковь от светского влияния. В 1152—1153 гг. и в дальнейшем при Магнусе Эрлингссоне монархия пошла на уступки в трех вопросах, которые считались особенно важными. Во-первых, церковь получила решающий голос при избрании епископов и аббатов и назначении священников. Во-вторых, она теперь осуществляла экономический контроль над церквями и их собственностью. В-третьих, была признана ее собственная юрисдикция, то есть право судить духовных лиц и разрешать правовые споры, представляющие особый интерес для церкви. Однако позиции церкви в этих вопросах окончательно утвердились лишь со временем и после ряда конфликтов.

Гражданская война закончилась победой потомков Сверрира. Сверрир Сигурдссон завоевал корону в борьбе против Магнуса Эрлингссона, поддерживаемого церковью. Это, однако, не помешало ему и его преемникам развивать общенациональную монархическую систему, которая начала складываться при его предшественнике. Но их власть не оставляла места для политической независимости церкви, существовавшей во времена Магнуса Эрлингссона.

Идеологически это новое положение оформилось, когда семья Сверрира связала свою власть непосредственно с Божьей милостью, отрицая роль церкви как решающего посредника. Центральную роль в этом деле играло престолонаследие. С 1260 г. новые законы о престолонаследии устанавливали буквально автоматическое право наследования, причем король «избирался Богом» а не людьми. В «Королевском зерцале» (литературное сочинение, относящееся к 1250-м гг., в котором излагалась политическая идеология того времени) король выступает как подлинный наместник Бога, не несущий ответственности ни перед какой властью на земле; так же он выглядит и в великих общенациональных законодательных текстах Магнуса Лагабётира и позднейших королевских указах, окрашенных идеями «Королевского зерцала».

Король Сверрир отказался признать основные положения церковных реформ 1152—1153 гг. и другие привилегии, которые церковь закрепила за собой при Магнусе Эрлингссоне. Он попытался вернуть прежнии порядки и потребовал, чтобы церковь подчинилась королевской власти. В ответ духовенство оказало политическую и военную поддержку его противникам. Сверрир был отлучен от церкви а королевство оказалось под угрозой папского интердикта (прекращения всех церковных служб). Этот самый острый конфликт в истории средневековой Норвегии между монархией и церковью был разрешен лишь после смерти Сверрира в 1202 г.

Внук Сверрира, незаконнорожденный Хакон Хаконарсон (1217—63), с точки зрения церкви был отнюдь не идеальным кандидатом на трон. Но высший клир, проявив реализм, поддержал его, когда стало ясно, что именно он способен обеспечить мир и целостность королевства. В начале правления Хакона большинство светских аристократов страны вошли в единый хирд вокруг трона. В 1220-х гг. гражданские войны постепенно утихли. Страна наконец окончательно объединилась под властью монархов династии Сверрира.

В отношениях с церковью корона играла лидирующую политическую роль. В то же время она постепенно признала за церковью значительную степень автономии. Сын и преемник Хакона Магнус Лагабётир (1263—80), по Тёнсбергскому конкордату 1277 г., предоставил церкви больше юридических и экономических привилегий, чем она имела когда-либо раньше. Ее мнение в решении большинства спорных вопросов, касавшихся светского общества, признавалось без оговорок.

После смерти Магнуса правительство баронов, управлявшее от имени малолетнего Эрика Магнуссона (1280—99), полностью отказалось соблюдать все приобретенные церковью права. Это привело к острому, хотя и непродолжительному конфликту в начале 1280-х гг. К тому времени, когда отношения между королем и церковью вернулись в нормальное русло, последняя пользовалась сравнительно высокой степенью автономии во внутренних делах, хотя споры относительно юридических пределов этой автономии продолжались вплоть до конца Высокого Средневековья.

После окончания гражданских войн объединенное королевство могло уделить больше внимания внешней политике. В духе традиций эпохи викингов (см. главы I, II) эта политика была частично ориентирована в западном направлении, что ускорило создание отдельной норвежской епархии в 1152—1153 гг. и развитие торговых связей с Британскими островами.

Западная ориентация достигла своего пика в XIII в., получив выражение в форме так называемой Норвежской державы. В начале 1260-х гг. гренландцы и исландцы признали над собой власть норвежской короны. Острова, расположенные южнее — от Фарерского архипелага до Гебридов и острова Мэн, — еще со времен викингов периодически платили дань норвежским королям, но после нерешительной кампании против Шотландии, завершившей правление Хакона Хаконарсона в 1263 г., Гебриды и Мэн были уступлены шотландскому королю (1266). Однако Оркнейские, Шетлендские и Фарерские острова по-прежнему подчинялись Норвегии. В 1468—1469 гг. первые два были также отданы в залог королю Шотландии, но оставшиеся «области-данницы» в западных морях формально принадлежали норвежскому королевству на протяжении всего Средневековья.

Во второй половине XII в. основной объем растущей заморской торговли Норвегии обеспечивали купцы из немецких ганзейских городов. Одновременно усиливались организационные связи между региональными группами немецких городов. Особое значение для норвежской торговли представляла так называемая лига Вендских балтийских городов во главе с Любеком, ставшая ядром растущего сотрудничества между городами Ганзы.

На попытку норвежских властей в 1282 г. ограничить экономическую деятельность немцев в Бергене, Вендская лига ответила блокадой всей германской торговли с Норвегией (1284—85). Права ганзейцев на торговлю в равных с норвежцами условиях были восстановлены, но только в Бергене и городах к югу от него. В 1294 г. королевской хартией были подробно оговорены права немцев, сохранявшие свою силу вплоть до конца Средневековья: свобода торговли и юридическая защита в вышеупомянутых городах, а также освобождение приезжих немецких «гостей» от некоторых публичных повинностей в течение судоходного сезона (см. главу III).

Эти уступки частично отменил Хакон V Магнуссон, правивший в 1299—1319 гг. При нем экономическая политика ограничения ганзейских привилегий проводилась более последовательно. Только норвежцам было позволено заниматься розничной торговлей в норвежских городах; ограничения накладывались также на посредническую и заморскую торговлю, ведущуюся иностранцами (их экспорт, например, был обложен таможенными пошлинами). Эта национальная торговая политика продолжалась и в первые два десятилетия правления Магнуса Эрикссона (1319—55). Временами она приводила к напряженности в отношениях между королем и городами Ганзы, а также между норвежцами и немцами в Бергене. Однако она не помешала ганзейским купцам усилить свой контроль над внешней торговлей Норвегии.

Территории Норвегии достигли максимального размера в период Высокого Средневековья, к 1265 г., за год до того, как Гебридские острова и остров Мэн отошли по Пертскому миру Шотландии

С середины XIII в. отношения с немецкими портами оказались тесно связаны с более активной внутрискандинавской политикой. Поэтому норвежские внешнеполитические интересы сместились в юго-восточном направлении в ущерб традиционной западной ориентации.

В Дании после смерти Вальдемара II в 1241 г. королевская власть была ослаблена из-за внутренней смуты. В это время благодаря сельдяным промыслам у побережья Бохуслена, международной ярмарке в Сконе и росту судоходства между Северным и Балтийским морями большее экономическое и стратегическое значение приобретают территории вдоль Каттегата и Эресунна. Начиная с 1250-х гг. норвежские власти пытаются обратить эту ситуацию в свою пользу. Были установлены контакты с датскими кругами, оппозиционными правящей ветви семьи Вальдемара II, и даже предприняты военные действия против Дании. Непосредственной целью, судя по всему, являлась аннексия датского Халланда, но и захват более отдаленного Сконе также представлялся соблазнительной перспективой.

Такая активная скандинавская политика продолжалась вплоть до первой половины царствования Хакона V, прервавшись на время при миролюбивом Магнусе Лагабётире. Пытаясь создать союз между Норвегией и Швецией против Дании, Хакон V согласился на помолвку своей единственной законной дочери Ингеборг с сыном короля Швеции герцогом Эриком.

Планы Хакона в отношении Скандинавии потерпели неудачу. Его перехитрил герцог Эрик, порвавший со своим братом королем Биргером и установивший собственную власть над территориями в устье Гёты-Эльв, входившими в пределы трех Скандинавских государств. Однако вскоре Эрик был пленен Биргером, заточен в тюрьму, где и умер в 1317 г., но его сын от Ингеборг, Магнус, оказался ближайшим наследником норвежского трона.

В годы правления Хакона V стало ясно, что экономические и военные ресурсы Норвегии недостаточны для проведения желаемой политики в Скандинавии. Норвежский лейданг, или военно-морское ополчение, который использовался против Халланда в 1250-е гг. и даже в первой половине 1290-х гг. был еще в состоянии более или менее свободно маневрировать в датских территориальных водах, оказался малоэффективен на рубеже веков, когда военные действия все больше опирались на укрепленные замки и профессиональное войско. В итоге Норвегия с ее скудным количеством плодородных земель и редким населением не смогла соперничать с более богатыми соседями.

Этим можно объяснить зачатки изоляционизма, заметно проявившиеся в норвежских правящих кругах к концу правления Хакона V. Король и его советники явно ощущали необходимость выйти из игры, в которой они уступали более сильным скандинавским союзникам и противникам. Но было уже поздно. После смерти Хакона в 1319 г. чисто династические обстоятельства привели Норвегию к унии со Швецией: Магнус Эрикссон унаследовал норвежский трон и был избран королем Швеции. Это положило начало скандинавским униям Позднего Средневековья (см. главу VII).

Еще до формирования скандинавских союзов централизация Норвегии достигла предела своего развития для периода Средневековья. Была создана королевская администрация, которая впервые превратила Норвегию в нечто соответствующее понятию «государство». Само это слово еще не употреблялось, но термин «держава короля Норвегии» (Norges Konges rike), появившийся в «Ландслове» (1274) и сохранившийся в последующем законодательстве, имел примерно то же значение: один народ, одна территория и независимая политическая система управления, охватывающая всю страну в целом. На развитие Норвегии явно оказали влияние политические системы европейских монархий, сложившихся в период примерно с 1150 по 1300 г., которое проходило параллельно с аналогичными процессами в соседних с ней государствах. В то же время церковь благодаря своим функциям общегосударственной структуры способствовала сплочению всего норвежского общества.

К началу 1300-х гг. королевский аппарат управления состоял из местной и региональной администрации, более или менее систематически охватывавшей всю страну. Около 50 королевских чиновников (сюслеманов), примерно соответствовавших английским шерифам, представляли короля на местах в фискальных, юридических и военных вопросах. Страна была разделена на 10 округов, каждый из которых имел своего законодателя — лагмана, вершившего от имени короля правосудие. Он управлял судами своего округа, где также в большинстве случаев ежегодно собирался лагтинг (см. главу II). Окружные казначеи (фехирде) проживали в королевских поместьях в четырех крупнейших городах — Бергене, Тронхейме, Осло и Тёнсберге. Они получали доход с вверенных им округов (fehirdsle) и производили платежи от лица короля. В каждом из четырех городов у короля был также свой городской администратор — гьялдкер, который частично выполнял те же функции, что и местный сюслеман, но подчинялся последнему.

Центральная правительственная администрация находилась в руках короля и его ближайшего окружения. Придворная часть хирда являлась первой зачаточной формой центральной администрации страны: его высшие сановники (конюший, или сталларе; знаменосец, или меркесманн; казначей, или фехирде; главный наместник, или дроттсете, одновременно выполняли всякого рода административные обязанности. В середине XIII в. главным администратором становится канцлер. Он отвечал за подготовку королевских писем и документов, за делопроизводство и архивы. Ему подчинялся небольшой штат королевских писцов.

Благодаря развитию письменного делопроизводства центральный правительственный аппарат мог поддерживать регулярные контакты с различными звеньями администрации; рассылаемые письма и документы стали инструментом контроля над отдаленными районами. Тем самым отпала необходимость королю лично разъезжать по стране. «Ландслов» установил принцип, согласно которому наиболее важные экономические соглашения заключались и свидетельствовались в письменном виде; в XIV в. документы в письменном виде «вошли» и в частные сделки. Это сделало людей более зависимыми от официального аппарата, который оказывал необходимую помощь при составлении юридических документов.

Созданию единой системы местной и центральной администрации способствовал хирд. Королевские чиновники также были вассалами короля, а всем остальным членам хирда, где бы они ни находились, вменялось в обязанность помогать чиновникам в их деятельности.

Общегосударственные собрания (riksmøtene), возникшие в 1152—1153 гг., особенно часто созывались в годы правления Хакона Хаконарсона и Магнуса Лагабётира. Интересы верховной власти были явно в том, чтобы эти собрания в максимально возможной степени взяли на себя функции региональных тингов, утверждавших законы, участвовавших в процедуре престолонаследия и других общенациональных политических событиях. Привлечение представителей крестьянства к участию в ряде важных общегосударственных собраний можно рассматривать как шаг в направлении общенационального тинга (riksting). Духовенство также было заинтересовано в такого рода смешанных светско-клерикальных собраниях, осуществлявших функции общегосударственного синода.

Норвежские общегосударственные собрания напоминали более крупные политические ассамблеи в соседних королевствах: данехоф в Дании, херредагер в Швеции. В других странах Европы их эквивалентом были королевские ассамблеи светской знати и прелатов, первоначально представлявшие собой советы феодалов, а затем все чаще называвшиеся «парламентами» — этот термин употреблялся также в Дании и Норвегии. В период Позднего Средневековья на континенте они превратились в сословные собрания, а в Англии — в своеобразный институт, английский парламент.

Норвегия развивалась иным путем. Созвать общегосударственное собрание в стране, географически протяженной, со сложным рельефом, было трудным делом, и во времена Эрика и Хакона V Магнуссона считалось, что и корона, и церковь могут обойтись без них. Их место в качестве консультативного и «одобряющего» органа национального уровня занял королевский, а позднее — Государственный совет (соответственно Kongens rad и riksrad). Этот институт, состоявший из королевских чиновников, высшей знати и епископов, выполнял более ограниченные фукнции, чем общегосударственное собрание. Аналогичные процессы в Дании и Швеции в течение XIV столетия привели к тому, что там общенациональный аристократический риксрод превратился в единственный подлинный инструмент принятия решений при короле (см. главу VII).

С укреплением правительственного административного аппарата появилась возможность управлять всей страной из немногочисленных городских центров. В XIII в. Берген, безусловно, был важнейшей из королевских резиденций Норвегии. Здесь проходило большинство общегосударственных собраний; здесь же появились первые свидетельства существования общенорвежской центральной администрации при королевском замке. Таким образом, Берген заслуживает названия первой реальной столицы государства. В правление Хакона V Осло приобрел такой же статус политико-административного центра для той части страны, что лежала к югу от гор Довре и к востоку от Лангфьеллы, тогда как Берген сохранил господствующее положение на остальной территории Норвегии и в подвластных землях на западе.

Другие города королевства стали резиденциями местной и региональной администрации, тем самым они обрели более важное значение, несмотря на то, что города эти были немногочисленны и жителей в них было мало. Роль городов как административных центров существенно возросла благодаря тому, что они также были и религиозными центрами.

С точки зрения церкви общегосударственный королевский административный аппарат являлся необходимым условием для спокойствия и порядка в обществе. После гражданских войн она оказывала молчаливую, но постоянную, несмотря на периодически возникавшие конфликты, поддержку созданию этого аппарата, регулярно снабжала королевскую администрацию квалифицированными кадрами. За исключением периода кратковременного конфликта в начале 1280-х гг., епископы играли при короле роль советников и политических гарантов. Компетентные представители низшего клира выполняли королевские поручения и административные обязанности.

Однако церковь предоставляла в распоряжение короны лишь небольшую часть своего персонала и доходов. Основные ресурсы использовались ею в личных целях. В связи с этим нетрудно понять, почему монархи, начиная с Хакона Хаконарсона, стремились создать собственный штат духовенства при специально организуемых королевских капеллах.

Основой церковной организации являлся приход. Постепенно всю страну пронизала система приходов, которая во многом сохранилась до наших дней. Таким образом формировалась более широкая и разветвленная сеть местных органов, чем та, что находилась в распоряжении монархии. В различных епископствах церковная администрация объединялась властью епископа и кафедрального капитула; последний состоял из высших чинов кафедрального духовенства — советников епископа. Кафедральному капитулу в соответствии с общепринятой церковной практикой принадлежала решающая роль в избрании епископа, хотя это и не исключало постоянного влияния короны. На вершине национальной иерархии епископов находился архиепископ. Начиная с 1280 г. чисто клерикальный совет архиепископства взял на себя синодальные функции общегосударственных собраний.

Монастыри появились в Норвегии в начале XII в. Первыми были женские и мужские монастыри ордена бенедиктинцев и его реформированного крыла — клюнийцев. В 1140-х гг. из Англии прибыли цистерианцы. Во второй половине XII в. приоритет в основании новых монастырей принадлежал каноникам-августинцам, а примерно с 1240 г. в норвежских городах обосновались нищенствующие ордены — доминиканцы и францисканцы.

В первой половине XIV в. в Норвегии насчитывалось около 30 монастырей — значительно меньше, чем в более южных регионах Европы. Но, будучи очагами образования и поддерживая контакты с европейскими религиозными центрами, они внесли весьма важный вклад в развитие норвежской церкви. Первые монастыри создавались с ведома и при прямом участии епископов. Однако вскоре напряжение между белым духовенством и независимыми, связанными с внешним миром нищенствующими орденами усилилось. Поскольку целью последних было распространение веры в народе, они принялись «охотиться в угодьях» белого духовенства — имея ввиду не только души, нуждавшиеся в исцелении, но и возможность получить благодаря этому определенные доходы.

Церковь в общем стремилась выглядеть в глазах народа как единый организм. Однако на деле она состояла из различных объединений, каждое из которых преследовало свои интересы и часто меняло сферы влияния. Это позволяет понять тенденцию к разногласиям внутри норвежской церкви, возникшую в конце XIII в. не только между епископской церковью и нищенствующими орденами, но и между отдельными епископами и их капитулами, а также между белым духовенством и клиром, связанным с королевской капеллой, который монархия стремилась максимально оградить от влияния церковных властей.

Внутрицерковные конфликты в конце Высокого Средневековья — лишь одно из свидетельств того, что жажда власти, стремление повысить статус и приумножить доходы являлись движущей силой развития системы управления обществом. Тем не менее ни монархическая, ни церковная организации не смогли бы возникнуть, если бы монархия и церковь одновременно не взяли на себя важную общественную роль и тем самым не приобрели позитивного влияния на общественное мнение.

Основополагающую потребность людей в мире и порядке лучше всего обеспечивала монархия. Отсюда проистекали две основные функции средневекового монарха в обществе: гаранта законности в самом широком смысле и военного лидера. В качестве военного лидера король, согласно «Ландслову» 1274 г., заключал с крестьянами «контракт» о взаимных обязательствах и услугах.

В качестве гаранта законности на короля, согласно правовым актам второй половины XIII в., возлагалась роль как законодателя, так и высшего арбитра в государстве. Очевидно, что с помощью своей администрации он во многом сумел их выполнить. В результате было принято единое законодательство, вершимое именем короля, а общегосударственные собрания, королевский совет и различные лагтинги выполняли консультативные и ратификационные функции. С «Ландсловом» в Норвегии — раньше, чем в большинстве стран Европы, — появился кодекс законов, единый для всей страны. В качестве судьи король стоял «над законом», обладая правами и обязанностями по его разъяснению и дополнению в конкретных случаях. Тем не менее на практике он обычно передоверял окончательное решение по конкретным делам своим юридическим уполномоченным. На низовых уровнях юридическая деятельность как в рамках тинга, так и вне его осуществлялась законодателями и сюслеманами.

Монархии принадлежала инициатива и в разработке официальных мер наказания. Они пришли на смену прежнему порядку, когда общество сохраняло относительный нейтралитет, предоставляя пострадавшей стороне самой добиваться возмещения. При новой системе за нарушением закона следовало официальное наказание в виде штрафов или объявления вне закона (utlegd) с конфискацией имущества. Под влиянием римского права и общепринятого канонического права наказания все больше основывались на принципе личной ответственности, заменявшим коллективную ответственность семьи, отголоски которой сохранялись в «областных законах». Во второй половине XIII в. это, помимо всего прочего, привело к юридическому запрету кровной мести и коллективной обязанности, и права родственников выплачивать или получать в частном порядке компенсацию в связи с убийством. Здесь яснее, чем в любой другой области, мы видим, как ослаблялось влияние рода на своих членов.

Параллельно с развитием государственной системы наказаний возникла и ее антитеза — королевская прерогатива миловать преступников. За деньги король мог даровать объявленным вне закона лицам право свободного проживания в стране. Через своих чиновников на местах монархия все больше брала на себя ответственность за выдвижение обвинений против нарушителей закона, осуществление полицейских функций и приведение приговоров в исполнение. Поддержание законности укрепляло власть и престиж короля в обществе и больше, чем что-либо еще, обеспечивало покорность подданных.

Как и монархия, церковь пользовалась независимостью в осуществлении собственной власти в общественной жизни. Так что можно говорить о разделенной на две части государственной власти в период Высокого Средневековья. Было разработано четкое церковное законодательство. В светских законодательных кодексах ему посвящался специальный раздел христианских установлений, то есть правил, регламентирующих христианские каноны и регулирующих отношения между церковью и обществом. В церковных законодательствах учитывались также решения синодальных ассамблей и пасторские послания епископов. В основу всеобщего канонического законодательства Норвегии легли папские послания и решения Вселенских соборов. Церковь не сумела отстоять свою независимость от монархии и лагтинга в том, что касалось законодательства, относящегося к «христианским» разделам светских кодексов. Однако в таких вопросах ей принадлежала законодательная инициатива, и — в рамках внутрицерковного законодательства — она вырабатывала дополнительные правила, существенно влиявшие на общество.

По Тёнсбергскому конкордату 1277 г., юридическая власть церкви распространялась на все судебные дела, выдвинутые против представителей духовенства (privilegium fori), а также на «духовные» вопросы, регулируемые нормами в христианских разделах светских законодательных кодексов. Частично речь шла о нарушении религиозных заповедей и церковных канонов, а частично — о делах, затрагивающих финансовое и юридическое положение церкви. Границы церковной юрисдикции оспаривались вплоть до конца Высокого Средневековья, но это не помешало созданию отдельной системы отправления правосудия под руководством епископов. Таким образом, помимо требований искупления греха в рамках чисто церковной системы епитимий, начинавшейся в исповедальне, церковные суды выдвигали обвинения, осуществляли судопроизводство и выносили приговоры о «светском» наказании.

Источником власти церкви была ее религиозная роль в обществе — распространение христианства как единственной «предписанной» религии и надзор за выполнением его установлений. В период Высокого Средневековья норвежской церкви весьма успешно удалось внедрить в жизнь общества внешние формы католического христианства. Одним из свидетельств того, что деятельность церкви пустила глубокие корни, является множество даров, или так называемых «подношений душам», которые она получала за молитвы и службы по усопшим с целью облегчить и сократить их пребывание в чистилище на пути к спасению. Именно таким способом церковь приобрела значительную часть своих земельных владений.

Через систему приходов христианское учение проникало в любой уголок страны. А церковные таинства отмечали все этапы жизни людей от рождения до смерти. Церковный календарь празднеств и служб придавал каждому году четкую периодичность. Благодаря религиозно обоснованным нормам поведения церковь глубоко пронизала всю повседневную жизнь. Религиозная идеология становилась неотъемленомй частью общего менталитета.

С религиозными целями церкви были тесно связаны те социальные задачи, которые она взяла на себя, прежде всего заботясь о бедных, больных и престарелых. Были введены «доли бедняков» от церковной десятины (четверть которой предоставлялась в распоряжение крестьян), строились богадельни и больницы, где бедные и немощные получали лечение и уход, религиозные учреждения предоставляли кров и стол тем, кто мог заплатить за это.

Зал Хакона в королевском дворце в Бергене — возможно, крупнейшее и наиболее впечатляющее светское сооружение в Норвегии периода Высокого Средневековья. Был построен королем Хаконом Хаконарсоном в 1247—1261 гг., скорее всего по образцу готических каменных зданий в современной ему Англии. Зал использовали не только для осуществления повседневных и церемониальных функций монархии; он свидетельствовал также о высоком статусе короны

Церковь играла также важную культурную роль. Единственной формой образования для народа было заучивание наизусть «Кредо», «Отче наш» и «Аве Мария». Научиться читать и писать можно было только в кафедральных и монастырских школах. Кроме того, именно представители духовенства стремились поступить в университеты, возникшие в Европе во второй половине XII в. Церковь была заинтересована прежде всего в образовании клира, но от ее деятельности в этой области выигрывал и королевский дом, и светская аристократия, и королевская администрация.

Церковь и корона создавали благоприятную среду для развития искусства и интеллектуальной жизни того времени, являясь помимо прочего важнейшим источкиком финансов. Письменный язык, используемый в законодательных и иных документах, заложил основу древненорвежского языка. Он явно отличался от датского и шведского (восточноскандинавских языков) и вместе с почти идентичным староисландским составил древненорманнскую, или западноскандинавскую, языковую форму. Что касается литературного творчества, то для него особенно благоприятные условия сложились в архиепископской резиденции в Нидаросе и при королевском дворе в Бергене, где особо поощрялось создание исторических сочинений — саг о деяниях королей и хроники. В этой сфере безусловно лидировали исландцы благодаря своим сказительским традициям и исключительным литературным способностям. Нидарос был также центром богословской литературы.

В XIII в. лидерство в литературе принадлежало придворной аристократии Бергена, благодаря ей появилось множество переводов героико-романтических произведений и исторических трудов. Это был один из элементов сознательной попытки внедрения европейской рыцарской культуры. Монарший круг являлся плодородной почвой для появления и такого заметного произведения того времени, как «Королевское зерцало».

Монархия и церковь определяли и архитектурные стили эпохи Высокого Средневековья. Повсюду возводились каменные здания: королевские замки и дворцы, резиденции епископов, церкви и монастыри. Их величественная архитектура служила не только практическим целям; она символизировала господствующее положение монархии и церкви в обществе. Изобразительное искусство Высокого Средневековья — как скульптура, так и живопись — было в первую очередь представлено в Домах Божьих, составляя неотъемлемую часть их убранства. Оно было зачастую непосредственным «проводником» религиозного учения, распространяемого духовенством, способствуя его укоренению в сознании населения, в большинстве своем не грамотного.

Бурный культурный расцвет Норвегии в период Высокого Средневековья был обусловлен совместными усилиями короны и церкви. Он также во многом был связан с европейским влиянием, что особенно проявилось в богословских трудах, в куртуазной литературе, романской, а затем готической архитектуре и изобразительном искусстве. Слияние местных и иностранных традиций создавало условия для независимой высокохудожественной творческой деятельности.

Для успешного развития как монархии, так и церкви была необходима экономическая структура, достаточно стабильная, чтобы обеспечить условия для регулярных финансовых поступлений. Благодаря системе земельной аренды монархия и церковь к концу Высокого Средневековья получали регулярный доход от своих земельных владений. Владения церкви на тот момент были куда более обширны, чем у короны (см. главу IV); во многом это объясняется тем, что большая часть земель в ходе консолидации страны была передана церковным учреждениям.

Важным источником дохода для церкви и особенно для короны служили штрафы и конфискации, налагаемые от нарушителей законности. Кроме того, оба института собирали налоги. Тогдашним государственным налогом был лейданг, дополненный во внутренних областях Восточной Норвегии так называемым виссёйре («фиксированной податью»). Лейданг превратился в налог в результате замены воинской службы в мирное время ежегодными платежами. В итоге эта система получила юридическое закрепление в «Ландслове». Налоговые поступления в пользу церкви в виде десятины были куда значительнее. Первоначально десятиной в основном облагались земледельцы. При Магнусе Эрлингссоне она стала юридически обязательной на большей части территории страны. В 1277 г. была предпринята попытка распространить ее на все виды экономической деятельности, но осуществить это на практике церковь в полной мере так и не сумела. Приведенные выше источники дохода дополнялись рядом других, менее значительных.

Несомненно, в конце Высокого Средневековья доходы церкви намного превышали доходы короны. Прямым отражением этого была значительно более высокая численность духовного сословия по сравнению со служилыми людьми короля, о чем мы уже упоминали (см. главу IV). Также очевидно, что доходы норвежской монархии существенно уступали тем, что получали правители соседних королевств и других стран Европы.

Тогда возникает вопрос: каким же образом королю и его приближенным удавалось управлять королевством со столь высоким уровнем эффективности, который, очевидно, был достигнут к концу Высокого Средневековья? Конечно, население снабжало короля товарами и деньгами, но решающую роль здесь сыграл распространенный в Норвегии так называемый бесплатный общественный труд (dugand, dugning). Фактически монархия поручала немалую часть общественных обязанностей городскому и сельскому местному самоуправлению. Так зародилась традиция, ставшая в дальнейшем характерной чертой норвежского государственного управления.

Несмотря на то, что король и центральный аппарат явно стремились уменьшить власть местных и региональных тингов и усилить собственное влияние, к системе подобных собраний не только сохранялась, но и расширялась под контролем короля. В годы правления Магнуса Лагабётира собственные лагтинги получили крупнейшие города, а в последующие десятилетия — и большинство из 10 округов, каждый из которых имел своего законодателя лагмана. Сельские и городские собрания служили центром общественной жизни на местном уровне.

Как на тингах, так и вне их, местная элита — «добрые» или «здравомыслящие» люди — всегда привлекалась к местному управлению. Важная роль посредника между королевской администрацией и сельскими общинами принадлежала бонделенсману (приставу) — представителю крестьян, с конца XIII в. исполнявшему обязанности помощника сюслемана. В более густонаселенных и специализированных городских общинах со второй половины XIII в. вводятся должности городских советников — родманов. Они осуществляли юридические и административные функции под руководством местных королевских чиновников. Не менее важная роль принадлежала владельцам и арендаторам жилья — хусфасте менн (см. главу IV).

Законодательство Магнуса Лагабётира возлагало на местное общество серьезные задачи по поддержанию законности. Особо следует отметить практику созывов «судов» из «добрых людей», обычно состоявших из 6 или 12 членов. Продолжая древнюю традицию крестьянского общества, эти «суды» служили арбитрами и экспертами при урегулировании местных споров: разъясняли конкретные юридические права и положения, выслушивали свидетельские показания; оценивали размер ущерба, нанесенного в результате нарушений закона; определяли компенсацию, причитающуюся потерпевшей стороне. Если прежде они были неофициальными органами правосудия, то теперь их также «прикрепили» к тингу. Здесь, помимо прочего, они должны были работать заседателями вместе с лагманом, вынося приговоры по серьезным уголовным делам. Но их главной задачей по-прежнему оставалось обеспечение базы для судебных решений. «Добрые люди» в городе и деревне были также членами присяжных комиссий, которые решали вопросы оправдания (оправдывая или осуждая обвиняемого в тех делах, где иной способ прояснения фактов был невозможен), а кроме того, выполняли функции оценщиков, поручителей и свидетелей при экономических сделках.

Согласно кодексам законов Магнуса Лагабётира, органы местного самоуправления имели множество других официальных обязанностей, не связанных с поддержанием законности. В сельских районах к таким обязанностям относилось: обеспечение воинской повинности — лейданга, предоставление средств передвижения государственным чиновникам, содержание в порядке дорог, доставка почты, помощь бедным. В городах коллективные обязанности подразумевали пожарную службу и ремонт кораблей. В ряде случаев роль представителей власти играли домовладельцы — главы городских дворов. Церковь увеличивала количество коммунальных обязанностей, требуя участия в строительстве и поддержании приходских церквей и назначая церковных старост для обеспечения надлежащего контроля.

Возросшее число документальных свидетельств, относящихся к концу XIII в., подтверждает, что органы местного самоуправления в городе и деревне действовали во многом именно так, как предписывалось законом. Это означает, что монархия в период Высокого Средневековья обладала властью, основанной не только на интересах аристократии и поддержке церкви. Она также опиралась на участие местного населения в общественных делах.

Конечно, между монархией и населением возникали разногласия — частично из-за требований короны о военной и финансовой помощи, частично из-за того, что приближенные короля использовали закон в собственных интересах. Однако законодательство конца Высокого Средневековья свидетельствует, что центральное правительство стремилось предотвратить подобную или иную эксплуатацию подданных и придавало важное значение обеспечению законодательной базы и поддержке короны со стороны крестьянского общества. Уровень лейданга был ниже, чем налоги в соседних королевствах. Это объяснялось тем, что во время войны воинская служба по лейдангу сохранялась, тогда как почти повсюду в Европе всеобщее ополчение уже заменили профессиональные войска. Таким образом, норвежское крестьянство в целом сохранило большее политическое значение, чем это имело место в большинстве других европейских стран той эпохи.

Ранее мы уже отмечали, что ни духовная, ни светская аристократия Норвегии не была достаточно сильна, чтобы осуществлять власть в обществе независимо от короны. Добавив к ним крестьянские и городские слои населения, мы получим ситуацию, когда ни одна из крупных общественных групп не обладала силой, достаточной для господства над другими или для противостояния интересам монархии. Наоборот, все они в той или иной степени зависели от короля, что давало ему и правящей верхушке больше свободы действий, чем позволяли имевшиеся в их распоряжении поддержка и доходы сами по себе.

Однако не стоит путать государство периода Высокого Средневековья с современным в плане его значимости для общества и контроля над ним. Индивид в те времена был в такой степени предоставлен сам себе, настолько был зависим от своего непосредственного окружения и частных интересов, что сегодня это просто трудно представить. И горожане, и селяне испытывали куда меньший контроль и получали куда меньшую защиту со стороны государственной власти. Они не ощущали ее постоянного присутствия. В этом смысле деятельность королевской администрации была слишком скромной по масштабам, а социальные задачи, которые она выполняла, — слишком ограниченными.

Церковь оказывала гораздо большее влияние на жизнь отдельного человека, чем монархия. Это отразилось и в ее доходах, и в количестве ее структур. По всей стране она стремилась распространять одно учение и проводить в жизнь одну — христианскую — практику. Христианство, несомненно, представляло собой наиболее сильный цементирующий элемент более единого норвежского общества, сложившегося в период Высокого Средневековья.

Однако, если говорить о характере данного общества, отличного от других стран, монархия по-прежнему, судя по всему, играла более важную роль, чем церковь с ее «интернациональной» ориентацией. И все же при поддержке духовенства возникла специфическая норвежская политическая идеология, в которой «вечный король Норвегии» (rex perpetuus Norvegiae) Олав Святой играл роль великого мифического законодателя, воплощения норвежского закона и правосудия. А политика, проводившаяся монархией в периоды напряженности и конфликтов с иностранными державами, представляла собой плодотворную почву для самоутверждения норвежцев, что находило отражение в королевских сагах.

Превращение к концу Высокого Средневековья «земли норманнов» в «державу норвежского короля» означало, что норвежцы уже значительно глубже ощущали национальное единство, чем то разрозненное этнокультурное общество, которое мы смутно видим в начале эпохи викингов, во времена Оттара.

В 1347—1351 гг. большую часть Европы опустошила катастрофическая эпидемия чумы, позднее названная Черной смертью. В нашем исследовании истории Норвегии она отмечает водораздел между Высоким и Поздним Средневековьем.

Летом 1349 г. чума была завезена из Англии в Берген. В Эстланн она, возможно, также проникла из-за границы. Так или иначе, эпидемия распространилась по всей стране, опустошила Данию и почти всю Швецию, но Финляндия и Исландия в тот момент не пострадали. В Норвегии вспышки эпидемии повторялись в каждом последующем десятилетии XIV в. и с меньшей частотой — в дальнейшем. По той же схеме эпидемия развивалась в большинстве регионов Западной и Северной Европы.

Чума — болезнь диких грызунов, распространяемая среди людей через укусы крысиных блох. Наиболее часто встречается бубонная форма чумы, сопровождаемая воспалением лимфатических узлов под мышками, на шее и в паху. Без медицинской помощи, как это и случалось в Средние века, бубонная чума приводит к смертности 80—90% инфицированных. Нередко чума, проникая в систему кровообращения, осложняется вторичным сепсисом, поражая тот или иной орган — легкие, кишечник и т.д, и эти формы еще смертоноснее, чем сама бубонная чума.

Вспышки чумы, неоднократно повторявшееся уже после Черной смерти, приводили к дальнейшему сокращению населения, еще больше усугублявшемуся тем обстоятельством, что, судя по всему, болезнь с особой силой поражала женщин и детей. В том же направлении действовали и другие факторы: эпидемии иных болезней, голод, войны, природные катастрофы. Последние исследования позволяют предположить, что во второй половине XIV в. население Европы в целом сократилось на 50% и его численность продолжала снижаться, хотя и медленно, вплоть до середины XV в. Только тогда появились существенные признаки ее роста.

О падении численности населения Норвегии, как и большинства других стран, мы можем судить лишь косвенно — через его более или менее поддающиеся оценке последствия. Наиболее явным свидетельством служат тысячи заброшенных усадеб и дворов. Согласно налоговым регистрам, относящимся примерно к 1520 г., в это время от половины до двух третей существовавших в период Высокого Средневековья именных усадеб пришло в запустение. Незаселенными оставалось и две трети дворов. Эти опустевшие усадьбы и дворы не утратили полностью своего экономического значения. Многие из них использовались жителями соседних усадеб или близлежащих городов, особенно для заготовки сена и выпаса скота. Тем не менее они свидетельствуют о величайшем демографическом кризисе.

Чума не обошла ни обжитых, ни слабозаселенных областей, но в итоге люди переселялись в наиболее удобные с экономической точки зрения местности. Так чумные годы обратили вспять тенденцию к расширению заселенных территорий, существовавшую с эпохи викингов до Высокого Средневековья (см. главу III). Депопуляция особенно сказалась на недавно освоенных землях в лесистых и холмистых местностях, на окраинах старых сельскохозяйственных районов, а также на территориях в устьях фьордов и в отдаленных долинах и горах. В целом больше всего пострадали области, малопригодные для сельского хозяйства, не имевшие к тому же особых перспектив для поддержания жизни альтернативными средствами. Население плодородных областей лучше выдержало эпидемию. Жители прибрежных районов Вестланна и к северу от него благодаря рыболовству отделались меньшими потерями, чем сельскохозяйственные поселения в глубине материка.

Те, кто выжили, получили в свое распоряжение больше земли. Рост предложения на «арендаторском рынке» привел к резкому падению земельной ренты. Хотя в разных местностях ситуация серьезно варьировала, считается, что в целом по стране рентный доход с сохранившихся усадеб и дворов снизился примерно до одной четверти уровня 1350 г. Если мы добавим сюда покинутые дворы, которые были в очень незначительной степени или полностью неплатежеспособны, окажется, что землевладельцы в среднем получали лишь одну пятую своих прежних доходов от аренды. Цены на землю также упали, хотя и не столь сильно, как рента; в результате доходы с капитала, вложенного в арендуемую землю, снизились. Не менее показательно и сокращение — в среднем, возможно, до одной трети уровня 1350 г. — «зерновой десятины». Все это указывает на резкое падение производства.

На карте изображены усадьбы в Лонке (Сёр-Трённелаг), заброшенные в период Позднего Средневековья. Покинуты были девятнадцать из тридцати шести усадеб. Люди переселились в самые лучшие усадьбы, которые неизменно оказывались и самыми древними. Из тринадцати усадеб раннего железного века были заброшены только две, тогда как большинство тех, что были основаны в позднем железном веке, и все, расчищенные в период Средневековья, оказались покинутыми. Такая картина типична для всей страны: процесс сокращения числа поселений повернул вспять тенденцию к их расширению, продолжавшуюся с эпохи викингов до Высокого Средневековья

Специалисты по истории сельского хозяйства, опираясь в своих расчетах на количество заброшенных дворов и другие признаки кризиса, считают, что численность населения сократилась наполовину или на две трети по сравнению с максимальным уровнем, достигнутым в период Высокого Средневековья. Однако исходя из этих данных нельзя автоматически делать вывод о таком же уровне падения населения. Поскольку пустели в первую очередь наиболее отдаленные и мелкие хозяйства, общее количество заброшенных усадеб и дворов не может служить прямым свидетельством сокращения населения, а снижение земельной ренты явно диктовалось состоянием рынка. Тем не менее очевидно, что падение численности населения Норвегии в Позднее Средневековье имело катастрофический и долгосрочный характер. Лишь во второй половине XV в. появляются первые робкие признаки нового роста числа сельских поселений. А оживление сельского хозяйства по всей стране стало заметным только в XVI в.

Запустение дворов было характерно для всей позднесредневековой Северной Европы. Но, похоже, оно не приобрело существенных масштабов в Финляндии, где число сельских поселений в среднем резко увеличилось; также сравнительно мало пострадали наиболее плодородные сельскохозяйственные районы Дании и Швеции. В беднейших областях этих стран и в Исландии заброшенных дворов было больше, но нигде, согласно современным оценкам, этот процесс не достиг такого уровня, как в Норвегии. Тот же вывод можно сделать в отношении Германии и Англии. В силу этого сложилось общепринятое мнение, что демографический кризис в Норвегии был особенно глубоким и продолжался особенно долго, хотя убедительных объяснений, почему так произошло, нет.

Согласно последним европейским исследованиям, сокращение населения и длительность этого процесса в других странах также были значительны, поэтому отметить какие-то особенности ситуации в Норвегии довольно трудно. Возможно, резкое сокращение числа поселений больше определялось характером заселения страны, чем людскими потерями. Запустение отдельных усадеб и дворов было и более значительным по масштабу, и более заметным, чем деревень, — ведь деревни обычно продолжали существовать, несмотря на убыль населения. Кроме того, в более южных странах Европы, да и до некоторой степени в Дании и Швеции было больше безземельных или почти безземельных батраков. Они могли исчезнуть, не оставив следа в структуре сельскохозяйственных поселений. А поскольку часть из них выжила и обосновалась на освободившейся земле, число заброшенных поселений соответственно уменьшилось.

Что послужило причинами кризиса в период Позднего Средневековья? Этот вопрос обсуждался многими европейскими, в том числе скандинавскими, историками. Без сомнения, главной причиной сокращения населения стали эпидемии чумы. С другой стороны, в нескольких регионах Европы кризисные тенденции наблюдались и до середины XIV в. Уже со второй половины XIII в. численность населения начала падать. Обычно это явление объяснялось в мальтузианском духе: рост населения превысил имевшиеся ресурсы, за чем последовало чрезмерное использование сельскохозяйственных земель. В то же время приводятся и более конкретные факты: неурожаи, природные катастрофы, войны. В качестве причин более ранних признаков экономического кризиса (падение цен на землю в Дании) указывались колебания цен и ситуация на рынке.

В связи со всем сказанным возникает вопрос, насколько кризис в позднесредневековой Норвегии обязан своим происхождением факторам, ощущавшимся уже в период Высокого Средневековья. Как первые симптомы кризиса можно рассматривать упоминания о заброшенных во второй половине XIII в. землях, немногочисленные примеры снижения арендной платы за землю до 1350 г. Нельзя игнорировать и вероятность того, что в Норвегии, как и в других странах, численность населения достигла такого высокого уровня по сравнению с сельскохозяйственными ресурсами, что еще до 1350 г. его рост прекратился, а затем начал падать (см. главу III). Для объяснения этого, а также масштабов и продолжительности последовавшего кризиса ученые указывали на ухудшение климатических условий: увеличение влажности и понижение среднегодовой температуры, а кроме того — на особую опасность истощения почв в зонах рискованного земледелия, к которым относится Норвегия. Развивая это, можно предположить, что неблагоприятная ситуация с продовольствием в конце Высокого Средневековья снизила сопротивляемость населения к воздействию неурожаев и эпидемий.

Тем не менее имеющиеся в нашем распоряжении данные о признаках кризиса в Норвегии до 1350 г. немногочисленны и малодостоверны. Главную «встряску» норвежское общество, несомненно, пережило позднее, с приходом Черной смерти и последующими вспышками эпидемии. Что касается возможных причин этого удара, поразившего средневековое общество, то здесь исследователям еще многое предстоит сделать.

Эпидемии чумы причинили ужасные страдания и оставили неизгладимый след в коллективном сознании. Однако если мы обратимся к долгосрочным последствиям сокращения населения, то картина выглядит не столь мрачной.

С экономической точки зрения мы имеем дело с макрокризисом. Он привел к громадному сокращению производительности и материального потребления. Но для большинства выживших последствия кризиса оказались благоприятными. Земля стала более доступной, значит, не мог не возрасти объем производства на душу населения. А если добавить к этому низкую арендную плату, составлявшую теперь лишь ничтожную долю прежней суммы, то в целом положение крестьянства в Норвегии Позднего Средневековья, должно быть, улучшилось.

В рыбацком поселке Грип в Нурдмёре в 1520 г. насчитывалось 48 налогоплательщиков. Это подтверждает тот факт, что в Позднее Средневековье именно рыболовство создавало основу для существования постоянных поселений вдоль морского побережья Западной и Северной Норвегии.

В финансовом отношении кризис ударил прежде всего по тем, кто взимал земельную ренту и налоги, то есть по землевладельческой аристократии, церкви и монархии. Положение других представителей высшего общества также ухудшилось, поскольку эквивалентная стоимость их доходов (сельскохозяйственной продукции) снизилась по сравнению с ценами на ремесленные изделия и с жалованьем.

Сокращение населения способствовала развитию двух заметных тенденций в норвежской экономике. Во-первых, увеличилась доля животноводства по сравнению с земледелием. Поскольку освободились большие площади пастбищных земель, животноводство стало более продуктивным, требуя меньших затрат труда. Цены на масло и другую животноводческую продукцию оказались более устойчивы, чем цены на зерно. В итоге вместо богатого углеводами и крахмалом рациона, преобладавшего в конце Высокого Средневековья, норвежцы стали потреблять больше продуктов животноводства.

Вторая тенденция заключалась в возросшем значении рыболовного промысла. Как уже отмечалось, поселения на западном и северном побережьях неплохо пережили кризис. На крайнем севере Норвегии продолжала развиваться тенденция, проявившаяся уже во времена Высокого Средневековья (см. главу III): люди все в большей степени использовали продукты животноводства и прибрежного рыболовства для собственного потребления, а рыбу, выловленную во время сезонных путин, вялили и меняли на зерно и другие продукты. В Позднем Средневековье благодаря рыболовству на западном и северном побережьях вплоть до Вадсё возникли деревни с постоянным населением.

Налоговые списки, датируемые примерно 1520 г., не только указывают на относительно высокую численность населения в прибрежных районах Запада и Севера, но и свидетельствуют о более высоком уровне жизни по сравнению с самыми благополучными сельскохозяйственными областями в глубине страны. Объяснение, судя по всему, кроется в благоприятных условиях для продажи вяленой рыбы через Берген по цене, выгодно отличавшейся от стоимости зерна и других продуктов импорта. Конечно, общий объем производства вяленой рыбы существенно снизился из-за сокращения населения и лишь в XVI столетии достиг уровня начала XIV в. Но, с другой стороны, в середине XIV в. цены на нее сильно возросли и в 1400-х гг. держались на очень высоком уровне. Одним из свидетельств выгодных торговых связей с Бергеном стали ценные произведения искусства из Германии и Нидерландов, появившиеся в северонорвежских церквях.

Экономические последствия кризиса Позднего Средневековья для норвежских городов нам все еще малопонятны. Будучи центрами сбора налогов в пользу короны и церкви, а также местом проживания частных землевладельцев, города неизбежно пострадали от падения земельной ренты, налоговых платежей и других официальных источников дохода. Особенно тяжелыми были последствия в религиозных центрах страны — в Тронхейме, Ставангере и Хамаре. Но и в других городах — вероятно, в связи со снижением сельскохозяйственных поставок — численность населения уменьшилась по сравнению с периодом до 1350 г.

С другой стороны, в Позднем Средневековье в Норвегии возросла роль товарно-рыночных отношений. Об этом, в частности, свидетельствует более широкое использование монет. Таким образом, условия благоприятствовали стабилизации и даже росту городов там, где обмен товарами был главным видом экономической деятельности. Наряду с рыбой, важнейшим предметом экспорта стал лес. Торговля древесиной привлекала к норвежским берегам голландских и шотландских купцов, способствовала развитию городов на востоке (Шиен, Тёнсберг, Осло) и концентрации населения в первых погрузочных портах вдоль Осло-фьорда (предвестниках будущих ладестедер, см. главу XII), где с конца XIV в. были введены «лесные пошлины». В последние десятилетия XV в. на крайнем юго-востоке страны в практику лесозаготовок была внедрена пила на водяном приводе, что способствовало получению в 1498 г. городского статуса Оддевалем (Уддеваллой) в Бохуслене.

Берген сохранил свое положение центра экспорта рыбы и другой продукции из Северной Норвегии и колоний в западных морях, хотя торговля с Исландией и иссякла после 1400 г., когда англичане, а вслед за ними немцы начали вывозить рыбу из портов Северного моря напрямую. Торговля между Бергеном и городами Восточной Англии также в немалой степени утратила прежнее значение из-за развития рынков потребления рыбы в континентальной Европе. Площадь застройки в Бергене в Позднее Средневековье расширилась, плотность населения местами увеличилась, а его численность вновь стала быстро расти после падения во второй половине XIV в.

Похоже, ганзейцы не упустили возможности заполнить вакуум, возникший после того, как Черная смерть и дальнейшие вспышки чумы унесли немалую часть норвежцев, активно участвовавших в бергенской торговле. Рост цен на вяленую рыбу с середины XIV в. несомненно стимулировался интересом к этой торговле, что позволяет объяснить, почему около 1360 г. в Бергене был создан централизованный ганзейский торговый пункт — Контора. Возможно, решающее значение имел и тот факт, что возникший в 1350-х гг. Ганзейский союз стремился более жестко контролировать своих людей в Бергене. Контора быстро овладела складами на Пристани, и около 1000 немцев поселилось там на постоянной основе. Одновременно немецкие гильдии заняли господствующее положение в нескольких отраслях городского ремесла.

Пристань на самом раннем из сохранившихся изображений Бергена — гравюре Шолеуса, относящейся примерно к 1580 г. На причале видны подъемные краны для погрузки-разгрузки товаров. После того как около 1360 г. ганзейская Контора окончательно обосновалась в Бергене, немцы постепенно овладели всеми складами и другими постройками на пристани.

В период Позднего Средневековья Ганза создала более мелкие фактории, или торговые пункты, в Осло и Тёнсберге. Их «метрополией» был Росток, а Конторой в Бергене руководил Любек. С самого начала ганзейские купцы выгодно отличались от норвежских конкурентов высоким профессионализмом; в их распоряжении была географически разветвленная торговая сеть и более мощная финансовая база. Все это давало им преимущество и в качестве покупателей норвежских товаров, и поставщиков импортной продукции повышенного спроса. Постоянное укрепление их позиций на протяжении Позднего Средневековья не в последнюю очередь было связано с растущими объемами кредитов (в том числе необходимым оснащением и другими товарами), которыми они авансировали норвежских поставщиков, чтобы обеспечить регулярное поступление экспорта. Таким образом, они проложили себе путь в городскую посредническую торговлю (то есть покупку товаров для последующей перепродажи), усилив в то же время свое и без того господствующее положение в заморской торговле.

Особое значение имела принятая в Конторе система кредитования. Главными получателями кредитов были крестьяне-рыболовы и другие жители Севера (так называемые «северные купцы»), привозившие рыбопродукты в город. Роль независимых горожан-бергенцев, ранее покупавших рыбу на севере и доставлявших ее в Берген, в Позднее Средневековье стала более скромной, а бергенскую посредническую торговлю возглавила Контора. Ганзейцы стремились проникнуть и в городскую розничную торговлю. Но этот вид деятельности по-прежнему оставался в руках норвежцев, пользовавшихся привилегиями протекционистской торговой политики властей.

И в бергенской Конторе, и в факториях на востоке Норвегии немцы стремились обособиться от остального общества. Они добились контроля над собственными внутренними делами, которыми — в соответствии со статутами, принятыми высшим органом Ганзейского союза ханзетагом (сеймом), — руководили собственные старосты. Однако лишь в Бергене они жили компактной группой, организованной на началах экстерриториальности, вплоть до того, что браки с норвежками были запрещены. Им даже удавалось в какой-то степени избегать обращений в норвежские суды в случаях серьезных преступлений и экономических споров с норвежцами. Кроме того, только в Бергене они были достаточно многочисленны, чтобы порой открыто игнорировать норвежские власти и вводить жесткие экономические санкции против конкурентов, частично подкрепляемые актами насилия.

Норвежские историки склоняются к негативной оценке экономической роли ганзейских купцов: они эксплуатировали северонорвежских рыбаков и препятствовали становлению городского среднего класса в Норвегии. Трудно отрицать, что последнее действительно имело место, особенно в Бергене. Но, с другой стороны, ганзейские купцы способствовали росту норвежской экономики, расширяя европейский рынок вяленой трески и других продуктов из Норвегии и ее колоний. Это, очевидно, имело положительный эффект для экономики восточного и северного побережьев страны, а также для развития Бергена и других городов, даже при том, что большая часть прибыли от торговли вывозилась за границу.

Важным социальным последствием демографического кризиса стало ослабление светской аристократии. Система хирда пришла в упадок при Магнусе Эрикссоне и Хаконе VI Магнуссоне (1355—80). Владение земельными угодиями было важнейшей предпосылкой аристократического образа жизни. В Позднее Средневековье с резким сокращением доходов от аренды земли исчез основной источник существования многих королевских вассалов. Многим из них пришлось самим заняться земледелием, что лишало возможности исполнять королевскую службу. С другой стороны, меньшее число вассалов могли обеспечивать свое финансовое благосостояние за счет доли от королевских доходов, ведь последние тоже сократились. В результате многие хирдманы низших рангов пополнили ряды крестьянства. Это наиболее вероятная причина того, что доля аристократии в среде землевладельцев снизилась примерно с 20% в 1350-м до 13% в 1500 г.

Формально аристократия в период Позднего Средневековья состояла из высшей категории — рыцарей и низшей — оруженосцев. Значительное пополнение ее рядов было теперь невозможно по экономическим причинам, особенно в связи с возросшими требованиями к «элегантному» образу жизни, заимствованному у аристократии соседних королевств. Из-за стремления к наследованию титулов круг высших чинов хирда к концу Высокого Средневековья настолько сузился, что возникли трудности с пополнением численности аристократии. Депопуляция в Позднее Средневековье сделала такое пополнение просто невозможным. На этом фоне легко понять усилившуюся тенденцию к эндогамии и слиянию поместий. К началу XV в. старые норвежские баронские семьи по мужской линии полностью вымерли. Семьи более низких чинов еще могли «поставлять» претендентов на титулы, но и они, несмотря на «импорт» брачных партнеров мужского пола из соседних королевств, были слишком малочисленны, чтобы предотвратить дальнейшее угасание. К 1500 г. представителей аристократической элиты можно было пересчитать по пальцам, да и тех почти не осталось в следующие 30 лет. У Кристиана II были основания заявить в своей коронационной хартии (хондфестнинг) 1513 г., что дворянство в Норвегии почти полностью вымерло.

Однако в Позднее Средневековье между аристократией и крестьянством существовала своего рода социальная «серая зона», пока еще малоисследованная. Речь идет о большой группе семей, не отказавшихся от аристократических амбиций. Их отличительной чертой, помимо прочего, являлось наличие герба на печати. Мужчины из таких семей могли укрепить свое финансовое положение и претендовать на более высокое положение в обществе, заняв посты лагманов или освобожденных от налогов городских советников. Порой они достигали высокого духовного сана, становились чиновниками при аристократах — владельцах ленов либо поступали дружинниками к епископам или высокородным господам (herresveiner). Первоначально право иметь вооруженных дружинников предоставлялось только лендрманам, но в XIV в. такая практика в высшем свете широко распространилась. При Хаконе VI институт дружинников при аристократах был признан и стал использоваться королевской властью в военных целях.

В результате падения доходов церкви численность норвежского духовенства постоянно сокращалась. На местах один священник часто обслуживал несколько приходов. В высших слоях иерархии возникла тенденция к слиянию доходов от нескольких духовных постов, что позволяло держать меньше священнослужителей. Падение арендной платы особенно сильно ударило по монастырям, финансовое положение которых почти полностью зависело от земельных доходов. Для соблюдения религиозных обрядов и выполнения других обязанностей монастыри обходились минимальным числом монахов и монашек. Снижение доходов привело к внутренней деморализации и упадку, а внешне — к потере престижа. В результате еще до Реформации несколько монастырей прекратили существование.

Тем не менее, поскольку прежде духовное сословие было весьма многочисленным, а его структура достаточно разветвленной, оно могло позволить себе сократить число высшего духовенства пропорционально убыли населения, не теряя влияния в обществе. Авторитет церкви от этого в Позднее Средневековье не пошатнулся, а еще более укрепился. Об этом свидетельствует, например, тот факт, что стоимость ее доли земельной собственности возросла почти до половины общего объема, не в последнюю очередь благодаря новым дарам за поминовение умерших.

В более благополучном крестьянском обществе Позднего Средневековья мы обнаруживаем уверенно стоящих на ногах представителей нового верхнего слоя («элиты»), которые имели собственные печати и исполняли широкий круг общественных обязанностей на местах. Пополняясь обедневшими аристократическими семьями, эта элита составила социальную «серую зону» между крестьянством и дворянством. Именно мужчины из таких семей в Позднее Средневековье возглавили сопротивление на местах финансовым претензиям центра. В то же время самоуважение крестьян подпитывалось тем, что экономическое положение большинства из них улучшилось.

Более значительное снижение рентных доходов в Норвегии по сравнению с соседними странами связано с тем, что норвежское крестьянство занимало более сильные позиции в отношениях с землевладельцами. Это означало, что в период нехватки арендаторов рыночные механизмы действовали свободнее. В соседних королевствах сильная землевладельческая аристократия сумела заставить арендаторов платить более высокую ренту. В Дании, на острове Зеландия в Позднем Средневековье было даже введено крепостничество с трудовыми повинностями для арендаторов. Таким образом, Дания оказалась на границе тех регионов Восточной Европы, где властью помещиков были ликвидированы крестьянские свободы.

Эпидемии чумы второй половины XIV в. нанесли жестокий удар по городскому населению. Как мы видели, в Бергене вакуум, возникший в результате убыли населения, заполнили ганзейские купцы и немецкие ремесленники. Тем не менее в городской экономике хватало места и для норвежских купцов и ремесленников, хотя первые уже не принимали участия во внешней торговле и играли лишь скромную роль посредников. В Осло и Тёнсберге открывалось широкое поле деятельности не только для ганзейцев, но и для отечественных предпринимателей, в том числе во внешней и посреднической торговле.

В период Позднего Средневековья городскую элиту — хусфасте менн — сменил класс бюргеров, состоявший из независимых торговцев и мастеров-ремесленников. Поскольку в эту группу в дальнейшем влились также ремесленники и розничные торговцы, принадлежавшие ранее к средним слоям общества, она составила более широкую прослойку, чем хусфасте менн. Одним из результатов этого процесса стала более сложная общественная структура, четко разделенная на две части — бюргеров и рабочих.

Через некоторое время получение статуса бюргера стало необходимым условием для ведения самостоятельного промысла в городах. Возможно, отчасти это объяснялось необходимостью ограничить активность ганзейцев в Восточной Норвегии. Впервые формальный статус гражданина города был зафиксирован в Тёнсберге и Осло в первой половине XIV в. Известно и о его существовании в других городах XV в. В Тёнсберге и Осло некоторые ганзейские купцы сочли для себя выгодным покинуть союз и принять норвежское гражданство, однако Контора в Бергене запретила своим людям поступать таким образом.

Развитие местного бюргерства опиралось на капиталы и профессиональные навыки растущего числа иммигрантов: немцев, голландцев, шотландцев (в том числе с Оркнейских островов), а к концу Позднего Средневековья — и датчан. В 1440-х гг. корона сняла запрет на торговую деятельность в сельских районах. Права купцов на занятие куплей-продажей в местностях вокруг городов, иногда жестко ограниченных, все расширялись. Ганзейские купцы в эти районы не допускались, так что им пришлось сосредоточить усилия на защите уже завоеванных позиций в конкуренции с местными бюргерами и другими иностранцами, а также в борьбе с решениями властей по поводу торговых концессий. В городах Восточной Норвегии ганзейцы «перешли к обороне» раньше, чем в Бергене.

Верхушка бюргеров обычно стояла одной ногой в городе, а другой — в сельских районах. Зажиточные бонды и деклассированная аристократия принимали участие в экономической жизни городов, а бюргеры, в свою очередь, вкладывали капиталы в землю, прежде всего вблизи городов, которую они обрабатывали самостоятельно. Это приносило большую прибыль, чем сдача ее в аренду по низкой цене, и наряду с аналогичной системой управления со стороны городских церковных учреждений привело к появлению скоплений заброшенных дворов вокруг городов. Представители городской и сельской элиты установили тесные связи между собой, многие из них породнились с мелкими дворянами. В этом смысле семьи городских советников обладали ярко выраженным переходным статусом.

Наиболее важным политическим результатом демографического кризиса стало ослабление королевской администрации. Вслед за падением земельной ренты произошло резкое сокращение (вдвое) регулярных доходов от налогов. Попытки введения дополнительных налогов не могли компенсировать эти убытки, к тому же подобные инициативы сводились на нет из-за оппозиции и угрозы восстаний со стороны обретшего уверенность в себе крестьянства. Доходы от штрафов и конфискаций также снизились в связи с убылью населения. Кроме того, таможенные пошлины, которыми Хакон V обложил экспорт, вывозимый иностранцами, были отменены в 1343 г. под давлением ганзейцев.

Еще до кризиса численность административного персонала была низкой, учитывая масштаб задач по управлению такой обширной и топографически разделенной страной, как Норвегия. Теперь же финансовая база монархии сократилась в два с лишним раза. Кризис Позднего Средневековья еще больше ослабил Норвегию в военном и экономическом отношении, и стремление ее соседей установить в стране свое влияние возросло. С упадком норвежского дворянства ослабло и военно-политическое руководство страной. В результате обеспечивать эффективное центральное управление стало трудно, а то и вовсе невозможно. В этой связи заключение унии с Данией в 1380 г. (см. главу VII) представляется вполне естественным развитием событий.

Условия теперь благоприятствовали укреплению церкви в качестве независимого общественного института и усилению ее влияния на светские власти. В то же время, ослабление королевской администрации открыло путь для децентрализации политической и правовой систем, предоставлявших местным властям в городе и деревне больше независимости (см. главу VII).

Кризис в период Позднего Средневековья затронул и культуру. С падением королевских и церковных доходов возможности финансировать деятельность в области культуры сократились. А после подчинения страны датской монархии у норвежской короны и церкви исчезло и само желание заниматься этим.

Литературная деятельность, получившая развитие в придворных и церковных кругах в период Высокого Средневековья, теперь сошла на нет. Перестали создаваться произведения искусства для убранства церквей. Большая их часть в Позднее Средневековье ввозилась из Ганзы. Одновременно корона и церковь почти прекратили строительство, а архитектурные памятники Высокого Средневековья понемногу приходили в упадок.

Не в последнюю очередь благодаря королевской администрации древненорвежский письменный язык почти приобрел единую для всей страны литературную форму. В Позднее Средневековье норвежские диалекты приблизились к разговорному языку того времени, но среда для параллельного возникновения его письменной формы отсутствовала. «Средненорвежский» письменный язык (ок. 1350—1550) все больше представлял собой смесь шведского, датского и нижнегерманского наречий и постепенно уступил место чисто датскому языку. Примерно к 1500 г. большинство людей уже не понимали написанного по-древненорвежски.

В этих условиях норвежская литературная традиция в той мере, в какой она вообще существовала, продолжала жить лишь в устных преданиях, народных балладах, фольклоре, сказках и легендах.

Во времена Позднего Средневековья «большая политика» в Скандинавии контролировалась привилегированными группами: аристократией, духовенством и, конечно, короной. А значит, для положения Норвегии в скандинавских униях особую важность имел тот факт, что аристократия, и прежде всего ее высшие эшелоны, была немногочисленна, изначально слаба и на протяжении описываемого периода продолжала сокращаться.

В соседних с Норвегией странах аристократия и духовенство представляли более значительную часть населения. Да и жили они богаче (благодаря плодородным землям). Лишь в исключительных случаях норвежские землевладельцы имели поместья, сравнимые с владениями крупнейших магнатов Дании и Швеции. Главная привилегия аристократии — освобождение от королевских налогов — в соседних королевствах имела более важное значение, чем в Норвегии, поскольку распространялась также на крестьян — арендаторов помещичьей земли. Владельцы крупных поместий также обладали большей властью над своими арендаторами, чем это было в Норвегии (см. главу VI). А поскольку к тому же отдельные поместья светских и церковных феодалов были в целом компактнее, создавались условия для большей политической независимости и могущества их владельцев как социального слоя. Крупные феодалы и епископы в соседних королевствах могли строить собственные замки — дело, невиданное для Норвегии, за одним исключением: замок, возведенный в 1520-х гг. последним архиепископом страны на о. Стейнвиксхольм в Тронхеймс-фьорде.

В Позднее Средневековье замки приобрели ключевое значение. До того как в конце Средних веков стали широко применять ядра и порох, хорошо укрепленные и имевшие собственные гарнизоны замки были практически неприступны для тогдашних армий. Они позволяли контролировать окружающие территории. В боевых действиях на открытой местности главную роль играла дворянская кавалерия, хотя она постепенно и уступала место профессиональному пешему войску. В Норвегии вооруженные отряды аристократов начиная с 1300-х гг. имели более важное военное значение, чем ополчение лейданг.

В тяжелой экономической ситуации Позднего Средневековья скандинавское дворянство с большим трудом поддерживало образ жизни, соответствовавший его положению. Пополнение личных состояний все больше зависело от доли в доходах короны. Светская и отчасти духовная аристократия получала свою долю через систему ленов (феодов). В обмен на это они должны были осуществлять исполнение королевской власти на местах. В Норвегии периода Высокого Средневековья такими ленами были округа (syssel). В Позднее Средневековье размеры ленов изменились, а новые условия службы способствовали созданию основы для их превращения в более независимые центры власти.

Центрами власти в лене были королевские дворцы или замки. Здесь воеводе, или ленсману, которого в исторических исследованиях часто именуют «хозяином или владельцем лена», подчинялся постоянный гарнизон. Комендант олицетворял прямую государственную власть в непосредственно прилегающей местности — замковом лене (слоттслене). Кроме того, в его задачу входил сбор королевских доходов и с более обширного района, названного историками главным леном (хюведлен). Он состоял из замкового лена и нескольких меньших ленов (смолен), каждый из которых имел собственного хозяина. В Норвегии «статус» местных ленов приобрели многие административные округа. «Хозяин лена» принимал на себя обязанности сюслемана — представителя короля и порой носил этот титул, пока он не вышел из употребления в первой половине XV в.

В Норвегии замковые лены создавались вокруг укрепленных королевских дворцов-крепостей в Бергене, Тронхейме и Тёнсберге (Тёнсбергхус); в Осло в правление Хакона V на смену прежнему королевскому дворцу пришел замок Акерсхус. Королевский дворец в Бергене после реставрации (ок. 1520 г.) получил название Бергенхус. На крайнем юго-востоке страны Хакон V построил замок Бохус, имевший в Позднее Средневековье особенно важное военное значение благодаря мощи своих укреплений и стратегическому расположению в месте, где сходились границы трех скандинавских королевств. Этому замку подчинялся округ Бохуслен, ныне входящий в состав Швеции. Вардёхус на Крайнем Севере контролировал Финмарк. Вокруг него был создан собственный лен, хотя и подчинявшийся главному лену Бергена.

Акерсхус (с картины С.С. Брууна, 1741). Первый замок на мысе Акер построил Хакон V. В исторических источниках крепость упоминается с 1299 г., в 1308 г. она выдержала первую осаду. В период Позднего Средневековья владелец лена Акерсхус был главным представителем короля в Норвегии. Коменданты двух других замков в Восточной Норвегии, Бохуса и Тёнсбергхуса, контролировали лишь замковые лены в непосредственно прилегающей местности, тогда как Акерсхус являлся центром главного лена, занявшего в итоге большую часть Эстланна.

Начиная с середины 1300-х гг. королевские воеводы в Бергене, Тронхейме, Осло и Тёнсберге совмещали обязанности областного казначея (фехирде) и сюслемана. Тогда как городской округ, то есть сам город с большей или меньшей окружающей территорией, становился замковым леном, региональные казначейские лены создали основу для развития «главных ленов». Однако в долгосрочном плане только королевские дворцы в Бергене и Акерсхусе остались центрами более крупных главных ленов. Бергенское казначейство и главный лен первоначально охватывали Вестланн до Суннмёре включительно, Северную Норвегию и зависимые территории в западных морях. Позднее Берген взял под свой контроль региональную казну Тронхейма. Возможно, это произошло после того, как в 1475 г. хозяином лена на большей части Трённелага стал архиепископ. Основная часть территории к югу от гор Довре подчинялась главному лену Акерсхуса. Его ленсман в период унии с Данией был главным представителем короны в Норвегии.

Бергенхус (гравюра Шолеуса, ок. 1580 г.). Хорошо видны Зал Хакона и Башня Розенкранца, построенная в 1560-х гг. на основе сооруженного еще королем Магнусом Лагабётиром средневекового донжона. Если Акерсхус в Позднее Средневековье был военно-административным центром Эстланна, то Бергенхус играл ту же роль для Западной и Северной Норвегии, а также зависимых территорий в западных морях.

Королевские ленные доходы имели те же составляющие, что и в Высокое Средневековье. Так называемый «верный доход» состоял из регулярных налогов (лейданга и виссёйре) и ренты с королевских поместий. Менявшийся из года в год «неопределенный доход» представлял собой штрафы и конфискации из сферы судопроизводства, таможенные пошлины; к «неопределенному доходу» можно также отнести имущество, спасенное при кораблекрушениях, и т.д. В отдельную категорию входили «чрезвычайные налоги», введенные в Позднее Средневековье для укрепления королевских финансов. С конца XIV в. «походный» лейданг (ютфарелейданг), первоначально представлявший собой финансовый и военный вклад в формирование морского ополчения в военное время, порой взимался как чрезвычайный налог. В Бохуслене, всегда находившемся под военной угрозой, этот налог стал постоянным, возможно, с начала XV в. Налог, идущий на содержание короля и его свиты во время поездок по стране, также ведет свое начало с тех времен. Чрезвычайное налогообложение резко возросло около 1520 г. из-за войны короля Кристиана II против Швеции. Теперь налоги в основном взимались в денежной форме, что существенно облегчало их доставку в Копенгаген. За сбор налогов отвечали воеводы Акерсхуса и Бергенхуса. Это привело к расширению площади замковых ленов и одновременно к ужесточению контроля над главными ленами.

В период Высокого Средневековья лены сюслеманов являлись подотчетными: их держатели были обязаны отчитываться о всех королевских доходах и расходах и оплачивать последние из тех сумм, что оставались после того, как они забирали свою долю или жалованье. Такая система сохранялась и в Позднее Средневековье.

В то же время общее экономическое и финансовое положение вынуждало корону раздавать лены на менее выгодных для себя условиях. Их можно было держать как служилые лены: в этом случае владелец лена забирал все или большую часть королевских доходов, «расплачиваясь» несением политико-административной и военной службы королю. Такая система практиковалась в малых ленах. Встречались и так называемые платные лены: держатели выплачивали фиксированный доход короне, а остальное оставляли себе. Постепенно королевским кредиторам стали предоставляться закладные лены. Здесь королевские доходы служили для оплаты процентов или платежей в рассрочку, пока не возвращался весь долг. Чтобы компенсировать эти невыгодные условия, король создал особые кладовые лены для себя и королевы: весь доход от них отправлялся прямиком в их личную кассу, или кладовую.

Дворянство и церковные магнаты Скандинавии претендовали на единоличное право держать королевские замки и лены и в большинстве случаев добивались осуществления своих амбиций на практике. Дворянство в каждом королевстве боролось за собственные интересы, против попыток короны раздавать лены иностранцам (датчанам — в Швеции и Норвегии, немцам — во всех трех королевствах), исключения допускались лишь для тех, кто был женат на местных аристократках.

Ленное управление в Позднее Средневековье способствовало децентрализации страны. В скандинавских королевствах наметилась тенденция к распаду на замковые лены, а их владельцы пытались «приватизировать» местное управление. В Норвегии пропасть между королем и подданными была еще шире, ведь после 1380 г. постоянная резиденция датско-норвежских королей находилась в Дании. С другой стороны, в долгосрочном плане управляющие замков сумели создать в Норвегии довольно сильный административный аппарат, особенно в Акерсхусе и Бохусе.

Некоторые владельцы проживали далеко от своих ленов и в любом случае нуждались в заместителях на местах. Такие местные чиновники в Норвегии назывались фогдами. Они действовали в старых административных областях сюслеманов, а иногда и в более мелких районах. Фогд являлся личным слугой владельца лена, получал от него жалованье и заменял сюслемана в официальных контактах с обществом. В его основную задачу входил сбор налогов, штрафов и других видов ленных доходов. Обычно он был родом из другой местности и даже из другой страны, что еще больше обостряло отношения с крестьянами, и без того напряженные.

Бонделенсманы (см. главу V), в отличие от фогдов, назначались из крестьян и занимали промежуточное положение между «простым народом» и властью. В документальных источниках они предстают не только в качестве помощников владельцев ленов и фогдов, ведавших сбором налогов и соблюдением законности, но и представителей местных общин.

Высшие чиновники короля (lagmennene) по-прежнему совмещали юридические и административные функции. Эта часть королевской администрации Высокого Средневековья претерпела наименьшие изменения, хотя с середины XIV в. в Бергене и Тронхейме исчезает пост городского лагмана.

В период Позднего Средневековья скандинавскому крестьянству пришлось отстаивать свои права перед лицом новых финансовых претензий власти. Они не соглашались отдавать больше, чем были обязаны в соответствии со старинными обычаями. В Норвегии бонды придерживались «Закона святого Олава» (то есть «Ландслова») и настаивали на своем праве утверждать новые налоги. Под предводительством активной элиты они упорно сопротивлялись нововведениям власти, а время от времени шли и на открытый конфликт — особенно в 1424—1438 и 1496—1507 гг., а также в период чрезвычайного налогообложения около 1520 г.; эти и другие случаи нередко кончались убийством фогдов. Прокатившиеся по позднесредневековой Европе крестьянские восстания имели, таким образом, свои аналоги в Норвегии и во всей Скандинавии.

Местный коммунальный аппарат, созданный по инициативе короны и церкви в период Высокого Средневековья (см. главу V), продолжал действовать и в Позднее Средневековье, хотя и пользовался теперь большей независимостью. Местные собрания (тинги) укрепили свое положение в качестве официальных общественных центров активности в сельских районах. На них рассматривались юридические вопросы, в частности выслушивались показания под присягой и выносились судебные решения; заключались и официально санкционировались частные сделки. Тинги играли также и политическую роль. Именно на тингах власти вели переговоры с крестьянами, а последние подавали свои петиции.

Крестьяне теперь больше были вовлечены в составление письменных документов. Жюри из «добрых людей» обычно собиралось для урегулирования местных споров в рамках, а еще чаще — вне рамок, местных собраний. Принимая вместе с законодателем официальные судебные решения, они обладали де-факто и судебными функциями. «Лучшие люди» все больше привлекались законодателем в качестве членов суда — так называемых лагреттеманов. С начала 1400-х гг. именно они исполняли официальные обязанности на местном уровне, выступая — в зависимости от ситуации — в роли судей де-факто, присяжных заседателей и оценщиков. Только ими оформленные и заверенные финансовые сделки приобретали законную силу. Они же обычно служили церковными старостами.

Таким образом, норвежская деревня в Позднем Средневековье во многом самостоятельно решала официальные вопросы. Она еще больше отдалилась от центральных властей, чем в период Высокого Средневековья. Однако постепенно, особенно с ростом налогообложения к концу Позднего Средневековья, в дело вступили хозяин главного лена—воевода и его слуги. Бонды все еще нуждались в короле и его наместниках для поддержания законности. Но возможности королевской власти, необходимой им для поддержки, были не столь широки, как того хотелось монархии и высшей аристократии. Поэтому-то бонды и не желали платить за разрастание государственного аппарата. Эта тема будет постоянно возникать на протяжении всей норвежской истории.

Военное значение крестьянства в Позднее Средневековье снизилось, что также способствовало отдалению бондов от центральной власти. После правления Хакона V морской лейданг уже не играл прежней роли. Крестьяне продолжали нести обязанности по защите страны, и вплоть до 1500 г. местное ополчение периодически собиралось для участия в военных действиях. Однако исход вооруженных столкновений того периода чаще решали профессиональные солдаты, получившие огнестрельное оружие, которое бондам неоткуда было взять.

Будучи резиденциями местной и региональной администрации, города сильнее ощущали присутствие властей, чем сельские районы. Тем не менее городская буржуазия Позднего Средневековья, вероятно, обладала большей свободой в официальных делах, чем хусфасте менн в предшествующий период.

Выходцы из среды бюргерства — заседатели-непрофессионалы, или лагреттеманы, — также занимали ведущее положение в официальной жизни городов. Однако главными должностными лицами, отвечавшими за гражданские дела, были городские советники. В Позднее Средневековье они все больше подчиняли себе городского пристава (бюфогда), ранее называвшегося гьялдкером. Теперь и в других крупных городах, помимо Бергена, возникли городские советы, превратившиеся под руководством законодателя в постоянно действующие магистраты в соответствии с установлениями «Бюлова» Магнуса Лагабётира. О еще большей независимости свидетельствует тот факт, что на протяжении Позднего Средневековья в городских советах ввели должности одного или двух бургомистров. Впервые бургомистры появились примерно в 1440 г. в Осло и Тёнсберге. Однако в Бергене, Тронхейме и некоторых других городах мы встречаем упоминания об этой должности лишь после лютеранской Реформации.

Как уже отмечалось, норвежская церковь в период Позднего Средневековья понесла меньший урон, чем монархия (см. главу VI). После 1350-х гг. ее стремление утвердить свои права соответственно соглашению 1277 г. встретило куда меньшее противодействие, чем раньше. В Позднее Средневековье церковь в Норвегии, как и в соседних королевствах, была вынуждена уступить нажиму папского престола, стремившегося заполнить вакантные епископские посты посредством так называемого «установления» и повысить налогообложение. Однако сотрудничество датско-норвежской короны с папством для продвижения своих кандидатов на посты датских епископов мало влияло на Норвегию. Единственным исключением было епископство Осло, главой которого часто становились иностранцы, пользующиеся доверием короны. Точно так же пост управляющего замком Акерсхус все чаще занимали иностранцы.

Архиепископ и некоторые епископы также получали лены от короля. Кроме того, они, и в первую очередь архиепископ, укрепляли свое положение за счет штата освобожденных от налогов слуг-мирян, которых они «рассаживали» по сельским областям. Такие архиепископы, как Аслак Болт (1430—50) и Олав Энгельбректссон (1523—37), располагали достаточными средствами, чтобы и содержать значительные военные силы, и вести крупное строительство. (Последнее было совершенно нехарактерно для Позднего Средневековья.)

В 1458 г. Кристиан I (1450—81) ратифицировал соглашение 1277 г. в обмен на признание Государственным советом его сына Ханса (1483—1513) наследником престола. В последующие несколько десятилетий церковь пользовалась абсолютной свободой во внутренних делах. Должности епископов и другие важные церковные посты занимали в основном норвежцы, как правило выходцы из мелкой аристократии или высших слоев крестьянского и городского общества. Но когда герцог Кристиан (будущий король Кристиан II) стал королевским наместником (1506—13), норвежская церковь оказалась перед лицом серьезной опасности. Она испытывала давление монархии, все более сочувственно относившейся к лютеранству и стремившейся урезать экономические и политические права и привилегии церкви.

Политическими институтами привилегированной элиты в Скандинавии Позднего Средневековья были государственные советы (риксрод, консилиум регни). В 1319—1320 гг. во всех трех скандинавских странах при вступлении новых правителей на престол эти советы получили большую независимость, чем их предшественники — советы королевства (см. главу V). Они действовали от имени государства — в Норвегии и Швеции как регентский совет при Магнусе Эрикссоне; в Дании — как несомненно влиятельная сила, обеспечившая избрание Кристофера II.

Скандинавские советы стремились играть роль национального представительного органа, которая со временем затмила их статус коллективного советника короля, унаследованный от советов королевства. Тенденция к расширению представительства различных сословий или классов в Скандинавии долгое время была слабой и проявлялась от случая к случаю. Только в Швеции по мере развития генеральных штатов со второй половины XV в. система представительства получила более широкое развитие.

Государственный совет состоял из представителей высшего дворянства и духовенства. Численность советов была довольно велика, в Норвегии, к примеру, она часто достигала 20—30 человек. К середине XV в. в результате активного привлечения новых представителей (в том числе мелкого дворянства) количество членов совета возросло до 30—40. Последующий упадок норвежского дворянства повлек за собой сокращение числа мирян — членов совета, не превышавшего после 1500 г., по всей вероятности, десяти человек.

У норвежского совета никогда не было постоянного официального председателя. Хакон V для руководства советом учредил должность канцлера, но последнего быстро оттеснили в сторону, и в Позднее Средневековье его роль сводилась к подготовке и рассылке стандартных юридических документов. Короли унии обычно старались избегать назначения канцлеров или других чиновников-норвежцев, которые могли бы потенциально возглавить более независимый совет. Правда, когда трон был пуст, или занят малолетним королем, или в отсутствие короля, наместник (дроттсете) имел полномочия, по шведскому образцу, занять ведущее положение в совете. Однако с середины XV в. такая практика прекратилась. Теперь главой совета, то есть председателем де-факто, становится архиепископ.

Поскольку совет частично являлся представительным органом аристократии, между ним и королем возникали трения. В целом политический процесс в период Позднего Средневековья напоминает перетягивание каната двумя политическими программами. С одной стороны, монархическая программа, преследующая цель предоставить королевской власти как можно больше независимости, а с другой — программа, согласно которой Государственный совет стремился ограничить королевскую власть и которую вполне оправданно можно назвать «конституционализмом Государственного совета». Обе программы черпали вдохновение и формы в монархических и конституционалистских движениях тогдашней Европы, частично в королевских и княжеских кругах, частично в отношениях между папством и церковными соборами.

Согласно конституционной программе, король должен был править в соответствии с законами и правом каждого конкретного королевства. Государственный совет получал право участвовать в принятии всех важных правительственных решений, касавшихся законодательства, раздачи привилегий и ленов, финансовых вопросов, внешней политики, торговли и т.д. Унии между скандинавскими королевствами, согласно этой точке зрения, должны были в основном иметь характер личных, а каждое королевство — обладать значительными полномочиями самоуправления через посредство своего совета. Посты в совете, «держание» замков и ленов следовало сохранить за высшей знатью, а церковь в каждом королевстве предполагалась как самоуправляемая организация. В XIV в. аристократы — члены совета какое-то время продолжали следовать политике изоляционизма, проявившейся в отношениях с другими скандинавскими королевствами в заключительный период правления Хакона V (см. главу V). Но в дальнейшем идеология норвежского совета во многом стала аналогичной идеологии советов Дании и Швеции, стремившихся к унии на конституционных основах.

Советы никогда не пользовались искренней и широкой поддержкой в обществе. Как раз наоборот: крестьянство и бюргерство были недовольны правлением аристократов. Когда дело доходило до открытых столкновений, аристократия стремилась направить это недовольство против иностранцев, владевших ленами, и фогдов, а также против монархии. Именно так произошло в 1430-х гг. во время восстания Энгельбректа в Швеции и последовавшего за ним восстания в Норвегии под руководством дворянина Амунда Сигурдарсона. Но аристократы — члены советов могли жестко пресекать поползновения к мятежу, если считали это целесообразным, что они и продемонстрировали в 1436 г., казнив Эрика Пуке, шведского крестьянского лидера и соратника Энгельбректа, или подавив восстание под предводительством Хальварда Гротопа в Восточной Норвегии в 1438 г.

В Норвегии программа конституционализма не пользовалась такой поддержкой, как в соседних королевствах. Частично это было связано со слабостью норвежской аристократии, частично — с традицией службы королю. Ее популярности препятствовали и датские короли унии, приближавшие к себе иностранцев, своих подданных (тем самым получивших гражданство страны), и держатели замковых или других крупных ленов. В Норвегии раздавать замки и важные лены людям, не входившим в совет, было проще, чем в Дании и Швеции. Тем не менее, норвежский совет время от времени пытался реализовать программу конституционализма, особенно при вступлении на престол нового короля или в периоды, когда трон пустовал. Тогда совет появлялся на авансцене как единственный носитель государственной власти.

