Документальные рассказы известного историка, члена-корреспондента РАН Петра Петровича Черкасова — итог его многолетних исследований в архивах России и Франции. Автор книги — замечательный рассказчик, а потому его герои, среди которых Екатерина II и Николай I, Юрий Андропов и Анджей Вайда, советские диссиденты и разведчики, — люди живые, со своими страстями, достоинствами и слабостями.
Книга П. П. Черкасова несомненно привлечет всех, интересующихся историей и людьми, ее делающими.
1.0 — создание
Февраль 1956 года. Солнечный, морозный день. Воинский зал ожидания на железнодорожном вокзале в Туле. Пять-шесть транзитных пассажиров-военнослужащих томятся в ожидании своих поездов.
Наша семья перебирается из Солнечногорска Московской области к новому месту службы отца, в город Козельск, куда он переведен в 87-ю гвардейскую стрелковую Перекопскую дивизию. В Туле у нас пересадка. До отправления нужного поезда остается несколько часов. Родители отлучились в город за какими-то покупками, пообещав вернуться через час-полтора. Я, десятилетний мальчишка, оставлен сторожить чемоданы. Мне приказано не двигаться с места и не вступать в разговоры с незнакомыми людьми.
Все время нетерпеливо посматриваю на висящие в зале квадратные настенные часы. Кажется, что минутная стрелка движется слишком медленно. Не заметил, как рядом со мной на деревянную скамью опустился сухонький старичок в дубленом полушубке. С ним небольшой чемоданчик. Меня поразило, что на голове у старика вместо положенной по сезону шапки бескозырка с гвардейскими (георгиевскими) лентами и надписью золотыми буквами — «ВАРЯГЪ». Изумление достигло крайней степени, когда мой неожиданный сосед снял полушубок (в зале было тепло) и взору моему явилась матросская форма, украшенная двумя наградами. Одну из них я сразу же распознал, — все же офицерский сын, — медаль «За отвагу». Для детей первого послевоенного поколения, особенно тех, кто рос в гарнизонах, эта награда не была редкостью. Многие, прошедшие войну, имели такую медаль. Но рядом с медалью «За отвагу» на матроске у старика красовался георгиевский крест, и это поразило меня еще больше, чем его бескозырка. Я сразу же забыл и про охраняемые мною чемоданы, и про родителей. Моим вниманием всецело завладел этот таинственный, словно явившийся из далекого прошлого, старик.
Заметив мой интерес, он обратился ко мне:
— Ну, давай знакомиться. Как тебя зовут? Сколько тебе лет? Почему ты здесь один?
Выслушав мои объяснения, старик сказал:
— Оказывается, мы с тобой тезки. Меня зовут Петр… (отчество я не запомнил). Я матрос с крейсера «Варяг». Слышал о таком?
— Конечно, — с поспешной горячностью ответил я. — Кто же не знает про «Варяг»?! Я про это и кино видел (после войны на экраны вышел художественный фильм о подвиге «Варяга» с Борисом Ливановым в роли капитана I-го ранга Руднева; этот фильм, как и «Адмирал Ушаков» или «Суворов», не говоря уже о «Падении Берлина» или «Сталинградской битве», часто «крутили» в военных гарнизонах).
— Ну, а я возвращаюсь домой с могилы нашего командира. Мы, оставшиеся в живых, собираемся там каждый год, в день гибели «Варяга». Ведь Всеволод Федорович Руднев похоронен здесь, в Тульской области. Хочешь, я расскажу тебе о том, как чудом остался жив?
Разумеется, я был весь внимание.
Старый матрос начал издалека, — с того, как крейсер «Варяг» вышел из Порт-Артура и оказался в корейской бухте Чемульпо, как вражеская эскадра заблокировала выход в открытое море, как японский адмирал потребовал от командира «Варяга» спустить русский флаг и сдаваться, как офицеры, поддержанные командой, решили принять неравный бой.
Группа матросов крейсера «Варяг» на палубе парохода «Святой Николай» по пути из Одессы в Севастополь (март 1904 г.)
Признаться, из того рассказа у меня мало что осталось в памяти. Зато навсегда запомнился эпизод, связанный с чудесным спасением моего вокзального знакомого от неотвратимой, казалось, гибели.
Старик сказал, что на «Варяге» он служил кочегаром и потому не мог видеть, что происходило там, «наверху». Его задача — бесперебойно подавать уголь в топку. Он даже не успел узнать о решении командира затопить поврежденный в бою корабль. К тому времени кочегар был уже без сознания, получив тяжелое ранение в результате прямого попадания японского снаряда, пробившего обшивку «Варяга» в районе машинного отделения. Он лежал, засыпанный углем, без признаков жизни.
А в это время команда покидала тонущий корабль, пересаживаясь на шлюпки.
— Так бы и ушел я под воду, если бы не мой пёсик… (кличку собаки я, увы, не запомнил. —
— А что же дальше? — нетерпеливо спросил я старого матроса.
— А что дальше… — задумчиво повторил он. — Сам я, конечно, ничего не помню. Очнулся только в лазарете. Оказалось, что всю оставшуюся в живых команду «Варяга» подняли на иностранные военные корабли, находившиеся в бухте Чемульпо. Там раненым оказали необходимую помощь. Сам я попал в лазарет на французский крейсер, где меня и выходили. Между прочим, французы отказались передать нас японцам в качестве военнопленных, на чем те настаивали.
— А как же ваша собака?..
— Не волнуйся, она не погибла. Ее тоже сняли с «Варяга». Мои товарищи уговорили французов принять ее на борт, рассказав им, что она спасла жизнь матросу. А когда я встал на ноги, мы встретились с ней вновь, и вместе вернулись на родину, совершив продолжительный морской переход.
Старик что-то рассказывал мне и о дальнейшей судьбе своего четвероногого друга-спасителя, и о себе, но все это, увы, не сохранились в моей памяти. Зато я живо представлял себе картину гибели «Варяга», сопоставляя только что услышанный рассказ с кадрами неоднократно пересмотренного мною фильма «Крейсер “Варяг"».
Я и не заметил, как вернулись родители, с удивлением взиравшие на моего нового друга. Увидав перед собой офицера и поняв, что это мой отец, старик встал, вытянулся, надел лежавшую рядом бескозырку, приложил к ней правую руку и по всей форме представился:
— Товарищ майор, матрос крейсера 1-го ранга «Варяг» Петр…, следую по месту жительства в город… Московской области.
— Ну что ты, отец, рапортуешь мне. Я ведь не военный комендант. Это я должен приветствовать героя «Варяга», — смущенно произнес мой суровый родитель, обнимая старика за плечи.
Они о чем-то еще некоторое время поговорили, пока голос из громкоговорителя не объявил о посадке на московский поезд. Георгиевский кавалер засуетился, натянул на себя полушубок и стал прощаться, пожелав мне, как полагается в таких случаях, «хорошо учиться и слушаться родителей». Отец проводил его до вагона и вернулся. Вскоре объявили посадку и на наш поезд.
Эта случайная встреча навсегда запечатлелась в моей памяти. Уже в зрелые годы, став профессиональным историком, не раз подумывал я о том, что надо бы попытаться установить личность встреченного мною матроса с легендарного крейсера. Однако всякий раз находились какие-то другие, более неотложные дела. И все же однажды я собрался-таки и отправился в библиотеку Института научной информации по общественным наукам (ИНИОН), заказал там старые газеты и соответствующую литературу.
Выяснилось, что о «Варяге» у нас вспомнили лишь в годы Великой Отечественной войны. Вскоре после ее окончания сняли, как я уже говорил, художественный фильм на эту тему. В 1947 году восстановили разрушенную в тридцатые могилу контр-адмирала В.Ф. Руднева у деревни Савино в Тульской области, установили на ней чугунное надгробие, у которого с тех пор ежегодно 9 февраля (день гибели «Варяга») собирались уцелевшие «варяжцы».
Имение, в котором легендарный командир «Варяга» провел последние годы жизни, заботясь, по мере возможностей, о местных крестьянах, его «благодарные» земляки сожгли дотла еще в начале 1920-х. Семья Руднева в годы Гражданской войны вынуждена была искать спасения на чужбине, во Франции. Его старший сын, Николай Всеволодович, рискнул вернуться на родину лишь после Второй мировой войны. Ему, можно сказать, повезло. Он не только не был посажен или сослан, как многие тогдашние репатрианты, но даже обласкан советским режимом, неожиданно вспомнившим об исторических традициях.
В 1954 году было решено отметить полувековой юбилей подвига «Варяга». Девятого февраля был издан указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении 15 разысканных матросов крейсера «Варяг» медалью «За отвагу». Впоследствии найдутся еще около тридцати остававшихся в живых «варяжцев». Они тоже получат советские награды. Именно тогда, в 1954 году, медаль «За отвагу» появилась и на груди встреченного мною на вокзале в Туле бывшего кочегара с «Варяга».
Просматривая список награжденных, я обнаружил в нем только одного человека по имени Петр. Им оказался Петр Егорович (Григорьевич) Поликов. Дальнейшие розыски позволили уточнить, что он действительно был на крейсере кочегаром. Никакого другого представителя этой исчезнувшей теперь флотской специальности среди оставшихся в живых «варяжцев» не было.
Сведения о Поликове крайне скупы. Известно, что, по крайней мере, с конца 1920-х годов, Петр Егорович проживал в городе Электрогорск Московской области, где в течение тридцати лет проработал слесарем на тепловой электростанции. Это совпадает с тем, что «мой» матрос с «Варяга» возвращался из Тульской области в Московскую.
К сожалению, фотографии Петра Поликова мне найти не удалось, да я и не узнал бы его спустя полвека. Зато мне попалось групповое фото восьми матросов с «Варяга», сделанное во время их возвращения в Россию весной 1904 года. На этом фото есть девятый персонаж — небольшая собачка (или щенок?). Не берусь утверждать, что это тот самый спаситель кочегара Поликова (а, может, и сам молодой Поликов есть на фото?), но я уже не сомневаюсь, что именно с ним свела меня судьба в феврале 1956 года в зале ожидания на железнодорожном вокзале в Туле.
Почему я об этом вспомнил сейчас?
Рассказанный эпизод — один из тех, что, безусловно, повлиял на мой профессиональный выбор. Здесь можно назвать два важных фактора — времени и места. Родился я через полгода после окончания Великой Отечественной войны, живая память о которой сопровождала меня все детские и юношеские годы. Участниками войны были мои отец и мать. Рос я и формировался в окружении их фронтовых друзей, в большинстве своем москвичей.