Более того, у норвежского совета имелась собственная программа, включавшая, помимо прочего, национальную торговую политику в отношении Ганзы. Впервые этот вопрос серьезно встал при Хаконе V (см. главу V). Монархия склонялась к тем же действиям, что и совет, но порой настолько зависела от Ганзы, что вынуждена была подтверждать ее прежние привилегии. Однако начиная с правления Ханса Датского короли более решительно ограничивали экономическую свободу ганзейских купцов в Норвегии.

Норвежский совет также пытался сохранить и сами колонии в западных морях, и экономические связи с ними. После того как Кристиан I в 1468—1469 гг. заложил Оркнейские и Шетлендские острова королю Шотландии, совет несколько раз пытался заставить корону начать серьезные переговоры о возврате островов. В XV в. он также пытался противостоять развитию прямой торговли англичан и немцев с североморского побережья с Исландией и сохранить Исландию и Фарерские острова в качестве норвежского лена под управлением Бергена. Однако все эти усилия не увенчались успехом.

Не следует преувеличивать влияние противоречий между стремлением монархии к единоличному правлению и конституционными амбициями совета. Создать единый фронт аристократии не позволяла потребность отдельных дворян в поддержке короля, а личные интересы по-прежнему играли важную роль в политике «на высшем уровне». Тем не менее есть основания рассматривать политические события в Скандинавии периода Позднего Средневековья в контексте взаимоотношений между двумя вышеописанными «идеальными моделями» программ.

В XIV в. советы всех трех стран превратились в серьезную политическую силу. Шведский совет в нескольких случаях брал на себя инициативу при вступлении новых правителей на престол, а также в разработке документов, ограничивающих власть королей и регентов. Конечно, немаловажен тот факт, что в Швеции и Дании монархия была выборной и советы постепенно монополизировали функции коллегий выборщиков.

В Норвегии после 1319 г. герцогиня Ингеборг отстранила от дел совет, игравший роль регента при ее сыне, короле Магнусе Эрикссоне, но совет, следуя шведскому прецеденту, низложил ее (1323). В 1343 г. он заключил соглашение с Магнусом о том, что его сын Хакон станет королем Норвегии. Одновременно было принято решение расторгнуть личную унию с Швецией. В 1355 г. Хакон VI, достигнув совершеннолетия, включил совет в состав правительства. Однако его брак с Маргаретой, дочерью датского короля Вальдемара Аттердага, в конечном счете кардинально изменил ситуацию. Их сын Олав был избран королем Дании, а позднее, в 1380 г., унаследовал от отца норвежскую корону. Так Норвегия была вовлечена в унию с Данией, продолжавшуюся до 1814 г.

Маргарета являлась фактически регентом при своем сыне. После его смерти в 1387 г. она взяла власть в свои руки. В 1387—1388 гг. совет провозгласил ее правительницей королевств. Более того, несмотря на то, что после смерти Олава династия прекратилась и, казалось бы, исчезли всякие правооснования на корону, она добилась возведения на престол своего внучатого племянника Эрика Померанского (1389). Официально Норвегия продолжала оставаться наследственной монархией, но в 1343 г. и вновь в 1388—1389 гг. совет решил вопрос о праве престолонаследия таким образом, что фактически взял на себя роль выборщика, как и советы соседних стран.

С 1388 г. все три скандинавских королевства оказались под властью Маргареты. Союз трех королевств при ее правлении и правлении Эрика Померанского (1389—1439) обычно называют Кальмарской унией, поскольку коронный совет светской и духовной знати проходил в Кальмаре (1397). На нем Эрик был провозглашен королем трех государств. В период регентства Маргареты советы играли активную, даже решающую роль, но отныне они были оттеснены в сторону жесткой промонархистской политикой. Управление Норвегией в основном осуществлялось немногочисленными фаворитами Маргареты. Эрик Померанский продолжал ее монархистскую политику настолько противоречивыми методами, что это привело к восстанию Энгельбректа в Швеции и к низложению короля советами Швеции и Дании. Вместо него в 1439 г. на престол был возведен его племянник Кристофер Баварский. Норвежский совет неохотно последовал примеру соседей и в 1442 г. от лица народа и государства признал Кристофера королем Норвегии. Даже в этом случае право престолонаследия формально было соблюдено. Но фактически короля избрал совет, что на какое-то время положило конец характерной для Кальмарской унии абсолютистской политике.

В 1439—1450 гг. конституционный идеал личной унии между королевствами Скандинавии, управляемыми советами, больше, чем когда-либо, приблизился к своему воплощению, хотя продолжалось это недолго. В 1439—1442 гг. в Норвегии совет во главе с наместником Сигурдом Юнссоном обладал всей полнотой власти. Он сохранил свое влияние и после вступления на престол Кристофера в 1442 г. Теперь более четко оформились два отделения совета — одно в Бергене для областей к западу от Лангфьеллы и к северу от гор Довре, второе в Осло для остальной территории страны, — что явилось продолжением традиции, восходящей к временам Хакона V. Особое внимание совет уделял торговой политике и сохранению законов страны. Кроме того, король впервые предоставил членам совета полномочия осуществлять правосудие от его имени, заседая в суде высшей инстанции.

Когда в 1448 г. король Кристофер умер, не оставив наследника, Швеция и Дания пошли каждая своим путем. На шведский трон был избран Карл Кнутссон, на датский — граф Кристиан Ольденбургский. Внутри и вне норвежского совета боролись сторонники прошведской и продатской ориентаций. Чтобы обеспечить себе поддержку, обе стороны разработали «капитуляции», или хондфестнинги, — хартии, издаваемые при вступлении на престол, в которых давались далекоидущие обещания обеспечить конституционализм советов. Такое случилось впервые в норвежской истории.

В борьбе за норвежский трон победил Кристиан I. Возвращаясь с коронации в Тронхейме (1450), он сделал остановку в Бергене. Здесь советы Дании и Норвегии разработали соглашение о вечной унии двух равноправных королевств. Норвегия отныне объявлялась выборной монархией, где совет исполнял роль коллегии выборщиков.

Конец Средневековья (1450—1536) знаменует собой укрепление монархии в Скандинавии, как и в нескольких других европейских странах. В Дании все это время трон занимали Ольденбурги. Кристиан I, его сын Ханс и внук Кристиан II (1513—24) пытались вернуть Швецию в состав унии трех королевств, но не добились прочного успеха. После жестокого убийства Кристианом II в Стокгольме в 1520 г. епископов, дворян—членов совета и бюргеров, Швеция была окончательно потеряна для Ольденбургов. Густав Ваза приступил к созданию сильной шведской монархии, что наложило свой отпечаток на историю Скандинавии в последующие столетия.

Что касается норвежского совета, то в 1450—1536 гг. его влияние в целом падало. Он все еще играл определенную роль в периоды междуцарствия и добивался удовлетворения некоторых своих требований благодаря предвыборным обещаниям короля, зафиксированным в хондфестнингах. Но ни один правящий монарх так и не признал основополагающий тезис этих хартий: участие совета во всех важных мероприятиях правительства. Лишь в отправлении правосудия его роль была более или менее стабильной. Герцог Норвежский, наместник короля и будущий монарх Кристиан II, полностью лишил совет власти. В хондфестнинге, подготовленном перед его коронацией в 1513 г., перечислялось гораздо меньше уступок, чем при его предшественниках, и в период своего правления он продолжал игнорировать Государственный совет. Особенно ослабила совет передача Кристианом II норвежских замков и ленов иностранным и мелкопоместным дворянам, а также лицам бюргерского происхождения, что одновременно нанесло сокрушительный удар и по норвежским епископам. После изгнания Кристиана II из обоих королевств (1523) влияние норвежского совета вновь стало расти. Этому благоприятствовали политическая обстановка и усилия таких членов совета, как датский дворянин Винцент Лунге (женатый на представительнице знатнейшей норвежской семьи) и архиепископ Олав Энгельбректссон. Но обострившиеся противоречия внутри совета, особенно между архиепископом и Винцентом Лунге, создали условия для монархической реакции в правление Фредерика I (1524—33), что не позволило совету воспользоваться новым периодом междуцарствия в 1533—1536 гг. Здесь свою роль сыграла склонность Винцента, как и Фредерика I и Кристиана III (1536—59), к лютеранству, а архиепископ Олав заботился прежде всего об интересах католической церкви.

В январе 1536 г. архиепископ Олав возглавил государственный переворот и санкционировал казнь Винцента, после чего норвежский совет распался. А год спустя Олав был вынужден бежать из страны, за чем последовало полное прекращение деятельности совета, хотя он и не был формально распущен. С точки зрения короны, попытка архиепископа вывести Норвегию из состава унии была достаточным поводом для ужесточения датского контроля над страной. В результате в датском хондфестнинге, подготовленном перед коронацией Кристиана III в 1536 г., появилась так называемая «норвежская статья». В ней указывалось, что Норвегия утрачивает статус самостоятельного государства, входит в состав датской державы, подобно Ютландии, Фюну и Зеландии, и навечно остается под властью датской короны. После этого Кристиан III официально правил Норвегией как датский король, не имея при себе никакого норвежского национального учреждения.

Однако Норвегия была географически слишком обширной и удаленной, а традиции Высокого Средневековья в стране слишком сильными, чтобы ей можно было управлять как датской провинцией. Чувство национальной общности норвежцев в период Позднего Средневековья подпитывалось многими факторами, в том числе страхом светской и церковной знати утратить свои позиции в пользу иностранцев и неприятием бондами чужеземных владельцев ленов и фогдов . Совокупности таких факторов, как геополитическое положение, традиции и норвежское чувство идентичности, было достаточно, чтобы к Норвегии продолжали относиться, как к чему-то большему, чем датская провинция.

Когда в 1536 г. датский король и датское дворянство решили избавиться от норвежского государственного совета, они ликвидировали инструмент национального суверенитета Норвегии. Норвегию следовало полностью интегрировать в состав Дании — превратить всего лишь в датскую провинцию. В то время это не было пустой угрозой. Страну предполагалось принести в жертву интересам правящего класса Дании. Реформация стала мощным идеологическим и культурным оружием в руках новых правителей. Следовало ожидать, что более сильный южный сосед «проглотит» Норвегию — и в политическом, и в культурном отношении. В историческом плане уния перевела часы назад — ко временам битвы при Хаврсфьорде: королевство распалось и, более того, было отдано в руки иностранцам.

Менее чем через 300 лет, в 1814 г., унии между Норвегией и Данией пришел конец. Что же это была за уния? Население выросло в шесть раз; экономически страна стала более богатой и развитой; ее руководящая элита возродилась. Конечно, в качестве письменного языка был принят датский, а разговорный язык в Норвегии испытал сильное влияние датского. Но осознание норвежской «особости» в 1814 г. было ничуть не слабее, чем в 1536-м. Таким образом, сам по себе факт разрыва унии в 1814 г. вызывает удивление. Тесный союз с Данией сменился независимым статусом под властью шведской короны — личной унией, не более. Авторитарный абсолютизм уступил место передовой по тем временам демократической системе. Тем не менее этот внезапный скачок не сопровождался расколом в обществе, социальными конфликтами или институциональной ломкой.

В норвежской историографии уния с Данией рассматривается в свете событий 1814 г.

Одни историки рассматривают 1814 год как естественную кульминацию длительного процесса внутреннего развития, ведущего к политической и национальной независимости. Другие видят в событиях 1814 г. результат вмешательства иностранных держав во внутренние дела по-прежнему прочной датско-норвежской унии. Исследование этих «сценариев» отточило аргументы обеих сторон и, несомненно, стимулировало интерес широкой общественности ко всему историческому периоду, связанному с унией. Но, возможно, контраст между морализаторством и однозначными суждениями, с одной стороны, и холодной, ясной объективностью — с другой, породил путаницу. И возможно, сосредоточенность на узкой теме взаимоотношений Дании и подвластной ей Норвегии привела к недостаточному пониманию роли страны в европейском и глобальном контекстах того периода. Далее мы рассмотрим противоположные точки зрения и попробуем их сблизить.

1. Вряд ли можно отрицать, что уния с Данией развивалась в совершенно ином направлении, чем можно было предположить в 1536 г. Норвегия не была «поглощена» Данией, а, наоборот, прошла через трехсотлетний период роста, позволивший ей в 1814 г., когда представилась уникальная возможность, снова встать на ноги.

2. Признавая в целом позитивную тенденцию развития, нельзя закрывать глаза на тот факт, что связь с Данией имела и свои недостатки. Рост населения, экономический и политический прогресс были характерны для всей Европы того времени. Поэтому следует задаться вопросом: развивалась бы Норвегия еще активнее, если бы она не была связана с Данией? Может быть, вместо восхваления умеренности позиции датчан стоит спросить: а не оказалась ли Норвегия к тому времени просто более способной защитить себя от порабощения и эксплуатации, чем в 1536 г.? Не лежал ли путь к национальному возрождению через постоянную и усиливавшуюся борьбу против грозного и агрессивного партнера по унии?

Путь развития Норвегии, вероятно, становится яснее, если рассматривать его в более широком контексте. Ведь в других странах Европы 1500—1800 годы не носят название «датский период» или «период унии». Скорее используется термин «раннее новое время». Общая тенденция развития шла в направлении роста населения и экономики (причем последняя развивалась несколько быстрее), готовившего почву для гигантского скачка вперед в ходе промышленной революции XVIII—XIX столетий. Экономический подъем, судя по всему, был связан с усилением регионального и международного разделения труда, совершенствованием путей сообщения, развитием торговли и урбанизацией. Некоторые рассматривают его как долгосрочный процесс, уходящий корнями в Средние века. В исследуемый нами период он становится все более заметным по мере приближения великого прорыва после 1800 г. Новым явлением, характерным для периода 1500—1800 гг., стало постепенное укрепление связей с другими регионами мира, последовавшее за Великими географическими открытиями на рубеже XV—XVI вв. Львиную долю экономических преимуществ от этих контактов получили европейцы, о чем свидетельствуют положительный торговый баланс и, помимо прочего, значительные объемы импорта драгоценных металлов. Приток серебра облегчил развитие торговли и привел к обусловленному инфляцией росту экономики.

Но далеко не все страны Европы поддерживали контакты с другими частями света. Со временем их центр переместился из Средиземноморья в Испанию и Португалию, затем севернее, во Францию и Нидерланды и, наконец, в Англию. Именно в Англии начались крупнейшие преобразованияи — промышленная революция. С европейского плацдарма воздействие этих глобальных контактов распространялось вширь. Для Норвегии стимулом развития стал растущий спрос на сырье, прежде всего на лес, рыбу и металлы. В обмен она получала зерно, разнообразные промышленные товары; в страну шел приток капитала. Здесь прослеживается черта, куда ярче проявившаяся в отношениях между Европой в целом и другими регионами мира: центр развивал производство все более совершенных товаров, а периферия переживала стагнацию, служа поставщиком сырья. Очевидно, такая же периферия существовала и в самой Европе, а Норвегия была ее частью.

1500—1800 гг. — эпоха постоянного соперничества между европейскими государствами, во многом обусловленного неравномерными темпами экономического развития. Частично это соперничество выражалось в протекционизме и весьма значительной поддержке новых экономических инициатив государства. Никогда прежде государство не участвовало в экономической деятельности столь активно, как в этот «период меркантилизма». С точки зрения событий в Норвегии вопрос о вмешательстве государства представляет огромный интерес. Ведь через экономическую политику датское правительство могло подвергать подвластную ему Норвегию весьма жесткой дискриминации.

Соперничество европейских государств выливалось в войны, бушевавшие почти беспрерывно то в одной, то в другой части света. Многочисленные армии и дорогое вооружение требовали огромных расходов. Государству приходилось изыскивать способы мобилизации куда большей доли экономических ресурсов своих подданных.

Большую часть XVII в. Дания-Норвегия находилась в состоянии войны со Швецией. В ходе «войны Гюлленлёве» 1675—1679 гг. норвежские войска проникли далеко в глубь шведской территории. На иллюстрации вице-король Ульрик Фредерик Гюлленлёве во время штурма города Марстранд и крепости Карлстен в Бохуслене (гобелен из дворца Розенборг, Копенгаген).

Возникло «фискальное» государство. Теперь Норвегия оказывалась в уязвимом положении, если датское правительство решало предоставить льготы центру за счет периферии.

Таким образом, Норвегия как часть Европы пожинала плоды прогресса, переживаемого этим регионом мира в 1500—1800 гг. Но экономически она принадлежала к европейской периферии, связанной с ведущими странами как производитель сырья. Более того, следует подчеркнуть, что в период, когда государство возлагало на своих подданных все более тяжелое бремя и к тому же проводило активную экономическую политику, крайне неудачным для Норвегии был тот факт, что руководство унии находилось за ее пределами. Повторяем: в целом позитивное развитие могло обернуться негативным при сравнении с метрополией — Данией или с другими ведущими странами Европы.

Выше мы обозначили некоторые ключевые вопросы. Дальнейшее изложение норвежской истории периода унии (1536—1800) начнется с базовых элементов общества: населения и структуры экономики (см. главы IX, X). Затем в главе XI мы сосредоточим внимание на распределении ресурсов, общественных группах и социальной структуре. В главах XII и XIII рассматриваются отношения между датским правительством и его норвежскими подданными и, соответственно, между датской метрополией и ее зависимой территорией — Норвегией. Здесь мы изложим выводы о внутреннем развитии Норвегии вплоть до 1814 г. Часть II завершается главой о драматических событиях 1814 г. (самого примечательного года в норвежской истории), которые привели к расторжению унии.

Прежде чем начать изложение истории Норвегии периода унии с Данией, вероятно, стоит кратко рассказать о ее географических границах. Ведь именно в это время территория страны приобрела нынешние очертания. Войны с Швецией вплоть до начала XVII в. не привели к изменению границ. Но после войны 1643—1645 гг. («Ганнибаловой войны»[2]) Норвегия была вынуждена уступить Швеции крупные, слабозаселенные территории Емтланна и Херьедалена. Бохуслен был потерян в ходе первой неудачной войны с Карлом Густавом (1657—58), а когда Швеция захватила еще и Тронхеймский лен, включавший Трённелаг, Нурдмёре и Румсдаль, Норвегия оказалась разделенной надвое. При окончательном мирном урегулировании 1660 г. Тронхеймский лен был возвращен. Последующие войны не привели к территориальным потерям.

После 1720 г. наступил период мира, позволивший урегулировать пограничный вопрос с Швецией. В 1742—1751 гг. граница была тщательно промерена, демаркирована и нанесена на карты. Эта процедура имела особо значимые последствия для Северной Норвегии. Договор 1751 г. закрепил границу в местах проживания саамов, и в результате этот народ оказался разделенным между двумя государствами. Конечно, саамам-кочевникам разрешалось свободно пересекать границу в обоих направлениях, но, согласно договору, они теперь являлись подданными либо датской, либо шведской короны. В завершение следует отметить, что последний участок границы — с Россией — был демаркирован в 1826 г.

Экономические связи между Норвегией и ее бывшими владельцами в западных морях (Исландией, Фарерскими островами и Гренландией) улучшились в XVI—XVII вв., но в начале 1700-х гг., когда так называемые торговые монополии были сосредоточены в Копенгагене, по ним был нанесен тяжелый удар. Отказавшись от Норвегии, по Кильскому договору 1814 г., Дания оставила за собой Фареры, Исландию и Гренландию. Территориально Норвегия вышла из унии с Данией в сильно урезанном виде, если сравнить с периодом ее наивысшего могущества в Средние века (см. главу V).

Но что за общество сформировалось в пределах этих границ?

Списки налогоплательщиков значительной части страны сохранились начиная приблизительно с 1520 г. Налогоплательщиков переписывали поименно, что впервые в норвежской истории позволило оценить численность населения. Согласно этим данным, в сельских районах насчитывалось около 24 тыс. налогоплательщиков — владельцев крестьянских усадеб. Если принять, что в среднем семья каждого налогоплательщика состояла из шести человек, и прибавить 12 тыс. горожан, мы получим численность населения в 150 тыс. человек в пределах нынешних границ Норвегии. В период Высокого Средневековья этот показатель оценивается в 300—550 тыс. человек. Таким образом, налицо значительное сокращение населения, даже с учетом территорий, ныне принадлежащих Швеции.

Первая настоящая перепись населения Норвегии была проведена в 1769 г., но полностью достоверные сведения появляются лишь с 1801 г. На этот год в стране проживало не менее 880 тыс. человек, что в шесть раз больше, чем в 1520 г., и примерно вдвое выше максимальной численности, достигнутой в период Высокого Средневековья.

В нашем распоряжении имеются также демографические данные за период от налоговых списков 1520 г. до переписей 1769 и 1801 гг. Наибольшую важность представляют поименные списки 1660-х гг. На их основе установлено, что в 1665 г. население составляло 440 тыс. человек. Таким образом, с 1520 по 1665 г. число жителей утроилось, а за период 1665—1801 г. оно выросло еще вдвое. Среднегодовой уровень роста за 1520—1665 гг. составил 0,7%, а за период с 1665 по 1801 г. — 0,5%.

До 1665 г. численность населения, вероятно, увеличивалась равномерно по всей стране. Позже, при стабильном росте населения в Эстланне, на остальной территории страны, от Агдера до Северной Норвегии, он заметно снизился. Значит, в отличие от демографической активности во внутренних районах Норвегии, огромная территория побережья страны переживала период стагнации. Эта картина напоминает последние годы Высокого Средневековья. В некоторых небольших районах, таких, как отдельные области Суннмёре и внутренняя территория Агдера, численность населения вообще не менялась. Такое неравномерное демографическое развитие в стране продолжалось около 100 лет. С середины XVIII в. население по всей стране вновь стало расти приблизительно в одинаковом темпе. Но результаты «интерлюдии» продолжали сказываться: если в 1665 г. в Эстланне проживало порядка 35% норвежцев, то в 1801 г. этот показатель достиг 45%.

В основе роста населения, конечно, лежало соотношение между рождаемостью, смертностью и миграцией. Об этом мало что известно до появления во второй половине XVII в. нового вида источников — приходских книг. В нашем распоряжении имеются такие книги по большинству приходов страны за XVIII в. Сохранились также общенациональные отчеты о сводными данными о ежегодном количестве крещений, отпеваний и венчаний начиная с 1735 г. Приходские книги позволяют провести весьма детальный анализ демографических данных, особенно если воспользоваться методом, который называется номинальным сопоставлением архивных сведений.

Брак был широко распространен в Норвегии. Разводы случались редко, но если один из супругов умирал, повторный брак заключался быстро, даже в пожилом возрасте. Дети рождались часто, женщины рожали вплоть до окончания репродуктивного возраста. Никаких признаков контроля над рождаемостью вроде бы не было. Тем не менее среднее число детей в семье не превышало четырех-пяти. Это было связано с поздним вступлением в брак: для мужчин — 27—29 лет, для женщин — на год-два меньше. Можно было бы ожидать, что длительный период ранней взрослости, проживаемый вне брака, приведет к большому числу незаконнорожденных детей, но этого не происходило. Около 1750 г. такие дети составляли не более 2—3% от всех родившихся. Но начиная с этого момента процент незаконнорожденных начал расти, достигнув рекордного для доиндустриальной эпохи показателя — 10% — в середине XIX в.

В рассматриваемый период особенно высоким по сравнению с сегодняшней ситуацией был уровень смертности. Если в среднем ежегодный уровень смертности составлял 25—30 на 1 тыс. человек (в отличие от сегодняшних 10), то в ряде приходов он достигал 100 или даже 200 смертей. То есть в год там умирало 10—20% населения. При подсчете уровня смертности на более обширной территории эти показатели несколько сглаживаются. Тем не менее в отдельные годы, например в 1743-м или 1773-м, уровень смертности в стране повышался соответственно до 52 и 48 на 1 тыс. человек. Такие пики смертности называются демографическими кризисами. Более детальный анализ показателей смертности позволяет выявить масштабы кризиса, поскольку он длился очень недолго, обычно менее трех месяцев.

Вряд ли стоит сомневаться, что главными причинами таких кризисов были эпидемии, недостаток продовольствия или сочетание того и другого. Источники того времени не позволяют ответить на вопрос, какая из причин приводила к наибольшему числу жертв. На самом деле о болезнях мы знаем меньше, чем о неурожаях и нехватке продовольствия. Дело в том, что во время глубоких кризисов, поражавших обширные территории или страну в целом, имели место как эпидемии, так и голод. В более мелких кризисах непременно «участвовали» болезни. С другой стороны, неурожай далеко не всегда приводил к росту смертности. Социальную картину смертности установить довольно трудно, но мало что указывает на то, что бедняки подвергались большему риску, чем зажиточные слои. Все это позволяет предположить, что кризисы все же вызывались инфекционными заболеваниями, но на исход болезни влияло и недоедание. Наиболее распространенными эпидемическими заболеваниями в XVIII в. были дизентерия, брюшной и сыпной тиф, оспа. Последняя обычно поражала детей и молодежь. Чума не наблюдалась в стране начиная с середины XVIII в.

К концу XVIII в. средняя продолжительность жизни составляла, вероятно, около 35—40 лет. По тогдашним европейским стандартам это был неплохой показатель, несомненно превышавший средневековый уровень, который, как считается, не достигал и 30 лет. Но все же это в два с лишним раза ниже сегодняшнего уровня. Причиной сравнительно низкой продолжительности жизни была высокая смертность среди детей и подростков. До взрослых лет доживали менее половины новорожденных, а 25% умирали в первый год жизни. Эта ужасающе высокая младенческая смертность значительно сильнее влияла на показатели средней продолжительности жизни, чем демографические кризисы.

Приблизительно к 1815 г. показатели смертности в Норвегии резко изменились. Средний ее уровень снизился с 20—25 до менее 20 случаев на 1 тыс. человек. Больше всего поражает полное отсутствие демографических кризисов. Однако едва ли не решающее значение имел тот факт, что примерно с этого же времени существенно снижается детская смертность. Причины этого поразительного падения смертности стали предметом широких дискуссий, к которым мы вернемся в главе XVI.

Сохранившиеся сведения о миграции населения весьма приблизительны. В общенациональном масштабе превалировала эмиграция. Немало людей, должно быть, уезжало в Данию, помимо прочего, для поступления на службу в военно-морской флот. Значительные масштабы приобрела также миграция из южных районов страны в Голландию. Иммиграция в норвежские города не могла этого компенсировать, как и волны финских переселенцев в лесистые области Эстланна и на крайний север Норвегии.

Может ли какое-либо из недавних открытий в области истории демографии Норвегии XVIII в. пролить свет на причины стагнации в прибрежных районах страны в 1650—1750 гг.? Поскольку этот период начался примерно в то время, когда численность населения Норвегии вновь достигла уровня Высокого Средневековья, не исключено, что одним из факторов стагнации стала нехватка земли для новых поселений. Контраст между побережьем и внутренними районами тоже дает пищу для размышлений об изменениях в сфере побочной занятости — упадке рыболовства или расширении лесообработки. Сравнительно высокий уровень налогообложения в 1625—1720 гг. также мог тормозить экономический рост на окраинах страны.

В той степени, в какой можно всерьез говорить о наличии такой экономической проблемы (которую мы рассмотрим подробнее в следующей главе), несомненно одно: вызвана она не увеличением числа демографических кризисов или повышением среднего уровня смертности в прибрежных районах по сравнению с внутренними. О миграции же известно слишком мало.

Однако внимание исследователей все больше привлекает «ограничительная» система браков. Чуть более поздний средний возраст вступления в брак в прибрежных районах мог привести к тому, чтобы медленный рост населения сменился его полным прекращением. Если условием создания семьи служило наличие у ее главы средств к существованию, достаточных, чтобы обеспечить жену и детей, — например, сельскохозяйственной усадьбы, то возраст вступления в брак, а значит, и рост населения зависели от возможности получить работу. Таким образом, за экономической стагнацией могло последовать сокращение роста населения без каких-либо драматических событий и кризисов. Анализ ситуации в других странах показывает, что в 1650—1750 гг. тенденция к демографической стагнации существовала на огромных пространствах Западной Европы. Считается, что причиной тому была жесткая зависимость создания семьи от ограниченного набора профессий, позволявших ее содержать. Это должно насторожить тех, кто связывает стагнацию на побережье Норвегии с особыми местными причинами. На фоне европейской ситуации объяснения требует как раз увеличение численности населения Эстланна в этот период.

Возобновление роста населения в прибрежных районах Норвегии примерно с середины XVIII в. также является предметом различных гипотез. Судя по всему, ни в сельском хозяйстве, ни в рыболовстве во второй половине XVIII в. подъема не наблюдалось, а значит, объяснение необходимо вновь искать в демографических факторах. Люди стремились поддерживать рост населения на низком уровне, но поскольку основной упор они делали на возрасте вступления в брак и не контролировали рождаемость, то равновесие могло быть нарушено таким положительным в других отношениях явлением, как снижение смертности. В этой связи интересен тот факт, что если начало падения уровня смертности по всей стране можно четко датировать 1815 г., то в Сёрланне (прибрежные районы Южной Норвегии) и Вестланне оно к тому времени было заметно уже несколько десятилетий.

В связи с демографической стагнацией в прибрежных районах Норвегии, продолжавшейся в течение 100 лет, возникает важный вопрос о последствиях роста населения. Здесь мы сосредоточим внимание на 90% населения, принадлежавших к крестьянам. Переписи населения (с 1665 г.), включавшие данные о роде занятий, позволяют сделать вывод о социальной однородности тогдашнего общества. Подавляющее большинство кормильцев составляли фермеры-хозяева усадеб (гордбрюкере). Но растет и слой хуторян-арендаторов — хусманов. В XVIII в. этим термином обозначалась одна из категорий налогоплательщиков в составе крестьянства. Тогда, что подтверждается данными переписи 1701 г., на хуторах жили в основном старики (вероятно, ушедшие на покой фермеры). Но среди них встречались и молодые люди, а это означает нечто новое. В течение XVIII в. численность нового слоя быстро росла. Перепись 1801 г. дает ясную картину. Если учитывать только глав семей, то общее число хуторян-арендаторов составляло 55 тыс., а фермеров-хозяев усадеб — 77 тыс., то есть около 30% сельскохозяйственного населения принадлежало к быстро набиравшему силу слою «пролетариата». Другими словами, получается, что увеличение населения во второй половине периода унии с Данией привело к росту числа людей, чей социальный статус понизился.

Хусман — человек, арендовавший земельный участок у фермера, причем эта земля не облагалась отдельным налогом. Если участок достаточно велик для сельскохозяйственной обработки, он назывался двором хусмана, а сам арендатор — хусманом с землей. Если же речь идет об участке, на котором можно было лишь построить дом, то используется выражение «безземельныйхусман». Хусман, живших у моря, обычно называли «береговыми сидельцами». Как уже отмечалось, двор хусмана не облагался отдельным налогом, а составлял в фискальном отношении часть усадьбы, к которой он принадлежал. Таким образом, арендаторы не платили налог на землю. Но они платили фермеру, у которого арендовали дом или двор. Во многих случаях хусманы заключали с хозяевами письменные контракты, откуда мы можем почерпнуть сведения об условиях их жизни. В одних местах они расплачивались деньгами, в других — количеством отработанных дней, в третьих — и тем и другим. Само понятие «работа» либо не раскрывалось, либо составлялся перечень конкретных услуг. Кроме того, арендатор порой обязывался работать на фермера по требованию, то есть по мере необходимости. Контракты заключались на разные сроки: на год, до конца жизни арендатора или вплоть до уведомления о расторжении.

Большинство хусманов имели землю, но ее площадь была невелика по сравнению с фермой, частью которой она являлась. Судя по сохранившимся источникам, средний хусман держал пару коров, 5—10 овец или коз и выращивал 8—16 бушелей зерновых. Очень немногие имели лошадей. Ясно одно: объем производства хуторского двора не обеспечивал семью. Необходимы были альтернативные источники дохода. Но тут исторические источники нас подводят. Несомненно важным средством к существованию была краткосрочная поденная работа на соседей-фермеров, особенно в сезон сбора урожая. В лесистой местности требовались временные рабочие для рубки леса, его транспортировки к реке или озеру и для сплава. Подобным же образом можно было наняться на шахту, матросом на корабль, рыбаком во время путины, хотя масштабы занятости здесь, безусловно, были меньше. Некоторые хусманы имели собственное дело, занимались каким-либо ремеслом и мелкой торговлей, встречались среди них и работники—совладельцы рыбацкой лодки или других небольших морских судов.

Для понимания системы аренды хуторов следует также учесть занятия, не связанные с сельскохозяйственной деятельностью на земельном участке. Поэтому жаль, что мы так мало знаем о том, как хусманы сводили концы с концами даже в XIX в. Симон Скаппель, первый попытавшийся проанализировать систему аренды, в качестве отправной точки взял объем работы, выполняемой хусманом в пользу землевладельца — либо в качестве платы за двор, либо в виде обычного труда по найму. Батраки-хусманы были характерны, по Скаппелю, для богатых сельскохозяйственных районов Эстланна и Трённелага, где развитие системы хусманской аренды объяснялось потребностью в рабочей силе. Там, где фермеры были меньше заинтересованы в использовании труда своих арендаторов, те существовали сами по себе за счет того или иного побочного источника доходов и назывались «хусманы-оброчники». К ним относились хусманы на остальной территории страны. Классификация Скаппеля интересна, хотя сейчас уже совершенно ясно, что она слишком приблизительна, поскольку в любом регионе страны присутствовали оба типа арендаторов.

Конечно, сам собой напрашивается вывод о росте населения как главной причине развития системы хусманской аренды. Подобное объяснение вполне соответствует обстановке в стране в целом, ведь в 1801 г. именно в Эстланне на одного фермера приходилось больше всего хусманов. Но если посмотреть на ситуацию в более крупном масштабе, например на уровне отдельного прихода, она выглядит куда менее ясной, поскольку обнаруживается слишком много исключений из общего правила. Возможен и другой подход к проблеме: попытаться выяснить, в какой степени хуторян привлекали различные экономические структуры. Соответствует ли их число потребности в сельскохозяйственной рабочей силе, или оно связано с развитием таких важных побочных видов деятельности, как лесное хозяйство и рыболовство? И вновь мы сталкиваемся с множеством исключений, ожидая увидеть максимальный рост там, где имелись наилучшие шансы получить работу.

Пока у нас нет других данных и более совершенных аналитических методов, трудно прийти к каким-либо выводам относительно системы хусманской аренды в Норвегии, кроме одного: это был очень сложный социальный институт. Ведь он представлял собой не один, а много способов экономической адаптации. С одной стороны, таким путем поддерживалось существование безработного и обедневшего «избыточного» населения, с другой — фермеры получили эффективный способ вербовки дешевой и стабильной рабочей силы и контроля над ней. Кроме того, хуторская аренда, очевидно, отражала разделение труда, специализацию, экономический рост. Но прежде всего ее следует рассматривать как постоянно меняющееся сочетание всех способов.

Наши знания о городском населении и его социальной структуре еще более отрывочны, чем о сельском, поскольку сохранились лишь немногие городские архивы того времени. Рост населения в городах происходил быстрее, чем в сельской местности, но это не приводило к существенным сдвигам в их соотношении. В начале XVI в. в городах проживало примерно 6—8% населения Норвегии; к 1801 г. эта цифра возросла до 10%. При этом не учитываются районы сплошной застройки, постепенно сформировавшиеся за пределами административных границ городов. Как и в сельских районах, в городах наблюдалось резкое социальное расслоение, где место фермеров и арендаторов занимали соответственно бюргеры и наемные работники. Бюргеры контролировали всю предпринимательскую деятельность в городе: торговлю, ремесла, судоходство. Многие из них объединялись в гильдии, которые регулировали пополнение профессиональных корпораций новыми членами. Кроме того, города обладали определенной степенью самоуправления, в котором принимал участие каждый бюргер. Бюргеры также совместно решали, кого можно принять в свои ряды. Все эти механизмы проводили резкую формальную границу внутри городского населения. Существовала, однако, и четкая дифференциация в рамках самого бюргерства. Элиту составляли купцы, а немалая часть ремесленников занимала скромное положение, мало отличавшееся от положения зажиточных рабочих. До середины XVII в. невозможно установить численность каждой группы, да и за более поздний период наши цифры весьма приблизительны. Кроме того, в разных городах соотношение между ними варьировало. Но в целом бюргеры, вероятно, составляли несколько меньше половины городского населения. К 1800 г. отчетливо проявилась тенденция к постепенному сокращению доли бюргеров и в то же время — к усилению расслоения между верхушкой и низами городского общества. Это вполне соответствовало ситуации в деревне, только там база для развития «пролетариата» была гораздо уже. Общим для города и деревни было четкое, отчасти закрепленное юридически, двухполюсное социальное разделение: опережающий рост на нижнем полюсе и усиление неравенства внутри каждой из двух групп.

В течение всего периода ряды бюргерства активно пополняли иностранцы. Почти половину от общего числа получивших юридический статус бюргера в Бергене XVII в. составляли иностранцы, среди них, в свою очередь, половину — немцы. Ганзейский союз постепенно утратил контроль над внешней торговлей города, а в 1750-х гг. ганзейская Контора официально перешла в руки норвежцев. Однако иностранцев среди бюргеров оставалось много. Среди жителей Эстланна было немало приехавших из Дании и Шлезвиг-Гольштейна, а поскольку они являлись подданными той же страны, им удалось сочетать торговлю со службой. В целом эти «мигранты издалека» оказались предприимчивыми людьми. Это привело к еще большему социальному расслоению в норвежских городах: высший класс пополнился иностранцами, тогда как «низы» в подавляющем большинстве состояли из норвежцев.

Возраст вступления в брак для мужчин был практически одинаков по всему социальному спектру, но у женщин он широко варьировал. Чем выше было социальное происхождение женщины, тем раньше она выходила замуж. Возраст замужества женщин высшего и среднего классов обычно составлял около 20 лет, хуторянок и батрачек — около 30. Среди первых жены были гораздо моложе мужей, среди последних — часто старше. Таким образом, период принадлежности замужней женщины к репродуктивной группе различался в зависимости от возраста вступления в брак: женщины из высших слоев общества имели гораздо больше детей, чем те, кто принадлежал к «низам», — что полностью противоречит представлениям современников, да и последующих поколений. Это различие усугублялось тем, что матери из простонародья долго кормили грудью, а значит, перерыв между рождениями детей был больше. Что касается уровня смертности в разных социальных группах, то наши знания об этом весьма ограниченны. Но, судя по всему, различия здесь были невелики. Это служит еще одним подтверждением сделанного нами при анализе демографических кризисов вывода о небольшом влиянии на уровень смертности голода и материальной нужды.

Отдельного рассмотрения требует такая демографическая характеристика, как структура домохозяйства. В 1801 г. норвежское домохозяйство в среднем состояло из 5,4 человек. Но за этой цифрой скрываются огромные социальные различия: если средний размер домохозяйства хуторян и рабочих не превышал 3—4 человек, то у крупных фермеров, зажиточных горожан и высших государственных чиновников он достигал 7—10 человек. Частично эта разница связана, как было сказано, с возрастом вступления в брак и количеством детей. Однако главной его причиной являлось количество слуг. Рост численности низших классов и усиление социальной поляризации подготовили почву для массового перераспределения трудовых ресурсов. На практике оно происходило в сфере услуг. В течение длительного периода — от появления на рынке труда до вступления в брак — молодежь представляла собой огромный источник дешевой рабочей силы, перемещавшейся из бедных домохозяйств в зажиточные. А поскольку время, пока молодой человек находился в услужении, рассматривалось как своеобразный этап ученичества, семьи зажиточных фермеров нередко «обменивались» старшими детьми в роли слуг. В 1801 г. в Норвегии насчитывалось 105 тыс. слуг — достаточно, чтобы обеспечить одним слугой каждую фермерскую и бюргерскую семью. Те, кто исследуют проблему эксплуатации в рамках данного общества, не должны забывать о малолетних и малооплачиваемых подростках, спрятанных за стенами богатых домов.

Шлюп из Хардангера (фотография Кнуда Кнудсена, 1872). Деревянные корабли такого водоизмещения служили «рабочими лошадками» норвежской транспортной системы до появления поездов и автомобилей. На них можно было плавать вдоль всего побережья Норвегии даже в суровый зимний период.

Топографический и культурный ландшафт Норвегии способствовал разделению населения на местные общины, отличавшиеся ярко выраженными особенностями. По сравнению с континентальной Европой прежде всего бросаются в глаза низкая плотность населения и огромные расстояния между населенными пунктами (см. главу I). Однако очень большой процент населения проживал у моря, а лодки и малые корабли представляли собой скоростной по тем временам вид транспорта. Множество товаров также перевозилось морем, хотя зима с ее быстро наступающей темнотой и непогодой ограничивала навигацию. Развитие наземных путей сообщения шло очень медленно, особенно в Эстланне и в горах. Дорог, пригодных для колесного транспорта, было немного. Но с наступлением зимы появлялись прекрасные верховые и санные пути по замерзшим рекам и озерам. В целом сообщение в Норвегии было менее трудным, чем в большинстве регионов Европы. Это важно иметь в виду при нашем дальнейшем обсуждении объемов производства и торговли.

Несмотря на быстрый рост населения в следующее после кризиса Позднего Средневековья столетие, в Норвегии не возникло таких поселений, которые мы обнаруживаем в сельских районах остальной Европы. Лишь в некоторых местностях Вестланна встречаются «гроздья» жилищ, напоминающих деревню. Краеугольным камнем норвежской структуры поселений, как и в Средние века (см. главу III), оставался горд (гард), означающий в данном случае ферму-усадьбу (часто разделенную на ряд дворов) с собственным именем, а позднее — и с собственным номером в земельном реестре. К концу периода унии с Данией в Норвегии насчитывалось около 40 тыс. таких ферм. В сельском хозяйстве имелись собственные производственные единицы, которые мы называем «хозяйство» (gardsbruk, или bruk), и новые хусманские хутора (husmannsplassane), своего рода анклавы на их территории. При сравнении норвежского горда с континентальной деревней бросается в глаза громадная разница в площади: около 1800 г. средний норвежский горд состоял всего из двух дворов и одного хутора. В следующей главе мы остановимся на внешнем облике норвежской фермы, но прежде стоит отметить, что, будучи мелкой социальной единицей, она к тому же отличалась куда менее сильным чувством взаимной общности ее жителей, чем континентальная деревня.

С другой стороны, если мы возьмем более широкое определение местной общины, например в рамках прихода, то результат будет совершенно иным. Население среднего норвежского прихода в 1801 г. составляло около 2500—3000 человек — это в несколько раз больше, чем в Дании и дальше к югу. По европейским стандартам, ни один норвежский город нельзя было назвать большим: население крупнейшего из них — Бергена — в 1801 г. насчитывало 18 тыс. человек, за ним шли Кристиания — 9,2, Тронхейм — 8,8 и Конгсберг — 6,8 тыс. жителей. Однако на местном уровне круг общения норвежцев был шире. Если к этому добавить постоянно расширявшиеся контакты во время путешествий и сезонной миграции, связанные с торговлей, транспортировкой, судоходством и рыболовством, создается впечатление о необычайной мобильности и открытости норвежского общества как внутри, так и извне.

Как и в Средние века, основным родом занятий норвежцев в 1500— 1800 гг. оставалось сельское хозяйство. Даже в конце XVIII в. примерно 80—85% населения были связаны с землей и как минимум для 75% она служила основным источником дохода.

Чтобы понять структуру сельского хозяйства Норвегии, проще всего начать с фермы, усадьбы — горда. Типичная ферма включала землю «от фьорда до горы». Постройки и двор окружало внутреннее поле, или приусадебная земля: пашни и луга для сенокосов. В Эстланне и Трённелаге даже за пределами плодородных сельскохозяйственных земель пахотные угодья использовались постоянно. От истощения их, хотя бы частично, предохраняло интенсивное унавоживание и другие способы повышения плодородия. Луговые земли оставались в естественном состоянии; в лучшем случае их слегка удобряли навозом. В тех областях, где применялась ротация земель, практиковалась трехпольная система: пахотное поле — луг — пар. Поздней осенью и ранней весной приусадебное поле использовалось в качестве пастбища. Все, что находилось за его пределами, называлось внешним полем, или невозделанной землей. Обычно большую его часть занимали леса, служившие для заготовки дров и лесоматериалов, а иногда — и для рубок на продажу. Летом внешнее поле являлось основным местом выпаса скота, на горных пастбищах часто строили пастушеские хижины (сетеры). В некоторых областях, чтобы в максимальной степени использовать все участки пастбища, сооружали несколько таких хижин: скот в течение сезона постепенно перегоняли вверх по склону, а осенью в обратном направлении. Фураж на зиму заготавливали в основном на внешних полях и возле горных хижин. В лесистых областях нехватку сена восполняли за счет сбора листьев, коры и тонких ветвей. В Эстланне расчистка земельных участков для выращивания зерновых обычно осуществлялась методом вырубки и выжигания леса. Во всем этом проявлялись черты «фуражной экономики».

На фермах, состоявших из нескольких дворов, пахотные и луговые угодья в пределах внутреннего поля были четко разграничены между отдельными арендаторами. Поскольку каждому арендатору полагалась равная доля различных почв, земельные участки дворов перемешивались. Лишь в 1800 г. начался процесс объединения участков путем перераспределения земли. Зачастую такой ценный источник ресурсов, как лес, также делился между арендаторами, и участки огораживались заборами. Земля внешнего поля, служившая для выпаса и заготовки сена, держалась совместно, и каждый арендатор, в пределах границ фермы, пользовался ей по своему усмотрению. Права на охоту и ловлю рыбы в озерах также обычно были коллективными. Иногда внешние поля и горные склоны использовались совместно соседними фермами или группами ферм. Если такие права имели многие, они назывались «общими». Однако рост населения и нехватка ресурсов часто приводили к конфликтам, и в результате расплывчатые права сменились фиксацией границ ферм. Совместное владение начало сходить на нет задолго до начала «процесса огораживания», так что последний по большей части заключался в реорганизации уже четко разграниченных дворов.

Новые хутора обычно располагались в пределах конкретного двора и очень редко — на землях совместного пользования. Как правило, под них отводились наименее ценные участки в пределах внутреннего поля или на пастбищных и луговых землях близлежащего внешнего поля, о чем свидетельствуют такие названия хуторов, как «Трэт» (огороженный участок) или «Хаген» (огороженное пастбище). Хутора, возникшие вблизи уже существующего внутреннего поля, иногда включались в состав фермы. Во многих районах именно таким путем создания хуторов систематически расчищались новые земли. Но все же обычно новые хутора были разбросаны по периферии фермы.

Норвежское сельское хозяйство отличалось от европейского прежде всего тем, что оно велось на климатической границе земледельческой зоны, а также в среднем одинаковым удельным весом земледелия и животноводства. Эти черты не претерпели существенных изменений со времен Средневековья (см. главу III). Земли, используемые исключительно под зерновые, встречались редко. С другой стороны, зерновые выращивали даже в горах и в дальних северных областях вплоть до Среднего Тромса, хотя там, судя по всему, неурожаи случались часто. Такое равновесие между земледелием и скотоводством означало, что поля хорошо унавоживались. Продуктивность пахотных земель по европейским стандартам была высокой, особенно если учесть, что ни сильного истощения почв, ни их держания под паром не допускалось. Исключение составляли земли Эстланна, где возделывали овес. Равномерное сочетание земледелия с животноводством можно также рассматривать как попытку снизить воздействие неустойчивых климатических условий.

Первые сельскохозяйственные статистические данные, охватывающие почти всю страну, относятся к XVII в. Чтобы рассчитать налоги, был составлен реестр, указывающий стоимость продукции всех норвежских ферм (но не дворов). Этот реестр включал и перечень культур, и данные о поголовье скота, зимующего в стойлах. В 1720-х гг. был составлен новый реестр, но он «в дело» не пошел. Материалы оценки, проведенной в 1802 г. в связи с так называемым «земельным налогом», хотя и не полностью сохранились, но могут быть использованы для сравнения с предыдущими данными. Более формальные подсчеты поголовья скота производились в целях сбора «военного налога» в 1657-м, а затем — в 1808 г. В 1809 г. был проведен учет объемов ежегодно высеваемых семян. Однако точность этих подсчетов вызывает сомнения, поскольку все они были прямо или косвенно связаны с уплатой налогов. Начиная с 1835 г. сельскохозяйственная статистика велась в рамках переписей населения, но и она изначально являлась ненадежной.

Однако мы можем опереться на некоторые «описательные» сведения. Как и в Средние века, наиболее распространенными зерновыми культурами были овес и ячмень или их смешанные посевы (бландкорн). Овес преобладал в Центральном Эстланне, бландкорн — на побережье и в Трённелаге, ячмень — во внутренних районах Южной Норвегии и по всему северу. Примерно в середине XVIII в. в Норвегии начали возделывать картофель, но широкое распространение он получил уже после 1800 г. Существовало множество местных пород скота. Все они были не такими крупными, как теперь. Благодаря этому животные могли довольствоваться скудным рационом в зимнее время и быстро нагуливать вес на богатых летних пастбищах.

Куда труднее оценить объем производства, хотя и общепризнано, что цифры реестров занижены. Это в какой-то степени обнаруживается на микроуровне, если сравнить указанные в реестрах поголовье скота и количество высеваемых семян с данными инвентаризации имущества, проводимой после смерти фермера. Особенно много таких инвентарных списков относится к периоду составления реестра 1723 г. Анализ этих данных позволяет отметить, что объем высеваемых семян и поголовье лошадей и крупного рогатого скота в обоих источниках примерно совпадают, а количество овец и коз, указанное в реестре, следует увеличить на 50%. Обеспечивал ли норвежский народ себя продовольствием? Для ответа на этот вопрос необходимо сначала прояснить другой — о продуктивности земледелия и животноводства. Как уже отмечалось, в реестрах приводится объем урожая зерновых, но включает ли он семенной фонд следующего года или нет? С продукцией животноводства неясностей еще больше, поскольку приходится экстраполировать показатели убойного веса и удоев молока, относящиеся к XIX в.

При всех оговорках есть основания утверждать, что к 1720 г. сельскохозяйственное производство составляло чуть больше 2 тыс. калорий в день на душу населения, то есть на 500 калорий меньше того количества, которое считается достаточным. Даже делая скидку на продукты охоты и рыболовства, нехватка калорий оставалась серьезной. Однако, если принять во внимание ввозимое зерно, итоговая цифра выглядит лучше. В начале XVIII в. объем импорта достигал 500 тыс. гектаров (глава I), или 3 бушелей, на человека. Столь внушительный импорт в сочетании с производством в стране молока, мяса, зерна и рыбы позволяет полагать, что средний норвежец питался хорошо. Интересно отметить, что в общем объеме потребляемых калорий зерно составляло более 60%, молоко и молочные продукты — 30%, а рыба и время от времени появлявшееся на столах мясо играли куда меньшую роль, чем обычно считается. Норвежцы были нацией едоков каши.

Резонно предположить, что в течение 1500—1800 гг. (да и по сей день, если на то пошло) Норвегия обеспечивала себя продовольствием в калорийном исчислении. Но задолго до рассматриваемого периода уже сложилась система торговли, при которой калории норвежской рыбы обменивались на калории иностранного зерна. Торговля велась в таких масштабах, что применение к экономике того времени терминов «самообеспечение» и «натуральное хозяйство» представляется сомнительным.

Увеличивался ли объем торговли продовольствием с течением времени? Интересно, что при сравнении объема сельскохозяйственного производства на одного фермера, к примеру, в 1660-х, 1723-м и 1855 гг. его снижение не обнаруживается — как раз наоборот. Конечно, за это время оформился класс хусманов (хуторян-арендаторов), производивших значительно меньше продуктов питания. Несмотря на это, в течение 300 лет вплоть до 1800 г. Норвегия не зависела от импортного зерна. Норвежское сельское хозяйство весьма успешно развивалось «шаг в шаг» с ростом населения. Увеличение численности населения и дробление земель на все большее число дворов и хуторов компенсировались освоением новых территорий и повышением интенсивности труда. Несмотря на быстрый рост производства, никаких признаков исчерпания ресурсов не появилось, что, возможно, имело место в Средние века.

Но как выглядела ситуация на местах? Нетрудно заметить значительные и долгосрочные различия в объеме сельскохозяйственного производства между разными регионами страны. Зерновые выращивали главным образом в Среднем и Юго-Восточном Эстланне, а также во внутренних областях Трённелага; значительно меньше — в Агдере и еще меньше — на севере. Самое большое поголовье скота было во Внутреннем Эстланне и северных районах Вестланна, наименьшее — в Агдере и Северной Норвегии. Объем производства на душу населения обоих видов продукции различался в соотношении один к двум. Контраст еще больше усиливался, если данная территория имела высокие или низкие показатели как в области пахотного земледелия, так и животноводства. Тот факт, что в более «слабых» районах система хуторской аренды получила меньшее распространение, сокращал разрыв, но тем не менее он, судя по всему, оставался большим.

Несмотря на неравномерное развитие, сельское хозяйство служило главной причиной впечатляющего роста населения Норвегии в период унии с Данией — до уровня, намного превышавшего максимальный показатель Средневековья. К этому добавлялось развитие трех других отраслей производства (рыболовства, лесной промышленности и добычи руды), вносивших существенный вклад в растущее процветание страны. Остается выяснить, способствовали ли эти отрасли сглаживанию резких региональных различий, свойственных сельскохозяйственному производству.

Окружающие Норвегию моря чрезвычайно богаты рыбой. Однако извлечение этих богатств является непростым делом. Тому есть несколько причин. Во-первых, наиболее ценный промысел — трески и сельди — продолжается лишь два-три месяца в году, когда рыба мечет икру. Во-вторых, хотя рыба приходит на нерест к побережью, время и место этого прихода далеко не всегда стабильны, особенно сельди. В-третьих, улов необходимо сохранить, иначе он испортится уже через несколько дней. Наконец, трудно представить себе диету, в которой рыба, в калорийном исчислении, будет единственным или наиболее важным элементом. Следовательно, норвежские рыбаки не могли обеспечить себя продовольствием; они должны были обменивать рыбу на другие продукты. Иными словами, для их существования требовался рынок и сложившаяся система торговли.

Именно в таком контексте развитие рыболовной промышленности Норвегии в 1500—1800 гг. следует рассматривать как процесс адаптации.

В главе III уже упоминалось, что в Средние века возникли каналы поставок норвежской рыбы на огромный и, очевидно, неисчерпаемый рынок Европы. В начале рассматриваемого нами периода важнейшим связующим звеном с этим рынком были ганзейские купцы из Бергена. Они же контролировали и встречную торговлю, главным предметом которой являлось зерно. К 1800 г. структура торговли существенно изменилась. Ганзейские купцы уступили место норвежскому бюргерству, а Берген постепенно терял свои ведущие позиции по мере того, как другие города все активнее участвовали в экспорте рыбы. Изменились и европейские рынки — возросло значение балтийского и средиземноморского регионов, тогда как Германии и Нидерландов — сократилось. Это означало расширение рынка. В то же время появились новые методы эксплуатации рыбных богатств, а набор продуктов для продажи стал разнообразнее. Другими словами, рыночные отношения ни в коей мере не препятствовали развитию рыболовной отрасли.

Лов трески, приходящей на нерест в конце зимы, происходил в основном у Лофотенских островов и у берегов Мёре. Лофотенские промыслы в 1620-х гг. пережили кризис; после короткого подъема в середине века уловы продолжали снижаться, упав до предельно низкого уровня в последние десятилетия XVII — начале XVIII в. Затем в 1740-х гг. начался новый период роста, достигший пика сразу после 1800 г. Мёре также пережил кризис в конце XVII в. Затем уловы возросли, достигнув высшей точки около 1750 г. После этого фортуна изменила рыбакам, а в 1790— 1820 гг. воды у Мёре практически опустели.

В XVI в. крупнейшие сельдяные промыслы находились у побережья Бохуслена, принадлежавшего в то время Норвегии. Затем, в первой половине XVII в., центры промысла переместились в воды Трённелага и Мёре. После 1650 г. уловы снизились, но в 1700-х гг. рыба вернулась, и рыболовство по всему побережью Вестланна оживилось. Внезапно в 1760-х гг. косяки сельди перестали появляться у северных берегов Вестланна, а с 1780-х — и у южных. В последующие 30 лет моря почти полностью оскудели.

В долгосрочном плане рост населения на побережье Норвегии был гораздо стабильнее, чем можно было бы предположить, исходя из взлетов и падений рыболовного промысла. Мы не обнаружили особых признаков того, что население постоянно занималось рыболовством, перемещаясь вслед за косяками рыбы. Напротив, бонды с обширных окрестных территорий на зиму перебирались на рыбацкие стоянки, а летом возвращались к своим дворам. Двойная модель занятости позволяла мобилизовать громадные трудовые ресурсы. В то же время она способствовала рациональному использованию рабочих сезонов и давала рыбакам средства к существованию, если море отказывалось раскрыть свои кладовые.

Стандартным рыболовным судном на всем побережье была деревянная открытая лодка с командой из 4—6 человек. Такие лодки обычно строились во фьордах, по берегам которых росли подходящие леса. При лове трески использовали три вида снастей: ручную леску с одним крючком, длинную лесу со многими крючками, которую можно было оставлять в море, и невод. Длинная леса и невод входили в обиход постепенно, в течение долгого периода и при немалом сопротивлении. Связано это было с тем, что сети и длинные лесы требовали больше места и создавали неразбериху в местах лова. Но обычно рыбные косяки шли так густо и были так велики, что даже самые примитивные снасти обеспечивали хороший улов. При промысле сельди, как правило, использовались сети, но в рассматриваемый период начали внедряться и более крупные кошельковые неводы. Все эти снасти производились из ввозной пеньки местными кустарями и стоили сравнительно дешево. В целом, чтобы заняться рыболовством, достаточно было вложить довольно скромный капитал.

Рыбацкая стоянка в Северной Норвегии. Рыба для вяления подвешена на жердях. Рыбацкие лодки вытаскивали их на берег. Большие суда для перевозки рыбы, служащие также жильем для рыбаков, стоят на якоре в бухте (фотография Кнуда Кнудсена, 1875).

Первоначально для сохранения треску подвешивали сушиться на жердях, получая вяленую рыбу (тёррфиск). Этот способ был дешевым, облегчал доставку продукции на рынок и мог осуществляться самим рыбаком. Солить рыбу начали лишь после того, как в XVIII в. в Норвегию стала поступать дешевая соль из Южной Европы. Теперь большая часть трески перерабатывалась в солено-вяленую продукцию — клиппфиск. Новый метод первыми освоили жители Южной Норвегии, где климатические условия менее всего подходили для сушки рыбы на ветру. Производство клиппфиска требовало крупных капиталовложений и лучшей организации. Поэтому оно обычно находилось в руках купцов. Рыбак же скорее являлся поставщиком сырья. В еще большей степени соль была необходима для обработки улова сельди. Рыбак в одиночку едва ли мог создать запас соли или организовать работу. Так что и здесь купцы взяли процесс переработки под свой контроль. Чем шире для сохранения рыбы использовалась соль, тем меньше отношения имели рыбаки к обработке улова. Однако огромный спрос на бочонки для сельдяных промыслов служил источником дополнительных доходов в лесистых районах. Перевозка рыбы в порты, через которые велась международная торговля, обычно производилась на небольших грузовых парусных судах с полупалубой — йектах и шхунах. Владели ими жители сельских районов, получая, таким образом, свою долю прибыли от рыболовного промысла.

Как и рыболовство, лесная промышленность Норвегии не достигла бы сколько-нибудь широких масштабов при отсутствии спроса на заморских рынках. Здесь речь снова идет о типично экспортной отрасли, разница лишь в том, что экспорт древесины впервые достиг значительных размеров именно в рассматриваемый нами период. Его резкий взлет обычно ассоциируется с изобретением примерно в 1500 г. вертикальной пилы, приводимой в действие водой. Это позволило увеличить производство продукции, пользующейся наибольшим спросом, — пиленых досок.

Освоение земель в результате роста населения Европы привело к сокращению лесных площадей. В то же время спрос на изделия из древесины резко увеличился благодаря развернувшемуся жилищному строительству и развитию кораблестроения. Транспортировка этого товара из-за большого веса стоила дорого. Поэтому купцы перевели свои взоры от густонаселенного побережья Северного моря на Норвегию. Путь оттуда был коротким, а запасы сырья, очевидно, огромными. Эксплуатация лесов началась прежде всего в самых легкодоступных местах — на побережье от Осло-фьорда до Бергена. Одним из преимуществ Норвегии являлось множество рек и ручьев, которые могли приводить в действие лесопилки. В странах-покупателях положение было гораздо сложнее. Там приходилось использовать сложные механизмы — ручные пилы или пилы, приводимые в действие ветром. Помимо досок иностранцев интересовали и другие продукты деревообработки. Большим спросом, к примеру, пользовались брусья. Распилка и вырубка, требующие квалифицированного труда, увеличивали стоимость продукции. Поэтому было бы неправильным рассматривать лесоторговлю лишь как экспорт сырья.

В середине XVII в. подъем в новой отрасли сошел на нет, а в некоторых районах производство даже снизилось. На побережье проблемы возникли уже давно. В южных районах Вестланна леса почти полностью вырубили. Центр отрасли сдвинулся к северу — в Мёре и Трённелаг. В Агдере и Эстланне также стали исчезать прибрежные леса. Но здесь вырубку продолжили в глубь суши. Наличие крупных естественных водных путей позволяло сплавлять лес на огромные расстояния. Однако это был дорогой способ, так как расчистка рек и установка бонов были связаны с большими трудозатратами. Закупка, сбыт и сплав леса требовали также немалой организационной работы. Цены на лес должны были поддерживаться на высоком уровне, чтобы эксплуатация лесных ресурсов даже в дальних районах Эстланна оправдывала себя. Только в годы бума, начавшегося около 1800 г., зона вырубки достигла самых отдаленных участков этого громадного лесного массива. Однако, если рубка уже не приносила дохода, можно было перейти на производство других ценных товаров — древесного угля или дегтя, транспортировка которых обходилась дешевле.

В идеале лесопилки следовало располагать как можно ближе к внешнеторговым портам, чтобы обходиться без сплава хрупких досок. Именно так дело обстояло на реках Шиена и Драммена. С другой стороны, лес из верховий Гломмы перевозился на лошадях и санях на лесопилки Скедсмо и Ниттедаля, а оттуда обработанная древесина доставлялась на склады пиломатериалов в Кристиании.

Как раз в тот момент, когда после 1650 г. объем ежегодно вырубаемой древесины стал угрожать запасам лесных ресурсов, цены выровнялись и начали падать. В краткосрочном плане многие экспортеры стремились компенсировать снижение цен увеличением производства, что, конечно, не способствовало сохранению лесов. В 1688 г. власти ввели так называемые лесопилочные привилегии. Кроме того, устанавливался предельный объем производства. Это привело к сокращению производства вдвое по сравнению с периодом, непосредственно предшествовавшим введению ограничений. Новые правила касались Южной и Восточной Норвегии (к востоку от Она-Сиры). В 1750 г. они распространились на всю страну. Введением лесопилочных привилегий власти преследовали цель остановить беспощадную эксплуатацию лесных богатств и повысить цены, ограничив предложение. Подобные меры применяются в наши дни на нефтяном рынке. Мы не можем провести комплексный анализ результатов этого эксперимента; однако, несмотря на исключения и мошенничество с квотами, он привел к снижению и выравниванию вывоза, а также к стабилизации производства в окрестностях отдельных гаваней. Система привилегий для лесопилок просуществовала до 1860 г., но количественные ограничения были сняты уже в 1795 г.

По данным источников, первый рудник в Норвегии появился примерно в 1500 г., но гигантский рост в этой отрасли начался лишь в первой половине XVIII в. Металлургическая промышленность подразделялась на три отрасли: производство железа, осуществлявшееся в основном в районах между Арендалем и Эйдсволлом, где было сосредоточено около 20 предприятий; производство меди, в котором было задействовано около 10 предприятий, расположенных близко друг от друга на территории Северного Эстланна и Трённелага, с крупнейшим центром в Рёрусе; и единственный, но впечатляющий по масштабам серебряный рудник в Конгсберге.

В отличие от сельского хозяйства и лесной промышленности металлургия требовала огромных капиталовложений и квалифицированного труда. К концу периода унии хорошо управляемое железорудное предприятие обладало капиталом в 100—200 тыс. риксдалеров. На ранней стадии основной приток капиталов шел из Дании, причем возглавлял «пайщиков», главным образом зарубежных, сам король. В отрасль вливалась и часть государственных доходов Норвегии. Почти все квалифицированные кадры также были иностранцами, преимущественно немцами. Это касалось как управленцев, так и наиболее важных рабочих специальностей. К середине XVIII в. в норвежской металлургии было занято до 8 тыс. человек, примерно половина из них работала в Конгсберге. Позднее число работников снизилось, прежде всего из-за сокращения добычи и временного закрытия серебряного рудника.

Оценивая масштабы занятости в горном промысле, не следует забывать о ее побочном воздействии. На предприятиях расходовалось много топлива — дров и древесного угля. Их перевозка, а также транспортировка руды и конечной продукции на большие расстояния обеспечивали дополнительную занятость местным крестьянам. Да и сами шахтерские поселки, несомненно, являлись крупными рынками сельскохозяйственной продукции.

В XVIII в. металлургическое производство стабилизировалось. Запасов руды было достаточно, и ее добыча не представляла трудностей, но выжигание древесного угля приводило к большой нагрузке на лесные ресурсы, особенно там, где велась еще и активная торговля древесиной. А потому увеличить производство без подъема цен на уголь было трудно, что в результате сказалось на снижении доходности рудников.

К концу периода унии возникли и некоторые специализированные предприятия: предприятие по добыче соли в Валлё, недалеко от Тёнсберга (1739); четыре стекольных завода — в Нёстетангене и Осе (1740-е гг.), Хюрдале (1755) и Хаделанне (1762) и, наконец, кобальтовый рудник в Мудуме (1776).

Причины появления судоходства в Норвегии, очевидно, следует искать в наличии протяженного побережья, огромном количестве судов, используемых для транспорта, в развитии рыболовства, а также, не в последнюю очередь, в широких масштабах заморской торговли. Несмотря на это, подавляющая часть торговых перевозок в Норвегии в начале XVII в. осуществлялась иностранными судами. Берген был единственным из немногих городов, вовлеченных во внешнюю торговлю, который имел что-то вроде морского флота. Власти стремились исправить ситуацию, предоставляя привилегии норвежским торговым судам в обмен на право реквизировать их во время войны — так называемая система «вооруженных торговых кораблей». Подобные меры были опробованы примерно в 1620 г. и вновь — в 1670-м.

В середине XVII в. ход событий ускорился. Британский Навигационный акт 1651 г. ликвидировал конкуренцию со стороны третьих стран в англо-норвежской торговле. Серия войн между великими морскими державами — Голландией, Англией и Францией — позволила флотам малых стран попасть на рынок морских перевозок. В 1670 г. Норвегия имела около 240 кораблей общим водоизмещением в 22 тыс. регистровых тонн (10 600 лестов). Затем развитие пошло фантастическими темпами. К 1696 г. торговый флот страны увеличился в четыре раза. Судя по всему, этот выдающийся результат был достигнут благодаря норвежским капиталовложениям. На рубеже веков условия для торговли ухудшились, и произошел некоторый спад. Следующий период роста имел место во второй половине XVIII в., когда британский торговый флот оказался парализованным международными конфликтами. В 1750 г. у Норвегии было около 500 судов. К началу войны 1807 г. их число возросло до 1600. По общему тоннажу норвежский торговый флот на 50% превосходил флоты Дании и Шлезвиг-Гольштейна, вместе взятые.

Большинство кораблей торгового флота было приписано к Бергену и городам, расположенным между Линнеснесом и Осло-фьордом. Как и следовало ожидать, суда в основном использовались в перевозке норвежских экспортных товаров, прежде всего рыбы и леса, на рынки Западной и Южной Европы. Судоходство обычно велось в летнее полугодие, а на зиму корабли ставили на прикол. Но с 1750 г. быстро росло число кораблей, курсировавших между зарубежными странами и лишь изредка возвращавшихся на родину. Норвежский торговый флот стоял на пороге превращения в международного перевозчика.

К началу войны в 1807 г. в заморской торговле, как считается, было занято около 12 тыс. норвежцев. Это почти вдвое превышало число работавших на норвежских рудниках. Многие моряки ходили в море лишь в молодые годы, пока не обзавелись семьей. Как и батраки в сельском хозяйстве, они работали за низкую плату, в условиях, близких к крепостническим.

В 1500 г. в пределах нынешних государственных границ Норвегии проживало около 150 тыс. человек. Помимо сельского хозяйства, важным средством к существованию было рыболовство. За счет экспорта вяленой рыбы финансировался импорт зерна. В следующие триста лет население увеличилось в шесть раз. Сельскохозяйственное производство более или менее обеспечивало растущее население, но страна по-прежнему крайне нуждалась в поставках зерна. Эксплуатация рыбных богатств у побережья оптимизировалась во многом благодаря тому, что наряду с треской вылавливали сельдь. Норвежские леса давали огромное количество древесины. Началось освоение минеральных ресурсов. Норвежцы завоевали ведущие позиции в мировых морских перевозках. В целом наблюдалось ускорение роста и диверсификации норвежской экономики.

Увеличение населения и расширение международного рынка, несомненно, представляли собой две важнейшие предпосылки поступательного развития страны. Интенсификация труда позволила увеличить производство соответственно росту населения. Крупные капиталовложения требовались лишь в горнорудной промышленности и судоходстве. Часть капитала поступила из-за границы, но в основном он, похоже, был создан в норвежских городах благодаря внешней торговле рыбой и лесом. Подъем в сельском хозяйстве, рыболовстве и лесной промышленности происходил за счет собственных трудовых навыков, а иностранцы внесли большой вклад в торговлю, судоходство и практически полностью обеспечили становление норвежской горнорудной индустрии.

Современная попытка подсчитать доход от экспортных отраслей норвежской экономики в 1805 г. указывает на их относительную мощь. Рыбы экспортировалось на 2,7 млн. риксдалеров, леса — на 4,5 млн., продукции горнорудной отрасли — на 0,8 млн., а прибыль от морских перевозок составляла 2 млн.

Таким образом, стоимость норвежской продукции в 1800 г. была гораздо выше, чем 300 лет назад. Куда менее очевиден ответ на вопрос, как жил средний норвежец на протяжении этого периода. Ведь необходимо не только подсчитать объемы производства, но и определить, сколько забирало себе государство. Тем не менее средний уровень жизни, судя по всему, возрос. Но что толку в средней цифре, если различия между отдельными категориями населения также увеличились? Мы уже видели, как по мере диверсификации экономики общество становилось более разнородным. Как это повлияло на распределение доходов и личное благополучие?

По сравнению с большинством регионов Европы норвежское общество 1500—1800 гг. выглядит эгалитарным. Поскольку сильной аристократии не было, то такое впечатление могло создаться вполне определенно. Однако, как следует из главы 9, изнутри все это выглядело совершенно по-иному, поскольку в период унии расслоение общества усилилось. Один из аспектов экономического неравенства связан с контролем над ресурсами. Кто владел землей, лесами, рыбацкими лодками, лесопилками, рудниками, кораблями? Неравенство было также результатом фундаментальных различий в правах и обязанностях между социальными группами. В данной главе мы попробуем выявить условия, влиявшие на расслоение общества.

Хальвард Бьёрквик установил, что накануне Реформации корона владела 7,5% земли, аристократия — 13%, церковь — 47,5%, а оставшиеся 32% находились в личной собственности. В нашем распоряжении есть только один отчет об этом, охватывающий всю страну периода унии; он основан на материалах деятельности так называемой Земельной комиссии 1661 г. Согласно этому отчету, доходы от земельного налога (ландскюльд, подробнее речь о нем пойдет ниже) распределялись следующим образом: корона — 31%, аристократия — 8%, церковь — 21%, личная собственность — 40%.

Сразу становится очевидно, что между 1500г. и 1661 г. произошли огромные изменения. Во-первых, площадь королевских земель резко увеличилась за счет церковных владений. В ходе Реформации король конфисковал все земли, принадлежавшие епископам, мужским и женским монастырям. В руках церкви остались только приходские земли, хотя король претендовал и на них. Во-вторых, владения аристократии сократились с 13 до 8 %, а земли в личной собственности возросли с 32 до 40%. Связано это прежде всего с заметным упадком норвежской аристократии. Дворянские семьи вымирали или пополняли ряды крестьянства.

Какая часть находившейся в личном владении земли принадлежала крестьянам, которые ее обрабатывали? За период Средневековья у нас нет таких данных, но из материалов 1661 г. явствует, что под эту категорию подпадала примерно половина земель (19% всех земель). Однако эта доля широко варьировала в различных регионах страны — от нескольких процентов на севере Норвегии до 70—80% во многих районах Агдера и долинах на западе Эстланна. Таким образом, в 1661 г. лишь пятая часть сельскохозяйственных ресурсов Норвегии принадлежала бондам-землевладельцам. Король, а другими словами — государство, держал в руках добрую половину земель.

Если взглянуть на ситуацию в соседних странах того же периода, то выясняется, что в Дании бондов-землевладельцев фактически не существовало. Там треть земли принадлежала короне или находилась в собственности государства; две трети составляли частные поместья, в основном аристократов. В Швеции ситуация была сложнее, поскольку многие земли оставались предметом спора между короной и аристократией. В 1700 г., когда началась распродажа коронных земель, доля земли, принадлежавшей собственникам, составляла примерно 30%. Таким образом, во всех трех странах бонды-землевладельцы представляли собой небольшую группу, хотя ее численность в Швеции и Норвегии была намного выше, чем в Дании. Специфика Норвегии состояла в гораздо большей по сравнению с соседними королевствами доле государственных земель и в гораздо меньшей — земель, принадлежавших аристократии.

Примерно в 1661 г. в распределении земельной собственности возникает масса изменений. Постоянная нехватка средств заставляла короля продавать государственные земли. В ходе первой волны продаж (после 1661 г.) с молотка пошли коронные и монастырские земли. Во время второй волны (1720), после Великой Северной войны, были проданы остатки этих владений. Тогда же произошла и знаменитая распродажа приходских земель — примечательная сделка, в результате которой норвежские церкви перешли в частную собственность. Последняя волна датируется в 1821 г.: государство продавало земли, составлявшие ранее часть доходов приходского духовенства, хотя приусадебные участки самих священников остались в неприкосновенности.

Привела ли распродажа земель короны к появлению системы крупных поместий, или она положила начало свободной крестьянской собственности на землю? В период первой волны король продавал землю большими участками, но не столько аристократам, сколько бюргерам и королевским чиновникам, которые рассматривали ее как хорошее вложение капитала. Лишь в редких случаях крестьяне выкупали собственные фермы. Но затем произошло нечто удивительное. Через сравнительно короткий промежуток времени первое поколение собственников само начало продавать землю, на сей раз небольшими участками и непосредственно крестьянам. Возможно, именно эти события побудили корону в ходе второй волны после 1720 г. продавать землю крошечными участками, предоставляя крестьянам лучшие условия для покупки. Распродажа 1821 г. была намеренно организована так, чтобы приоритет получили арендаторы.

Причины таких изменений в характере земельной собственности начиная с Реформации и до середины XIX в. не совсем ясны. Почему, к примеру, король не позволил датской аристократии поучаствовать в дележе добычи, доставшейся от католической церкви? Здесь следует вспомнить, что до 1660 г. король избирался датской знатью, и ее представители стремились связать его обещаниями, прежде чем согласиться с его восшествием на престол. В ходе этой борьбы за власть норвежские земельные владения служили козырем, который король не хотел отдавать своим оппонентам. Поэтому, когда после 1660 г. распродажа земель стала неизбежной, преимущество при покупке получило главным образом бюргерство. Другим объяснением служит тот факт, что сельское хозяйство — базовая отрасль норвежской экономики — рядом мер было защищено от эксплуатации, а значит, представлялось не слишком привлекательным для инвестиций. Немалую часть «покупателей» первой волны составляли королевские кредиторы, которых вынудили принять землю вместо наличности. Некоторые стремились взять под контроль весьма доходную лесную промышленность, но для этого более эффективным средством стали лесопилочные привилегии 1688 г. Обычные спекулянты перемещали капиталы с места на место по мере появления более доходных предприятий, например во время бума 1690-х гг. в области морских перевозок.

Почему земля в Норвегии была относительно малодоходной? Одна из причин заключалась в том, что еще со времен Средневековья арендатор имел пожизненно фиксированную арендную плату. Другой причиной стало резкое падение ежегодного налога, выплачиваемого крестьянином землевладельцу, — ландскюльда, установленного после Черной смерти, и невозможность его сбора без длительных судебных процедур. Чтобы компенсировать потери, в XVI в. были резко увеличены и переведены на постоянную основу две прежние подати: взнос при вступлении в права аренды и налог, уплачиваемый каждый третий год. Землевладелец, понесший убытки из-за снижения ландскюльда, стремился восполнить их прежде всего за счет вступительного взноса за арендуемый участок, но в 1684 г. власти установили его жесткий предельный уровень — нарушен он был лишь сто лет спустя, в гораздо более благоприятных экономических условиях. Наконец, важно отметить различия между норвежским и датским сельским хозяйством. Ядром датского поместья была большая главная усадьба, которой землевладелец управлял лично на рыночной основе, используя барщинный труд своих арендаторов. Норвегия с ее редким населением и крохотным процентом горожан представляла собой слишком маленький рынок для такого способа ведения хозяйства, а чересполосица дворов затрудняла мобилизацию эффективной рабочей силы из состава арендаторов. Это наряду с куда более важным обстоятельством — наличием многообещающих перспектив для инвестирования в другие отрасли норвежской экономики — означало, что после 1660 г. норвежский крестьянин шаг за шагом продвигался к статусу землевладельца и собственника на свои средства производства.

Уникальная ситуация в области землевладения сложилась в Финмарке. Здесь земля считалась королевским доменом. Однако в 1775 г. власти приступили к разметке, оценке и раздаче земель. И лишь в 1863 г., когда спрос на землю увеличился, государство стало взимать за нее арендную плату.

Три фактора сделали возможным рыбный промысел, ведущийся с небольших судов и простыми снастями. Во-первых, рыбы было огромное количество; во-вторых, косяки подходили близко к берегу; в-третьих, путина продолжалась очень короткое время. Обычно лодка принадлежала одному человеку, а продовольствие и снасти обеспечивали все члены команды в равных долях. Улов делился поровну, но одна из долей предназначалась «за лодку», то есть ее владельцу. В случае если кто-то из команды не мог дать в общий котел ничего, кроме своих рабочих рук, относительно эгалитарная система нарушалась: владелец лодки предоставлял недостающие снасти и соответственно получал большую долю улова. Однако такое случалось редко. Права могли также предъявляться на небольшие заливы, где лов велся сетями, или на богатые рыбой участки вблизи берега. Но в принципе доступ к ловле рыбы с лодок во время сезонной путины был свободным для всех.

Рыбаки участвовали не только в промысле трески, но и в ее разделке. Они потрошили рыбу, подвешивали на шестах для вяления и перевозили в гавани, откуда она поступала на рынки. Основные средства финансирования были сосредоточены в руках владельцев гаваней, им же принадлежали домики, где временно жили рыбаки, и шесты для вяления рыбы.

В период унии с Данией постепенно возрастала роль сельдяных промыслов. В то же время все больше трески, выловленной в водах Южной Норвегии, перерабатывалось в клиппфиск (солено-вяленая рыба). В этих отраслях рыболовства произошли более значительное разделение труда и большая концентрация капитала. Для сохранения сельди использовали соль, а она была дорогим импортным товаром. Требовалось также много бочек, а для укладки в них сельди — мобильная рабочая сила. Поэтому уже на стадии обработки улова купцы начинали собирать необходимые средства и организовывать производственный процесс. Купцы постепенно взяли производство клиппфиска под жесткий контроль, вынудив рыбаков стать простыми поставщиками сырья. На севере Норвегии этот процесс произошел позже, чем на юге.

В сфере сбыта рыболовной продукции купцы обладали полным господством: весь экспорт находился в их руках. Внутренний рынок не представлял такого интереса, поскольку большинство жителей побережья сами удовлетворяли свои потребности, а трудности с транспортировкой ограничивали торговлю рыбой в континентальных областях.

Контроль над лесной промышленностью складывается из трех составляющих: контроль над сырьем (самим лесом под вырубку), его обработка (лесопилки) и продажа (экспорт). До первой половины XVII в. — в период эксплуатации лесных ресурсов на побережье — во всех трех сферах господствовали бонды. Даже если четверо из пяти крестьян были арендаторами — а в некоторых наиболее лесистых местностях их процент был куда меньше, — это мало влияло на объемы вырубки. Согласно закону 1687 г., арендатор мог вырубать лес на половину суммы своего ландскюльда, но землевладельцы не обращали на это серьезного внимания. Установить пилу на водяном приводе стоило недорого, а иностранные покупатели леса заплывали в каждый фьорд и бухту, договариваясь с фермерами напрямую. Таким образом, и доход и прибыли распределялись весьма широко.

В этот первоначальный период корона также испытывала соблазн извлечь некоторый доход из торговли лесом. Король обладал правом приоритета на товары, выставленные для продажи, в том числе и лес.

Он мог также требовать выплаты налогов и пошлин лесом, а как крупный землевладелец — строить лесопилки в наиболее удобных местах. Уже в 1545 г. доски, изготовленные частными лицами, были обложены десятиной; налажен был и сбыт леса, предназначенный королю. Таким образом, в начале XVII в. многие чиновники занимались лесопилением и лесоторговлей от имени короля.

Радикальные перемены в структуре отрасли начались в середине XVII в. Дело в том, что с перемещением рубок в глубь страны крестьяне постепенно утратили контроль над распиловкой и торговлей лесом. Теперь лишь богатые купцы могли обеспечить необходимые капиталовложения и надлежащим образом организовать обработку и сбыт древесины. Бонды распоряжались основными ресурсами, лесом, который постепенно переходил в их руки вместе с собственностью на землю. Лишь изредка, когда возникала необходимость в координации или наращивании производства, бюргеры скупали участки леса. Такое отсутствие интереса к владению лесными ресурсами свидетельствует, что лесоторговцы в достаточной степени контролировали отрасль благодаря своей монополии на лесопиление и сбыт.

Эта монополия встречала полное одобрение короны. Король и находящиеся в его подчинении чиновники перестали обращать внимание на распиловку, получая свою долю прибылей за счет десятины от общего количества произведенных досок, налога на лесопилки и, прежде всего, экспортных пошлин на лес. Взимать пошлину было тем легче, чем меньше существовало лесопилок и экспортных гаваней. Поэтому с 1662 г. бюргеры получили монопольное право на внешнюю торговлю лесом. В 1688 г. в Агдере и Эстланне количество лесопилок, работающих на экспорт, сократили вдвое, и каждая из них получила максимальную квоту на выпуск продукции. Под ликвидацию попали небольшие лесопилки, которыми все еще владели крестьяне. За несколько десятилетий лесопиление и лесоторговля, самые производительные из трех составляющих отрасли, оказались в руках бюргерства.

Большинство горнодобывающих предприятий, во всяком случае самые крупные, были основаны так называемыми товариществами (partisipantskap), члены которых вносили свои доли (именовавшиеся немецким словом «kuxe») и получали возмещение продукцией предприятия. Значительным инвестором был король, а также богатейшие представители датской и норвежской аристократии и бюргерства. Но многие капиталы поступали из-за границы. Во время тяжелого для государства периода финансовых затруднений, сразу после 1660 г., часть королевских долей перешла в руки иностранцев. Но к началу XVIII в. распределение собственности в отрасли стабилизировалось следующим образом. Железоделательными предприятиями, сравнительно небольшими, единолично владели норвежские предприниматели, отвечавшие также и за их работу. С другой стороны, медные рудники принадлежали товариществам, хотя и с большим участием норвежских инвесторов, особенно богатых купцов из Тронхейма. Серебряные рудники в Конгсберге начиная с 1683 г. до их временного закрытия в 1805 г. находились в собственности короны (то есть государства).