Из Москвы, где я родился и жил пять с половиной лет, отца перевели по службе в Подмосковье, в район Солнечногорска. Там, на берегу Сенежского озера, дислоцировался тогда учебный танковый полк Академии бронетанковых войск им. И. В. Сталина (впоследствии — им. Р. Я. Малиновского), где на танкодроме проходили практику слушатели академии, будущие старшие командиры-танкисты. До сих пор помню наш тогдашний почтовый адрес — в/ч 77139.
Обширная территория, на которой размещался полк со всеми своими службами, включая танкодром, автодром, два стрельбища и самое интересное для нас, мальчишек, — свалку немецкой трофейной техники, была закрыта для посторонних. Зато мы, гарнизонные дети, пользовались полной свободой на этой территории, считая ее своей заповедной зоной. Мы знали, что в этих местах в конце 1941 года шли ожесточенные бои. Отсюда и трофейная техника — разбитые пушки, самоходки, танки, бронеавтомобили, грузовые и легковые автомобили и мотоциклы. Все это собрали здесь после окончания войны по окрестностям Солнечногорска.
Бродя по лесным массивам, окружавшим гарнизон, мы нередко находили в сохранившихся с войны траншеях, окопах и блиндажах покрытые ржавчиной покореженные пулеметы, автоматы и винтовки, пробитые пулями и осколками немецкие и советские каски, неразорвавшиеся снаряды и россыпи патронов. Иногда мы разводили костры и пытались устраивать фейерверки, бросая в огонь патроны. К счастью, никто не пострадал, зато громкие хлопки от разрывавшихся патронов привлекли внимание полкового начальства, которое положило конец нашим опасным забавам.
А однажды в гильзе от пулеметного патрона мы нашли в одном из дотов прощальную записку, оставленную защитниками этого оборонительного сооружения. В записке перечислялись едва читаемые фамилии наших бойцов — три или четыре. Мы передали записку полковнику Попову, командиру нашего полка, за что он нас поблагодарил, но потребовал не шастать по заброшенным блиндажам и траншеям и тем более не собирать боеприпасы.
Тогда я, конечно, и понятия не имел, что Солнечногорск в декабре 1941 года освободила от немцев 20-я армия генерала Власова, который, как известно, полтора года спустя, летом 1942-го, стал предателем. Зато помню, что в разговорах офицеров-фронтовиков иной раз упоминались какие-то «власовцы», которых, почему-то, ненавидели пуще немцев. Сталкиваться с ними приходилось и моему отцу. Впоследствии он рассказывал, что власовцы, как и бандеровцы, в ходе освобождения Украины в 1943–1944 годах нередко нападали на наши обозы, склады и медсанбаты. По его словам, и тех и других, в отличие от немцев, в плен обычно не брали, уничтожали на месте.
Почти пять лет, проведенных в подмосковном военном гарнизоне «Сенеж», стали первой ступенькой, пробудившей у меня интерес к истории. В то время интерес этот был связан прежде всего с событиями Великой Отечественной войны, участники которой составляли окружение нашей семьи.
Следующий этап формирования моей «исторической» ориентации связан с двухлетним проживанием в древнем Козельске Калужской области, куда в 1956 году был переведен по службе мой отец (память сохранила и тот почтовый адрес — в/ч 34415«ж»). Там, в Козельске, под влиянием рассказов о его героической семинедельной обороне от хана Батыя в 1238 году, мы с моими новыми друзьями пытались в летние каникулы проводить «раскопки» на Баковом лугу, где, по преданию, состоялось решающее сражение жителей Козельска с ордынцами. Ничего мы, конечно, не нашли, зато узнали много интересного о нашествии Батыя на Русь. Кстати, в то время в Козельске еще только создавался краеведческий музей, поэтому всю нужную информацию мы получали исключительно из учебника истории и исторических романов. Конечно же, главным источником для нас была трилогия Василия Яна «Нашествие монголов».
Однажды отец взял нас с матерью в Москву, куда его вызвали на совещание в штаб Московского военного округа. Мать отправилась по магазинам — ГУМ, ЦУМ, Петровский пассаж, Детский мир… Я же решительно отказался ее сопровождать. Уже тогда меня угнетали изнурительные походы по магазинам с неизбежным в те годы стоянием в очередях за всем, «что дают».
Отец, недовольный моим отказом, каким-то образом сумел провести меня в здание, где должно было проходить совещание. В фойе работал книжный киоск, и мое внимание привлекла книга «Чингиз-хан». Отец ее купил мне, а в дополнение — слоеный язычок и стакан виноградного сока, посадил на скамью и приказал дожидаться, когда он освободится. С первых же страниц книга меня захватила, я и не заметил, как пролетели несколько часов. Ко времени окончания совещания полкниги было уже прочитано. Из аннотации к ней я узнал, что есть продолжение. В киоске нашлась только вторая часть — «Батый». По моему требованию книга была куплена. По прочтении она пошла по рукам моих товарищей-«археологов». Именно «Батый» и стал «научной» базой для наших «археологических раскопок» на Баковом лугу в Козельске.
Какое отношение, может спросить читатель, рассказанные истории имеют к теме книги, посвященной архивным поискам и находкам автора?
Дело в том, что путь мой в архивы не был прямым и коротким, но вектор развития был задан именно тогда, в послевоенном детстве. Правда, окончательному профессиональному выбору предшествовало недолгое увлечение астрономией, которое пришлось на начало космической эры, моя неудачная попытка поступить на физический факультет университета и стать астрофизиком, затем год работы лаборантом на Станции оптического слежения за искусственными спутниками Земли. Однако изначальное увлечение историей все же взяло верх, и я стал студентом исторического факультета. Именно там, во время обязательной для всех студентов-историков архивной практики, я и соприкоснулся впервые с архивами.