Юридический статус большинства рудников и статьи, регулирующие их деятельность, оговаривались отдельными соглашениями, заключавшимися королем. Государство могло предоставлять налоговые или иные льготы для поощрения открытия или поддержания деятельности рудника. Но, с нашей точки зрения, куда интереснее тот факт, что привилегии, предоставленные владельцам рудников, были связаны с нарушением прав других подданных короны. Например, в распоряжение рудника, как правило, предоставлялась окружавшая его территория, а проживавших там бондов обязывали выполнять определенные повинности. Они могли включать поставку древесного угля и других лесоматериалов либо определенное количество дней работы по перевозке продукции. Эти услуги обычно оплачивались, но уровень оплаты был фиксированным и низким. Так что крестьяне не только получали прибыль от рудников; им приходилось фактически их субсидировать.

Большая часть норвежского внешнеторгового флота базировалась в городах и принадлежала их бюргерам. Даже во времена кораблестроительного бума 1690-х гг. мало заметно участие иностранного капитала в финансировании строительства флота. В описываемый нами период наиболее распространенной формой собственности было частичное владение (при котором инвесторы приобретали в собственность часть корабля). Таким образом, даже мелкие собственники имели возможность вкладывать деньги в торговый флот, и огромные риски, связанные с этой отраслью, в какой-то степени распределялись равномерно. Поэтому структура собственности в области морских перевозок была «демократичнее», чем в горнорудной промышленности. Все указывает на то, что основная часть весьма значительных капиталовложений состояла из излишков, образовавшихся благодаря экспорту рыбы и леса.

В данной главе мы рассмотрели все отрасли экономики, выясняя, кто и каким образом их контролировал. Мы подробно рассказали о собственности, трудовых ресурсах, управлении. Это позволило нам выявить связи между экономикой и различными социальными группами.

Основной водораздел, очевидно, проходит между массой простых людей, с одной стороны, и весьма малочисленной элитой — с другой. К первым относится прежде всего население сельских районов: именно на его долю приходился основной объем физического труда во всех отраслях экономики. Элита жила в городах, контролируя почти все производство за исключением сельского хозяйства (кроме нескольких поместий), вырубки леса и лова рыбы. Под контролем элиты находились и все сколько-нибудь доходные виды торговли. Городское бюргерство входило в элиту; эту элиту обычно определяют как норвежскую «крупную буржуазию» или «патрициат». Она, как мы покажем ниже, включала и определенную часть чиновничества.

Другие группы населения также различались — весьма значительно — по своему благосостоянию. Действительно, никак не поставишь на одну доску богатого бонда из Хедмарка с принадлежавшими ему полями и лесами и поденщика, возможно, не владевшего даже крохотным домиком, в которой он жил. Существовали также большие региональные различия, например между богатыми областями Эстланна и Трённелага и типичными районами мелкого землевладения в Западном Агдере и Северной Норвегии. Не следует преувеличивать эгалитарные черты норвежского сельского общества — и в его социальной иерархии, и в региональной структуре. В этом смысле Норвегия мало чем отличалась от остальной Европы.

Особенность Норвегии заключалась в том, что население в целом было занято разнообразными видами деятельности. Очень немногие бонды посвящали себя исключительно земледелию или рыболовству, становились профессиональными лесорубами или моряками. В городах встречались бонды и хусманы, которые также занимались рыболовством, рубкой леса, судоходством и т.д. Характерная черта распределения норвежской рабочей силы — занятость сразу в нескольких сферах деятельности. Главным объяснением этому, как мы показали в предыдущей главе, служит тот факт, что большинство видов экономической деятельности имели сезонный характер. Можно обнаружить лишь два небольших исключения из общего правила: это, во-первых, квалифицированные рабочие норвежских рудников и профессиональные ремесленники, во-вторых — часть моряков, не имевшая побочных занятий.

Фроланнский железный рудник был основан в 1763 г. Хансом Хагерупом и расширен при магистрате Хансе Смите, купившем его в 1786 г. В королевской лицензии, необходимой для создания предприятия, подробно описывалась окружающая местность, а также проживавшие там крестьяне, которых обязывали предоставлять определенные товары и услуги, например, обспечивать производство древесным углем. Хотя крестьянам за это платили, возможностей для злоупотреблений было много. Ситуация усугублялась, если владелец предприятия одновременно занимал должность местного магистрата, обладавшего властью над этими же крестьянами. Во время «волнений Лофтхуса» 1786—1787 гг. против Смита выдвигались серьезные обвинения в коррупции и превышении власти (с рисунка Л. Берга, 1831).

С точки зрения общеевропейской перспективы удивительно, что страна с такой сбалансированной экономикой и активной заморской торговлей имела столь низкий уровень урбанизации. Возможно, объяснение следовало искать в том, что Норвегия производила лишь сырье. Однако более внимательное изучение фактов показывает, что это не так. Да, страна экспортировала в основном оптовую продукцию со скромной добавленной стоимостью, другими словами — полуфабрикаты. Но суть в том, что обрабатывалась продукция в основном в сельских районах, а главным источником трудовых ресурсов служило крестьянство. Города выполняли прежде всего функции перевалочных пунктов. Такая односторонняя деятельность препятствовала их росту и развитию производства отечественных товаров, предназначенных для населения с покупательной способностью выше средней. Богатые, но малочисленные представители норвежского патрициата покупали большую часть предметов роскоши за границей. Вклад норвежского ремесленного производства оставался сравнительно скромным.

Все вышеизложенное позволяет утверждать, что взаимоотношения между «низшим» и «высшим» классами в Норвегии не были чисто феодальными, то есть они не основывались на контроле над землей. Подобные взаимоотношения существовали, но они регулировались, постепенно сойдя на нет к концу периода унии. В этом Норвегия заметно отличалась от остальной Европы. Наиболее важную роль играли торговые отношения между большинством населения и бюргерами. Меньшая по численности группа, прежде всего квалифицированные рабочие на рудниках и заводах, а также простой люд в городах трудились по найму, обслуживая тот же высший класс.

Большинство городов обладали исключительным правом торговли в пределах четко определенной окрестной территории. Торговля организовывалась таким образом, чтобы привязать бонда к одному-единственному купцу в ближайшем городе. Этому купцу он поставлял товары на продажу (рыбу, лес и т.д.) по ценам, которые тот устанавливал. От этого же купца он получал и необходимые ему товары, прежде всего зерно для личного потребления. Перейти от одного купца к другому было непросто, а если крестьянин оставался ему должен — практически невозможно. Те, кто истолковывали эти торговые отношения как эксплуататорские, подчеркивали именно неограниченное право купца диктовать цены и постоянно держать крестьянина в долговой кабале. С другой стороны, купец зависел от своих клиентов, поставлявших необходимые товары. В результате он вступал с ними в личные патерналистские отношения. Ключом к ситуации являлся кредит. Купец обладал достаточными ресурсами, чтобы уберечь своих клиентов от худших последствий экономических спадов, по причине ли неурожаев, оскудения рыбных богатств или проблем на зарубежных рынках. Но для предоставления кредита купцу были необходимы долгосрочные отношения с клиентами.

Таким образом, мы видим, что простой норвежец пользовался преимуществами двух «страховочных сетей». Во-первых, его экономические риски смягчались наличием побочных занятий. Во-вторых, купля-продажа была организована таким образом, что бюргеры располагали экономическими возможностями для предоставления кредита в трудные времена. Сложившиеся торговые взаимоотношения, несомненно, имели свои недостатки с точки зрения бонда, но в широком смысле это было рациональное решение для людей, которым приходилось постоянно бороться со стихиями на северном краю Европы.

Если бы торговые отношения между простым народом и бюргерами имели эксплуататорский характер, следовало бы ожидать недовольства и конфликтов между двумя сторонами. Существует немало свидетельств о том, что положение бондов-рыболовов Северной Норвегии вызывало сочувствие, но нет никаких данных о том, что последние, а также их соотечественники на юге хоть раз поднимали восстание против бергенских купцов. Мы можем обнаружить такие конфликты в Агдере и Эстланне. Наиболее известное восстание, направленное против купцов — так называемое движение Лофтхуса, — произошло в Агдере в 1780-х гг. Стоит отметить, что оно пришлось на крайне тяжелые годы, под конец периода унии. Протест был направлен скорее против определенной ситуации, чем против самой системы.

О трудовых отношениях мы знаем меньше, к тому же почти все имеющиеся данные относятся к положению на рудниках в конце рассматриваемого периода. Чем определялся размер зарплаты: традицией, диктатом работодателей, или он отражал спрос и предложение? Многое позволяет предположить, что обычаи имели важное значение. Это не позволяло рабочим пользоваться благоприятной конъюнктурой, но защищало их от внезапного понижения заработка. В качестве такого же буфера на случай депрессии можно рассматривать и хлебные лавки, создававшиеся на многих предприятиях. Там рабочие покупали продукты и другие товары по стабильным и даже в какой-то степени субсидированным ценам. То, что, несмотря на это, на рудниках и металлургических заводах происходило больше волнений, чем среди крестьянства, можно объяснить тем обстоятельством, что здесь у рабочих почти не было побочных занятий на случай, если их предприятие сталкивалось с трудностями. Рудники в целом работали на полную мощность, поэтому при спаде на рынке, истощении недр и отсутствии новых разработок возникали большие проблемы. Кроме того, управление рудниками было сложным процессом, а это открывало путь для некомпетентности и коррупции. Тем не менее по международным стандартам условия труда на норвежских рудниках можно назвать стабильными и неплохими.

Все вышесказанное позволяет полагать, что в отношениях между двумя основными социальными группами в рассматриваемый нами период не проявлялось особых признаков эксплуатации одних другими.

Во-первых, в Норвегии почти отсутствовала феодальная или помещичья эксплуатация — обычное явление для остальной Европы. Во-вторых, экономические отношения между большинством населения и городской элитой базировались на торговле, а не на покупке рабочей силы. В обоих случаях стороны зависели друг от друга, и внеэкономическое принуждение не играло большой роли. Это, однако, побуждает нас начать исследование в новом направлении: каковы были отношения государства с этими крупнейшими социальными группами? Может быть, эксплуатацию осуществляло само государство? И кто в таком случае использовал государство в собственных целях?

Давайте на минуту поставим себя на место типичного норвежца — бонда конца XVII в. Этот человек едва ли осознавал свою принадлежность к государству или к другой крупной социальной общности. Наоборот, он казался себе «мелкой сошкой», имеющей мало прав и много обязанностей, стоящей лицом к лицу с чужеземной администрацией или властью. Его видение мира было двухмерным. В далеком Копенгагене находятся король и центральная администрация. Он мало что знал о них, но тем не менее они внушали ему как благоговейный трепет, так и доверие. У себя, в Норвегии, в повседневной жизни он имел дело с королевскими слугами, священником, сборщиком налогов или с сельским судьей. Именно они выдвигали различные требования от имени государственной власти, и к ним он не испытывал ни любви, ни доверия.

Что это: реалистический взгляд или карикатура?

Анализируя период мира — 1680—1691 гг., мы видим, что из всего дохода Дании-Норвегии примерно 10% шло на содержание короля, его семьи и двора (в общей сложности несколько сот человек), находившихся в Копенгагене, не менее 60% бюджета составляли расходы на армию и флот, и 10% — жалованье королевским чиновникам. Это означало, что на все остальные потребности приходилось лишь 20% доходов. Выходит, государство по сути представляло собой лишь блестящий двор и расточительную военную машину?

По нашей оценке, в конце XVII в. в Норвегии на государственной службе состояло около 1500 чиновников. Из них приблизительно 600 человек были военными, а 400 — духовными лицами. Похоже, главными задачами служилых людей короля в Норвегии было «отдавать приказы» и «идейно воспитывать» население.

Иными словами, роль государства была невелика, и, кажется, сводилась к перераспределению ресурсов от бедного большинства к богатому меньшинству. Очевиден контраст с нашим нынешним государством, главная функция которого состоит в концентрации ресурсов и их равномерном распределении. Естественно, возникает вопрос: а не находилось ли государство в XVII в. под контролем небольших социальных групп, использовавших его как средство эксплуатации остального населения? И если так, то что это были за группы? Король и придворная аристократия? Государственные чиновники? Военные? Ниже мы познакомимся с Датско-норвежским государством, его развитием в период с 1536 г. до конца XVII в. и последующим укреплением. Затем мы исследуем его социальную базу. Наш анализ покажет, что упрощенное схематичное изображение, представленное в этом вступительном разделе, следует заменить куда более сложной картиной.

С конституционной точки зрения период унии четко делится на два этапа. До 1660 г. в Дании-Норвегии существовала выборная монархия. После смерти короля его преемник избирался государственным советом на определенных условиях, изложенных в официальном соглашении — handfesting. Даже при том, что трон всегда «доставался» старшему наследнику мужского пола, борьба за это соглашение давала государственному совету реальную власть. Он состоял из представителей датской аристократии, и хотя до 1640-х гг. король формально имел право назначать его членов, на деле они выбирались самим советом. Члены совета занимали высшие государственные посты. Таким образом, правящий режим можно охарактеризовать как «дворянскую монархию» или «конституционалистскую власть государственного совета» (см. главу VII).

Другие социальные группы формально также имели право участвовать в управлении государством. Сословное деление общества на дворянство, духовенство, горожан и крестьян уходило корнями в период Средневековья. В Дании в рассматриваемый нами период крестьянского представительства уже не было, но в Норвегии дело обстояло иначе. В обеих странах представители различных сословий созывались на собрания для принесения присяги королю и престолонаследнику, избранным Государственным советом. Время от времени собрания сословий использовались и в более конкретных политических целях, например для санкционирования чрезвычайных налогов. Но созывал собрания сословий сам король. И при принятии решений они редко брали инициативу на себя. Осенью 1660 г. именно датское собрание представителей сословий стало ареной государственного переворота, упразднившего Государственный совет и установившего абсолютистскую наследуемую монархию. После войн 1657—1660 гг. финансы королевства были подорваны, однако дворянство отказалось расстаться с традиционным освобождением от налогов и другими привилегиями. Было выдвинуто предложение сделать монархию наследственной, с чем под давлением военной силы дворянство согласилось. Это означало конец Государственного совета и соглашений, которые он заключал с королями перед коронацией. «Королевский закон» 1665 г. представлял собой письменную конституцию. Власть короля объявлялась абсолютной; единственные ограничения, которые накладывались на монарха, сводились к верности лютеранскому вероисповеданию, запрету нарушать территориальную целостность государства и обязанности поддерживать принцип наследования престола и собственную абсолютную власть.

Установление абсолютизма произошло внезапно и в драматической форме, но он имел весьма глубокие корни. В ходе экономического развития бюргерство окрепло, тогда как аристократия и соответственно ее монополия на высшие посты в государстве, напротив, ослабли. В немалой степени это проявилось в Норвегии. Кто же правил в этой части королевства от лица короля и Государственного совета? И какой объем ресурсов они были способны мобилизовать для государственных нужд?

Доходы короля впервые резко возросли после конфискации церковных владений во времена Реформации. Повторное заселение ферм, покинутых во время эпидемии Черной смерти и увеличившаяся арендная плата привели к дальнейшему росту этих доходов в течение XVI в. Но все же они определялись прежде всего уровнем налогообложения и таможенными пошлинами. В Средние века помимо десятины существовал только один налог — лейданг, заменявший военную службу. Однако, если того требовали особые обстоятельства, король мог вступать в переговоры с подданными о так называемых «чрезвычайных налогах». В XVI в. такие налоги вводились все чаще и чаще. 1625 год стал началом периода постоянного высокого налогообложения. Это было напрямую связано с военными делами. Дополнительные налоги во время «Цесарской войны» 1625—1627 гг. и «Ганнибаловой войны» 1643—1645 гг. в пять-десять раз превышали налогообложение в мирные 1615—1620 гг., да и после этих великих потрясений они уже не вернулись на прежний уровень. В XVI в. важным источником королевских доходов стали таможенные пошлины на импорт и экспорт, но и здесь гигантский рост произошел в следующем столетии. В 1630-х гг. таможенные ставки были существенно повышены, причем крупнейшим источником дохода служили пошлины на вывоз леса. В течение десяти с небольшим лет доход от таможенных пошлин, подобно налоговым поступлениям, вырос в пять-десять раз. А значит, в целом мы видим колоссальное увеличение доли экономических ресурсов Норвегии, присваиваемых государством, — что, очевидно, не могло не отразиться на состоянии административного аппарата.

В XVI—XVII вв. крупнейшая административно-территориальная единица в Норвегии называлась леном или округом. Во главе стоял ленсман. После 1536 г. лены получали только аристократы, причем 90% из них составляли датчане. Главная задача ленсмана сводилась к сбору королевских доходов в своем округе: десятины, штрафов, земельных и других налогов, таможенных пошлин и т.д. В его обязанности входило также военное руководство и надзор за судебной системой и церковью. Как мы уже упомянули, в период с 1536 по 1660 г. королевские доходы радикально увеличились. Но какая их часть оседала в недрах административной системы? Это в огромной степени зависело от условий, на которых осуществлялись административные назначения. Необходимость вознаграждать верных слуг побуждала короля «нарезать» страну на множество округов и предоставлять ленникам право распоряжаться всеми доходами. С другой стороны, интересам сильной монархии более соответствовала система немногочисленных крупных округов, управляемых в соответствии с одним из двух принципов. Согласно первому принципу, владелец лена обеспечивал королю фиксированную сумму поступлений, а остальные доходы оставались в его распоряжении. Второй принцип состоял в том, что ленник получал жалованье, остальные доходы после подведения баланса передавались королю. Обе системы уходили корнями в Средние века (см. главу VII). В период аристократического правления до 1660 г. прослеживается тенденция к укрупнению ленов и выработке таких условий назначения ленников, которые давали королю большую долю резко возросших доходов. Но это ни в коей мере не отменяет того факта, что в течение всего рассматриваемого периода норвежские округа служили крупнейшим источником дохода для датских аристократов-ленников.

Таким образом, король держал ленников в финансовой узде. Кроме того, было еще одно обстоятельство, способствовавшее ослаблению их позиций в отношениях с монархией. Долгое время владельцы ленов для управления округами держали слуг недворянского происхождения — фогдов. Они практически занимались сбором доходов, выполняли прокурорские функции и приводили приговоры в исполнение. Управляемые ими земли постепенно превратились в единицы административно-территориального деления более низкого, чем лены, уровня — так называемые фогдери. Поскольку с большинством жалоб на власти подданные короны обращались к фогдам, королю необходимо было установить контроль и над ними. Постепенно король сломал отношения патронажа между владельцами ленов и фогдами, с одной стороны, и фогдами и другими мелкими чиновниками — с другой. Фогды были превращены, по удачному выражению Рольфа Фладбю, «из слуг ленников в фогдов Его королевского величества». Король требовал личной преданности от своих фогдов, мог смещать их с поста, и, в конце концов, получил и право на их назначение.

Реформа, или укрепление, административного аппарата шла по трем важнейшим направлениям, на каждом из них ослабляя влияние ленников. В конце XVI — начале XVII в. в Норвегии была восстановлена эффективная централизованная юридическая система. В сельских районах действовали бюгдетинги (коммунальные собрания), где крестьяне играли роль присяжных при помощи, а затем и под руководством грамотных и юридически компетентных соренскриверов (сельских судей). В городах местные собрания состояли из бургомистра и членов городского совета. В сельской местности собранием руководил фогд, в городе — бюфогд. Апелляции первой инстанции из этих судов направлялись девяти лагманам страны, а оттуда в «Собрание господ», то есть в Верховный суд. «Ландслов» Магнуса Лагабётира, созданный в XIII в., продолжал действовать. Он был переведен на датский язык, расширен путем добавления новых законов и в 1604 г. издан в качестве Кодекса норвежского права Кристиана IV.

Второе направление было связано со сбором таможенных пошлин. Почти одновременно с резким повышением таможенных пошлин в 1630-х гг. их сбор был исключен из компетенции фогдов и передан специальной таможенной службе, находившейся под прямым контролем короля.

Третьим направлением стало создание норвежской армии. В войнах 1563—1570, 1611—1613 и 1625—1629 гг. были предприняты попытки использовать традиционный созыв крестьянского ополчения под предводительством ленсманов. Такая система работала плохо, и в 1640 г. правительство всерьез занялось организацией норвежской армии из крестьян-рекрутов под командованием профессиональных офицеров. Эта армия с самого начала была под командованием наместника. Таким образом, аристократы-ленсманы — прежняя военная каста — были отодвинуты на обочину.

Таковы некоторые первые признаки развития административной системы, направленной на создание единой государственной службы, напрямую связанной с центральным аппаратом в Копенгагене. Дворяне-ленсманы были вынуждены смириться с ограничением и подрывом своих властных полномочий в сфере местного управления задолго до того, как в 1660 г. была ликвидирована монополия государственного совета на центральную власть.

Поневоле возникает искушение увидеть здесь причинно-следственную связь: новые военные технологии и участившиеся войны требовали все больших государственных финансов. Это означало необходимость увеличения поступлений в казну и укрепления управленческого аппарата для их сбора. Расширение администрации привело к нарушению равновесия между королем и советом в пользу первого и обусловило конституционные изменения 1660 г. Несомненно, существовала тесная хронологическая связь между войнами и мобилизацией ресурсов со стороны государства; кроме того, как мы видели, военные расходы составляли основную статью бюджета страны. Но кое-что — например, крупнейшие реформы судебной системы 1600 г. или участие монархии в экономической деятельности — не укладывается в эту простую схему. Наверное, войны следует рассматривать как факторы временного ускорения долгосрочной тенденции, отличительной чертой которой было растущее участие государства в различных сферах общественной жизни.

За установлением абсолютизма в 1660 г. последовали серьезные изменения на всех уровнях системы управления. В центральной администрации на смену аристократам-чиновникам пришли «коллегии» — нечто вроде министерств. Чиновники, входившие в коллегию, обладали равным статусом, а их функция заключалась в передаче проектов решений в высшие инстанции. Такая система обеспечивала более профессиональный подход к ведению государственных дел. Характер подчиненного королю органа власти, который можно уподобить правительству, со временем менялся. Непосредственно после 1660 г. существовала так называемая Статс-коллегия. Затем появился Тайный совет (Geheimekonseilet, или просто Konseilet). К концу периода унии король управлял в основном при помощи своей личной канцелярии — кабинета. Другими словами, абсолютные монархи правили через посредство различных групп советников, которые они собирали вокруг себя: от самой широкой (Статс-коллегии) до самой узкой (кабинета). В течение длительных периодов, особенно при слабых королях вроде Фредерика V (1746—66) и Кристиана VII (1766—1808), реальная власть принадлежала таким группам советников.

Что касается местного управления, то здесь прежние главные лены, претерпевшие некоторые изменения, были переименованы в стифтамты, или губернии (Акерсхус, Кристиансанн, Бергенхус, Тронхейм). Они, в свою очередь, делились на три-четыре округа — амта, и стифтамтман (губернатор) руководил самым большим из них. Помимо своих обязанностей в качестве амтмана (главы) округа, он руководил другими амтманами, отвечал за управление торговыми городами и совместно с епископом соответствующей епархии выполнял церковно-административные функции. В амт входили две административные единицы — фогдерии для сбора доходов и полицейских функций и соренскриверии для отправления судебных функций. В 1660-х гг. Норвегия состояла из 4 стифтамтов, 12 амтов, 55 фогдерий и 65 соренскриверий. К концу периода унии в стране было 16 амтов, 45 фогдерий и 54 соренскриверии. Это административное деление не включало два графства и один баронат. Количество приходов за тот же период возросло с 260 до 350. В целом период абсолютной монархии отличался высокой степенью стабильности. Эти новые ведомства, возникавшие в XVII—XVIII вв., обычно получали собственное административное деление и границы юрисдикции.

Отсутствие единства и координации внутри администрации было поразительным и, возможно, преднамеренным: система, построенная по принципу «разделяй и властвуй», позволяла сосредоточить все бразды правления в одних руках — абсолютного монарха в Копенгагене. Исследования показали, что центральная администрация лишь изредка обладала знаниями и властью, достаточными для проявления собственной политической инициативы. Она обычно исходила от местных властей или от подданных в Норвегии. Во многих случаях инициаторами решений выступали стифтамтманы. Конечно, нельзя сказать, что центральная администрация в Копенгагене вела себя пассивно, но ее роль по большей части заключалась в адаптации исходящих из Норвегии предложений к существующим законодательству и практике.

Хотя в результате переворота 1660 г. дворянство утратило прежние позиции, это ни в коем случае не означало, что влияние его представителей в администрации ослабло. В течение всего периода абсолютизма дворяне преобладали в центральном аппарате и фактически обладали монополией на высшие посты в Норвегии. Вскоре после установления абсолютной монархии король создал «новую аристократию», учредив титулы графов и баронов, которые получали в качестве поощрения представители как старой знати, так и растущей буржуазии. В Норвегии Ярлсберг и Ларвик стали графствами (сегодня они вместе составляют округ Вестфолл), а частное поместье в Суннхордаланне получило статус бароната Розендаль. В остальных случаях все эти титулы мало что значили.

Теперь мы можем подвести некоторые итоги исследуемого процесса. Во-первых, к моменту установления абсолютной монархии в 1660 г. претензии государства на норвежские ресурсы резко возросли, особенно после 1625 г. Усилилось налоговое бремя, таможенные пошлины взлетели до небес. В течение остального периода абсолютизма доходы, получаемые из Норвегии, несколько выровнялись, особенно в соотношении с численностью населения и уровнем экономического роста. В XVII в. параллельно с общим усилением налогового бремени шло укрепление административного аппарата, достигшее кульминации в период абсолютизма. Такое развитие, несомненно, было обусловлено множеством сложных причин. Увеличение численности населения и усложнение структуры общества породили необходимость в новых разнообразных услугах со стороны государства. Активная внешняя политика и конфликты с другими государствами требовали огромных военных расходов. В борьбе между королем и государственным советом чаша весов склонилась в сторону королевской власти.

Прежде чем исследовать взаимоотношения государства с социальными группами норвежского общества, отметим, что в эпоху абсолютизма государство создало одну из этих групп, а именно норвежское чиновничество. Что сплотило служилых людей короля в единое сословие? В течение всего исследуемого периода значительную часть духовенства в Норвегии составляли урожденные датчане. Ленсманы, а затем и стифтамтманы также обычно являлись представителями датской аристократии; лишь немногие из них осели в Норвегии. Большинство фогдов и сельских судей — соренскриверов происходили из рядов датских бюргеров. В горнорудной отрасли и особенно в армии существовала сильная немецкая прослойка. Столь тесная сплоченность этой необычной и сложной по составу группы стала результатом нескольких факторов. Во-первых, во второй половине XVII в. бурный рост этой группы прекратился. Государственные посты стали передаваться по наследству, и владевшие ими семьи «пустили корни» на местах. Этому во многом способствовала деловая активность и обладание недвижимостью.

Во-вторых, сыграла свою роль социализация индивида на государственной службе. Университетское образование требовалось лишь для священников. Только в 1736 г. для судейских был введен экзамен по юриспруденции. В других случаях получали образование и обучались профессии прямо на службе, начиная трудовую деятельность с низших постов, и здесь семейные связи, контакты и дружба играли решающую роль. Активный рост материального благосостояния и повышение социального статуса чиновничества, особенно в XVIII в., усилили его обособление от остального общества благодаря бракам внутри самой группы и наследованию. Доходы чиновников обычно складывался из жалованья, оплаты за различные административные функции. Кроме того, он не платил за предоставляемое ему казенное жилье. В период абсолютизма последняя категория бюджета резко увеличилась в результате роста населения и расширения сфер административной деятельности. Тот факт, что численность самой группы возросла незначительно — с 1200 чиновников высокого ранга в 1660 г. до приблизительно 1800 к концу периода унии с Данией, — только усиливал ее обособленность. Несомненно, в социальном плане чиновничество было тесно связано с бюргерством, формируя высший класс. Представителей этого класса называли в Норвегии «kondisjonerte» («принадлежащий к высшим слоям») или «standspersonen» («люди с положением»). Но в своем официальном качестве чиновничество выполняло задачи, отдалявшие его от других групп норвежского общества. А теперь рассмотрим, каким образом государство взаимодействовало с двумя важнейшими из этих групп — бюргерством и бондами.

Пожалование короной преференций городам и бюргерам началось задолго до периода абсолютизма. Издавна корона пыталась ослабить позиции ганзейских купцов в норвежской заморской торговле. Временами ей удавалось добиться этой цели путем протекционизма и поддержки отечественных конкурентов ганзейцам. Два конкретных примера такого рода относятся к XVI и началу XVII в.: во-первых, бюргерство добилось значительных полномочий в сфере самоуправления; во-вторых, оно получило фактическую монополию на некоторые виды экономической деятельности.

Тем не менее первый крупный прорыв был связан с установлением абсолютизма. В 1661 г. норвежские подданные провозгласили короля абсолютным монархом, и тогда представители бюргерства выдвинули одно за другим несколько требований. Ответ короля последовал в 1662 г. в виде так называемых «Общих привилегий городов». Среди них был пункт, предоставлявший бюргерству единоличное право на торговлю и ремесла по всей стране. Исключения были сделаны лишь для ремесел, разрешенных в сельской местности, и обменных сделок между крестьянами (обычно связанных с ежегодными ярмарками и аналогичными мероприятиями). Особое значение имели предоставленная городам монополия на всю экспортно-импортную торговлю и разрешение заниматься торговлей и ремеслом («бюргерскими» профессиями) только лицам, имеющим патент бюргера. Эти общие привилегии во многом компенсировали частичную потерю прав местного самоуправления при новом режиме. В последующие годы принципы, сформулированные в «Общих привилегиях», были включены в Грамоты о привилегиях, предоставляемые отдельным городам.

Следующей крупномасштабной инициативой в интересах буржуазии стало введение лесопилочных привилегий в 1688 г. Как уже отмечалось, жесткое регулирование лесопиления осуществлялось таким образом, чтобы способствовать контролю бюргерства над деревообрабатывающей промышленностью — в дополнение к экспортной торговле лесом, уже находившейся в его руках.

Однако приблизительно в 1700 г. ветер, судя по всему, переменился. В начале XVIII в. произошла череда конфликтов между бюргерами официально утвержденных торговых городов и теми, кто покинул города и вел свое дело в так называемых складских местах (ladesteder, буквально — «места погрузки»). В итоге несколько таких «мест» попытались получить статус городов, внеся тем самым элемент конкуренции в сферы торговли и размещения торговых пунктов. Власти явно положительно отнеслись к нарушению ярко выраженной географической концентрации буржуазных профессий и удовлетворили прошения таких складских мест, как Арендаль, Молде и Кристиансунн. Тем самым они подрывали могущество «материнских» городов крупного бюргерства — Кристиансанна и Тронхейма.

В XVIII в. власти неоднократно вмешивались в торговые отношения между крестьянами и бюргерами, покупавшими у них лес и рыбу. Этот процесс начался в 1697 г. с сокращения долга крестьян-рыбаков Северной Норвегии бюргерским купцам. Более драматично протекали конфликты в Эстланне в 1770-х гг. и в Агдере во время восстания Лофтхуса 1786—1787 гг. В обоих случаях власти прислушались к жалобам крестьян на притеснения со стороны бюргерства. В XVIII в. государство также все более открыто выступало против городских цехов. Эти организации ремесленников, самостоятельно регулирующие свое членство, теперь рассматривались как препятствие свободной конкуренции, росту занятости и снижению цен на товары. В целом можно отметить, что отказ от меркантилистской политики в торговле и промышленности, имевшей место в конце XVII в., соответствовал требованиям широкой общественности Норвегии, тогда как бюргерство встретило его со смешанным чувством и вынуждено было смириться с частичным ущербом для своих интересов.

Вряд ли можно утверждать, что власти предоставляли норвежскому крестьянству статус привилегированной общественной группы в течение всего периода, когда оно составляло подавляющее большинство среди тех подданных, кто нес основное бремя налогов и обязательных услуг в пользу государства. Но на деле с конца XVII в. шел процесс, который должен был вызвать у самих крестьян ощущение прогресса в деле защиты ими некоторых своих привилегий.

Во-первых, речь идет о самом налоговом бремени. Вплоть до установления абсолютизма в 1660 г. существовала долгосрочная тенденция к резкому росту налогов. Соответствующая система оценки налогообложения отсутствовала. Была сделана попытка взимать одинаковую сумму с каждого бонда (подушный налог), но затем постепенно ввели своего рода прогрессивную шкалу. Крестьян разделили на несколько групп в соответствии с размером их усадеб. Однако настоящий прорыв произошел лишь в 1660-х гг., когда была принята налоговая система, непосредственно основанная на оценке стоимости продукции каждой фермы и двора. Поскольку этот показатель не учитывал изменений в сельском хозяйстве на протяжении XVII в., в 1665—1669 гг. был создан земельный регистр, включавший дополнительную информацию, необходимую для новых расчетов. Прежняя оценка продолжала использоваться для исчисления ренты, выплачиваемой арендаторами землевладельцам, а современная оценка налогов легла в основу подсчетов размера причитающегося налога. Таким образом, начиная с 1660-х гг. большая часть налогов была связана с землей и выплачивалась крестьянами в соответствии с более или менее справедливой оценкой.

Нынешние историки в целом считают, что вплоть до 1720 г. уровень налогов оставался хотя и высоким, но стабильным, если не считать резких взлетов во время войн 1675—1679 и 1700—1720 гг. В 1723 г. был разработан новый земельный регистр с целью модернизации регистра 1665 г., который уже продолжал действовать 60 лет. Но в данном случае страх перед ростом налогообложения пересилил стремление к более справедливой оценке, и в результате интриг со стороны части чиновников и общей оппозиции крестьянства регистр 1723 г. был положен под сукно. В 1746 г. власти прекратили рассылку ежегодных налоговых требований, признав тем самым, что на практике налог должен остаться фиксированным.

Ситуация изменилась после гигантского увеличения национального долга в результате военных расходов в период Семилетней войны (1756—63). В 1762 г. в Дании и Норвегии был введен дополнительный налог, основанный на подушном принципе. Он представлял собой фиксированную сумму, которую должен был выплачивать каждый достигший 12-летнего возраста. В Норвегии налог вызвал сильное недовольство. Его кульминацией стали «войны стриларей» (стриларями называют жителей прибрежного региона к северо-западу от Бергена), когда крестьяне заставили стифтамтмана вернуть уплаченный налог. В последующие годы власти отказались от преследования уклонявшихся от выплаты этого налога, а в 1772 г. его вообще отменили на территории Норвегии. Возможно, непосредственным поводом для мятежа послужили экономические трудности, но по сути это было политическое движение. Крестьяне не соглашались с любыми налогами, кроме тех, что они традиционно платили. Лишь после 1800 г. мы сталкиваемся с новой попыткой правительства увеличить налоговые поступления из Норвегии — на сей раз более успешной. Но следует подчеркнуть тот факт, что в результате постепенного роста цен и падения покупательной способности денег в XVIII в. реальное налоговое бремя сократилось. Таким образом, у бондов были серьезные основания считать себя привилегированным сословием в том, что касалось уплаты налогов.

Если города еще со Средних веков обладали значительной степенью самоуправления, то сельские районы, как обычно считается, получили его лишь по законодательству о местном управлении 1837 г. Как мы уже видели (глава VII), это не совсем верно.

Прихожане издавна владели или по крайней мере отвечали за местную церковь и дом священника с участком земли. Они сами выбирали церковных опекунов, следивших за зданиями и распоряжавшихся доходами. Это давало опекуну немалую власть, например, в том, что касалось материального благосостояния приходского священника. Когда в 1723 г. король предъявил свои права на церкви и начал продавать сами церкви и земельные участки при них, обязанности опекуна, связанные с содержанием церкви, потеряли свою актуальность, но он продолжал управлять пасторским домохозяйством.

Представители общественности участвовали и в деятельности местной судебной системы, заседая в качестве присяжных в бюгдетингах. После того как бюгдетинги в конце XVI в. попали под контроль соренскриверов, эти полномочия приобрели в основном символическое значение. Но в рамках широкомасштабных судебных реформ 1790-х гг. для рассмотрения гражданских дел в первой инстанции были созданы арбитражные комиссии, членами которых вновь стали бонды.

Это означало временную приостановку важного процесса, проходившего в XVIII в. В соответствии с указами о создании государственных начальных школ 1739—1741 гг. каждый приход отвечал за собственные школы. Управление школами возлагалось на школьные советы, в состав которых наряду с приходским священником входили бонды. Существует немало оснований в пользу того, что именно бондам принадлежала реальная власть в этих советах, поскольку они принимали решение о школьном бюджете. В 1741—1790 гг. каждая норвежская епархия установила собственную систему помощи бедным. При этом имела место та же процедура, что и в управлении школами. В каждом приходе создавался свой совет из представителей крестьянства, и поскольку бонды несли основное бремя расходов на помощь бедным, им принадлежало решающее слово в административных делах. Таким образом, по отдельным вопросам местное самоуправление существовало и до 1837 г. Начиная с 1740-х гг., после периода упадка, включавшего и распродажу церквей 1723 г., местное самоуправление быстро возрождалось по мере того, как на него стали возлагаться новые задачи, и здесь бонды имели значительное влияние.

Помимо уплаты налогов и участия в местной политической жизни, они получили преимущества и на социальном фронте. Как мы уже показали в главе IX, рост населения резко нарушил социальное равенство. До 1760-х гг. государственная политика была направлена на недопущение раздела ферм. Реальность обычно не соответствовала предписаниям, но политика, лежавшая в их основе, возможно, способствовала возникновению новой социальной группы—хусманов (арендаторов-хуторян), поглотившей излишки роста населения. Распоряжениями 1750 и 1752 гг. власти одобрили это явление. Хусманы получили определенную степень юридической защиты в форме контракта и пожизненной аренды земли, которую они собственноручно расчистили. С теми, кто арендовал уже освоенный участок, бонд-землевладелец в общем мог обращаться, как хотел. В то же время бондов заверили, что налогообложение их собственности не будет увеличиваться в результате обработки земли и усовершенствований, проведенных хусманами. Таким образом, власти давали понять, что система хуторской аренды является средством поддержки бондов-налогоплательщиков. (Земля, обработанная хусманами, не подвергалась налоговой оценке, так что они также не платили налога.) Другим экономическим преимуществом, не менее важным для крестьянства, была дешевая рабочая сила в виде молодых, холостых слуг-работников. Помимо правил, регулировавших положение работников в рамках старых законодательных кодексов, в 1754 г. вышло специальное предписание. Оно обязывало «одиноких и неженатых людей» заключать контракты в качестве работников на 6 или 12 месяцев «за низкую плату». Предписание преследовало цель обеспечить бондов более дешевой рабочей силой по сравнению с поденщиками, нанимаемыми за высокую плату в период сбора урожая. Все эти правила в отношении хусманов и фермерских работников ясно давали понять бондам, что они имеют право эксплуатировать людей более низкого социального положения. Так что теперь настала очередь бондов ощутить повышение своего социального статуса.

В Норвегии государственное управление осуществлялось через посредство социальной группы, контролирующей и монополизирующей все посты, — чиновничества. Несмотря на то что эта группа благодаря своему происхождению, культуре и образу жизни была тесно связана с растущим норвежским бюргерством, чиновникам удавалось держаться на некотором расстоянии от делового сообщества. Таким образом, мы осмеливаемся утверждать, что государственный режим в Норвегии в качестве опоры имел не только одну конкретную социальную группу.

Это утверждение, однако, требует поправок, если рассматривать его во временной перспективе. До конца XVII в. — в качестве рубежа можно принять 1680-е гг., когда правительство предоставило бюргерству громадные политические и, прежде всего, экономические привилегии, — функции чиновников и предпринимателей часто смешивались. Следует также отметить, что вплоть до этого периода росла нагрузка на бондов, связанная с налогообложением и военной службой.

В 1680-х гг. возникла обратная долгосрочная тенденция. Налоговое бремя на крестьянство перестало увеличиваться, а позднее постепенно ослабло. Бонды добились определенного формального политического влияния на местном уровне (в дополнение к фактическому влиянию, которым они уже обладали). Распродажа государственных земель теперь организовывалась таким образом, чтобы бонды имели возможность их купить. К тому же они получили социальные привилегии в отношении хусманов и работников-слуг. Участие чиновников в предпринимательской деятельности было ограничено. Кроме того, действуя через чиновников, власти попытались «столкнуть» бюргерство с его привилегированных позиций — например, они поощряли конкуренцию в стране, поддерживая небольшие города в их соперничестве с крупными «купеческими» городами; пытались воспрепятствовать покушениям на торговлю бондов; выступали против цеховых привилегий и быстро откликнулись на требования бондов либерализовать торговлю и ремесла, прозвучавшие в конце XVIII в. (восстание Лофтхуса).

При всей очевидности огромного политического влияния норвежского торгового патрициата, можно тем не менее утверждать, что сходство Норвегии XVII в. с «одноклассовым» государством почти исчезло к концу периода абсолютизма. Опорой правительства было чиновничество — некоррумпированное и беспристрастное по тогдашним европейским стандартам, способное эффективно обеспечивать баланс интересов других групп общества.

В главах IX—XII мы рассказали, каким образом норвежское общество развивалось в демографическом, социальном, экономическом и политическом отношении в период унии с Данией 1536—1814 гг. Лишь время от времени мы бросали беглый взгляд на «главного партнера» страны. В данной главе мы дадим общий обзор отношений между Норвегией и Данией. В рамках унии Норвегия была более слабым союзником. Во многих исторических трудах, изданных в Норвегии после 1814 г., она рассматривалась еще и как ущемленный партнер. Связи с Данией исследовались с формально-юридической и даже моральной точек зрения, что вызывало недоумение у историков к югу от Скагеррака (т. е. датских историков). Может быть, норвежские ученые сумели выявить некие детали этой картины, которые датчане проглядели? Или они были всего лишь выразителями легковозбудимого и ранимого норвежского национализма?

Ниже мы проанализируем отношения между Данией и Норвегией в трех различных сферах: культурной, экономической и политической. Но прежде, чем пытаться оценить, кто прав, кто виноват, стоит вспомнить о том, что в описываемую нами эпоху равенство было не в чести и в социальной, и в политической жизни. Как раз напротив, считалось правильным и нормальным, что богатые обирают бедных, а сильные эксплуатируют слабых. Идея о том, что Норвегия как зависимая, периферийная страна требует особого к себе отношения или даже преимуществ, противоречила бы всему тогдашнему образу мышления. Лучше всего это понимаешь при сравнении Норвегии с другими зависимыми странами Европы того времени, например с Ирландией, бельгийскими провинциями или Венгрией.

Несомненно, именно в культурном отношении уния оказала наибольшее воздействие на Норвегию, а ядром всей культурной сферы является язык. Датский стал языком норвежской письменности, а для крупных сегментов норвежского общества — и разговорным языком. Парадокс заключается в том, что роль «троянского коня» в распространении датского языка в Норвегии сыграла Реформация. В других странах Библия издавалась на родном языке, на нем же исполнялись гимны и литургии. В Норвегии в этих целях с самого начала использовался датский язык. Тому было несколько причин. Реформацию совершила иностранная держава, и многие представители нового духовенства, особенно его высших эшелонов, были выходцами из Дании. Но не стоит забывать и о том, что со времен Позднего Средневековья разговорный язык в Норвегии постоянно изменялся. По этой причине к XVI в. древненорвежская письменность практически исчезла, и в результате альтернативы датскому просто не стало. Если бы в 1536 г. и существовала современная норвежская письменность, она вряд ли сумела бы остановить развитие диалектов (этот процесс продолжается и поныне). Обвинения против датского культурного империализма совершенно необоснованны, если учесть, что в герцогствах Шлезвиг-Гольштейна языком богослужений оставался немецкий, а на западных островах — исландский и фарерский.

В XVI—XVII вв. положение датского языка в Норвегии еще более укрепилось благодаря значительной доле датско- и германоязычных представителей в среде бюргерства и чиновничества. Эти две социальные группы фактически составили высшее общество Норвегии, имевшее прочные лингвистические и культурные связи с метрополией на юге.

Для широких слоев «природных» норвежцев вопрос о языке впервые приобрел актуальность в ходе второй, «пуританской» реформации XVIII в. В 1736 г. была введена практика конфирмации, а в 1739—1741 гг. — обязательное школьное образование. Школы должны были привить детям навыки чтения как средство познания христианства; все книги были написаны по-датски. В XVIII в. разрыв между норвежским разговорным и датским письменным был, несомненно, гораздо больше, чем сегодня, так что датский приходилось учить как иностранный язык. Это, возможно, затрудняло и замедляло процесс обучения, хотя в плане чтения и понимания языка эти негативные последствия сказывались меньше, чем в умении писать и объясняться по-датски. Следует подчеркнуть, что и в 1739 г. в Норвегии не существовало альтернативы датскому письму, и нельзя утверждать, что овладение им представляло для норвежских детей большую проблему, чем, скажем, для школьников в Ютландии.

Норвежские крестьяне обладали редким умением сочетать пришлую моду с национальным стилем. На иллюстрации, взятой из книги «Norske Nationaldragter» («Норвежские национальные костюмы»), опубликованной Кристианом Тёнсбергом в 1852 г., представлены костюмы из местности Хеддаль в Телемарке

В течение всего периода унии вклад норвежцев в искусство и науку был достаточно скромным. Те из них, кто добился выдающихся результатов у себя дома, в Копенгагене выглядели бледно. В то же время иностранцы, посещавшие Норвегию, единодушно утверждали, что бюргерская верхушка и чиновничество тяготели к культурной жизни Европы. Это означает, что представители норвежской элиты приобретали в Западной Европе произведения искусства. Собственное искусство не получило развития в силу того, что богатые меценаты жили в столице — Копенгагене или предпочитали приобретать предметы искусства за рубежом. Развитие науки тормозилось в первую очередь тем, что очаг знаний — университет — находился также в Копенгагене.

Впрочем, тот факт, что элитарная культура заимствовалась и не сумела пустить корни в Норвегии, возможно, способствовал более свободному и независимому развитию богатой и разнообразной народной культуры страны. Когда в XIX в. эта культура оказалась в центре внимания, наследие Норвегии в общескандинавском контексте оказалось необычайно богатым. Из этого не следует, что норвежская народная культура была несовместима с ярко выраженной датской культурой элиты. В поэзии Петера Дасса посредством датского языка живо и образно рассказано о повседневной жизни Северной Норвегии, а написанные по-датски гимны Кинго или Брорсона звучат более проникновенно, когда в них вплетаются норвежские фольклорные мелодии. Нельзя также утверждать, что иностранное влияние на народную культуру Норвегии было меньшим, чем в других странах, — скорее наоборот. Таким образом, если Норвегия в течение всего периода унии с Данией и находилась на культурной периферии, она тем не менее обладала огромным и многообещающим потенциалом духовного роста и развития.

Финансовые отношения между Данией и Норвегией начиная с XVIII в. остаются предметом оживленных дискуссий. Вопрос можно разделить на три составляющие. Каким образом бремя налогообложения и других государственных повинностей распределялось между подданными обеих частей королевства? В каких масштабах между ними осуществлялись финансовые переливания? Какую экономическую политику проводило правительство в обеих странах?

В датско-норвежской истории почти столетие между 1625 и 1720 г. стало эпохой великих войн. Как мы уже отмечали, налоговое бремя резко возросло, и его уровень оставался высоким даже в межвоенные периоды. Такова была ситуация в обеих странах. Но приходилось ли Норвегии нести относительно большую часть этого бремени? На основе данных, относящихся к мирному 1608 г., установлено, что Норвегия давала 10—15% всех государственных доходов. Данные 1640-х гг. для наших целей не годятся, поскольку это был короткий и в какой-то степени исключительный период войны. В 1676—1699 гг. Норвегия приносила 21% государственных доходов, Дания (само королевство) — 54%. Оставшаяся часть приходится на герцогства Шлезвиг и Гольштейн и другие зависимые территории. Цифры за период 1731—1771 и за 1790-е гг. позволяют предположить, что вклад Норвегии составлял от 24 до 29%, то есть несколько больше, чем в конце XVII в. Округляя, можно отметить, что доля Норвегии в доходах государства в течение XVII в. возросла с одной десятой до одной четверти и оставалась примерно на этом уровне вплоть до окончания периода унии.

О каких же доходах идет речь? Приблизительно 35% государственных доходов в Норвегии составляли таможенные платежи. В основном это были экспортные пошлины, прежде всего на вывоз леса. Если не учитывать исключения вроде Эресуннских сборов, аналогичная доля Дании ограничивалась 10%. Можно, конечно, сказать, что норвежские экспортные пошлины оплачивались иностранными покупателями. Но все обстояло не так просто. Ведь таможенные сборы явно приводили к депрессии в области цен, что, в свою очередь, било по продавцам. И все же высокий процент таможенных пошлин в структуре государственных доходов давал норвежцам определенное преимущество. Если мы возьмем остальную часть государственных доходов (в основном налоги) и разделим ее на число жителей, выяснится, что в 1670—1699 гг. средняя цифра для Норвегии составляла менее 1 риксдалера на душу населения, а для Дании — более 2. Вопрос о том, было ли это реальным преимуществом для Норвегии, связан с общими объемами производства и доходов на душу населения в каждой из стран. Достаточных сведений на этот счет нет, но, по общему мнению, большинство датчан вряд ли жили в два раза лучше, чем большинство норвежцев.

Таким образом, все указывает на то, что государство получало меньше дохода от своих норвежских подданных, чем от датских. Благодаря более быстрому росту населения Норвегии в XVIII в., к концу периода унии эта цифра для нее выглядит еще благоприятнее.

Однако это не полная картина налогового бремени. Часть трансферов в виде жалованья, десятины и административных штрафов оседала непосредственно в карманах чиновников обеих стран, не попадая в национальную казну. Эти виды доходов пока не исследованы. Кроме того, не стоит забывать о том, что норвежские бонды несли воинскую повинность. Армия Норвегии комплектовалась за счет рекрутского набора, в отличие от датской, в большинстве своем наемной (то есть профессиональной), экипажи военно-морских флотов обоих королевств также в основном состояли из норвежских рекрутов. Сегодня нам очень трудно выяснить, сколько средств требовала воинская служба. Судя по всему, в эпоху войн она сильно истощала экономические ресурсы норвежских подданных. Однако после 1720 г. ее доля сократилась до сравнительно скромной величины. В XVIII в. в Дании, наряду с наемными войсками, была также создана призывная армия.

Следующий вопрос заключается в том, каким образом использовался полученный доход. В Норвегии большая часть государственных доходов шла на оплату товаров и услуг, созданных на месте, но, очевидно, имел место и значительный отток средств на содержание общих для обоих королевств учреждений в Копенгагене. Относительно надежные данные, относящиеся ко второй половине XVIII в., указывают на то, что примерно половина общенациональных доходов Норвегии утекала из страны: в год это составляло порядка полмиллиона риксдалеров. Двор и высшее общество приобретали товары и услуги в Копенгагене — именно там возводились внушительные здания и продавались предметы роскоши, именно там был центр сосредоточения науки и искусства. Что конкретно означало для Норвегии отсутствие такого «эффекта столицы», показывает быстрый рост и процветание ее собственной столицы, Кристиании, после 1814 г.

В так называемый меркантилистский период, продолжавшийся до конца XVIII в., правительство прилагало немало усилий для поощрения торговли и промышленности и стимуляции экономического развития. Два периода характеризовались особой активностью государства: начало XVII в. при Кристиане IV и 1720—1760 гг. Кристиан IV создал торговые компании и дал импульс развитию текстильных мануфактур. Он предоставлял им привилегии, помогавшие в конкурентной борьбе с зарубежными предприятиями. Не в последнюю очередь усилия короля были направлены на развитие горнорудной промышленности: ярким примером его деятельности в этой области служат серебряные рудники в Конгсберге и медные — в Рёрусе. Торговые компании и рыночно-ориентированные производства располагались в основном в Копенгагене, где их продукция находила наибольший спрос. Но это не означало нежелания инвестировать освоение ресурсов Норвегии. Кристиана IV вряд ли можно упрекнуть в «принижении» Норвегии.

В XVIII в., в следующий период активности, правительство более или менее придерживалось тех же принципов. Преимущества от торговли и производства готовых изделий в основном получала столица, но и интерес к норвежским ресурсам остался неизменным. В то же время две характерные черты этого периода заставляют историков оценивать его как противоречивый. Во-первых, монополию во внутренней торговле получил Копенгаген. Торговля с Финмарком, Исландией и Гренландией была организована таким образом, чтобы обеспечить поставку наиболее важных продуктов жителям этих периферийных территорий. В 1728—1729 гг. торговля с Финмарком и Гренландией перешла из рук бергенских купцов к копенгагенским, а в 1733 г. столица получила и монополию на торговлю с Исландией. В этой связи не следует игнорировать тот факт, что с точки зрения бергенских купцов такая торговля не считалась прибыльной и что в XVIII в. в течение долгого времени она приносила убытки, которые приходилось компенсировать самому королю. В 1726 г. произошло еще одно событие, демонстрирующее преимущественное внимание к Копенгагену: он получил право на складирование товаров без уплаты импортных пошлин вплоть до их продажи. Стоит отметить, что позднее такие же привилегии были частично предоставлены провинциальным городам.

Второй, более сложный вопрос — активная поддержка датского сельского хозяйства. Эта главная отрасль датской экономики в 1720— 1730-х гг. переживала период жестокой депрессии. В 1735 г. была введена так называемая хлебная монополия. Она предоставляла Дании исключительное право снабжать юг Норвегии (Эстланн и Агдер) зерном. Историки утверждали, что монополия вынуждала норвежцев покупать дорогое и низкокачественное зерно, а Дания, когда там случались неурожаи, оказывалась не в состоянии поставлять его в нужном количестве. Именно хлебную монополию называли в качестве причины голода в Норвегии. Кроме того, монополия препятствовала торговле с другими государствами, готовыми поставлять зерно в обмен на норвежский лес. Нельзя отрицать, что хлебная монополия имела определенные негативные последствия. Но все же следует отметить, что в период ее действия (до 1788 г.) предоставлялись многочисленные исключения. К тому же монополия, возможно, стимулировала возделывание зерновых в Эстланне.

Более плодотворен, однако, подход, оценивающий хлебную монополию как составную часть более широкого комплекса мероприятий. Товары, произведенные в Норвегии, особенно железо, соль и стекло, пользовались преимуществами на датском рынке. Создание новых предприятий и защита их от иностранной конкуренции способствовали развитию отечественной экономики. Правительство старалось поощрять определенное разделение труда между различными частями страны и прочнее связать их вместе в одно экономическое целое. А поскольку Норвегия обладала более широким спектром ресурсов по сравнению с Данией, трудно представить себе, каким образом такая экономическая политика могла серьезно ущемить ее интересы.

Как мы видели, с установлением абсолютизма о Норвегии вновь заговорили как о полноправном королевстве, находящемся в равном положении с Данией. Но это оставалось только на словах. Король и центральная администрация были датскими и управляли Норвегией из Копенгагена. Поэтому нам представляется более интересным рассмотреть статус Норвегии как «королевства» в свете следующих вопросов. Существовали ли государственные административные институты, деятельность которых охватывала всю Норвегию? И если так, то насколько независимы от центра были эти чисто норвежские институты?

Высшей государственной должностью к северу от Скагеррака был пост наместника (stathallare), созданный в 1572 г. Его главная функция заключалась в руководстве административным аппаратом в Норвегии. Однако временами он имел возможность до определенной степени проводить и собственный политический курс. Одним примером этого является деятельность Ганнибала Сехестеда (1642—51), другим — Ульрика Фредерика Гюлленлёве (1664—99). В 1704—1721 гг. существовала должность вице-наместника. Он являлся председателем своего рода норвежского правительства, получившего название «Слоттсловен», резиденцией которого был замок Акерсхус. Но в каждом из этих случаев речь шла о состоянии войны, требовавшем быстрого принятия решений и способности действовать, независимо от довольно ненадежной связи с Копенгагеном. Со стабилизацией международной политической ситуации после 1720 г. соответственно ослабли и позиции наместника. С 1739 г. этот пост оставался свободным, с 1751 г. его занимал вице-наместник, а после 1771 г. он намеренно был оставлен вакантным. Теперь центральная администрация осуществляла контакт непосредственно с каждым из четырех стифтамтманов. Сама должность наместника заключала в себе некоторый парадокс: в критические периоды в ней сочеталась сильная власть центра с действиями Норвегии как отдельного политического объединения.

Примерно ко времени установления абсолютизма в 1660 г. в управленческом аппарате Норвегии существовало несколько учреждений, каждое из которых имело прямой «выход» на Копенгаген. Компетенция некоторых из них распространялась на всю Норвегию. Речь идет об армии, почтовой службе и горнорудном правлении. Но и здесь в следующие 150 лет проявилась тенденция к географическому разукрупнению, результатом которого стало ослабление общенорвежской администрации. Типичным тому примером служит эволюция судебной системы. В результате реорганизации 1660-х гг. Норвегия получила так называемый Высший Надворный суд (Overhoffrett) — высшую апелляционную судебную инстанцию (хотя существовала возможность обращаться и дальше — в Копенгаген). Однако в 1797 г. произошла новая реорганизация. Теперь каждый из четырех стифтамтов получил собственный суд (stiftsoverrett), откуда апелляции направлялись в Верховный суд в столице.

Существуют основания полагать, что эта тенденция к прямому подчинению местных органов управления Норвегии копенгагенской администрации отражала стремление к большей унификации различных частей государства. Но ее можно рассматривать и как естественный результат совершенствования средств связи и растущего осознания специфики норвежских условий центральными властями. А значит, необходимость в посреднике отпадала.

В области законодательства ситуация развивалась несколько по-иному. Норвежский кодекс законов Кристиана IV, изданный в 1604 г., фиксировал заметные различия между двумя королевствами. Несмотря на сильные противоположные стремления, эту ситуацию закрепили отдельные кодексы для Дании и Норвегии, созданные в 1680-х гг. В кодексе Кристиана V (1687) имелся раздел о земельной собственности и аренде, заметно отличавшийся от аналогичного раздела в датском кодексе. Кодекс постоянно дорабатывался и модернизировался королевскими указами. В этой сфере нет никаких признаков активных попыток правительства более тесно связать между собой два королевства. Как раз наоборот: судя по всему, осознание фундаментальных социальных различий между двумя частями государства постоянно возрастало.

После 1720 г., когда вновь возрос интерес норвежской общественности к экономическому развитию, появились литературные произведения, имевшие значительный резонанс. Ученые из среды норвежского чиновничества и бюргерства начали публиковать топографические описания родных мест. Эти трактаты (а их постепенно становилось все больше) воспроизводили картины норвежской природы, животного и растительного мира, отраслей экономики, народного быта, что способствовало росту самосознания. Все авторы утверждали, что природа богато одарила Норвегию и населила ее энергичным, самобытным и независимым народом. Таким образом, Норвегия рассматривалась как страна, весьма отличная от Дании. Когда в 1750-х гг. власти инициировали открытое обсуждение экономических вопросов, его участники немедленно разделились на датскую и норвежскую «секции». Дело не только в том, что ресурсы двух стран были неодинаковы. Фундаментальные различия существовали и в главной отрасли экономики — сельском хозяйстве, и норвежцы не преминули противопоставить своих одальсбондов угнетенным датским крепостным крестьянам.

Первая общедоступная национальная история Норвегии появилась в 1770-х гг. Написанный Герхардом Шёнингом труд, повествуя о событиях, предшествовавших унии с Данией, подогревал растущее чувство национальной гордости норвежцев.

Парадоксально, что именно чиновничество и бюргерство, две «новые» социальные группы Норвегии, к концу XVIII в. начали сознавать свою норвежскую «уникальность». Однако серьезные признаки соответствующих изменений в сознании крестьянского общества отсутствуют. Поэтому в данном случае применить концепцию национализма трудно, ведь он обычно охватывает все слои общества и включает в себя также сферы языка и культуры. Вопреки выводам Эрнста Сарса, нам сложно выделить конкретные аспекты норвежской народной культуры, воспринятые элитарными группами. Более уместным представляется вести речь о росте норвежского патриотизма, о восприятии Норвегии как родного дома, о норвежской «особости». Важно подчеркнуть, что это сознание дополнялось огромным уважением к коренному населению — норвежскому крестьянству. Это уважение стало отправной точкой куда более важного культурного диалога, который последовал в XIX в.

Нет ничего удивительного в том, что в конце периода унии культурный диалог был, образно говоря, довольно вялым. Норвежское общество имело ярко выраженный сословный характер. В таком обществе социальная мобильность между различными сословиями невелика — они резко отличаются не только по статусу и правам, но и по языку, материальной и духовной культуре. Для ускорения процесса культурной интеграции требовалось создание открытой и более эгалитарной политической системы.

Чтобы превратиться в политическую угрозу, растущий норвежский патриотизм должен был получить «привязку» к вопросам, провоцирующим политические противоречия. Во второй половине XVIII в. такие противоречия вызвало требование создания в Норвегии собственного университета. Наиболее влиятельными сторонниками этого были норвежские чиновники. Они заявили, что отправка их сыновей на учебу в Копенгаген требует существенных дополнительных расходов, поскольку жизнь там дорога, а соблазны — велики. В то же время норвежское бюргерство неизменно высказывало желание иметь собственный Норвежский банк. Существующая в стране строгая цензура не позволяла открыто выражать подобные политические требования, в которых правительство моментально усматривало угрозу для унии. Однако в короткий период свободы печати при Струэнзе (1770—71) эти претензии в самой недвусмысленной форме стали достоянием гласности. Но прошло еще немало времени и произошло немало драматических событий, прежде чем центральные власти согласились с просьбами норвежцев. Указ о создании университета Норвегии был подписан в 1811 г., а спустя два года состоялось его открытие в Кристиании. К началу 1814 г. не осталось препятствий и для учреждения Норвежского банка.

Из-за растущего самосознания норвежцев в последние годы унии может создаться впечатление, что два королевства начали отдаляться друг от друга. Однако оно не имеет веских оснований. Непосредственно перед вовлечением Датско-норвежского государства в Наполеоновские войны в 1807 г. административные связи между Копенгагеном и норвежскими властями были, пожалуй, прочны как никогда. Экономические контакты между двумя королевствами усилились. В пользу этого говорят данные по торговым перевозкам и обмену товарами, сначала под воздействием монополий на зерно, железо и т.д., а затем, начиная с 1780-х гг., благодаря либерализации экономического климата. К 1800 г. даже культурные связи развивались активнее, чем в любой предшествующий период истории унии. Как раз в то время, когда норвежцы громче всего трубили о достоинствах своих одальсбондов, правительство и прогрессивные землевладельцы Дании инициировали широкомасштабную аграрную реформу, которая должна была уравнять положение крестьян в обоих королевствах, но к тому моменту уния распалась.

Все это позволяет предположить, что союзу с Данией пришел конец не в силу хронического недовольства норвежцев, каким бы критическим ни стало впоследствии их отношение к унии. Союз распался в первую очередь потому, что за 300 лет норвежское общество численно выросло, обогатилось и приобрело национальное самосознание, благодаря чему Норвегия смогла пополнить ряды независимых государств. В стране, наконец, возникла правящая элита, которой не существовало в 1536 г. Представители этой элиты считали себя норвежцами, и национальное самосознание в конечном счете оказалось сильнее тесных связей с Данией. Кроме того, уровень социальной несправедливости и эксплуатации в норвежском обществе был настолько низким, что наиболее влиятельные социальные группы могли договориться о равном распределении обязанностей и привилегий.

Но союз распался еще и потому, что в 1807 г. Ольденбургская монархия оказалась вовлеченной в крупнейший европейский конфликт, под ударом которого в ней образовалась глубокая трещина. Всего через семь лет держава Фредерика VI рухнула окончательно.

Прослеживая ход событий вплоть до расторжения унии в 1814 г., нельзя оставить без внимания международные отношения. Ведь именно события на европейской арене привели к драматическим переменам 1814 г.

В течение всего периода 1536—1814 гг. история внешней политики Дании-Норвегии по сути представляла собой историю соперничества и войн с соседним государством — Швецией. Поскольку иностранные дела были монополией высшей власти в Копенгагене, то господство датчан в этой сфере оставалось безусловным. В какой степени интересы партнеров по унии в отношении их восточного соседа совпадали?

Мы можем разделить период 1536—1814 гг. на четыре этапа с пограничными рубежами соответственно в 1625, 1720 и 1807 гг. До 1625 г. военные силы обоих скандинавских государств были примерно равны. Они сражались за господство в Балтийском регионе и «Северном калотте». Норвегия была вовлечена в эту стратегическую игру, участвуя и в Северной Семилетней (1563—70) и в Кальмарской (1611—13) войнах. На суше военная тактика датчан заключалась в боевых действиях на два фронта: нападения на шведскую территорию осуществлялись из области Сконе, принадлежавшей тогда датской короне, и из Норвегии. Поскольку самые густонаселенные районы Норвегии находились в непосредственной близости от границы, у шведов возникало искушение бросить все силы против наиболее уязвимого соседа. Ключевое значение имели военные действия на море. Однако до 1625 г. соотношение сил между двумя государствами почти не менялось.

Поворотным моментом стала «Цесарская война» 1625—1629 гг. Пытаясь помочь протестантам и одновременно преследуя собственные цели в Северной Германии, Кристиан IV вмешался в ход Тридцатилетней войны. В результате Дания-Норвегия потерпела крупные военные поражения, закончившиеся бесславной политической ретировкой. Хуже всего было то, что шведский король незамедлительно воспользовался ситуацией, завоевав датские земли и укрепив влияние в Германии. Теперь Швеция взяла верх на Балтике и превратилась в постоянную угрозу датской метрополии. Шведские войска получили возможность осуществить быстрое наступление в Ютландии, отрезать островную часть страны от континента, а если повезет и морской пролив между Данией и Швецией замерзнет, вторгнуться и на сами острова. В двух следующих войнах — «Ганнибаловой войне» 1643—1645 гг. и в войнах, которые вел Карл X Густав (1657—60), — шведы сполна реализовали предоставившийся шанс. Дания потеряла все свои владения в Южной Швеции, а Норвегии пришлось отдать Бохуслен и Емтланн-Херьедален. Теперь уже Швеция могла использовать стратегию войны на два фронта: одна армия сражалась на юге против Дании, другая — на собственной территории против Норвегии. В последующих конфликтах — в «войне Гюлленлёве» 1675—1679 и Великой Северной войне 1709—1720 гг. — шведы были вынуждены постепенно перейти к обороне, но прежде всего потому, что они столкнулись с другими, более сильными противниками, чем Дания-Норвегия. Однако эти же войны показали, что Норвегия представляет собой театр военных действий, где шведская армия может действовать, не опасаясь прямого вмешательства иностранных держав.

Как же норвежцам приходилась защищаться? Вооруженное крестьянское ополчение, участвовавшее в Северной Семилетней и Кальмарской войнах, оказалось неэффективной военной силой. Поэтому в 1628 г. была официально учреждена профессиональная норвежская армия, которая, как и планировалось, уже в 1640-х гг. находилась в состоянии полной боевой готовности. Сельские районы разделили на призывные участки (легды), каждому из которых надлежало выставить и обеспечить всем необходимым одного солдата. Был создан офицерский корпус, состоявший в основном из датчан и немцев. Офицеры расквартировались по всей территории страны для набора и обучения солдат. В 1716—1718 гг. в ходе последнего крупного военного столкновения Великой Северной войны Норвегия, в дополнение к значительному контингенту профессиональных солдат, смогла поставить под ружье почти 16 тыс. рекрутов.

При минимальном уровне руководства, оснащения и снабжения продовольствием норвежские крестьянские парни хорошо проявляли себя в бою. Уже к тому времени о норвежской воинской доблести ходили легенды, часто с пренебрежительным упоминанием датчан. Отношение норвежцев к своим национальным, комплектуемым по призыву вооруженным силам сильно отличалось от мнения датчан о наемниках (большей частью иностранных) своих сухопутных войск. Следует также отметить, что большинство матросов объединенного флота, приписанного к Копенгагену, призывались из так называемых шелегдов — военно-морских призывных участков на побережье Норвегии, до Трённелага включительно. В Северной Норвегии набор рекрутов не проводился.

Поворот в отношениях между двумя скандинавскими королевствами произошел в 1720 г.: начался более мирный период. Швеция вышла из последнего конфликта ослабленной в военном и политическом отношении, а стремление Дании-Норвегии к реваншу сошло на нет. За исключением нескольких мелких эпизодов, до 1807 г. царил мир. Признаком смягчения политического климата стала разметка границы между Норвегией и Швецией примерно в 1750 г.

В этот период главная цель политического руководства в Копенгагене сводилась к безопасности страны на южных рубежах. Эта цель была достигнута благодаря искусному поддержанию дипломатического баланса в отношениях с великими континентальными державами. Основные усилия прилагались к урегулированию так называемого готторпского вопроса. Замок Готторп в Гольштейне являлся резиденцией герцога, принадлежавшего к младшей ветви датской королевской семьи и владевшего частью территории Шлезвига и Гольштейна. Из-за традиционной вражды с Ольденбургами династия Готторпов представляла стратегическую угрозу для Дании. Эта угроза усилилась, когда в 1725 г. благодаря брачным связям Готторпы породнились с российской царской семьей, а в 1743 г. еще один представитель династии был избран шведским престолонаследником. Начиная с 1764 г. в попытках решить эту проблему Дания искала союза с Россией. В 1773 г. долгие и трудные дипломатические усилия наконец принесли свои плоды — герцог Готторпский за определенную компенсацию согласился отказаться от своих владений в Шлезвиг-Гольштейне. Таким образом, с 1773 по 1807 г. Дания-Норвегия придерживалась нейтралитета в отношениях с Англией и Францией, одновременно укрепляя связи с Россией и Швецией, чтобы упрочить этот нейтралитет.

Если проблемы с герцогством мало интересовали Норвегию, то датский нейтралитет, несомненно, принес огромные преимущества норвежскому торговому флоту в период Североамериканской войны за независимость и войн, вызванных революцией во Франции. Великобритания участвовала в обоих конфликтах, и нейтральные страны потеснили ее на рынках. Однако когда Революционные войны переросли в Наполеоновские, праздник закончился. Нейтральные страны вынуждены были присоединиться к одной из сторон. В 1805 г. Швеция выбрала Англию, Россия в 1807 г. заключила союз с Францией. Выбор датскому правительству облегчила Великобритания. Опасаясь, что датско-норвежский флот попадет в руки Наполеона, британцы в августе 1807 г. направили к Копенгагену большой контингент военноморских и сухопутных сил. Город был осажден, а флот захвачен. После этого так называемого «ограбления флота» датский король охотно присоединился к Наполеону.

Выбор оказался роковым. Впервые за 300 лет внешнеполитические интересы Дании и Норвегии вступили в прямой конфликт. Дания заключила союз с Наполеоном из-за традиционного страха перед вторжением по суше с юга. Ценой его стало обязательство вместе с Францией и Россией участвовать в войне против Великобритании и ее союзницы Швеции. Конфликт с Великобританией не мог не отразиться на торговле и морских перевозках, а со Швецией — означал войну на суше. В обоих случаях Норвегия страдала гораздо больше Дании; 1807 год стал началом одного из самых тяжелых кризисов в истории страны.

Конфликт с Великобританией привел к сокращению норвежского экспорта почти до нуля; жизненно необходимый ввоз зерна был жестко ограничен, а торговый флот переживал серьезные трудности даже в далеких морях. Британские эскадры, вставшие у самого побережья, блокировали товарные перевозки внутри страны и перерезали почти все связи с Данией. В то же время норвежская армия была мобилизована и дислоцирована вдоль границы. Для поддержания ее боеготовности требовались крупные поставки продовольствия и снаряжения. Уже летом 1807 г. для руководства страной в столь трудной ситуации была создана Правительственная комиссия из четырех членов под председательством принца Кристиана Августа, к тому времени главнокомандующего норвежскими войсками в южной части страны.

Военные действия на суше начались в апреле 1808 г. Шведские войска продвинулись до р. Гломмы, но были отбиты и вынуждены отступить. В течение лета шведы перебросили войска на финский фронт, где русские перешли в наступление. После этого боевые действия прекратились, хотя войска на границе по-прежнему оставались в состоянии полной готовности. О вторжении на территорию Швеции не могло быть и речи. Сокращение импорта зерна в сочетании с неурожаями внутри страны в 1809 г. привело к голоду на большей части Эстланна, а из-за антисанитарии в военных лагерях началась смертоносная эпидемия дезинтерии.

На восточном фронте дела для шведов оборачивались плохо. Наступающие русские войска захватили Финляндию и вторглись на север самой Швеции. В марте 1809 г. шведские офицеры устроили заговор против Густава IV Адольфа и посадили на престол бездетного Карла XIII. Летом норвежский главнокомандующий Кристиан Август был избран наследником шведского престола. В сентябре 1809 г. война на востоке закончилась, и по мирному договору Финляндия перешла к России. В декабре 1809 г. Швеция заключила мир и с Данией-Норвегией. А значит, к началу 1810 г. внутренний североевропейский конфликт завершился, и все три правительства — в Копенгагене, Стокгольме и Санкт-Петербурге — оказались на стороне Наполеона. Осенью 1809 г. Великобритания смягчила блокаду. Кризис в Норвегии был преодолен — пока.

Последующее развитие событий было самым тесным образом связано с выбором нового престолонаследника Швеции после внезапной смерти Кристиана Августа весной 1810 г. Риксдаг остановился на кандидатуре Жана Батиста Бернадота, ставшего теперь кронпринцем Карлом Юханом. Французский маршал не был марионеткой Наполеона; он являлся независимым и целеустремленным политическим стратегом. Бернадот считал, что реваншистская война против России не имеет смысла. Более того, Швеции, по его мнению, следовало отказаться от попыток вернуть Финляндию и вместо нее аннексировать Норвегию. Он понимал также, что для успеха этого предприятия союз с Россией и Великобританией целесообразнее, чем с Францией. Такая стратегия была приведена в действие в 1812 г., когда Наполеон начал наступление против бывшей своей союзницы — России. Карл Юхан подписал с Александром I договор, согласно которому Норвегия будет передана Швеции в обмен на военную помощь против Наполеона. Через год аналогичное соглашение было заключено с Великобританией. Летом 1813 г. шведскую армию отправили на континент, чтобы вместе с союзниками сражаться против Наполеона.

Завоевание Норвегии было известной и давней целью шведской внешней политики. Новым элементом стали методы ее достижения: с одной стороны — договоренности с великими державами, с другой — политическая кампания, преследующая цель побудить норвежцев добровольно сменить партнера по унии. В 1809 г. начались переговоры на высшем уровне между представителями обеих стран, сопровождавшиеся слухами о предоставлении Норвегии либеральной конституции и равного статуса в рамках унии с Швецией. Такое развитие событий упоминалось и в договоре 1813 г. между Швецией и Великобританией. Но к востоку от Кьёлена (горной цепи, отделяющей Норвегию от Швеции) существовала и другая группировка, выступавшая за полную интеграцию Норвегии в состав Великошведского государства. Сам Карл Юхан пока не высказывался однозначно по этому вопросу.

Датское правительство, несомненно, знало о соглашениях Швеции с Россией и Великобританией относительно Норвегии. Летом 1813 г. Фредерик VI попытался обратиться к союзникам, но было уже поздно. Тогда он еще теснее связал судьбу своей страны с судьбой Наполеона. В 1812 г. передышка, предоставленная Великобританией норвежскому судоходству и внешней торговле, закончилась. В тот же год в стране опять случился неурожай зерновых. Хотя войны с Швецией пока не было, казалось, кризис 1807 г. вот-вот повторится. Как и тогда, наибольший ущерб понесла Норвегия. На этот раз король решил послать в Норвегию самого наследника престола принца Кристиана Фредерика. В мае 1813 г. он получил полномочия вице-короля. В следующие полтора года два престолонаследника — Кристиан Фредерик в Норвегии и Карл Юхан в Швеции — становятся главными действующими лицами драматической игры вокруг судьбы Норвегии.

Шведские подкрепления, прибывшие на север Германии летом 1813 г., вошли в состав Северной армии союзников. Ее командующим был назначен Карл Юхан. В октябре он принял участие в великой Битве народов при Лейпциге, которая окончилась поражением Наполеона. Теперь стратегия союзников заключалась в преследовании отступающих на запад французов, через Гамбург на территорию Голландии. Но в ноябре Карл Юхан внезапно направил свою армию на север, в Гольштейн. Отбросив датские войска, он вынудил короля Фредерика VI подписать 14 января 1814 г. мирный договор в Киле. Согласно четвертой статье договора, Фредерик VI уступал Норвегию королю Швеции. Норвегия в качестве полноправного королевства должна была теперь заключить унию с Швецией. Карл Юхан никогда не испытывал полного доверия к союзникам. И он воспользовался шансом взять свой приз. Затем он вновь присоединился к походу на запад; в апреле Северная армия уже стояла в окрестностях Парижа — судьба Наполеона была решена.

Весть о Кильском мире дошла до Кристиании 24 января. В свое время Кристиан Фредерик прибыл в Норвегию с тем, чтобы расстроить шведские планы, и теперь позволил провозгласить себя королем Норвегии, чтобы воспрепятствовать передаче страны в руки Швеции. В начале февраля 1814 г., стремясь прозондировать настроения в народе и в то же время уклониться от встречи с шведскими эмиссарами, принц отправился с визитом в Тронхейм.

Было очевидно, что общественное мнение склоняется в его пользу. Благополучно вернувшись в Кристианию, Кристиан Фредерик созвал 16 февраля в Эйдсволле человек 20 приближенных и крупных деятелей — так называемое «собрание нотаблей». До этого момента он планировал принять титул короля по праву престолонаследия и сохранить унию с Данией. Но в Эйдсволле он позволил уговорить себя действовать иным путем: согласиться править страной в качестве регента до тех пор, пока избранное народом собрание не примет конституцию Норвегии и не изберет его королем.

Опасаясь, что шведы сорвут эти планы, Кристиан Фредерик решил, что в день начала выборов в Государственное собрание — 25 февраля — население следует привести в церквях к следующей присяге: «Клянешься ли ты защищать независимость Норвегии и отдать жизнь и кровь ради любимого отечества?» На это человек должен был ответить, подняв руку: «Клянусь, и да поможет нам Бог и Его святое слово». О серьезности мероприятия свидетельствовал тот факт, что все должностные лица, а также по 12 представителей от каждой приходской общины должны были принести еще и письменную присягу.

Выборы закончились к концу марта. В связи с нехваткой времени Северная Норвегия в них не участвовала. Десятого апреля 112 избранных народом депутатов съехались в Эйдсволл на Государственное собрание. К 17 мая была подписана новая конституция, а Кристиан Фредерик избран королем. Норвегия не только восстановила свой статус независимого государства, но и получила конституцию, предоставившую политические права необычайно широким слоям общества.

Как получилось, что Кильский мир был столь недвусмысленно отвергнут? Очень просто: поздней зимой и весной 1814 г. шведское политическое и военное руководство, а также основная часть вооруженных сил были заняты борьбой с Наполеоном. Как выразился Йенс Аруп Сейп: «Швеция не имела возможности немедленно схватить приз, от которого вынуждена была отказаться Дания». Именно в этот чудесный период вакуума Кристиану Фредерику и всенародно избранным представителям удалось создать независимую Норвегию. Но сумеет ли она уцелеть?

Уже в апреле 1814 г. Карл Юхан попросил союзников помочь добиться выполнения условий Кильского мира. В конце мая делегация представителей великих держав прибыла в Копенгаген, чтобы выяснить, не приложил ли Фредерик VI руку к событиям в Норвегии. Все подозрения с него были сняты. После этого в начале июля делегация отправилась в Кристианию. Месяцем раньше там уже побывал британский посланник. Он весьма определенно заявил, что Великобритания считает своим долгом придерживаться обещаний, данных шведам. Но при этом выразил симпатию норвежскому правительству, что вселило надежду в Кристиана Фредерика. То же самое произошло и с делегацией великих держав: об отказе от Кильского мира не могло быть и речи, но Норвегии обещали хорошие условия в рамках унии с Швецией.

В течение июля делегация выполняла посредническую миссию между Кристианом Фредериком и Карлом Юханом. Последний в конце мая вернулся в Швецию со своей испытанной в боях армией, а затем прибыл на границу с Норвегией. Назревал вооруженный конфликт. Карл Юхан потребовал, чтобы Кристиан Фредерик отрекся от престола и немедленно покинул страну, а шведские войска получили возможность продвинуться до р. Гломмы и занять норвежские пограничные крепости. Кристиан Фредерик ответил, что готов созвать чрезвычайную сессию стортинга (парламента) и предложить ему свое отречение. Он также готов был согласиться с продвижением шведских войск до р. Гломмы, но без оккупации пограничных укреплений. Таковы были позиции сторон к началу войны 27 июля.

О каменные стены норвежской крепости Фредрикстен не раз разбивались войска шведов. В 1814 г. она сыграла важную роль в ходе переговоров до и после короткой военной кампании.

С норвежской стороны военные действия приняли характер беспорядочного отступления. Лишь у Конгсвингера удалось отбросить шведские войска. Уже 3 августа Карл Юхан обратился к Кристиану Фредерику с предложением начать переговоры. Война завершилась так называемой Мосской конвенцией 14 августа. С ее подписанием шведы осуществили все свои военные цели. Они уже достигли Гломмы, а теперь Кристиан Фредерик обещал передать и крепости. Однако в политическом отношении Кристиан Фредерик добился почти всего, о чем просил перед началом войны. Условия вступления в унию с Швецией должны были стать предметом переговоров со стортингом. В этой связи норвежцы сочли, что Эйдсволлская конституция признается де-факто. Кристиан Фредерик обязывался немедленно сложить с себя властные полномочия, как только соберется чрезвычайная сессия стортинга. Единственная уступка предвоенным требованиям шведов состояла в обещании Кристиана Фредерика отречься от престола независимо от решения стортинга.

Чрезвычайная сессия стортинга — а по сути новое учредительное собрание — открылась 7 октября. Кристиан Фредерик оставил трон, стортинг внес изменение в конституцию, предоставив Норвегии значительные свободы в рамках унии и ограничив власть монарха. Четвертого ноября новая конституция была принята, и норвежский престол занял престарелый Карл XIII. Вместе с Швецией Норвегии предстояло прожить 90 лет.

Норвежская конституция стала важнейшим результатом 1814 г. Почти 190 лет она представляет собой фундамент, на котором покоятся политическая жизнь и основные гражданские права в стране. За это время она претерпела немало изменений, но ни одно из них не затронуло основополагающих принципов институциональной структуры, разработанной 112 депутатами в Эйдсволле.

Вообще-то, в 1814 г. в Норвегии было подготовлено две конституции. Первая, подписанная 17 мая, была конституцией независимой Норвегии. Вторая, принятая 4 ноября, явилась результатом переговоров об унии с Швецией между Карлом Юханом и чрезвычайной сессией стортинга.

Майская конституция основывалась на принципах народного суверенитета и разделения властей. Королю принадлежала исполнительная власть, законодательная — собранию представителей, стортингу, судебная вручалась независимым органам правосудия. Сам текст конституции предусматривал сильную монархию. Король назначал всех чиновников, включая пятерых кабинет-министров, обладал единоличным правом объявлять войну и заключать мир, а также определять внешнюю политику страны. Стортинг формировался как единое целое на основе широкого избирательного права. Тот факт, что избранный стортинг для ведения законотворческой деятельности разделялся на две палаты, имел чисто практическое значение и не означал создания консервативной «верхней палаты». Сессии стортинга собирались раз в три года. Он имел право принимать и отменять законы, устанавливать налоги, брать займы от имени государства. Стортинг мог возбудить дело против своих же депутатов, а также против членов правительства и Верховного суда в специально созданном для этого Государственном суде (Riksrett). Избирательное право на выборах депутатов стортинга предоставлялось всем мужчинам старше 25 лет, занимавшим государственные должности, или обрабатывавшим облагаемые налогом земельные участки, или владевшим собственностью в городе, эквивалентной определенной сумме денег. Этим критериям соответствовали 30—40% мужского населения старше 25 лет. Две трети членов стортинга избирались от сельских районов.

Майскую конституцию называли «конституцией чиновничества» не только потому, что за ее разработку отвечали в основном представители этого слоя общества, но и из-за ее уклона в сторону монаршей власти, инструментом которой служила бюрократия. Она даже обеспечивала чиновникам гарантии пребывания в должности. Широкое избирательное право означало готовность чиновников делить власть с крестьянством, которым, по мнению чиновников, можно будет легко манипулировать в борьбе с городским патрициатом.