Но всерьез приступить к профессиональным архивным разысканиям, в силу разных жизненных обстоятельств, мне довелось только в начале 1980-х годов, когда я работал над книгой о генерале Лафайете, герое трех революций — американской и двух французских (1789 и 1830 годов). Тогда я впервые познакомился с богатейшими фондами Архива внешней политики Российской империи, где впоследствии «прожил» несколько десятилетий.
С начала 1990-х передо мной открылась возможность работать во французских архивах, на документах которых я подготовил несколько монографий по истории российско-французских отношений в XVIII–XIX веках.
Изучение истории России периода СССР по-настоящему стало возможным тогда же, в 1990-е годы, когда приоткрылись прежде закрытые советские архивы.
Совершенно особое значение имела для меня работа по восстановлению истории семьи Черкасовых в Государственном архиве Саратовской области (ГАСО). На основании изучения ревизских сказок и метрических книг Балашовского уезда мне удалось проследить семейную генеалогию с конца XVII века, а по документам 1930-х годов восстановить обстоятельства раскулачивания моего деда, Гордея Федоровича Черкасова, что позволило добиться его посмертной реабилитации. Одновременно были найдены интересные документы о моем двоюродном деде, Черкасове Ферапонте Федоровиче, по которым можно воссоздать обобщенный портрет полицейского служащего предреволюционной России.
Эти архивные находки были тем более неожиданными и ценными, что в семье, по понятным причинам, вплоть до конца 1980-х годов избегали разговоров о тех ее членах, кто сгинул во времена революции, Гражданской войны и сталинских репрессий.
В общей сложности за долгие годы профессиональной жизни мне довелось работать в двенадцати отечественных и французских архивах. Найденные там материалы легли в основу написанных мною монографий и статей.
Всякий историк, работающий в архивах, знает, что в процессе поисков по определенной теме ему неизбежно встречаются интересные материалы, не имеющие отношения к изучаемому вопросу. Одни исследователи вынуждены игнорировать «случайные» документы, не желая отклоняться от заданного «маршрута». Другие, жертвуя временем, не проходят мимо этих документов. Их копируют или делают выписки, складывая в копилку, — так сказать, на всякий случай.
Я отношу себя ко второй группе исследователей. Значительную часть таких «случайных» находок я собрал в книгу «Шпионские и иные истории из архивов России и Франции», опубликованную в 2015 году издательством «Ломоносовъ».
Часть этих и других материалов, дополненных фрагментами личных воспоминаний (надеюсь, почтенный возраст автора дает на это право), я включил в предлагаемую читателю книгу. В ней представлены написанные в разные годы статьи и документальные очерки, подготовленные на основе архивных источников. Еще одну группу материалов составляют сами архивные документы, выявленные мною в различных архивах. Здесь я видел свою роль в том, чтобы «оживить» эти документы, поместив их в контекст эпохи, которой они принадлежат, и снабдив необходимыми комментариями. Хотелось бы надеяться, что читатель получит определенное представление о работе историка с архивными источниками.
Книга адресована тем, кто интересуется нашим прошлым, кто хотел бы знать, как из массива архивной «породы» извлекаются крупицы новых знаний в области отечественной и зарубежной (в данном случае — французской) истории.
В апреле 1738 года, после пятилетней паузы в регулярных дипломатических отношениях, возникшей в годы войны за Польское наследство (1733–1735) (войны между коалициями России, Австрии и Саксонии с одной стороны и Франции, Испании и Сардинского королевства с другой), петербургский и версальский дворы приняли решение об их возобновлении и обмене послами. В сентябре 1738 года в Париж отправился камергер двора Ее Императорского Величества государыни Анны Иоанновны, тайный советник, князь Антиох Дмитриевич Кантемир. Год спустя, на исходе 1739 года, в Санкт-Петербург прибыл чрезвычайный и полномочный посол Его Христианнейшего Величества короля Людовика XV маркиз де Ла Шетарди. Он-то нас и интересует, поскольку с его именем связаны обстоятельства дворцового переворота 1741 года и начальный этап царствования Елизаветы Петровны.
Жак-Иоахим Тротти, маркиз де Ла Шетарди родился в 1705 году. Он принадлежал к знатному аристократическому семейству, в 1487 году перебравшемуся из Пьемонта во Францию, где в скором времени его представители заняли видное положение при дворе. Родной дядя маркиза, аббат Иоахим де Ла Шетарди, был духовником мадам де Ментенон, морганатической супруги Короля-Солнце Людовика XIV.
Маркиз де Ла Шетарди
В 1721 году юный Шетарди в чине лейтенанта начал военную карьеру в королевской армии, где к 1734 году дослужился до полковника. Благодаря протекции тестя, занимавшего посольские должности при различных европейских дворах, Ше-тарди начиная с 1731 года выполняет разовые дипломатические поручения, а в 1734 году получает назначение в Берлин в качестве посланника Людовика XV при дворе прусского короля Фридриха-Вильгельма I.