Государственное собрание в Эйдсволле — таким его обессмертил Оскар Вергеланн. Художнику удалось воссоздать внешность большинства участников по портретам того времени. Кристиан Магнус Фальсен зачитывает проект конституции, рядом с ним сидит секретарь Вильгельм Ф.К. Кристи

Ноябрьская конституция опиралась на те же основные принципы, что и ее предшественница, но отношения между ветвями власти были скорректированы в целях защиты от партнера по унии — Швеции. Полномочия короля в вопросах обороны и внешней политики были урезаны. Правительство получило большую независимость, а правила передачи дел в Государственный суд были ужесточены. Широкое избирательное право также сохранялось. Положения, относящиеся к самой унии и совместным институтам, вошли в отдельный Риксакт 1815 г.

Основное место в дебатах историков о событиях 1814 г. занимает вопрос о том, стали ли произошедшие в том году изменения результатом конкретных действий на международной арене (Наполеоновских войн, Кильского мира), или их обусловили долгосрочные тенденции развития самой Норвегии. В этой связи можно с уверенностью сказать, что оба фактора имели место. О созыве Государственного собрания и принятии конституции не могло бы быть и речи, если бы не участие Дании-Норвегии в великом европейском конфликте 1807—1814 гг. и не навязанный Карлом Юханом договор от 14 января 1814 г., разорвавший союз двух королевств. Однако несомненно и то, что семь лет кризиса лишь дали толчок патриотическим и сепаратистским тенденциям, уже зревшим в Норвегии. Без этого кризиса процесс отделения занял бы больше времени и произошло бы оно гораздо позже — возможно, в 1849 г., с окончанием периода абсолютизма в Дании, или в 1864, когда она потеряла герцогство Шлезвиг-Гольштейн.

Признавая важность предшествовавших событий, было бы в то же время вполне естественно поинтересоваться самими действующими лицами. И здесь на первый план выходят две главные фигуры: Карл Юхан и Кристиан Фредерик, кстати, оба иностранцы. Невольное восхищение вызывает военное и политическое мастерство французского маршала и шведского престолонаследника, потратившего четыре года методичного и упорного труда, чтобы получить Норвегию в качестве компенсации за Финляндию. То, что он был вынужден дать норвежцам несколько месяцев (с 14 января по 27 июля 1814 г.) на самостоятельное определение своей судьбы, произошло, очевидно, вопреки его желанию. Но три важнейшие уступки, сделанные в 1814 г., были, несомненно, его личной заслугой. В ходе переговоров в Киле Норвегия наконец была названа «королевством» и передавалась шведскому королю, а не самой Швеции. В августе, уже в ходе войны, Карл Юхан, стремясь заключить мир, согласился на многие политические требования норвежцев. Во время переговоров на чрезвычайной сессии стортинга он вновь пошел на большие уступки ради главной цели — унии. Очевидно, все это делалось под давлением великих держав. Но некоторые историки отмечают также прагматизм и умеренность Карла Юхана, намекая даже на его радикальную позицию во время Французской революции.

Личность Кристиана Фредерика вызывает куда больше споров. Традиционная национальная научная школа изображала его марионеткой. Изначальная оппозиция принца Кильскому миру была связана с личными династическими интересами. Позднее, в феврале 1814 г., его убедили перейти на сторону норвежцев. Но когда летом и осенью 1814 г. надо было приложить усилия ради дела свободы, он оказался не «на высоте».

В последних исследованиях событий 1814 г. образ «оперетточного короля» подвергся кардинальному пересмотру. Здесь уместно провести различие между его ролью до и после 17 мая 1814 г. Благодаря поддержке Копенгагена принц сумел инициировать норвежское восстание. Предпосылки для этого создал Фредерик VI, согласившись на отделение всей Норвегии, а не ее отдельных частей, и направив туда крупные партии зерна. Не менее важное значение для оценки роли принца имеет его жесткий контроль над всем политическим процессом вплоть до принятия конституции и избрания его на престол в мае. Он использовал патриотические и демократические настроения в стране в собственных интересах; манипулировал информацией; перехитрил оппонентов; собрал своих именитых сторонников, повлиявших на разработку новой конституции в монархическом духе.

Иное отношение к политической деятельности Кристиана Фредерика находит вполне надежное обоснование при анализе его роли как спасителя Эйдсволлской конституции. Здесь мы можем говорить ни больше ни меньше как о совершенно новой интерпретации. Он предстает уже не неудачником, а преданным, готовым к самопожертвованию защитником Эйдсволлской конституции. Вынужденный участвовать в войне и принять неизбежное поражение, он все же заставил шведов подписать Мосскую конвенцию, признать конституцию де-факто. Он также побуждал чрезвычайную сессию стортинга сплотиться вокруг конституции и не только ограничиться минимумом уступок, но и ослабить королевскую власть, пока уния с Швецией не вступила в силу. Можно сказать, что эта новая интерпретация превращает Кристиана Фредерика чуть ли не в «настоящего героя». В этой связи некоторым парадоксом выглядит тот факт, что политик такого масштаба позднее стал одним из самых бесцветных абсолютных монархов в истории Дании.

Признание большей политической инициативности за принцем в норвежских событиях весной 1814 г. имеет серьезные последствия. Во-первых, «народ» отодвигается на второй план — хотя это вопрос спорный, ведь одна из научных школ стремится убедить нас, что именно «народ» был реальной движущей силой процесса завоевания независимости. Во-вторых, следует внимательнее взглянуть на тех, кто осмелился выступить против принца, несмотря на то, что они стали объектом клеветнической пропагандистской кампании.

Вынуждая людей принимать присягу в ходе февральско-мартовских выборов, регент пытался привлечь все население к своему курсу на независимость. Тем не менее в Эйдсволле сформировалась группа, скептически относившаяся к его политике. Их немедленно заклеймили как «партию унионистов» и даже «злонамеренных». Разногласия, среди прочего, возникли вокруг мандата Государственного собрания. Регент утверждал, что его задача — дать Норвегии конституцию, и не более того. Однако члены оппозиции считали, что собрание представляет суверенный народ, а потому может принять к рассмотрению любой политический вопрос. Их не устраивала монополия на власть, которую фактически получал Кристиан Фредерик до созыва первой сессии стортинга.

Требования открытости и большей сговорчивости прежде всего касались внешней политики, которую регент стремился полностью держать в своих руках. Оппозиционеры придерживались мнения, что курс на независимость, вопреки желанию Великобритании приведет к затягиванию очень тяжелой экономической ситуации 1807—1814 гг. Они также считали, что унию с Швецией можно совместить со значительно более независимым статусом Норвегии и демократической конституцией. Но регенту удалось использовать Эйдсволлский патриотический подъем и антишведские настроения, сохранившиеся с военных времен, для разгрома оппозиционного меньшинства. Большинство выбрало независимость и Кристиана Фредерика в качестве короля, не думая о том, что произойдет, если этот норвежский король унаследует еще и датский трон.

Поскольку события 1814 г. завершились именно так, как хотела оппозиция, именно эту маленькую группу, а не Кристиана Фредерика и преданное ему большинство, возможно, следует поздравить за дальновидность. Но прежде чем прийти к окончательному выводу, попробуем поставить вопрос в форме сослагательного наклонения. Добилась бы Норвегия столь независимого положения в отношениях с Швецией и была бы ее конституция столь демократичной, если бы уния опиралась на Кильский мир, а не на борьбу за независимость, возглавляемую Кристианом Фредериком? И получила бы норвежская национальная идея такие же условия для дальнейшего развития?

После 1814 г. история страны впервые за 300 лет вновь оказалась связана собственно с норвежским государством. В 1905 г. это государство освободилось от личной унии с шведской короной и ограниченных институционных связей с шведским государством. Величайшим испытанием для народа и государства стал военный период — 1940—1945 гг. Но в эти трудные годы окрепло чувство национальной общности.

Европейская территория норвежского государства приняла окончательные очертания с подписанием пограничного соглашения с Россией в 1826 г. Так называемый «Арктический океанский империализм» межвоенных лет принес Норвегии новые территории в Арктике и Антарктике.

Столицей нового государства и центром политической жизни страны стала Кристиания (в 1925 г. переименованная в Осло). Благодаря университету город превратился также в научный и культурный центр. Облик Кристиании постепенно приобретал черты столицы; этому способствовал Королевский дворец и здание университета, построенные в 1840-х гг., стортинг — в 1866-м и национальный театр в 1898-м. С середины 1800-х гг. Кристиания, а не Берген, становится крупнейшим городом и экономическим центром страны.

В первые годы существования государства национальная независимость и политическая свобода представляли собой тесно взаимосвязанные ценности. Борьба за становление и укрепление этих ценностей оставалась ключевой темой политической жизни Норвегии и в дальнейшем. Развитие собственной политической и культурной жизни способствовало росту естественного чувства единения населения новой Норвегии. С административной и экономической точки зрения страна также стала единым целым.

После 1814 г. Норвегия пережила более мощный экономический подъем и и более масштабные социальные перемены, чем когда-либо ранее в своей истории. Население увеличилось с 0,9 млн. в начале Х1Х в. до 2,2 млн. в 1900 г. и более 4,5 млн. в наши дни, несмотря на гигантскую волну иммиграции с 1865 г. вплоть до Первой мировой войны. В течение всего этого периода традиционные отрасли хозяйства постепенно уступали место промышленности, торговле и сфере услуг. Одновременно большинство жителей переместилось из деревни в город. В течение Х1Х в. Норвегия также стала одной из ведущих морских держав мира. В экономическом, культурном и политическом отношении страна все больше интегрировалась в мировое сообщество. Отсталая периферия Европы превратилась в одно из наиболее экономически развитых и культурных государств континента. Подавляющее большинство норвежцев достигли немыслимого доселе уровня благосостояния и процветания. В ходе этих перемен постоянно росло и значение государства как организующего и интегрирующего фактора развития общества.

Решение о создании памятника королю Карлу Юхану, основателю унии с Швецией, отражало сильные панскандинавистские настроения 1860-х гг. Но когда в 1875 г. конный монумент (его автор — ведущий норвежский скульптор ХIХ в. Брюнюльф Бергслиен) был готов к установке перед Королевским дворцом в Кристиании, его идеологическое значение утратило свою актуальность

Конституция 4 ноября 1814 г. установила юридические рамки политической жизни Норвегии вплоть до 1905 г. Ее первая статья гласила: «Королевство Норвегия — свободное, самостоятельное, неделимое и независимое государство, соединенное с Швецией под властью одного короля». Именно 1814-й, а не 1905 год, знаменует рождение независимого норвежского государства. Конечно, независимость ограничивало отсутствие у Норвегии собственных представительств за рубежом; в течение периода унии иностранными делами ведало шведское внешнеполитическое ведомство (см. главу XIX). Тем не менее уровень самостоятельности Норвегии — контроль над налогообложением, расходами и законодательством, равно как и право создания национальных вооруженных сил — был столь высок, что уния двух государств была скорее личной, чем основанной на единой институциональной структуре.

В 1813 г. шведский король обещал норвежцам предоставить определенный объем самоуправления в рамках новой унии. Однако то, чего удалось добиться осенью 1814 г., превзошло все ожидания. Уступчивость Карла Юхана перед 4 ноября объяснялась недостатком времени (см. главу XIV): главное, чтобы уния стала свершившимся фактом; позднее, когда позволит время, условия можно и пересмотреть. Поэтому в тот момент уверенности в том, что новое государство просуществует долго, не было.

В 1818 г. Карл Юхан стал королем — «выскочка» прочно утвердился и в Швеции, и в рядах коронованных особ Европы. К тому времени политический климат Европы изменился в антидемократическую сторону. Казалось, пришло время для покушения на норвежскую конституцию. Карл Юхан стремился ограничить полномочия стортинга в пользу короны. Добиться этого можно было двумя способами: путем государственного переворота или законными средствами, то есть с помощью уговоров, давления и угроз заставить стортинг согласиться внести в текст конституции изменения, ограничивающие независимость Норвегии.

Летом 1821 г. король устроил смотр шведских и норвежских войск в окрестностях Кристиании. Одновременно он поставил великие державы в известность о своих планах ревизии норвежской конституции. Все это позволяло предположить, что готовится переворот. Однако в итоге король решил пойти законным путем. Предложения, представленные стортингу в 1821 г., имели далекоидущий характер. Они включали, среди прочего, требования предоставить королю право абсолютного вето вместо отлагательного, наделить его полномочиями досрочного роспуска стортинга, увольнения чиновников (высокопоставленных государственных служащих — выпускников университета или военной академии, назначавшихся королем по рекомендации совета на фиксированный срок), за исключением судей, назначения председателя стортинга, внесения процедурных изменений (что лишало стортинг законодательной инициативы), а также ограничения полномочий стортинга в объявлении импичмента.

Надежды короля на реализацию этих планов основывались на ожидании поддержки со стороны Швеции и сочувственного понимания или помощи великих держав. В то же время он надеялся, что ему удастся расколоть норвежскую оппозицию, играя на традиционном антагонизме между чиновниками и крестьянами, а также собрать группу сторонников, прежде всего из числа чиновников, путем раздачи подарков и обещаний продвижения по службе. Ни одна из этих надежд полностью не оправдалась. Поддержка шведских политических кругов в определенной мере сводилась на нет страхом перед тем, что, приблизившись к статусу абсолютного монарха Норвегии, Карл Юхан укрепит свои позиции и в Швеции. А великие державы просто не оказали никакой помощи.

После победы над Наполеоном великие державы стремились установить прочный мир, создав в Европе равновесие сил, при котором любому отдельному государству было бы трудно претендовать на гегемонию. Это означало, что новые границы проводились без учета идеи о праве каждой нации на создание собственного государства. Демократические и национальные восстания рассматривались как угроза балансу сил, и великие державы оставляли за собой право на вмешательство для подавления таких восстаний, что они и делали. Обращение Карла Юхана к великим державам по «норвежскому вопросу» не вызвало отклика, поскольку демократическая и относительно самостоятельная Норвегия никоим образом не нарушала баланс сил в Европе. Более того, для одной из держав — России — усиление Швеции в результате присоединения Норвегии было просто неприемлемо. Негативное отношение великих держав к декларации Карла Юхана о намерениях означало, что их желание помочь Швеции в «норвежском вопросе» испарилось с созданием унии. То, что в 1821 г. Карл Юхан отказался от планов государственного переворота и выбрал законный путь, в немалой степени было связано с прохладным отношением к его идее со стороны великих держав.

Первый зал заседаний стортинга. Первоначально стортинг заседал в зале Кафедральной школы — сейчас его обстановка воспроизведена в Народном музее в Бюгдё. В 1854 г. стортинг перебрался в университетскую аудиторию, а в 1866 г. — в свое нынешнее здание, построенное по проекту шведского архитектора Э.В. Ланглета.

Попытка посеять семена раздора в самой Норвегии также не оправдала себя. Интриги Карла Юхана и его обращения к традиционно поддерживавшему монархию крестьянству, несомненно, способствовали антипарламентскому восстанию в Эстланне в 1818г., но оно было быстро подавлено. Многие чиновники с благодарностью приняли подарки короля, но это не повлияло на их голосование в стортинге. Патриотическая оппозиция чиновников ревизионистским устремлениям короля во многом подкреплялась сословными интересами. Атака на конституцию угрожала и их общественному положению.

Особенно это касалось предложения отменить конституционные гарантии против увольнения (фиксированный срок полномочий). Раскол в рядах чиновников, уходящий корнями еще в разногласия в Эйдсволлском учредительном собрании, был также быстро преодолен.

Благоприятное для нового государства стечение обстоятельств позволило объединенным силам в стортинге, возглавляемым чиновниками, противостоять попыткам Карла Юхана ослабить норвежскую демократию и установить более тесную унию с Швецией. Наиболее кризисными стали 1821-й, а затем 1824 г. Карл Юхан продолжал выдвигать конституционные предложения перед каждым новым составом стортинга до конца своего правления, но через какое-то время их отклонение превратилось в простую формальность. Покушение на вновь обретенную независимость окончилось неудачей.

В новой конституции содержалось немало двусмысленных положений, особенно это касалось соотношения полномочий стортинга и исполнительной власти (то есть короля и правительства). Между ними произошел ряд споров о практическом применении текста конституции. Разграничение этих полномочий, ставшее главным содержанием работы стортинга в первые два-три десятилетия после 1814 г., имело важное значение для укрепления нового государства. Дебаты о том, кто и что должен делать, были также связаны с продолжавшимся конфликтом между стортингом и Карлом Юханом по вопросу о ревизии конституции, и именно в этом свете их следует рассматривать. Достигнутые компромиссы в большей степени отражали позицию стортинга, чем исполнительной власти. Это означало укрепление как норвежской демократии, так и национальной независимости.

Основная заслуга в появлении конституции 1814 г. принадлежит чиновникам, они же отстаивали ее положения, призванные укреплять независимость Норвегии. Это произошло благодаря их властному статусу и сильным позициям в стортинге. Чиновники составляли лишь ничтожно малую часть электората — не более двух тысяч. Учитывая положение о том, что две трети депутатов стортинга должны избираться от сельских районов, законодательство потенциально отдавало политическую власть в руки крестьянского общества. Следовательно, сильное представительство чиновников в стортинге было связано с тем, что другие группы выборщиков оказывали им поддержку, несмотря на отчасти противоположные интересы. Это происходило и из-за того, что их считали людьми авторитетными, и из-за приверженности общепринятым нормам. Кроме того, сам избирательный процесс был обставлен определенными условиями, «работавшими» на чиновничью элиту. Например, для включения в избирательные списки требовалось принести присягу на верность конституции — такая практика продолжалась до 1898 г. Многие вовсе не пытались преодолеть этот барьер, что свидетельствует о небольшом интересе широкой общественности к национальной политике. Более того, создание предвыборных объединений шло вразрез с тогдашними ценностями, а в 1828—1842 гг. закон о выборах даже запрещал использование бюллетеней для голосования. В результате голоса часто «рассеивались», и более организованные группы добивались представительства, намного превышавшего их численность. Наконец, до выборов 1903 г. включительно голосование не было прямым. «Электорат» выбирал делегатов в коллегию выборщиков, которые, в свою очередь, выбирали членов стортинга. Это означало, что оппозиционные группы, чье присутствие ощущалось на первой стадии избирательного процесса, долгое время позволяли манипулировать собой в коллегии выборщиков, где большее значение имел личный авторитет чиновников.

Несмотря на все вышесказанное, могущество чиновников объяснялось прежде всего отсутствием у них конкурентов из других социальных групп. В отличие от своих соседей, в Норвегии не осталось дворянства. Политическое сознание крестьян было еще слабо развито, а деловая элита, проявившая себя в Эйдсволле, сильно пострадала от экономического кризиса, разразившегося после Наполеоновских войн. Типична в этом отношении судьба Карстена Анкера. Один из богатейших людей страны, он был владельцем Эйдсволлского поместья, но в 1822 г. разорился и умер в бедности.

Для чиновников был характерен высокий уровень самосознания и сословной сплоченности. Таким образом, они представляли собой общенациональный класс, тогда как крестьянство и другие связанные с экономикой группы были разобщены конфликтами интересов и заботами регионального масштаба. То, что чиновников нельзя было уволить, делало их положение безопасным, а благодаря принадлежности к исполнительной власти они могли контролировать пополнение собственных рядов. Интеллектуальное превосходство позволяло им также превращать собственные, часто эгоистические ценности в общепризнанные и высокоморальные. Апеллируя к своей борьбе за сохранение государства в 1820-х гг., они выглядели в глазах остального населения как выразители единства. В первые годы самостоятельности в связи с серьезностью финансового положения нового государства и монетарной политикой, проводившейся для его преодоления, в стране, судя по всему, формировалась антибюрократическая оппозиционная коалиция бондов и бюргерства. Однако в середине 1820-х гг. она распалась под давлением чиновников, чей национальный престиж оказался слишком велик.

И все же для сохранения своих позиций чиновничество нуждалось в признании того, что его власть направлена на общественное благо. Со злоупотреблениями в своих рядах они разбирались сами. В денежных поступлениях был наведен порядок, хотя это и потребовало от нации немалых жертв. Инфляцию, частично унаследованную от унии с Данией и частично порожденную Эйдсволлской гарантией, удалось обуздать, а посредством принудительного сбора («серебряного налога») в 1816 г. был основан национальный банк — Банк Норвегии. До 1949 г. он оставался формально частной корпорацией, и, хотя его высшее руководство назначалось государственными властями, последние не пытались поставить банк под свой контроль. До 1897 г. штаб-квартира банка находилась в Тронхейме. Причиной всего этого было стремление обеспечить независимость банка от государства. Банку Норвегии принадлежала монополия на выпуск банкнот, но он занимался и обычными банковскими операциями.

Деятельность чиновников была прогрессивной и в том смысле, что она способствовала всесторонней модернизации норвежского общества (см. главу XVI). Благодаря законам 1837 г. о создании муниципальных органов власти, было демократизировано местное самоуправление. До той поры эта область административной деятельности оставалась за рамками революционных перемен 1814 г. В долгосрочном плане законы 1837 г., как и введение избирательного права в 1814 г., обеспечивали возможность для передачи власти другим социальным группам как на парламентском, так и на местном уровнях, но в краткосрочной перспективе их главная цель заключалась в совершенствовании местной администрации.

Чиновники представляли собой общенациональный класс также и потому, что они сыграли решающую роль в формировании национальной идентичности нового государства. В 1814 г. была создана институциональная структура норвежского государства. В последующие десятилетия национализм упрочил свои позиции благодаря обращению к общему прошлому и общей идентичности. Постепенно он стал составной частью преподавания в школе и высших учебных заведениях. Несомненно, вкусы и культурные идеалы чиновников наложили отпечаток на образ нации, сложившийся в ходе процесса государственного строительства. Тем не менее такой образ был необходим для формирования национальной идентичности в границах нового государства.

Для поколения чиновников 1814 г., как, кстати, и для их европейских современников образцом для подражания служил античный мир с его представлениями о политическом устройстве, культуре и искусстве. В конце 1830-х гг. произошла переориентация с античности на историю норвежского народа, достигшая своего пика в 1840-е гг. В 1830-х гг. были подготовлены для публикации Древние законы Норвегии и сборник средневековых документов «Дипломаториум Норвегикум». В 1839 г. открылся Государственный архив, первым хранителем которого стал Хенрик Вергеланн (великий национальный поэт). Все это создало благоприятные условия для обращения к национальной истории. Замечательные труды были написаны Рудольфом Кейсером и П.А. Мунком в 1840-х гг. Они рассматривали Норманнское средневековье как период национального величия. Следующее поколение историков не жалело усилий, чтобы показать, что Норвегия сохранила народные свободы несмотря на утрату самостоятельности в период унии с Данией. Юхан Себастьян Вельхавен, писавший в 1830-х гг. дидактические стихи на темы классических греческих аллегорий, в следующее десятилетие черпал сюжеты для своих произведений в норвежской природе и народных обычаях. Уже в 1820-х гг. Ю. К. Даль заложил основы национальной школы живописи, а его последователи Адольф Тидеманн и Ханс Гуде создали произведения, воспевающие родную природу и жизнь народа. Попытка Ивара Осена создать новую норвежскую письменность, уходящую корнями в устные диалекты, получила, по крайней мере на первых порах, одобрение в научных кругах. В 1844 г. с целью сохранения исторического наследия страны в области национального и народного зодчества было основано Общество сохранения памятников древности. Наконец, в 1841 г. Петер Кристен Асбьёрнсен и Йорген Му издали первый сборник норвежских народных сказок.

В 1830-х гг. в стортинге увеличилось представительство крестьянства. Это событие стало результатом роста политического сознания и либерализации обстановки (после Июльской революции во Франции). Но частично оно было связано и с новым народным движением, возглавляемым Ёном Неергором. В парламенте крестьяне не образовали единой группы и не имели всеобъемлющей политической программы действий. Их интересы скорее ограничивались достаточно конкретными проблемами крестьянского общества, вопросами налогообложения и государственных расходов, включая, среди прочего, и оплату государственных служащих.

В связи с этим политическая линия крестьянства обрела антибюрократическую направленность. Воплощением этой «старой» крестьянской оппозиции был Уле Габриель Уэланн. Фермер, сельский учитель, церковный дьякон и приходской пристав из Ругаланна, он был депутатом стортинга с 1833 по 1869 г. Даже если крестьянская оппозиция поначалу не могла реально бросить вызов гегемонии чиновников, ее появление стало для правящей элиты тревожным сигналом и напомнило о том, насколько зыбка основа их контроля над стортингом.

В отношениях между королем и его правительством также назревали перемены. В конституционных конфликтах 1820-х гг. друг другу противостояли стортинг и король собственной персоной. Правительство оказалось в трудном и двусмысленном положении — между ними. Когда в 1814 г. норвежская государственность восстанавливалась, местная администрация уже была, но центральный аппарат пришлось создавать почти с нуля. Новая норвежская система порвала с прежним датским коллегиальным управлением, так как каждый член Государственного совета был поставлен во главе своей отрасли управления («департамент», или министерство), тогда как коллегиальный принцип, напротив, сохранился в форме гарантированной конституцией правительственной коллегии.

Вводя подобную систему, отцы-основатели конституции преследовали цель ограничить личную власть монарха. В конституции 4 ноября эти ограничения были жестче, чем в конституции 17 мая, поскольку в рамках унии с Швецией сильная монархия представляла 6ольшую угрозу, чем чисто норвежская королевская власть. Существование правительственной коллегии изолировало короля от отдельных министерств. В то же время, поскольку каждый департамент возглавлялся одним министром, стортингу было легче обеспечить его политическую ответственность перед парламентом. Но парламентская ответственность министров укрепляла позиции правительства в отношении короны, тем самым сближая его со стортингом. Тем не менее первые годы существования нового государства отмечены сильной личной властью монарха. В этом проявилась связь с ситуацией, существовавшей до 1814 г. Личная власть короля нашла отражение в статье 12 конституции, согласно которой он получил право подбирать министров, и в статье 30, оставлявшей за ним последнее слово при разногласиях с правительством. В таких случаях министры могли снять с себя ответственность перед стортингом, сославшись на протокол заседания, но они не имели права отказаться придать решению короля правовую силу.

Поскольку, согласно конституции, особа короля была «священной» (то есть он не нес политической ответственности ни перед кем), разногласия между исполнительной и законодательной ветвями власти принимали форму диспута между кабинетом и стортингом. Парламент приводил в действие механизм ответственности правительства через право одельстинга изучать протоколы заседаний кабинета вместе с приговором Государственного суда (Riksrett), что представляло собой самое сильное средство принуждения в руках стортинга. Обвинение для Государственного суда поддерживалось одельстингом, тогда как лагтинг вместе с членами Верховного суда представляли собой такой Государственный суд. За период с 1814 по 1845 г. было шесть обращений в Государственный суд. Возникавшие конфликты по поводу юрисдикции не могли скрыть факт противостояния стортинга и короля в вопросе о власти. Правительство вынуждено было балансировать между обретавшим все большую уверенность стортингом и капризным, непредсказуемым монархом, обладавшим огромными личными полномочиями. Но и правительство стремилось ограничить личную власть монарха и защитить национальные интересы от партнера Норвегии по унии. В итоге правительство и стортинг объединили общие интересы, основанные на господстве норвежской чиновничьей элиты в обоих центрах власти.

Карл Юхан осознавал, что кабинет представляет угрозу его личной власти, и потому стремился ослабить его. Вплоть до самого расторжения унии правительство оставалось разделенным на две части. Трое министров постоянно находились вместе с королем в Стокгольме. Один из них носил титул премьер-министра. Остальные — «норвежское правительство» — заседали в Кристиании. До 1856 г. председателем этого правительства был королевский наместник. Позднее председательское кресло занимал старший из министров, получивший в 1873 г., после ликвидации должности наместника, титул премьер-министра. В 1820-х гг. король попытался превратить стокгольмскую часть в ядро правительства, с тем чтобы иметь возможность присматривать за ним. Но эта идея была отвергнута кабинетом и стортингом, и функции стокгольмской части постепенно свелись к защите интересов норвежского правительства от короля и партнера по унии.

После 1836 г. король стал меньше участвовать в политической жизни Норвегии, по всей вероятности, из-за преклонного возраста и крушения надежд. Это означало, что правительство постепенно освобождалось из-под личного контроля короля. Права, предоставленные конституцией исполнительной власти, теперь осуществлялись «королем совместно с кабинетом», то есть правительством. В последние годы правления Карла Юхана правительство все больше становилось независимым органом, самостоятельно формирующим свой состав; этот процесс продолжался и при новом короле, Оскаре I (1844—59).

Такое развитие событий, наряду с появлением в стортинге крестьян, означало, что чиновники рассматривают правительство как естественный оплот своей власти, а стортинг — как форпост, находящийся под угрозой. В то же время рост влияния крестьянства привел к упрочению альянса между верхними эшелонами городского общества и чиновничеством. Если в прежних политических теориях упор делался на народный суверенитет и верховенство стортинга, то изменения в структуре власти повлекли за собой и соответствующую идеологическую корректировку — при усиленном внимании к принципу разделения властей правительству все больше отводилась роль лидера в жизни страны. Эти перемены, завершившиеся к середине 1840-х гг., удачно выразил наместник Северин Лёвеншельд в своей часто цитируемой фразе: «Ум и богатство теперь ищут защиту у королевской власти, а она в свою очередь находит поддержку у этих важных элементов гражданского общества».

За три десятилетия существования в рамках новой конституции вновь обретенная национальная независимость окрепла. В отношении унии был достигнут модус вивенди, сохранявший силу почти до конца столетия. Была создана центральная администрация и разработаны конституционные положения, регулирующие взаимоотношения между органами государственной власти. Норвежское «чиновничье государство» обрело свою классическую форму. Политический центр тяжести переместился к правительству, которое, с одной стороны, отвергло притязания монархии на личную власть, а с другой — через голову стортинга и вопреки его воле — обеспечило себе право подбирать членов кабинета (хотя формально они по-прежнему назначались королем) и осуществлять конституционные полномочия исполнительной власти. Этот дуализм в жизни государства продолжался до 1884 г.

Независимая Норвегия родилась в годы экономических бедствий — неурожаев, нехватки продовольствия и других товаров, закрытия рынков для норвежского экспорта. Война истощила денежные резервы, породила инфляцию и даже проблемы с финансированием самого правительства. По сравнению с «золотыми днями» до 1807 г. это был резкий спад. Однако если взглянуть на норвежское общество лет через 60, мы увидим, что ущерб от войны давно восполнен, финансы нового независимого государства покоятся на прочной основе, а возросшее вдвое население материально живет более благополучно. Приведший к этому процесс и является темой данной главы.

В 1815 г. плотность населения в Норвегии была невелика, но в течение последующих 60 лет оно росло вдвое быстрее по сравнению со второй половиной XVIII в. Население увеличилось с 0,9 до 1,8 млн. человек, что относительно его численности представляло собой самый быстрый рост в Европе, даже несмотря на отток эмигрантов. Уровень рождаемости не изменился. Важнейшим его регулятором по-прежнему оставался поздний возраст замужества (26—27 лет), сокращавший период деторождения. Имевшие место вариации стали результатом пика рождаемости с последующим воспроизводством, когда дети сами достигали брачного возраста — этот эффект был открыт пионером норвежской социологии Эйлертом Сундтом (1817—76) и получил известность как «волны Сундта». Ускорение роста было связано с резким падением смертности, процессом, который приобрел постоянный характер. После 1815 г. уже не было периодов глубоких кризисов, когда смертность превышала рождаемость.

Для объяснения этого обстоятельства историки выдвинули две линии аргументов: одну — экономическую, другую — медицинскую. Увеличение запасов продовольствия — благодаря росту производства внутри страны и более регулярному импорту — не только положило конец периодам голода, но и усилило сопротивляемость населения заболеваниям. Медицинские доводы исходят из обязательной вакцинации против оспы (1810) и более благоприятной эпидемической ситуации. Решить этот спор могут только углубленные исследования причин смертности для разных возрастных групп, социальных классов и регионов.

Как бы то ни было, взрывной рост населения Норвегии в Х1Х в. был обусловлен увеличением шансов на выживание. Данные, относящиеся к 1820-м гг., позволяют предположить, что в Норвегии младенцы выживали чаще, чем в других странах, поддающихся сравнению. Более низкая младенческая смертность, вероятно, и стала важнейшей причиной того, что продолжительность жизни в Норвегии оказалась больше, чем в других странах.

Рост населения сильно варьировал в зависимости от региона, в первую очередь в связи с миграцией. Внутренняя миграция в основном заключалась в перемещении населения из глубины страны на побережье или в Северную Норвегию. Массовая эмиграция, начавшаяся в 1850-х гг., подпитывалась из того же источника. Вплоть до середины 1860-х гг. особенно заметен отток из внутренних районов Хордаланна и Согне, а также из местностей в горах и долинах Эстланна. В следующие 10 лет этот список пополнили обширные сельскохозяйственные районы Эстланна и Трённелага.

Внутри страны люди перебирались как в города, так и в сельскую местность. В 1815 г. около 11—12% населения проживало в городах или поселках. В 1845 г. эта цифра все еще не превышала 15%, но уже к 1875 г. достигла 25. Особенно быстро росла Кристиания — столица, административный центр страны и порт, имевший большую и густонаселенную округу. В других местах развитие городов было связано с экспортными отраслями — рыболовством, лесоторговлей и морскими перевозками. Сельскохозяйственные общины, делавшие упор на рыболовство, судоходство или промышленность, также пережили приток мигрантов.

Перемены в характере заселения страны стали зеркальным отражением изменений в норвежской экономике, испытывавшей подъем с 1840-х гг. Именно этот фактор, вместе с эмиграцией, не позволил Норвегии угодить в «мальтузианскую ловушку», согласно которой рост населения приводит к удушению экономического роста.

В 1801 г. около 85% населения Норвегии получали средства к существованию, целиком или отчасти, за счет сельского хозяйства. Вплоть до 1850 г. большинство растущего населения по-прежнему было занято в отраслях, типичных для сельской местности (сельском и лесном хозяйстве, рыболовстве). К 1855 г. сельское население выросло на 45%, затем начался период стагнации, и к 1875 г. оно составляло менее 60% жителей страны. Каким образом сельское хозяйство могло поглотить такое количество рабочей силы без истощения природных ресурсов и падения производительности?

При разделе хозяйств и расчистке территории для новых хуторов количество производственных единиц увеличивалось почти в таком же соотношении, что и сельскохозяйственное население. Подъем целины привел к расширению посевных площадей. Особое значение имело повышение производительности труда, поскольку оно означало, что совокупное сельскохозяйственное производство в калорийном выражении увеличилось почти вдвое. Возросло производство зерна на один акр, а по мере распространения картофеля общий объем продукции вырос еще больше. В скотоводстве изменения происходили медленнее. Несмотря на это, к середине Х1Х в. сельскохозяйственное население, как и народ в целом, достигло более высокого уровня самоснабжения и обеспеченности сельскохозяйственными продуктами, чем когда-либо ранее. Но это не означало массированной атаки на природные ресурсы. Данные об объеме производства, относящиеся примерно к 1800 г., не лишены недостатков, но и они не в состоянии скрыть проявлений реального роста.

Бесполезно искать некие ключевые изменения в технологии и управлении. Однако частично этот подъем все же объяснялся совершенствованием землеобработки и внедрением новых культур, особенно картофеля. Землю перестали оставлять под паром. Внесение большого количества навоза и плотные посевы повысили урожайность. Увеличение численности рабочей силы позволило применять более интенсивные методы обработки. Заработки оставались стабильными до середины столетия, а затем медленно росли вплоть до 1870 г.

К концу рассматриваемого периода внутренний рынок сельскохозяйственной продукции увеличился в связи с постоянным ростом доли населения, не занятой в сельском хозяйстве. Благодаря развитию транспорта рынки стали более доступными. В 1855—1875 гг. сельское хозяйство ответило на требования рынка увеличением животноводческой продукции, особенно вблизи городов. Удои молока возросли на 50—60%. Производство зерна застыло на прежнем уровне, немного выросло производство картофеля. Возглавили этот процесс адаптации некоторые из лучших сельскохозяйственных областей Эстланна.

Развитие сельского хозяйства оказало позитивное воздействие на экономику в целом. Одной из причин этого стал тот факт, что на продовольственные нужды теперь затрачивалась меньшая часть доходов от экспорта. Другая причина заключалась в расширении внутреннего рынка — возросла покупательная способность широких слоев сельскохозяйственного населения. Однако крестьянская экономика черпала силы из многих источников. А потому для полноты картины необходимо взглянуть, как развивались другие виды деятельности, сочетавшиеся с сельским хозяйством.

К концу 1830-х гг. экспорт леса начал расти, а примерно с 1850 г. Норвегия постепенно восстановила свои позиции на традиционном рынке — в Великобритании. Благоприятные цены и высокий налог на добавленную стоимость привели к тому, что в 1866—1873 гг. экспорт леса в стоимостном выражении в среднем составил почти 40% общего товарного экспорта Норвегии.

Окончание войны (1815) не означало наступления нового золотого века для лесной промышленности. Как раз наоборот, оно стало началом крупного кризиса. На своем главном рынке сбыта, в Великобритании, норвежский лес столкнулся с повышением таможенных пошлин, что привело к резкому падению как цены, так и объемов его экспорта.

Экспорт рыбы, особенно клиппфиска, значительно вырос. Это позволило успешно торговать на новых рынках, сначала средиземноморском, а затем — латиноамериканском.

Производство пиломатериалов окупалось лишь в тех районах, где транспортировка продукции во внешнеторговые порты стоила недорого. Площади вырубки сократились. Трудности с продажами и падение цен привели к лавине банкротств: уцелели лишь немногие из крупных экспортеров.

Постепенно потерю сегмента рынка в Великобритании компенсировал рост поставок во Францию. С точки зрения объемов производства достижение довоенного уровня не потребовало многих лет, но цены оставались низкими. Лишь в 1840-х гг. произошло реальное увеличение спроса и цен. В 1841—1845 гг. среднегодовой экспорт достиг 1,3 млн. кубометров. Кульминацией стал 1873 г., когда было вывезено 2,3 млн. кубометров.

Экономический подъем в Западной Европе, особенно в Великобритании, породил повышенный спрос. Норвегии в который раз удалось в полной мере извлечь выгоду из своего удачного географического положения по отношению к британскому рынку, поскольку пошлины на лес в 1840—1850-х гг. были постепенно снижены. Великобритания вновь стала основным рынком. Создались все предпосылки для нового золотого века.

Приблизительно до 1870 г. главное место в экспортных поставках занимала сельдь весеннего улова. Затем последовал короткий период, когда преобладала «крупная сельдь», вылавливаемая у побережья Северной Норвегии. Но после 1875 г. основной улов составляла «жирная сельдь». В стоимостном выражении экспорт рыбопродуктов в 1866—1875 гг. достигал почти 40% всего товарного экспорта страны.

Послевоенный кризис ударил не только по «аристократии» лесной отрасли, но и по простым работникам — лесорубам, перевозчикам, сплавщикам, рабочим на лесопилках и складах. Кризис затронул и собственников лесных угодий, среди которых было много крестьян. Помимо расчистки пути для более крупных экспортеров, так сказать, поднявшихся на развалинах после банкротств, кризис привел к переходу нескольких лесных владений в собственность бондов. Тем же окончилась и распродажа государственной собственности после 1821 г. Рост цен начиная с 1840-х гг. также оказывал позитивное воздействие, сопровождаясь повышением реальной стоимости и ростом зарплаты. Площадь вырубки увеличилась, и производство распространилось на новые территории.

Весной 1868 г. в лове сельди (промысел велся в основном на севере) принимали участие более 51 тыс. человек. Большинство из них жили в общинах на побережье, но многие прибывали и из внутренних районов. В этот же сезон 21 тыс. человек, проживавших на территории от Финмарка на севере до Трённелага на юге, занимались ловом трески у Лофотенских островов; еще 14 тыс. — у побережья Мёре. Общее число рыбаков на крупных промыслах составляло около 90 тыс. человек одновременно.

После войны в рыболовстве начался бум. Весной у берегов Норвегии вновь стали появляться косяки сельди, что привело к расширению рыболовных промыслов. Если большие тресковые промыслы располагались к северу от Суннмёре, то лов сельди в весенние сезоны 1808— 1870-х гг. велся у берегов Сёрланна и Вестланна.

Основная часть улова шла на экспорт. Таким образом, показатели экспорта дают неплохое представление об общем количестве выловленной рыбы. Размеры улова из года в год сильно варьировали, но в отношении как сельди, так и других пород рыбы имела место долгосрочная тенденция его повышения. Основными видами продукции были соленая сельдь, рыбий жир из тресковой печени и вяленая рыба, но постепенно увеличилось производство клиппфиска (разрезанной солено-вяленой трески), и к концу периода он составлял намного более половины общего объема экспортируемых рыбопродуктов.

С 1850 по 1880 г. тоннаж норвежского торгового флота рос с опережением общемировых показателей. В тот же период среднее водоизмещение норвежских судов повысилось с 77 до 185 нетто-тонн.

В пользу Норвегии было и то обстоятельство, что сельдь перестала появляться у берегов Бохуслена, так что теперь норвежские экспортеры сельди захватили и шведский рынок, и другие рынки, ранее связанные со Швецией. Рост населения по всей Европе означал и повышение спроса на дешевые продукты питания, так что норвежский клиппфиск отвоевал долю средиземноморского рынка. Однако Норвегии не удалось проникнуть на богатый британский рынок свежей рыбы, за исключением нескольких видов продукции, не имевших большого экономического значения: омаров, лосося и макрели.

Сбытовые цены на рыбу и рыбопродукты до 1880 г. оставались благоприятными, за исключением 1820-х гг., когда они резко упали. Вывоз рыбы в какой-то степени компенсировал послевоенную убыточность лесного экспорта и способствовал выравниванию торгового баланса. Он также заложил основы роста городов и поселков, особенно в Ругаланне, а традиционный центр рыбного экспорта Берген получил таких серьезных конкурентов, как Олесунн и Кристиансунн — города, торговавшие клиппфиском. Географическое расширение зоны производства и экспорта рыбы сопровождалось ростом среднего класса, некоторые представители которого были даже в состоянии инвестировать капитал в другие виды бизнеса.

Судовладельческие товарищества в городах Сёрланна инвестировались не только экономической элитой, но и средним классом — представителями широкого круга профессий. В Сёрланне судоходство также было тесно связано с судостроением и лесной отраслью.

Благосклонность природы и увеличение числа участников — а не какие-либо крупные технологические изобретения — привели к росту объемов улова. Именно так произошло с прибрежным ловом с открытых лодок. Конечно, на тресковых промыслах широко использовались сети и «длинная леса», а при весеннем лове сельди — неводы. В 1860-х гг. в гигантских сезонных путинах принимало участие около 90 тыс. человек. Не только местные, но и жители из отдаленных общин на побережье и во фьордах приезжали в Вестланн на лов сельди и на Лофотенские острова на промысел нерестящейся трески.

Как и лесная промышленность, рыболовство было глубоко интегрировано в крестьянское общество. Ведь сами рыбаки были крестьянами. Они также участвовали в переработке и транспортировке продукции, они же изготовляли немалую часть необходимого оборудования, от лодок до бочек. Заработки от экспорта благоприятно отразились на крестьянском обществе. Во многих районах рыболовство было более важным источником доходов, чем земледелие, и приносило основной денежный заработок. Крупные сезонные путины отлично вписывались в сельскохозяйственный год — как и работа в лесной промышленности. Зимой в сельском хозяйстве не особенно требовались мужские руки. Более того, в море не существовало таких ограничений, например, связанных с правом собственности, как на суше. Таким образом, люди, не имевшие собственности, получали возможность основать собственное дело. Необходимый для этого довольно скромный начальный капитал можно было получить, взяв кредит у рыботорговца. Потребность в кредите для основного и оборотного капиталов, в свою очередь, укрепляла связи между производственной и сбытовой отраслями.

Морские перевозки были тесно связаны с внешней торговлей. Объем экспорта определял и размер флота. После 1815 г. отрасль морских перевозок оказалась в трудном положении в связи с упадком лесоторговли, нуждавшейся в судах большого тоннажа. Рост экспорта рыбопродуктов, несомненно, снизил этот негативный эффект. Тем не менее состав флота за несколько лет кардинально изменился. Число кораблей увеличилось, но общий тоннаж резко упал.

В середине 1820-х гг. началось возрождение торгового флота Норвегии. К 1878 г. он уже занимал третье место в мире — 1,5 млн. нетто-тонн. Особенно существенный рост отмечается с 1850 г. Корабли стали крупнее, а производительность флота повысилась за счет равномерного использования судов в течение всего года.

Развитие внешней торговли самой Норвегии несомненно способствовало росту инвестиций в торговый флот, но главные стимулы были связаны с международным рынком морских перевозок. После 1827 г. норвежские судовладельцы получили разрешение на равных конкурировать с шведами в экспорте товаров из Швеции. В 1830-х гг. экспорт шведского леса сильно вырос, и норвежские судовладельцы взяли почти весь его вывоз в свои руки. До 1850 г. Норвегия не принимала большого участия в торговле между третьими сторонами. Но после отмены в 1849 г. британского Навигационного акта произошел настоящий прорыв в этой области. Теперь норвежские корабли включились в конкурентную борьбу на британском рынке грузовых перевозок. Страна за страной снимали протекционистские барьеры, защищавшие интересы собственного торгового флота, и в результате новые рынки открывались для свободной конкуренции. Одновременно невероятно активизировалась международная торговля. Норвежские судовладельцы успешно использовали либерализацию быстро развивавшегося рынка услуг в области морских перевозок.

Утверждалось, что главным конкурентным преимуществом Норвегии были низкие ставки фрахта. Импорт подержанных кораблей способствовал снижению капитальных затрат. А после переоснастки такелажа их обслуживал и меньший экипаж. Норвежские моряки довольствовались скудной едой и низкой зарплатой. Кроме того, норвежские корабли лучше других справлялись с транспортировкой дешевых крупногабаритных грузов, где скорость доставки была не так важна. Похоже, однако, что такое сочетание дешевых услуг и посредственной технологии родилось в результате жалоб конкурентов, а не детального исследования ситуации. По сравнению с Великобританией Норвегия, несомненно, была «дешевой» страной, но картина не выглядит столь одномерной, если привлечь для сравнения других конкурентов. Кроме того, сильная интернационализация морских перевозок постепенно ослабила конкурентные преимущества Норвегии. А значит, есть основания утверждать, что высокая конкурентоспособность норвежских судовладельцев объяснялась их профессионализмом и компетентостью в определенных областях судоходной отрасли.

До конца 1860-х гг. международные морские перевозки ограничивались пределами Европы, а сеть маршрутов сходилась в одном центре — Великобритании. Поначалу Норвегия завоевала здесь сильные позиции в области лесоторговли, но ее роль была заметной и в перевозках зерна из Причерноморья. В 1870-х гг. важное значение приобрела трансатлантическая торговля зерном, лесом, хлопком и другой продукцией, а в 1878 г. она уже приносила не менее 45% валового дохода от фрахта.

Рост торгового флота, судя по всему, финансировался норвежским капиталом, мобилизуемым благодаря совместному владению отдельными кораблями. Хотя этот капитал и был более распылен, чем в других странах, все же его концентрация оказалась достаточной, чтобы говорить о «народном флоте». Долгое время морские перевозки являлись составной частью деятельности крупных торговых фирм, но к концу периода проявилась явная тенденция их превращения в самостоятельную отрасль. Сами по себе высокие доходы давали относительный простор для новых инвестиций и, кроме того, способствовали привлечению новых капиталов в отрасль. Вряд ли любой другой род занятий в стране мог принести такую же отдачу.

Индустрия морских перевозок была сосредоточена на полосе побережья от Бергена до Кристиании, особенно в Сёрланне. Прибрежные города Сёрланна с их традицией судоходства, основанной на собственном экспорте, быстро воспользовались новыми рыночными возможностями. Они имели прочные связи с судостроительной отраслью и значительный контингент опытных моряков.

В основе развития торгового флота лежала хорошо знакомая норвежским судовладельцам материальная база — деревянные парусные суда. Необходимые капиталовложения нельзя было назвать чрезмерными, а совместное владение отдельными судами позволяло их быстро мобилизовывать. Примерно к 1870 г. Великобритания в значительной степени уже перешла на паровые суда, но норвежские судовладельцы продолжали использовать парусные корабли. Единственным исключением были судовладельцы из Бергена. В конце 1870-х гг. именно им принадлежала бoльшая часть довольно скромного парового флота Норвегии.

Морские перевозки имели огромное значение для норвежской экономики. Численность моряков с 1840 по 1875 г. выросла более чем в пять раз, и к концу этого периода составляла приблизительно 50 тыс. Судоходная отрасль стимулировала развитие кораблестроения. В 1875 г. на строительстве деревянных судов было занято более 5 тыс. человек, кроме того, много рабочих мест требовалось для производства оснастки — канатов, парусных брусьев и др. Лесная промышленность также выиграла от высокого спроса на дорогую, специализированную продукцию для верфей. Поступления от морских перевозок, ко всему прочему, способствовали поддержанию импорта — более качественного и разнообразного.

Послевоенные проблемы со сбытом сильно ударили по лесопилкам. Стекольные и чугунолитейные заводы потеряли защищенный датский рынок. Норвежское железо столкнулось с более конкурентоспособной продукцией британской металлургии, где уже использовалась технология выплавки, основанная на каменном угле. В 1840-х гг. для чугунолитейной промышленности наступили более благоприятные времена, она сделала ставку на развитие обработки железа, но проиграла в конкурентной борьбе с новыми предприятиями, удачнее расположенными по отношению к рынкам.

Сороковые годы знаменовали начало нового взлета в промышленности. В 1850 г. в этом секторе было занято около 12 тыс. человек, а 25 лет спустя — уже 45 тыс. Развитие внешней торговли привело к подъему традиционных отраслей. Например, число занятых в кораблестроении с 1850 по 1875 г. возросло примерно с 1000 до 5700 человек. В рамках отрасли, во всех отношениях остававшейся кустарным производством, преобладали верфи по строительству деревянных кораблей. В 1860 г., после отмены ограничений, установленных еще в 1688 г., в лесопильной промышленности также начался подъем. Строились новые паровые лесопилки, использование современных приспособлений на паровом приводе улучшило качество отделки древесины, а значит, и повысило стоимость продукции. В этот период были основаны первые предприятия по производству древесной массы, и в результате общее число занятых в деревообрабатывающей промышленности за 1850—1875 гг. выросло втрое, достигнув почти 13 тыс. человек. Новые заводы обычно были крупнее и работали круглый год, так что объем выпускаемой продукции увеличился больше, чем можно было бы предположить исходя из числа работников.

Новым направлением в промышленности стали текстильные фабрики и механические мастерские. В 1875 г. на текстильных предприятиях было занято 5 тыс. человек; примерно столько же — в чугунолитейной и механической промышленности, где преобладали литейные цеха и механические мастерские. Текстильные фабрики и механические мастерские были модернизированы. Первые выпускали стандартные массовые изделия для сбыта на любых рынках. Вторые, напротив, ориентировались на конкретного заказчика. Рынок был невелик. Пространство для большей специализации возникло уже позднее.

На внутреннем рынке также созрели некоторые предпосылки для развития промышленности. Импорт хлопчатобумажных изделий — как готовой продукции, так и пряжи — увеличился, и норвежские предприниматели почувствовали, что есть возможность заменить импортные товары отечественными. Тариф 1842 г. отчасти защитил норвежские предприятия: пошлины на сырье и полуфабрикаты были ниже, чем на готовые изделия.

Основатели текстильной промышленности ранее занимались преимущественно торговлей и не обладали техническими знаниями. Однако теперь они получили возможность «импортировать промышленную революцию». В 1843 г. Великобритания сняла запрет на экспорт оборудования, и машиностроительные предприятия начали решительно продвигаться на зарубежные рынки. Они не только продавали станки, но и помогали в организации фабрик, а также держали своих норвежских клиентов в курсе технических достижений, предоставляли управленческий персонал, квалифицированных рабочих и бригадиров, которые могли обучить норвежских работников.

На начальном этапе ключом к успеху текстильной промышленности был импорт «всего технологического пакета». В результате норвежские фабриканты получали возможность сосредоточиться на том, в чем они лучше всего разбирались, — на коммерческой стороне дела. Механические мастерские также зависели от импорта станков и технического «ноу-хау». Норвежцы ездили в Британию изучать производственный процесс. Широко распространились лицензионные производства, а во многих мастерских работали британские мастера и инженеры.

Текстильная промышленность была весьма важным для Норвегии явлением, но с точки зрения будущего промышленного развития еще большее значение имели механические мастерские. Здесь требовались более глубокие технические знания. Обучение норвежского персонала — на самих фабриках или в заграничных колледжах — являлось необходимой предпосылкой для возникновения конкурентоспособной машиностроительной отрасли. В новом «железном веке» с его пароходами и железными дорогами механические цеха играли важнейшую роль не только в области ремонта и обслуживания, но и в адаптации производственного оборудования под специфические норвежские нужды.

С точки зрения числа занятых и объемов производства, промышленность занимала весьма скромное место в норвежской экономике. В 1875 г. в кустарном и мелком производстве трудилось вдвое больше работников, чем на фабриках. Однако современная промышленность, особенно чугунолитейная и механическая, имели огромное стратегическое значение для внедрения методов промышленного производства во все новые и новые области экономики.

Подъем, начавшийся в Норвегии в 1840-х гг., произошел не только из-за расширения внутреннего и внешнего рынков, но и благодаря изменению условий для экономической деятельности. Частично они были инициированы государством, частично — связаны с деятельностью новых или модернизированных институтов, способствовавших развитию капитализма.

Первая банкнота, выпущенная Банком Норвегии в 1817 г., спесидалер, состоял из 5 ортов, а орт — из 24 скиллингов. В 1842 г. спесидалер был привязан к серебру. В 1873 г. был введен золотой стандарт, но основной валютной единицей оставался спесидалер. Затем он был разделен на 4 кроны, а крона — на 30 скиллингов или 100 эре. Переход на крону и эре состоялся в 1875 г., когда Норвегия вступила в Скандинавский валютный союз

Банк Норвегии обладал монопольным правом на выпуск денежных знаков, и, учитывая опыт периода Наполеоновских войн и дальнейших событий, его основная задача заключалась в предотвращении инфляции и защите курса национальной валюты. Введение серебряного стандарта было, однако, отложено, и последовал долгий период повышения стоимости денег (дефляции). С привязкой спесидалера к серебру на паритетной основе в 1942 г. обменный курс стабилизировался, что в свою очередь сделало внешнеторговые сделки более предсказуемыми, а развитие экономической ситуации более благоприятным из-за повышения его стоимости по отношению к другим валютам. Одновременно было увеличено количество банкнот в обращении, сгладивших проблемы с ликвидностью. На фоне конвертируемости валюты и роста денежной массы в обращении экономика переживала подъем.

Условия предоставления кредитов долгое время были плохими. Большинство закладных обеспечивалось за счет Банка Норвегии и государственных средств. В 1822 г. был основан первый сберегательный банк, затем еще несколько, но в целом рост банковского сектора до 1850 г. оставался незначительным. Первый коммерческий банк появился лишь в 1848 г. Потребности торговли и промышленности в кредитах удовлетворялись в основном частными банкирами и норвежскими торговыми домами, которые, в свою очередь, могли использовать свои заграничные связи. В периоды кризиса, когда усиливался спрос на краткосрочные займы, отсутствие у норвежского кредитного рынка глубины и гибкости проявлялось со всей очевидностью.

В таких случаях для финансирования промышленности и торговли государство брало иностранные займы. Создав в 1851 г. Хипотекбанк (Норвежский ипотечный банк), государство получило кредитное учреждение, способное привлекать в страну иностранный капитал и обеспечивать более дешевые долгосрочные закладные владельцам недвижимости в городе и деревне. Количество сберегательных и коммерческих банков увеличилось, и к 1875 г. общий объем займов, выданных банками и государством, достиг 300 млн. крон, то есть в четыре раза больше, чем в 1850 г. Сберегательные и коммерческие банки предоставили соответственно 45 и 20% займов, а остальные выдали Банк Норвегии, Хипотекбанк и государственные фонды. Структура кредитных учреждений усовершенствовалась и теперь обеспечивала потребности бизнеса, делая его менее зависимым от иностранных источников кредитования.

Развитие коммуникаций в самом широком смысле этого понятия способствовало росту рыночной интеграции. С середины века центральные и местные власти направляли свои усилия на расширение и улучшение дорожной сети. В результате транспортные расходы снизились. Усовершенствована была и почтовая служба. Новая система рассылки в сочетании с сокращением тарифов привела к снижению цен. Государство взяло на себя ответственность за развитие телеграфной службы, создав в 1855—1870 гг. общенациональную сеть телеграфных линий, объединивших Норвегию с международной системой связи.

Почтовые перевозки побудили государство возглавить внедрение паровых судов. Первый пароход был приобретен в 1826 г., а к 1855 г. у государства их было уже 11. Однако в 1857 г. оно приступило к ликвидации своего пароходного «парка» в рамках новой политики субсидирования компаний, принадлежащих частным владельцам или местным властям. Пароходы намного повысили эффективность перевозки товаров как вдоль побережья, так и по крупным озерам. Пароходное сообщение привело и к большему участию государства в обустройстве гаваней и причалов. Благодаря частной и государственной инициативам естественные водные пути были модернизированы, а строительство нескольких каналов открыло новые перспективы для транспортировки древесины из районов, богатых лесом.

Однако самым ярким символом новой эпохи стали железные дороги. В 1854 г. открылась ветка между Кристианией и Эйдсволлом. К 1875 г. действовало уже 594 км железнодорожных линий и было принято решение о строительстве еще 1000 км. Программу завершили в 1883 г. Не считая линии Кристиания—Эйдсволл, которая строилась и частично финансировалась британской фирмой, за строительство и эксплуатацию железной дороги отвечало государство. Оно несло и основное бремя расходов, хотя частные лица и местные власти также принимали участие в финансировании. Развитие железнодорожной сети в целом не планировалось, и, за исключением первой линии между Кристианией и Эйдсволлом, оно опережало транспортные потребности. Государство брало займы за рубежом, не вступая в конкуренцию с отечественным бизнесом в борьбе за ограниченные ресурсы норвежского рынка капитала.

Система налогообложения поощряла развитие бизнеса. Прямые государственные налоги были упразднены в 1836 г. Основу государственных финансов составляли таможенные пошлины и акцизы. Постепенно таможенные пошлины стали взиматься с товаров, которые не могли производиться в Норвегии — кофе, сахар и ламповое масло, так называемые «предметы государственного дохода». Более высокими пошлинами облагались также алкоголь и табак, это означало, что бремя налогообложения несли все потребители.

Рост потребления «предметов госдохода» позволил снизить пошлины на экспорт рыбы и леса, укрепив тем самым их конкурентоспособность. Таможенная политика в значительной мере определялась интересами экспортеров, и при разработке межгосударственных соглашений защита отраслей, обслуживающих внутренний рынок, была главным инструментом на переговорах. К середине 1870-х гг. почти все сельское хозяйство, а также большая часть промышленности и ремесел лишились тарифной защиты. За преимущества, полученные экспортными отраслями, приходилось расплачиваться усилением конкуренции отечественных производств на внутреннем рынке.

Демонтаж старых торгово-промышленных привилегий способствовал возникновению новых деловых отношений. Предпринимательство, капитал и рабочая сила беспрепятственно направлялись туда, где намечались многообещающие перспективы. Этот процесс ударил по городам и городскому бюргерству. Несколько небольших поселков — несмотря на протесты имеющих статус городов — получили статус города или складского места. Ремесленные привилегии были отменены в два этапа: в 1839 и 1866 гг. Законы о торговле 1842 и 1857 гг. урезали привилегии городских торговцев на внутреннем рынке, хотя они и сохранили монополию на вывоз товаров за рубеж до 1882 г. Ремесленники и розничные торговцы обосновались в сельской местности, а в городах представители обеих групп столкнулись с ростом конкуренции. Ремесленные профессии больше не обладали защитой от новых предприятий. За ликвидацией последнего крупного барьера — привилегиями, ранее предоставленными лесопилкам, — немедленно последовало появление множества новых компаний и значительное расширение отрасли.

Норвежское государство играло ключевую роль в процессе модернизации. Законы, отменяющие привилегии, предоставляли предпринимательству и капиталам большую свободу передвижения. Промышленность и торговля сильно выигрывали от низкого уровня налогов, а таможенная политика и межгосударственные переговоры повышали конкурентоспособность норвежской экспортной промышленности. Государство также активно создавало институциональный механизм для обеспечения кредита и играло главную роль в создании сети коммуникаций — все это способствовало росту производства и продаж.

Перемены в объемах и процессе производства происходили в каждом секторе экономики. Но историку трудно воссоздать полную картину этого развития во времени, ведь чем дальше забираешься в прошлое, тем менее надежны источники. Кроме того, возникают проблемы исчисления — просто потому, что значительная часть продукции вообще не попадала на рынок, а потреблялась в домашнем хозяйстве самого производителя.

Экономисты исчисляют общий объем производства товаров и услуг в виде ВНП (валового национального продукта). Показатели норвежского ВНП существуют с 1865 г. В период 1865—1877 гг. наблюдался сильный реальный подъем, то есть объем ВНП на душу населения возрастал. За предыдущий период — 1815—1865 гг. — мы мало на что можем опереться. Для простого соответствия росту населения ВНП в 1815—1845 гг. должен был увеличиться на 50%. Но в то же время уровень ВНП в начале периода, в 1815 г., был гораздо ниже того, что существовал до войны 1807—1814 гг. Довоенный уровень, как в реальном выражении, так и в масштабах всей экономики, вероятно, был достигнут не ранее 1850 г.

До 1840 г. объем производства на душу населения существенно превысил довоенный уровень, вероятно, лишь в сельском хозяйстве и рыболовстве. Но начиная с этого времени отмечается общий подъем, его движущей силой были лесная промышленность и морские перевозки. В 1850—1875 гг. норвежская экономика, несомненно, переживала реальный рост, но мы все еще не можем сказать, когда объем ВНП на душу населения превысил уровень начала века.

По сравнению с большинством европейских стран Норвегию 1870-х гг., судя по показателям ВНП, никак не назовешь слабо развитой страной. Несмотря на все их несовершенство, эти цифры дают адекватное представление об уровне развития. С точки зрения объема ВНП на душу населения лидировала, безусловно, Великобритания, за ней с большим отрывом от других стран Западной Европы следовала Бельгия, где индустриализация также прошла достаточно рано. Норвегия находилась примерно на том же уровне, что и Дания, но обгоняла Швецию, а в период 1850—1875 гг. экономический подъем в Норвегии, вероятно, шел быстрее, чем в соседних государствах.

Развитие международного рынка позволяло более эффективно использовать ресурсы страны. Увеличение населения Европы привело к расширению рынка рыбопродуктов, а экономический рост стимулировал спрос на древесину в самых разных сферах — от кораблей и зданий до телеграфных столбов, шахтных стоек и железнодорожных шпал. Увеличение объемов международной торговли и усиление свободной конкуренции предоставили норвежскому судоходству практически неограниченные условия для развития. Норвегия сумела адекватно среагировать на «сигналы» рынка, поскольку ее предприниматели хорошо разбирались в продукции и технологии производства, а также в связи с тем, что требуемые капиталы не были чересчур велики. Характер зарубежного спроса к тому же вполне соответствовал ресурсам страны и уровню ее экономического развития.

Повысился ли уровень жизни? На этот главный вопрос невозможно дать сколько-нибудь обоснованный ответ, по крайней мере за период до 1850 г. Имеющиеся показатели весьма приблизительны. До середины столетия большинство людей добывали средства к существованию в рамках крестьянской экономики. Базовой сферой деятельности являлось сельское хозяйство, и рост производства в этой отрасли позволял удовлетворять потребности в продовольствии, а также закладывал основу для расширения торговли сельхозпродукцией. Лесное хозяйство, рыболовство и промыслы! были связаны с сельским хозяйством и давали дополнительный доход. В целом доходы в 1850 г. были выше, чем в 1815-м. Но пользовались ли все слои в сельской местности ростом доходов? Может быть, уровень жизни фермеров неуклонно повышался, а положение людей, не имевших собственности, например арендаторов и поденщиков, наоборот, ухудшилось?

Хусманов, батраков и рыбаков, живущих на побережье на арендованной земле, стало намного больше как во внутренних районах страны, так и на побережье. Их численность достигла пика в 1850-х гг. Но и количество фермеров в целом по стране росло теми же темпами, а в Эстланне даже быстрее. Стало быть, пролетаризация сельского населения в этот период не усиливалась. Быстрее всего число хусманов росло в прибрежных районах от Агдера на юге до Тромса на севере. Но здесь они находились в ином положении, чем в типичных сельских общинах Эстланна и Трённелага: это были сельскохозяйственные работники с почти неограниченной трудовой повинностью, низкой оплатой и отсутствием твердых прав на арендуемый участок. На остальной территории страны положение хуторянина было не менее прочным, чем фермера-арендатора, а количество трудовых повинностей — небольшим. Кроме того, хусманы побережья часто являлись независимыми рыбаками или кустарями, что, несомненно, улучшало условия жизни по сравнению с арендаторами в чисто сельскохозяйственных поселениях, где соперничество за земельные наделы приводило к снижению оплаты и взрывному росту трудовых повинностей. Таким образом, внутри слоя хусманов существовали огромные различия как в экономическом отношении, так и с точки зрения социального статуса.

В городах также не наблюдалось роста пролетаризации. Число неквалифицированных работников, простых матросов и слуг увеличивалось, но медленнее, чем широкий средний слой мелких торговцев, мастеров-ремесленников, наемных рабочих, фабрикантов, «белых воротничков» и судовладельцев. Относительная численность чиновников и богатых купцов, венчавших социальную пирамиду в городах, также снизилась.

Таким образом, можно сделать вывод, что в целом условия жизни большинства фермеров и представителей растущего городского среднего класса улучшились. Не вызывает сомнений и общее ухудшение положения людей, не имевших собственности, даже несмотря на существенные региональные различия.

После 1850 г. экономический подъем был достаточно силен, чтобы привести к улучшению условий жизни. Создавались новые рабочие места, и поток людей в поисках работы двинулся из областей, охваченных стагнацией, туда, где экономика развивалась, — как в пределах страны, так и за океан, в Соединенные Штаты. Так что система не была замкнутой. «Американская лихорадка» неуклонно росла, в 1866—1877 гг. в США эмигрировали более 100 тыс. человек, в основном из сельских районов. Процент фермеров и их детей среди эмигрантов был непропорционально велик, тогда как доля хусманов и поденщиков примерно соответствовала уровню их миграции внутри страны. Рынок труда чрезвычайно вырос, эмиграция способствовала повышению зарплаты, сократив число тех, кто искал работу. После 1850 г. реальные доходы наемных работников немного выросли, в период бума начала 1870-х резко повысилась зарплата. Доходы увеличились также благодаря более равномерному распределению работы в течение годового цикла. Усиливает впечатление о прогрессе в этой области и рост потребления так называемых колониальных товаров.

Доходы отличались неравномерностью как в социальном, так и в географическом плане. Сельские районы, полностью зависевшие от сельского хозяйства и удаленные от рынков, отставали, и здесь в наихудшем положении оказались хусманы и поденщики. В таких районах наблюдался и максимальный отток мигрантов. А это, в свою очередь, способствовало слому существующей социальной структуры.

К середине 1870-х гг. экономика Норвегии стала более разнообразной, хотя индустриализация только началась. Приблизительно в 1850 г. произошел заметный поворот от занятий, связанных с сельским и лесным хозяйством и рыболовством, к кустарным ремеслам и промышленности, а также к сфере транспортных и других услуг. Один из показателей этого процесса — рост поселков, но и в сельской местности доля занятых вне рамок первичного сектора увеличивалась.

Отчасти из-за недостатка данных, отчасти из-за того, что многие люди имели два или более рода занятий, мы не можем точно определить количество занятых в разных профессиях или секторах экономики. Часто невозможно определить и какие занятия приносили наибольший доход. В 1875 г. более половины трудоспособного населения (54%) поглотил первичный сектор. Из оставшихся 46% около 19 составляли занятые в ремесленных промыслах и промышленности, а 27 — в той или иной отрасли сферы услуг. Но в начале столетия в сельском и лесном хозяйстве и в рыболовстве работало 85% населения. Общие цифры небезупречны, но перераспределение трудовых ресурсов между основными секторами все же достаточно очевидно.

Подъем экономики и изменения ее структуры в сочетании с отменой юридических ограничений на выбор профессии способствовали появлению новых карьерных перспектив. Движение происходило не только в географическом смысле, но и в профессиональном, а также вверх и вниз по социальной лестнице. Профессиональную диверсификацию сложно анализировать, особенно в сельской местности, поскольку информация о роде занятий в первых переписях населения недостаточно конкретна. Тогда считалось более важным установить различия между землевладельцами, арендаторами и хусманами, чем выяснять, какое занятие более доходно. В 1875 г. в ремеслах, промышленности и судоходстве было занято больше людей из сельской местности, чем из городов, и многие из них сохраняли за собой надел или хутор. Широкое распространение получило совмещение нескольких профессий.

Торговые привилегии были сокращены, но немногочисленные лавки в сельской местности не могли подорвать господствующее положение городов в торговле. Городские купцы обладали монополией на экспорт товаров, и они превратились в оптовиков, снабжавших мелких торговцев как в городах, так и в окрестных сельских районах. В то же время розничная торговля приобрела 6ольшую специализацию, и количество конторщиков, торговых приказчиков и продавщиц существенно возросло.

Ремесла в городах охватывали больше специальностей, чем на селе. Кустарные промыслы развивались по-разному, и в некоторых отраслях возникли огромные ремесленные мануфактуры, использовавшие промышленные методы производства. Специализация, разделение труда и массовое производство повышали эффективность и одновременно ломали старую производственную систему, открывая тем самым путь неквалифицированному труду.

Между ремеслом и промышленностью не существовало непреодолимых границ. В то время в промышленном производстве далеко не всегда требовались машины, и оно обходилось небольшими энергозатратами. В городах, дававших около 40% занятых в промышленности, производство сосредоточивалось на потребительских товарах легкой промышленности и деятельности механических мастерских. Современные текстильные фабрики располагались вблизи основных рынков сбыта и обязательно на берегах рек, поскольку для них важное значение имела гидроэнергия. В Сагене, недалеко от Кристиании, прежнее скопище мастерских превратилось в современный индустриальный комплекс, а вокруг Бергена промышленные предприятия выросли по берегам даже самых мелких речушек.

В представлении специалистов по социальной истории, статичное, закрытое общество (общество, основанное на ранге), с жесткой социальной структурой превращалось в более динамичное классовое общество. В сословном обществе преодолеть границу социального слоя, к которому ты принадлежишь по рождению, было нелегко, а социальные связи имели вертикальный характер. Отношения между работодателем и его работниками отличались сильным налетом патернализма — это относилось к мастеру-ремесленнику и его наемным работникам и подмастерьям; к фермеру и его арендаторам и слугам; к фабриканту и его рабочим. Но в процессе индустриализации узы личной преданности заменялись горизонтальными связями между различными группами, в экономическом отношении стоявшими на одном уровне, другими словами, принадлежавшими к одному классу. Место человека в социальной иерархии определялось его экономическим положением. Если сословное общество было закрытым, то классовое открывало возможности для повышения социального статуса.

Норвежское общество в начале Х1Х в. вряд ли можно назвать сословным. Барьеры между разными «сословиями» были для этого недостаточно прочны. Существовала возможность перейти из одного ранга в другой. Но в то же время очевидно, что эти возможности постепенно увеличивались, частично в результате устранения экономических привилегий, частично из-за появления новых перспектив развития. Тем не менее патернализм был еще силен: он ослаб лишь к концу периода. Нельзя говорить и о росте солидарности трудящихся в то время. И все же идеальные модели — сословное общество, с одной стороны, и классовое — с другой, — дают нам ясное представление о направлении перемен.

Период 1840/45—1870 гг. именуют «классической эпохой государства чиновников». Такое название предполагает, что это были годы политической стабильности. Предыдущие десятилетия конфликта между стортингом и правительством уступили место в основном гармоничному сотрудничеству. Атмосфера гармонии, однако, вовсе не исключала разногласий внутри стортинга. Во-первых, крестьянская оппозиция, утвердившаяся в 1830-х гг., превратилась в постоянно действующий фактор. Возглавил ее в парламентах 1840—1850-х гг. У.Г. Уэланн. Другой великий крестьянский лидер, Сёрен Ябек, был впервые избран в стортинг в 1845 г. и оставался депутатом до 1890 г. В первые 10—15 лет он не возражал против лидерства Уэланна, хотя и был более энергичным человеком. Его антибюрократические взгляды открыто проявились в вопросе о пенсиях чиновникам. Попытка Ябека начиная с середины 1860-х гг. организовать предвыборный альянс через общество «Друзей крестьян», означала выход за рамки более умеренной оппозиционной стратегии Уэланна. Тем не менее в течение всего периода крестьянская оппозиция придерживалась своей узкой программы, основанной на краткосрочных интересах крестьянства и антибюрократической позиции. Крестьяне, несомненно, хотели бы урезать властные полномочия чиновников, но не стремились сформировать собственное правительство или играть главную роль в политической жизни страны.

К концу 1840-х гг. в стортинге появилась новая оппозиция. Она состояла из трех групп: представителей мелкого и среднего бизнеса; ремесленников; лиц с высшим образованием, не входивших в ряды чиновников. К третьей группе принадлежал и молодой адвокат из Ларвика Юхан Свердруп. Позднее он станет лидером оппозиции, а в 1884 г. возглавит правительство. Эту новую волну породили экономическая депрессия и рост конкуренции, частично связанный с отменой торговых привилегий. Что касается интеллигенции, то университет выпускал слишком много специалистов, чтобы их всех можно было принять на государственную службу, то есть включить в состав чиновников. Но их активность можно рассматривать и как далекое эхо бури, разразившейся в Европе после парижских событий февраля 1848 г.

Новая оппозиция попыталась вступить в альянс с крестьянством и предприняла первые неуверенные шаги к более организованным действиям в стортинге: через объединения «Люди свободы» в 1851 г. и «Общество реформ» в 1859—1860. Но эти попытки сотрудничества провалились. Более серьезная угроза существовавшему режиму, да и всему обществу исходила от движения Тране (1848—51), пустившего глубокие корни в массах и весьма далекого от стортинга.

Названное по имени его основателя и лидера Маркуса Тране (1817—90) и став первым организованным народным движением в Норвегии, оно представляет собой одно из наиболее заметных проявлений народного протеста в истории страны. Лишь через 70 лет, в конце Первой мировой войны, буржуазное общество вновь столкнулось с угрозой столь же серьезного масштаба. В свой кульминационный момент движение состояло из 414 союзов и более чем 30 тыс. членов. Оно возникло в городах как организация протеста, объединявшая рабочих, поденщиков и подмастерьев, а оттуда распространилось среди хусманов, безземельных сельскохозяйственных рабочих и мелкого крестьянства в сельских районах Эстланна и Трённелага. В некоторых местностях движение было столь массовым, что представляло собой угрозу всему так называемому первичному сектору бюрократии и капиталистическому обществу. Вполне возможно, что движение черпало вдохновение в той волне протеста, которая прокатилась по Европе. Оно также имело общие черты с движением английских рабочих — чартистов (1836—48). Но прежде всего его следует рассматривать как проявление напряженности в глубине норвежского общества и переизбытка населения, который, помимо прочего, в середине века привел к наивысшему уровню развития системы хуторской аренды.

Цели движения не совсем ясны. С одной стороны, его требование «один человек — один голос» можно считать ультрадемократическим. С другой, транитарии верили в старую идею о короле — защитнике интересов простого человека. Последнее обстоятельство выразилось в петиции, поданной королю в 1850 г. Под ней стояло 13 тыс. подписей.

Однако именно революционные устремления движения дали властям повод применить закон. Сам Тране 1851—1858 гг. провел в тюрьме, а последние 27 лет жизни — в США в изгнании. В 1949 г. его останки были возвращены на родину и с почетом захоронены на кладбище Спасителя Нашего в Осло.

Реакция на это первое выступление низшего класса Норвегии показало, что правительство не только умеет успокаивать оппозиционные элементы, но и готово применить силу, если обстоятельства того потребуют. Эти энергичные действия укрепили правительство. Его решительно поддержали собственники, особенно зажиточные крестьяне Эстланна, опасавшиеся угрозы со стороны движения. Такой поворот обострил разногласия между крестьянами Эстланна и Вестланна по вопросам таможенных пошлин, и этим частично объясняется тот факт, что попытки создать более сильную оппозицию в стортинге потерпели крах.

Каким образом чиновникам удавалось удерживаться у власти, несмотря на описанные выше вспышки протеста и сокращение представительства в стортинге? Ответ заключается прежде всего в предпринятых ими политических инициативах; инициативах, столь далекоидущих, что чиновники, можно сказать, взяли страну в свои руки и преобразовали ее в соответствии с собственными идеалами.

Эти инициативы исходили от двух самых блестящих представителей «государства чиновников» — Антона Мартина Швейгора и Фредерика Станга. Оба родились в 1808 г. и оба были юристами, но Швейгор в 1840 г. стал профессором юриспруденции в университете Кристиании, а Станг отказался от многообещающей научной карьеры ради адвокатской практики. В юности они участвовали в движении интеллектуалов («Интеллигенция»), в 1830-х гг. разработавшем программу, в которой главная роль в развитии страны отводилась правительству, тесно сотрудничающему со стортингом. Став ведущими политиками, они получили возможность воплотить эту идею в жизнь: Станг — будучи членом правительства с 1845 по 1856 г. и его главой с 1861 по 1880 г., а Швейгор — в качестве депутата стортинга от столицы и главного сторонника правительства в парламенте с 1842 г. до своей смерти в 1870-м.

Их объединял общий интерес: разработка практической программы экономических и институциональных реформ. В этом отношении они были типичными представителями поколения выпускников университета, в 1840-х гг. взявшего в свои руки политическое и интеллектуальное руководство страной. Их деятельность не имела ничего общего с громким патриотизмом предыдущего поколения. Практические цели этих людей также были связаны с изменением научной парадигмы, начавшимся в 1840-х гг. Наиболее типичным представителем этой тенденции, вероятно, является Эйлерт Сундт, пионер современной социологии, чье интеллектуальное вдохновение подпитывалось сознанием необходимости глубокого реформирования норвежского общества. У Швейгора эта необходимость выражалась в утилитарной юридической теории — реакции на идеалистические рассуждения немецких философов, и в поддержке новых либеральных доктрин политэкономии. Что касается правительства, то здесь новые подходы получили политическое воплощение в комплексной программе модернизации норвежского общества.

Два десятилетия — с 1840 по 1860 г. — стали для всей Западной Европы периодом штурма юридических, институциональных и материальных преград на пути свободного развития рынка новых технологий и форм производства. Как мы видели (глава XVI), в Норвегии эта инициатива была направлена против традиционных привилегий в сфере бизнеса, монопольных прав городов на торговлю, импортных и экспортных пошлин, а в позитивном плане — за активное участие государства в совершенствовании средств сообщения и связи. Чиновники были убеждены, что имеют моральное право определять подлинные интересы народа и возглавлять вышеописанный процесс по двум причинам: во-первых, из-за их традиционных претензий на представительство всеобщих интересов, и, во-вторых, в силу того, что они считали себя интеллектуальной элитой общества.

Деловые привилегии и таможенные вопросы сплетались в сложный клубок противоречивых интересов. То, что его удалось распутать, частично связано с тем, что силы либерализма оказались самыми мощными, но и благодаря тому, что чиновники сумели создать полюс стабильности, вокруг которого формировались постоянно меняющиеся альянсы. «На деле оппозиция была сильной и многосторонней, но у ее членов были столь конфликтные интересы, что они нейтрализовали друг друга. Поэтому оппозиция стала уязвимой, и с ней можно было разделаться по частям» (Е.А. Сейп). В борьбе с предоставленными городам привилегиями в сфере экономической деятельности чиновники всегда могли рассчитывать на поддержку крестьян. Ведь свобода предпринимательства была идеей, дорогой сердцу Сёрена Ябека. С другой стороны, о прочности положения чиновничества в норвежском обществе говорит тот факт, что в одной области — монополии на определенные профессии, принадлежавшей людям с университетским образованием, — привилегии остались в неприкосновенности. Лишь с изменением политической системы в 1884 г. были предприняты первые шаги по вмешательству в эту сферу.

Участие государства в развитии средств сообщения и связи стало продолжением мощной традиции руководства из центра, восходящей к временам датско-норвежской унии. Это, конечно, являлось почти крамолой с точки зрения господствовавшей теории либерализма. В то же время другой парадокс заключался в том, что чиновники, воплощавшие в себе власть государства, были самыми ярыми сторонниками экономической теории, отводившей государству относительно пассивную роль, когда дело касалось вмешательства в экономическую деятельность. Е.А. Сейп показал, что на практике этот идеологический парадокс помогла разрешить так называемая «норвежская система». При этой системе в соответствии с либеральной теорией первоначальные идеи и капитал, например при строительстве железных дорог, принадлежали частным группам или местным властям, но затем государство оказывало им юридическую помощь и предоставляло недостающие средства, а также принимало участие в осуществлении проектов и эксплуатации уже построенных железных дорог. Это означало, что стортинг в какой-то степени отстраняли от решения вопросов, связанных с железными дорогами, что позволяло избегать конфликтов относительно выделения средств и приоритетности проектов. Подобная совместная деятельность имела особое значение для отношений между центральными и местными властями при решении экономических проблем.

Закон о местном управлении 1837 г. представлял собой компромисс между идеологией чиновников, тяготеющих к центральному правительству, и стремлением крестьян к передаче власти местным органам. Юрисдикция новых всенародно избираемых органов ограничивалась благодаря сохранению части полномочий за государством. Местным властям предписывалось выполнение определенных задач, например в области образования и помощи бедным, кроме того, по закону на них могли возлагаться и другие обязанности. Таким образом они выступали в качестве исполнительных органов центрального правительства. С другой стороны, местные власти имели право брать на себя задачи во всех тех областях, где они не входили в противоречие с полномочиями центра. Со временем выяснилось, что такое ограничение власти было достаточно мягким, поскольку оно допускало многие демократические инициативы на местах. Однако в первые десятилетия существования местных органов предпринимались серьезные усилия по созданию равновесия между стремлением на местах к самоуправлению и необходимостью удерживать деятельность новых органов в рамках общенациональной политики центральных властей.

Примером того, как сохранялся такой баланс, служит политика в области образования. Приняв законы о школе 1827, 1860 и 1889 гг., центральные власти стремились повысить уровень образования в начальных школах. Но сила закона была не единственным механизмом для достижения этой цели. Местные органы, способствовавшие реализации планов правительства, получали вознаграждение в виде дополнительного финансирования. «Сочетание кнута и пряника было главной чертой политики государства в отношении местных властей» (Эдгар Ховланн). В то же время степень свободы, предоставленная местным властям, позволяла создать модель развития средств сообщения, описанную выше как «норвежская система». Так, местные власти могли делать инвестиции в строительство новых железных дорог и закупку паровых судов, эксплуатируемых в данном районе. Решение Верховного суда от 1861 г. признало эту деятельность соответствующей компетенции местных властей.

Как мы видели, чиновничеству, представленному в правительствах начиная с 1840-х гг., удалось добиться от норвежского общества согласия с политикой всесторонней экономической модернизации и адаптации. Одной из главных причин успеха этой политики — и стабильности центрального управления — был тот факт, что она осуществлялась в обществе, переживающем экономический подъем и рост материального благосостояния. Однако преобразование норвежского общества приводило ко все большему размыванию основ старого режима.

Девятого марта 1872 г. стортинг принял конституционный законопроект, позволявший членам правительства присутствовать на его заседаниях и принимать участие в его работе. Седьмого мая король наложил вето на этот законопроект. Спустя девять дней стортинг ответил вотумом недоверия правительству. После непродолжительных колебаний правительство, собравшись с силами, решило дать отпор парламенту. Трое наиболее примирительно настроенных министров, продолжавших считать возможным компромисс с парламентским большинством, были отправлены в отставку. Тем самым был создан единый фронт против стортинга.

Конфронтация весной 1872 г. стала началом конституционного конфликта, получившего свое разрешение лишь 12 лет спустя, — самого длительного, глубокого и всеохватывающего в норвежской политической истории после 1814 г. В течение этих 12 лет конфликт неуклонно разрастался, соответственно снижая шансы на компромисс. После того как правительство выдержало первую лобовую атаку, противоборствующие стороны перешли к своего рода «позиционной войне». Парламентское большинство всеми средствами старалось максимально осложнить жизнь министрам правительства в надежде, что это заставит их уйти со своих постов. В то же время конституционный законопроект, допускавший министров на заседания стортинга, выдвигался вновь и вновь. Весной 1880 г., когда правительство отказалось признать законопроект, одобренный тремя составами стортинга подряд, положение вновь обострилось. Девятого июня стортинг объявил, что допуск министров в парламент имеет конституционную силу и без одобрения короля. Когда правительство отклонило и это предложение, в распоряжении парламента осталось единственное оружие — импичмент. Одержав на выборах 1882 г. достаточно убедительную победу, парламентская оппозиция обеспечила себе большинство как для выдвижения обвинения в одельстинге, так и для окончательного вердикта в лагтинге. После этого к работе приступил Государственный суд, рассмотревший в мае 1883 г. дело об импичменте.

Памятник Юхану Свердрупу (1816—92), главному идеологу парламентского правления и творцу демократического прорыва 1880-х гг., был установлен перед зданием стортинга в 1964 г., в дни празднования 150-й годовщины принятия конституции. Автор памятника — скульптор Стиниус Фредриксен.

По мнению парламентского большинства, суд являлся политическим органом, обладавшим полномочиями для толкования конституции. Главной конституционной проблемой, которую он призван был разрешить, являлся вопрос о том, имеет ли король полномочия отклонять конституционные поправки, одобренные стортингом. Другими словами — обладает ли король правом вето? Об этом в конституции ничего не говорилось, из чего правительство и его сторонники делали заключение, что право вето подразумевается само собой. Оппозиция, напротив, считала, что право вето вообще не существует, то есть контроль над изменением конституции принадлежит только стортингу. Как и ожидалось, суд согласился с последним толкованием, и в соответствии с решениями, вынесенными в феврале и марте 1884 г., премьер-министр Кристиан Август Сельмер, сменивший в 1880 г. Фредерика Станга на посту главы правительства, и другие члены кабинета были лишены своих портфелей. И король, и сторонники правительства обдумывали возможность государственного переворота, но когда пришло время действовать, никто не осмелился его осуществить. После короткой интерлюдии с так называемым «апрельским министерством» король уступил и 26 июня 1884 г. утвердил правительство во главе с Юханом Свердрупом, лидером парламентского большинства.

По мере обострения конфликта между парламентским большинством и правительством становилось все труднее призвать к компромиссу противоборствующие стороны. В итоге центристские группы распались, и при голосовании резолюции от 9 июня практически все депутаты голосовали либо за, либо против. Иными словами, стортинг разделился на две партии. В 1883—1884 гг. ситуация получила формальное закрепление в виде парламентских партий либералов («Венстре») и консерваторов («Хёйре»), а затем и одноименных общенациональных партий, действующих за рамками стортинга.

В результате конституционного кризиса не только произошло перераспределение власти, но и был положен конец системе управления, введенной в 1814 г. Дуализм в жизни государства, связанный с существованием общенационального представительного органа, с одной стороны, и самоназначаемого правительства (хотя формально его все еще утверждал король) — с другой, уступил место единой системе, где источником власти правительства являлся стортинг. Это не обязательно означало слабость правительства, хотя в то время многие считали, что так и будет. Ведь только обладая доверием парламента, правительство могло действовать более энергично. С формированием двух политических партий были заложены основы новой системы — парламентаризма.

Одним из элементов политического урегулирования после решений Государственного суда стало расширение избирательного права, которое теперь распространялось на жителей сельских районов, имевших годовой облагаемый налог с дохода в 500 крон, и горожан с доходом в 800 крон; 45% новых выборщиков составляли служащие государственного и частного секторов, 38% — рабочие. Расширение избирательного права совпало с взрывом массовой политической активности в 1882 г. Политическая жизнь перестала быть достоянием элиты.

В центре диспута, начавшегося в 1872 г., стоял вопрос о допуске министров в стортинг. Не совсем понятно, почему эта реформа вызвала столь бурную реакцию правительства и его сторонников. На завершающей стадии конфликта вопрос, несомненно, свелся к тому, будет ли принято решение в пользу парламентаризма или против него. Но вначале политические последствия законопроекта были куда менее ясны для его сторонников. Однако в правительстве с самого начала возникло опасение, что министры вскоре подпадут под влияние стортинга и оно лишится самостоятельности как в отношении подбора своих членов, так и в осуществлении гарантированных конституцией прав.

Вопрос о положении министров правительства впервые был поднят движением «Интеллигенция» в 1830-х гг. Тогда идея состояла в том, что реформа позволит правительству осуществлять более сильное политическое руководство. То, что в 1870-х гг. парламентская оппозиция сплотилась вокруг реформы, против которой она ранее возражала, а Фредерик Станг, в юности выступавший за эту реформу, теперь в качестве главы правительства безоговорочно ее отвергал, показывает, насколько за прошедшие годы изменились политическое самосознание и понимание сущности политической власти. Почему же в стортинге возникло это новое политическое самосознание?

Современникам казалось, что относительная политическая гармония, продолжавшаяся десятилетиями, в начале 1870-х была сметена внезапно налетевшим ураганом. Еще в 1869 г. правительство с оптимизмом рекомендовало королю дать согласие на конституционную поправку, предусматривающую ежегодные (а не раз в три года) сессии стортинга, хотя нетрудно было представить, что эта реформа усилит влияние парламента. Тем не менее можно предположить, что возникший конфликт был в какой-то степени связан с процессом социальных перемен, который шел уже несколько десятилетий и имел столь радикальный характер, что удивляться следовало бы не тому, что конфликт разразился в 1870-х гг., а тому, что он не произошел раньше.

Одна из причин, позволившая чиновникам играть ведущую политическую роль, заключалась в не слишком благоприятной обстановке внутри делового сообщества, расколотого по принципу корыстных интересов. Отмена экономических привилегий в 1850—1860-х гг. создала условия для новых сочетаний интересов. Самым очевидным выражением этой тенденции стало широкое распространение различных ассоциаций, которые, возникнув в 1840-х гг., сохранились до наших дней. В середине Х1Х в. «дух ассоциации» был важным показателем роста самосознания в обществе. В случаях с созданием торговых и ремесленных ассоциаций этот «дух» проявился в почти автоматической реакции на отмену привилегий.

Объединения, особенно те из них, что представляли особые групповые интересы, создали в обществе новые водоразделы, но главным результатом стали иные условия для совместных действий, невзирая на прежние барьеры, основанные на функциональной, местной или региональной принадлежности. Общим для этих организаций, при всем различии их целей, стало превращение в своего рода «подготовительные курсы» для выхода на общественную арену и участия в политической деятельности. Ряд вопросов, в которых эти организации были заинтересованы, можно было разрешить только политическими методами. Они, таким образом, «выводили в политическую жизнь». Примерно в 1850 г. городские торговцы и ремесленники объединились для проведения так называемых пробных выборов перед очередными парламентскими. Так зародилась система организованного выдвижения кандидатов, утвердившаяся в 1870—1880-х гг. Организации чиновников возникли в обстановке «организационного вакуума» (Е.А. Сейп), когда возможности выражения оппозиционных взглядов были невелики. В 1870-х гг. этот вакуум начал заполняться.

Параллельно с прорывом в области создания организаций, и частично в ответ на него, возникли новые общественные силы, владевшие иными методами политического влияния. Отражением этих процессов можно считать появление новых газет. Здесь, конечно, главную роль сыграли экономические перемены. Резкие изменения в розничной торговле, обусловленные, среди прочего, возросшим спросом на готовую одежду, привели в 1870-х гг. к появлению рекламы, что совпало по времени с отмиранием старых ограничений в этой области — в Бергене в 1863 г., в Тронхейме в 1876 и в Кристиании в 1882-м. Среди ведущих оппозиционных газет были такие, как «Бергенс Тиденде» (основана в 1868 г.), «Дагбладет» в Кристиании (1869) и «Дагспостен» в Тронхейме (1877).

Другой характерной чертой новых общественных сил стали политические митинги, дебютировавшие в начале 1870-х гг. и сыгравшие огромную роль в привлечении голосов перед выборами в стортинг 1882 г. Энергичный приток идей по новым каналам в условиях более открытого общества положил конец господству системы ценностей чиновников.

В целом «движение ассоциаций», новая пресса и политические митинги стали проявлением тенденции к национальной интеграции на основе программы оппозиции. Нетрудно понять, что новые коммуникации, несомненно, способствовали слому региональных барьеров, так же как развитие народного образования (частично ставшее результатом законодательств 1848 и 1860 гг. в отношении начальных школ) подготовило почву для роста политической активности населения. Важным полигоном для политической деятельности на общенациональной арене являлись и местные органы власти. В стортинге созыва 1863 г. 43 из 55 крестьянских депутатов до избрания в парламент занимали должность председателя сельской коммуны.

При исследовании того, как общие идеи усваиваются и переводятся в плоскость реальной политики, вопрос о роли личностей всегда будет вызывать споры. Создается ли ситуация личностью, или потребности ситуации выдвигают на первый план нужную личность — вроде Юхана Свердрупа, который в трудный момент сумел взять на себя полномочия «бизнес-менеджера» норвежского общества? Нельзя отрицать, что Свердруп как лидер оппозиции с 1870 по 1884 г. совершил целый ряд просто гениальных шагов. Ведь его упорная стратегическая целеустремленность сочеталась с терпением и тактической гибкостью, которые, по крайней мере задним числом, дали пищу для мифотворчества и культа лидерства.

В то время как давление оппозиции усиливалось, возникали явные признаки распада социальных основ старого режима. Одним из проявлений этого стала утрата союзников. «Государство чиновников» основывалось на альянсе бюрократов, купцов и крупных фермеров, особенно Эстланна. Однако новое поколение купцов и бизнесменов, пробившееся наверх в 1860—1870-х гг., похоже, больше привлекала оппозиция. В особенности это касалось городов Сёрланна и Вестланна, в то время как консерваторы сохраняли союзников в столице, городах Эстланна и Мёре, а также в Тронхейме.

Выборы в стортинг 1885 г. На карте показана доля голосов, отданных в поддержку консерваторов и либералов на выборах в стортинг 1885 г. по округам, а также в городах и сельских районах.

Политической элитой чиновничества, его «ядром» были юристы — в правительстве, в центральной администрации или на постах областных губернаторов. В последние десятилетия существования режима по мере того, как процент чиновников среди депутатов стортинга падал, усиливалась тенденция к отбору представителей этой группы из высших эшелонов. Возможно, это свидетельствует об ослаблении сословной солидарности. Однако более серьезную угрозу господствующему положению юристов составили представители новых академических профессий, которые в связи с ростом их численности и профессионального самосознания требовали для себя места в администрации: врачи, лингвисты, инженеры, архитекторы, специалисты по сельскому хозяйству — многие из них склонялись в сторону оппозиции. Институциональным решением этой проблемы конкуренции было создание новых административных единиц вне рамок государственных министерств — директоратов.

Политическое давление на старый режим в определенной мере осуществлялось обделенными слоями населения, требовавшими полноценных гражданских прав. В 1859 г. право голоса имели 7,63% населения, а в 1882-м — 7,59%. Другими словами, избирательный ценз, установленный конституцией, в результате изменения структуры занятости стал еще жестче. В то же время выросло самосознание социальных групп, исключенных из числа избирателей, прежде всего мелких государственных служащих, в том числе унтер-офицеров и учителей.

Тем не менее очевидно, что конфликт из-за допуска министров в стортинг начался и развивался, отражая противоречия внутри политической элиты, то есть в парламенте, и традиционно политически активных общественных кругах. Явка на выборы 1870, 1873 и 1876 гг. была не выше, чем раньше. Небольшой сдвиг произошел в 1879 г., когда участие в выборах приняло 49% избирателей, в отличие от 46% в 1873-м. Однако настоящим прорывом стал 1882 г., когда явка достигла 73%, то есть было подано 72 тыс. голосов в отличие от 42,5 тыс. в 1879-м. В 1882 г. впервые в Норвегии были предприняты энергичные усилия по привлечению голосов. То, что прорыв произошел именно в этом году, можно объяснить двумя причинами. Во-первых, четче определились позиции противоборствующих сторон: поляризацию их мнений обусловила резолюция от 9 июня 1880 г. Во-вторых, сужение и упрощение сути конституционного конфликта позволяло преподнести его в виде лозунгов с высоким эмоциональным накалом — за или против правления народа; за или против контроля народа над конституцией.

Невозможно, однако, дать столь же простое объяснение наступлению на старый режим. Вопрос состоит в том, в какой степени оно стало результатом социальных перемен, а в какой — чисто политических факторов, таких, как окрепший дух солидарности в стортинге и блестящее руководство Юхана Свердрупа. Все это до сих пор остается предметом дискуссий. Непросто вычленить и социальную или классовую составляющую в смене политической системы.

Каждая из двух, очевидно, сплоченных группировок, противостоящих друг другу, фактически представляла собой коалицию, объединяющую широкий спектр экономических и культурных интересов. Либеральная партия («Венстре») включала городские и сельские элементы, ортодоксальных христиан во главе со священником Ларсом Уфтедалем (в Южном Вестланне) и группу свободомыслящих горожан, так сказать, «пропагандистов европейских идей». В консервативную партию («Хёйре») входили ультраконсерваторы, полные решимости любой ценой сохранить существующий политический строй, и бывшие умеренные, стремившиеся в 1870-х гг. к компромиссному урегулированию конфликта. Ядро оппозиции составляли бонды.

Последний фактор оправдывает попытку поиска классовых интересов, обусловивших участие крестьянства. В связи с этим возникает некое противоречие — наибольшей поддержкой консерваторы пользовались в областях, прилегающих к Осло-фьорду, где сельское хозяйство было самым передовым, хотя на выборах 1882 г. либералы одержали победу и там. Кроме того, в политической программе крестьянства как до, так и после 1884 г. трудно обнаружить чисто экономические требования. Они появились уже позднее, в следующем десятилетии.

Эта разнородная оппозиционная коалиция выступила единым фронтом против бюрократического контроля над всеми сферами жизни общества — экономической, социальной, культурной и институциональной. Политический курс, который они начали проводить сразу же после смены власти, безусловно, имел демократические черты: допуск министров в стортинг, расширение избирательного права, новый закон о воинской обязанности, закон о ленсманах (приставах), закон о суде присяжных 1887 г., закон о начальной школе 1889 г. За предшествовавшие 1884 году десятилетия норвежское общество стало настолько разнообразным и сложным, что существующая политическая система уже не могла удовлетворять интересы различных социальных групп. Смена политической системы была связана с большей открытостью политического процесса, в котором разные интересы могли выражаться по-новому. Но характер перемен оказался таков, что они не привели к победе чьих-то личных или классовых интересов, будь то буржуазия либо крестьянство.

Словосочетание «крах государства чиновников» нуждается в некотором уточнении, поскольку оно не обязательно означало снижение социальной роли бюрократии. Политические перемены означали скорее новое совместное исполнение своих ролей институтами, принимающими политические решения: стортингом и правительством, с одной стороны, и бюрократией — с другой.

После 1884 г. все большее количество социальных вопросов начало переходить под контроль властей. Это совпало с тенденцией к делегированию принятия решений чиновникам более низкого ранга, что, в свою очередь, вело к укреплению положения бюрократии по отношению к политическим институтам.

К концу 1870-х гг. силы, подпитывающие экономический подъем в Норвегии, казалось, были уже истощены. Весенняя сельдь, важная составляющая рыбных ресурсов, больше не приходила в норвежские прибрежные воды. Леса были вырублены до такой степени, что шансов на увеличение экспорта древесины практически не оставалось. Усилилась и конкуренция со стороны соседних стран с их обширными лесными массивами. Судоходство, главная «отрасль роста», теряла свои позиции в борьбе с пароходами. А отечественная промышленность, практически лишенная всякой защиты, столкнулась теперь с более ожесточенным иностранным соперником.

Перед лицом этих огромных трудностей продолжение роста удалось обеспечить за счет перехода к выпуску новых видов продукции и модернизации средств производства: этот процесс охватил все сектора экономики. Отличительные черты данного периода — механизация и индустриализация в широком смысле слова. Движущей силой процесса преобразования общества стала промышленность. Передовые технологии позволили создать новые виды промышленной продукции на базе традиционного норвежского сырья. Кроме того, инновации окупались, и с внедрением электрической энергии возникли мощные электрохимическая и электрометаллургическая отрасли. Это сыграло решающую роль в превращении Норвегии в индустриальную страну.

Перемены в норвежской экономике, отмеченные еще в период депрессии, вначале привели к десятилетней стагнации (1877—87), но затем последовал умеренный рост, ускорившийся во второй половине 1890-х гг. Новая депрессия (1900—05) сменилась уже более резким подъемом, продолжавшимся до 1917 г., когда из-за войны полная загрузка мощностей стала невозможной. В 1920 г. объем валового национального продукта вырос по сравнению с 1875 г. на 133% (с учетом роста населения — на 75%). Это был очевидный прогресс, хотя на международном фоне он выглядел довольно скромным и его уровень за весь период был ниже, чем в Швеции и Дании. Дания ушла далеко вперед, а Швеция догнала Норвегию по объему ВНП на душу населения.

На диаграмме представлены «преимущества перераспределения», полученные в результате относительного увеличения населения, занятого в более производительных секторах экономики.

Модернизация экономики привела к увеличению числа занятых в ремеслах, промышленности, торговле, сфере коммуникаций и других услуг, тогда как процент населения, жившего за счет сельского хозяйства, лесной промышленности и рыболовства, сократился. В общем объеме продукции неуклонно росла доля промышленности и сферы услуг. Подъем роста производства частично объяснялся перемещением капиталов и трудовых ресурсов из первичного сектора с самыми низкими показателями производительности труда; в остальном он стал результатом более высокой производительности в экономике в целом.

Численность населения в местах проживания (в тыс. чел.)

Характер заселения Норвегии претерпевал существенные изменения вплоть до 1920 г., но численность населения редконаселенных районов оставалась примерно на том же уровне. Однако благодаря активному развитию вторичного и третичного секторов она быстро росла в городах и в близких к ним в экономическом отношении зонах сплошной застройки.

Рождаемость по-прежнему намного превышала смертность, несмотря на снижение уровня рождаемости. Это снижение, возникшее в результате мер по планированию семьи, компенсировалось резким падением детской смертности после 1890 г. Мобильность населения увеличилась, хотя характер миграции во многом оставался прежним. Бурно развивались города и поселки, в то время как численность жителей редконаселенных районов застыла на месте и даже снизилась в относительном выражении. Примерно до 1900 г. максимальный рост наблюдался в городах, частично за счет высоких темпов прироста их собственного населения, частично благодаря притоку мигрантов и поглощению густонаселенных пригородов. После 1900 г. на первое место вышли поселки, не имевшие юридического и административного статуса города, но с «городским» характером заселения и индустриальной структурой. Население городов и поселков увеличилось с 440 тыс. в 1875 г. до 1,2 млн. в 1920-м (приблизительно с 25 до 45% населения страны), то есть в характере заселения, отражавшем изменения в экономике и сфере занятости, произошел кардинальный сдвиг.

Эмиграция из Норвегии за океан в 1861—1930 гг. (в тыс. чел.)

В этот период уровень эмиграции в Норвегии был чрезвычайно высоким. Северная Америка составляла важную часть норвежского рынка труда, и интенсивность потока эмигрантов определялась как заморскими перспективами, так и обстановкой на родине.

Уровень эмиграции в Америку достиг новых высот; ее поток был особенно силен в 1880-х гг. и в первое десятилетие ХХ в. Изменился и состав эмигрантов: уезжали в основном молодые холостяки и женщины из сельской местности, хотя в относительном выражении отток из городов временами был выше. В целом за 45 лет Норвегию покинули полмиллиона человек. Из всех европейских стран лишь в Ирландии уровень эмиграции был выше.

Характер эмиграции определялся как ситуацией в самой Норвегии, так и перспективами в Соединенных Штатах. Ее интенсивность в разное время и в разных регионах варьировалась. Рост числа эмигрантов из Сёрланна и Вестланна объяснялся истощением сельдяных промыслов и проблемами, возникшими в сфере морских перевозок. Новым элементом общей картины эмиграции стали «странствующие» рабочие, часто по нескольку раз пересекавшие Атлантику. Америка, несомненно, превратилась в важную часть «норвежского» рынка труда, содействовавшую росту зарплаты норвежцев. Без «предохранительного клапана» эмиграции экономический подъем, а значит, и уровень жизни в стране в реальном выражении были бы ниже.

Рост производства способствовал ускорению и расширению товарооборота. «Домашняя» экономика, ориентированная на прямое удовлетворение потребностей семьи, уступала место рыночным отношениям. Производство требовалось адаптировать к рынку. Это касалось всех секторов экономики, но в наибольшей степени — сельского хозяйства.

Потребности рынка и давление конкурентов стали движущими силами реорганизации сельского хозяйства. Крестьяне, приспосабливаясь к рынку, увеличивали производство продукции на продажу.

Рыночный спрос был вызван структурными изменениями в норвежской экономике и ее подъемом. С 1875 по 1920 г. число потребителей выросло на 700—800 тыс. человек; улучшилось и их материальное положение. Ежедневное потребление молока в столице, составлявшее в 1860 г. примерно 1/4 литра на человека, в 1911—1912 гг. достигло 2/3 литра. Совершенствование коммуникаций — железных и шоссейных дорог, а также появление целой флотилии, совершающей регулярные рейсы, в частности по фьордам, облегчали доставку товаров на рынки.

Вместе с тем развитие средств сообщения привело к ужесточению иностранной конкуренции. Снижение транспортных расходов разрушило «монополию» внутренних районов, производящих зерно, на снабжение тех областей, где наблюдался его дефицит. С середины 1870-х гг. цены на зерно сильно упали, поскольку европейский рынок был переполнен за счет поставок из США. Норвежский ячмень не мог конкурировать с импортной рожью, ведь он не годился для хлебопечения, получившего широкое распространение в Норвегии. Производство зерна для потребления населением сократилось, а выращивание овса, идущего в основном на корм скоту и не подешевевшего, увеличилось еще больше. В сельских районах, оказавшихся вне линий коммуникаций, продолжали работать по старинке.

Таким образом, большинству крестьян было выгодно покупать дешевое импортное зерно.

Изменение цен благоприятствовало развитию животноводства, где основное место занимало производство молока и молочных продуктов. Общая численность поголовья скота осталось примерно на том же уровне, но благодаря улучшению кормов удои молока с 1865 по 1920 г. возросли на 50%.

Трудоемкая заготовка сена в горах и прибрежных низинах претерпела ряд изменений. Корма теперь предпочитали выращивать на возделываемых полях и лугах. Общая площадь сельскохозяйственных угодий сократилась, но за счет унавоживания сена стали получать больше, кроме того, намного шире стали использоваться кормовые концентраты.

После раздела земли между хуторами с системой общего владения и коллективной обработкой, неизбежной при чересполосице, было покончено. Укрупнение земельных владений и отток из деревень во многих местах способствовали мелиорации, очистке участков от камней и огораживанию, а так же использованию машин и появлению новых, более рациональных сельскохозяйственных построек.

Дорогостоящий человеческий труд заменили механизмы на конной тяге. Эта новая технология лучше подходила для возделывания лугов, чем полей, и, как выяснилось, норвежские крестьяне отнеслись к механизации с большим энтузиазмом, чем крестьяне в других странах. Сенокосилки привились быстро, их использовали даже на небольших фермах. Распространение усовершенствованных плугов и борон, грабель на конной тяге, картофелекопалок и проволочных стеллажей для просушки сена означало ни больше ни меньше как «малую технологическую революцию». Внедрение новых культур, более приспособленных к природным условиям Норвегии, также способствовало повышению урожайности.

Крестьянин теперь был прежде всего первичным производителем — переработка и сбыт продукции его уже мало касались. Рост продаж молока в городах и повышение эффективности производства масла благодаря внедрению сепараторов привели к возникновению множества молочных фабрик, главным образом кооперативных. В 1900 г. их насчитывалось 845, но в дальнейшем произошло слияние мелких предприятий. В 1915 г. 30% молока шло на молочные фабрики. Вместе с заводами по изготовлению консервированного молока они давали основную часть довольно скромного экспорта этих продуктов.

Сельскохозяйственное производство стало больше зависеть от закупок оборудования, концентратов кормов и химических удобрений, в результате снизилось значение ресурсов самой фермы. Так, особенно быстро развивались свиноводство и птицеводство, менее связанные с площадью земельных угодий. В сельском хозяйстве шел процесс «индустриализации». Тем самым поощрялся рост закупочных кооперативов, благодаря которым прибыли от посредничества оставались в карманах крестьян.

Перемены требовали времени, и даже в 1920 г. многие сельские общины еще не были ими затронуты. Скорость изменений определялась расстоянием до рынков, транспортными условиями и удельным весом сельского хозяйства в экономике данной местности. Там, где усадьбы были малы, а побочные занятия служили основным источником доходов, этот процесс начался позднее, во многих районах — лишь после Второй мировой войны.

Адаптация к рынку сглаживала региональные различия в трудовой практике и характере производства. Осознание общности интересов укрепилось, и крестьяне объединяли силы ради блага своего класса и своей отрасли. Кооперация представляла собой наилучший из возможных способов эксплуатации рынка. Норвежский крестьянский союз (созданный в 1896 г.) в основном занимался определением проблем, стоящих перед отраслью, и выработкой предложений по предоставлению государственной помощи. Главным требованием был протекционизм в сельском хозяйстве, и в 1897-м, а затем в 1905 г. было достигнуто соглашение о введении пошлин на продукцию животноводства, впрочем, весьма скромных. Требование введения пошлины на импортное зерно — источник разногласий среди самих крестьян — было выдвинуто незадолго до начала Первой мировой войны.

Крестьяне боролись также за ограничение производства и продажи маргарина: этот «ненатуральный» продукт рассматривался как величайшая угроза. Стремились они и к регулированию конкуренции с промышленностью за трудовые, земельные и лесные ресурсы. Для обеспечения стабильности трудовых ресурсов предоставлялись дешевые займы на жилье и небольшие земельные участки. На практике доступ к приобретению земли и лесов для промышленных нужд был закрыт введением так называемых законов о концессиях, регулирующих право пользования природными ресурсами Норвегии.

Исчезновение весенней сельди из прибрежных вод Западной Норвегии вынудило многочисленных норвежских рыбаков, занимавшихся ее ловом, переработкой и продажей, искать иные сферы деятельности. Новым существенным экспортным товаром стала «жирная сельдь» из северных вод Норвегии, а в 1880-х гг. недолгое время велся промысел сельди у берегов Исландии и — позже — в Северном море.

Глубоководный лов предполагал особые требования к рыболовным судам. Первым шагом в этом направлении были парусные палубные суда, затем — паровые. Государство оказывало финансовую помощь в распространении новой технологии. Центром парового рыболовного флота стал Суннмёре, а портом его базирования — Олесунн. Паровые суда не заняли лидирующего положения в отрасли, но стали ее важным элементом. В развитии этого флота участвовали инвесторы, не принадлежавшие к рыболовным кругам, и многие предприятия по морскому рыболовству были организованы по принципу компаний с ограниченной ответственностью. Суда можно было использовать круглый год, в связи с чем возникли новые побочные сферы занятости: транспортные и буксирные услуги, производство наживок. Поскольку при традиционных методах работы (то есть при сочетании небольшой фермы и доли в совместном владении рыбацкой лодки) паровые суда обходились слишком дорого, они стали угрозой для независимых рыбаков.

Эта угроза уменьшилась в начале ХХ столетия с появлением эффективного и надежного бензинового мотора. Такой мотор стоил дешевле и мог быть установлен на парусной лодке. В течение 15 лет в рыболовстве произошла настоящая революция. К 1920 г. рыболовный флот насчитывал 8800 палубных, 6000 открытых моторных лодок и всего 309 паровых судов. Механизация требовала быстрых и крупных инвестиций, суливших огромные прибыли строителям деревянных судов, а также изготовителям двигателей и оборудования. Даже при том, что некоторые районы, безусловно, играли лидирующую роль, она шла широким фронтом, причем инвесторами часто становились сами рыбаки.

С появлением моторных лодок мобильность промысла возросла. Теперь рыбакам было легче следовать за косяками рыбы, повысилась и безопасность. Эффективность выросла за счет более частых выходов в море и более разнообразного оборудования. Механические приспособления для вытягивания сетей и переметов позволили снизить физические затраты, а инновации в области оборудования (такие, как дрифтерная сеть и «сжимающийся» невод) привели к росту уловов. Технологические изменения создали более эффективную экономику.

Огромные инвестиции стали возможны благодаря тому, что рыбу теперь ловили круглый год, перемещаясь от одной промысловой зоны к другой. В конце 1890-х гг. Норвегию последний раз в истории буквально охватил сельдяной бум. Так, зимний промысел сменялся летним и осенним у берегов Исландии, а также во фьордах, где ловили салаку, мелкую и «жирную сельдь», что обеспечивало почти круглогодичную занятость. Периоды особенно высоких цен — как это случилось в годы Первой мировой войны — способствовали быстрой механизации. Количество занятых в отрасли можно оценить весьма приблизительно, но с 1900 по 1920 г. оно, несомненно, возросло. Учитывая, что рыболовный флот теперь эксплуатировался большую часть года, количество затраченных человеко-часов также существенно увеличилось.

Расширение ассортимента продукции стабилизировало рынок и повысило цены на экспорт. Экспорт мороженой сельди постоянно рос, и накануне Первой мировой войны уже превышал вывоз соленой сельди. За свежий товар давали лучшую цену, кроме того, это способствовало стабилизации рынка соленой сельди. Вначале производство было сосредоточено на рыбной муке, но прорыв в технологии позволил наладить производство твердого рыбьего и китового жиров.

Рыбоконсервная промышленность, производящая сардины из салаки, приобрела важнейшее значение в структуре экспорта.

Но уже с 1903 по 1915 г. количество заводов увеличилось втрое, занятость (в человеко-часах) — в четыре раза, а экспорт — в 14 раз. Консервная промышленность с центром в Ставангере существенно повлияла на развитие широкой сферы дополнительных услуг и позволила создать современный, капиталоемкий промысел сардин и мелкой сельди.

Механизация рыболовного флота и индустриализация переработки сырья привели к тому, что рыболовная промышленность стала неотъемлемой частью чисто капиталистического сектора экономики. Однако по сравнению с деревообрабатывающей промышленностью масштабы переработки сырья в этой отрасли выглядят весьма скромно.

Достигнув наивысшей отметки в 1873 г., экспорт леса до 1905 г. колебался от 1,5 до 2 млн. кубометров в год, а затем постепенно снизился до 1 млн. кубометров в 1914 г. Однако внутреннее потребление в этот же период росло. Источником развития новой статьи экспорта стала промышленная переработка древесины — от древесной массы до бумаги. Процесс начинался с производства древесной массы, получаемой механическим путем, затем — целлюлоза и, наконец, бумага. Древесная масса, смешанная с другими волокнами, шла только на производство грубой бумаги. Высококачественные сорта бумаги производили из целлюлозы, для чего древесину подвергали химической обработке (сульфитный процесс). Новые технологии привели к падению цен на бумагу и соответственно — к громадному росту ее потребления.

Запасы древесины, годной для производства досок, реек и дильсов[3], в бассейнах рек Драммена и Шиена сократились. Однако благодаря значительным гидроэнергетическим ресурсам эти территории теперь стали центром новой отрасли. Фабрики по производству древесной массы могли использовать лес в меньших объемах, что решило проблему сырья. Переход от лесопилки к деревоперерабатывающей фабрике был относительно плавным, технология — простой и недорогой. В 1880-х гг. древесная масса норвежского производства, произведенная механическим путем, занимала господствующее положение на мировом рынке. В 1870-х гг. начались эксперименты с химической целлюлозой, и в течение следующего десятилетия было построено несколько фабрик, но большинство из них оказались малоприбыльными из-за технических проблем. Приблизительно в 1890 г., с внедрением сульфитного процесса, произошел прорыв. Эта технология была более капиталоемкой, чем механическое изготовление древесной массы, и требовала знаний в области химии и металлургии. В развитии производства целлюлозы и бумаги в Норвегии большую роль сыграли британские капиталы и технологические нововведения: одним из примеров служит компания с ограниченной ответственностью «Келлнер Партингтон Пэйпер Палп», создавшая крупнейший целлюлозно-бумажный концерн «Боррегор».

В 1906 г. в деревообрабатывающей промышленности было занято столько же людей, что и на лесопилках и отделочных предприятиях, вместе взятых; в 1915 г. — на 50% больше. Непосредственно перед Первой мировой войной экспорт новой продукции приносил в два раза больше дохода, чем экспорт леса. Благодаря древесной массе, целлюлозе и бумаге деревообрабатывающая промышленность долгое время сохраняла лидирующее место во внешней торговле Норвегии, составляя более 40% стоимости всего товарного экспорта.

Владельцы лесов извлекли выгоду из растущего спроса и высоких цен. Цены на ель существенно поднялись, и теперь окупалась вырубка деревьев, еще не достаточно выросших. Деревообрабатывающая промышленность также значительно повлияла на норвежское машиностроение. Создание фабрик по изготовлению древесной массы стимулировало производство турбин и деревообрабатывающих машин. Такие фирмы, как «Мюрен» и «Квернер», успешно конкурировали на международном рынке, и постепенно норвежская механическая промышленность начала выпускать большую часть сложного оборудования для производства бумаги и целлюлозы.

С 1880-хгг. развитие деревообрабатывающей промышленности шло чрезвычайно интенсивно. В самом начале ХХ в. объем экспорта в денежном выражении сравнялся с экспортом леса. К 1914 г. его стоимость составила 80 млн. крон против 30 млн. крон, полученных от экспорта леса.

Новые виды промышленной продукции на основе собственного сырья способствовали тому, что лесное хозяйство и рыболовство оставались двумя главными составляющими норвежского товарного экспорта. Деревообрабатывающая промышленность стала основной модернизированной отраслью, ориентированной на экспорт, однако к 1920 г. в промышленной сфере стали заметны новые тенденции. Во-первых, существенно расширился ассортимент потребительских товаров, предназначенных в первую очередь для внутреннего рынка. Во-вторых, появилась статья экспорта, связанная с гидрооэнергетическими ресурсами и частично с рудными и другими полезными ископаемыми. И наконец, процессы модернизации и индустриализации стимулировали развитие отраслей тяжелой промышленности, причем особенно заметным был рост в литейной и машиностроительной отраслях.

Индустриальное развитие шло неравномерно. С точки зрения количества занятых можно выделить три периода активного роста: 1885— 1890, 1895—1899 и 1906—1916 гг. В 1875—1885 гг. быстрыми темпами развивались и некоторые важные отрасли легкой промышленности, а также деревообрабатывающая, литейная и механическая промышленность. Общее количество занятых в промышленном производстве возросло с 48 тыс. в 1885 г. до 80 тыс. в 1900-м и почти до 160 тыс. в 1920-м. К этому времени во всем промышленном секторе, включая строительство, ремесло и мелкие отрасли, было занято до 300 тыс. человек.

Текстильная промышленность, имевшая обширный рынок сбыта в Швеции, пережила спад после упразднения норвежско-шведского «общего рынка» в связи с отменой в 1897 г. конвенции, регулировавшей торговлю между двумя странами (Mellomriksloven). С начала XX в. наибольший рост наблюдался в отраслях по производству готовой одежды, обуви, продуктов питания, алкоголя и табака. В производстве этих потребительских товаров было занято в общей сложности до 30% всех промышленных рабочих.

Изменения затронули и горнодобывающую промышленность. В 1890-х гг. с внедрением новых технологий появилась возможность перерабатывать минеральное сырье, в частности железную руду более низкого качества. Благодаря иностранному капиталу возникли и быстро развивались шахтерские поселки (Сулитьельма, Киркенес), а также возродились старые (Фоллдаль, Лёккен). В 1909 г. до 80% акций горнодобывающих компаний находилось в руках иностранцев. Добыча пиритов, медной руды, железа и никеля резко возросла. В 1902 г. металлы и минеральное сырье составляли 2% товарного экспорта; в 1916 г. — уже 23%.

Гидроэлектроэнергия стала основой для энергоемкой тяжелой промышленности, превратившей Норвегию в крупного экспортера электрохимической и электрометаллургической продукции. С точки зрения энергоресурсов Норвегия имела значительные преимущества, но норвежский капитал не мог в одиночку справиться со строительством таких крупных объектов, как электростанции и заводы. Приходилось импортировать не только капитал, но и технологии. Исключением стала селитра.

В мировой экономике существовала острая потребность в азотных удобрениях. Кризиса в снабжении населения продуктами питания можно было избежать только при массовом производстве этих удобрений. Благодаря норвежскому изобретению — очень энергоемкому методу Биркеланна-Эйде получения азотной кислоты прямо из воздуха — была заложена основа для производства нового вида продукции на мировом рынке. Норвежская корпорация «Норшк гидро» (основана в 1905 г.) к 1911 г. вложила 100 млн. крон в сооружение электростанций и заводов, и к 1914 г. экспорт азотных удобрений достиг порядка 75 тыс. тонн в год. Но добиться столь быстрого расширения производства «Норшк гидро» смогла лишь с помощью шведских, немецких, французских и канадских инвестиций.

Поскольку при передаче на расстояние очень много электроэнергии терялось, заводы располагали вблизи от ее источников. В результате в прежде почти не заселенных районах выросли промышленные поселения. В Рьюкане и Нутоддене, обязанных своим существованием норвежской селитре, к 1916 г. проживали 10 тыс. и 5 тыс. человек соответственно. Энергоемкая промышленность способствовала возникновению многих поселений, жизнь которых зависела от успешной деятельности одного-двух предприятий. Выпускаемая продукция включала селитру, карбид кальция, цианамид и алюминий, а также различные виды ферросплавов и сталь, получаемую из железного лома. Ряд заводов начал работать накануне или во время Первой мировой войны, другие в военные годы находились в стадии ускоренного строительства.

В 1890-х гг. увеличилась занятость в строительно-монтажной промышленности, но Кристианийский крах 1899 г.[4] нанес огромный урон жилищному строительству. Оживление в этой сфере наметилось после 1906 г. Новые отрасли промышленности с их электростанциями, заводами и жилыми домами требовали много строительных рабочих. Росту занятости способствовало и увеличение государственных инвестиций в сектор коммуникаций, строительство школ и больниц, водоснабжение и канализацию. К 1920 г. число строительных рабочих возросло почти до 60 тыс., примерно вдвое превысив уровень 1910 г. Со строительством электростанций открылись перспективы в сфере производства электрооборудования. Развитие этого сектора началось после того, как крупные иностранные компании основали в Норвегии дочерние предприятия или вступили в партнерские отношения с норвежскими концернами.

Механизация сельского хозяйства и рыболовства, как и развитие промышленности, создавала предпосылки для роста тяжелой индустрии, особенно литейной и механической. Производством и ремонтом станков и оборудования занимались крупные и множество мелких фирм. Повышение спроса на морские перевозки придало новое ускорение кораблестроению.

В 1878 г. пароходы составляли лишь 3—4% общего тоннажа норвежского торгового флота, тогда как в Великобритании — 50%. Падение цен на уголь и появление двигателя тройного расширения позволили существенно снизить эксплуатационные расходы, так что пароходы теперь могли конкурировать с парусниками при выполнении более широкого круга задач. Паровая технология предъявляла новые требования. У Норвегии не было ни своего угля, ни стали, а норвежские верфи хотя и имели опыт строительства пароходов, были слишком немногочисленны и малы. Поэтому закупка кораблей за рубежом имела жизненно важное значение для быстрого развития норвежского парового флота.

В отличие, скажем, от канадских судовладельцев, распродавших свой парусный флот, многие из их норвежских коллег продолжали прежний бизнес. До 1891 г. тоннаж парусного флота оставался примерно на том же уровне, что и в 1878 г., но затем начал сокращаться. Инвестиции в строительство паровых судов быстро росли, и в 1907 г. по общему тоннажу паровой флот обогнал парусный. К 1915 г. около 70% тоннажа норвежского торгового флота составляли паровые суда. Уже в 1897 г. пароходы давали половину общей прибыли от фрахта. По сравнению с парусниками ежегодный доход на нетто-тонну, получаемый от эксплуатации пароходов, был в три раза выше.

Произошли также заметные изменения в размещении флота. Берген возглавил переход от паруса к паровой машине. К 1914 г. две трети парового флота страны базировались в четырех городах — Бергене, Кристиании, Тёнсберге и Хаугесунне. Полоска побережья от Ставангера до Крагерё, где в 1878 г. находилось 40% парусного флота, располагала в 1914 г. меньшим количеством пароходов, чем один Тёнсберг. Внедрение паровых двигателей стало результатом громадных инвестиций в несколько судовладельческих центров, тогда как в традиционной зоне базирования парусных судов не смогли приспособиться к новым условиям.

Переход к паровому двигателю происходил медленно, по-настоящему ускорившись лишь в 1890-х гг.

Обычно инертность судовладельцев Сёрланна объясняется тем, что они сохраняли свои парусные суда, пока те не поглотили весь их капитал и тем самым лишили финансовой базы для перехода к пару. Доходность перевозки грузов паровыми и парусными судами в 1880—1890-х гг. сравнительно мало исследована, но есть данные, указывающие на то, что инвестиции в парусники окупались совсем неплохо. Многие судовладельцы закупали дешевые, подержанные парусники, поэтому процент кораблекрушений в 1890-х гг. был очень высоким.

С переходом к пару в судовладении широкое распространение получили акционерные общества с ограниченной ответственностью. Это был более современный способ ведения дел, чем судовладельческое партнерство. Акционерное общество с ограниченной ответственностью могло легче мобилизовать капитал и получить займы, появилась возможность долгосрочного планирования бизнеса и создания резервов. Согласно законам, принятым в 1901 и 1903 г., корабли признавались товаром, который можно было отдавать в залог, так что даже сберегательные банки выдавали займы на финансирование кораблей под акции судовладельческих компаний. Долгосрочные соглашения о фрахте также облегчали сбор средств и получение займов, делая будущие доходы более предсказуемыми и тем самым уменьшая элемент риска. Но в то же время эти соглашения оставляли меньше шансов на получение сверхдоходов. Норвегия не могла на равных конкурировать с великими морскими державами в области лайнерных перевозок (осуществляемых кораблями, следующими по регулярному расписанию), поскольку те проводили протекционистскую политику в отношении своего торгового флота. В результате к началу Первой мировой войны в таких перевозках было задействовано менее 10% норвежского флота.

Распределение парового флота по портам приписки на 1914 г.Берген и Кристиания были крупнейшими портами приписки пароходов. Остальные города отставали в переходе от паруса к паровому двигателю.

Несмотря на трудности адаптации, периоды дефицита грузов и низкой доходности, морские перевозки по-прежнему имели жизненно важное значение для норвежской экономики. Они существенно влияли на сферу занятости, так как судовладельцы часто осуществляли строительство и ремонт судов на норвежских верфях. Корабли, построенные в Норвегии, составляли менее трети парового флота страны, что служило стимулом для развития судостроительных компаний с девяностых годов. Доходы от перевозок на международном рынке покрывали большую часть дефицита внешней торговли, позволяя тем самым увеличивать и расширять ассортимент импорта потребительских товаров и оборудования.

С 1875 по 1920 г. импорт товаров возрос в три с лишним раза, но объем внутренней торговли, вероятно, увеличился еще больше. Бартерная система постепенно уходила в прошлое, торговля на основе финансовых операций обеспечивала большую гибкость коммерческих сделок. Показатели занятости дают лишь приблизительное представление о росте торговли. Тем не менее в 1920 г. в этой сфере было занято почти 90 тыс. человек, что более чем втрое превышало уровень 1875 г. В сравнительном выражении максимальный рост наблюдался в сельских районах, но там и стартовый уровень был чрезвычайно низким.

Изменился и характер торговли. Теперь норвежский импорт шел через три крупных порта — Берген, Тронхейм и особенно Кристианию. В итоге ей досталась основная доля оптовой торговли с другими городами и сельскими областями. Уже в начале периода 1875—1920 гг. городская розничная торговля стала специализироваться. Прежняя лавка, где продавались различные товары первой необходимости, вынуждена была уступить место множеству специализированных магазинов. К 1920 г. сеть таких магазинов существовала даже в мелких населенных пунктах. Создавались и крупные супермаркеты, как и в других странах, но наибольшее распространение имели именно специализированные магазины.

Транспортная сеть и расширилась, и модернизировалась. С 1883 по 1920 г. общая протяженность железных дорог увеличилась вдвое, а объем пассажирских и грузовых перевозок — в семь с лишним раз. Количество шоссейных дорог и их качество также возросли. А к 1920 г. в стране действовало уже 270 регулярных автобусных маршрутов. Еще быстрее развивалась сфера регулярных морских сообщений вдоль побережья. Эти линии, обслуживаемые небольшими пароходами, соединили всю приморскую Норвегию. Поезда и пароходы связали Норвегию с международными рынками. Значительно улучшилось распределение товаров. Государство продолжало играть важную роль в развитии сферы коммуникаций, особенно железных дорог; оно также субсидировало перевозки автобусами и судами вдоль морского побережья. Резко увеличилось пользование почтовыми, телефонными и телеграфными услугами. В целом в транспортной службе страны к 1920 г. было занято около 65 тыс. человек.

Возросло количество и финансовая мощь банков и других кредитных учреждений. С 1875 по 1914 г. объем предоставляемых займов увеличился в шесть раз. Центральное место по-прежнему принадлежало сберегательным банкам, хотя к началу XX в. коммерческие банки превзошли их по общему объему акционерного капитала. Банковский сектор активно развивался, но в Норвегии, в отличие от других стран, он обслуживал местные рынки и удовлетворял прежде всего потребности бизнеса в краткосрочных кредитах. В Норвегии не было больших, крепких инвестиционных банков, способных заниматься предпринимательством, они редко участвовали и в создании новых компаний. Куда чаще им приходилось конвертировать займы в акции при рефинансировании и реорганизации фирм.

Капиталы для основания новых предприятий необходимо было получать из других источников, а потребность в таких капиталах в судостроительной, деревообрабатывающей и энергоемких отраслях постоянно росла. Внутри страны эта потребность реализовывалась через компании с ограниченной ответственностью. Именно в такой форме с 1880-х гг. учреждались новые предприятия и реорганизовывались прежние, находившиеся в индивидуальной или партнерской собственности. Компании испытывали огромные трудности с получением долгосрочных займов. Положение несколько улучшилось, когда им разрешили использовать рынок облигаций и получать займы от вновь созданных кредитных ассоциаций.

С начала XX в. ключевую роль в развитии промышленности играл иностранный капитал. Импорт капитала приобрел огромные масштабы, и иностранцы напрямую приобретали акции норвежских компаний. Этим Норвегия явно отличалась от своих скандинавских соседей, где тоже имел место значительный импорт капитала, но обычно в виде займов. Несомненно, в этот период импорт капитала являлся предпосылкой ускоренной индустриализации. Кроме того, государство и местные власти осуществляли широкое заимствование за рубежом для создания инфраструктуры страны. Доступ к иностранным капиталам означал возможность направлять скудные внутренние финансовые ресурсы на другие цели, что позволяло эффективнее модернизировать экономику.

Судя по всему, заметное перераспределение занятости между основными секторами экономики — характерная черта индустриализации во всех странах. С 1875 по 1920 г. общее число работающих увеличилось почти на 50%, с 700 тыс. до миллиона с лишним. Рост в промышленности и сфере услуг был примерно одинаков, тогда как в первичном секторе наблюдалась стагнация: его доля в общей занятости населения снизилась с 54 до 37%. Доля промышленности увеличилась с 19 до 28%, а сектора обслуживания — с 27 до 35%. Большинство новых рабочих мест создавалось в производстве, коммерческой деятельности и сфере коммуникаций.

Рынок труда не только увеличился, он стал значительно разнообразнее, появились новые профессии и перспективы профессионального роста. Следует отметить, что теперь новые возможности открывались перед женщинами (в доиндустриальный период их основными источниками дохода были работа по дому или на ферме). Однако это не привело к увеличению процента работающих женщин. Работать шли молодые незамужние женщины, и мало кто из них оставался на оплачиваемой работе после замужества. Исключение составляли вдовы — они просто вынуждены были искать работу. Картина изменилась лишь после окончания Второй мировой войны.

В ходе первого этапа индустриализации основной сферой занятости женщин была текстильная промышленность. К 1920 г. они составляли уже 20% рабочей силы во всех отраслях промышленности, но особенно много женщин было занято в производстве тканей, одежды, консервов, шоколада, табака и спичек. Однако наибольший приток женщин с начала XX в. наблюдался в сфере услуг. К 1920 г. в этом секторе трудилось почти столько же женщин, сколько и в промышленности, но здесь они составляли почти половину (44%) всех работников. С развитием специализации в розничной торговле все больше женщин получали работу за прилавком, а в гостиничном и ресторанном обслуживании они абсолютно преобладали.

Телефонные коммутаторы, как раньше телеграф, также обслуживались женщинами, но, вероятно, наибольшее влияние на приток женщин в конторы оказало появление пишущей машинки. К 1920 г. более 40% всех конторских служащих (более 20 тыс. чел.) составляли женщины. Многие работали школьными учителями, а в здравоохранении им принадлежало более 70% рабочих мест, при этом сугубо женскими являлись профессии акушерки и медсестры. В целом в школах и учреждениях здравоохранения было занято около 15 тыс. женщин.

Хотя многих препятствий для свободного выбора профессии уже не существовало, а доступ к образованию расширился, мало кому из женщин удавалось высоко подняться по служебной лестнице. Большинство оставалось на нижних ступенях и вынуждено было довольствоваться меньшей оплатой по сравнению с мужчинами, даже если они выполняли ту же работу. Процесс модернизации в целом не принес больших изменений на рынок женского труда; в 1920 г. 40% женщин по-прежнему работали по найму домработницами или батрачками на фермах.

Для норвежского бизнеса было характерно большое количество малых независимых производителей. В 1920 г. они составляли 26% всех работающих по сравнению с 31% в 1875 г. Преобладали среди них крестьяне, рыбаки и рабочие-кустари. Если не принимать во внимание взрослых детей на фермах, то в среднем на одного крестьянина приходилось менее одного батрака. На ремесленных и торговых предприятиях обычно трудились 3—4 человека. Даже в промышленном производстве существовало много малых фирм, но к 1916 г. 20% из них имели более 50 работников. Крупные концерны обычно представляли собой акционерные компании. В целом в 1920 г. в индивидуальной трудовой деятельности и предпринимательстве было занято около 280 тыс. человек.

Численность наемных работников, продававших только свои рабочие руки, к 1920 г. достигла 800 тыс. человек, то есть увеличилась на 300 тыс. по сравнению с 1875 г. Для занятых на оплачиваемой работе жалованье все в большей степени становилось единственным или главным источником дохода.

Среди наемных работников наибольший прирост имел место в секторе «белых воротничков». В 1875—1920 гг. их количество возросло втрое и к концу периода составляло почти 140 тыс. человек. «Синих воротничков» насчитывалось около 650 тыс. Различия между двумя категориями были связаны с характером выполняемой работы, условиями найма, системой оплаты, нормами, стремлениями и социальной психологией.

«Белые воротнички» представляли собой разнородную группу, включавшую высших управленцев в государственном и частном секторах, многочисленных лиц, получивших профессиональное образование, и младший персонал офисов и магазинов. Ключевую роль в процессе модернизации играла образованная элита. Большинство «белых воротничков» принадлежало по сути к растущему среднему классу, но различие между низшей категорией «белых воротничков» и работниками, занятыми физическим трудом, было также очевидным.

Судя по всему, низший слой «белых воротничков» обладал и большими гарантиями сохранить свое рабочее место, чем «синие воротнички», и большими возможностями сделать карьеру — либо продвинувшись по службе, либо открыв собственное дело. Это способствовало лояльности в группе «белых воротничков», но, возможно, препятствовало совместным действиям ради улучшения оплаты и условий труда. «Беловоротничковые» специалисты использовали стратегию повышения профессиональных барьеров, чтобы добиться более высокого статуса и положения на рынке труда.

Что касается рабочих, то здесь различия между высшим и низшим слоями хотя и существовали, но были не столь велики. Конечно, между высококвалифицированным рабочим, обладавшим навыками, приобретение которых требовало долгого времени, и неквалифицированным поденщиком, не имевшим постоянной работы и перебивавшимся случайными заработками, лежала настоящая пропасть. Квалифицированный труд пользовался спросом, и в хорошие времена такие рабочие добивались лучших условий занятости. Неквалифицированные труженики находились в менее благоприятных условиях на рынке труда, получали меньшую зарплату и были более подвержены безработице. Так что с точки зрения интересов категория рабочих была далеко не однородна.

Рабочие обладали большей мобильностью, и текучесть кадров на их рабочих местах была значительной. Об их жизни и характере карьеры известно немного. Они были разного происхождения, по-разному приобретали профессиональный опыт, и их «стоимость» на рынке труда чрезвычайно варьировала. Тем не менее им удалось выработать классовую идентичность, преодолевавшую все различия и превратившую их в серьезную общественную силу. Они сумели создать общеевропейскую идеологию, подчеркивавшую общие элементы в их положении наемных работников и одновременно отделявшую от других групп в обществе. Они нашли и общего врага в лице капиталиста, подвергавшего их эксплуатации. Определяющее значение имела их решимость изменить существующие властные отношения, ликвидировав капитализм революционным или реформистским путем. В норвежском рабочем движении преобладала реформистская линия.

Главная цель заключалась в перераспределении доходов в пользу рабочих. Стратегия состояла в прямом противостоянии работодателям на контролируемом рабочими рынке труда и обретении политической власти. Средством достижения цели было создание коллективной организации.

Рабочая аристократия — высоко квалифицированные рабочие, имевшие больше шансов распоряжаться своей рабочей силой, — была основным отрядом профсоюзной организации. В результате «евангелие» единства и солидарности распространялось на новые группы. На момент своего основания в 1899 г. Центральное объединение профсоюзов Норвегии (ЦОПН) насчитывало 5 тыс. членов. К 1919 г. их количество увеличилось до 144 тыс. Настойчивость в создании организации, твердое руководство и дисциплина в ее рядах позволили существенно улучшить оплату и условия труда многим группам рабочих. На рынке рабочей силы свободная конкуренция ограничивалась коллективными договорами между сторонами, представляющими его участников. В 1900 г. было создано Национальное объединение работодателей (НАФ).

Организующая роль государства в процессе экономического роста и развития должна была быть подкреплена ролью регулятора и арбитра. Модернизация породила конфликты между различными отраслями промышленности, группами внутри этих отраслей и, в более общем плане, между работодателями и наемными работниками. Эти конфликты были не новы, но они приобрели больший масштаб и интенсивность после появления крупных влиятельных организаций, способных оказывать давление на власть.

Начиная с 1880-х гг. особой остротой отличались конфликты по вопросу о пошлинах между теми, кто обслуживал соответственно внешний и внутренний рынки. Однако решить вопрос в рамках умеренного протекционизма, что нашло отражение в законах 1897 и 1905 гг., оказалось возможным лишь после сближения интересов промышленности и сельского хозяйства. Протекционистские тарифы стимулировали рост, особенно в отраслях, ориентированных на внутренний рынок.

Внедрение передовых технологий создало проблемы в ряде отраслей, особенно в рыболовстве. Во многих случаях государство вынуждено было прибегать к регулированию для защиты интересов традиционных рыболовных промыслов, среди прочего и в вопросе об использовании нового оборудования. Например, китобойный промысел в глубоких территориальных водах у берегов Северной Норвегии был запрещен под давлением рыболовов Финмарка.

Стремление сохранить традиционную экономическую структуру проявилось и в законодательстве, регулирующем права пользования природными ресурсами — в так называемом Законе о концессиях. Не только иностранным, но и норвежским компаниям было практически запрещено приобретать землю и леса. Тем самым деревообрабатывающую промышленность лишили контроля над запасами сырья. Что же касается главного вопроса — получения в собственность и эксплуатации водопадов и минеральных ресурсов, то здесь произошел сдвиг от защиты от иностранного капитала к контролю над любым крупным капиталом. Стремление регулировать темпы индустриализации и избегать слишком быстрого и радикального изменения экономической и социальной структуры отразилось в Законе о концессиях 1909 г.: этим законом регулировались права на использование природных ресурсов, хотя в целом он не оказал желаемого воздействия. На практике такое регулирование стимулировало развитие норвежской экономики и снимало часть нагрузки с местных властей. Ведь положения закона об использовании норвежской рабочей силы и материалов, связанные с обязательством способствовать решению «местных» проблем, касались горнодобывающих концернов, строителей гидроэлектростанций и компаний, стремившихся приобрести электроэнергию. Традиционные отрасли также выигрывали от иностранных инвестиций; были заключены соглашения о сотрудничестве, которые позволяли внедрять новые технологии. Более того, закон обеспечивал переход огромных мощностей в руки государства по истечении 60—80-летнего срока действия концессий.

Экономический подъем 1892—1899 и 1905—1916 гг. способствовал улучшению материальных условий жизни широких масс населения. Кроме того, меры в сфере социального обеспечения, принятые по инициативе местных властей и правительства страны, защищали граждан при потере трудоспособности, связанной с несчастным случаем, болезнью или преклонным возрастом.

Государство также приняло ряд законов с целью улучшения условий труда и защиты работников, страдающих от производственного травматизма. Эти законы ограничивали свободу бизнеса и увеличивали производственные затраты. В промышленности был лимитирован женский и детский труд и выработаны требования к безопасности оборудования. Вводилось обязательное страхование от несчастных случаев, финансировавшееся в основном за счет компаний. Делались попытки провести столь же жесткое регулирование и в отрасли морских перевозок. Споры разгорелись вокруг вопросов о нанесении на борта кораблей «линий загрузки» во избежание перегрузки, установлении правил, относящихся к численности команды и условиям жизни на борту.

Конфликты на рынке труда, сопровождавшиеся забастовками и локаутами, оказывавшими серьезное воздействие и на широкую общественность, также требовали государственного вмешательства. Либеральная партия («Венстре») стремилась к тому, чтобы обе стороны избегали крайностей в своих отношениях, и призывала их к урегулированию разногласий путем принудительного арбитража. Но оппозиция этим мерам со стороны как работодателей, так и рабочих оказалась столь сильной, что были осуществлены менее радикальные шаги. В рамках системы, введенной в 1915 г., определялись законные и незаконные конфликты. Конфликты относительно действующего соглашения между сторонами не должны были «нарушать спокойствие» в промышленности; они рассматривались в особом Трудовом суде. В случае конфликтов из-за оплаты и условий труда вводилось принудительное посредничество, а забастовки и локауты запрещались. Все эти меры вместе с временным законом о принудительном арбитраже способствовали упрочению стабильности на экономическом фронте.

В 1875—1920 гг. экономика, а следовательно, и общество в целом радикально изменились. Этот процесс не проходил гладко. Проблемы, возникшие в период экономической депрессии (1877—87), оказали воздействие на замедление развития Норвегии. В целом в 1875-1920 гг. во всех основных секторах повысилась производительность труда, а самые важные из них — промышленность и услуги — приобрели большее экономическое значение. В обоих секторах увеличилось число занятых, их развитие стимулировало урбанизацию и способствовало формированию рынка, что, в свою очередь, ускорило процесс перемен в сельском хозяйстве. В норвежской экономике возросла степень интеграции, усилилась взаимозависимость как между различными отраслями, так и между регионами страны. Бурный рост в рыночно-ориентированном секторе экономики представлял собой решающий шаг к экономическому объединению королевства.

Пожалуй, можно с полным основанием приписать индустриализации главную заслугу в обеспечении роста и перемен в рассматриваемый период. Первым важным шагом стало создание деревообрабатывающей промышленности, затем — электрохимической и электрометаллургической, которые потребляли много энергии. Значение промышленности возросло как с точки зрения количества занятых, так и объемов производства, весьма существенным было ее воздействие и на другие сектора экономики.

Норвегия стала не первопроходцем, создающим новые виды продукции и технологии, а, скорее, «хорошим имитатором»; начав с ввоза машин, внедрения апробированных в других странах технологических процессов, привлечения квалифицированной рабочей силы и в какой-то степени капиталов, она смогла через некоторое время уже самостоятельно двигаться вперед. Такую восприимчивость к новым идеям обычно объясняют наличием у Норвегии давней традиции международных контактов. Быстрота технологических перемен в сельском хозяйстве и рыболовстве позволяет говорить в пользу такой восприимчивости, но вялый и неохотный переход от паруса к паровой машине, а также относительно медленное развитие кораблестроительной промышленности в период экономического роста до начала Первой мировой войны указывают на противоположную тенденцию.

Традиционные экспортные отрасли сохранили свое значение. Кроме того, в 1920-х гг. вырос экспорт продукции горнодобывающей и энергопотребляющей промышленности. Эти новые статьи внешней торговли наложили свой отпечаток на развитие норвежской экономики на многие годы вперед. Поставляя сырье и полуфабрикаты для тяжелой промышленности других стран, норвежская экономика была весьма уязвима к воздействию циклических изменений в торговле. Ассортимент экспортируемых товаров расширился. Тот факт, что Норвегия стала более развитой страной, отразился и в структуре импорта. Доля ввозимых потребительских товаров снизилась, а сырья и продукции производственного назначения — возросла.

Норвежская экономика стала более производительной. Объем производства рос гораздо быстрее, чем численность населения. К концу периода доля инвестиций в валовом национальном продукте увеличилась, но, несмотря на это, существенно возросло и личное потребление. И хотя характер распределения доходов по сравнению с предшествующим периодом не претерпел значительных изменений, экономический рост привел к повышению уровня жизни широких масс населения. Реальные доходы росли вплоть до «ценового взрыва», разразившегося в годы Первой мировой войны. Совершенствование системы социального обеспечения снизило воздействие сокращения доходов в связи с болезнями, несчастными случаями или преклонным возрастом (см. главу XIX).

В период инфляции, порожденной Первой мировой войной, различия в оплате «белых» и «синих воротничков», столь заметные в предвоенные годы, несколько сгладились. В то же время заметнее стала пропасть между нуворишами и наемными работниками. Это привело к повышению социальной напряженности в норвежском обществе.

Между различными отраслями и регионами существовали определенные диспропорции в развитии. Экономический центр тяжести определенно переместился из сельской местности в города и с севера на юг. Широкое «рассеивание» предприятий новых энергоемких отраслей тяжелой промышленности лишь незначительно повлияло на господствующее положение юго-восточной части страны в норвежской экономике. Разрыв между индустриальными областями и территориями, где преобладали первичные отрасли, усилился. Однако лишь в межвоенные годы проблемы норвежских регионов приобрели действительно острый характер.

В области модернизации норвежская экономика сделала большой шаг вперед, и это ощущалось не только на рабочих местах, но и в других сферах жизни. Трудно перечислить огромное количество изобретений, избавлявших от изнурительного физического труда на производстве и в быту: моторные лодки, швейные машинки, электрическое освещение, новое сельскохозяйственное оборудование... Даже если не все еще могли себе позволить приобрести новую технику, ее появление все равно укрепляло общую веру в дальнейший прогресс и лучшее будущее. Выставка в Кристиании в 1914 г., в ознаменование столетнего юбилея конституции, стала не только демонстрацией культурного и материального роста в норвежском обществе, в неменьшей степени это был памятник поколению, смотревшему в будущее с большим оптимизмом.

После 1884 г. подбор кандидатов на политические посты в стортинге и правительстве, а также в большинстве городов взяли на себя политические партии. Депутаты стортинга лишились прежней свободы действий — теперь они были связаны партийной дисциплиной и программными установками. Первоначально политическую сцену занимали только две партии, возникшие в ходе конституционного конфликта, — консерваторов («Хёйре») и либералов («Венстре»). Но вскоре двухпартийная система сменилась многопартийной. После выборов 1888 г., завоевав 24 мандата, представительство в стортинге получила партия «Умеренные венстре» (группа правых, отколовшаяся от «Венстре»), которая продержалась там до начала ХХ в., хотя количество мест она постоянно теряла. В 1903 г. Норвежская рабочая партия, появившаяся на политической арене в 1887 г., впервые получила места в парламенте (всего четыре) от округов на крайнем севере Норвегии. В выборах 1909 г. приняли участие «Свободомыслящие венстре» — еще одна отколовшаяся группа правых либералов. До 1884 г. предполагалось, что парламентское правление будет осуществляться на основе двухпартийной системы. Появление нескольких партий означало, что помимо классического варианта, когда приходит к власти одна партия, имеющая большинство в парламенте, время от времени возникают правительства меньшинства. Однако, несмотря на усиление конкуренции в борьбе за голоса избирателей, две партии — консерваторы и либералы — господствовали в политической системе страны вплоть до 1918 г.

Каким образом двум традиционным партиям удавалось так долго удерживать свое господство? Это объясняется тем, что длительное время система функционировала на основе ограниченного избирательного права, мобилизация новых избирателей требовала длительного времени, а сама избирательная система благоприятствовала преобладанию двух партий. До 1919 г. в стране действовала мажоритарная система голосования, а до 1904 г. прямые выборы в стортинг вообще не проводились. Голосование осуществлялось по округам, избиравшим одного или нескольких депутатов. С 1906 по 1918 г. в одномандатных округах проводились прямые выборы с повторным голосованием, если ни один из кандидатов не получал абсолютного большинства в первом туре. Обе системы, требующие большинства голосов избирателей, давали преимущество основным противоборствующим партиям, особенно «Венстре», и тем самым способствовали сохранению двухпартийности. Крайним проявлением этого стали выборы 1915 г., когда «Венстре» (вместе со своими ближайшими союзниками — «Рабочими демократами»), получив 37,2% голосов, завоевала почти две трети мандатов, а Рабочая партия, собравшая около трети голосов, — всего 15,5% мест.

Второй тур выборов, ставший частью электоральных нововведений, принятых в 1905 г., осложнил положение крупных партий. Это произошло из-за того, что организации, представляющие особые интересы, такие, как «Партия трезвости», «Церковная партия», «Партия риксмола» и «Союз земледельцев», могли принимать участие в первом туре голосования, а затем, перед вторым туром, начать переговоры с главными партиями о «продаже» голосов своих избирателей тем кандидатам, кто поддержит специфические положения их программ. Эти проблемы, однако, не были столь велики, чтобы главные норвежские партии утратили контроль над ситуацией. В условиях системы одномандатных округов был лишь единственный случай, на выборах 1918 г., когда «Союз земледельцев» сумел добиться представительства в стортинге, получив три места.

Для групп, представлявших особые интересы, куда важнее «политического канала» было влияние, которое они могли оказывать путем прямого лоббирования. В 1890-х гг. произошел настоящий прорыв в создании общенациональных организаций, объединенных по профессиональным или экономическим интересам. Они были рупором больших или экономически могущественных групп, а к началу ХХ в. получили право выступать на слушаниях в стортинге перед принятием решений по вопросам, затрагивающим их интересы.

Создание партий «Хёйре» и «Венстре» было связано с конституционным конфликтом. Великая левая коалиция сохраняла целостность, пока проводились в жизнь основные демократические реформы, последней из которых стал закон 1887 г. о суде присяжных, призванный усилить представительство народа в осуществлении правосудия. Однако сразу же после выборов 1885 г. начали проявляться разногласия между «умеренными» и «чистыми» (или радикальными) венстре. Первоначально эти разногласия носили религиозный и культурный характер — они касались организации церкви (в Норвегии церковь является государственной) и предложения о назначении почетного жалования радикальному деятелю культуры и ведущему романисту Александру Хьелланну. Однако постепенно «умеренные», главными сторонниками которых были глубоко религиозные жители Сёрланна и Вестланна, пришли к центристской позиции по поводу и расширения избирательного права, и распределения налогового бремени. После 1887 г. раскол в рядах венстре привел к образованию новой политической партии, и Юхан Свердруп стал премьер-министром в правительстве меньшинства, сформированном партией умеренных венстре.

«Чистые» венстре, вновь получившие большинство на выборах 1891 г. и удерживавшие его в течение следующих десяти лет, до некоторой степени изменили свою программу и политическую ориентацию. Во-первых, партия теперь придерживалась радикальной линии в вопросе об унии с Швецией; во-вторых, она разработала радикальную стратегию прямого налогообложения; в-третьих, предлагала предоставить право голоса всем мужчинам. Последняя часть программы была выполнена в 1898 г., а всеобщего избирательного права для женщин удалось добиться лишь в 1913 г., хотя с точки зрения партийной политики этот вопрос вызывал меньше противоречий.

Если на общенациональном уровне система политических партий внезапно выросла как из-под земли в 1882 г., то их утверждение на местном уровне затянулось надолго. Этот процесс начался более ста лет назад, но даже сегодня нельзя сказать, что он полностью завершен. В большинстве городов кандидаты от политических партий были выдвинуты на местных выборах сразу после 1884 г., но здесь четко разграничить политические линии хёйре и венстре трудно. Однако в середине 1890-х гг. ситуация изменилась. В Кристиании, Ставангере, Бергене и Тронхейме «Венстре» выступила с новой программой в области социального обеспечения. Среди прочего, она включала изменение «законов о бедных», реформирование системы здравоохранения, создание бирж труда и осуществление жилищного строительства местными властями. Подобная радикализация, впервые вызвавшая реальные разногласия среди венстре, стала следствием нескольких факторов, из которых особенно важен один: в крупных городах партия испытывала давление со стороны организованного рабочего движения, которое начало выставлять собственных кандидатов на выборах.

«Муниципальный социализм» венстре, как его обычно называли, повлиял и на общенациональный политический процесс, склоняя и другие партии к более радикальным переменам. Обновленная партийная программа отражала изменения в социальном составе электората. Традиционно «Хёйре» пользовалась поддержкой в основном в городских районах, а «Венстре» — в сельских. Но в 1890-х гг. позиции хёйре в сельской местности усилились, а венстре добились успехов в городских округах, «захватив» в 1894 г. две цитадели консерваторов — Кристианию и Тронхейм.

На рубеже XIX—XX столетий многие традиционные сторонники венстре, в том числе торговцы и промышленники, уже негативно относились к радикализму партии — они сетовали, что ее руководство отбросило прежнюю политику экономического благоразумия и превратило «Венстре» в «партию расходов». Претензии подхватили либеральные газеты, такие, как столичная «Верденс Ганг» и тронхеймская «Дагпостен».

Изменения в позициях партий в самом начале ХХ в. привели к попытке реструктуризации партийной системы по социальноэкономическому признаку: на смену традиционным консерваторам и либералам должны были прийти «буржуазная» партия, с одной стороны, и «социалистическая» — с другой. Лидеры «Венстре», в том числе Кристиан Микельсен из Бергена (премьер-министр Норвегии в 1905 г., в период расторжения унии с Швецией), сплотились с консерваторами, чтобы осуществить перестройку партий. «Хёйре» активно поддержала движение за создание широкого альянса буржуазных сил. Одновременно с требованием о создании коалиции на правом фланге радикальный венстре Юхан Кастберг выступил с призывом к «объединению всех демократов» Норвегии, то есть к сближению социалистов и левого крыла венстре. Обе эти программы предполагали, что прежняя партия «Венстре» распадется.

В движении за коалицию буржуазных политических сил во многом отразилось недовольство крестьянских кругов существующей партийной системой и особенно своей организацией — «Союзом землевладельцев». В 1890-х гг. интересы крестьян получили более четкое выражение, особенно в том, что касалось финансовой политики правительства и введения протекционистских таможенных пошлин. Однако в тот момент это не привело, как в Швеции, к созданию крестьянской политической партии. В Норвегии такая партия появилась лишь в 1920 г. Хотя в 1897 г. было заключено временное соглашение между представителями промышленников и фермеров, открывшее перспективы для проведения реформы пошлин умеренно-протекционистского характера, крестьянская партия так и не была создана. «Оставшееся» недовольство вылилось в движение за перестройку партийной системы.

Первый этап реструктуризации произошел на выборах 1903 г. Партия «Венстре» потеряла часть мандатов, уступив на одном фланге политического спектра социалистам, а на другом — «Объединенным венстре» (предшественникам партии «Свободомыслящие венстре») и хёйре. Впервые с начала выборов по партийным платформам «Хёйре» при поддержке перебежчиков — правых либералов — получила большинство в стортинге под именем «Коалиционной партии». Перестройка партийной системы была в том числе следствием общей озабоченности вопросом унии с Швецией. Чтобы это стало понятно, следует детальнее остановиться на проблеме унии.

После прекращения попыток Карла Юхана добиться пересмотра конституции в 1830-х гг. вопрос об унии в норвежской политике отошел на второй план. Уния с Швецией стала восприниматься как часть обстановки, в которой живет страна. При этом время от времени высказывалось недовольство условиями унии. В 1840 г. это недовольство в основном сосредоточивалось на государственных символах: например, норвежцев не устраивало, что на норвежских монетах Норвегия указана после Швеции. Особо стоял вопрос о норвежском государственном флаге. С 1821 г. норвежский триколор использовался в качестве торгового флага в европейских водах, а с 1838 г. — и в других морях. Однако корабли военно-морского флота ходили под шведским флагом, лишь в ближайшем к флагштоку верхнем углу нашивался красный четырехугольник с белым крестом. В 1844 г. король Оскар I удовлетворил требование норвежцев о «равенстве» в символике, и теперь каждая из стран выступала под собственным национальным флагом с символом унии (сочетавшим шведские и норвежские государственные цвета) в ближайшем к флагштоку верхнем углу. На флаге норвежского торгового флота символ унии сохранялся до 1898 г., а на официальном государственном флаге — до 1905 г.

Согласно ноябрьской конституции король назначал наместника, возглавляющего от его имени норвежское правительство, что в Норвегии всегда расценивалось как признак зависимости. В 1859 г. стортинг аннулировал это право, считая, что король после проведенных конфиденциальных переговоров утвердит такое решение. Но под давлением шведских властей монарх отказался от собственного обещания. Тогда, в знаменитом обращении 23 апреля 1860 г., стортинг отверг претензии Швеции на совместный контроль над норвежской конституцией.

Конфликт вокруг должности наместника стал самым серьезным из возникавших до той поры между партнерами по унии; его последствия ощущались не одно десятилетие. В краткосрочной перспективе, однако, это был в общем незначительный инцидент, произошедший в период, когда оба партнера по унии стремились к сближению. 1850—1860-е гг. стали эпохой скандинавизма.

Скандинавизм можно рассматривать как альтернативу ярко выраженному норвежскому национализму: одна из его идеологических основ заключалась в признании того, что языковые и культурные различия между тремя скандинавскими народами не более глубоки, чем между регионами одной страны, например Франции или Италии. Приверженцы скандинавизма рассматривали великие державы как потенциальную угрозу существованию малых стран. Стремление Германии к объединению, выразившееся, помимо прочего, в нападении Пруссии на Данию в 1864 г., лишь подкрепляло эту точку зрения. Скандинавизм поддерживался в силу династических причин и домом Бернадотов. Его сторонники хотели, чтобы Норвегия, Швеция и Дания объединились, или, по крайней мере, чтобы уния между Швецией и Норвегией, движущей силой которой были шведы, стала более тесной. Желание пересмотреть условия унии было, однако, широко распространено и в Норвегии. Стортинг быстро отменил свое же собственное обращение от 23 апреля 1860 г. препятствующее ревизии унии. Был учрежден комитет по делам унии, одним из норвежских представителей в котором стал крестьянский лидер Уэланн. В докладе комитета, представленном в 1867 г., предлагалось, помимо прочего, создать совместный кабинет, который ведал бы заключением договоров и вопросами войны и мира.

Однако в 1871 г. стортинг подавляющим большинством отверг эти предложения. Одна из причин, возможно, состояла в том, что они совпали по времени с зарождением конституционного конфликта, а значит, давали депутатам возможность продемонстрировать свою оппозиционность правительству Станга. Но главная причина была в том, что, хотя некоторые бывшие «патриоты» и стали сторонниками скандинавизма, он все больше и больше ассоциировался с общим политическим консерватизмом.

Предложение комитета по делам унии образовать совместный кабинет позволило бы Норвегии активнее влиять на внешнюю политику объединенных королевств. Оно было отклонено из-за раскола между теми, кто был готов согласиться на более тесную унию в качестве платы за равноправный статус, и теми, кто настаивал на равноправии без всяких условий. После отклонения предложения комитета по делам унии последняя точка зрения утвердилась в качестве позиции большинства и превратилась в официальную политику Норвегии.

В период конституционного конфликта, до 1884 г., тема отношений между двумя странами отошла на второй план. Тем не менее очевидно, что этот конфликт косвенно затрагивал и вопросы унии, поскольку спор о границах прав короны, как и в 1820-х гг., касался положения Норвегии в рамках союза. Когда вопрос об унии вновь вышел на авансцену (1885), первопричиной этого стала шведская инициатива по организации внешнеполитической службы. Рассмотрим, в чем заключался смысл конфликта между Норвегией и Швецией в 1885—1905 гг.

Внешняя политика являлась прерогативой короля — не короля Норвегии или главы унии, а короля Швеции. Ему подчинялся министр иностранных дел — член шведского правительства. Министерство иностранных дел состояло из шведских чиновников. В течение всего периода унии внешнеполитические вопросы представлялись на рассмотрение так называемому «министерскому совету» — по сути, шведскому органу. Первоначально в этот совет помимо короля входили министр иностранных дел и еще один шведский министр. В 1835 г. в качестве любезности со стороны Швеции одно место в совете предоставили норвежскому министру, находившемуся в Стокгольме, но только при обсуждении вопросов, касавшихся Норвегии. Текущие сношения с иностранными державами осуществляли две отдельные службы — дипломатическая и консульская. Дипломатов назначал шведский Государственный совет, а консулы, ведавшие вопросами торговли и мореплавания, с 1836 г. назначались совместным Государственным советом — шведско-норвежским органом. Когда он собирался в Кристиании, большинство принадлежало норвежцам, а на заседаниях в Стокгольме — шведам. В том, что касалось системы назначений, в консульской службе соблюдалось полное равенство, и в последние десятилетия унии не было никаких признаков того, что при распределении должностей норвежские интересы каким-либо образом ущемлялись. Однако дипломатическая карьера, пусть не формально, но на практике почти всегда оставалась привилегией высших классов Швеции.

В 1885 г. шведы в одностороннем порядке внесли изменения в существующий порядок. Это и привело к конфликту, охватившему всю систему отношений в рамках унии. Как проявление растущей демократизации шведской политической жизни, число шведов — членов министерского совета было увеличено с двух до трех, а его деятельность поставлена под более жесткий контроль риксдага (шведского парламента). Тем самым, хотя и непреднамеренно, лишний раз подчеркивался подчиненный статус Норвегии. Переговоры, начатые после требования норвежцев о равном представительстве, не привели к успеху, так как не удалось выработать единую формулу, обходящую чувствительный вопрос о национальности министра иностранных дел.

Конфликт из-за состава министерского совета привел к радикализации политических взглядов в Норвегии по вопросу об унии. Перед парламентскими выборами 1891 г. ведущие деятели «Венстре» обещали, что в случае победы их партии они в течение следующего срока деятельности стортинга добьются, чтобы у Норвегии появился свой министр иностранных дел. «Хёйре» предложили альтернативу— совместное министерство иностранных дел, где министр, не важно, норвежец или швед, будет нести ответственность перед правительствами обеих стран. Избиратели проголосовали за «Венстре», но, получив искомое большинство, партия, осознавшая реалии силовой политики, не торопилась выполнить свое обещание. Вместо этого она выбрала мишенью слабейшее звено в системе, потребовав создать отдельную консульскую службу под контролем Норвегии. С политической точки зрения этот вопрос в первой половине 1890-х гг. был приоритетным. Он спровоцировал серию серьезных политических кризисов, пока в 1895 г. стортинг не был вынужден уступить, признав, что путь к одностороннему норвежскому решению в данный момент закрыт.

Переговоры, начавшиеся в 1895 г., продолжались с перерывами до зимы 1905 г. Шведские власти в итоге согласились на отдельную норвежскую консульскую службу, но с оговоркой, что она останется под контролем шведского министерства иностранных дел, тогда как норвежская сторона настаивала на создании консульской администрации в Кристиании под контролем норвежского правительства. Тем самым Норвегия смогла бы заложить основу для собственного МИДа, другими словами, сделать первый шаг к полному изменению руководства иностранными делами. Но этот узел нельзя было распутать — только разрубить. Что и произошло 7 июня 1905 г. В этот день король вопреки совету своего правительства наложил вето на принятый стортингом закон о создании отдельной норвежской консульской службы. Это было нарушением конституции, позволявшей королю осуществлять свои права только в согласии с правительством. Если король действовал иным образом или не мог сформировать новое правительство, которое придало бы легитимность его позиции, значит, он переставал быть королем. Таким образом, действие унии заканчивалось, поскольку король был единственным связующим звеном между Норвегией и Швецией.

Кристиан Микельсен (1857—1925), судовладелец и политик, в 1905 г. стал премьер-министром. Он сыграл решающую роль в процессе расторжения унии с Швецией. О степени уважения жителей Бергена к своему земляку свидетельствует высота постамента. Памятник К. Микельсену работы Густава Вигеланна был открыт в 1936 г.

Одностороннее расторжение Норвегией союза не осложнило ее отношения с внешним миром. В результате переговоров в Карлстаде осенью 1905 г., шведы, добившись от норвежцев некоторых уступок, например ликвидации возведенных на границе укреплений, согласились на прекращение унии. Великие державы не были жизненно заинтересованы в сохранении унии и в 1907 г. предоставили Норвегии формальные гарантии ее территориальной целостности как государства.

Почему через 90 лет связь между двумя странами прервалась, несмотря на то, что большую часть времени вопрос об унии почти не волновал норвежскую общественность и никогда не служил препятствием экономическому и культурному развитию страны?

Конфликт разразился после того, как в 1884 г. правительство было поставлено под контроль парламента. Этот контроль, однако, не распространялся на руководство внешней политикой. Правительство «Венстре» под руководством Юханнеса Стина, обладавшее большинством в стортинге, подало в отставку из-за разногласий с королем по консульскому вопросу, и в 1893—1895 гг. у власти находилось консервативное правительство меньшинства. Существование унии блокировало свободное развитие парламентской демократии в Норвегии. Таким образом, радикализм в вопросе об унии можно истолковать как стремление стортинга играть руководящую роль в политической жизни, которое проявилось еще до 1884 г. Иначе говоря, расторжение унии было неизбежно, потому что она стояла на пути норвежской демократии.

Ранее сторонники унии защищали ее, так как она гарантировала безопасность страны и приносила экономические преимущества. В 1890-х гг. эти аргументы потеряли силу. После 1895 г. обе страны начали готовиться к военным действиям друг против друга. В 1897 г. Швеция в ответ на требования ввести протекционизм в стране отменила закон об экономических отношениях между Швецией и Норвегией, что привело к распаду скандинавского «общего рынка» и нанесло сильный удар по некоторым секторам норвежской экономики.

Тем не менее главное объяснение антиунионистского сдвига в норвежском общественном мнении следует искать в росте национального самосознания народа, не желавшего смиряться с подчиненным положением страны. Культурный и материальный расцвет второй половины XIX в. укрепил национальное чувство норвежцев. Этому не в последнюю очередь способствовал тот факт, что норвежский торговый флаг развевался над всеми океанами.

Рост норвежского национализма, естественно, использовался в политических целях. В первые годы после 1814 г. господствующая элита обращалась к идеям национализма, чтобы упрочить свою власть и утвердить идентичность нового государства. В последние десятилетия XIX в. норвежский национализм постепенно приобрел более радикальный характер, обратившись против существующего порядка. Требуя радикальной ревизии унии, партия «Венстре» начиная с 1891 г. сумела буквально монополизировать лозунги национализма и на этой волне выигрывала одни выборы за другими. «Хёйре», считавшая, что национальные интересы Норвегии лучше обеспечиваются в рамках унии, а путь к равноправию лежит через переговоры, все более осознавала непопулярность своей точки зрения. А главное, в начале ХХ в. в партии росло понимание того, что ее политика в вопросе об унии является препятствием для широкой буржуазной коалиции, которую она стремилась создать. Сторонники венстре, которые по экономическим или социальным основаниям должны были бы присоединиться к такой коалиции, оставались верными своей партии благодаря ее политике в отношении унии. Поэтому в первые годы ХХ в. хёйре постепенно изменили свою унионистскую позицию, сблизившись с венстре. Этот процесс завершился в 1905 г. 7 июня стортинг принял резолюцию, которая впервые после возникновения многопартийной системы отражала мнение консерваторов. Исходя из этого можно утверждать, что основная причина распада унии состояла в стремлении «Хёйре» лишить «Венстре» монополии на власть.