На этом посту он не обнаружил больших дипломатических талантов. Ему не удалось решить главную задачу, которая была на него возложена, — склонить короля Пруссии к поддержке Станислава Лещинского в Польше в период войны за Польское наследство. Зато Шетарди приобрел в Берлине репутацию завсегдатая салонов, светского льва, эталона вкуса, утонченной французской галантности и, конечно же, покорителя дамских сердец. В письме к Вольтеру кронпринц Фридрих (будущий Фридрих II) аттестовал маркиза де Ла Шетарди как «очень приятного малого».
Уже в то время у Шетарди обнаружились наклонности авантюриста, зачастую пренебрегавшего министерскими инструкциями и действовавшего по своему разумению, далеко не всегда здравому. «Шетарди, — писал о нем французский историк Альбер Вандаль, — олицетворяет собой, в преувеличенном виде, главнейшие черты светского француза восемнадцатого века. То офицер, то дипломат и прежде всего царедворец, где бы он ни был, он везде обращал на себя внимание. Страстный любитель общества, где его наружность и любезность обеспечивали ему всегда шумный успех, и где у него имелось столько же друзей, сколько и врагов, приобретал первых своей обходительностью и обаятельностью личности, а вторых — своим неустойчивым и вспыльчивым характером. Одаренный сообразительностью быстрой и тонкой, умом проницательным и суждением ложным, легкомысленным, рискованным, самоуверенный, взбалмошный, необдуманный, он готов был пожертвовать всем ради желания блистать и играть роль. Он бросался в самые смелые предприятия, не взвешивая последствий, и благодаря опрометчивости не пожинал плодов своей изворотливости. При этом надменный, высоко ставящий свое положение и связанные с ним прерогативы, упорный во всем, что касалось церемониала, он на пустяки обращал серьезное внимание, а к важным делам относился пренебрежительно. К сожалению, — завершал свою нелицеприятную характеристику маркиза французский историк, — его дипломатические приемы слишком часто походили на салонную интригу, в чем ему не раз приходилось раскаиваться»[1].
Справедливость оценки А. Вандалем французского посла полностью подтверждается плачевными итогами его миссии в России, о чем и пойдет речь.
Маркиз де Ла Шетарди, как свидетельствуют дипломатические архивы, прибыл в Петербург «в 16-й день декабря [1739 года] пред полудня… и въезд имел без всякой церемонии и без публики»[2]. Посла сопровождали 12 секретарей, 8 капелланов, 6 поваров и 50 ливрейных камер-пажей, камердинеров и других слуг. В огромном посольском обозе было доставлено 100 тысяч бутылок отборных французских вин. Годового содержания в 50 тысяч ливров, определенного Шетарди королем и его первым министром, кардиналом де Флери, явно могло не хватить на удовлетворение непомерных запросов и претензий тщеславного маркиза, рассчитывавшего произвести впечатление на петербургский высший свет. (Ливр — одна из денежных единиц в дореволюционной Франции, наряду с экю, франком и луидором. Один серебряный ливр соответствовал одному франку или трем серебряным экю, экю весил 27 г. В Европе также имели хождение дукаты — золотые монеты весом 3,5 г.)
Свой никем не замеченный въезд в столицу Российской империи маркиз де Ла Шетарди намеревался компенсировать торжественным приемом, который, как он рассчитывал, ему должны были оказать при вручении верительных грамот.
В первый же день, ссылаясь на королевскую инструкцию, он потребовал публичной, то есть в присутствии всего двора, с участием гвардии и представителей петербургского общества, аудиенции у императрицы Анны Иоанновны, которой он намеревался вручить свои верительные грамоты. В Коллегии иностранных дел Шетарди было сказано, что подобная процедура допустима лишь в исключительных случаях, когда само прибытие иностранного посла в Санкт-Петербург по предварительной договоренности обставлялось торжественным образом. Маркиз же приехал незаметно, можно сказать, партикулярно, что и не дает ему оснований настаивать на публичной аудиенции. К тому же наступают рождественские праздники, до окончания которых такие аудиенции обычно не даются. Дополнительно и сугубо конфиденциально посла проинформировали, что государыня недомогает и следует дождаться ее выздоровления.
Шетарди упорствовал, не желая принимать во внимание никаких доводов, которые ему приводил вице-канцлер граф Андрей Иванович Остерман. Изнурительные переговоры по этому протокольному вопросу продолжались десять дней. Спор между двумя сторонами грозил затянуться, если бы не вмешательство самой императрицы. Невзирая на изнурявшую ее в последнее время болезнь, она милостиво согласилась отступить от принятых при дворе правил и дать маркизу торжественную аудиенцию, на которой он настаивал. Анна Иоанновна в тот момент испытывала признательность к Франции, чье посредничество облегчило ей заключение 18 сентября 1739 года мира с Портой, положившего конец двухлетней войне, в которую Россию втянула ее союзница Австрия.
Императрицу, видимо, не смущало, что заключенный стараниями маркиза де Вильнёва, французского посла в Константинополе, мир по существу свел на нет победы русского оружия, одержанные на полях сражений. Она была преисполнена благодарности к «Доброму Брату, Королю Лудовику» за то, что он, сам того не ведая, своим посредничеством в достижении мира помог спасти Россию от финансового краха.
Но была и еще одна, быть может, более серьезная причина, побудившая Анну Иоанновну пойти навстречу маркизу де Ла Шетарди — угроза войны со Швецией. Русская дипломатия в то время прилагала немалые старания, чтобы избежать этой войны, и в Петербурге очень рассчитывали на сдерживающее влияние версальского двора, к советам которого в Стокгольме всегда прислушивались. Так или иначе, но амбиции посла Людовика XV были удовлетворены. В 10 часов утра 27 декабря он получил у императрицы желанную «публичную» аудиенцию, в организации и проведении которой были задействованы сотни человек.
Шетарди прибыл в Россию в последний год царствования бездетной Анны Иоанновны. Полученные им инструкции предписывали послу всеми средствами стараться расстроить русско-австрийский союз, заключенный еще в 1726 году, и одновременно действовать в пользу Швеции, ближайшего союзника Франции. В инструкциях говорилось и о возможности государственного переворота в России после ожидаемой в скором времени смерти императрицы[3]. Шетарди вменялось в обязанности следить за борьбой дворцовых группировок в Петербурге, обратив особое внимание на цесаревну Елизавету Петровну и ее сторонников из «русской партии», оттесненной от трона «немецкой кликой», приверженной австрийскому союзу.
Выполняя данное указание, маркиз де Ла Шетарди сразу же после аудиенции у Анны Иоанновны отправился с визитом к Елизавете, чем вызвал крайнее недовольство императрицы. В этом усмотрели не столько дань общепризнанной красоте Елизаветы, сколько очевидный политический расчет. Тридцатичетырехлетний красавец-посол произвел самое благоприятное впечатление на тридцатилетнюю дочь Петра Великого, и она с удовольствием поговорила с ним по-французски, которому была обучена с детских лет. Как известно, Петр мечтал выдать свою младшую дочь за юного Людовика XV, но в Версале сочли «русскую партию» мезальянсом, недвусмысленно намекнув при этом на сомнительное происхождение великой княжны по материнской линии.
Правивший за несовершеннолетнего короля Франции герцог Орлеанский отклонил и инициативу петербургского двора о браке Елизаветы с герцогом Шартрским, сыном регента. Тем не менее Елизавета, вопреки всем этим очевидным унижениям ее достоинства, сохраняла привязанность ко всему французскому, а знакомство с элегантным маркизом лишь укрепило ее франкофильские чувства, которые, правда, никто не разделял при петербургском дворе.
И лишь третий свой визит Шетарди нанес племяннице императрицы, Анне Леопольдовне, которой вскоре суждено будет стать правительницей России. Этот третий визит не был столь успешным, как два предыдущие. Анна Леопольдовна явно не благоволила к Франции и, соответственно, к ее послу.
Семнадцатого октября 1740 года Анна Иоанновна умирает, передав престол годовалому внучатому племяннику Иоанну Антоновичу, сыну Анны Леопольдовны и герцога Брауншвейг-Люнебургского Антона-Ульриха. Правительницей огромной страны при малолетнем сыне становится Анна Леопольдовна — слабая, нерешительная женщина, буквально подавленная своей деспотичной теткой.
Русская по происхождению, да и характером, Анна Леопольдовна за годы замужества успела сделаться по взглядам и политическим привязанностям совершенной немкой. Слабо разбираясь в политике, она, тем не менее, выражала откровенную неприязнь к Франции, подчеркнуто демонстрируя симпатии к Англии. По всей видимости, она следовала традициям Брауншвейгского дома, издавна конфликтовавшего с Версалем. Реальное же руководство российской внешней политикой по-прежнему осуществлял граф А. И. Остерман, последовательный сторонник австрийского союза. Французский посол, таким образом, априори оказался в сложном положении, которое к тому же усугубил своим упрямством и неразумным поведением.
В связи с переменой на российском престоле Шетарди обязан был представить новые верительные грамоты, адресованные уже Ивану VI (Иоанну Антоновичу). В Коллегии иностранных дел сочли естественным, чтобы французский посол, как и все другие иностранные представители в Петербурге, вручил верительные грамоты не годовалому младенцу, а его матери — правительнице Анне Леопольдовне. Шетарди оказался единственным из иностранных послов, кто отказался подчиниться предложенной процедуре. Он настаивал на официальной аудиенции у императора, вызвав немалое удивление своих русских коллег. Его переговоры с Остерманом по этому вопросу зашли в тупик, в связи с чем между двумя сторонами завязалась переписка, продолжавшаяся до весны 1741 года. Эта переписка, сохранившаяся в фондах АВПРИ, составляет солидный том объемом 222 оборотных листа[4].
В мае 1741 года Шетарди получил из Версаля категорическое указание потребовать от Остермана под угрозой разрыва дипломатических отношений вручения верительных грамот лично императору Иоанну Антоновичу. Несмотря на то что младенец успел за это время немного подрасти, он, разумеется, не мог в свои полтора года дать надлежащую аудиенцию французскому посланнику (в новых верительных грамотах Шетарди значился уже не послом, а посланником) и принять от него верительные грамоты.
На французский ультиматум последовал уклончивый ответ Коллегии иностранных дел, после чего маркиз де Ла Шетарди прервал всякие контакты с двором и покинул столицу, обосновавшись в загородной резиденции. Демаршу Шетарди предшествовал разрыв Швецией в июле 1741 года отношений с Россией и объявление ей войны, что явно указывало на согласованность действий Версаля и Стокгольма.
Возникновение угрозы со стороны Швеции побудило графа Остермана предпринять шаги по смягчению разногласий с Францией и пойти навстречу абсурдным требованиям французского дипломата. Шетарди был уведомлен о согласии правительницы на его аудиенцию у младенца-императора.