С расторжением унии «Венстре» лишилась своего главного козыря. Перспективы перестройки партийной системы в соответствии с идеями сторонников единства либералов и консерваторов теперь выглядели более радужными. Правительство Кристиана Микельсена, образованное в 1905 г., почувствовало себя призванным возглавить этот процесс и в 1906 г. пошло на выборы с собственной программой. Результаты выборов продемонстрировали, насколько размытыми стали границы между партиями. Например, в парламент были выбраны девять депутатов, поддерживавших предвыборные манифесты и правительства, и венстре. Судя по статистическим данным, выборы 1906 г. были единственными после 1882 г., где невозможно четко определить, к какой партии принадлежали вновь избранные члены стортинга.

Тем не менее ясно, что выборы 1906 г., к немалому удивлению сторонников слияния двух «старых» партий, характеризовались сдвигом общественного мнения в пользу венстре — по их платформе было избрано 64 депутата из 123. К ним следует добавить и четырех «рабочих демократов», принадлежавших к левому крылу либералов. Этот сдвиг влево становится еще очевиднее, если учесть успех Рабочей партии. На выборах она добилась первой крупной победы, получив 16% голосов и 10 мандатов. В ходе последующих сессий обветшавшие партийные перегородки в стортинге были отстроены заново, и в 1908 г. «Венстре» вновь консолидировалась под руководством нового лидера — судовладельца Гуннара Кнудсена. Крушение политики единства партий проявилось и в том, что в 1909 г. часть бывших венстре, отколовшихся в 1903 г., создала свою партию «Свободомыслящих венстре» (национал-либералов). И вскоре она начала действовать в тесном сотрудничестве с хёйре.

После выборов 1912 г. для «Венстре» наступили хорошие времена, и она оставалась у власти вплоть до 1920 г. Во время Первой мировой войны господство либералов было абсолютным, частично из-за слабости хёйре на выборах 1912 и 1915 гг., а частично благодаря тому, что венстре сумели провести чрезвычайные антикризисные меры для защиты нейтралитета Норвегии и снабжения ее всем необходимым, не встретив буквально никакого сопротивления.

Почему не состоялась перестройка партийной системы и как удалось «Венстре», расколотой и загнанной в угол в последние годы конфликта по поводу унии, вновь превратиться в крупнейшую партию страны? Один из вариантов ответа принадлежит политологу Стейну Роккану, который объясняет своеобразие норвежской партийно-политической системы следующим образом. Роккан сосредоточивает внимание на двух основополагающих разграничительных линиях или «осях». Первая из них, выразившаяся в создании партий «Хёйре» и «Венстре», отражает противоречия регионального или культурного порядка — между городом и деревней, центром и периферией. Вторая ось проходит по социальной границе между привилегированными и непривилегированными слоями: она получила выражение в успехе Рабочей партии. По мнению Роккана, отличительной чертой норвежской партийно-политической системы стало появление этого второго измерения еще до того, как первое сошло на нет. В результате обе «оси» пересеклись, породив сложные региональные вариации партийных «расцветок». Если использовать эту модель применительно к нашим вопросам, становится ясно, что она привлекает внимание к проблемам культурной политики, особенно актуальным в период после 1905 г.: к устройству церкви, политике в отношении алкоголя, языковому конфликту. Все они чрезвычайно затрудняли реструктуризацию партий по социально-экономическим признакам.

Второй вариант ответа на поставленные выше вопросы, который, кстати, не исключает первого, состоит в том, что партия «Венстре» сумела объединить нацию, насколько это было возможно, по вопросу, занимавшему главное место в норвежской политической жизни в 1905—1914 гг.: как следует реагировать на вторжение иностранного капитала, который может в итоге овладеть природными и экономическими ресурсами страны? С этим вопросом был тесно связан еще один: может ли промышленный капитализм пользоваться в Норвегии абсолютной свободой, или индустриализация страны должна проходить под контролем общества? Как только в результате технического прогресса норвежские водопады превратились в крупный источник энергии, а иностранцы начали проявлять интерес к норвежским лесам и рудникам, эти вопросы встали уже не в гипотетической форме.

Действительно, в период после окончания англо-бурской войны и до расторжения унии с Швецией проблему происхождения капиталов и контроля над ними можно рассматривать как вопрос, затрагивающий государственный суверенитет страны.

В ходе политических дебатов обозначились три главные позиции: либеральный подход — предоставление свободы промышленному капиталу; «национально-капиталистическая» платформа — привилегии норвежскому капиталу; и «национально-демократическая» позиция, требующая контроля над капиталом, вне зависимости от его национальной принадлежности. Контроль осуществлялся путем выдачи государственных лицензий на приобретение водопадов, рудников и лесов; кроме того, сооружения, созданные для эксплуатации природных ресурсов, переходили через определенный срок в собственность государства («право обратного перехода собственности»). Если в рядах «Хёйре» и «Свободомыслящих венстре» мнения разделились, то партия «Венстре» сумела сплотиться вокруг «национально-демократического» варианта. Эта позиция имела больше всего сторонников среди норвежцев, и не в последнюю очередь среди крестьян. Как заметил один из обозревателей после великой победы «Венстре» на выборах 1912 г., «крестьяне проголосовали за радикалов с консервативных позиций».

Попытки реструктурировать норвежскую партийно-политическую систему по социально-экономическим параметрам провалились, но политическая жизнь в начале ХХ в. стала более поляризованной, чем раньше. Это было связано с появлением Рабочей партии. Свои первые места в парламенте она получила от Тромса и Финмарка, а после введения одномандатных округов сумела добиться успехов в крупных городах на юге. На выборах 1915 и 1918 гг. партию поддержала почти треть избирателей.

Однако впечатление поляризации ослабляется, если учесть, что оба крыла политического спектра занимали умеренные позиции. Рабочая партия не была революционно-марксистской; до 1918 г. она придерживалась прагматичной реформистской линии. Что касается хёйре, то когда осенью 1884 г. они организовались в партию, среди них были непримиримые экстремисты, стремившиеся направить усилия партии на восстановление прежнего политического строя, без парламентского контроля над правительством. Однако большинство хёйре под руководством основателя и главы партии Эмиля Станга, сына Фредерика Станга, склонялись к умеренной позиции и через несколько лет приняли правила парламентской игры. В 1889 г., после того как кабинет Юхана Свердрупа получил вотум недоверия, Эмиль Станг сформировал первое консервативное правительство. Позднее этот умеренный подход проявился в том, что партия пересмотрела свою позицию по вопросу об унии, а затем, после поражения на выборах 1912 г., учла пожелания крестьянского сообщества. Партия «Хёйре» более настойчиво, чем другие, утверждала, что социальная политика должна разрабатываться с учетом имеющихся финансовых возможностей на общенациональном и местном уровнях, но она никогда не отвергала саму политику социальных реформ.

Единогласным решением стортинга в 1885 г. была образована Комиссия по трудовым вопросам. Именно с ее деятельностью связывается начало норвежской социальной политики. Благодаря ее докладу были приняты закон о фабричной инспекции (1892) и закон о страховании от несчастных случаев на производстве (1894). За этим последовал закон 1909 г. о страховании по болезни. В законы постоянно вносили поправки, так что в итоге ими были охвачены все промышленные корпорации и все население.

Впечатление полярности партий еще более ослабляется тем, что могущественная «Венстре» заняла в общем центристскую позицию в политической жизни Норвегии. В течение всей ее истории от нее откалывались правые элементы — «умеренные» в 1880-х гг., либералы-объединители (в дальнейшем «Свободомыслящие венстре») — в 1903-м; Крестьянская партия — в 1920-м; Христианская народная партия — в 1933-м, Либеральная народная партия — в 1973-м. Тем не менее вплоть до Первой мировой войны «Венстре» демонстрировала потрясающую способность к самовосстановлению. Конечно, «умеренные венстре» в первые годы ХХ в. организационно вошли в состав «Хёйре», но большинство их избирателей, по всей вероятности, вернулось к «материнской» партии. Мятежные «свободомыслящие венстре» даже не пытались забрать у либералов часть их электората. Напротив, в период Первой мировой войны партия проявила себя сторонницей социальных реформ и примирения, завоевав поддержку широких слоев населения.

Подведем итоги: норвежский политический процесс, если рассматривать его в общеевропейском контексте, характеризовался тенденцией к «средней линии», что проявлялось в партийных манифестах, общей стратегии и позиции, занимаемой по конкретным вопросам. Эта тенденция, вероятно, стала отражением относительно эгалитарной социальной структуры страны. Эгалитаризм пронизывал всю конституционную систему. Норвежский парламент с 1814 г. был однопалатным, в то время как, например, в Швеции до 1918 г. верхняя палата риксдага стояла на страже консервативных интересов. В ультраконсервативных кругах Норвегии время от времени возникала идея о создании верхней палаты (впервые она появилась во время спора о королевском праве вето в 1880-х гг., а в последний раз — уже в 1930-х), но от нее каждый раз отказывались, когда становилось понятно, что в норвежском обществе нет социальной базы, необходимой для поддержки верхней палаты.

Поскольку конституция Норвегии давала лишь несколько слабых гарантий партии консерваторов, да и те были вскоре ограничены, все политические группы зависели от предпочтений электората, выражавшего свою волю на равных и всеобщих выборах. По сравнению, например, с Швецией, где политические партии общенационального масштаба возникли только в начале ХХ в., а первые робкие шаги к парламентскому правлению были предприняты лишь в последние годы перед Первой мировой войной, политическая жизнь Норвегии выглядела более современной.

Дать обзор событий в период между двумя мировыми войнами — задача непростая. Экономическая жизнь подверглась в это время тяжелым испытаниям, что привело к необратимым изменениям в капиталистической системе благодаря кооперации между производителями и росту вмешательства государственной власти в экономику. Вера в свободный рынок и врожденную способность капитализма использовать производительные ресурсы общества с максимальным результатом ослабла, а ход событий склонял к идее заменить «невидимую руку» рынка государственным регулированием и планированием.

В коллективной памяти обычно лучше всего удерживаются крайности, будь то в экономике или политике, а экономическое развитие в межвоенный период было богато драматическими эпизодами. Предприятия разорялись, жизнь в процветающих промышленных центрах буквально замирала, а население было вынуждено довольствоваться общественными работами или государственными пособиями. Банки, нервные центры производственной системы, шатались под ударами кризиса.

Дефляция стала кошмаром как для частного, так и для государственного секторов. Долговое бремя жестко органичивало свободу действий центральной и местных властей. Договоренность с кредиторами, банкротство и лишение права выкупа заложенного имущества служили эффективными инструментами сокращения долгов, но процесс этот был болезненным. Дефляция способствовала и перераспределению богатств в обществе.

Динамика численности безработных в межвоенные годы отражала циклические изменения в торговле. Но даже в периоды экономического подъема работодатели не могли предоставить места всем ищущим работу. В результате в течение всего периода безработица имела тенденцию к росту, но среди членов профсоюзов безработных было существенно больше, чем в целом среди населения.

Ко всем этим трудностям присоединилась долгосрочная безработица. Во время депрессии она была подобна горному пику над равниной вялой активности. Пособие по бедности — при всей его мизерности — стало единственным средством выживания для многих групп населения. В самый тяжелый год 160 тыс. семей получали деньги или талоны на питание от органов социального обеспечения, превращаясь тем самым в граждан второго сорта.

Конечно, в межвоенные годы прежде всего бросаются в глаза кризисы и их жертвы, но картина имеет и другую, не менее важную сторону. Ведь состояние кризиса не была перманентным. Как раз наоборот, за кризисами следовали экономические подъемы, превосходившие показатели предшествующих периодов. На графике динамики ВНП на душу населения (с. 334) мы видим резкое падение в 1921 г. и еще одно — в 1931-м. В обоих случаях на его преодоление требовалось три-четыре года, а затем оба раза отмечался быстрый рост (в 1926—30 и 1934—39 гг.). Общий объем производства товаров и услуг на одного оплачиваемого работника с 1920 по 1939 г. вырос на 38%. Другими словами, норвежская экономика была более эффективной к концу периода, чем в 1920 г. Это означало улучшение материальных условий жизни больших групп общества, но не всех. В том-то и заключалась главная проблема.

До 1920 г. существовало позитивное соотношение между экономическим подъемом и более фундаментальными изменениями в экономике и обществе. Рост и перемены были двумя сторонами одной медали, а подъем поддерживался главным образом за счет увеличения производительности в различных секторах экономики и миграции труда и капитала из низкопроизводительных сфер в высокопроизводительные. Теперь же структура распределения рабочей силы по основным секторам экономики менялась незначительно. Поток мигрантов из сельской местности практически иссяк, и рост поселков городского типа прекратился.

Развитию Норвегии можно найти параллели в других странах. Из-за большого экспортного сектора она сильно зависела от мировой экономики. Экономические проблемы «импортировались», поэтому развитие Норвегии в большинстве случаев испытывало те же колебания, что и другие промышленно развитые страны. Но некоторые черты, связанные со структурой экономики, с ситуацией в стране во время и сразу после Первой мировой войны и с политикой, проводившейся в 1920-х гг., были характерны только для Норвегии.

Война оказала глубокое влияние на экономику. Норвегия нуждалась в импорте жизненно необходимых продуктов питания, а также сырья и промышленных товаров, поддерживавших ее производственные мощности. Импорт осуществлялся на условиях, продиктованных воюющими сторонами, и в конце концов эти условия приобрели весьма жесткий характер. С 1917 г. положение со снабжением настолько ухудшилось, что упали объемы производства, а в 1918 г. пришлось ввести карточную систему на продукты питания. В годы войны спрос на норвежские товары и морские перевозки чрезвычайно возрос, но, учитывая, что Норвегия зависела от путей снабжения, контролируемых Великобританией, она вынуждена была ограничить коммерческие связи с Германией.

В целом для межвоенных лет характерен существенный экономический подъем. Даже несмотря на то, что значительную долю ВНП поглощали инвестиции, личное потребление на душу населения с 1920 по 1939 г. возросло на 30%.

Норвежская политика нейтралитета испытывала растущее давление со стороны воюющих держав, и властям приходилось заниматься сложным балансированием — идти на необходимые уступки британцам, контролировавшим пути снабжения, не провоцируя в то же время Германию на военную интервенцию. Известный норвежский историк Улав Ристе дал яркую характеристику положения Норвегии, назвав ее «нейтральным союзником».

Властям пришлось вмешаться в экономику, проводя регулирование совсем иного порядка, чем в мирное время. Частично это делалось косвенным путем, через учреждения самого делового сообщества, которые отвечали за то, чтобы импортное сырье и промышленные товары не реэкспортировались врагу в необработанной или готовой форме. Государство не только контролировало цены и условия сбыта, но и давало санкцию на производство некоторых товаров. Центральные и местные власти управляли деловыми корпорациями, а в отдельных случаях осуществляли значительные инвестиции для обеспечения производства и продажи товаров по гарантированным ценам. В годы Первой мировой войны государство училось выполнять регулирующие функции.

Главные задачи сводились к предотвращению нужды, поддержанию занятости и контролю над ценами. Население, в сущности, не бедствовало, а занятость в течение всей войны была практически полной. Но нехватка товаров и наличие большой денежной массы не позволяли поддерживать цены на низком уровне. К началу неожиданного кризиса мировой экономики в 1920 г. уровень цен в Норвегии был выше, чем в большинстве других стран.

Потеря во время войны большого количества судов привела к усилению нагрузки на норвежский флот. Ставки за фрахт взлетели до невероятных высот, а стремление получить доходы обернулось настоящей спекулятивной лихорадкой с акциями судоходных компаний. Спекуляция акциями — это лишь одно из свидетельств того, что общество в годы Первой мировой войны буквально купалось в деньгах. Настоятельно требовались надежные проекты для инвестирования. Количество акционерных банков резко возросло, оборотный капитал акционерных и сберегательных банков за 1914—1918 гг. увеличился вчетверо. У банков возникали проблемы с получением хороших доходов от капитала, а значит, они смелее вкладывали деньги в рискованные и спекулятивные проекты.

Доступность кредита и рост налоговых поступлений побуждали окружные и муниципальные власти инвестировать огромные суммы, в частности, в строительство гидроэлектростанций. Освободиться от государственного контроля они могли, лишь беря краткосрочные займы. Само государство способствовало росту нагрузки на экономику: оно предоставляло крупные займы общенациональным и местным агентствам, отвечающим за снабжение, а Банк Норвегии выдавал кредиты обеим воюющим сторонам на приобретение норвежских товаров.

Падение стоимости кроны внутри страны контрастировало с ее растущим курсом за рубежом. Положительный торговый баланс страны привел к резкому повышению стоимости кроны относительно фунта стерлингов и доллара. Банк Норвегии создал большие резервы иностранной валюты, а норвежские судовладельцы сосредоточили значительные активы за рубежом. Норвегия из страны-должника постепенно становилась страной-кредитором, а такой крупный концерн, как «Боррегор», перешел в норвежскую собственность. К концу войны господство иностранных собственников в норвежском бизнесе ослабло.

После войны начался мировой бум, имевший особенно важные последствия для Норвегии. Импорт намного превысил довоенный уровень. Возник дефицит внешнеторгового баланса, и внезапно Норвегия вновь превратилась в должника. Импорт съел все кредиты. Стоимость кроны резко упала. Инфляция была выше, чем в большинстве других стран, и она продолжалась еще некоторое время после того, как мировую экономику парализовала депрессия.

В Норвегии спад начался поздней осенью 1920 г. Его последствия были драматичны. За два года цены упали почти вдвое. Рынок фрахта попросту рухнул, и к лету 1921 г. примерно треть корабельного тоннажа стояла на приколе. Валовой доход от фрахта в 1921 г. снизился до одной трети уровня 1920 г. Товарный экспорт также переживал глубокий кризис. Ряд традиционных рынков норвежской рыболовной промышленности уничтожили войны и революции. Падение спроса на продукцию деревообрабатывающей промышленности имело неизбежные последствия и для лесной отрасли, где производство почти замерло. Снижение стоимости кроны в 1921 г. смягчило эффект от падения мировых цен на норвежский экспорт, но на следующий год, когда крона стала расти, кризис усугубился.

Предприятия закрывались или сокращали производство. Цены на продукцию упали, как и стоимость производства, но издержки снижались меньше и, главное, медленнее. Сокращать зарплату вслед за снижением цен было невозможно. Рабочие энергично сопротивлялись этому, произошел ряд крупных конфликтов между работодателями и работниками, что привело к существенному падению объемов производства. В 1921 г. из-за трудовых конфликтов было потеряно 3,5 млн. человеко-дней, в 1924 г. — около 5 млн. Победившие в забастовках возвращались на свои рабочие места. Но у многих такой возможности не было. В 1921—1922 гг. практически каждый пятый член профсоюзов не имел работы, и за несколько лет финансовые ресурсы государственной системы поддержки безработных полностью истощились. Власти уже не имели ни возможности, ни желания организовывать общественные работы.

Кризис охватил и банковскую систему. Должники не могли обслуживать взятые займы, а падение реальной стоимости денег означало, что ценные бумаги, на которых держались обязательства банков, резко подешевели или обесценились. Несомненно, имели место многочисленные спекуляции, но проблемы были и у солидных клиентов. У ряда коммун возникли трудности, поскольку их налоговые поступления снизились, тогда как выплаты по кредитам оставались стабильными, и, кроме того, возросли расходы по социальному обеспечению. Эти органы власти также оказались не в состоянии выполнять свои обязательства. Убытки банков были вызваны многими причинами, к тому же им приходилось сталкиваться с «бегством вкладчиков» (порой паническим), когда обеспокоенные клиенты торопились спасти свои вложения.

Страх перед крахом кредитной системы, с соответствующими последствиями для бизнеса и рабочих, побудил Банк Норвегии принять меры по поддержке банковской системы, осуществлявшиеся при помощи правительства и некоторых крупнейших коммерческих банков. Этой поддержки, однако, оказалось недостаточно, чтобы сохранить неустойчивые банки. Но в целом такая политика смягчила наиболее тяжелые последствия кризиса.

Война, биржевые спекуляции (1917—1918) и послевоенный бум породили многочисленные долги, а падение цен и доходов — проблему погашения задолженности. Трудности с выплатой долгов, переживаемые фирмами и частными лицами, отразились на банках; отчаявшиеся коммуны, испытывавшие давление банков, обращались за помощью к государству. Государству, которое из-за недальновидности содействовало инфляции и проводило контрконъюнктурную политику во время дефляции, наконец был предъявлен счет. Серия красивых профицитных бюджетов оказалась фикцией. Государственный долг вырос с 357 млн. крон в 1914 г. до 1,73 млрд. крон в 1925-м. Кризис государственных финансов, который также способствовал утверждению на многие годы ортодоксальной финансовой политики, был по сути долговым кризисом.

Банк Норвегии в 1920 г. провозгласил своей целью восстановить золотой паритет кроны, и, по всеобщему мнению, его политика в 1921— 1922 гг. являлась дефляционной. С другой стороны, утверждается, что поддержка им коммерческих банков в 1923—1924 гг. означала отклонение от принятого курса, хотя вряд ли общий объем кредитов в этот период увеличился.

С начала 1923 г. дефляционный курс смягчился. Уровень внутренних цен поднялся, а крона на международном рынке упала. Повышение цен стимулировало рост экономической активности, экспортные отрасли стали более конкурентоспособными. Оживление экономической деятельности позволило снизить безработицу, но рост валового объема производства все еще оставался скромным. Инвестиционная деятельность была вялой, а резкие колебания кроны по отношению к иностранным валютам («ртутная» крона) исключали возможность прогнозирования.

1925 г. ознаменовался драматическими переменами на валютном рынке. Внешний курс кроны так быстро пошел вверх, что теперь встала задача его затормозить, чтобы не нанести ущерб экономике. В 1926 г. Банк Норвегии совместно с правительством предпринял меры по стабилизации обменного курса, но эта нерешительная попытка не привела к значительным результатам. Тем не менее, к концу 1926 г. паритет был почти достигнут, и 1 мая 1928 г. крону вновь «привязали» к золоту. Решающую роль в таком быстром взлете сыграли два фактора: во-первых, увеличение экспорта; во-вторых, то, что спекулянты играли на повышение курса норвежской валюты.

Переход от паруса к паровой машине проходил медленно, но зато норвежские судовладельцы быстро начали вкладывать деньги в теплоходы, работающие на дизельном топливе. К началу Второй мировой войны Норвегия располагала самым современным в мире торговым флотом и наибольшим числом танкеров. Сочетание долгосрочных контрактов с большими кредитами, предоставляемыми верфями, позволило норвежским судовладельцам значительно расширить бизнес.

Рост кроны вновь запустил механизм дефляционного давления. Цены упали, издержки сократились меньше, чем требовалось для компенсации роста внешнего курса кроны. Это отразилось на экспорте, а отрасли, обслуживающие внутренний рынок, столкнулись с жесткой конкуренцией зарубежных товаров. Проблема задолженности обострилась, вновь во весь голос заявила о себе безработица. «Паритетный кризис» означал, что Норвегия не смогла в полной мере воспользоваться преимуществами подъема мировой конъюнктуры, начавшегося в 1925 г.

В период депрессии 1921—1922 гг. объемы производства в стоимостном выражении снизились, в основном за счет экспортных отраслей. Во второй половине 1920-х гг. благодаря этим же отраслям общий объем производства повысился.

В обрабатывающей промышленности особенно быстро развивались электрометаллургическая и электрохимическая отрасли. Рыночные условия теперь позволяли полностью загрузить производственные мощности. Благодаря новым технологиям удалось повысить производительность труда и снизить энергопотребление. Помимо внедрения норвежских изобретений, таких, как электрод Сёдерберга или печь Тюсланна-Хола, происходил импорт новых процессов и производственных методов, часто связанный с прямыми иностранными инвестициями. Примером этого может служить сотрудничество между «ИГ Фарбен» и «Норшк гидро» в производстве искусственных удобрений методом Габера-Боша.

В 1920-х гг. власти довольно либерально трактовали законы, регулирующие доступ к норвежским природным ресурсам, чтобы не отпугивать иностранных инвесторов от сотрудничества с множеством норвежских фирм, остро нуждавшихся в рефинансировании. Наиболее эффективно иностранный капитал участвовал в горнодобывающей, электрометаллургической и электрохимической отраслях. Такие финансовые инъекции много значили в тот период, когда уровень инвестиций в целом был низок. Не менее важен был доступ к новым технологиям и производственным процессам. Благодаря своим связям с транснациональными корпорациями норвежские фирмы довольно легко выходили на внешний рынок. Ведь в период роста картелей и регулирования конкуренции в международном масштабе малому производителю было трудно пробиться туда собственными силами.

Другие области роста — морские перевозки и китобойный промысел. Торговый флот был увеличен и модернизирован. С 1924 по 1931 г. его тоннаж вырос на 60%, и к 1930 г. Норвегия имела самый эффективный торговый флот в мире, поскольку очень многие норвежские суда работали на нефтяном топливе. Кроме того, норвежские судовладельцы заняли лидирующее положение на рынке танкерных перевозок. Увеличение флота происходило в основном за счет закупки судов за рубежом. Таким образом, рост его тоннажа не оказал особого воздействия на норвежскую судостроительную промышленность. Норвежские верфи были не слишком конкурентоспособны: их услуги стоили дорого, стапеля были малы, к тому же они не могли предложить столь же выгодные финансовые условия, как их конкуренты. Шведские верфи, к примеру, предоставляли судовладельцам кредит в размере до 60—70% от стоимости нового судна.

Китобойный промысел развивался еще быстрее, чем морские перевозки. В межвоенное время в отрасли господствовали Норвегия и Великобритания. Серия технологических инноваций сделала китобойные плавбазы абсолютно независимыми от берега. В 1925—1931 гг. подъем в отрасли был просто ошеломляющим. Норвегия обеспечивала почти две трети мирового производства китового жира. Кроме того, норвежские специалисты работали на китобойных флотилиях других стран. Все это привело не только к обвалу цен на китовый жир, но и — впервые — к катастрофическому сокращению численности этого вида морской фауны.

Подъем норвежской экономики во второй половине 1920-х гг. произошел за счет капиталоемких отраслей, где значительное наращивание объемов производства не приводило к существенному увеличению занятости. Это было одной из причин того, что показатели безработицы в период «паритетного кризиса» 1926—1927 гг. оказались рекордно высокими и не падали даже в «удачные» 1928—1930 гг. Другим важным фактором роста безработицы была волна рационализации.

Кризис 1920-х гг. повысил внимание бизнеса к вопросам производственных издержек. Рационализация подразумевала удешевление производства, то есть снижение себестоимости на единицу продукции. Это означало действия в широких масштабах — от замены дорогого человеческого труда машинами до исследований в области хронометража и оптимизации движений, различных форм сдельной оплаты и новых методов контроля над себестоимостью. Давали результаты и научно обоснованное руководство предприятиями, ставившее целью эффективное взаимодействие между различными производственными факторами, и более ровный темп производственных процессов. Благодаря рационализации в 1926—1930 гг. занятость в промышленности осталась на прежнем уровне, а объем производства значительно вырос.

Крестьяне ответили на падение цен и рост долгов увеличением производства, поддерживая тем самым свой валовый доход. Это позволяло им обслуживать свои долги и более или менее обеспечивать собственные нужды. Такая ситуация была связана с тем, что в отрасли преобладало семейное производство. Сокращение найма работников началось в последние годы XIX в., и к концу 1920-х гг. не менее 84% человеко-часов, отработанных в отрасли, приходилось на членов крестьянских семей. Работая более интенсивно, можно было увеличить производство без повышения расходов на зарплату. Кроме того, цены на искусственные удобрения и кормовые концентраты снизились больше, чем на сельскохозяйственную продукцию. Таким образом, фермеры пытались найти выход из кризиса, производя больше продукции, но при этом возникали новые проблемы.

Война усилила идеологию автаркии. Норвегия ввозила много зерна, и во время войны в качестве временной меры ввели «хлебную монополию», отмененную в 1927 г. Однако в 1929 г. ее возобновили, но уже как постоянную меру, для чего была учреждена Норвежская государственная зерновая корпорация. Монополия означала, что производство пищевого зерна субсидировало государство. Это в определенной степени компенсировалось введением налога на продажи пищевого зерна и муки в стране. Кроме того, фермеры получали плату за пищевое зерно, производимое и потребляемое в своем домохозяйстве. Но субсидии были недостаточно велики, чтобы существенно повлиять на количество производимого зерна; главным источником дохода крестьян по-прежнему оставалась продукция животноводства, которая фактически пользовалась защитой благодаря увеличению ввозных пошлин в 1920-х гг. Поэтому цены на нее в Норвегии были выше, чем на мировом рынке.

К концу 1920-х гг. производство молока увеличилось настолько, что внутренний рынок уже не справлялся со сбытом сыра и масла. Пока преобладала свобода конкуренции, такое перепроизводство приводило к снижению внутренних цен до уровня экспортных, то есть до цен мирового рынка с учетом стоимости фрахта. Другими словами, протекционистские тарифы уже не давали никакого результата.

Конкуренция на внутреннем рынке грозила выравниванием цен на молоко, продаваемое потребителям и используемое для производства сыра и масла. Все больше производителей сами продавали свежее молоко благодаря развитию автотранспорта. Тенденция была абсолютно ясна. Рост предложения вызывал снижение цен на свежее молоко и приближение их к ценам на молоко для производства масла. Это означало крупные убытки для тех крестьян, что прежде господствовали на рынке свежего молока. Убытки были бы еще больше, если бы разница цен совсем исчезла и цены на масло упали до уровня мировых. Стало очевидно, что конкуренцию между фермерами необходимо прекратить и ввести регулирование рынка.

Спад в мировой экономике, начавшийся в Соединенных Штатах в 1929 г., вскоре охватил всю Европу. В Норвегии основные экспортные отрасли ощутили его воздействие на себе уже в 1930 г., хотя в полную силу кризис разразился лишь на следующий год. В самом тяжелом 1931 г. ВНП снизился на 8% по сравнению с 1930 г. Затем последовал период слабого роста, пока в 1934 г. ВНП вновь не вернулся к уровню 1930 г. С этого времени и до начала Второй мировой войны экономические показатели неуклонно шли вверх.

С точки зрения народнохозяйственных макропараметров (ВНП и т.д.) депрессия в Норвегии была не столь глубока, как в большинстве других стран: относительно кратковременный спад и соответственно раньше наступивший подъем. Больше всего пострадали инвестиции. Цены снизились менее резко, чем в большинстве промышленно развитых стран, а начиная с 1931 г. они начали понемногу расти. От паритета, достигнутого с таким трудом, примерно через три года пришлось отказаться, и после десятипроцентной девальвации крона была привязана к британскому фунту (1933).

Есть основания предполагать, что вновь обретенная стабильность цен повлекла за собой сокращение трудовых конфликтов. Если не считать крупную забастовку 1931 г., в 1930-х гг. человеко-дней было потеряно меньше, чем в 1920-х гг. Стабильные цены облегчали сближение позиций между работодателями и работниками. Формальным выражением этого стало «Основное соглашение» 1935 г. Спокойствие на рынке труда также способствовало выходу экономики из кризиса и ее постепенному подъему.

Наибольшее воздействие кризис 1930-х гг. оказал на уровень безработицы. В 1933 г. каждый третий член профсоюза не имел работы, а общее число безработных, согласно большинству оценок, превышало 100 тыс. Детали характера занятости (то есть сколько людей работали по краткосрочному найму) неизвестны. Кроме того, есть основания полагать, что первичные отрасли не обеспечивали полной занятости, а сочетать занятие сельским хозяйством с побочной работой было трудно.

После оживления экономики во второй половине 1930-х гг. уровень безработицы несколько снизился, но все равно оставался высоким. Экономический подъем сопровождался появлением новых рабочих мест, но их было недостаточно. В 1930-х гг. численность населения трудоспособного возраста росла особенно заметно, причем ее уже не компенсировала эмиграция. Поэтому объяснение высокой безработице даже в благоприятный период следует искать в демографической обстановке.

В 1932 г. объем производства стал расти — медленно, а с 1935 г. и вплоть до начала германской оккупации весьма активно. И само оживление, и последующее развитие были во многом связаны с отраслями, работающими на внутренний рынок. Кризис привел к преобразованиям. Некоторые фирмы были вынуждены перейти на новую продукцию, а многие новые компании сделали ставку на товары, способные привлечь широкий круг потребителей. Среди видов продукции, перспективных с точки зрения промышленного роста, можно назвать мебель, велосипеды и электротовары — электроплиты, лампы, утюги и радиоприемники. Участившаяся смена моды стимулировала производство тканей и одежды, кроме того, быстро развивались некоторые отрасли пищевой промышленности, а также спиртоводочное и табачное производство.

Развитию отраслей, обслуживающих внутренний рынок, также способствовали протекционистские пошлины и девальвация начала 1930-х гг. Много предприятий создавалось в сельской местности, особенно успешно они работали в Суннмёре, прежде всего в мебельном производстве. Эта новая модель размещения производства стала возможна благодаря нескольким факторам. Во-первых, появились малые электродвигатели, облегчившие развитие мелкого производства в сельских областях, богатых гидроэнергетическими ресурсами; во-вторых, зарплата на селе была ниже, чем в городах; в-третьих, стартовый капитал требовался небольшой, и есть много примеров, когда рабочие инвестировали средства в собственную фирму. Наконец, была возможность сущест-веннно снизить издержки, что способствовало производству товаров повседневного спроса.

Другим протекционистским методом стала кампания в поддержку отечественных товаров. Энергичный маркетинг с активным использованием рекламы «выводил» товары на рынок и помогал направлять спрос в сторону новых изделий, подкрепляя тем самым сдвиг в характере потребления. Все это несколько напоминало ситуацию в Соединенных Штатах в период экономического бума 1920-х гг. Расширение доступа к электроэнергии в начале 1920-х гг. содействовало учреждению новых предприятий, а также увеличению спроса на электротовары.

В 1925 г. цена радиоприемника составляла 200 крон. Субсидируемый государством «народный приемник» образца 1936 г. стоил менее половины этой суммы, а объем продаж достиг 35 тысяч. Снижение цен, продажа в рассрочку и рекламные кампании стимулировали спрос на подобные новые виды продукции

Необходимой предпосылкой такого развития служил достаточный уровень покупательной способности сравнительно широкого круга населения. Зарплата норвежцев в реальном выражении повысилась. Трудно сказать то же самое о реальных доходах, ведь временная работа и увольнения были довольно обычным явлением. Если считать, что годовые доходы все же увеличивались, то получается, что средний рабочий мог и тратить больше. Рост покупательной способности тех, кто не особенно стремился делать сбережения, стимулировал спрос. Еще одно объяснение повышения спроса на потребительские товары долговременного пользования состоит в сокращении размеров домохозяйств начиная с конца 1920-х гг.

Снижение семейного бремени могло способствовать переключению покупательной способности с товаров первой необходимости на изделия, обеспечивающие достойный уровень жизни. Наконец, большим спросом стали пользоваться отечественные товары.

Роль государственного сектора в оживлении и подъеме экономики в 1930-х гг. оценить довольно трудно. Кредитно-финансового стимулирования спроса по рецептам британского экономиста Дж. Кейнса не было. Как раз наоборот, бюджет исполнялся с профицитом, а государственный долг сократился. В то же время темпы роста в государственном секторе превышали общий прирост ВНП, особенно во второй половине 1930-х гг. Налоги и другие формы государственных доходов существенно увеличились. Распределительный эффект налоговой системы, а также государственных инвестиций плохо поддается измерению, но трудно отрицать, что изменения в характере доходов и потребления влияли на эффективность спроса.

Прямые трансферты из государственного сектора в частный были невелики, но из этого не следует, что они не имели значения. Во многих сельских районах, к примеру, субсидии на расчистку новых земель стали важной прибавкой к семейному бюджету. Но крупные трансферты 1930-х гг. не фиксировались в правительственных балансах.

Кризис нанес сильный удар по рыболовству, сельскому и лесному хозяйству. Его воздействие лишь усиливалось от того, что эти виды деятельности часто сочетались друг с другом. Особенно пострадали отдаленные районы, экономически зависимые от первичных отраслей. Поскольку спад затронул эти важнейшие группы общества и поскольку одна из опор государственного административного аппарата, местные органы власти, грозила обрушиться, государству требовалось что-то предпринять для смягчения кризиса. Необходимо было создать прибыльное производство.

Угроза обвала цен в производстве молочных продуктов вынудила крестьян к организованным действиям. Их стратегия состояла в поддержке высоких цен на отдельных рынках. Цены на свежее молоко должны были оставаться высокими, поскольку их изменение мало влияло на уровень потребления, но это означало сокращение предложения. Аналогичным образом — путем регулирования производства и, тем самым, предложения — можно было поднять и цену на сыр. Оставшееся молоко предназначалось для производства масла. Система предполагала полный контроль над предложением и позволяла выравнивать цены так, чтобы все производители продавали свою продукцию примерно по одинаковой цене, независимо от того, на какие цели идет молоко. Более того, убытки, связанные с регулируемым экспортом излишков масла по низким ценам, следовало поделить между всеми производителями.

Но регулирование рынка не могло работать без юридической защиты. В 1930 г. для финансирования мер по организации рынка был введен небольшой налог с продаж на ряд видов сельскохозяйственной продукции. Крестьяне сумели самостоятельно создать региональные молочные кооперативы, отвечавшие за регулирование рынка и выравнивание цен. Но им необходимы были юридические полномочия для введения уравнительного налога для тех производителей, которые продавали молоко неспосредственно потребителям. В 1931 г. они их получили. Тем самым прямые поставщики не могли подорвать деятельность молочных кооперативов, устанавливая низкие цены. Уравнительный налог привел к ликвидации «индивидуалистов» в рядах самих крестьян.

Торговые ограничения в виде повышения пошлин и введения импортных квот все больше затрудняли поставку товаров на экспорт. Проблема перепроизводства молока была решена в 1931 г., когда изготовителей маргарина обязали добавлять в него масло, которое они должны были закупать по цене выше мировой рыночной. Это приводило к удорожанию маргарина и таким образом стимулировало потребление обычного масла. Тем самым закладывалась основа для дальнейшего роста его производства, что на самом деле и произошло.

Система регулирования не смогла противостоять снижению средней цены на молоко, порожденному резким ростом производства масла из молока, покупаемого по самым низким тарифам. Введенный в 1934 г. налог на маргарин дал дополнительные средства для выравнивания цен в различных молочных кооперативах. Эта система предотвращала ценовой коллапс и создавала условия для наращивания производства, что, в свою очередь, вело к увеличению дохода крестьян. Систему регулирования распространили и на сбыт мяса, в том числе свинины. Создание крупного посреднического агентства по переработке и продаже продукции позволило перераспределить часть посреднических доходов в пользу производства.

Регулирование рынка сгладило противоречия внутри сельскохозяйственного сектора, но оно привело и к значительному косвенному перетеканию доходов от потребителей к крестьянам из-за повышения цен на сельскохозяйственную продукцию и маргарин. Осуществить это напрямую или через налоговую систему было бы невозможно по политическим причинам.

«Кризисное управление» опиралось на тесное сотрудничество государства и организаций, причем государство передало им часть своих функций юридического характера. Так в межвоенные годы была создана система, в рамках которой сельское хозяйство развивалось уже после Второй мировой войны. Если учесть прямые субсидии на освоение земель, закупку искусственных удобрений и выплату процентов, а также другие инициативы по снижению долгового бремени, следует сделать вывод, что антикризисная политика внесла существенный вклад в повышение доходов крестьян.

Такая же политика проводилась и в рыболовной отрасли, но здесь проблемы были сложнее, поскольку последняя полностью зависела от мировой конъюнктуры. К их решению попытались подойти с двух сторон. Во-первых, была поставлена цель максимально использовать возможности мирового рынка, создав картель по экспорту вяленой рыбы (клиппфиск). Во-вторых, организовывались советы по маркетингу для продажи сельди (эта мера была введена в 1928— 1929 гг.), чтобы поддержать отдельные рынки с разными ценами на свежую или соленую сельдь и продукты ее переработки. Этот же принцип был распространен и на прямой сбыт белой рыбы, но закон, относящийся к непереработанным рыбопродуктам в целом, хотя и был принят в 1938 г., вступил в силу только после войны. Государству пришлось обеспечить юридическую защиту сбытовых организаций. Регулирование в рыболовной промышленности было не столь эффективным, как в сельском хозяйстве, поскольку рынок рыбной продукции труднее поддавался контролю. Например, меры по регулированию сбыта трески были приняты слишком поздно, чтобы стабилизировать экономическое положение рыбаков Северной Норвегии в 1930-е гг.

В обрабатывающей промышленности также происходил отход от свободной конкуренции. И если преобразования и рационализация представляли собой наступательную стратегию в борьбе за место на рынке, то регулирование конкуренции было стратегией оборонительной, поскольку исходило из более или менее жестких обязательств совместной деятельности на рынках. Наименьший эффект имели соглашения о единых ценах — ценовые картели. Географический раздел рынков и установление квот на производство для участников картеля (а часто и совместная сбытовая организация) оказались куда более успешной стратегией. Недостатка в идеях не было.

Картели обычно оказывают сдерживающее воздействие на структуру предприятий, препятствуя переменам и приводя, как правило, к удорожанию продукции, поскольку позволяют выживать даже малоприбыльным производственным единицам. Кроме того, они во многих случаях сдерживают расширение сети фирм в своих областях деятельности.

Контроль над конкуренцией путем создания картелей в межвоенные годы чрезвычайно распространился в капиталистическом мире. Норвежские экспортеры вступали в картели с транснациональными корпорациями, а норвежские судовладельцы в 1930-х гг. участвовали в попытках регулирования рынка танкерных перевозок. Банк Норвегии стремился склонить предприятия одной отрасли промышленности к заключению так называемых добровольных соглашений, но в некоторых случаях проводилась и принудительная картелизация с помощью специальных законов или под прикрытием закона о трестах.

Организация, созданная для контроля над трестами в 1930-х гг., весьма положительно относилась к регулированию рынка. Учет интересов потребителей и снижение цен уступили место учету пожеланий производителей, которые настаивали на выгодных для себя ценах. Были подготовлены законы, дающие властям широкие полномочия по принуждению производителей к сотрудничеству и поддержке структурной рационализации в экономике. Из этой инициативы ничего не вышло, но она свидетельствовала о смене парадигмы. Новыми ключевыми словами стали порядок и планирование. Общественная выгода сменила прибыль в качестве конечной цели.

Подъем второй половины 1930-х гг. имел очевидные отличия от подъема конца 1920-х. Теперь наступили лучшие времена для морских перевозок, и модернизация торгового флота была особенно заметной. Но вклад экспортных отраслей в экономический рост снизился. Их развитие сдерживалось ограничениями в международной торговле, таможенными барьерами, квотами и бартерными соглашениями. Норвежская экономика стала более изолированной.

Существенно повысилось значение отраслей, работающих на внутренний рынок, включая строительно-монтажную. Здесь рост занятости и объемов производства был намного больше, чем в экспортноориентированном секторе. Это станет характерной чертой экономической жизни Норвегии и в предстоящие годы. Малый бизнес играл теперь более важную роль, а численность работников в средней фирме значительно сократилась по сравнению с 1920 г. Обрабатывающая промышленность в сельских районах сделала явный шаг вперед.

Сельскохозяйственное производство увеличилось благодаря регулированию, но производственные методы изменились мало, а механизация шла медленно. Отдельные районы специализировались на фруктах и овощах, в других приоритет получило пушное звероводство. Развитие отраслей рыболовной промышленности шло крайне неравномерно. На промыслах сельди производительность возросла, но лов трески переживал застой. И самые сложные проблемы здесь были связаны с низкими ценами. Технологический прогресс оказался весьма скромным в этой отрасли, а в некоторых случаях произошло возвращение к более примитивным способам лова. Лишь в далеком прошлом было столько людей, ловящих рыбу ручной лесой с открытых лодок, сколько их было у берегов Лофотенских островов в 1930-х гг., когда число рыбаков достигло пиковой отметки.

Картина выглядит столь же противоречивой, если взглянуть на материальный уровень жизни в межвоенный период. В некоторых областях прогресс очевиден. Реальная зарплата большинства категорий наемных работников явно возросла, рабочая неделя сократилась, а большие группы рабочих добились права на оплачиваемый отпуск. Улучшились жилищные условия, одежда стала более разнообразной.

С другой стороны, реальная зарплата в сельском и лесном хозяйстве снизилась, а растущее благосостояние не касалось армии безработных. Тяжелые времена наступили и для некоторых групп рыбаков. В самых плохих условиях находились рыбаки, занимавшиеся ловом трески на севере Норвегии, но и в остальных прибрежных районах речь могла идти в лучшем случае о поддержании статус-кво. В лесных районах также возникли серьезные проблемы.

Значительно усилились межрегиональные различия. Сельская Норвегия, по крайней мере многие ее территории, отставала в развитии. Раздел усадеб и создание новых поселений привели к увеличению числа мелких наделов, за счет которых без дополнительных заработков прожить было невозможно. Сужение возможностей для получения оплачиваемой работы и низкие заработки на рыболовных промыслах обусловили сокращение доходов от побочной занятости. Резкий рост численности трудоспособного населения, как и недостаток новых рабочих мест в обрабатывающей промышленности и сфере услуг, привели к тому, что многие сельские жители оказались полностью или частично без работы. Они напоминали птиц в клетке — но были готовы к взлету.

Политическая история межвоенных лет имеет одно свойство, явно отличающее ее от предшествующего и последующего периодов. До 1918г. и по большей части после 1945-го правительство опиралось на прочное однопартийное большинство в стортинге, но в межвоенный период парламентская система правления действовала через партии меньшинства и характеризовалась частой сменой правительств. До Первой мировой войны и после Второй общественное мнение в целом поддерживало политические институты Норвегии. В межвоенный период, напротив, политической системе и традиционным нормам политического поведения противостояли мощные организованные силы на левом и правом крыле социально-политического спектра. Этот период был также отмечен изменениями и крупными конфликтами внутри партийной системы. На буржуазном крыле «Хёйре» окончательно пришла на смену «Венстре» в качестве крупнейшей партии, трижды сформировав правительство в 1920—1928 гг. В то же время значительно укрепилась Рабочая партия как новая политическая сила. Иными словами, норвежский политический фон претерпевал явные изменения. Партийная система дробилась, создавались новые партии. Некоторые из них оказались всего лишь однодневками. Другие, вроде Крестьянской партии, сформированной в 1920 г., Коммунистической партии Норвегии (1923) и Христианской народной партии (1933), стали постоянными элементами партийной системы. Политическая жизнь проходила под аккомпонемент конфликтов и неурядиц в экономике и социальной системе.

Политическую историю межвоенного периода можно разделить на три этапа, каждый из которых обладал особыми характеристиками. Первый (1918—27) отличается тем, что радикальное рабочее движение впервые в норвежской истории подняло знамя революции. Эта угроза рассматривалась как серьезная, но не настолько, чтобы затмить консервативно-либеральную дихотомию, господствовавшую в политической жизни с 1880-х гг. Второй период (1927—35), открывшийся крупной победой Рабочей партии на выборах, отмечен новым политическим размежеванием — между рабочим движением и буржуазными партиями. Третий период начался в 1935 г. с соглашения между Рабочей и Крестьянской партиями, причиной которого был экономический кризис. Благодаря поддержке аграриев лидер Рабочей партии Ю. Нюгорсволл сформировал правительство. С этого момента начался период господства Рабочей партии, примирившейся с существующей социально-политической системой; на правительственном уровне вновь воцарилась стабильность, а напряженность и разногласия между норвежскими политическими партиями уменьшились.

Главное событие, ознаменовавшее начало политической истории межвоенного периода, — это знаменитая резолюция, принятая большинством участников ежегодного съезда Рабочей партии в 1918 г. В этой резолюции партия оставляла за собой право возглавить революционные массовые действия, даже не обладая большинством в стортинге. Ее принятие было обусловлено радикализацией партии, отчасти вызванной трудными условиями жизни в конце Первой мировой войны. Главным же событием, вдохновившим партию на создание этой резолюции, стала победа большевиков в России. В идеологическом отношении резолюция представляла собой слияние двух традиций: марксистской, характерной для молодежной организации Рабочей партии, и синдикалистской, принявшей в 1913 г. организационную форму «Норвежской профсоюзной оппозиции» (Den norske fagopposisjon), возглавляемой Мартином Транмелем.

Угроза революции заставила несоциалистические партии и буржуазное общество в целом задуматься над проблемой ее предотвращения. В результате были выработаны две взаимодополняющие стратегии. Одна из них — оборонительная — отчасти имела целью выиграть время для всесторонней оценки требования национализировать ряд секторов экономики. Она содержала также практические уступки, в том числе поддерживала новый закон о выборах 1919 г., который позволил Рабочей партии занять места в парламенте, более соответствующие количеству поданных за нее голосов. Объединение работодателей было готово пойти навстречу многим требованиям профсоюзов на переговорах о заработной плате; в 1919 г. стортинг единогласно принял закон о восьмичасовом рабочем дне — все это было выражением оборонительной стратегии. Вторая стратегия была более агрессивной и предусматривала применение силы, если произойдет самое худшее. Она включала среди прочего слежку, внедрение агентуры, секретные военные планы и постоянную подготовку к подавлению массовых забастовок.

Эффективность этих мер так и не была проверена в деле, поскольку уже в 1920 г. стало ясно, что революционный пыл рабочего движения остывает. Экономический спад ударил как по политическому, так и по профсоюзному крылу этого движения. К 1919 г. количество членов профсоюзов возросло до 144 тыс. Одновременно профсоюзы добились соглашения о коллективных договорах по зарплате и юридического закрепления права на забастовку. Однако с точки зрения Транмеля и его программы у профсоюзов была другая задача: им отводилась роль «штурмовых отрядов» в войне за свержение капиталистического общества и создание социалистического государства. Но экономический кризис 1921 г. и последовавшая за ним депрессия разрушили эти планы. За четыре года количество членов профсоюзов сократилось на 60 тыс., а политическое движение раскололось — в основном из-за взаимоотношений с Москвой. Рабочая партия вступила в управляемый из Москвы Третий Интернационал (Коминтерн), вследствие чего в 1921 г. умеренные члены партии покинули ее ряды и создали Норвежскую социал-демократическую рабочую партию. Когда два года спустя Рабочая партия вышла из Коминтерна, ее левое крыло также откололось и сформировало Коммунистическую партию Норвегии. На выборах 1924 г. друг с другом боролись уже три рабочих партии.

Опасаясь революции, «Хёйре» и «Венстре» совместно вырабатывали превентивные меры. Когда же угроза ослабла, соперничество этих партий вновь выдвинулось на первый план в норвежском политическом процессе — но лишь на короткое время. В какой-то мере они продолжали вести свои старые битвы. Даже в 1919 г., в момент наибольшего страха перед революцией, председатель стортинга, член «Венстре» Твейтен заявлял, что «трезвость и язык» — это «две важнейшие опоры платформы партии». Вопрос о языке, который приобрел политический характер еще в конце XIX в., вновь обострился в результате противоречивой реформы орфографии 1917 г. Что же касается вопроса об алкоголе, то он в первой половине 1920-х гг. был самым конфликтным в норвежской политике. Во время войны был введен временный запрет на продажу алкоголя (за исключением пива и столового вина), превратившийся в постоянный после референдума 1919 г. Запрет на крепленые вина продержался до 1923 г., а на крепкие напитки — до референдума 1926 г.

Вопрос о торговле алкоголем был связан не столько с идеологическими или социально-политическими предпочтениями, сколько с экономической политикой и государственными финансами. Санкции со стороны винодельческих стран ударили по ряду секторов норвежской торговли и промышленности, особенно по морским перевозкам и интересам рыбаков, ловивших треску в водах Северной Норвегии. Кроме того, лишившись поступлений от налога на алкоголь, серьезно пострадала казна.

Резкое ослабление влияния центристской партии «Венстре» стало в какой-то степени проявлением растущей поляризации норвежского общества. Поддержав «сухой закон», она ухудшила свое положение, а выступавшая против него «Хёйре», напротив, получила преимущество. Были у «Венстре» и другие трудности. В первой половине 1920-х гг. партия «Хёйре» сосредоточила внимание на необходимости оздоровить финансы страны. А поскольку венстре имели большинство в стортинге и формировали правительство в годы Первой мировой войны, когда были созданы предпосылки для кризиса, консерваторам не составило труда возложить на них всю ответственность за сложившуюся ситуацию.

Кризис государственных финансов и долговые проблемы местных властей, в сочетании с трудностями из-за введения паритета, еще больше осложняли отношения между несоциалистическими партиями. Накопившееся недовольство политикой консерваторов и либералов в сфере сельского хозяйства в 1920 г. вылилось в обособление части членов «Союза земледельцев» в самостоятельную Крестьянскую партию (Bondepartiet). Новая партия добилась успеха уже на выборах 1921 г., получив 17 из 150 мест. Это был удар прежде всего по венстре, тогда как хёйре надеялись получить нового партнера по правой коалиции. Но рост кроны, подкосивший сельское хозяйство, положил конец мечтам о постоянном сотрудничестве. Вместо этого между Крестьянской партией, с одной стороны, и «Хёйре» и «Венстре», которые поддерживали введение паритета, с другой, пролегла пропасть.

Во времена унии с Данией в административных целях, а также из литературных соображений вместо норвежского языка использовался очень близкий ему датский. В городах представители высших классов даже разговаривали между собой по-датски, но с норвежским акцентом. Однако в сельской местности сохранилось множество различных диалектов норвежского. В XIX в., в период подъема национального движения, гений-самоучка Ивар Осен (1813— 96) создал образец народного норвежского языка, основанный на диалектах. Сторонники этого образца (названного «лансмол», а затем «нюношк», или «новонорвежский») требовали заменить им датский в качестве государственного языка (который назывался «риксмол», позднее «букмол»). Партия «Хёйре» ассоциировалась с букмолом, а «Венстре» — с нюношком. С 1885 г. оба языка пользуются равным официальным статусом. За прошедшие десятилетия острота языкового конфликта в Норвегии уменьшилась, в основном из-за сближения букмола и нюношка. Помещенная здесь карикатура 1919 г. свидетельствует о важной роли языковой проблемы в норвежской политической жизни даже в период нависшей угрозы социалистической революции.

Специфическая норвежская депрессия, прямой результат возвращения к золотому паритету, во многом обьясняет триумф Рабочей партии в 1927 г. Незадолго до этого, в том же году, Социал-демократическая партия, отколовшаяся от НРП в 1921 г., вновь вошла в ее состав. Вместе они получили 59 из 150 мест, по сравнению с 32, завоеванными тремя годами раньше. Кроме того, три места получила Компартия. У рабочего движения возникла реальная перспектива на следующих выборах завоевать большинство в стортинге.

Формирование правительства НРП вызвало шок в буржуазном обществе, но скоро всем стало ясно, что теперешняя позиция партии по главным вопросам имеет мало общего с той, что была у нее в 1918 г., когда она провозгласила курс на массовое революционное выступление и интернационализм. Эта новая ориентация стала очевидной, например, когда НРП присоединилась к празднованию Дня независимости 17 мая под национальными символами. В 1920-х гг. интернационализм Рабочей партии был очень вызывающим, национальные ценности имели тогда для нее слишком консервативную окраску.

Решение Рабочей партии сплотиться вокруг национальных символов укрепило единство в стране и привело к восстановлению традиционной связи между норвежским национализмом и политическим радикализмом. В 1920-х гг., на революционном этапе своего развития, Рабочая партия пыталась создать собственные культурные организации и рабочую спортивную ассоциацию. К концу 1930-х гг. от этих попыток отказались. Уже в своем инаугурационном заявлении правительство дало ясно понять, что намерено отдавать приоритет решению проблем, связанных с экономическим кризисом, и не собирается бороться с главными ценностями капиталистической экономики вроде стабильной валюты и сбалансированных финансов.

Вопрос о том, каким образом и когда НРП превратилась из революционной партии в реформистскую и национальную, является одним из самых противоречивых в истории норвежского рабочего движения. Некоторые полагают, что постепенная адаптация партии к буржуазному обществу началась сразу после ее выхода из Коминтерна в 1923 г. Этапами на этом пути стали и воссоединение с Социал-демократической партией в 1927 г., и недолговечное правительство НРП во главе с Хорнсрюдом, сформированное годом позднее. Это правительство не имело большинства в стортинге, стало быть, его появление свидетельствовало об отходе партии от традиционной линии на приход к власти только после завоевания парламентского большинства и о том, что партия отказалась от своего давнего неприятия «министерского социализма». То, что перед выборами 1930 г. партия сделала шаг влево, исключив из программного манифеста пункт о поддержке большинством народа как предпосылке социалистического преобразования общества, представляло собой в данном контексте лишь временное отклонение от очевидной тенденции.

Другие утверждают, что сдвиг произошел в 1933 г., когда партия пошла на выборы под лозунгом «Весь народ за работу», символизировавшим возврат к прежней прагматичной политике реформ, — это и позволило добиться успеха в сельской местности и получить в стортинге 69 из 150 мест. Согласно этой аргументации, такой внезапный поворот соответствовал народным ожиданиям и означал страх партийного руководства перед итальянским фашизмом и германским нацизмом, которые продемонстрировали способность привлекать рабочие массы в условиях экономического кризиса. Сторонники этой концепции указывают на платформу 1927 г., еще содержавшую основополагающие элементы марксистской теории классовой борьбы, и обращают внимание на глубокие классовые противоречия, проявившиеся в ходе забастовок и локаутов в 1920-е гг. в ответ на стремление работодателей снизить зарплату до уровня, соответствовавшего условиям дефляции. Как бы то ни было, теперь, оглядываясь назад, мы видим, что революционная ориентация Рабочей партии была лишь кратким эпизодом в ее более чем столетней истории.

Стратегия партии по борьбе с кризисом была сформулирована в «трехлетнем плане» Колбьёрнсена и Сёмме 1933 г. и в собственной программе чрезвычайных мер, разработанной год спустя. Суть этой программы сводилась к существенному увеличению ассигнований на такие общественные работы, как строительство шоссейных и железных дорог и освоение земель. В соглашении об антикризисных мерах, заключенном с Крестьянской партией в 1935 г., содержались пункты, выражавшие особые интересы последней: дотации для рыболовной промышленности, сельского и лесного хозяйства. Финансировать дотации предполагалось за счет повышения общенациональных налогов, а также введения нового налога с продаж.

В целом предложенные меры мало отличались от буржуазной политики. Разница заключалась в масштабах расходов. В антикризисных мерах проявились растущие амбиции государства в отношении управления экономикой, но в 1935 г. этот вопрос не был принципиальным. Государственное вмешательство давно уже развивалось по восходящей линии.

Прецедент был создан в годы Первой мировой войны, когда власти взяли на себя регулирование бизнеса. В 1920-х гг. было предпринято еще одно наступление. Временная государственная хлебная монополия, введенная в военный период, в 1928 гг. стала постоянной. В начале 1930-х гг. стортинг в законодательном порядке утвердил серию мер, вынуждавших участников экономического процесса тесно сотрудничать в области производства и сбыта. Основные направления политики по преодолению долгового кризиса на уровне местных властей и в сельском хозяйстве получили юридическое оформление в 1928 и 1934 гг. Это дало возможность государству участвовать в переговорах по урегулированию и списанию задолженности. Представления о том, что буржуазные политики до 1935 г. не занимались проблемами экономики, — это миф. Другое дело, что Рабочая партия подходила к их решению с большей амбициозностью. После 1935 г. последовала серия новых инициатив государства. Правительство также стремилось получить полномочия на проведение принудительной картелизации, но эти предложения были отклонены буржуазным большинством стортинга.

Вторая половина 1930-х гг. отмечена мощным экономическим ростом, от которого выиграло большинство населения. Было ли улучшение ситуации результатом политики правительства, или экономический подъем начался еще до 1935 г.? Многие экономисты придерживаются второй точки зрения, но в любом случае проводимая политика способствовала равномерному распределению благ, в том числе благодаря значительным денежным выплатам наиболее уязвимым группам, таким, как мелкие фермеры и рыбаки.

Волна социальных реформ привела к росту благосостояния населения. С приходом к власти правительства Нюгорсволла появились новые инициативы. Страхование по болезни, введенное еще в 1909 г., охватило новые группы населения. В 1936 г. был принят закон о пособиях слепым и инвалидам, в 1938 г. — введена система обязательного страхования по безработице. Закон о защите рабочих был расширен за счет новых категорий трудящихся. Вопрос о пенсиях по старости стоял на политической повестке дня с 1890-х гг. В конце Первой мировой войны решение, казалось, было найдено, но закон 1923 г. так и не был введен в действие. В 1936 г. этот важнейший вопрос в области социального страхования удалось наконец решить. После такой серии реформ, проведенных в жизнь за короткое время, Норвегия стала в ряд со странами с наиболее прогрессивной социальной политикой. Хотя конфликты между интересами различных групп и идеологические разногласия по незначительным элементам системы страхования и возникали, реформы пользовались поддержкой подавляющего большинства политической элиты, что говорило об ослаблении межпартийной напряженности.

Правительство меньшинства, возглавляемое Нюгорсволлом, осталось у власти и после выборов 1936 г. То, что оно, в отличие от других правительств меньшинства межвоенного периода, продолжало действовать, объяснялось поддержкой аграриев до 1937 г., а затем, по всем основным вопросам, — партией «Венстре». Даже хёйре постепенно осознали, что альтернативы существующему правительству не найти. Такая парламентская поддержка со стороны несоциалистических партий сама по себе свидетельствует об умеренности политики правительства. Речь шла не только об отказе от социалистических лозунгов 1920-х гг.: в планы антикризисных мер не вошли и дефицитное финансирование бюджета, и рост займов по рецептам британского экономиста Кейнса. Увеличение общественных расходов после 1935 г. не позволяет говорить о том, что нормы ортодоксальной финансовой политики были отброшены.

Прагматизм и умеренность Рабочей партии внесли важный вклад в ослабление политической напряженности во второй половине 1930-х гг. «Основное соглашение» 1935 г. между Объединением работодателей и Центральным объединением профсоюзов Норвегии (ЦОПН), названное «Трудовой конституцией» (Arbeidets grunnlov), содержало всестороннюю систему мер по урегулированию конфликтов. Оно свидетельствовало о том, что в трудовых отношениях, как и на политической арене, уровень напряженности снизился. Более умеренными стали позиции и буржуазного лагеря, что со всей очевидностью подтвердило поражение «правых активистов» в начале 1930-х гг. Правые активисты, например, в рядах «Свободомыслящих венстре» и «Отечественного союза» в 1920-е гг. требовали более жестких мер против рабочего движения, в том числе применения внепарламентских политических методов и политики «твердой руки». Косвенно это требование содержало в себе критику «Хёйре» за слабость и нерешительность. Таким образом, для консерваторов угроза со стороны активистов была особенно велика. Но в начале 1930-х гг. эти силы были разгромлены, во многом благодаря непреклонности лидера партии «Хёйре» К.Й. Хамбро. Национал-социалистическая партия Видкуна Квислинга «Нашунал самлинг» («Национальное единство»), созданная в 1933 г., была лишь тенью мощного движения 1920-х гг. На выборах 1933 и 1936 гг. она получила соответственно лишь 2,2 и 1,8% голосов и никогда не имела представителей в стортинге, сумев привлечь определенное внимание общественности только своим вызывающим политическим поведением.

Предпосылками создания правительства Нюгорсволла стал кризис и связанные с ним проблемы. Начиная с 1937 г. эти вопросы отошли на второй план. На первое место в политической жизни Норвегии выдвинулись проблемы обороны и безопасности. С этого начинается наш рассказ о величайшей катастрофе, постигшей Норвегию в ее недавней истории. Стране просто повезло, что народ встретил эту катастрофу более сплоченным, чем десятью годами раньше.

Во время Крымской войны и конфликта между Данией и Германией в середине XIX в. Норвегия и Швеция оказались рядом с европейской зоной напряженности. В остальном с 1814 г. страна оставалась на периферии силовых конфликтов. Однако в конце 1939 — начале 1940 г. Норвегия, доселе практически незаметная в военно-стратегической истории Европы, внезапно очутилась в фокусе стратегического планирования четырех воюющих держав: Великобритании, Франции, СССР и Германии. В период «зимней войны» между СССР и Финляндией Норвегия рассматривалась как плацдарм для действий западных держав против России. В марте 1940 г. она стала целью стратегических амбиций Германии на море. Вторжение в Норвегию 9 апреля 1940 г. и последующий захват страны не были победой Германии в «соревновании» с западными державами. Немецкое нападение оценивалось стратегически как необычайно дерзкий и прежде немыслимый успех — даже со стороны западных союзников. В результате внезапного скоординированного маневра, проведенного, за исключением потопления немецкого крейсера «Блюхер» в проливе около г. Дрёбакк (Осло-фьорд), без значительных потерь, утром 9 апреля все крупные гавани Норвегии от Осло до Нарвика оказались под германским контролем.

Агрессор ставил перед собой задачу парализовать политическую жизнь Норвегии, взяв в плен короля и правительство. Эти планы нарушило потопление «Блюхера», что дало королю, правительству и председателю стортинга К.Й. Хамбро дополнительное время для обсуждения ситуации. И они приняли решение продолжать сражаться. Собравшись в Эльверуме, стортинг предоставил правительству полномочия «заботиться об интересах королевства». Тем самым правительство получило конституционную основу для осуществления своих властных функций в чрезвычайных условиях. Полномочия, предоставленные ему в Эльверуме, не были формально одобрены парламентом, но их легитимность ни в тот момент, ни позднее никогда не оспаривалась ни одним норвежским официальным органом власти.

Решение продолжать сражаться было принято в обстановке, которую с военной точки зрения можно считать практически безнадежной. В стране царил хаос. Самые важные порты и многие склады оружия были в руках неприятеля. Мобилизация резервистов началась с запозданием. Значительная часть военно-морского флота была выведена из строя, в частности, из-за потери двух кораблей береговой обороны «Норге» и «Эйдсволл», потопленных ранним утром 9 апреля в гавани Нарвика. К этому прибавилось и плачевное состояние норвежских войск. Солдаты, вступавшие в бой в 1940 г., имели за плечами от 48 до 84 дней базового обучения, у них не было буквально никакого современного вооружения. Военно-морские силы не модернизировались практически с начала века.

В течение почти всего XIX в. вопросы обороны оставались на периферии норвежской политики. Тем не менее в 1890-х гг., в период разногласий со Швецией по поводу унии, было проведено довольно существенное (по норвежским меркам) перевооружение. После 1905 г. вооруженные силы оставались в состоянии боеготовности, и в годы Первой мировой войны страна сумела отстоять свой нейтралитет.

Однако сразу после 1918 г., в отсутствие внешней угрозы, началось быстрое разоружение. Минимальный уровень обороноспособности был политически закреплен в военных программах 1927 и 1933 гг. Последняя из них, в разработке которой принимал участие Отто Рюге, назначенный главнокомандующим в 1940 г., предусматривала шаги по повышению уровня боеготовности — предполагалось постепенно увеличить срок обучения и принять чрезвычайные меры, если «дальновидное внешнеполитическое руководство» сообщит о появлении новой угрозы.

Ни одно из этих мероприятий не увенчалось полным успехом. По мере обострения международной обстановки с середины 1930-х гг. вопросы обороны приобретали все большую важность в политической жизни Норвегии. В частности, стабильность правительства после 1937 г. основывалась на сотрудничестве между Рабочей партией и «Венстре», которые предлагали минимально финансировать оборону. Крестьянская партия выступала за незначительное повышение расходов, а «Хёйре» — за существенное. Однако ни одна из политических партий не предложила увеличить военный бюджет до уровня, хотя бы приблизительно соответствующего тому, что считали необходимым военные специалисты. Чрезвычайные ассигнования, выделявшиеся начиная с 1937 г., слишком запоздали, чтобы привести к ощутимому эффекту. За хитросплетением причин такого отношения кроется не только традиционный скептицизм Рабочей партии в отношении военных, но и общее психологическое неприятие расходов на военные нужды, порожденное экономическим и финансовым кризисами межвоенного периода.

Несмотря на поддержку британских войск, прибывших в середине апреля, к началу мая военные действия в Южной Норвегии были завершены. Однако на севере страны норвежские, британские, французские и польские военные части после первых неудач постепенно перешли в наступление и 28 мая освободили Нарвик. Здесь боевые действия закончились только 7 июня, да и то лишь из-за переброски союзных войск во Францию для противодействия немецкому наступлению. В этой обстановке правительство должно было принять решение с далекоидущими последствиями. Существовало четыре варианта действий: полная капитуляция; продолжение сопротивления без помощи союзных войск; создание вокруг Нарвика нейтральной зоны, занятой шведами и отделяющей захваченную немцами территорию от свободной Норвегии; и наконец, тот путь, что и был избран, — продолжение войны за пределами государства. Условия капитуляции, согласованные в Тронхейме 10 июня, относились только к войскам, находящимся на норвежской территории.

Участие западных держав в военных действиях в Норвегии предварительно никак не оговаривалось — для обеих сторон это было спонтанное действие. Лишь после того, как война продолжилась на британской территории, норвежское правительство связало судьбу страны с судьбами западных союзников. Этим решением оно порвало с принципами традициционной внешней политики Норвегии.

Еще с 1880-х гг. норвежские политики поддерживали курс нейтралитета, проводимый объединенными королевствами Норвегии и Швеции. Когда в 1905 г. Норвегия получила возможность вести собственную внешнюю политику, принцип нейтралитета был возведен в ранг догмы. С 1855 г., благодаря подписанному в ноябре этого года договору, Норвегия и Швеция пользовались гарантией защиты со стороны западных держав — Британии и Франции. В 1907 г. этот договор был заменен другим, согласно которому Франция, Великобритания, Германия и Россия гарантировали территориальную целостность Норвегии — что, впрочем, не мешало стране оставаться нейтральной. Вступив в Лигу Наций в 1920 г., Норвегия отошла от традиционного курса. Но когда в 1938 г. в ответ на решение Лиги о введении санкций она оставила за собой свободу действий, традиционный нейтралитет страны был восстановлен.

Однако с 1905 г. нейтральная позиция Норвегии дополнялась молчаливым убеждением в том, что в итоге Великобритания защитит ее независимость. Эта «подразумеваемая гарантия», повлиявшая и на военное планирование, означала, что с осени 1939 г. Норвегия не могла вступить в войну на стороне противников Великобритании.

Решающее значение для выбора, сделанного правительством в июне 1940 г., имела ситуация с торговым флотом. Норвежский торговый флот, общим водоизмещением в 4 млн. брутто-тонн, составлял 7% всего мирового тоннажа, кроме того, Норвегии принадлежало 17% тоннажа мирового танкерного флота. Норвежский торговый флот был самым современным в мире. После 9 апреля немцы захватили лишь около 15% флота. Как и во время Первой мировой войны, уже осенью 1939 г. основная часть норвежских кораблей была зафрахтована союзниками для военных перевозок. 22 апреля все корабли, находившиеся вне норвежских территориальных вод, были реквизированы правительством, а затем поступили в управление особой организации — Норвежской миссии по судоходству и торговле в Лондоне (The Norwegian Shipping and Trade Mission; сокращенно: Nortraship).

Торговый флот создавал экономическую основу для деятельности правительства; он укреплял репутацию страны в глазах союзников и представлял собой ее крупнейший вклад в общие военные усилия. За это три тысячи норвежских моряков заплатили своей жизнью. На союзной территории, а с 1943 г. и в Швеции, формировались норвежские вооруженные силы. Кроме того, в годы войны Швеция приняла более 40 тыс. норвежских беженцев. Потери в вооруженной борьбе за пределами страны составили 1100 погибших, в основном из числа военных моряков и летчиков.

Пока правительство, эвакуированное на юг, затем на север Норвегии и, наконец, обосновавшееся в Лондоне, пыталось организовать участие Норвегии в войне, в оккупированном Осло начались политические игры вокруг судьбы страны. Видкун Квислинг, лидер маргинальной политической партии «Нашунал Самлинг», еще 9 апреля провозгласил себя главой нового правительства, готового сотрудничать с оккупантами. 15 апреля Верховный суд официально утвердил Административный совет для управления оккупированными территориями. Но 24 апреля, после того, как Гитлер назначил рейхскомиссаром Йозефа Тербовена, совет оказался подчиненным германской гражданской администрации. Отказ немцев от услуг Квислинга в пользу Административного совета объяснялся их попыткой наладить сотрудничество с законными государственными институтами Норвегии. Кульминацией этих попыток стали проведенные осенью переговоры о создании Государственного совета. Немцы преследовали цель сформировать альтернативное законному правительство Норвегии и придать ему внешне легитимный характер, то есть подчинить себе стортинг.

В первые месяцы оккупации в Норвегии царила растерянность и пораженческие настроения, что обернулось безропотным выполнением требований немцев. В ходе переговоров о создании Государственного совета президиум стортинга призвал короля отречься. Однако 25 сентября переговоры окончились неудачей. Это привело к отстранению от власти Административного совета, запрету всех партий кроме «Нашунал самлинг» (НС) и назначению комиссаров министрами. После этого ситуация прояснилась, а еще более четко линия противостояния обозначилась после «официальной церемонии в Акерсхусе» 1 февраля 1942 г., когда было учреждено «национальное правительство» под контролем Тербовена, с Квислингом в должности «министра-президента». Программа «правительства» предусматривала полную нацификацию норвежского общества.

Однако постепенно формировалось движение Сопротивления, вначале спонтанно, затем под руководством подпольных гражданских и военных структур, согласовывавших свои действия с норвежским правительством в Лондоне.

«Новый порядок» для государственных институтов и общественных организаций начался еще осенью 1940 г. В конце 1940 — начале 1941 г. выборы в правления коммун были заменены прямым назначением, а все полномочия по принятию решений переданы мэру. Предпринимались попытки заставить служащих общенациональных и коммунальных органов власти вступать в НС под угрозой увольнения. Весной 1942 г. епископы и представители духовенства ушли со своих должностей. Многие учителя были депортированы в Финмарк, на крайний север страны. Огромное значение имела борьба за норвежские общественные организации, поскольку именно здесь немцы и НС потерпели крупнейшее поражение. Первый пример подали спортивные и религиозные организации. Постепенно к ним присоединялись другие, и в мае 1941 г. 43 общенациональные организации выступили с протестом против нацификации норвежского общества. Моральным образцом для этих акций стало поведение членов Верховного суда (третьей и единственной продолжавшей функционировать ветви власти в Норвегии), подавших в отставку в декабре 1940 г. в знак протеста против нарушения принципов правового государства.

Протесты общественных организаций привели к замене их руководства норвежскими нацистскими комиссарами. НС надеялась таким образом заложить основы связанного с оккупантами «государственного тинга» (riksting), призванного в соответствии с моделью корпоративного государства заменить стортинг. Ответом на это стало создание подпольных руководящих центров, пользовавшихся поддержкой большинства норвежцев и даже отчасти компенсировавших ликвидацию политических институтов. Давление на норвежское общество оказывалось путем террора, казней, создания лагерей для интернированных, депортации норвежцев в концлагеря Германии. Больше всех, однако, пострадали евреи. Из примерно 1850 норвежских евреев 759 погибли в германских лагерях смерти.

Движение Сопротивления постепенно приобрело военный характер. Боевые операции норвежского подполья (получившего название «Милорг» — аббревиатура Militære organisasjon: «Военная организация»; или «Внутренние силы» — Hjemmestyrkene), начавшись в 1942 г., сыграли особенно важную роль в последний год войны. Разведывательная деятельность, осуществляемая местными силами или агентами, засылаемыми из-за рубежа, внесла крупный вклад в борьбу с германским флотом и уничтожением германских линий снабжения вдоль побережья. С конца 1941 — начала 1942 г. собственные партизанские операции и диверсии стали проводить и коммунисты.

В связи с ростом движения Сопротивления возникла необходимость координации его действий. Руководство находилось в подполье, связь была затруднена, поэтому координация неизбежно носила «самодеятельный» характер. Руководство движением Сопротивления, получившее название «Кружок» (Kretsen) и приступившее к работе в 1941 г., состояло из представителей среднего класса Осло. Созданный в том же году Координационный комитет (КК) имел более широкую базу: крупные общественные организации. «Кружок» и КК совместно организовали руководство гражданским Сопротивлением во главе с председателем Верховного суда Полом Бергом. В 1943 г. этот орган был признан норвежским правительством в Лондоне и с 1944 г. именовался «руководством Внутреннего фронта» (Hjemmefrontledelse). Одновременно было сформировано руководство военным Сопротивлением, подчинявшееся главнокомандующему (министру обороны) в Лондоне. С конца 1944 — начала 1945 г. в руководство Внутреннего фронта входили как гражданские, так и военные лидеры. Коммунистическое движение Сопротивления оставалось — или намеренно оставлялось — за его рамками.

Естественно, движению Сопротивления как внутри страны, так и за ее пределами, должно отводиться центральное место в истории военных лет. Но есть и данные, свидетельствующие об обратном. Военное Сопротивление в самой Норвегии началось довольно поздно и осуществлялось в тесной координации с операциями в зоне боевых действий за пределами страны. В самых опасных акциях участвовала лишь относительно небольшая доля населения. Полиция и пресса были быстро нацифицированы. Без особых трудностей прошла и реорганизация коммунальных властей. Немалая часть обрабатывающей промышленности добровольно или под давлением (более или менее сильным) работала на военную машину Германии. Количество членов НС увеличилось с 7 тыс. осенью 1940 г. до приблизительно 40 тыс. тремя годами позже. А примерно 5—6 тыс. норвежцев участвовали в войне на стороне германских вооруженных сил.

Война нанесла стране большой материальный ущерб. Половина торгового флота была потеряна, производственные ресурсы изношены, поселки и города, такие, как Эльверум, Кристиансунн, Будё и Нарвик, полностью разрушены. Политика «выжженной земли», проводившаяся немцами в Финмарке и Северном Тромсе в конце 1944 — начале 1945 г., привела к национальной катастрофе. Уровень жизни неуклонно падал, к материальным лишениям добавлялся страх перед террором. С другой стороны, страну не захлестнула анархия. Центральные и местные власти продолжали исполнять свои функции в соответствии с укоренившимися административными традициями. В повседневной жизни германские оккупационные войска вели себя по большей части дисциплинированно.

Теперь попытаемся ответить на вопрос, следует ли искать в военном периоде корни перемен, произошедших в последующие годы. Война означала конец норвежской политики нейтралитета. После нескольких лет курса «наведения мостов»[5] Норвегия официально связала свою судьбу с западными державами (1949). Благодаря опыту военных лет впервые с начала века вопросы обороны приобрели первостепенное значение. Росло и понимание того, что будущее норвежского народа будет и дальше связано с событиями на континенте и на мировой арене в целом.

Весной 1945 г. политическая жизнь без каких-либо осложнений вернулась в нормальное русло. Это произошло благодаря национальной солидарности и поддержке свободных политических институтов, созданных в годы войны. Но не менее очевидно, что это стало и продолжением тенденций, возникших еще до 1940 г. Тезис о национальном единстве следует, однако, принять с оговоркой, учитывая, что более 60 тыс. человек после войны подверглись юридическому и общественному наказанию за деятельность во время войны. Раны от этой акции даже 50 с лишним лет спустя еще не полностью залечены.

Война покончила с безработицей. Несмотря на товарный дефицит, полная занятость означала, что многие люди получили доступ к прежде недоступным общественным благам, например, образованию, а инфляция военных лет привела к облегчению долгового бремени частных лиц и муниципалитетов. Разрушение городов и поселков и износ основного оборудования обусловили необходимость широкомасштабного послевоенного восстановления. Национальная солидарность и опыт военных лет позволили решить эти задачи общими усилиями и под руководством государства. Парадоксально, но факт: война обозначила перелом в благосостоянии людей, покончив с бедностью, которая ранее была уделом многих норвежцев.

В 1945 г. в Норвегии царило ликование. Первые флаги были вывешены уже 7 мая, когда пришло известие о капитуляции германских войск на континенте. Следующий день — день освобождения — знаменовал собой конец пятилетней оккупации, лишений и жертв. Празднование Дня независимости 17 мая превратилось в гигантскую демонстрацию национального единства. А 7 июня народ восторженно приветствовал короля, вернувшегося на родину.

Праздники вскоре сменились тяжелыми буднями — страна лежала в руинах. Было полностью разрушено около 20 тыс. домов. Военные операции 1940 г. и авианалеты нанесли жестокий ущерб многим городам и поселкам, особенно на побережье. В Кристиансунне было уничтожено 2100 квартир, в Бергене — 1300. В Финмарке и Северном Тромсе, где немцы после советского наступления 1944 г. применили тактику «выжженной земли», до основания были разрушены почти все здания. Восстановление экономики и новое развитие страны ограничивались тем, что большая часть средств производства также была уничтожена немцами либо совершенно изношена. Взорванные дороги и мосты, развалины заводов или пустые цеха без обслуживающего персонала, потопленные корабли, сожженные рыбацкие лодки... Сырья и других материалов для производства не хватало, а предприятия оказались отрезанными от традиционных рынков.

Нетрудно понять, что в тот период норвежцы расценивали восстановление страны как экономическую и политическую задачу первостепенной важности. Внимание было почти полностью сосредоточено на разрушительных последствиях войны и необходимости организованных коллективных усилий. Тон задала книга влиятельной группы экономистов, вышедшая в свет в мае 1945 г.: «Во что война обошлась Норвегии?». Главный вывод авторов состоял в том, что война и оккупация стоили Норвегии и норвежцам примерно 17,5 млрд. крон по довоенному курсу.

Киркенес в 1945 г. В 1940-х гг. восстановление стало главной проблемой. Пытаясь остановить продвижение советских войск, немцы использовали тактику «выжженной земли», в результате Финмарк и Северный Тромс были полностью уничтожены. Серьезный ущерб понесли многие города и поселки по всей стране. И все же производственный потенциал Норвегии достиг довоенного уровня уже через несколько лет — значительно быстрее, чем ожидалось. Восстановление жилых домов потребовало больше времени — кое-где оно завершилось лишь через 10—15 лет.

Согласно их расчетам, наибольшие потери капиталов (30—60%) имели место в важнейших экспортных отраслях: в морских перевозках, китобойном промысле, рыболовной и, отчасти, обрабатывающей промышленности. В последней объем производства в 1945 г. составлял лишь половину довоенного, а в горнорудной отрасли — одну пятую. По мнению специалистов, при благоприятных условиях «восстановление» — подъем производства и потребления до предвоенного уровня — должно было занять пять лет.

Политики того времени были заняты и другими проблемами. Многие опасались серьезной безработицы. Перед войной ее уровень был высок. Во время войны 140 тыс. человек либо работали на немцев, либо участвовали в военных действиях в стране и за рубежом. Теперь они возвращались к нормальной трудовой жизни, а экономика работала далеко не в полную силу. Политики опасались и инфляции. Немцы изъяли из Банка Норвегии 11 млрд. крон, однако деньги в банках или в виде личных сбережений у населения имелись, поскольку все эти годы существовал дефицит товаров. Избыток денежной массы и недостаток товаров могли резко взвинтить цены. Кроме того, боялись повторения ситуации первых лет после Первой мировой войны. Краткий бум, а за ним новый спад — это грозило длительной депрессией. Популярная шведская книга, где высказывалось такое пророчество, так и называлась: «Предупреждение оптимистам мирного времени».

В глазах современников проблемы восстановления и социально-политические меры, принимаемые для их решения, имели центральное значение. Поэтому, как и следовало ожидать, первые труды по истории того периода были написаны «по горячим следам» непосредственными участниками событий. Историки занялись анализом недавнего прошлого позднее, и их концепции оказались под сильным влиянием представлений 1940-х гг. Должно было пройти определенное время, прежде чем историки смогли проанализировать события тех лет с точки зрения долгосрочных процессов. Поэтому долгие годы преобладал взгляд на послевоенную историю с позиций восстановления.

Тем не менее послевоенное восстановление было лишь кратким эпизодом в жизни норвежского общества. Уже к концу 1946 г. общий объем производства и личного потребления достигли довоенного уровня. Обрабатывающая промышленность и рыболовство вышли на этот уровень к 1947 г., сельское хозяйство — к 1948-му. Экспорт страны к 1947 г. составлял даже большую долю ВНП, чем перед войной. Восстановление разрушенных в годы войны жилых домов дольше всего продолжалось на севере и западе страны.