Маркиз возвратился в Петербург и 14 августа 1741 года получил «партикулярную и секретную аудиенцию» у Иоанна Антоновича в присутствии Анны Леопольдовны. Шетарди произнес перед напуганным малышом заранее заготовленную речь и удовлетворенно выслушал зачитанный от имени императора ответ[5].
С этого времени (август 1741 года) Шетарди подключается к плану организации дворцового переворота в пользу Елизаветы Петровны. Подтверждение этому мы находим в его переписке с Министерством иностранных дел Франции[6].
Иногда в литературе (П. В. Безобразов и А. Вандаль) можно встретить мнение о решающей роли маркиза де Ла Шетарди в государственном перевороте 25 ноября 1741 года[7]. Думается, здесь имеет место явное преувеличение.
Конечно, Шетарди с самого приезда в Россию видел в Елизавете одну из реальных кандидатур на трон Петра Великого. Но ему потребовалось время, чтобы прийти к выводу о шаткости позиций Брауншвейгской фамилии в России и о возможности переворота. К тому же некоторое время Шетарди полагал, что переворот возможен не в пользу Елизаветы, а в пользу юного герцога Голштинского Петра-Ульриха, внука Петра I. И лишь в середине августа, после своего возвращения в Петербург из добровольной загородной «ссылки», он окончательно убедился, что ставку надо делать именно на Елизавету, вокруг которой объединялись все недовольные засильем немцев в России. Во всяком случае, в шифрованном донесении в Версаль от 19 августа 1741 года Шетарди, говоря о Елизавете, впервые со всей определенностью написал, что «эта принцесса могла бы занять трон»[8].
В Версале одобрили намерение своего посла способствовать приходу к власти Елизаветы Петровны и возглавляемой ею «русской партии», считая, что, пока Россией правит немецкая клика во главе с Брауншвейгской фамилией, нет никаких надежд ни на расторжение русско-австрийского союза, ни на изменение позиции Петербурга в разгоравшемся в это время в Европе конфликте из-за австрийского наследства. Министр иностранных дел Франции Амело де Шеллу дал указание Шетарди немедленно официально признать дочь Петра Великого «государыней» в случае, «если произойдет ожидаемая революция в пользу принцессы Елизаветы»[9].
Одновременно посланнику предписывалось соблюдать крайнюю осторожность, не вовлекаться непосредственно в заговор и уж тем более ни в коем случае не ставить под угрозу престиж Его Христианнейшего Величества.
Какие надежды связывали во Франции с возведением на престол Елизаветы Петровны? По мнению отечественного историка М. А. Алпатова, в Версале полагали, что Елизавета, как ставленница «русской партии», покончит с засильем немцев, а, следовательно, и с влиянием Австрии — врага Франции. Одновременно советники христианнейшего короля полагали, что Елизавета — приверженец старины, и по этой причине от нее можно было ожидать свертывания петровских преобразований и возвращения России к ее «истинным началам», т. е. к самоизоляции. И то и другое облегчит Франции задачу оказывать необходимое влияние на русскую политику[10].
Сходное мнение о политических расчетах Версаля в отношении Елизаветы Петровны высказывает и современный французский историк Ф.-Д. Лиштенан. «Кабинетом короля двигало вовсе не сочувствие молодой женщине, которую некогда прочили в невесты Людовику, — пишет она. — Под предлогом помощи дочери Петра французские политики стремились внедрить своих доверенных лиц в окружение русской императрицы и таким образом восстановить гегемонию Франции на севере Европы. Для достижения этой цели версальский кабинет натравливал на Россию соседнюю Швецию: со смерти Карла XII две страны постоянно оспаривали одна у другой части территории. Война со Швецией, полагали в Версале, ослабит и без того непрочную российскую власть, представленную императором-младенцем Иваном VI и регентшей Анной Леопольдовной, которую французы считали ставленницей немцев. Возведя на престол Елизавету, французы рассчитывали отстранить от русского двора как советников немецкого происхождения — Остермана, Миниха, Левенвольде, — так и «габсбургскую» партию. Успех операции во многом зависел от посланника Людовика XV маркиза де Ла Шетарди. Он должен был разжигать конфликт в Финляндии, если бы война там разгорелась не на шутку»[11].
Переписка Шетарди с кардиналом Флери и Амело де Шеллу подтверждает оба приведенные мнения, обнаруживая истинные цели французской дипломатии — ликвидацию России как великой державы и оттеснение ее на задворки Европы.
Последующие события со всей очевидностью раскрыли несостоятельность расчетов Версаля и его представителя в Петербурге, а заодно показали полное непонимание французской дипломатией как необратимости петровских преобразований, так и намерений «русской партии», образовавшейся вокруг Елизаветы.
Придя к власти на волне русского патриотизма, Елизавета вовсе не помышляла о возвращении к допетровским порядкам, подразумевавшим политическую и экономическую автаркию России, ее «уход» из европейской политики. Дело в том, что Елизавета олицетворяла собой не старый, «московский», а новый, «петербургский», можно сказать, европеизированный национализм, у истоков которого стоял ее отец.
Что касается маркиза де Ла Шетарди, то он, увлеченный навязчивой идеей по своему желанию изменить судьбу России, поддерживал самые тесные отношения с Елизаветой. Говорили даже об их интимной близости. Слухи об этом особенно усердно распространял прусский посланник в Петербурге Аксель фон Мардефельд. Достоверно можно говорить лишь о двух вещах.