Другие прогнозы экспертов также не оправдались. В сфере занятости не возникло сколько-нибудь серьезных проблем. Напротив, рабочей силы не хватало, что не позволяло экономике работать на полную мощность. Пришлось изменить курс экономической политики с тем, чтобы сосредоточить инвестиции в тех отраслях, где максимальный объем производства достигается при минимальных трудовых затратах. Угроза инфляции сохранялась, но ее сдерживала карточная система и жесткое регулирование, просуществовавшие вплоть до начала 1950-х гг. Ожидавшегося послевоенного спада также не произошло, и страх перед депрессией, охвативший как экономистов, так и политиков, к концу 1940-х гг. развеялся.

К началу 1950-х гг. проблемы восстановления постепенно отошли на второй план. Но «восстановительная» модель мышления сохранялась еще долго. Считалось, что для построения новой Норвегии необходим тот же настрой и те же качества, что и для восстановления старой. Значительный рост производства был единственным способом достичь всеобщего благосостояния и социальной защищенности. Наибольшую озабоченность вызывала промышленность: ее развитие было недостаточным, а производительность труда — низкой. Выход видели в том, чтобы каждый работал больше и эффективнее — для распределения благ надо сначала их создать. Таким образом, 1950-е гг. в норвежской послевоенной истории во многом были «эпохой самоограничения». В эти годы проводилось много кампаний, пропагандирующих повышение производительности, упорный труд, умеренные зарплаты и ограниченные социальные реформы. Экономический рост в 1950-х гг. был меньше, чем в 1940-х или в 1960-х. Незначительный спад в 1957—1958 гг., возможно, напомнил о кризисах межвоенных лет. Продажа автомобилей — этого первостепенного символа процветания — была ограниченной вплоть до 1960 г.

Первым десятилетием всеобщего благосостояния в Норвегии стали 1960-е гг. Постепенно людей стали волновать не кампании за производительность труда и умеренность во всем, а совсем другие проблемы. Теперь всеобщий интерес сосредоточился на неуклонном росте производства, экономическом процветании и распределении созданных благ. В политической сфере в центре внимания было усиление влияния государства в обществе и его вклад в экономический рост. Людей особенно интересовало распределение благ, построение и дальнейшее развитие в Норвегии «государства всеобщего благосостояния». Современники отмечали политическую стабильность в стране, согласие всех партий с принципами общества всеобщего благосостояния — и предрекали «смерть идеологии».

Но 1960-е гг. остались в истории не только как первое десятилетие процветания. В норвежской политической и общественной жизни они запечатлелись прежде всего как «десятилетие оптимизма». Многие — в том числе политики и эксперты — были убеждены, что спады и подъемы деловой активности ушли в прошлое, а небольшие отклонения от стабильного экономического подъема можно компенсировать разумной экономической политикой. Рост продолжится. Вопрос в том, насколько мощным он будет, и как распределить его плоды. По поводу распределения также не возникало серьезных разногласий, поскольку все теперь жили лучше, чем раньше. В конце 1960-х гг. разгорелась дискуссия: необходимо ли по-прежнему стремиться к подъему, или обществу следует осознанно поставить перед собой цель «нулевого роста». Тогда преобладало мнение о том, что экономический рост — это процесс постоянный и чуть ли не автоматический.

Послевоенная экономическая и социальная обстановка в 1960-е гг. рассматривалась как совершенно новое явление в истории страны. Норвегия той поры была полной противоположностью тому, что она представляла собой в предыдущие годы. Межвоенный период рассматривался лишь как «кривое зеркало» современной безоблачной картины. Мощный экономический рост послевоенных лет противопоставлялся куда более медленному росту в межвоенные годы; послевоенная стабильность контрастировала с депрессиями 1920— 1930-х гг. Полная занятость в 1960-е гг. сравнивалась с длинными очередями безработных в «трудные тридцатые», а спокойствие на рынке труда — с годами гигантских забастовок между двумя войнами. На смену классовой борьбе 1930-х гг. пришли социальная стабильность и более эгалитарное общество. Вместо политических расколов и конфронтации, революционной идеологии и антипарламентских выступлений в обществе теперь царили политическая стабильность, консенсус и лояльность в отношении существующего строя.

Современников интересовал и другой вопрос — почему в послевоенный период все шло так хорошо? Что такого на сей раз сделали деловое сообщество и политики, что им не удавалось в межвоенный период? Многие пришли к выводу, что наступление «хороших времен» связано с активным участием государства в управлении экономикой и с кейнсианским экономическим курсом.

Те, кто в конце 1960-х гг. начинали писать первые труды о послевоенной истории Норвегии, не избежали влияния текущего момента. Они рассматривали послевоенные годы как уникальный период в норвежской истории. При этом межвоенные годы использовались скорее как иллюстрация «от противного», чем как база для сравнения. Послевоенная история Норвегии тогда представлялась периодом радикальных перемен, а не просто временем восстановления страны.

Теперь же пришла пора поставить под вопрос и эту концепцию истории послевоенного периода. Новые исследования всегда влияют на взгляды историка. И историки послевоенного периода изменили свои взгляды, когда стали известны новые данные о межвоенном периоде. Сегодня мы знаем, что эти годы характеризовались не только стагнацией, кризисами и бедствиями, но и переменами, ростом и социальным прогрессом. Однако на историков влияет и то время, в которое они живут. В 1970—1980-е гг. вновь появились экономические трудности, взлеты и падения в хозяйственном развитии, социальные проблемы и безработица. Возникли принципиальные разногласия относительно роли государства в обществе, эффективности экономического курса и управления экономикой. Царившая в 1960-е гг. вера в непрерывный экономический подъем и стабильно растущее благосостояние получила в 1970—1980-е гг. смертельный удар. Тогда же обозначился и новый интерес к проблемам межвоенных лет, так как они оказались похожи на современные.

Концепция послевоенного периода, делающая упор на его революционные аспекты, не отбрасывала полностью концепцию восстановления. Просто эта интерпретация уже не годилась в качестве единственной. Точно так же вряд ли стоит полностью отказываться от концепции радикальных перемен, чтобы попытаться взглянуть на послевоенные годы под новым углом зрения. Но сегодня большинство историков считают необходимым заглянуть еще дальше в прошлое, рассмотреть, что предшествовало и радикальным переменам, которые действительно имели место, и периоду восстановления — не менее важному в норвежской истории.

Учитывая новые данные, пришло время поставить под вопрос «революционную» концепцию. Действительно ли мощный экономический подъем — только послевоенное явление? Быть может, послевоенный период не был таким «новаторским», как это следует из концепции радикальных перемен?

Исследователи послевоенного периода сейчас обращают свое внимание на длительные исторические процессы. Что если именно в кризисах и конфликтах межвоенных лет кроются истоки послевоенного роста, всеобщего благосостояния и политической стабильности? А положительные сдвиги, приведшие к экономическому росту и государству всеобщего благосостояния, происходили даже в годы войны?

Период 1945—1973 гг. отличается и от межвоенных, и от военных лет мощным и — главное — стабильным подъемом. Если состредоточить внимание только на обрабатывающей промышленности, мы также увидим явные отличия этого периода от последующего. Именно с 1945 по 1973 г. Норвегия пережила самый длительный этап непрерывного роста в Новейшей истории. ВНП ежегодно увеличивался в среднем на 5%. Наиболее быстро развитие шло в первые послевоенные годы: 20% в 1946—1948 гг. В 1950-х гг. темпы слегка ослабли, но в первой половине 1960-х — приобрели особую динамичность. Снижение ВНП произошло лишь однажды — в 1958 г. — и то всего лишь на 0,1%. С 1946 по 1970 г. население Норвегии выросло с 3,15 до 3,9 миллионов. Даже если принять во внимание этот фактор — среднегодовой прирост населения составлял 0,6%, — экономический рост уже выглядит мощным.

Для послевоенного увеличения численности населения характерны три важнейшие черты. Первая — высокая и стабильная рождаемость: 60—65 тыс. ежегодно, с максимальным показателем в 1946 г. — 70 тыс. Столь впечатляющие цифры — примерно на 20 тыс. больше по сравнению с самым низким показателем 1930-х гг. — связаны с более ранним возрастом вступления в брак и снижением числа людей, не состоящих в браке. Второй примечательный момент — старение населения. Истоки этого процесса кроются в падении смертности среди новорожденных в 1880—1920 гг. и в сокращении эмиграции. Число людей старше 70 лет увеличилось со 130 тыс. в 1946 г. до 325 тыс. в 1970-м: это был значительно более активный рост, чем в других возрастных группах. Оба фактора оказали громадное воздействие на развитие государства всеобщего благосостояния (см. главу XXIV).

Третий аспект — более сложный — весьма скромный рост численности трудоспособного населения. За 25 лет общая занятость возросла всего на 200 тыс. человеко-лет — не больше, чем за одно десятилетие 1930—1939 гг. Трудовые ресурсы увеличивались в 1940-х, а затем в 1960-х гг., но в 1950-е находились в состоянии полной стагнации, несмотря на экономический подъем и дефицит рабочей силы в течение большей части всего периода. Возможно, экономика развивалась бы еще активнее, не будь трудовые ресурсы таким «узким местом». Число людей, родившихся в межвоенные годы и теперь достигших трудоспособного возраста, было невелико. В 1940—1950-х гг. это в некоторой степени компенсировалось тем, что молодые люди часто предпочитали хорошо оплачиваемую работу продолжению образования. Но такое явление оказалось временным. В 1960-х гг. на рынок труда вышла «армия» граждан, родившихся после войны. Затем уровень трудовой активности мужчин резко снизился. Все больше юношей оставались за партой, да и в любом случае срок обучения увеличился.

Подъем в экономике и скромное увеличение трудовых ресурсов означали, что в Норвегии отсутствовала сколько-нибудь значительная безработица. В целом среднегодовая численность полностью безработных составляла 15 тыс. или 1,5% от общего количества занятых. Безработица увеличилась лишь в период короткого спада 1957—1958 гг., но и тогда среднегодовой показатель возрос лишь до 25 тыс. человек. Та безработица, что все же имела место, носила в основном сезонный и географический характер. В Северной Норвегии и нескольких других регионах ее показатели были выше средних. Кроме того, количество безработных увеличивалось зимой.

Учитывая дефицит на рынке труда, может показаться странным, что женщины столь долгое время мало участвовали в трудовой деятельности. Действительно, процент женщин, для которых собственные заработки служили главным средством к существованию, в 1946—1970 гг. был ниже, чем до войны: с 30% в 1930 г. он упал до 24% в 1960-м. Причиной этого стал более высокий процент замужних женщин, обычно ограничивающихся лишь ведением домашнего хозяйства. Однако к 1970 г. процент замужних женщин, имеющих работу помимо домашней, резко возрос. Но этот рост нейтрализовало резкое снижение трудовой активности незамужних женщин, многие из которых предпочли образование или профессиональное обучение. В то же время значительно увеличилось число женщин, занятых неполный рабочий день. В итоге к 1972 г. примерно 45% женщин имели оплачиваемую работу.

Экономический рост привел к заметному улучшению материального благосостояния. Средняя зарплата — в реальном выражении — увеличилась более чем вдвое. Наглядное представление о растущем изобилии дает и сам характер потребления. В первые годы после войны средняя семья тратила на предметы первой необходимости — продукты питания, одежду и оплату жилья — более двух третей дохода, к началу 1970-х — уже менее половины. В 1940-х гг. почти 40% расходов шло на питание, через 25 лет — менее четверти.

Расходы на жилье увеличились незначительно. Но именно в этой области особенно резко проявился рост жизненного уровня в первые 25 послевоенных лет. В начале 1950-х средняя семья проживала в трехчетырехкомнатной квартире. Если прибавить сюда кухню, то на каждого члена семьи приходилось по комнате. В городские дома был проведен водопровод (в 95% случаев на 1946 г.), в сельской местности такая вероятность оценивается как 50 на 50. Средняя семья скорее всего имела электроплиту (70% в 1952 г.), но лишь у немногих были водонагреватели (27%). В квартире городской семьи вероятно имелся туалет, но не ванная (в 1946 г. соответственно 59 и 30% квартир), у сельских жителей не было ни того, ни другого (менее 10% в 1946 г.). Подавляющее большинство не имели холодильника (лишь 4% семей в 1952 г.), стиральной машины (15%), пылесоса (20%) и морозильника, а вот электроутюг средняя семья вполне могла себе позволить (84%).

К 1970 г. в типичном жилище прибавилась еще одна комната, так что на каждого члена семьи в среднем приходилось по 1,5 комнаты. Теперь у «нашей семьи» скорее всего имелись вышеупомянутые удобства (в 73% квартир были ванные, в 70% — туалеты, в 90% — горячее водоснабжение). Тот факт, что несмотря на повышение жизненного уровня, расходы на жилье не возросли, связан с государственной системой контроля и субсидий, а также с существенным падением (в относительном выражении) цен на коммунальные услуги.

Почти взрывной рост наблюдался в таких областях, как приобретение личного транспорта, предметов для отдыха, посещение ресторанов, проживание в гостиницах и путешествия во время отпуска. В начале 1970-х на эти цели норвежцы тратили почти столько же денег, сколько и на еду. Одну седьмую потребительских расходов составляли расходы на приобретение и обслуживание личного автомобиля — предмета, который вовсе отсутствовал в статистике потребления сразу после войны. С 1949 по 1974 г. количество машин возросло в 12 раз.

Если в 1940-х одна машина приходилась на 50 человек, то в 1974 г. — менее чем на пять.

Но улучшение жизненного уровня не ограничивалось только сферой потребления. У норвежцев увеличилась продолжительность отпуска и появилось больше свободного времени. С 1936 г. каждый имел право на девятидневный отпуск. В 1946 г. он был увеличен до 18 рабочих дней, а в 1964-м — до 4 недель. Стандартная 48-часовая рабочая неделя постепенно сокращалась — до 45 часов в 1959 г. и до 42,5 в 1968-м. К концу 1950-х гг. в субботу промышленные предприятия, как правило, заканчивали работу в полдень. Приблизительно в 1970 г. после переходного периода, когда две субботы в месяц являлись выходными, для большинства профессий была введена пятидневная рабочая неделя.

Систематических опросов относительно того, как население предпочитает проводить досуг, до 1970 г. не проводилось, так что точно установить, каким образом люди использовали свободное время, невозможно. Но многие все больше времени уделяли загородным дачам. В 1970 г. в Норвегии насчитывалось 190 тыс. дач, по одной на каждые семь домов. Почти три четверти из них были построены после 1945 г. — часто руками самого владельца, у которого теперь появилось больше свободного времени. Сразу после войны отдых на Средиземноморском побережье или на континенте был привилегией немногих. В 1974 г. уже 160 тыс. норвежцев отправились в отпуска чартерными авиарейсами. В межвоенные годы средством массовой коммуникации и развлечения стало радио. В 1941 г. было выдано 470 тыс. лицензий на пользование радиоприемниками. К 1974 г. это число утроилось, достигнув 1,3 млн. Количество же самих приемников было гораздо больше. В 1960 г., одной из последних в Европе, Норвегия начала телевещание. В течение следующих 15 лет был выдан 1 млн. лицензий на пользование телевизорами, телевидение стало доступным в большинстве регионов страны.

Экономический подъем был тесно связан с развитием норвежского индустриального общества, а затем общества услуг — или, как его часто называют, постиндустриального общества. С 1946 по 1973 г. объем промышленного производства в Норвегии увеличился в четыре-пять раз, со среднегодовым темпом 6%. Наиболее мощный рост имел место в 1946—1950 гг. В 1950-х гг. он был относительно скромным, но затем вновь набрал скорость, особенно в начале 1960-х. Промышленных рабочих также становилось все больше. Накануне войны промышленность обеспечивала занятость в размере 250 тыс. человеко-лет, а на своем высшем рубеже, в 1974 г., эта цифра достигала 420 тыс.

Промышленное производство: среднегодовые темпы роста в 1920—1983 гг. (%)

В первые послевоенные годы быстрее всего развивались отрасли, работающие на внутренний рынок. Процесс возглавили пищевая промышленность и производство спирто-водочных и табачных изделий, но вскоре их догнали текстильная отрасль, производство одежды, а также металлургия и машиностроение. Спрос на продукты питания, одежду, обувь и многие другие потребительские товары, (мебель, кухонные плиты и утварь, радиоприемники) был практически неограничен. Введенные в Норвегии строгие меры по контролю за импортом и регулирование валютного курса, в совокупности с экспортными ограничениями за рубежом, защищали отечественную промышленность от иностранной конкуренции.

Население, занятое в основных секторах экономики, 1865—1980 гг.Занятость (в человеко-годах) в сфере услуг, в процентах от общего показателя, 1950—1980 гг.

С конца 1940-х гг. наиболее динамично стали развиваться экспортные отрасли. Во многом благодаря созданию новых крупных промышленных компаний и новых городов быстро росла химическая промышленность, увеличилось число металлургических предприятий. Среди наиболее значительных можно назвать «Норшк Йернверк» в Му-и-Рана, государственные алюминиевые заводы в Ордале и Сундальсёре, а также «Элкемс» в Мушёэн и завод «Норшк гидро» по производству аммиака в Глом-фьорде. Развитие промышленности в 1950-е гг. отчасти напоминало период перед Первой мировой войной — тяжелая промышленность выпускала полуфабрикаты для мирового рынка, используя дешевую норвежскую гидроэлектроэнергию. В то же время практически перестали расти отрасли, производившие потребительские товары для внутреннего рынка, столь бурно развивавшиеся в первые послевоенные годы: пищевая промышленность, производство напитков, кожаных и резиновых изделий, тканей и одежды.

В 1960-х гг. разделение промышленности на «внутреннюю» и экспортную стало менее актуальным. Большинство отраслей теперь работало на международный рынок, а те, что ранее обслуживали отечественного потребителя, столкнулись с иностранной конкуренцией. Среди отраслей, прежде ориентированных на внутренний рынок, а теперь на экспорт, можно назвать судостроение, производство пиломатериалов и мебельную промышленность. Важное значение приобрела полиграфическая промышленность. Сосредоточенная в городах, она развивалась благодаря потребности общества услуг в распространении информации и маркетинге.

В первые послевоенные годы занятость в первичном, вторичном и третичном секторах распределялась примерно поровну. Занятость во вторичном секторе постоянно росла, но в 1950-х гг. это уже не обеспечивало ему лидирующие позиции. Главной сферой занятости в Норвегии, как и во всем мире, становится сектор услуг, где число работников достигло 750 тыс[6].

Быстрее других развивались сферы общественных и частных услуг. К 1970 г. они обеспечивали работой больше людей, чем розничная торговля, прежде занимавшая первое место. Лидировал общественный сектор, в первую очередь сектор образования и здравоохранения. Не стояли на месте и оборона, розничная торговля, финансовые услуги. Занятость снизилась лишь в отраслях морских перевозок и личных услуг: в первой — из-за увеличения размеров судов, жесткой рационализации труда в море и растущего найма иностранных моряков; во второй — так как профессия домработницы практически исчезла. Вместе с ней пришел конец и традиционной форме занятости для женщин. Однако рост сферы услуг привел к расширению возможностей трудоустройства для женщин. В 1970 г. женщины составляли 80% служащих в системе здравоохранения, 50% — в сфере образования и 40% — в розничной торговле, что приблизительно соответствовало картине 1920 г. Кроме того, после 1970 г. все больше замужних женщин имели работу вне дома.

Рост населения городов и поселков — одновременно и причина, и следствие развития промышленности и сферы услуг. В 1970 г. в городах и поселках проживало на 1 млн. человек больше, а в сельской местности — на 250 тыс. меньше, чем 25 лет назад.

Процесс урбанизации можно рассматривать на нескольких уровнях. На общенациональном уровне он выразился в укреплении позиций районов в Эстланне. Это была единственная область страны, постоянно принимавшая мощный поток мигрантов — ее население в 1960-х гг. увеличилось на 60 тыс. человек. В Северной Норвегии, наоборот, имел место сильный отток — за те же 10 лет более 30 тыс. жителей переехали отсюда в другие области страны.

На региональном уровне тенденция к концентрации населения привела к росту областей вокруг восьми крупнейших городов; их доля в общем населении страны увеличилась с 37 до 46% с 1950 по 1970 г. Приблизительно в 1960 г. более 75% общего увеличения населения страны происходило за счет этих восьми центров. Однако это было связано не столько с притоком мигрантов, сколько с особенно высоким в крупных городах превышением рождаемости над смертностью.

Концентрация населения на местном уровне была даже заметнее, чем на региональном. В течение всего послевоенного периода сельские центры и малые города переживали мощный рост, не в последнюю очередь в результате их слияния и развития сферы общественных и частных услуг. Как в 1950-х, так и в 1960-х гг. быстрее всего росли поселки с населением в 1—2 тыс. человек, а самые мелкие переживали стагнацию.

Урбанизация оказала огромное воздействие на культурную среду. Постепенно сплошная застройка охватывала все более обширные территории. Рост городов происходил в основном за счет сельскохозяйственных земель соседних слабозаселенных административных единиц. Спрос на улучшенное жилье привел к тому, что площадь зон сплошной застройки вокруг городов увеличилась в несколько раз. Однако особую роль в развитии жилых кварталов «городского типа» на некотором удалении от крупных центров сыграло развитие транспортной сети — и прежде всего рост числа личных автомобилей. Все больше и больше людей теперь жили за городом, но работали в городе.

Урбанизация и рост занятости в городах стали и причиной и следствием широкомасштабных перемен в характере традиционных профессий в сельских районах и на городских окраинах. В первые послевоенные годы почти треть всей рабочей силы поглощали сельское и лесное хозяйство, рыболовство, китобойный промысел, добыча тюлетей. К 1970 г. эта доля снизилась до одной девятой. С 1949 по 1969 г. были заброшены более четверти сельскохозяйственных дворов — всего 60 тыс. В 1960-х гг. ежедневно ликвидировалось 12 крестьянских дворов. Этот процесс повлиял и на культурный ландшафт. В какой-то степени страна словно вернулась в Позднее Средневековье с его проблемой заброшенных усадеб. В некоторых уединенных местностях леса вновь отвоевывали территорию у полей и лугов, некогда расчищенных с таким трудом. Но обычно такие земли присоединяли к соседней ферме, а дома превращали в летние дачи. Общая площадь обрабатываемых земель уменьшилась почти на 10%. В центральных районах страны семья часто оставалась жить в своем дворе, даже когда ее глава менял профессию. Иногда он продолжал заниматься фермерством как «хобби», в свободное от основной работы время. Уменьшилось количество рабочих рук, занятых в индивидуальных хозяйствах, в частности, в сельском хозяйстве к началу 1970-х гг. эта цифра опустилась до одной трети довоенного уровня. Ситуация в лесном хозяйстве и рыболовстве была примерно такой же.

В первичных отраслях снижение производства наблюдалось только в лесной промышленности, но и там оно было невелико. Производство сена и мяса к концу 1960-х гг. возросло на 20% по сравнению с кануном войны, а молока — на 10%. Развитие сельского хозяйства сдерживалось ограниченным внутренним рынком. В рыболовстве изменения были гораздо существеннее. Средний объем улова в начале 1970 г. в 2,5 раза превышал показатель конца 1940-х. Здесь господствующее место занимал экспорт. В конечном итоге гигантские уловы привели к угрозе истощения рыбных ресурсов — в том, что касается сельди, это произошло уже к концу 1950-х гг.

Такое развитие первичного сектора стало возможным благодаря технологической революции. В сельском хозяйстве, где более чем вдвое возросло применение кормовых концентратов, удои молока (в расчете на одну корову) утроились. С 1949 по 1969 г. в 10 раз увеличилось количество тракторов; в той же пропорции выросло и число доильных аппаратов. Революционные перемены в лесной промышленности были обязаны началу использования в 1950-х гг. цепной пилы. К концу 1960-х гг. таких пил насчитывалось около 50 тыс. Рыболовство переориентировалось с прибрежного лова на глубоководный, с сезонного промысла на круглогодичный; стало возможно постоянно заниматься только рыболовством. В 1948 г. лишь 20% рыбаков занимались этим постоянно; к 1971 г. их количество выросло до 40%. Упрочению отрасли способствовало распространение более крупных судов и внедрение более эффективных, снижающих трудозатраты снастей, таких, как траловая сеть и невод. Стимулировали ее и новые перерабатывающие предприятия, часть которых принадлежала государству. Но в целом производственные единицы как в сельском хозяйстве, так и в рыболовстве, по-прежнему оставались небольшими.

Общая численность рабочей силы в сельском хозяйстве и численность на 1000 декаров, 1929—1974 гг.

*По мнению специалистов, в 1929,1939 и 1949 гг. приблизительно 60% всех трудозатрат на ферме приходилось на сельскохозяйственные работы, а остальное — на лесное хозяйство и домашнюю работу (именно так дело обстояло в 1959 г.).

Феномен двадцатипятилетнего стабильного роста и фундаментальных перемен в экономике подводит нас к необходимости обсудить причины такого развития событий. Современники — особенно те, кто был связан с партией, находящейся у власти, — прежде всего говорили о результатах новой экономической политики, проводившейся в послевоенную эпоху. В ней основное внимание уделялось планированию экономического роста: высокому уровню инвестиций; приоритетной роли высокопродуктивных и капиталоемких предприятий, например, в промышленности и морских перевозках; повышению производительности труда; рационализации и эффективности. Мы же, со своей стороны, подчеркнули бы взаимодействие между политическим курсом, повышением производительности и стимулами международного характера.

В Норвегии так и не возникла плановая экономика того типа, который провозглашался в амбициозных манифестах Норвежской рабочей партии в начале послевоенного периода (см. главу XXV). Тем не менее экономическая политика имела важное значение, особенно в промышленности и в производстве электроэнергии. Промышленности уделялось первоочередное внимание, и правительство предприняло огромные усилия, чтобы инвестиции направлялись именно туда. Это осуществлялось напрямую путем создания государственных предприятий, особенно в алюминиевой, металлургической, сталелитейной и горнорудной промышленности, производстве мороженой рыбы, а с начала 1960-х гг. — и в химической промышленности. Все эти отрасли с начала 1950-х гг. резко пошли на подъем.

Государство стимулировало и развитие промышленности в частном секторе — главным образом с помощью крупных финансовых вложений в строительство электростанций. Промышленность обеспечивалась энергией по долгосрочным контрактам и льготным ценам. Энергоресурсы являлись важнейшим конкурентным преимуществом Норвегии на мировом рынке; долгое время они казались неисчерпаемыми. Вопросы энергосбережения впервые встали всерьез лишь в конце 1960-х гг.

В качестве стимулов для промышленного роста, долгое время считавшегося неоспоримым благом, государство использовало также субсидии и налоговые льготы. До второй половины 1950-х гг. предпочтение отдавалось государственным предприятиям, а также крупнейшим норвежским частным коропорациям. Затем правительство начало кампанию, возглавленную бывшим Генеральным секретарем ООН Трюгве Ли, по привлечению в Норвегию иностранного инвестиционного капитала. Прежний скептицизм в отношении крупных предприятий, принадлежащих иностранцам, уходивший корнями в период активного роста промышленности начала века, уступил место практически безграничному энтузиазму. Нефтеперерабатывающие заводы в Тёнсберге и Ставангере, алюминиевые предприятия в Кармёйе, Листа и Хуснесе — все они возникли в результате этой кампании.

Региональная политика, роль которой особенно возросла в конце 1950-х гг., также была по сути промышленной. В ее основе лежала государственная поддержка в виде субсидий, финансовых договоренностей и развития инфраструктуры. Вряд ли можно сомневаться, что и эта политика способствовала росту промышленной активности в 1960 — начале 1970-х гг.

Во всех областях экономической деятельности повышалась производительность труда. В какой-то степени это тоже стало результатом проводимой политики. Сразу после войны правительство, сформированное Рабочей партией, стремилось в первую очередь управлять структурной рационализацией промышленности путем экономического планирования. Результаты едва ли можно назвать выдающимися. Но в начале 1950-х гг. правительство стало уделять огромное внимание повышению производительности, налаживая тесные связи между властями, профсоюзами и самими промышленниками. Был создан Норвежский институт производительности труда, внедрялись американские методы хронометража и оптимизации операций, а также совершенствования трудовых процессов. Есть все основания полагать, что заметное повышение производительности труда в 1950-х гг. во многом стало следствием этого политического наступления — и в особенности настойчивой кампании, проводившейся лидерами рабочего движения среди рабочих. Позднее рационализацию и рост производительности труда стимулировала главным образом возросшая международная конкуренция. Однако повышения эффективности оказалось недостаточно, чтобы предотвратить в 1960-х гг. новые серьезные производственные и структурные проблемы в промышленности, особенно в деревообрабатывающей.

Сознательно проводившийся политический курс способствовал и структурной рационализации первичных отраслей. Власти стремились к тому, чтобы крестьянское хозяйство крепко стояло «на собственных ногах», и с этой целью поощряли укрупнение фермерских хозяйств, повышение их механизации и специализации, предоставляя субсидии и оказывая поддержку в иных формах, как правило, в зависимости от объема выпускаемой продукции. В рыболовстве создавались благоприятные финансовые и другие условия для крупных рыболовных судов, снимались ограничения на использование траулеров и индустриализацию процессов переработки.

Было бы, однако, неверно рассматривать рационализацию сельского хозяйства и рыболовства, а также явление «бегства от земли» как простой результат политических решений. В очень большой степени это были спонтанные процессы, не зависящие от политики. «Бегство от земли» естественным образом следовало из факта развития экономики. На фермах, несомненно, существовал избыток рабочей силы — прежде всего потому, что в межвоенный период промышленность не могла создать достаточное количество рабочих мест. В результате урбанизация в Норвегии временно прекратилась. А быстрая механизация только увеличивала избыток рабочей силы. В то же время люди стремились в города и поселки. Развитие промышленности и сферы услуг обеспечивало гарантированную круглогодичную занятость и более высокую зарплату. Кроме того, города привлекали разнообразием услуг и культурных мероприятий, отсутствовавших в сельских районах — не последнее место среди них для жаждущей знаний сельской молодежи занимала возможность получить образование. Миграцию в не меньшей степени питало стремление воспользоваться городскими благами, чем желание бежать из деревни.

Несомненно, чтобы города стали привлекательными для людей, в них должен был иметь место экономический рост. И наоборот, приток людей служил предпосылкой для развития промышленности и сектора услуг. На протяжении большей части 1940-х, 1950-х и 1960-х гг. рабочей силы не хватало. По всеобщему мнению, переток рабочей силы из первичного сектора во вторичный и третичный способствовал экономическому росту, поскольку два последних сектора были производительнее первого. Этот переток породил так называемые «миграционные дивиденды».

Многие утверждают, что послевоенный подъем стал результатом заметного расширения международной торговли и постепенного вовлечения в нее Норвегии. Контраст между либерализацией мировой торговли после 1945 г. и всеобъемлющим протекционизмом в межвоенный период был просто поразительным. После Первой мировой войны в Европе возникли новые государства и, соответственно, новые таможенные барьеры. Кризисы способствовали самоизоляции стран, защищавших собственную промышленность и пытавшихся добиться автаркии. После 1945 г. развитие пошло в противоположном направлении, сначала благодаря «плану Маршалла», Организации европейского экономического сотрудничества (ныне — Организация экономического сотрудничества и развития) и Генеральному соглашению по тарифам и торговле (ГАТТ), а затем — через Европейскую ассоциацию свободной торговли (ЕАСТ) и Европейское сообщество (ЕС) (см. главу XXVI). Вряд ли можно сомневаться в том, что либерализационный уклон способствовал росту. В 1950-х гг. именно экспортные отрасли развивались наиболее динамично. Как и в начале века, Норвегия использовала свое относительное преимущество: дешевую гидроэлектроэнергию и другие природные ресурсы. Благодаря расширению международной торговли увеличился и объем норвежских морских перевозок, а в 1960-х гг. участие в ЕАСТ позволило переориентировать на экспорт несколько отраслей, прежде обслуживавших исключительно внутренний рынок. Конечно, в других отраслях возникли проблемы из-за роста конкуренции на внутреннем рынке, но в целом интернационализация в течение 1960-х гг., несомненно, играла позитивную роль. В то же время сельское хозяйство сохраняло свои защищенные позиции на внутреннем рынке.

Политика поощрения промышленности, интернационализация, повышение производительности труда, переток рабочей силы — все это важные факторы для объяснения экономического подъема. Но как минимум два из них относятся только к периоду начиная с 1950х гг. Должно было пройти время, пока политические приоритеты 1940-х гг. приведут к росту производительности труда, а интернационализация происходила постепенно. Лишь в 1960-е гг. полностью проявились последствия государственной собственности на электроэнергию и на промышленные предприятия, курса на повышение производительности труда, использования иностранного капитала, энергичной региональной политики и интернационализации. Но сегодня мы знаем, что наиболее мощный рост имел место в первые пять-шесть лет после войны, и к началу 1950-х гг. уже сошел на нет. Кроме того, с 1931 по 1950 г. занятость в промышленности увеличилась куда больше, чем за следующие 20 лет — на 170 тыс. человеко-лет против 80 тыс.

Чтобы в полной мере понять причины послевоенного экономического роста, следует вернуться к периоду войны или еще глубже в прошлое — к кризису начала 1930-х. Тогда не было ни миграции трудовых ресурсов, ни экономической политики, поощряющей развитие, а норвежская экономика еще не подверглась интернационализации. Тем не менее основы нового экономического подъема были заложены именно в период депрессии. Кризис разрушил традиционные методы работы, одновременно подготовив почву для развития новых. Росли малые предприятия, основанные на новых, но простых технологиях (электроэнергия) и производящие новые виды продукции — прежде всего мебель, плиты, кухонную утварь, велосипеды, спортивное снаряжение и инструменты. Довольно существенный рост зарплаты большинства населения, имевшего работу, стимулировал возникновение «общества потребления». На этой платформе промышленность еще до войны начала выходить из кризиса — именно этот рост продолжился и усилился в последующие годы.

Война также стала стимулом экономического подъема. Прежде всего она привела к ликвидации главных препятствий на его пути. Безработица, терзавшая общество подобно кошмару и вызывавшая серьезное социальное напряжение, исчезла. В 1938 г. работы не имели около 60—70 тыс. человек — примерно 20% от общего числа членов профсоюзов. После 1942 г. безработицы фактически не существовало. В 1938 г. в Бергене насчитывалось 4 тыс. зарегистрированных безработных: 10 лет спустя пособия получали лишь трое взрослых безработных.

Причин исчезновения безработицы было несколько. Многие во время оккупации работали у немцев на строительстве зданий, аэродромов, дорог и укреплений. Другие трудились на предприятиях, частично или полностью занятых снабжением немцев или обеспечением их деятельности. В целом, особые условия военных лет привели к существенному снижению производительности труда, тем самым создав больше рабочих мест. Государственный сектор, особенно его структуры, связанные со снабжением, регулированием и нормированием, резко расширился. Некоторые покинули обычный рынок труда для участия в военных и диверсионных действиях. Другие уехали из страны. Третьи оказались в тюрьме. Вскоре после войны рынок труда «нормализовался». Но это сопровождалось новым витком безработицы. Теперь все трудовые ресурсы направлялись в промышленность, обслуживавшую внутренний рынок, где спрос был практически неограниченным, или на восстановительные работы.

Еще одним тяжелым наследием Первой мировой войны, наложившим отпечаток на экономические и социальные инициативы в межвоенный период, было долговое бремя. Уже в течение 1930-х гг. проблема несколько смягчилась, а во время войны — буквально сошла на нет. Рост цен привел к облегчению долгового бремени. Большая масса денег в обращении в совокупности с регулированием цен и нормированием продуктов, естественно, позволили частным лицам, предприятиям, фермерским хозяйствам и коммунам расплатиться с долгами. В сельском хозяйстве средний уровень задолженности, исчисляемый как соотношение между задолженностью и общей суммой активов, снизился с 40 до 20%. Задолженность коммун сократилась почти на 40%, в то время как их доходы почти удвоились. Многие коммуны к концу войны вообще уже не имели долгов. Теперь вместо выплаты процентов и возврата старых займов доходы можно было направить на потребление, улучшение жизненного уровня и инвестирование.

Кроме того, в годы войны имело место значительное накопление капитала и производственного потенциала в промышленности. Кейнсианскую политику экономического роста, основанную на государственных инвестициях и отказе от сбалансированного бюджета, — к проведению которой так стремилась Рабочая партия, — в 1930-е гг. так и не удалось воплотить на практике. Однако значительный объем строительных работ при немцах и денежное изобилие тех лет способствовали росту экономики точно так же, как и предлагавшийся Кейнсом политический механизм. Это воздействие подкрепили и расширили потребности послевоенного восстановления.

Более того, в этот период активно развивались технологии, а промышленные корпорации прошли реорганизацию. Возникли новые виды продукции и новые производственные процессы — отчасти в ответ на спрос со стороны немцев, отчасти в результате особых условий военного времени и отсутствия иностранной конкуренции. После войны именно они стали основой быстрого роста промышленности. К тому же немцы оставили после себя объекты долговременного пользования: железные и автомобильные дороги, аэродромы, электростанции и промышленнные предприятия. Именно в это время был построен аэродром Гардемуэн, завершено сооружение железной дороги в Сёрланне. К концу войны значительно продвинулось строительство алюминиевого завода в Ордале и связанной с ним электростанции. Крупнейшая промышленная корпорация страны «Норшк гидро» перешла в норвежскую — и частично государственную — собственность благодаря конфискации акций, принадлежавших немцам. Сегодня возникает вопрос: а не преувеличивался ли в 1945 г. материальный ущерб, нанесенный войной стране?

Исходя из вышесказанного, вполне логично предположить, что экономический подъем в Норвегии состоял из двух этапов, каждый из которых имел свои причины. Промышленный и экономический рост первых послевоенных лет можно рассматривать как продолжение периода роста, начавшегося в результате реорганизации и оживления экономической деятельности после депрессии 1930-х гг. Затем ему способствовали особые потребности, порожденные войной и последующим восстановлением. В этом отношении наибольшее значение имеют понятия «трансформации» и «роста, порожденного спросом».

Подъем стал возможным и поддерживался благодаря быстрой реструктуризации первичных отраслей экономики и миграции рабочей силы из деревни в город. Такое объяснение не противоречит «восстановительной» концепции экономического роста, но главный упор в нем делается на преемственность с межвоенным периодом и, как это ни парадоксально, на тесную связь роста с кризисом.

Второй этап роста, который мы наблюдаем в 1950-е и особенно в 1960-е гг., носит более революционный характер. Теперь особенно динамично развиваются новые отрасли, работающие на экспорт, и сфера услуг, а вслед за ними — «новое городское общество». Ускоряется темп перемен в сельском хозяйстве и рыболовстве. Для понимания второго этапа необходимо проанализировать взаимосвязи между политическим курсом, продолжавшимся перетоком рабочей силы в развивающиеся отрасли и, не в последнюю очередь, все большей интернационализацией норвежской экономики. Этот рост очень отличается от роста в 1930—1940-е гг. И тем не менее в 1950—1960-х гг. легко обнаруживаются связи с более ранними периодами истории страны. Тяжелая промышленность, основанная на гидроэлектроэнергии, индустриализация экспорта и приток иностранного капитала — все это напоминает процесс широкомасштабного развития промышленности в первые годы ХХ в.

В 1950—1960-е гг. норвежское общество стало обществом всеобщего благосостояния. Большинство населения получило возможность собственным трудом обеспечивать себе хорошие, стабильные доходы. Материальные блага распределялись в обществе относительно равномерно. Система здравоохранения и сеть социальных льгот гарантировали социальное обеспечение в случае потери или отсутствия источника доходов. Развитие общества всеобщего благосостояния определялось экономическим подъемом и в значительной степени шло с ним нога в ногу. Таким образом, в течение всего послевоенного периода рост и благосостояние, а также связанный с ними политический курс рассматривались как две стороны одной медали.

За годы, что прошли после Второй мировой войны, общество всеобщего благосостояния было создано во многих странах. Норвежская модель отличалась прежде всего особым значением, придаваемым обеспечению полной занятости, сильным эгалитаризмом и приверженностью «принципу всеобщности» — распространению услуг государства на всех, а не только на особо нуждающихся.

Возможно, самая характерная черта общества всеобщего благосостояния заключалась в масштабном и постоянно расширявшемся государственном секторе и активном участии государства в развитии общества. Все большая доля норвежского ВНП распределялась через бюджеты властей разного уровня. Если в 1939 г. в распоряжении центральных и местных властей находилось около 20% ВНП, то к 1970 г. его доля практически удвоилась, увеличившись до 40%. Еще через 10 лет доля государства достигла 50%.

Политика, направленная на экономический рост, вызвала миграцию из сельской местности. Однако отток населения из сельских и периферийных районов произошел бы так или иначе. Поэтому государство, поощряя централизацию, одновременно принимало меры по поддержке мелких крестьянских хозяйств.

Создавая общество всеобщего благосостояния, центральные и местные власти действовали в нескольких направлениях. Как уже отмечалось, их деятельность способствовала экономическому росту—частично благодаря собственно экономической активности, частично через политический курс, стимулировавший рост в целом. Во многих областях наиболее крупные социальные льготы власть предоставляла сама.

Иногда она действовала совместно с другими органами, стремясь обеспечить недорогие и общедоступные социальные блага. Как центральные, так и местные власти способствовали уравнительным процессам в обществе, осуществляя перераспределение благ в пользу слабых. Кроме того, государство все больше стремилось к регулированию деятельности частного сектора с тем, чтобы предотвратить ее негативное воздействие на отдельных людей, социальные группы или общество в целом. Благодаря таким разнообразным инициативам власти превратились в крупнейшего работодателя. В 1950 г. на центральные и местные власти работали всего 200 тыс. человек, или 20% всех наемных работников. К 1970 г. эта цифра возросла до 335 тыс., что составляло от четверти до трети всех работающих по найму.

Часто власти преследовали несколько целей одновременно. Политика стимулирования роста была направлена на увеличение занятости, повышение общего уровня жизни и экономической мощи. Курс на социальное благосостояние вдохновлялся надеждами, что оно внесет свой вклад в экономический подъем. В то же время политика роста порождала проблемы с распределением материальных благ в обществе, что требовало принятия ответных мер.

Политические инициативы часто имели противоречивый характер. Тому есть немало примеров. Индустриализация и приток населения в города приводили к депопуляции сельских районов. Региональные власти, вопреки первоначальным целям, пытались бороться с этим явлением, ограничивая мобильность населения. Попытки повысить эффективность сельского хозяйства путем укрупнения ферм сочетались с мерами поддержки мелких хозяйств в отдаленных местностях. Субсидии на строительство оснащенных по последнему слову техники рыболовецких судов, как и финансирование в зависимости от размера улова, способствовали росту производительности труда, но одновременно порождали неравенство в рамках отрасли. Приходилось прибегать к новым мерам, таким, как обеспечение минимального дохода.

Принцип всеобщности, на котором основывалась деятельность всех социальных служб и все социальные льготы, помогал преодолеть комплекс социальной неполноценности, который традиционно испытывали те, кто получал поддержку от государства. Но в то же время его результаты с точки зрения экономического равенства были куда скромнее, чем если бы социальные льготы направлялись только особо нуждающимся. Таким образом, государственные инициативы часто были, как лебедь, рак и щука. Но именно через такие конфликты и через трудный выбор между противоречивыми стремлениями и последствиями и шло становление общества всеобщего благосостояния. Повышение уровня жизни и социальной защищенности всех, постоянный рост социального равенства в стране, которую, по международным меркам, и так можно было считать эгалитарной, — такова была основная тенденция развития.

Точно установить степень выравнивания доходов — дело довольно трудное. Статистические данные здесь не подходят — они говорят больше об уровнях и шкале почасовой оплаты, чем о реальных заработках. Да и методы расчетов со временем изменились. Размеры прибавки к жалованию за счет дешевого или бесплатного жилья, доплат на питание и прочих дополнительных льгот также определить трудно. Уровень оплаты труда проще вычислить в государственном секторе, где существовала фиксированная шкала, чем в частном. Доходы рабочих также легче поддаются учету, чем доходы директоров. Кроме того, существуют значительные различия в рамках одной профессии или отрасли промышленности. Трудно судить о действенности налогообложения, еще труднее сказать что-нибудь определенное о влиянии инфляции на размер доходов и сбережений.

Тем не менее, в целом выравнивание доходов осуществлялось в широких масштабах. С 1935 по 1950 г. разрыв между доходами промышленных рабочих и «белых воротничков» в государственном секторе уменьшился. С точки зрения совокупной оплаты труда за вычетом налогов уравнительный процесс продолжался и в 1950—1960-е гг. Если в 1950 г. доход заведующего бюро на 80% превышал доход рабочего, то через 25 лет это различие сократилось до 60%. Доходы работников в сельском и лесном хозяйстве приближались к доходам промышленных рабочих, по крайней мере до 1950 г. В сельском хозяйстве доходы росли гораздо быстрее, чем почасовая оплата в промышленности. В середине 1960-х гг. профессиональные рыбаки зарабатывали уже больше, чем промышленные рабочие. В 1946 г. почасовая оплата труда женщин в промышленности составляла 60% заработка мужчин; к 1970 г. эта цифра возросла до 75%. Семейная пара, живущая на пенсию по старости, в начале 1960-х гг. имела в своем распоряжении сумму, составлявшую всего 30% от дохода промышленного рабочего, а через 10 лет — уже 45%.

Из всех социальных льгот наибольшее внимание в послевоенный период государство уделяло жилью. В конце XIX в. его нехватка считалась одной из самых насущных социальных проблем, особенно в крупных городах. Она еще больше усугубилась из-за разрушения жилого фонда и отсутствия нового строительства в годы Второй мировой войны. К этому добавились проблемы, связанные с ростом количества браков и особенно высокой рождаемостью в 1944—1948 гг., а также с миграцией в города. В 1945 г. дефицит жилья оценивался в 100 тыс. единиц. Через пять лет он увеличился до 125 тыс. единиц. Из них 45 тыс. приходились на Осло, Берген и Тронхейм. Дефицит жилья, тормозивший процесс урбанизации, приобрел в послевоенной Норвегии первостепенное значение.

Предпринимались попытки частично удовлетворить наиболее острые потребности временными мерами, вроде перестройки немецких казарм и реквизиции государством комнат в домах людей, у которых, как считалось, имелись «излишки». В 1950 г. в Осло, Бергене, Ставангере и Тромсё еще действовали от 5 до 6 тыс. реквизиционных ордеров. С этой непопулярной мерой удалось покончить лишь к середине 1950-х гг.

Власти жестко контролировали уровень квартплаты, а во многих случаях и вопросы продажи домов или участков под застройку. Но главное внимание уделялось новому строительству. И здесь власти играли большую роль как непосредственно в процессе строительства, так и в его планировании и финансировании. Определенное количество домов «на съём» строили коммуны, хотя крупные масштабы это приобрело лишь в Бергене — там до 1955 г. 20% жилья было построено муниципалитетом. Чаще местные власти ограничивались приобретением участков под застройку и контролем за ними, а также сооружением дорог и другой необходимой инфраструктуры. Долгое время они взимали за это очень небольшую плату, что представляло собой, по сути, значительное субсидирование жилищного строительства.

Однако наиболее важным вкладом властей в решение жилищной проблемы стало финансирование жилищного строительства и регулирование рынка жилья. В 1946 г. был создан Национальный жилищный банк, превратившийся в важнейший инструмент государственной политики жилищного строительства. Банк предоставлял дешевые кредиты с длительными сроками погашения, либеральными скидками за амортизацию и другими формами поддержки и снижения процентных платежей. Взносы за новые дома были скромными, а во многих случаях без них вообще можно было обойтись, полностью или частично, если человек лично участвовал в строительстве, выполняя, например, малярные или подсобные работы. Банк к тому же устанавливал максимальные размеры и стандарты жилья: государственную поддержку получало строительство лишь простых, но добротных домов. К середине 1980-х Жилищный банк профинансировал строительство 875 тыс. домов и квартир — две трети послевоенного жилого фонда.

В редконаселенных районах преобладали индивидуальные дома, и в какой-либо организации строительного процесса — помимо государственного регулирования и финансовой поддержки — чаще всего не было нужды. Однако в городах и поселках сам процесс строительства требовал организации. Центральные и местные власти приняли решение использовать систему строительных кооперативов. Жильцы, как члены «кооператива домовладельцев», сами управляли строительством и эксплуатацией дома, находившегося в их совместной собственности. Организацией строительства также занимались жилищно-стоительные кооперативы, в которые входили желающие приобрести жилье; квартиры распределялись по принципу «раньше пришел — раньше получил». Члены кооператива обладали первоочередным правом на покупку освобождающегося жилья, а его продажную стоимость определяло государство. Постепенно такие кооперативы стали преобладать во всей сфере городского жилищного строительства; часто они становились практически монополистами в этой области. В Бергене во второй половине 1950-х гг. ими было построено более 30% всех квартир, в начале 1960-х — около 40%, а к 1970 г. — 70%. В итоге «социальное жилищное строительство» стало ассоциироваться с большими многоквартирными домами, построенными городскими жилищными кооперативами при практически полном финансировании Жилищным банком.

Кооперативное строительство жилья являлось частным в том смысле, что жильцы были собственниками домов, хотя и коллективными. В этом оно отличалось от широко распространенного в больших городах Норвегии (как и в нескольких других странах — начиная с кануна Первой мировой войны) коммунального строительства. Но кооперативное жилье было во многом и государственным: ведь оно финансировалось государством, а кооперативы использовались властями как инструмент жилищно-строительной политики. Коммуны также нередко проявляли активность в создании и управлении кооперативами, оказывали им предпочтение при выделении земельных участков, но порой требовали часть квартир для собственных нужд. Во многих местах свобода выбора жилища была ограничена, особенно в городах, где, хочешь — не хочешь, приходилось становиться на очередь в жилищном кооперативе. Поэтому представляется резонным рассматривать жилищное строительство как пример сочетания частной и государственной деятельности, столь характерный для развития общества всеобщего благосостояния.

Кооперативное жилищное строительство, безусловно, способствовало уравнению. В городах традиционное различие между собственниками и арендаторами жилья стало менее заметным. Подавляющее большинство горожан превратились в жильцов-собственников. В новых районах кооперативной застройки все имели равный статус коллективных собственников. К тому же квартиры строились по типовому плану и имели одинаковую площадь. Получение жилья зависело от порядкового номера в жилищном кооперативе. Квартиры распределялись по жребию, так что рабочий вполне мог стать соседом выпускника университета. Качество жилья по всей стране существенно улучшилось. И по международным меркам его стандарты были весьма высоки. В сельских районах и небольших городах Жилищный банк финансировал проекты «индивидуального дома для каждого». Тем самым жилищное строительство способствовало стиранию различий между городом и деревней.

Но социальное жилищное строительство имело непредвиденные последствия. Дешевые кредиты, освобождение процентных платежей от налогообложения, инфляция и резкий рост цен на недвижимость привели к удорожанию индивидуальных домов, построенных с помощью кредитов Жилищного банка, тогда как члены жилищных кооперативов не имели налоговых льгот и вынуждены были продавать свое жилье по фиксированной государственной цене. Если земельные участки в городах выделялись жилищным кооперативам под строительство многоквартирных домов, то на территории соседних коммун возводилось более качественное индивидуальное жилье. Парадоксальным образом это привело к появлению «зон для избранных», что полностью противоречило эгалитарной политике. Кроме того, новые поселки и малые города выглядели весьма однообразно в результате стандартизации жилья, проводимой Жилищным банком и подрядчиками, строившими дома всего нескольких типов.

Возможности для получения образования расширялись и становились более разнообразными. Заботу о его финансировании и организации почти целиком взяло на себя государство. В 1950 г. на образование шло около 10% государственных расходов. Через 10 лет эта цифра увеличилась до 15%, а в 1970 г. — до 17—18%. С 1960 по 1970 г. количество учителей возросло с 40 до 70 тыс. В 1970 г. очное образование получали 800 тыс. человек — 20% населения. Развитие шло за счет массированного расширения системы образования на всех уровнях. Это расширение было вызвано рядом причин. В 1950-е гг. повышенным спросом пользовались места в начальных школах для детей, родившихся в 1944—1948 гг. К началу 1960-х они перешли в среднюю школу; в середине десятилетия — учились в старших классах, а затем поступили в университеты и колледжи. К резкому росту потребности в новых школах привела урбанизация.

«Образовательный взрыв» в первую очередь означал доступность образования для все большей части населения. Среди нового поколения процент школьников и студентов намного увеличился. Постепенно приобрело популярность получение образования сверх требуемого законом минимума. В 1962 г. в школе учились две трети подростков 15-летнего возраста; к 1970 г. — почти 100%. С 1955 по 1970 г. число студентов, прошедших подготовительные курсы при университетах, утроилось (с 4 до 12 тыс.); в такой же пропорции увеличилось и количество выпускников университетов. В 1970 г. в университетах обучалось 30 тыс. студентов, а перед войной — всего 5 тыс.

«Образовательный взрыв» был обусловлен растущей потребностью общества в образованных работниках, а также тенденцией к повышению специальных навыков в частном и государственном секторах. Эти факторы привели к тому, что начинать трудовую деятельность сразу после окончания школы стало труднее. Но не менее сильным мотивом было стремление молодого и более старших поколений к образованию как средству получить более высокооплачиваемую работу, повысить социальный престиж и улучшить благосостояние. «Образовательный взрыв» — самое наглядное проявление роста социальной мобильности в норвежском обществе.

Государственная политика в области образования также преследовала две цели: повысить уровень знаний всего населения и способствовать росту эгалитаризма в обществе — в культурном, социальном и экономическом плане. С конца 1950-х гг. постепенно начинает вводиться девятилетнее обязательное обучение в школе (вместо прежнего семилетнего). Но это стало и выражением более общей идеи: каждое поколение должно ходить в одинаковые школы и получать одинаковое образование. Лишь таким образом можно сломать традиционные социальные различия. Постепенно единая школа (videregc°ende skole) пришла на смену «гимназиям» и «средним профессиональным» (реальным) школам (первые были ориентированы на учеников склонных к науке, вторые — на тех, кто стремился получить «практическую» профессию). Общеобразовательная школа отказалась от системы потоков (в зависимости от способностей или предметов). В 1970-х гг. гимназии и профессиональные школы (в них поступали после обязательной девятилетки) были объединены. Эта реформа воплощала идею одинаковой школы для всех. Однако на практике интеграция оказалась куда более трудным делом. Старые формы обучения изменились мало и подчас новым было лишь название[7].

Повышение жизненного уровня привело к тому, что обучение в школе, а не работа, стала для молодежи естественным делом. К тому же была отменена плата за обучение в реальных школах и гимназиях, что облегчило финансовое бремя образования, весьма тяжелое для многих семей. В 1947 г. государство учредило специальный орган, предоставлявший дешевые займы школьникам, получающим образование сверх установленного минимума, и студентам университетов и «высших школ». В период низких процентных ставок, активного роста реальных доходов и инфляции финансирование образования за счет займов не давало особых поводов для беспокойства.

Расширение региональной сети образовательных учреждений также способствовало уравнительному эффекту. Строительство новых школ в сельских районных центрах привело к увеличению и расширению возможностей получить образование. Если ранее школы, где обучались после обязательной девятилетки, имелись только в городах, то теперь они появились и в новых региональных центрах. Передача этих школ новым окружным администрациям означала принцип равных возможностей для всех, а не только для городской молодежи. Страна получила три новых университета, по одному на каждый регион: в Бергене (1946), в Тронхейме и Тромсё (1968). В 1969 г. в провинции открылись первые три вуза («высшие школы») — в Кристиансанне, Молде и Ставангере. Было также открыто множество педагогических колледжей. Постепенно в Норвегии сложилась, пожалуй, самая децентрализованная система высшего образования в мире.

Стремление к равенству в области образования имело и гендерный аспект. В 1950 г. девушки составляли 40% университетских абитуриентов; в 1975 г. их число выросло до 50%. В 1950 г. среди студентов университетов было 16% женщин, через 20 лет — 35%. Но в характере получаемого образования существенные гендерные различия сохранялись. В 1972 г. примерно 61% школьников, стремящихся поступить в университет, занимались на подготовительных курсах по естественнонаучным дисциплинам, а 69% школьниц — по гуманитарным. В 1970 г. в четырех университетах страны было 40% студенток, а в вузах, готовивших специалистов в области бизнеса и техники, — лишь 7%. Многие женщины обучались фармацевтике, языкам, педагогике и психологии, но среди студентов, изучающих теологию, юриспруденцию, экономику и естественные науки, их было сравнительно мало.

Гигантское развитие системы образования несомненно способствовало равенству в обществе, хотя трудно установить, насколько именно. Но, с другой стороны, оно имело и негативные последствия. Создание центральных школ часто приводило к закрытию небольших школ в отдаленных районах. В результате качество жизни в малых коммунах снижалось, а условия для поддержания численности населения ухудшались. Ситуация еще больше усугублялась, если вместе со школой закрывались местная почта и магазин, прекращалось автобусное и пароходное сообщение. Парадоксальным образом развитие образования приводило к «истощению» некоторых территорий и даже целых регионов. Одаренные школьники, получившие базовое образование в своем поселке или городке, переезжали в крупные центры, чтобы учиться дальше. И большинство из них оставались жить на новом месте. Ведь здесь существовал спрос на специальные профессии, отсутствовавший там, откуда они приехали. Этот дисбаланс в какой-то мере компенсировался в конце 1960-х гг. бурным развитием сферы услуг, особенно в государственном секторе.

При упоминании об обществе всеобщего благосостояния на ум в первую очередь приходит постоянный рост уровня социального обеспечения. Почти все социальные льготы предоставлялись государством, доля ресурсов страны, направляемая на эти нужды, все больше увеличивалась: 7% ВНП в 1948 г., 17% — в 1970-м. Пенсии по старости были введены в 1936 г. Но в остальном почти вся социальная поддержка за счет государственной казны в довоенные годы сосредоточивалась в рамках одного понятия — социального обеспечения (forsorg) тех, кто по той или иной причине нуждался в помощи. После тщательной проверки эти люди получали помощь в объеме необходимого минимума. После 1945 г. четко прослеживаются два направления развития, в какой-то степени следовавшие один за другим: во-первых, переход от пособий к страхованию, достигший апогея в 1950—1960-е гг., и во-вторых, поворот к уходу в специальных учреждениях, по-настоящему развернувшийся лишь в середине 1960-х. Сохранение высоких темпов экономического роста означало и возможность дальнейшего развития социальной поддержки — от необходимой помощи в кризисные времена в виде пособий и обеспечения разумного жизненного уровня для всех через систему социального страхования до ухода в специальных государственных учреждениях.

Общие льготы распространялись на всех, кто соответствовал определенным условиям. Система обеспечения развивалась постепенно, через введение новых видов страхования. Уже в 1946 г. появилось семейное страхование, хотя в строгом смысле слова это было не страхование, а субсидии каждой семье, имевшей детей. Затем, в 1958-м, появились пособия на детей; в 1961-м — пособия по нетрудоспособности и на восстановление здоровья; в 1965-м — пособия вдовам и одиноким матерям. Принцип всеобщности обеспечивали обязательное медицинское страхование (1957) и отмена «имущественного ценза» для пенсий по старости (1959). Постепенно произошло слияние различных видов страхования. Так, в 1960 г. все выплаты, связанные с профессиональной деятельностью, заменило единое страховое пособие по производственному травматизму. В 1967 г. была учреждена новая административная система «Народное страхование» (Folketrygden), а к 1971 г. она уже координировала все формы социального обеспечения.

Новые страховые пособия постепенно охватывали все больше нуждающихся. В 1946 г. пенсии в Норвегии получали около 140 тыс. человек — 4—5% населения. Из них почти 110 тыс. являлись пенсионерами по старости, а остальные — отставными военными или инвалидами труда. К 1970 г. пенсии получали 590 тыс. человек — добрых 15% населения. Пенсионеры по старости по прежнему составляли большинство — 335 тыс. Увеличение их числа было связано с отменой имущественного ценза и со снижением пенсионного возраста, но большое значение имел и опережающий рост численности старших возрастных групп. Пенсии по нетрудоспособности теперь также получало гораздо больше людей (в 1970 г. — 130 тыс. человек).

В условиях полной занятости получающих введенные в 1938 г. пособия по безработице было немного: в 1970 г. — всего 8000 человек. Сильно сократилась по сравнению с довоенной ситуацией и общая численность людей, получающих финансовую помощь от государства. На смену прежнему Закону о бедных, принятому еще в начале века, пришел новый закон о социальном обеспечении. В 1970 г. в такого рода помощи нуждались лишь 40 тыс. человек. Во всех отношениях она теперь стала дополнением к целому спектру пособий. Все эти льготы способствовали равенству в обществе: люди, не имевшие средств к существованию, теперь получали их — в разумных пределах. Кроме того, размеры пособий увеличивались быстрее, чем средняя зарплата.

В первые 10 лет после войны строительство больниц ни в коей мере не отвечало потребностям. Его масштабы возросли уже в 1950-е гг., а число больничных коек на душу населения превысило довоенный уровень лишь к середине 1960-х. Рост числа врачей в среднем на больницу был особенно заметным в первой половине 1960-х. Тогда же стало всерьез повышаться и качество медицинской помощи. Резкое усиление специализации в больницах позволяло трудоустроить практически всех врачей, несмотря на их возросшее количество[8]. К концу 1960-х разворачивается строительство домов для престарелых. Тому было несколько причин: число пожилых людей резко увеличилось; развитие медицины сделало долговременный уход и возможным, и необходимым; наконец, в характере расселения людей и структуре семьи произошли изменения, в результате чего уход за престарелыми родственниками семьи все чаще перекладывали на общество. Примерно в это же время начался мощный рост других институтов социального обеспечения, в том числе связанных с лечением и уходом за инвалидами. Рост числа замужних женщин, занятых на оплачиваемой работе, стимулировал развитие системы яслей и детских садов.

Если социальное страхование целиком находилось в руках государства, то в создании учреждений определенное участие принимал частный сектор, причем инициатива часто принадлежала общественным организациям. Власти по-прежнему играли ведущую роль, но еще в начале 1960-х гг. до 20% койко-мест приходились на частные больницы. Инициативу в деле расширения институционального ухода, развернувшегося к концу 1960-х, проявляли прежде всего гуманитарные и религиозные объединения, хотя финансировались они в основном за счет государственных средств. Таким образом, это явление может служить еще одним примером «смешанного управления» в обществе всеобщего благосостояния. Лишь в 1969 г. ответственность за строительство и управление больницами была полностью передана окружным властям.

Одной из наиболее характерных черт развития государства всеобщего благосостояния в Норвегии — в том числе и в международном контексте — было стремление к равенству между регионами. Здесь основное значение придавалось так называемой региональной политике. Под этим термином обычно понимаются меры, направленные на поддержку и развитие экономической активности, прежде всего в промышленности, в окраинных районах Норвегии.

Первой крупной инициативой в этой области стал план «Северная Норвегия», принятый в 1952 г. Был учрежден Банк развития Северной Норвегии, предоставлявший займы и гарантии под займы как инструмент дополнительного финансирования, если другие источники уже исчерпаны. В особых ситуациях эти деньги можно было вложить в акции. Инвестиции фирм в регионе освобождались от налогов, вводились выгодные амортизационные скидки. Вдобавок принимались меры по улучшению коммуникаций, оптимизации энергоснабжения и развитию профессионального обучения в Северной Норвегии.

Северная Норвегия продолжала пользоваться приоритетом до конца 1960-х гг. План удалось реализовать — по крайней мере частично. Доля региона в ВНП слегка увеличилась, как и общий показатель занятости. В промышленности и сфере услуг с 1950 по 1960 г. было создано 23 тыс. рабочих мест. Больше всего от политики стимулирования выиграли города и центральные поселки. В традиционных же областях экономической деятельности «глубинки» — в сельском хозяйстве и рыболовстве — количество рабочих мест за тот же период сократилось на 17—18 тыс. Это, впрочем, соответствовало ожиданиям. По общепринятому мнению, ситуацию в регионе можно было улучшить, инвестируя лишь в наиболее производительные виды экономической деятельности, что неизбежно приводило к укреплению местных центров за счет периферийных территорий и профессий. Окраинные районы следовало «поднимать», укрепляя их собственные центры.

Мнение современников об успешности плана «Северная Норвегия» имело важное значение для дальнейшего осуществления региональной политики в начале 1960-х гг. — уже на более широком географическом фронте. План «Трённелаг» и проект развития Фонда помощи безработным, разработанные в 1956 г., а также план «Северный Тромс», появившийся год спустя, — все это были шаги на пути выполнения общенационального плана развития регионов. В 1960 г. был учрежден Фонд регионального развития, действующий на основе методов, уже использованных при реализации «Северной Норвегии». К началу 1970-х к этим методам добавилось субсидирование инвестиций, объемы которого колебались в зависимости от региона. Создание Фонда регионального развития произошло в разгар крупной политической кампании за расширение и развитие промышленности в норвежских регионах.

С середины 1960-х гг. в региональной политике господствовала концепция «центров роста». Подобные центры должны были создаваться за счет концентрации ресурсов, предназначенных для экономического развития региональных и местных «узловых точек». Туда, по замыслу авторов концепции, направятся мигранты с настоящей периферии, что, в свою очередь, защитит от перенаселенности крупнейшие города. Ставка на «периферийные центры» и «децентрализованную концентрацию» была попыткой сохранить основные черты «рассеянной» модели заселения страны. Подавляющую часть ресурсов на осуществление этой стратегии выделил Фонд регионального развития. В 1968 г. была учреждена компания «Строительство для промышленного роста» (Selskapet for industriverksanlegg, SIVA). Она занималась созданием инфраструктуры и строительством производственных предприятий для сдачи в аренду заинтересованным фирмам. Эта инициатива имела основой ту же концепцию, что в свое время использовалась при разработке плана «Северная Норвегия».

Несомненно, региональная политика сдерживала неравномерное развитие разных частей страны. Однако ее постоянно критиковали за невнимание к наиболее удаленным областям. Между тем региональная политика никогда не ставила целью поддерживать каждый вид экономической деятельности или сохранять модель заселения страны в неизменном виде. Она всегда составляла одно из звеньев общего курса на обеспечение экономического роста. В идеале сам рост должен был стать отражением региональных интересов. Если этого не происходило, государство стремилось ограничить его слишком негативное воздействие на регионы, не препятствуя при этом самому росту.

Эвре Ордаль в 1968 г. Вокруг новых предприятий тяжелой промышленности практически на пустом месте вырастали города. С конца 1950-х гг. было распространено мнение, что важнейшим методом поддержания численности населения в отдаленных регионах Норвегии является индустриализация и развитие «центров роста».

Такая двойная цель была характерна и для экономической политики в целом. Политика в области промышленности, сельского хозяйства и рыболовства, помимо элементов, направленных на обеспечение роста, всегда включала и меры по сглаживанию межрегиональных различий. Рост оставался первоочередной целью промышленной политики в течение всего послевоенного периода. Составной частью курса на повышение объемов производства стало учреждение государственных предприятий. Но одновременно индустриализация оказывала сильное воздействие на регионы, поскольку основная часть ресурсов находилась в прибрежных и периферийных областях Норвегии. Алюминиевая промышленность создавалась в Ордале, Сундальсёре, Мушёэне и Хуснесе, поближе к источникам электроэнергии. Район Рана, богатый рудой и энергией, стал такой же базой для металлургической промышленности. Рыбоперерабатывающие предприятия сосредоточивались в портах Финмарка и Северного Тромса. Во всех этих случаях политика роста и региональная политика сливались воедино. С конца 1950-х гг. проводился более целенаправленный курс на региональную индустриализацию. Но и в этом качестве он рассматривался как один из факторов, способствующих общей цели — промышленному росту.

В области сельского хозяйства была поставлена задача обеспечить равенство с обрабатывающей промышленностью. Наиболее важными средствами для достижения этой цели были увеличение производства, рационализация и повышение эффективности, призванные развивать и укреплять «самоокупающиеся» хозяйства. В то же время принимались меры по стиранию различий между хозяйствами путем поддержки самых слабых и отдаленных крестьянских дворов. После войны меры по регулированию сбыта, разработанные в межвоенный период, получили дальнейшее развитие: власти стремились выравнять цены, а значит, и доходы в различных областях страны. Уже в 1945 г. были введены специальные субсидии для производителей молока в окрестностях фьордов, горных и северных районах. В 1952 г. учреждаются общие субсидии на производственную деятельность для мелких хозяйств.

Большинство решений о субсидиях на развитие производства было направлено против мелких хозяйств. Поэтому зерно стало выгоднее выращивать на крупных фермах Эстланна и Центральной Норвегии. Это способствовало дифференциации сельскохозяйственных доходов. Но в то же время переход на выращивание зерновых в центральных областях позволил развивать мясо-молочное направление на периферии страны без разрушительного эффекта перепроизводства, который на следующем этапе разорил бы слабые хозяйства.

Подобно политике в промышленности и сельском хозяйстве, в области рыболовства усилия в первую очередь были направлены на обеспечение роста и рационализацию. Ожидалось, что улучшение жизненного уровня рыбаков произойдет за счет повышения производительности труда, а появление крупных судов приведет к круглогодичной занятости и увеличению зарплаты. Рыбоперерабатывающие заводы на севере Норвегии должны были содействовать стабильности рынка и занятости в регионе. Но одновременно наиболее слабым производителям предоставлялись субсидии, обеспечивающие минимальный уровень дохода. Законодательство, субсидии и регулирование тормозили развитие слишком больших предприятий с высокой капитализацией. В целом вряд ли можно сомневаться, что послевоенная экономическая политика способствовала сглаживанию межрегиональных различий и — с точки зрения общемирового развития — поддержанию крайне децентрализованного характера заселения страны.

Государственные субсидии (в кронах на душу населения) в сельских, городских и окружных административных единицах, 1950—1974 гг. (в фиксированных ценах; уровень 1950 г. принят за 100%)

Пожалуй, меньше всего внимания уделялось уравнительному эффекту социальных льгот, предоставляемых коммунами, хотя, возможно, именно они сыграли ведущую роль в этом процессе. Коммунальные учреждения сами по себе во многом представляют собой механизмы распределения и перераспределения благ в местном и региональном масштабах. В 1950—1960-е гг. была проведена реформа системы коммунального управления. Несколько мелких административных единиц объединяли в одну часто вокруг городских или поселковых центров. Это стало первой коренной реорганизацией после введения местного самоуправления в 1837 г. Большинство слияний произошло с 1962 по 1965 г. Количество местных административных единиц — коммун — сократилось с 744 до 454. Одновременно происходило реформирование и окружных органов власти (fylkeskommunene). Если раньше их обязанности сводились к поддержке местных органов в сельских районах, то теперь они превратились в независимую региональную власть, занимающую вполне определенное место между государством, с одной стороны, и местным самоуправлением — с другой. В 1964 г. под их юрисдикцию были переданы города. Вплоть до середины 1970-х гг. окружные власти постепенно обрастали политическими и административными органами, формируемыми на основе прямых выборов и имевшими собственный доход за счет прямого налогообложения.

«Уравнительные» государственные субсидии в процентах от налоговых поступлений (в зависимости от размера муниципалитета), 1974 г.

Укрупнение местных органов управления привело к росту централизации. Небольшие, прежде независимые коммуны были укрупнены — часто против их воли, а важные функции переданы на региональный уровень. Реформа была нацелена на создание административных единиц, способных позаботиться о себе, более эффективно создавать материальные блага и играть роль проводников административной политики государства. Считалось, что усиление централизации на местах оптимизирует систему социального обеспечения в наиболее отдаленных районах. По международным меркам, процесс укрупнения имел весьма скромные масштабы. Например, в Швеции количество местных административных единиц с 1945 по 1974 г. сократилось с 2498 до 282. Реформируя окружные власти, государство стремилось создать на региональном уровне политико-административные органы, ответственные за максимальную доступность услуг в области среднего образования и здравоохранения, что было возможно лишь при сравнительно большой численности населения на подконтрольной территории. Без сильной региональной власти было бы невозможно обеспечить функционирование системы местного управления в небольших населенных пунктах.

Сглаживание уровня жизни в регионах в огромной степени стало следствием субсидий и трансфертов коммунам со стороны государства, а также от одного местного органа другому. Такое финансирование осуществлялось по двум основным схемам: специальные субсидии на конкретные цели и субсидии общего характера, часто называвшиеся «уравниванием налоговых поступлений». В 1974 г. в национальном бюджете предусматривалось 150 трансфертов для государственных компенсаций и субсидий коммунам. Целевые субсидии предоставлялись в зависимости от экономического положения получателя. Например, в конце 1960-х гг. государство субсидировало от 25 до 85% расходов на содержание начальных школ, подведомственных местным властям.

Такие субсидии заметно влияли на выравнивание качества жизни в регионах. Так, в 1974 г. местные власти в сельских районах получали на 70% больше субсидий на душу населения, чем города. Расходы на содержание средних школ (то есть школ, где обучались дети, получавшие девятилетнее образование) в Согне, Фьордане, Нурланне, Тромсе и Финмарке на 75% покрывались за счет государственных субсидий, а Осло вынужден был довольствоваться 35%.

Система «уравнивания налоговых поступлений» также способствовала сглаживанию межрегиональных различий. Сразу после войны ее масштабы были весьма скромными: 4 млн. крон в 1947/48 г. К 1972 г. общая сумма трансфертов превысила 1 млрд. крон — в фиксированных ценах это было раз в 60—70 больше, чем 25 лет назад. До начала 1950-х гг. практически все деньги в рамках этой схемы направлялись в Северную Норвегию. Точнее всего этот механизм можно охарактеризовать как субсидирование доходов всех регионов и, прежде всего, небольших населенных пунктов. В 1968 г. поддержку получали 80% местных и все окружные органы власти (за исключением округов Центрального Эстланна). Многие органы власти в сельской местности получали в виде субсидий столько же или даже больше, чем собирали сами за счет налогов и пошлин.

В целом сглаживание различий между регионами в период 1945— 1970 гг. очевидно. Если в 1950 г. средний доход налогоплательщика в Финмарке составлял примерно половину дохода жителя Осло, то к 1970 г. — уже три четверти. В 1940-х гг. жители коммун с высокоразвитыми промышленностью и сферой услуг зарабатывали примерно вдвое больше, чем население сельскохозяйственных районов. К 1975 г. это различие сократилось до 60%.

В данной главе мы намеренно сосредоточили внимание на развитии общества всеобщего благосостояния в Норвегии. В то же время мы не раз возвращались к важному вкладу государства в обеспечение благосостояния для всех. Чаще всего упор делался на роль центральной государственной власти. О ее значении свидетельствует уже сам факт столь широкого распространения термина «государство всеобщего благосостояния». Он подчеркивает и значение благосостояния как общенационального достижения, и ведущую роль государства в предоставлении и распределении социальных льгот. Коммуны же, по общепринятому мнению, осуществляют функции исполнения и поддержки государственной политики. Считается, что они необходимы для распределения на местном уровне предоставляемых в общенациональном масштабе услуг.

Конечно, упор на исполнительские функции коммун не является ошибкой. В долгосрочном плане государство, посредством законодательства и регулирования, все в большей степени определяло задачи коммун и методы их выполнения. Благодаря постепенному уточнению правил, а также субсидиям и льготам, местные и общенациональные органы управления все прочнее связывались воедино под руководством государства. Тем не менее, вполне уместно подчеркнуть взаимодействие общегосударственных и местных властей в создании услуг социального обеспечения и управлении ими, причем инициативы местных властей в этом контексте занимают важное место. Ведь «коммуна всеобщего благосостояния» предшествовала «государству всеобщего благосостояния».

Часто коммуны становились пионерами внедрения тех или иных элементов государства всеобщего благосостояния. В послевоенный период местные власти самостоятельно, за счет собственных ресурсов многое делали для повышения благосостояния людей. Это относится прежде всего к сфере социального обеспечения. В 1940—1950-е гг. коммуны не только предоставляли дополнительные социальные льготы сверх общенациональных, но и учреждали собственное, коммунальное, страхование. В 200 с лишним местных административных единицах (в 1960 г. здесь проживало более 90% населения страны) пенсии для нетрудоспособных, вдов и одиноких матерей были введены за несколько лет до того, как центральные власти приняли соответствующие общенациональные законы. Постепенно образ местных властей изменился: из распределителей пособий по бедности они превратились в проводников социальных льгот. Роль центральных органов в развитии системы социального страхования состояла прежде всего в том, чтобы заменить слабые местные власти, не способные самостоятельно развернуть «наступление на социальном фронте», обеспечить законодательную базу и создать общенациональный административно-финансовый аппарат для их осуществления. В этом смысле «местное» становилось «общенациональным». В результате деятельность местных властей постепенно сократилась, и они стали играть роль придатка государственной системы социального обеспечения.

«Централизация» социальных льгот во многих случаях означала освобождение местных властей от финансовой и административной ответственности. Однако в 1960-х гг. у них появилась возможность направить свои усилия в новые области: от денежных выплат к созданию учреждений для ухода. И здесь тоже государство шло вслед за ними, принимая общие для всей страны правила и осуществляя регулирование. В других сферах, таких, как образование и управление больницами, в роли первопроходцев также выступали сильные местные органы. Таким образом, развитие общества всеобщего благосостояния во многом предстает в виде динамичного взаимодействия между инициативными «коммунами всеобщего благосостояния» и центральной властью, стремящейся к максимально равномерному распределению льгот. Кроме того, важную роль в этой игре во многих случаях играли общественные, религиозные и гуманитарные организации. Общественные организации стали зачинателями важных социальных мероприятий, часто при поддержке местных властей, подхватывавших инициативу на следующем этапе. И лишь на третьем этапе на сцене появлялись центральные или окружные органы власти.

Общество всеобщего благосостояния, возникшее после 1945 г., безусловно явление новое. Никогда прежде благосостояние населения не росло столь быстро, как в послевоенные десятилетия, когда одновременно осуществлялись перспективные программы в области жилищного строительства, образования, социального обеспечения, ориентированные на рост и выравнивание уровня жизни в разных регионах. Затем нужно обратить внимание на развитие процесса от выдачи минимальных субсидий к утверждению идеала благосостояния как приемлемого качества жизни для всех. В послевоенные годы широкое распространение получила и идея о том, что социальные льготы — это право человека, а не форма благотворительности. Был также принят принцип всеобщности, означающий, что правом на льготы должно пользоваться большинство, а не меньшинство. Участие государства в обеспечениии благосостояния также происходило в совершенно иных масштабах, чем прежде. Благосостояние было «централизовано» в том смысле, что предоставление субсидий и услуг все больше переходило под контроль государства. Таким образом, предоставляемые обществом льготы должны были, в принципе, быть одинаковыми по всей стране.

Но все же следует подчеркнуть и преемственность. Большинство элементов общества всеобщего благосостояния имели давние традиции. «Социальное наступление» 1950—1960-х гг. было не первым, а уже третьим в норвежской истории. Первое продолжалось с 1894 по 1923 г. Второе началось с приходом к власти Рабочей партии в середине 1930-х гг. Было бы вполне естественным рассматривать послевоенные реформы как продолжение преобразований 30-х гг. Постепенное повышение благосостояния в Норвегии точнее всего можно определить как постоянный процесс, где часть 20-х и 30-х гг., а также военные периоды представляют собой перерыв в проводимых социальнополитических реформах. Большинство социально-политических «наступлений» были связаны с идеями социальных прав и всеобщности. Новым явлением послевоенного времени, пожалуй, можно назвать широкое политическое согласие относительно принципов построения общества всеобщего благосостояния. Идея единой школы «прорвалась» на норвежскую политическую арену еще в 1920 г. Что касается жилищного строительства, то в этой сфере сильные коммуны играли главную роль еще до Первой мировой войны, а система кооперативного жилья зародилась в межвоенный период.

Симбиотическая связь между экономическим ростом и политикой повышения благосостояния установилась в начале 1930-х гг., когда внимание рабочего движения постепенно переключилось от распределения благ к их созданию. Благодаря этому новому экономическому курсу власти уже в значительной степени взяли на себя ответственность за рост и распределение доходов в первичных отраслях. Развитие социального обеспечения путем динамичного взаимодействия между частными организациями, коммунами и государством также имеет давние традиции в Норвегии. То же относится и к дифференцированным субсидиям и льготам. С 1930 г. система уравнивания налоговых поступлений стала проявлением растущей поддержки принципа равенства регионов. Конечно, активное государство впервые заняло господствующее положение в сфере социального развития после 1945 г. Но идеи, которые легли в основу этой политики, возникли еще до войны.

В отличие от межвоенного периода, политическая жизнь страны и развитие парламентаризма в течение 25 послевоенных лет отличались удивительной стабильностью. Рабочая партия оставалась у власти до 1965 г. с одним коротким перерывом. В течение всего периода два главных политических направления — социалистическое и буржуазное — сохраняли примерное равенство сил. Маргинальные партии на обоих флангах политического спектра пользовались лишь небольшой поддержкой или не имели ее вовсе, и существующая политическая система ни разу не оказывалась под серьезной угрозой.

Первые послевоенные годы характеризовались единством, связанным с совместными усилиями военных лет, «Общей программой» 1945 г. и сотрудничеством в области восстановления. Однако в 1947— 1953 гг. возник новый конфликт между социалистами и буржуазными партиями. Он касался в первую очередь экономической политики, планирования хозяйственного развития и законодательных полномочий правительства. Рабочая партия выступала за массированную индустриализацию под руководством государства, предоставление администрации широких полномочий по руководству плановой экономикой и наделение государственных органов управления широкими властными функциями. В свою очередь, буржуазные партии защищали первичный сектор и малый бизнес. Они опасались «ползучей социализации» и скептически относились к постоянному вмешательству официальных властей в экономику. Они выступали в защиту полномочий стортинга и прав личности от все более мощного правительственного и административного аппарата.

НРП — Норвежская рабочая партия

X — «Хёйре»

ХНП — Христианская народная партия

Б — Крестьянская партия/Партия центра

В — «Венстре»

КПН — Коммунистическая партия Норвегии

СНП — Социалистическая народная партия

СЛП — Социалистическая левая партия

ННП — Новая народная партия

ПП — Партия прогресса

К — «Красный избирательный альянс»

После короткого перерыва, когда в первое послевоенное лето 1945 г. у власти находилось коалиционное правительство, Рабочая партия получила большинство в стортинге. В последний раз до этого правительство большинства было сформировано в 1918 г. Война привела к усилению радикализма в Норвегии — как и во всей Западной Европе. Соотношение буржуазных и социалистических сил межвоенного периода изменилось на противоположное. На всех выборах вплоть до 1965 г. за левых неизменно голосовали более 52% избирателей — примерно на 10% больше, чем в 1936 г. На протяжении почти всего периода господствующее положение занимала Рабочая партия. На первых послевоенных выборах 12% голосов получили коммунисты, но число их сторонников быстро сократилось из-за внутрипартийной борьбы и конфликтов КПН с НРП в начале «холодной войны». В 1961 г. «слева» от НРП возникла новая партия — Социалистическая народная (СНП), отколовшаяся от первой в связи с разногласиями по поводу внешней политики и вопросов безопасности.

Рабочая партия ни разу не получала более 48% голосов, но этого хватало для обеспечения абсолютного большинства мест в стортинге на всех выборах с 1945 по 1952 г. Больше всего мандатов НРП завоевала на выборах 1949 г. — 85 мест из 150. Но после изменения избирательной системы в 1952 г. перевес голосов в пользу этой партии был уже очень незначительным. А в 1961 г., когда новая соперница — СНП — получила 2,4% голосов и два мандата, большинство было вообще утрачено. Теперь Рабочая и буржуазные партии имели по 74 места. Баланс поддерживался Социалистической народной партией.

Внутри правящей партии царило согласие. Эйнар Герхардсен занимал пост премьер-министра с 1945 по 1965 г., за исключением 1951— 1955 гг., когда его сменил Оскар Торп, и 1963 г., когда к власти ненадолго пришли буржуазные партии. Герхардсен пользовался большим авторитетом, его лидерство в правительстве и партии было неоспоримо. Высокой стабильностью отличались и другие аспекты деятельности партии. Хокон Ли, секретарь НРП, жестко контролировал партийный аппарат. Все эти 20 лет министром иностранных дел оставался Хальвард Ланге, а Трюгве Браттели занимал ключевые посты в партии и правительстве поочередно. Многие министры переходили из одного правительства в другое, некоторые из них сменили несколько постов.

Положение правящей партии укреплялось благодаря сотрудничеству с мощным профсоюзным движением. А оно все больше набирало силу, чему способствовали индустриализация и, как следствие, рост численности промышленных рабочих, а также успешная экономическая политика. В 1945 г. Национальная федерация труда (в 1957 г. переименованная в ЦОПН — Центральное объединение профсоюзов Норвегии) насчитывала 350 тыс. членов и уже 550 тыс. двадцатью годами позже. В течение всего рассматриваемого периода организацию возглавлял авторитетный лидер Конрад Нурдаль. НРП и профсоюзное движение объединяло право на коллективное членство профсоюзов в партии, если они того пожелают, щедрые взносы ЦОПН в партийную кассу, взаимное представительство в руководящих органах и прочные личные связи. ЦОПН подчеркивало необходимость ответственной политики в рамках приоритетов, установленных правительством Рабочей партии. Важные и трудные вопросы предварительно обсуждались в «узком кругу» наиболее влиятельных руководителей. Верхушкой пирамиды был Совместный комитет, включающий председателей и заместителей председателей ЦОПН и НРП, — могущественный орган, осуществлявший координацию действий и урегулирование разногласий. Мощным инструментом поддержки политики партии и профсоюзов, а также правительственного курса были печатные органы НРП, щедро финансируемые ЦОПН.

Рабочая партия и профсоюзное движение действовали как единая структура. Их руководство извлекло уроки из разрушительных расколов межвоенных лет. Поэтому они уделяли огромное внимание поиску коллективных решений, способных объединить конфликтующие направления. Но в отношении оппозиционных групп или действий «снизу», которые могли представлять реальную угрозу политике руководства или ослабить впечатление единства, предпринимались жесткие действия. Кроме того, правительство строго контролировало деятельность партийной фракции в стортинге. И здесь дисциплина была суровой. Отдельные депутаты лишь изредка занимали независимую позицию — и то, если речь не шла о партийном большинстве.

Единству и дисциплине Рабочей партии противостояла разрозненная буржуазная оппозиция. Сразу после войны раскол в ее рядах еще больше усилился, когда на общенациональную арену вышла Христианская народная партия. В то же время положение «Хёйре», «Венстре» и Крестьянской партии стабилизировалось, но на более низком уровне — теперь они имели меньше мест в парламенте, чем до войны. Наибольший урон понесла «Венстре». «Хёйре» с большим отрывом продолжала лидировать среди буржуазных партий, пользуясь поддержкой примерно 20% электората, тогда как три другие имели по 10%.

Раздоры между буржуазными партиями, начавшиеся до войны, продолжались долгое время. «Хёйре» и «Венстре» были давними противниками. Крестьянская партия («Буннепарти»), переименованная в 1959 г. в Партию центра, и Христианская народная партия возникли в основном на волне недовольства политикой буржуазных сил, особенно либералов-венстре. Даже попытка наладить «центристское сотрудничество» в конце 1950-х гг. потерпела крах. Стремление партий к самозащите пересилило желание создать альтернативное коалиционное правительство.

Именно эта общая картина в начале 1960-х гг. вдохновила Йенса Арупа Сейпа на создание концепции «однопартийного государства». Сейп утверждал, что в норвежской системе управления в 1945—1963 гг. господствовала одна партия — НРП, подмявшая под себя правительственные органы. Процесс принятия решений внутри партии обладал, по его мнению, очевидным сходством с авторитарным централизмом однопартийной системы, характерной для коммунистического лагеря. Этот тезис долгое время разделяли политологи и другие исследователи развития системы управления в послевоенные годы. Насколько обоснованным он выглядит с современных позиций и с точки зрения новых исследований?

Большинство ученых полагают, что Сейп преувеличил господство Рабочей партии в норвежской политической жизни. Ее парламентское большинство, как правило, было незначительным, и лидеры партии не могли быть уверены, что вновь завоюют его на следующих выборах. Партия не проводила «провокационной» политики и обычно была готова к компромиссам. Она редко навязывала свой политический курс в противовес объединенной оппозиции буржуазных партий. Ожесточенные споры в парламенте были нечастым явлением. Рабочая партия во многом придерживалась центристского курса, традиционно сильного в норвежской политике. Характерно, что к концу 1950-х гг. большинство партий достигли согласия по вопросам экономической, региональной и социальной политики. Это плохо сочетается с понятием «однопартийного государства». Кроме того, упадок «однопартийного государства» парадоксальным образом начался именно в тот момент, когда оно, казалось бы, достигло зенита своего могущества. Вряд ли это могло произойти, если бы оно стояло на прочном фундаменте.

Переоценивал Сейп и руководящую роль партии. Совершенно очевидно, что в течение «эпохи величия» НРП выработкой политики занималось правительство, а не партийный аппарат. Но, с другой стороны, он несомненно прав, утверждая, что правительство, в сотрудничестве с высшими чиновниками центральной администрации, жестко руководило стортингом. Стабильное парламентское большинство Рабочей партии не оставляло такого простора для независимых политических инициатив в стортинге, как это происходило при слабых правительствах меньшинства в межвоенный период. Распространенная точка зрения, что для НРП и профсоюзного движения было характерно авторитарное внутреннее управление, остается в силе, но требует корректировки. Есть несколько примеров того, как руководство в борьбе с оппозицией использовало методы, которые вряд ли можно назвать демократическими. Но нельзя утверждать, что это было общим правилом. Кроме того, внутрипартийные рычаги контроля действовали на фоне сильного чувства общности интересов и политической культуры, сплачивающего руководство и рядовых членов. Возможно, строгую внутреннюю дисциплину и готовность сотрудничать с другими силами за рамками партии следует рассматривать как две стороны одного явления. Единство внутри Рабочей партии и профсоюзного движения было необходимо правительству, чтобы проводить политику компромиссов и сотрудничества.

Монополия Рабочей партии на власть была сломана летом 1963 г., когда четыре буржуазные партии на короткое время сформировали коалиционное правительство во главе с лидером «Хёйре» Йоном Люнгом. Однако уже через четыре недели Эйнар Герхардсен и новое правительство НРП вернулись в свои кабинеты. Но правительство Люнга способствовало устранению препятствий на пути организованного сотрудничества буржуазных сил. Партии продемонстрировали, что они могут и готовы объединиться для создания правительства. На выборах 1965 г. четыре буржуазные партии впервые предложили избирателям альтернативное совместное правительство и завоевали большинство мест — 80 против 70, полученных НРП и СНП. Эти четыре партии и сформировали правительство под руководством Пера Бортена из Партии центра.

Смена правительства произошла не из-за отношения к проводимому политическому курсу. Накал прежних споров об экономической политике в целом и промышленной политике в частности уже снизился. Новая региональная политика также не вызывала разногласий. Даже по вопросу о роли государства в экономике противоречий стало меньше. Пожалуй, можно утверждать, что политическое сближение буржуазных партий с НРП явилось необходимой предпосылкой создания буржуазной коалиции, ведь разногласия внутри буржуазного лагеря или между его сторонниками и Рабочей партией обычно предавались гласности.

Не стали эти события и естественной кульминацией крепнувшего сотрудничества между буржуазными партиями с целью прихода к власти. До 1963 г. все попытки наладить организованное взаимодействие проваливались. После выборов 1961 г. характер межпартийных альянсов в стортинге оставался неясным. Появление в парламенте Социалистической народной партии вынудило НРП пойти на контакты с отдельными буржуазными партиями, а Рабочую партию и ее оппонентов справа — «заключить перемирие», лишь бы не позволить СНП приобрести слишком большое влияние. Но в конечном итоге именно буржуазные партии и СНП совместными усилиями привели правительство НРП к падению.

Смена правительства в 1963 г. стала результатам столкновений скорее из-за стиля и методов проведения политики, чем из-за ее содержания, результатом потребности оппозиции продемонстрировать политическое единство и стремление к власти, а не систематических целенаправленных усилий по созданию коалиционного правительства.

Все началось с трагической аварии на государственной угольной шахте в Кингс-бее на Шпицбергене в ноябре 1962 г., стоившей жизни 21 горняку. В докладе комитета по расследованию, содержание которого обнародовали в июне 1963 г., резкой критике подверглись лица, ответственные за управление шахтами. В августе буржуазные партии поставили вопрос о вотуме недоверия правительству, что им и удалось осуществить при помощи голосов Социалистической народной партии. Правительство Герхардсена подало в отставку.

Объявляя вотум недоверия, оппозиция в качестве официального предлога воспользовалась тем, что правительство не выполнило резолюцию стортинга 1956 г. об усилении мер безопасности в Кингс-бее, принятой после гибели 43 шахтеров в предыдущих авариях. Правительство, со своей стороны, утверждало, что оппозиция использует трагедию для прихода к власти. В целом можно сказать, что аргументы оппозиции были более обоснованными. Этот спор затрагивал и принцип парламентаризма, а именно обязанность правительства информировать стортинг и выполнять его указания. Но в то же время он касался и вопроса о власти. Оппозиционные партии также отстаивали права стортинга, чтобы защитить себя от растущей власти правительства, которое вело себя все более надменно. Обе оппозиционные группы считали, что правительство проявило неуважение к стортингу и основным правилам парламентской игры.

В политических дебатах первых послевоенных лет центральное место занимала деятельность правительства в сфере планирования и управления экономикой. Историков также весьма интересует формирование политико-административной системы управления экономикой. Придя к власти в 1945 г., Рабочая партия надеялась, что сможет руководить страной в соответствии с принципами плановой экономики. По ее мнению, экономический кризис межвоенных лет продемонстрировал, что деловое сообщество не в состоянии собственными силами создать стабильную и крепкую экономику. С другой стороны, плодотворные действия стран-участниц Второй мировой войны показали, чего можно достичь благодаря целенаправленному планированию и хорошей организации.

«Плановая экономика» — один из важнейших лозунгов 1940-х гг. В 1947 г. был представлен первый «национальный бюджет», год спустя — первый долгосрочный план. И то и другое должно было стать постоянно действующим инструментом экономической политики. Кампании за создание аппарата по принятию решений в рамках плановой экономики и руководству структурным развитием промышленности оказались менее успешными. Изображенный слева плакат был издан Рабочей партией в 1948 г.

За основу Рабочая партия взяла новую экономическую концепцию, согласно которой народным хозяйством можно управлять в принципе теми же методами, что и крестьянским двором или предприятием. Возглавлял группу молодых энергичных экономистов, быстро занявших ключевые посты в политике и государственном аппарате, министр финансов Эрик Бруфосс (позднее ставший министром торговли). Они полагали, что разработка годовых «национальных бюджетов» даст политикам общее представление о природных и трудовых ресурсах, производственных мощностях, обстановке на рынке, о международной экономической ситуации. В результате они смогут принимать обоснованные решения о потреблении и инвестициях и о том, каким секторам экономики следует уделить первостепенное внимание. Первый детальный «национальный бюджет» был представлен в 1947 г. А год спустя его дополнила «четырехлетняя долгосрочная программа».

Чтобы совершенствовать планирование экономики, правительство решило ввести в существующую парламентскую систему институты по принятию решений, подходящие для плановой экономики. После соглашения, достигнутого в 1946 г. ЦОПН и Объединением работодателей, на каждом предприятии создавался производственный комитет. Согласно закону 1947 г., были сформированы отраслевые комитеты, задачей которых являлось планирование и координация развития производства в каждой отрасли промышленности или бизнеса. Совет экономической координации, учрежденный в 1945 г., должен был давать правительству рекомендации по важнейшим экономическим вопросам. Такая разветвленная структура комитетов была призвана принимать решения по всем вопросам производства и рационализации. Той же идее — заложить фундамент для регулирования объемов производства и структуры фирм — служило и временное законодательство 1947 г. о ценах и рационализации, и предложение 1952 г. о придании ему статуса постоянного. Те же соображения лежали в основе неудачной кампании в поддержку принятия новых законов о трестах и финансовых резервных фондах.

Предполагаемая структура управления плановой экономикой так никогда и не реализовалась. Производственные комитеты превратились в органы для консультаций между руководителями предприятий и служащими по вопросам производства и условий труда. Отраслевые комитеты стали структурами для общих консультаций и сотрудничества между властями и бизнесом. В качестве органов планирования они не добились успеха. Но как совместные организации, связанные с производством, и как каналы государственной поддержки промышленности они действовали удовлетворительно. Совет экономической координации раздирали острые межпартийные конфликты, и в 1954 г. его упразднили. Самые радикальные положения временного законодательства по ценам и рационализации так и не воплотились на практике. После дебатов 1952/53 г. законопроект о рационализации был положен под сукно, но в то же время стортинг принял относительно умеренный закон о ценах.

В Норвегии так и не возникла скоординированная плановая экономика, управляемая специальным аппаратом. Однако в первые послевоенные годы обычные государственные органы детально регламентировали хозяйственное развитие. Эту регламентацию следует оценивать прежде всего с точки зрения потребностей и проблем послевоенного восстановления. Первоочередными задачами тогда были необходимость предотвращения неконтролируемой инфляции, распределение скудных запасов товаров в соответствии с принципом социальной справедливости и, не в последнюю очередь, разумное управление ресурсами, позволявшее быстрее восстановить страну.

«Сахарная очередь» в Свинесунне (на норвежско-шведской границе) весной 1952 г. Карточки на сахар сохранялись в Норвегии до сентября 1952 г. Поэтому повышение шведами квоты на вывоз сахара до 10 кг вызвало у изголодавшихся норвежцев огромный ажиотаж.

Система регулирования, разработанная во время войны, была сохранена и дополнена новыми мерами. Курс на стабилизацию включал жесткий контроль над ценами и условиями сбыта. Рост зарплаты сдерживался умеренной политикой и строгой внутренней дисциплиной в профсоюзном движении. Долгое время сохранялась карточная система на основные предметы потребления: на хлеб и молоко — до 1949 г.; на мясо, сыр, кофе и сахар — до осени 1952 г. Новое строительство и расширение имеющихся площадей зависели от разрешений, квот на материалы и валютных лицензий. Экспорт и импорт регулировались в мельчайших деталях, прежде всего с точки зрения потребности в иностранной валюте и нужд восстановления. Но с 1948 г. детальная регламентация начала постепенно сворачиваться и прекратилась в начале 1950-х гг.

В связи с развитием системы управления экономикой обычно задают три конкретных вопроса. Во-первых, в чем причина отказа от детального регулирования, если правящая партия по-прежнему стремилась управлять экономикой? Во-вторых, почему в Норвегии не была создана система принятия решений, адекватная плановой экономике, как это предполагалось вначале? В-третьих, что реально представляли собой плановая и административная системы Норвегии?

Часть ученых рассматривает сворачивание детального регулирования как признак отказа правительства от идеи плановой экономики и возврата к чисто рыночным методам. Сторонники этой точки зрения, несомненно, преувеличивают роль детального регулирования как управленческого инструмента и недооценивают те методы, что пришли ему на смену. Постоянное действие системы детального регулирования едва ли когда-нибудь предполагалась. Нормирование потребительских товаров и стройматериалов было непопулярной и трудноосуществимой мерой. Во многих случаях она давала сомнительный эффект. Более того, регулирование грозило превратиться в прямое препятствие внедрению плановой экономики в том смысле, что регулирующие органы могли увязнуть в мелких вопросах и у них просто не осталось бы времени на скоординированное планирование. Учитывая все это, нет ничего удивительного в том, что такую систему отменили, как только спрос сократился, а потребности восстановления начали постепенно удовлетворяться.

Требования либерализации, последовавшие за присоединением Норвегии к «плану Маршалла» (1947) и ее вступлением в ОЕЭС (Организацию европейского экономического сотрудничества), также оказывали серьезное давление на систему регулирования (см. главу XXVI). Чтобы получить помощь, Норвегия должна была взять на себя обязательство либерализовать внешнюю торговлю через так называемую «систему свободных списков», введенную в действие в 1949 г. Но отказавшись от контроля над импортом и экспортом, правительство лишилось краеугольного камня своей системы регулирования.

Вряд ли стоит сомневаться в стремлении правительства создать постоянно действующий орган по принятию решений в рамках плановой экономики, который проводил бы активную политику рационализации и реструктуризации. Но этим замыслам не суждено было осуществиться, да и само правительство не приняло прямого участия в реструктуризации промышленности. Что послужило тому причиной? Идея об органе принятия решений для плановой экономики основывалась на двух фундаментальных принципах: во-первых, этот орган должен был принимать властные решения, а, во-вторых, действовать в сотрудничестве с заинтересованными сторонами. Совет по координации экономики, отраслевые и производственные комитеты никогда не рассматривались как государственные органы, принимающие решения; в них видели структуры плановой экономики, взаимодействующие с предприятиями. Вскоре стало очевидно, что такое сотрудничество невозможно, особенно когда дело касалось внедрения комплексного планирования. Объединение работодателей готово было согласиться с созданием производственных комитетов только при условии, чтобы их роль ограничивалась вопросами производительности и условий труда. При создании отраслевых комитетов выяснилось, что ни Норвежская федерация промышленников, ни лидеры отдельных отраслей не готовы принимать участие в их превращении в настоящие плановые органы. Сотрудничество с промышленниками в Совете экономической координации сорвалось, как только речь зашла о национальном бюджете и экономической политике в целом.

Кроме того, восстановление страны и подъем производства всегда были приоритетными целями по сравнению с долгосрочным планированием в любой форме. И в этом отношении правительство полностью зависело от способности и желания промышленников обеспечить экономический рост. В результате планирование могло реализоваться лишь в той степени, в какой промышленники были готовы сотрудничать. Такое положение сохранялось и по отношению к любым планам государства принудительной рационализации промышленности. Промышленников поддерживали буржуазные партии, которые сопротивлялись более радикальным попыткам внедрения экономического планирования. Кстати, скептицизм проявляли не только буржуазные политики, организации промышленников и отдельные фирмы. Профсоюзное движение также зорко следило, не приведет ли вмешательство экономического планирования в структуру промышленности к негативным последствиям с точки зрения занятости. Таким образом, если бы правительство взяло на себя прямую ответственность за рационализацию промышленных корпораций и их закрытие, его отношения с собственными сторонниками, несомненно, резко обострились бы.

Главная задача начала 1950-х гг. в области управления экономикой — поиск рычагов, приемлемых с точки зрения новой, более либеральной обстановки на международном рынке, и одновременно создание основ для сотрудничества, а не конфронтации с оппозицией и промышленниками. Система управления экономикой, возникшая в 50—60-е гг., исследована менее тщательно, чем меры по детальному регулированию и инициативы в области планирования экономики, которым она пришла на смену. Поэтому мы можем остановиться лишь на ее наиболее важных характеристиках.

Ежегодные «национальные бюджеты» и программы долгосрочного планирования на эти годы сохранились. В этих документах делалась попытка полного обзора народного хозяйства страны в качестве основы для принятия политико-экономических решений. Но они были больше похожи на прогнозы, чем на планы. Государство стало более реалистичным в своих амбициях. Теперь экономическое планирование в первую очередь сводилось к попыткам закрепить позитивные тенденции в экономике и на рынке, а не к противодействию негативным. От мыслей о разработке комплексного плана, более или менее независимого от мирового рынка, пришлось отказаться. С другой стороны, методы и технологии прогнозирования, а также учет возможных последствий различных мероприятий постоянно совершенствовались.

Согласно общепринятому мнению, в начале 1950-х гг. в экономической политике произошел переход от прямых мер воздействия к косвенным . Власти отказались от регламентации, эмбарго и лицензий, напрямую затрагивающих производство и сбыт. Вместо этого упор теперь делался на финансово-кредитные механизмы: на налогообложение, ограничение инвестиций и займов, условия кредитования. Эти меры оказывали косвенное влияние, устанавливая общие ограничения для промышленности, но без прямого контроля над экономической активностью.

Количество мер прямого воздействия, таких, как фиксация цен, нормирование и контроль над внешней торговлей, несомненно сократилось, особенно в сфере производства и сбыта промышленных товаров. Правительство определенно стало уделять основное внимание более общим и косвенным политико-административным мерам. Центр тяжести сдвинулся от «детального управления в малом» к «общему управлению в большом». Но при этом не стоит преувеличивать степень отхода от прямого регулирования и различия между прямым и косвенным воздействием. На практике, в планировании и управлении содержались элементы и того и другого.

В целом, начиная с 1950-х гг. правительство полагалось прежде всего на меры по контролю над кредитами. Они заключались в попытках контролировать общий объем кредитования в зависимости от экономической ситуации, а также в направлении кредитов на выгодных условиях в наиболее перспективные сектора и отрасли. Это достигалось как воздействием на частные кредитные институты, так и использованием государственной банковской системы. В 1952 г. был принят закон (вступил в действие в 1955 г.), обязывающий банки помещать часть своих резервов в Банк Норвегии. Кроме того, государственные и частные кредитные учреждения заключили соглашение, устанавливающее предел суммы предоставляемых банками займов. С тех пор подобные соглашения заключались ежегодно. В 1965 г. был принят монетарно-кредитный закон, позволяющий властям осуществлять общее регулирование объемов кредитов через квотирование займов и контроль над ликвидностью.

Важной частью административной системы была разветвленная сеть государственных банков. Их доля в общем объеме займов, предоствляемых банками промышленным копрорациям и частным лицам, возросла с 25% в 1946 г. до 45% в 1976-м. В 1970 г. более половины всех займов государственной банковской системы выдавались Жилищным банком. Если в 1947 г., в начале своей деятельности, он выдал ссуд на 11 млн. крон, то в 1971 г. это была уже многомиллиардная сумма. К крупным государственным банкам относились также Государственный сельскохозяйственный банк, Государственный рыболовецкий банк, Коммунальный банк Норвегии, Государственная образовательная заемная касса и Фонд регионального развития. Некоторые из них существовали уже давно, но теперь масштаб их деятельности существенно увеличился.

Через эти банки государство стремилось добиться своих социальных, распределительных и экономических целей. В то же время государственная банковская система была важным орудием проведения общей экономической политики государства. В 1954 г. были введены ограничения на общую сумму предоставляемых государственными банками займов, а в подробном бюджете фиксировалось, какой объем кредитов может выдать каждый из них. С 1966 г. координация займов осуществлялась через общий кредитный бюджет.

Отдельные отрасли промышленности и социальная сфера по-прежнему подвергались жесткому и детальному регулированию, и в наибольшей степени это, несомненно, касалось первичного сектора. От иностранной конкуренции сельское хозяйство защищали полные или сезонные запреты на импорт продукции, важной с точки зрения экономических интересов норвежских фермеров. Государственная хлебная корпорация сохранила монополию на импорт зерна и муки; она же скупала все выращенное в Норвегии зерно. Для производства и сбыта были разработаны многочисленные меры поддержки, как прямые, так и косвенные (в 1982 г. их насчитывалось 130). Цены и уровень доходов в самой отрасли и за ее пределами регулировались с помощью субсидий, выделяемых потребителям. С 1952 г. отношения между государством и сельскохозяйственной отраслью определяли Базовое соглашение по сельскому хозяйству и отдельные соглашения, заключаемые раз в два года. В последних фиксировался общей уровень доходов и устанавливались параметры их распределения внутри отрасли.

Регулирование в рыболовной промышленности также принимало все большие масштабы. Рыбопродукты сбывались напрямую кооперативными организациями самих рыбаков, обладавшими юридически закрепленной монополией. При строительстве и эксплуатации крупных рыболовецких судов, особенно траулеров, применялось лицензирование. Угроза истощения рыбных ресурсов заставила прибегнуть к жесткому квотированию. Впервые это произошло с выловом сельди, но, по мере того как проблема приобретала все более широкие масштабы, систему квотирования распространили почти на все виды рыб. Кроме того, рыболовная промышленность также стала получать поддержку: финансовую — в форме дешевых кредитов на постройку судов и приобретение наживки и оборудования, и ценовую. В 1964 г. государство заключило с рыболовной отраслью, по образцу сельского хозяйства, Базовое соглашение. Позднее был подписан ряд дополнительных соглашений[9].

Еще одной областью, где прежнее послевоенное регулирование не отменялось, а неуклонно расширялось, было строительство. Порядок, при котором для строительства жилых домов и учреждений требовалось разрешение, не только остался без изменений, но и был распространен на дачные домики. Жилищный банк довольно подробно регламентировал размеры и параметры домов, на которые он выдавал ссуды. Аналогичным образом действовал Сельскохозяйственный банк в отношении крестьянских домов и строений. Новый закон 1965 г. о планировании и строительстве существенно расширил полномочия властей в сфере строительства и использования земельных ресурсов. Согласно Плану развития побережья, принятому в 1971 г., строительство в прибрежной зоне было запрещено. Продажа сельскохозяйственной собственности все больше попадала в зависимость от официальных разрешений.

Наконец, следует отметить громадное увеличение потенциала для экономического планирования и управления, связанное с неуклонным ростом государственного сектора. Как уже отмечалось, все большая доля ресурсов общества распределялась через государственные бюджеты разного уровня и тем самым попадала в компетенцию избираемых народом политиков.

Как уже упоминалось, история экономического планирования и управления в Норвегии еще не написана. Не существует и общепризнанного всеобъемлющего определения самой сложившейся системы. Распространенные термины вроде «смешанной экономики» мало что объясняют помимо того, что эта система сочетала частную собственность и свободный рынок с государственной собственностью и управлением. Некоторые историки подчеркивали отдельные стороны развития норвежской экономики, связанные с ориентацией на мировой рынок, контраст между детальным регулированием, идеалами планирования 1940-х гг. и последующей либерализацией. Они всеми силами стремились подчеркнуть, что в 1950—1960-е гг. экономическая система в своей основе оставалась капиталистической. Фриц Ходне использует термин «реформированный капитализм», а Эдвард Булль-младший — «организованный капитализм». Других заботят в основном конкретные меры в области планирования и управления, и в меньшей степени — их отличие от первоначальных идеалов и замыслов. Они склонны выдвигать на первый план территориальное распространение планирования и управления, которые охватывали все большее количество областей. Опираясь на это, Тронд Берг пришел к выводу, что элементы экономического планирования в народном хозяйстве укрепились.

Возможно, самой характерной чертой норвежской системы планирования и управления как раз и является дифференцированное применение политико-экономических мер. Существует несколько в каком-то смысле параллельных политико-экономических систем с явно различным уровнем планирования и управления. Имеется большой государственный сектор, дающий простор для жесткого и детального управления по наиболее важным с политической точки зрения направлениям, — даже если на практике эти возможности и не были целиком использованы. К некоторым отраслям — прежде всего, к сельскому хозяйству и рыболовству, а также к социальному обеспечению — вполне применим термин «регулируемая экономика». В наименьшей степени контролю и управлению подвергались отрасли, связанные с экспортом и конкуренцией на мировом рынке. Регулирование государством циклов экономической деятельности дает основание для введения понятия «манипулируемая экономика», а анализ промышленной политики государства позволяет говорить скорее о «поощряемой, или стимулируемой, экономике».

До сих пор наше обсуждение сосредоточивалось на системе управления, действующей через политические партии, выборные органы, правительство и административный аппарат. Однако ученые едины во мнении, что по мере развития политической системы все большую роль в процессе принятия политических решений начинают играть организации, представляющие групповые интересы. Они участвуют в работе комитетов, ведут переговоры с государством, а в некоторых случаях даже исполняют официальные обязанности. В нашем обзоре системы управления экономикой мы приводили несколько таких примеров. Кредитные соглашения 1950—1960-х гг. вырабатывались в рамках Координационного комитета, учрежденного в 1951 г. с участием представителей Министерства финансов, Банка Норвегии, Банковской инспекции и организаций, объединяющих кредитные учреждения. Соглашения по сельскому хозяйству и рыболовству заключались после переговоров между государством и организациями, представляющими эти отрасли. Регулирование в первичном секторе осуществлялось в основном организациями (в том числе сбытовыми) крестьян и рыбаков.

Такое развитие событий привело к укреплению взаимозависимости представительных организаций и властей. В 1936 г. Центральное объединение профсоюзов Норвегии (ЦОПН) имело своих представителей в 19 постоянно действующих официальных комитетах, советах и коллегиях; в 1951 г. — уже в 90, а в 1966 — в 202. В 1970 г. в государственных советах и комитетах работали 1900 представителей организаций общенационального масштаба, из них 90% — выдвиженцы профсоюзов и промышленников. И почти все организации утверждают, что к числу их наиболее важных контактов относятся связи с министерствами и администрацией предприятий. Переговоры и сотрудничество между заинтересованными сторонами составляли важную часть интеллектуального фона инициатив первых послевоенных лет, направленных на создание системы принятия решений в области экономического планирования. Эта система так и не заработала в том виде, который предполагался вначале. Но предварительное условие об участии в ней представительных организации было реализовано, пусть и в косвенном и менее формализованном виде.

Организации, представляющие групповые интересы, приобретали все больше влияния в обществе. Наиболее заметной формой их деятельности стало ведение переговоров о зарплате и доходах. На фотографии: Тур Аспенгрен из Центрального объединения профсоюзов Норвегии (слева), Коре Сельвиг из Национального объединения работодателей (справа) и государственный арбитр по трудовым спорам Пребен Мунте в момент заключения соглашения на 1972 г.

К государствам, где органы, представляющие особые интересы, пользуются большим влиянием, часто применяется термин «корпоративные». Развитие корпоративных элементов в рамках системы государственного управления Норвегии пока еще недостаточно исследовано. Но несколько ученых все же высказались по поводу соотношения традиционной парламентской политики и деятельности организаций. Политолог Стайн Роккан назвал эти две системы принятия решений «количественной демократией» и «корпоративным плюрализмом», а также сделал и более конкретный вывод о том, что «число голосов имеет значение, но все решают ресурсы». Он имел в виду, что от исхода голосования на выборах зависит, кто займет политические посты, тогда как содержание политики определяется переговорами между властями и могущественными организациями. Этим, по его мнению, объясняется и почти полное отсутствие разногласий в парламентской политической жизни Норвегии: интересы оппозиции в основном удовлетворяются через другой канал влияния.

Эдвард Булль-младший заходит столь же далеко в преуменьшении значения традиционной демократической партийной политики. Но его мало интересуют разграничительные линии или соотношение между различными процессами принятия решений. В качестве главной характеристики он выделяет «партнерство элиты». Важные решения принимаются совместно элитами организаций, государства и политических партий, как правило, независимо от официального политического аппарата. Эта система не является демократической, поскольку решения принимаются вопреки интересам — или, по крайней мере, через голову — простых людей.

Ученых, участвовавших в крупном научном проекте 1970-х гг. по исследованию источников власти в норвежском обществе, также интересовали взаимоотношения между различными каналами принятия решений. Они изобрели формулировку «сегментное государство». Подразумевалось, что политическую систему можно рассматривать как набор секторов для принятия решений, довольно четко отделенных один от другого — как, например, рыболовный и коммуникационный сегменты. Внутри каждого сегмента действуют политики, государственные чиновники и представители организаций, объединенные общими интересами, отличными от интересов участников других сегментов, с которыми они соперничают за ресурсы. Каждый сегмент действует по своим собственным политическим правилам и процедурам. Для этой модели, как и для модели Булля, главное значение имеет партнерство интересов, но в отличие от Булля ее авторы не нашли доказательств постоянного конфликта интересов элиты и низов. Идея «сегментного государства» позволяет понять возможности системы совместного политико-экономического управления. Сегмент со стабильной структурой участников и системой процедур должен обеспечивать хорошую основу для управления тем или иным сектором экономики. С другой стороны, координация или стыковка сегментов для создания единой комплексной системы политико-экономического управления остается проблематичной.

В послевоенные годы в норвежской политической системе произошли большие изменения. Партийно-политический консенсус 1950—1960-х гг. резко контрастирует с обстановкой 1920-х гг., когда боролись лояльные к системе партии и революционеры. Прочные правительства парламентского большинства послевоенных лет кардинально отличаются от парламентской нестабильности межвоенного периода. Активность, далекоидущие амбиции и «корпоративный» характер государства также часто рассматриваются как послевоенный феномен.

Но в том, что касается политики и управления в послевоенные годы, здесь безусловно были элементы преемственности. Сильный рост влияния Рабочей партии в начале 1930-х гг. и ее переход от революционной идеологии к активному реформизму создали основу для новой системы парламентского большинства. В общественном согласии также нет никакой особой новизны. Как указывалось ранее, норвежскую политическую систему отличает именно сильная центристская тенденция. Проявлением этого можно считать сближение между социальными группами и политическими партиями в 1930-е гг., а также Антикризисное соглашение 1935 г. Последнее, с точки зрения норвежской политической жизни, являлось одновременно соглашением между социалистами и буржуазными партиями и между городом и деревней. «Основное соглашение» того же года означало аналогичное сближение между сторонами в трудовых отношениях. Война укрепила национальное единство и способствовала социальной радикализации. «Общая программа» 1945 г. стала выражением обеих тенденций.

Консенсус в рамках «широкого центра» норвежской политики укрепился в 1950—1960-х гг. Существовало общее согласие относительно развития государства всеобщего благосостояния. Региональная политика также оказывала объединяющее воздействие. Все партии стремились завоевать поддержку одних и тех же групп избирателей. Мощный экономический подъем заложил основы для повышения благосостояния всех членов общества. Нужда в вызывавшем раздоры перераспределении благ от богатых к бедным уменьшилась. Тенденцию развития «корпоративного государства» также можно истолковать как проявление центризма и согласия. Когда конфликты в обществе незначительны, можно легко позволить всем участвовать в выработке решений, причем это участие и согласие сами по себе являются важными общественными ценностями. Кроме того, причастность к управлению тех, кем следует управлять, имеет давнюю традицию в норвежской политике. Например, регулирование первичных отраслей, всерьез начавшееся в конце 1920-х гг., имело характер прежде всего саморегулирования.

Прорыв в области политико-экономического планирования, несомненно, принадлежит к явлениям послевоенной эпохи. Но его корни можно отыскать и в 1930-х гг. — в антикризисной политике Рабочей партии, во влиянии работ Кейнса и, не в последнюю очередь, в появлении сильной группы ученых-экономистов в университете Осло во главе с Рагнаром Фришем, которая начала поиск практических инструментов экономического планирования на научной основе.

Характерная черта послевоенного развития Норвегии — рост связей с международным сообществом. Норвегия все больше втягивалась в международные обязательства. В то же время международная ситуация и решения в этой области оказывали все возраставшее влияние на политику и экономику страны. К середине 1960-х гг. Норвегия на государственном уровне участвовала в деятельности более 60 международных организаций. Большинство из этих организаций были созданы после 1945 г. В первую очередь Норвегия интегрировалась в группу западных промышленно развитых стран. Некоторые историки отмечали, что страна заняла свое место в «мире богачей».

Наиболее авторитетные организации по международному сотрудничеству, в которых участвовала Норвегия, носили экономический характер, зачастую они были связаны с международной торговлей и ее либерализацией. Среди них можно назвать ОЕЭС (Организация европейского экономического сотрудничества), позднее расширенную и переименованную в ОЭСР (Организация экономического сотрудничества и развития); ГАТТ (Генеральное соглашение по тарифам и торговле)[10], куда страна вступила в 1948 г.; ЕАСТ (Европейская ассоциация свободной торговли), членом которой Норвегия стала в 1960 г. Однако с вступлением в НАТО в 1949 г. страна стала участником международного соглашения, в соответствии с которым на нее возлагались конкретные обязательства по сотрудничеству в сфере политики безопасности. В 1950-х и особенно в 1960-х гг. неуклонно возрастало значение отношений Норвегии с развивающимися странами.

Несмотря на позитивное отношение к международному сотрудничеству, Норвегия лишь изредка выступала как убежденный сторонник какой-либо международной организации. Правительство обычно действовало осторожно и вступало в такие организации скорее из-за опасения понести ущерб, оставаясь за их пределами, чем из-за преимуществ, связанных с членством в них. Важное значение для Норвегии неизменно имел пример Великобритании. Кроме того, в рамках ограничений, установленных той или иной международной организацией, норвежское правительство всегда стремилось оставить за собой максимальную свободу выбора. «Особые условия» постоянно включались отдельным вопросом в повестку дня. В других случаях — например, при создании Европейского экономического сообщества (ЕЭС) — Норвегия предпочитала оставаться в стороне. В такой осторожности проявляется приверженность идеалам нейтралитета и самостоятельности, сохраняющим сильное влияние в стране, которая так поздно обрела суверенитет. В этом также отражается дилемма, перед которой неизменно оказываются малые страны: с одной стороны у них сильная потребность в защите, которую дает сотрудничество с могущественными союзниками, а с другой — они опасаются лишиться влияния и свободы действий или же вступить в конфликт с третьими странами.

Начало «холодной войны» и потенциальная угроза со стороны Советского Союза привели к вступлению Норвегии в НАТО в 1949 г. После окончания Второй мировой войны Норвегия сначала пыталась держаться в стороне от межгосударственных альянсов, проводя так называемую политику «наведения мостов». Основная идея этого курса состояла в том, что сотрудничество, зародившееся в годы войны между Соединенными Штатами, Великобританией и Советским Союзом может продолжаться и в мирное время. Краеугольным камнем норвежской политики безопасности должна была стать согласованность действий с ООН — новой международной организацией по разрешению конфликтов. Страна стремилась к активной посреднической роли в рамках этой организации и других международных структур, тем самым способствуя предотвращению конфликтов. В первые послевоенные годы реальной альтернативы этой политике неприсоединения не существовало. Впрочем, на практике политика «наведения мостов» проводилась весьма осторожно и сдержанно. Норвегия старалась скорее не провоцировать на конфликт ни одну из великих держав, чем активно способствовать сближению между Востоком и Западом.

Среди различных оценок политики «наведения мостов» можно встретить и утверждение, что это был «период, отмеченный некоторой неопределенностью внешнеполитического положения Норвегии между Востоком и Западом» (К.Е. Эриксен). Однако при всей неопределенности связь страны с Западом в области обороны никогда не ставилась под сомнение. Особенно хорошими были отношения с Великобританией: там обучались норвежские военные, оттуда страна получала основную часть военного снаряжения, а норвежские оккупационные части в Германии с 1947 г. находились под британским командованием. Отношения между двумя странами в военной сфере носили характер сотрудничества мирного времени, но при этом предусматривалось оказание взаимопомощи в случае войны. Вряд ли кто-нибудь мог всерьез предполагать, что Норвегия останется нейтральной, если начнется война или возникнет кризис в области международной безопасности. В этом отношении позиция Норвегии весьма отличалась от шведской политики нейтралитета. Отношения с Соединенными Штатами поначалу не были столь же открытыми — американский капитализм и антикоммунизм вызывали недоверие. С другой стороны, в отношениях с СССР наблюдалась еще большая холодность. Многие участники рабочего движения в стране разделяли идеологию советского государства. Но в глазах большинства людей СССР был потенциальным противником, хотя в Норвегии антисоветские взгляды были менее распространены, чем в других странах Запада. И когда политическое руководство Норвегии считало необходимым встать на чью-то сторону в вопросах, вызывавших разногласия между США и Советским Союзом, оно, как правило, примыкало к западному лагерю. Один американец в 1946 г. дал следующую категоричную оценку норвежской внешней политики: «проамериканская, насколько хватает смелости, просоветская, насколько это необходимо, и про-ООНовская, насколько это возможно».

После 1947 г. политика «наведения мостов» постепенно утратила актуальность. Начавшийся период «холодной войны» продемонстрировал, что расчеты на продолжение сотрудничества между державами-победительницами не оправдались. Принятие американского плана помощи Европе — «плана Маршалла» — и участие Норвегии в связи с этим в экономическом сотрудничестве способствовали укреплению ее прозападной ориентации и в конечном счете привели ее к вступлению в НАТО. Однако реальная альтернатива нейтралитету впервые появилась в январе 1948 г., когда британский министр иностранных дел Эрнест Бевин выдвинул предложение о создании западноевропейского оборонительного союза, к которому могли бы присоединиться Соединенные Штаты и другие страны.

Большинство норвежских буржуазных политиков и руководство Рабочей партии с самого начала поддержали новый курс. Другие, в том числе министр иностранных дел Хальвард Ланге, предпочитали смотреть, как будут развиваться события. Шведские и датские социал-демократы не видели никаких причин для отказа от политики неучастия в союзах. Все скандинавские страны стремились не допустить раскола в вопросах политики безопасности. Тем не менее весной 1948 г. Норвегия окончательно отказалась от мысли об «одиноком» нейтралитете. Такое изменение позиции было обусловлено угрожающим развитием событий на международной арене. В феврале-марте коммунисты захватили власть в Чехословакии. Однако наибольшую тревогу вызвали стремление СССР заключить договор с Финляндией о взаимопомощи в военной сфере и полученные в марте донесения, что и Норвегии будет предложен аналогичный договор или пакт о ненападении.

Теперь необходимо было сделать выбор между вступлением в НАТО и созданием Скандинавского оборонительного союза. События на международной арене в феврале-марте 1948 г. и уязвимое положение Норвегии побудили США поддержать планы западного союза. В то же время Швеция, стремясь предотвратить раскол в регионе и избежать изоляции, предложила заключить северноевропейский оборонительный пакт. В ходе трех встреч в январе 1949 г. — в Карлстаде, Копенгагене и Осло — были проведены переговоры о военном сотрудничестве в регионе. Швеция предпочитала самостоятельный северноевропейский оборонительный пакт, а Норвегия стремилась к тому, чтобы скандинавский союз был связан с формирующимся западным альянсом или, по крайней мере, имел определенные гарантии с его стороны. Датчане выступили с альтернативным предложением о создании самостоятельного северноевропейского союза, который тем не менее получал бы вооружение от западных держав. Не исключалась также возможность получения помощи от других стран в случае, если регион подвергнется нападению. Шведы и датчане хотели сначала создать скандинавский союз, а уж затем использовать возможности для получения оружия и помощи со стороны Запада. Они полагали, что риск получить отказ от западных стран невелик, так как Соединенные Штаты в любом случае поддержат Скандинавию. Но Норвегия хотела иметь полную уверенность в получении американского оружия и помощи в случае войны. Уроки 9 апреля 1940 г. состояли в том, что такая помощь не должна носить импровизированного характера, то есть все следует согласовать еще в мирное время. Американцы, в свою очередь, недвусмысленно дали понять, что в случае нехватки вооружения имеющиеся запасы будут направляться прежде всего союзникам. Межскандинавские переговоры были прерваны, и в апреле 1949 г. стортинг дал согласие на начало переговоров о вступлении в НАТО.

Вступление в НАТО несомненно представляло собой отказ от традиционной норвежской политики безопасности. Страна впервые в мирное время вступила в союз, связанный со взаимными обязательствами. Это означало и полный отход от политики межвоенного периода: теперь Норвегия явно намеревалась силой отстаивать свой суверенитет, существенно увеличив военный потенциал.

И все же изменения были не так сильны, как может показаться на первый взгляд. Членство в НАТО продемонстрировало традиционную атлантическую ориентацию Норвегии. Ее соседи, Швеция и Дания, всегда были более тесно связаны с континентальной Европой. Как мы видели, в годы Первой мировой войны у Норвегии сложились столь прочные отношения с западными державами, что позднее ее стали называть «нейтральным союзником». Политика нейтралитета в межвоенные годы всегда основывалась на предположении, что в случае угрозы независимости Норвегии Великобритания, в своих же собственных интересах, придет ей на помощь. Во время Второй мировой войны Норвегия также была связана с западными державами, да и в период политики «наведения мостов» ее прозападная ориентация, в общем, оставалась очевидной.

Новым моментом, отличавшим ситуацию конца 1940-х гг. от межвоенного периода, была убежденность в возросшей степени угрозы. В 1920—1930-х гг. практически все считали нападение на Норвегию маловероятным, но на начальной стадии «холодной войны» угроза со стороны СССР рассматривалась как нечто абсолютно реальное[11]. В то же время никто всерьез не считал, что Норвегии удастся остаться в стороне в случае развязывания войны между великими державами. В такой ситуации полагаться на косвенную поддержку западных держав было явно недостаточно. Новым был и тот факт, что теперь основным защитником Норвегии выступали Соединенные Штаты. В этом проявилось изменение международной экономической и политической обстановки. Европа переживала процесс раздела на сферы интересов двух сверхдержав, а Великобритания постепенно превращалась во второразрядную державу. Американские подводные лодки, оснащенные атомными бомбами, пришли на смену британскому флоту в качестве гарантии безопасности Норвегии.

С 1949 г. оборонная политика Норвегии стала тесно связываться с курсом НАТО. Наращивание вооружений в годы «холодной войны» — особенно после начала войны в Корее в 1950 г. — превратило НАТО в единый блок под руководством США. Войска стран-участниц имели единое командование, а в Европе были созданы совместные оборонительные силы. Норвегия получила существенную помощь на развитие своего оборонного ведомства. С 1951 по 1971 г. Соединенные Штаты и Канада бесплатно передали ей вооружения и различного военного снаряжения на сумму 7,6 млрд. крон. Примерно четверть военных расходов Норвегии финансировалась за счет трансфертов от других стран-участниц союза. Норвегия оплатила лишь 30% расходов на сооружение аэродромов, площадок для ракетных установок и складов боеприпасов, осуществлявшееся в рамках совместного стратегического планирования НАТО.

В то же время Норвегия была осторожным участником альянса — «не слишком послушным союзником» (Эриксен). Даже в составе НАТО она пыталась, насколько это было возможно, придерживаться прежней политики неприсоединения. Добившись главного — гарантий со стороны Запада, норвежское правительство в своей политике исходило из того, что Советский Союз является господствующей державой в регионе, и старалось не провоцировать его без нужды. Еще до подписания Североатлантического договора правительство заявило, что не позволит создавать иностранные базы на своей территории в мирное время. Это ставило Норвегию в особое положение в рамках альянса. Осторожная позиция в отношении Советского Союза выразилась и в том, что лишь небольшой контингент норвежских войск размещался в Финмарке, граничащем с СССР, а маневры НАТО в этой области были запрещены. В 1954 г. НАТО приняла принципиальное решение об использовании тактического ядерного оружия для защиты Западной Европы. Но в 1957 г. Норвегия отказалась иметь на своей территории атомное оружие в мирное время, а также размещать ракеты средней дальности. Одновременно премьер-министр Герхардсен предложил НАТО отсрочить принципиальное решение о размещении ракет средней дальности в Европе, а СССР и США — начать переговоры на высшем уровне по вопросам разоружения.

И в других случаях Норвегия играла в НАТО роль оппозиционера. Например, прием Греции и Турции в члены альянса в 1952 г. произошел против ее воли. Норвегия стремилась к тому, чтобы НАТО оставалась атлантическим союзом, и отстаивала демократический характер этой организации. Позднее, в 1967—1974 гг. Норвегия в рамках международных организаций противодействовала греческой военной хунте. Что касается Восточного блока, то здесь политика Норвегии следовала общему курсу периода «холодной войны», то есть проводилось сокращение торговли и ограничивались политические связи. Тем не менее Норвегия стала одной из первых стран НАТО, которая начала поощрять расширение связей и выступать за снижение напряженности в отношениях с Восточным блоком.

Однако для тех, кто скептически или отрицательно относился к НАТО, осторожности или некоторой оппозиционности, проявляемых руководством страны в рамках альянса, было явно недостаточно. Сторонники политики традиционного нейтралитета, антимилитаризма и пацифизма, левые социалисты и люди, придерживавшиеся антикапиталистических взглядов, объединились в политическую оппозицию НАТО. Антинатовская оппозиция была поддержана Коммунистической партией Норвегии (КПН) и особенно левым крылом Рабочей партии. В момент вступления Норвегии в Североатлантическую организацию страсти накалились. Оспаривались и принятие Западной Германии в альянс (1955), и продление срока воинской службы (1954). Однако сильное сопротивление впервые возникло во второй половине 1950-х гг. в связи с проводимой политикой в отношении ядерного оружия и перевооружения НАТО. Аналогичная картина наблюдалась и в других социал-демократических партиях по всей Западной Европе. Оппоненты НАТО одержали важную победу весной 1957 г., когда общенациональный съезд Рабочей партии единодушно проголосовал против размещения атомного оружия на норвежской территории. Оппозиция внимательно следила, чтобы позиция Норвегии в этом вопросе не менялась, и выступала против распространения ядерного оружия.

В 1952 г. противники НАТО сплотились вокруг еженедельника «Ориентиринг». Именно члены группы «Ориентиринг» и принадлежащей к НРП Лиги социалистической молодежи в Осло стояли за «пасхальным бунтом» 1958 г. Благодаря их влиянию представители Рабочей партии в стортинге и в профсоюзном движении добились мощной поддержки резолюции, требующей, чтобы Норвегия наложила вето на решение НАТО оснастить германские вооруженные силы атомным оружием. Эта акция вызвала серию конфликтов, которые в 1961 г. завершились созданием нового политического объединения — Социалистической народной партии (СНП). Причиной создания новой партии стала жесткая позиция руководства НРП, приведшая к исключению из партии главных диссидентов, а также решение, принятое на ее съезде, которое, хотя и было сформулировано довольно нечетко, тем не менее открывало путь для размещения на территории Норвегии атомного оружия, если безопасность и независимость страны окажутся под угрозой. Однако главной целью партии стала оппозиция членству в НАТО и «блоковому мышлению» во внешней политике, а также стремление осуществить «третью альтернативу» — политику отдаления как от Западного, так и от Восточного блока.

Определение Норвегии как «осторожного интернационалиста» подтверждается характером ее отношений со странами «третьего мира». Здесь политический курс неизменно представлял собой балансирование между высокими принципами и прагматическими соображениями, между альтруизмом и собственными интересами. По вопросу деколонизации Норвегия заняла центристскую позицию. Она была среди тех стран НАТО, которые наиболее последовательно поддерживали требования колоний о предоставлении им независимости. На практике это проявлялось в негласной критике колониальной политики и военных акций других стран—членов НАТО, например политики Франции, проводимой в Индокитае и Алжире. Имела место и открытая — хотя и осторожная — критика ООН. Тем не менее внешне Норвегия, как правило, проявляла лояльность в отношении НАТО, поскольку дорожила сотрудничеством в рамках альянса и с уважением относилась к ключевой роли Франции в обороне Западной Европы. В 1960-х гг. Норвегия более определенно поддерживала национально-освободительные движения, что согласовывалось с общественным мнением внутри страны и изменившейся позицией членов альянса по этому вопросу.

В том, что касалось помощи развивающимся странам, политика Норвегии была весьма действенной. Начав в 1952 г. осуществление проекта поддержки рыболовных промыслов в Керале (Индия), Норвегия стала пионером в такой области, как предоставление международной помощи в целях развития. До этого лишь Соединенные Штаты и колониальные державы осуществляли прямую помощь на двусторонней основе. В течение почти 20 лет действия этого проекта Норвегия предоставила Индии 120 млн. крон, и еще столько же вложили сами индийцы. Но даже этот проект нельзя назвать совершенно альтруистским. Его инициаторы были среди прочего заинтересованы в выработке «позитивной» внешней политики, чтобы погасить недовольство левой оппозиции участием Норвегии в НАТО и начавшимся перевооружением. Развитие рыболовных промыслов и передача технологий способствовали повышению жизненного уровня в Индии. В то же время проект обнажил проблемы, которые возникают при внесении западных ценностей, взглядов и опыта в традиционное общество.

«План Маршалла» принес Норвегии иностранную валюту, инвестиции, технологические ноу-хау и повышение производительности труда. На выставке, организованной в ноябре 1950 г. в универмаге «Стин энд Стрём» в Осло, демонстрировалась продукция 30 норвежских фирм, получивших помощь по «плану Маршалла».

В 1962 г. Норвегия одобрила предложение ООН об отчислении 1% чистого национального продукта страны развивающимся странам. Этот показатель был достигнут лишь в 1982 г., и при этом речь шла о валовом национальном продукте. Но даже с учетом этой оговорки Норвегия с большим отрывом лидировала среди стран мирового сообщества: в западных промышленно развитых государствах средний показатель составляет 0,3—0,4%. Однако позиция Норвегии в отношении предоставления торговых привилегий развивающимся странам была куда менее благожелательной. Такие привилегии часто вступали в противоречие с экономическими интересами Норвегии, например, в сфере свободной торговли и морских перевозок, или с требованием представителей сельского хозяйства и отдельных отраслей промышленности продолжать протекционистскую политику в отношении импорта.

Подход Норвегии к европейскому экономическому сотрудничеству также отличался осторожностью. Норвежский «экономический национализм» имел глубокие корни. Идеи автаркии, столь распространенные в межвоенный период, сохранялись и в первые послевоенные годы. Сторонники планирования народного хозяйства скептически относились к американскому капитализму и выступали против слишком тесного сращивания норвежской экономики с мировой. В пределах самой Норвегии было легче осуществить проекты по созданию плановой экономики. Вместе с тем многие понимали, что предпосылкой быстрого восстановления и процветания страны является расширение внешней торговли. Это и стало причиной большого внимания к развитию экспортных отраслей и накоплению иностранной валюты.

Скептицизм норвежцев проявился в реакции правительства на инициативу государственного секретаря Соединенных Штатов Джорджа Маршалла, выступившего в 1947 г. с программой американской помощи Европе. Если большинство западноевропейских стран восприняли это предложение с энтузиазмом, то позиция Норвегии была сдержанной и выжидательной. Частично это объяснялось сомнениями относительно последствий такого шага для политики безопасности: «да» плану Маршалла расценивалось бы как присоединение к одной из сторон в напряженных отношениях между Востоком и Западом. В конечном итоге именно эти соображения сыграли решающую роль, но как бы с обратным знаком. Ведь если бы Норвегия сказала «нет», это поставило бы ее по одну сторону с Советским Союзом, Восточной Европой и Финляндией. Недостаточный энтузиазм Норвегии отражал и взгляды ведущих политиков, не желавших, чтобы страна оказалась в финансовой зависимости от США, а также их скептицизм в отношении американской экономической политики и опасение, что Соединенные Штаты снова окажутся в состоянии депрессии. Таким образом, Норвегия присоединилась к «плану Маршалла» с явным желанием ограничить его политическое воздействие и блокировать все положения, мешавшие свободе ее действий в экономической сфере. Кроме того, при оценке своей потребности в долларах Норвегия ограничилась всего 100 млн. — крайне низкой суммой по сравнению с заявками других стран.

Но с осени 1947 г. отношение Норвегии к плану изменилось. Норвегия столкнулась с острым валютным кризисом, угрожавшим всему процессу восстановления. Таким образом, помощь в рамках «плана Маршалла» стала крайне необходимой. Рост международной напряженности привел к ослаблению политики «наведения мостов» и укрепил прозападные тенденции. Энтузиазм правительства в отношении регулирования и реструктуризации экономики политическими методами несколько поубавился, и одновременно проявились благоприятные последствия международной конкуренции для структурной перестройки народного хозяйства. Постепенно норвежское правительство и делегации, сотрудничавшие в рамках «плана Маршалла», более активно включились в «соревнование» за получение американских средств и выдвинули творческие проекты, вполне заслуживавшие поддержки. Конечный результат был таков: в период с 1947 г. по начало 1950-х гг. Норвегия получила 425 млн. долл., что существенно помогло в решении проблем с иностранной валютой. Но в долгосрочном плане еще большее значение имели приобретенные навыки в области повышения производительности труда и импорт технологий, следовавший за денежной помощью. Постепенно проамериканские настроения в Норвегии явно возобладали над прежним скепсисом сторонников плановой экономики и радикалов.

Планы межскандинавского сотрудничества в области обороны в 1949 г. потерпели неудачу. Кампания за организацию экономического сотрудничества между соседними странами имела столь же малый успех. Первая попытка создания Северноевропейского таможенного союза сорвалась в 1950 г. Главной причиной этого стало опасение норвежцев, что экономика страны окажется неконкурентоспособной на общем северноевропейском рынке, в частности, что ее обрабатывающие отрасли не смогут соревноваться с высокоэффективной шведской промышленностью, а сельское хозяйство — с более мощным датским. Переговоры 1954—1956 гг. также не привели к положительному результату. Однако в других, более узких областях ситуация была лучше: в 1952 г. северные страны отменили паспорта для поездок внутри региона, в 1954 г. был создан общий рынок труда, а в 1956 г. скандинавские страны учредили совместную авиакомпанию (САС). В 1953 г. для обсуждения острых проблем и проведения дискуссий между политическими делегациями парламентов северных стран был образован Северный совет. Но и в этом процессе Норвегия не была движущей силой.

Норвегия проявляла большую заинтересованность в создании многосторонней атлантической торговой организации, чем экономических блоков в Европе. Страна вела широкую внешнюю торговлю, так что ее судоходство и экспортные отрасли зависели от максимально свободного доступа на мировые рынки. По этой причине Норвегия примкнула к международному сотрудничеству на свободной рыночной основе, начало которому положили Бреттон-Вудская конференция 1944 г. и создание Международного валютного фонда (МВФ) в 1946 г. Через посредство ГАТТ (1948) Норвегия присоединилась к соглашениям о сокращении торговых барьеров.

Вступление страны в Европейскую ассоциацию свободной торговли (ЕАСТ) в 1960 г. стало своего рода компромиссом. И в правительстве, и в стортинге в этой связи высказывались сомнения, но все соглашались, что нужно следовать примеру Великобритании — важнейшего торгового партнера страны. К концу 1950-х гг. правительство Норвегии отчетливо сознавало необходимость дальнейшей индустриализации для создания основ нового роста и увеличения занятости. Поощрялся и приток иностранного капитала. Однако развитие традиционных экспортных отраслей сулило относительно немного новых рабочих мест. Рост отраслей, обслуживающих внутренний рынок, был в этом отношении более перспективным, но объем этого рынка был невелик. Решение проблемы состояло в переориентировании таких отраслей на обслуживание крупных европейских рынков. Доступ в Европу привел к росту конкуренции внутри страны, но с этим пришлось смириться. Вступление в ЕАСТ представляется продолжением прежней политики, нацеленной на развитие экспорта, а также процесса либерализации, последовавшего за присоединением к «плану Маршалла» и ГАТТ. Норвежской промышленности пришлось постепенно привыкать к усилению конкуренции на внутреннем рынке, но одновременно предприятия многих отраслей попытали счастья на зарубежных рынках. Правда, в некоторых отраслях промышленности свободная торговля по-прежнему вызывала скептицизм. Тем не менее в 1960-е гг. промышленность продемонстрировала способность к успешной переориентации.

ЕАСТ рассматривалась как альтернатива ЕС для стран, стремившихся к свободе торговли, но не готовых к тому уровню экономической интеграции, который предусматривался Римским договором 1957 г. — «конституцией» ЕС. Однако дальнейшее развитие событий было связано прежде всего с отношениями между отдельными странами—участницами ЕАСТ и Европейским сообществом. Вступление в ЕС стало важнейшим вопросом в политической повестке дня послевоенной Норвегии.

Ночь с 25 на 26 сентября 1972 г., когда подсчитывались голоса после референдума, стала временем мучительного и напряженного ожидания для всех, кого волновал этот вопрос. Наконец, стрелка остановилась на цифре 53,5% в секторе «против».

Норвегия впервые подала заявку на членство в ЕС в апреле 1962 г., а затем вновь в июле 1967 и июне 1970 г. В сентябре 1972 г. проводился референдум, предметом которого было соглашение о членстве в Европейском сообществе, подписанное правительством в январе предыдущего года. Но вначале Норвегия не проявляла большого интереса к вступлению в эту организацию, ее мало заботили проблемы экономической интеграции или позитивные аспекты членства в ЕС. Ее поведение определялось отношениями других стран—участниц ЕАСТ с Европейским сообществом; кроме того, ее беспокоили предполагаемые негативные экономические последствия в том случае, если она останется за рамками сообщества. Первая норвежская заявка была подана лишь после того, как аналогичный шаг в 1961 г. предприняли Великобритания и Дания. Эта попытка ни к чему не привела, так как в начале 1963 г. президент Франции Шарль де Голль сказал британцам «нет». Вторая попытка последовала в 1967 г., после того как Британия вновь подала заявку на вступление, а третья — через три года, когда отставка де Голля открыла дверь в ЕС британцам и датчанам.

Вопрос о вступлении в ЕС вызвал настоящую бурю в норвежской политической жизни. Расклад голосов в стортинге, когда он принимал решение о подаче заявок, слабо отражал реальные настроения в стране: 113 против 37 в 1962 г., 132 против 17 — в 1970 г. Когда в 1971— 1972 гг. конфликт разгорелся в полную силу, лишь «Хёйре», Партия центра и Социалистическая народная партия избежали внутренних разногласий: первая была за вступление в ЕС, две другие — против. В «Венстре» и Христианской народной партии голоса разделились пополам. На чрезвычайном общенациональном съезде Рабочей партии летом 1972 г. в подавляющем большинстве оказались сторонники вступления в ЕС. Аналогичная ситуация сложилась и на чрезвычайном съезде ЦОПН. Тем не менее и среди членов партии, и в профсоюзах существовали глубокие разногласия, и оппоненты создали «Информационный комитет рабочего движения против ЕС» (АИК), чтобы еще активнее развернуть агитацию против вступления. Промышленники были в основном за вступление; фермеры и рыбаки — однозначно против.

Дискуссии по поводу вступления в ЕС занимали главное место в норвежской политике с осени 1969 по сентябрь 1972 г. Обе стороны создали национальные комитеты. Крупнейшим и наиболее активным было «Народное движение против ЕС», насчитывавшее 110 тыс. членов. Своим происхождением оно обязано учреждению аналогичных, но более скромных организаций 10 лет назад. Движение «Да — ЕС» возникло позже и не смогло в такой же степени мобилизовать сторонников вступления в Сообщество. Но обе стороны вели кампанию одинаковыми методами: привлекали новых членов, используя газеты, листовки, обращения, плакаты и митинги. Ни один из аргументов не был оставлен без внимания, обе стороны использовали в своих интересах даже такие национальные символы, как флаг и гимн. И те и другие в своих выступлениях делали упор на национальные интересы. Противники ЕС пускали в ход лозунг «Нет — распродаже Норвегии», а сторонники провели «акцию мира» в Телавоге, вестланнской деревне, которую во время войны нацисты сровняли с землей. В споры по поводу вступления в ЕС втягивались соседи, коллеги по работе, члены семьи. Обсуждение этого вопроса привело к падению двух правительств. Буржуазный кабинет во главе с Пером Бортеном из Партии центра ушел в отставку в марте 1971 г., поскольку партии, входившие в коалицию, не смогли договориться об общей линии по этому вопросу. Сменившее его правительство НРП подало в отставку (как пообещал еще в августе премьер-министр Трюгве Браттели) после сентябрьского референдума 1972 г., когда победили противники вступления в ЕС.

Подсчет голосов, поданных на референдуме, происходил в ночь с 25 на 26 сентября. Результат был таков: 53,5% голосов «против» и 46,5% «за». Некоторые истолковали его как первый с 1945 г. случай отхода Норвегии от политики «интернационализма». Но в негативном исходе голосования проявилась преемственность политического курса и настроений общества. Идеи нейтралитета, изоляционизма и национального развития традиционно пользовались в стране сильной поддержкой. Норвегия была «интернационалистом поневоле», она участвовала в процессе интернационализации без особого желания. А если без международного сотрудничества нельзя было обойтись, атлантическая ориентация пользовалась явным предпочтением перед континентальной. В отношении членства в ЕС противоборство шло между скептиками и явными противниками. Мало кто с энтузиазмом относился к объединенной Европе: ее наднациональный характер выглядел скорее угрожающим, чем соблазнительным. «Участие» привлекало немногих, «автономия», наоборот, казалась неоспоримым благом.

Движение против интернационализации сливалось с другими. В ходе референдума заявила о себе модель «периферии против центра». В четырех центральных округах Эстланна — Осло, Акерсхусе и Бюскеруде — большинство проголосовало «за». Три округа на севере Норвегии (Нурланн, Тромс и Финмарк), а также Мёре и Румсдаль, дали более 70% голосов «против». Результаты референдума четко обозначили разделение страны по экономической линии: противников вступления было больше всего в сельскохозяйственных и рыболовецких районах, а «за» голосовали, как правило, те области, где были развиты промышленность и сектор услуг. В целом складывается следующая картина: работники, занятые в первичном секторе экономики, и жители окраин считали, что членство в ЕС угрожает их экономическому положению и эгалитарным традициям, и потому боролись за сохранение полной самостоятельности страны, которое гарантировало продолжение политики отраслевого и регионального выравнивания. Результат референдума можно рассматривать как подтверждение традиционно сильного влияния первичного сектора экономики и окраинных районов на политический процесс в Норвегии.

Но альянс противников ЕС черпал силы и из других источников. Кампания вокруг вступления во многом была борьбой рядовых людей против «истэблишмента»: это было «восстание» рабочих против бизнесменов-собственников и капитализма; избирателей против политических лидеров; народа против властей; противостояние между поколениями — радикальной молодежью и буржуазно настроенными отцами. Таким образом, в ходе борьбы за членство в ЕС подспудный антагонизм и конфликты в норвежском обществе вышли наружу. Эти противоречия редко отличались остротой в послевоенную эпоху экономического подъема и политического согласия. Борьба из-за ЕС стала катализатором социально-политических конфликтов в Норвегии и возвестила о наступлении периода роста политической напряженности[12].

Наше изложение событий с конца Второй мировой войны до 1972 г. основывалось на посылке, что это был относительно беспроблемный этап в экономической, социальной и политической жизни Норвегии по сравнению с предыдущим и последующим периодами. В нашем анализе послевоенный период предстает как время мощного, стабильного экономического роста и становления общества всеобщего благосостояния, основанного на этом росте и на роли государства, стремившегося к сотрудничеству и согласию при распределении накопленных богатств. Повышение благосостояния способствовало более равномерному распределению доходов среди разных групп населения и некоторому сглаживанию социальных различий в обществе. Национальное единство ни разу не подверглось серьезному испытанию, а процесс общенациональной интеграции усилился благодаря более тесным контактам и лучшему взаимопониманию между городом и деревней, а также росту центристских тенденций в политике. Одновременно Норвегия все активнее включалась в международное сотрудничество.

Период после Второй мировой войны по многим важным аспектам резко отличается от межвоенных лет. Это было время стабильного роста, полной занятости, социальной защищенности и стабильности политической системы в целом. Можно, конечно, утверждать, что это было время радикальных перемен. Мы, однако, предпочли сделать основной упор на элементах преемственности в экономической, социальной и политической жизни Норвегии. Важные характерные черты послевоенного демографического развития страны проявились уже в 1930-е гг. Промышленный рост, который обычно рассматривается как послевоенный феномен, начался еще в ходе кризиса первой половины 1930-х гг. и набирал скорость на протяжении всего десятилетия. Война и германская оккупация несомненно нанесли стране огромный ущерб, но одновременно они стали и стимуляторами экономического подъема.

Двадцатилетнее господство Рабочей партии в политической жизни Норвегии после Второй мировой войны опиралось на увеличение численности ее сторонников среди избирателей, представлявших первичный сектор экономики, и крупные победы на выборах 1927 и 1933 гг. Период увлечения партии антипарламентаризмом и революционной идеологией оказался недолговечным, и к середине 1930-х гг. она сплотила ряды, играя по правилам политической демократии и используя символы нации — флаг, гимн и т.д. Противостояние между блоками социалистических и буржуазных партий смягчилось после заключения в 1935 г. Антикризисного соглашения между НРП и Крестьянской партией и умеренным курсом первой после ее прихода к власти. Позднее это взаимопонимание укрепилось благодаря возникшему в годы войны национальному единству и согласованной со всеми политическими партиями «Общей программе» 1945 г.

Активная роль государства также проявилась еще в межвоенные годы. Согласно программе Рабочей партии, государство брало на себя главную ответственность за развитие промышленности, обеспечение занятости и регулирование циклов экономической активности. Получили развитие идеи об управлении экономикой и реструктуризации промышленности методами «институционального» планирования. В их пользу говорил и опыт государственного управления производством в Западной Европе и Соединенных Штатах во время Второй мировой войны. Основы послевоенного государственного регулирования были заложениы в 1930-е гг., прежде всего путем организации сбыта в первичном секторе экономики. Сотрудничество этого сектора с государством и саморегулирование, осуществляемое через его собственные организации, стало этапом на пути к «корпоративной» государственной системе. Рост взаимопонимания между работниками и работодателями, приведший к заключению «Основного соглашения» 1935 г., также способствовал сотрудничеству и согласию в государстве. Послевоенное становление общества всеобщего благосостояния также можно в некоторой степени рассматривать как продолжение социально-политического курса, начавшегося после прихода к власти нового правительства и улучшения экономической ситуации в середине 1930-х гг.

Буквально слово «послевоенный» означает лишь «то, что случилось после войны». Это слово получило широкое распространение в качестве нейтральной характеристики периода. Но по мере того как после окончания войны проходило все больше времени, это определение стало выглядеть не столь убедительным. Те, кто им пользуются, редко объясняют, что они имеют в виду. Однако оно все больше становилось синонимом периода, характеризующегося, как никакой другой, мощным и неуклонным ростом, политической стабильностью и согласием. Однако при анализе послевоенного периода выявляется его тесная связь с межвоенными годами. С этой точки зрения вполне логично утверждать, что «послевоенная эпоха» началась в середине 1930-х гг. В буквальном истолковании этого выражения мы все еще живем в «послевоенную эпоху» — после Первой мировой войны. Лишь новая война превратила предыдущий послевоенный период в «межвоенный». Но большинство сегодня согласны с тем, что наше время — последние два десятка лет — отмечены гораздо большими проблемами и конфликтами, чем первые двадцать пять лет после окончания Второй мировой войны, а значит, довольно четко отличается от них. Если мы по-прежнему связываем выражение «послевоенная эпоха» с периодом роста, то можно также утверждать, что эта эпоха закончилась. И тогда невольно возникают следующие вопросы: когда она закончилась? Как это случилось? Почему развитие общества в ряде важных аспектов пошло в новом направлении?

Историки, как правило, проявляют большую осторожность при исследовании периода, в котором они сами живут. Они видят «соперничество» различных тенденций развития, претендующих на первостепенное значение и внимание со стороны ученых. Неизвестно, как будут развиваться события и какие из этих тенденций окажутся «победителями». Историки предпочитают сохранять определенную дистанцию между собственным настоящим и периодом, о котором они пишут,— так легче понять характер эпохи и направление будущего развития.

С позиций сегодяшнего дня представляется, что 1972—1974 гг. стали поворотными с точки зрения экономического роста и государства всеобщего благосостояния, которые и составляют в наших глазах образ послевоенной эпохи. Первой и, вероятно, важнейшей чертой является прекращение роста в промышленности. Причиной этого стал мировой экономический кризис, вызванный резким повышением цен на нефть Организацией стран—экспортеров нефти (ОПЕК) в 1973 г. Экономический спад усугубился общим структурным кризисом в промышленности западных стран. Это привело к возникновению долгосрочных проблем в норвежской промышленности в целом и в судостроительной отрасли в частности. После 1974 г. в течение 8 следующих лет промышленное производство падало, а занятость в этом секторе экономики сократилась на 20%.

Однако все это было не столь уж драматично, так как в то время новым фактором роста норвежской экономики стала североморская нефть. К 1984 г., после 10 лет существования, нефтяной сектор давал почти 20% общенационального объема производства[13]. Кроме того, в этот период проводилась широкомасштабная антициклическая политика при одновременном росте государственного сектора. Однако с конца 1970-х гг. в течение нескольких лет имело место сокращение ВНП. Норвегии пришлось смириться с ростом безработицы. В 1983 г. число людей, ищущих работу, составило 70 тыс., и эта цифра продолжала увеличиваться. По сравнению с 1950—1960-ми гг. проблем в области занятости стало больше из-за увеличения численности людей, впервые вступающих на рынок труда, а также работающих женщин и подрабатывающих студентов.

Морская платформа «Оушен викинг», пробурив скважину нефтяного месторождения «Экофиск» в декабре 1969 г., положила начало «нефтяной эре» в Норвегии. К 1984 г. нефтяной сектор давал почти 20% ВНП. В 1970-х гг. нефть стала основой не только развития общества всеобщего благосостояния, но и проведения антициклической политики, а также чрезвычайно высокого уровня расходов, который позднее породит огромные проблемы.

Есть множество оснований утверждать, что безработица в основном ударила по тем же группам, что и в межвоенные годы — молодым, неквалифицированным, пожилым работникам и жителям периферийных территорий. В 1980-х гг. долговременная безработица неуклонно росла[14], а многие молодые люди вообще не могли найти работу. И все же по сравнению с межвоенным периодом уровень безработицы был намного ниже, а службы социальной поддержки работали гораздо лучше.

В 1970-е гг., несмотря на рецессию и экономическую нестабильность, продолжался неуклонный подъем общества всеобщего благосостояния. Амбиции властей в социальной сфере были не меньше, если не больше, чем когда-либо, а растущие нефтяные доходы позволяли легко их финансировать. В Норвегии в эти годы был разработан всеобъемлющий закон об условиях труда; произошла либерализация правил выплат пособий по болезни; мощными темпами развивались учреждения здравоохранения и социального обеспечения; был снижен пенсионный возраст; проводилась политика поддержки экономики регионов; был принят план радикального повышения доходов в сельском хозяйстве, призванный раз и навсегда уравнять промышленных и сельскохозяйственных работников. Занятость в социальной сфере продолжала увеличиваться благодаря институциональному развитию и общему повышению уровня услуг, предоставляемых местными властями.

Тем не менее можно утверждать, что именно в 1970-е гг. общество всеобщего благосостояния достигло наивысшей точки развития. Позже начали проявляться признаки его свертывания: условия предоставления государственных займов на приобретение жилья и образование ухудшились; в области здравоохранения все больше внедрялись платные услуги; власти повысили плату и за другие виды социального обслуживания. Но прежде всего росло и растет число людей, оказавшихся за рамками социального обеспечения, а общество не в состоянии выработать новые механизмы повышения благосостояния, чтобы исправить эту ситуацию. Развитие служб здравоохранения и социального обеспечения для пожилых людей не поспевает за ростом их числа, при этом особенно растет число тех, кто нуждается в профессиональном уходе. Размер пенсий во многих случаях недостаточен. Молодежь и безработные часто не получают пособий. Койко-мест в больницах не хватает — на них появились длинные очереди. Возможности для борьбы с быстро распространяющимися «социальными недугами» — алкоголизмом, наркоманией и преступностью — едва ли можно назвать адекватными. Все больше и больше людей обращаются за финансовой помощью в общенациональные службы — а ведь они изначально предназначались для тех немногих, кто окажется за рамками социального обеспечения. Вполне вероятно, что социально-экономическое неравенство в обществе также растет.

Примерно с 1970 г. политическая стабильность также начала постепенно исчезать. В 1970—1980-х гг. межпартийные различия стали размываться. Норвежский избиратель проявлял куда меньше лояльности к «своей» партии. Тем не менее четко прослеживаются три основные тенденции.

Первая состоит в возрождении левого крыла в норвежской политике. После того, как в обществе разгорелся конфликт из-за вступления в ЕС, был создан альянс между Социалистической народной партией, представителями Коммунистической партии Норвегии и противниками «Общего рынка» в рядах НРП. Первоначально названный «Социалистический избирательный союз», альянс позднее превратился в Социалистическую левую партию (СЛП). На выборах 1973 г. она получила 11% голосов и 16 мест в стортинге. Уже к 1977 г. СЛП потеряла многих сторонников, но в конце 1980-х гг. вновь вернулась на политическую арену, привлекая избирателей лозунгами в защиту традиционных идеалов общества всеобщего благосостояния и радикальными экологическими требованиями.

Другим заметным явлением стало укрепление норвежских политических партий на правом фланге. Впервые это проявилось в ощутимых успехах «Хёйре» на выборах 1977 и 1981 гг. Партия получила 32% голосов и 53 мандата, на время почти сравнявшись в этом отношении с НРП. Затем вперед выдвинулась Партия прогресса (основанная в 1972 г. под названием «Партия Андерса Ланге»). В 1989 г. она получила 13% голосов. Усиление правых настроений можно рассматривать как естественную реакцию на мощный рост государственного сектора, «уравнительные» процессы в рамках общества всеобщего благосостояния и высокий уровень налогообложения.

Третья тенденция состоит в ослаблении центристских сил в норвежской политической жизни. «Венстре» раскололась по вопросу о членстве в ЕС. Положение Партии центра и Христианской народной партии после конфликта из-за ЕС, напротив, укрепилось. Но в дальнейшем они также стали терять поддержку.

«Однопартийное государство» рухнуло после того как НРП в 1960-е гг. лишилась большинства в парламенте. В 1970—1980-е гг. уровень ее поддержки по сравнению с эпохой расцвета снизился на 5—10%. С ростом внутрипартийных разногласий и политической поляризации режим парламентского большинства уступил место правительству меньшинства[15].

Вполне естественно рассматривать политическую стабильность и растущее согласие в обществе в 1950—1960-х гг. как свидетельство приверженности главным ценностям общества всеобщего благосостояния и поддержки основных элементов государственного регулирования.

Для 1960-х и большей части 1970-х гг. была характерна вера в способность государственного сектора выполнять свои функции в социальной сфере и в управлении экономикой. Однако затем усилились разногласия по поводу базовых ценностей системы социального обеспечения, люди стали скептичнее относиться к экономической мощи государства благосостояния и его способностям в управленческой сфере. Господствующим настроением стал пессимизм.

Сегодня проблемы, связанные с обществом всеобщего благосостояния, очевидны каждому. Все чаще возникают вопросы: не слишком ли далеко зашел процесс перераспределения? действительно ли система соцобеспечения служит выполнению своих задач? должно ли и может ли общество сохранять ее в полном объеме? Предполагаемый рост числа пожилых людей в ХХ1 в. вызывает сомнения относительно возможности финансировать деятельность «Народного страхования» (Folketrygden) — систему всеобщих пособий, представляющую собой основу общества благосостояния. И наконец, под вопросом остается роль государственного сектора. Размеры и всесилие бюрократии у многих вызывают большое недовольство. Скептицизм и сомнения существуют и в отношении способности властей эффективно управлять ресурсами общества. Возникает вопрос, а не является ли сам государственный сектор одной из причин отсутствия роста и ощутимых успехов в экономике и мире бизнеса? Сторонники этой точки зрения видят решение проблем в сокращении государственного сектора: рыночные механизмы и частная инициатива выдвигаются в качестве альтернативы коллективным решениям, принимаемым на государственном уровне. Другие в качестве основы сохранения «подлинного» общества всеобщего благосостояния рассматривают высокий уровень общественного потребления. Для них решение заключается в перестройке деятельности государства в соответствии с новыми потребностями и задачами.

Наряду с прекращением развития общества всеобщего благосостояния, ростом политической поляризации и реакцией на расширение государственного сектора все большее давление стала испытывать сама система управления. 1970-е гг. представляют собой период особо активных действий в сфере планового управления экономикой. Когда подъем сменился спадом, в обществе еще царил оптимизм относительно способности властей справиться с проблемами. Против рецессии были применены антициклические меры, разработанные согласно учению Кейнса образца 1930-х гг., которое постепенно завоевало поддержку большинства политических партий Норвегии. Государство должно использовать свои финансовые ресурсы для поддержания спроса в ожидании начала нового цикла активности. Эта теория впервые была применена на практике в столь широких масштабах. За счет нефтяных доходов вводились всеобщие гарантии, оказывалась поддержка акционерным обществам, выдавались займы для поддержания ликвидности и субсидии на заработную плату для пострадавших секторов промышленности и фирм. Одновременно государство добивалось нового, более тесного сотрудничества и согласия в обществе. Финансовая поддержка государства должна была обеспечить рост доходов предприятий, необходимый для выплаты зарплаты. Попыткой поддержания заработной платы на прежнем уровне при одновременной борьбе с инфляцией стали «пакеты Клеппе», названные по имени министра финансов Пера Клеппе. Методом достижения этой цели являлось сотрудничество между партнерами под руководством государства.

Управленческая политика 1970-х гг. не увенчалась успехом. Она позволила лишь на время поддержать экономическую активность, а с ней и занятость. Но от антициклической политики быстро пришлось отказаться, когда стало очевидно, что в международном масштабе рецессия продолжается дольше, чем ожидалось. Однако даже за то короткое время, что она проводилась, эта политика успела затормозить осуществление необходимых перемен и способствовала резкому повышению заработной платы в Норвегии. Тем самым она продемонстрировала скорее ограниченность, чем возможности регулируемой экономики. Кроме того, крах антициклической политики во многом означал и провал теории, которую практически полностью разделяли экономисты и политики в течение 30—40 лет. Эти неудачи усилили общий скептицизм относительно возможностей плановой экономики как таковой. Впервые были высказаны большие сомнения в ценности государственной системы сотрудничества и согласия. Совместима ли она вообще со сбалансированным экономическим развитием? Может быть, государство, стремящееся к сотрудничеству и согласию, — это система, при которой все больше и больше преимуществ получают организованные «группы интересов»? Возможно, эта система подходит для распределения «плодов» роста, но не для обеспечения самого роста или справедливого раздела скудных ресурсов. Таким образом, ход событий продемонстрировал ограниченную эффективность планирования, а также наглядно показал и чрезвычайную зависимость Норвегии от мировой экономики. Неудивительно, что в 1990-е гг. вопрос о вступлении в ЕС вновь стал главным в норвежской политике. Однако традиционные настроения были все еще сильны, и на новом рефрендуме норвежцы, как и в 1972 г., сказали «нет».

Центр споров о политической идеологии в 1970—1980-е гг. сместился от чуть ли не всеобщей веры в государство и его управленческий аппарат к широкой поддержке частного предпринимательства и рыночных механизмов. Однако, как показывает международный опыт, многие сложные проблемы, с которыми сталкивается общество всеобщего благосостояния, невозможно разрешить без серьезного государственного вмешательства. Другим вопросом того же порядка является состояние окружающей среды — в будущем он приобретет жизненно важное значение. В этой связи возникают более масштабные управленческие проблемы, чем те, что традиционно связывались с развитием общества всеобщего благосостояния. Благосостояние основывается на эффективном управлении скудными ресурсами. И тот самый рост, что создал основу благосостояния, теперь представляет для него серьезную угрозу. Качнется ли маятник вновь в обратном направлении — к «большей роли государства» и «большему регулированию»? А если так, то что это будет за государство, и что за регулирование?

Историк стремится понять и объяснить, как развивалось общество в прошлом. Но картина, нарисованная историком, неизменно является лишь одной из версий прошлого. Историю никогда не удается написать раз и навсегда: она вновь и вновь переписывается. Историки, изучающие недавний период — их еще иногда называют специалистами по современной истории, — должны быть готовы к тому, что их «история» переписывается чаще, чем у их коллег, которые занимаются изучением более ранних событий. Мы рассказали о том, как развивалась историография «послевоенной эпохи» в Норвегии, показали, как сначала упор делался на восстановление, потом на радикальные перемены, и, наконец, на элементы преемственности. Именно эту точку зрения о преемственности мы поставили во главу угла — преемственности между периодом после 1945 г. и предшествующими годами. Но в то же время мы подчеркнули и разрыв между этим периодом и десятилетиями, что пришли ему на смену.

Что окажется в центре внимания будущих историков, когда они выступят со своими версиями развития Норвегии в послевоенный период? Неизвестно. Ведь, помимо прочего, это будет зависеть от мировоззрения самих историков, от их анализа событий 1970—1980-х гг. и, не в последнюю очередь, от перспектив социального, экономического и политического развития. Повышенное внимание к проблемам современности может привести к подчеркиванию «разрыва», который наблюдался между периодом роста общества благосостояния и событиями 1970—1980-х гг. Если так, то это укрепит мнение о послевоенном периоде как уникальном промежутке в недавней истории Норвегии. Такая интерпретация отразится и на концепциях перехода от межвоенного периода к послевоенному, так что и здесь разрыв покажется более резким. Это, в свою очередь, может привести к тому, что мы охарактеризовали как перспективу радикальных перемен.

Но не исключен и противоположный ход событий. Проблемы последнего десятилетия вдохновят историков на дальнейшие исследования периода 1940—1960-х гг. Происхождение нынешних проблем будут искать именно в рамках того периода, который считался фактически беспроблемным. Возможно, социальные условия в «послевоенную эпоху» не были уж настолько гармоничными, как мы предполагали? Подобные исследования будут направлены на выявление преемственности между послевоенными годами и сегодняшним днем, но эта преемственность будет основана на иных предпосылках, чем те, из которых исходили мы.

Историческая перспектива — это средство, с помощью которого историки стремятся упорядочить и понять прошлое. Предлагаемые варианты отражают различные интерпретации историками одной и той же исторической действительности, а также тот факт, что наше понимание истории постоянно развивается.