Во-первых, Шетарди настойчиво склонял Елизавету обратиться за военной помощью к Швеции. По предложенному им плану, шведские войска по условленному сигналу Елизаветы должны были начать наступление на Петербург, вынудив русскую армию выйти из столицы, облегчив тем самым условия для совершения переворота сторонникам цесаревны в лейб-гвардии Преображенском полку[12].
Во-вторых, столь же достоверно известно, что Шетарди предлагал Елизавете Петровне финансовую помощь для привлечения на ее сторону нужных сторонников. Но когда в сентябре 1741 года Елизавета попросила у французского посланника 15 тысяч дукатов, Шетарди дал ей только 2 тысячи, сославшись на отсутствие в посольском бюджете свободных средств[13]. Скорее всего, в его распоряжении в тот момент действительно не было денег — тщеславный и легкомысленный маркиз бездумно растрачивал огромные суммы на устраиваемые им роскошные приемы и пиршества, пуская пыль в глаза. Только на устройство нескольких фейерверков и иллюминаций, сопровождавших приемы в посольстве, он израсходовал более 10 тысяч ливров.
С опозданием осознав свою оплошность, Шетарди в секретном донесении от 4 ноября 1741 года срочно запросил у министерства выделить ему 100 тысяч экю на финансирование заговора, однако в Версале сочли эту сумму чрезмерной и отказали в присылке денег[14].
На тайных встречах с Елизаветой французский дипломат пытался наставлять цесаревну в том смысле, что Россия с ее воцарением должна будет «вернуться к своим подлинным принципам»[15], под которыми Шетарди понимал самоустранение России от активного участия в европейских делах и замыкание в своей самобытности.
Если верить его донесениям в Версаль, то можно подумать, что Шетарди был чуть ли не единственным организатором и даже закулисным режиссером дворцового переворота. Маркиз присваивал себе авторство почти всех проектов манифестов и указов Елизаветы, готовившихся накануне событий 25 ноября 1741 года; он якобы составил и передал цесаревне список лиц, подлежащих немедленному аресту; он же участвовал в формировании будущего кабинета и т. д. и т. п.
Безусловно, роль Шетарди в возведении на престол Елизаветы Петровны значительна, но она сводилась главным образом к моральной поддержке будущей императрицы, а также к некоторому участию в финансировании заговора. Что же касается остального, то есть все основания усомниться в достоверности информации, сообщавшейся маркизом своему двору. Мотивы же, по которым Шетарди сознательно преувеличивал свою роль, очевидны — создать в Версале максимально выгодное о себе впечатление.
Основания для таких сомнений дает, кстати, сам маркиз, сообщавший среди прочего, что он был полностью изолирован в Петербурге и не мог поддерживать нормальные связи с интересующими его людьми. «…Ненависть двора к Франции проявляется [здесь] до такой степени, — писал Шетарди в шифрованном донесении всего лишь за неделю до дворцовой “революции", — что никто не осмеливается появляться у меня за исключением иностранных министров (т. е. дипломатов. —
Наряду с Шетарди в подготовке заговора участвовали шведский посланник в Петербурге барон Нолькен и француз Иоганн (Жан) Лесток, личный врач Елизаветы Петровны. Однако главную роль играли ближайшие соратники Елизаветы, составившие вскоре новый кабинет, — братья Шуваловы, Михаил Воронцов и Алексей Разумовский, тесно связанные с гвардейским офицерством.
Деятельность заговорщиков, в том числе и Шетарди, не осталась не замеченной правительством. Дело дошло до бурного объяснения Анны Леопольдовны с Елизаветой 22 ноября 1741 года. Правительница потребовала от великой княжны порвать все контакты с французским посланником, пригрозила удалить из России Лестока, а заодно объявила о предстоящем замужестве Елизаветы Петровны с Людвигом Брауншвейг-Вольфенбюттельским, братом Антона-Ульриха. Это означало, что Елизавета должна будет покинуть Россию.
Дворцовый переворот 25 ноября / 6 декабря 1741 г. Старинная немецкая гравюра
Обстоятельства вынуждали заговорщиков предпринять немедленные действия. Стало известно, что Преображенский полк, где были наиболее ревностные приверженцы Елизаветы, получил приказ выступить из Петербурга на войну против Швеции.
В ночь на 25 ноября (ст. ст.) 1741 года Елизавета во главе преданных преображенцев совершила государственный переворот, арестовав брауншвейгское семейство и правительство Анны Леопольдовны. На рассвете 25 ноября поднятым с постелей сановникам, доставленным во дворец, был зачитан манифест о восшествии на престол государыни императрицы Елизаветы Петровны.
Елизавета Петровна в начале царствования
Спустя три дня, 28 ноября 1741 года, был обнародован новый манифест, в котором 32-летняя Елизавета, отказавшаяся от намерения иметь собственных детей (во всяком случае законных, добавим от себя), назначала наследником российского престола своего 13-летнего племянника Петра-Ульриха, сына старшей сестры, Анны Петровны, и Карла-Фридриха, герцога Голштейн-Готторпского. Таким образом, Елизавета вернулась к первоначальному замыслу своей матери, Екатерины I, желавшей передать трон внуку Петра I.
Встал вопрос о судьбе свергнутой брауншвейгской семьи. Когда Елизавета, если верить Шетарди, обратилась к нему за советом, что делать с младенцем-императором, маркиз ответил ей: «Нет такой предосторожности, которую не следовало бы принять, чтобы уничтожить даже след царствования Ивана VI. Только таким образом можно сохранить Россию рано или поздно от несчастий, которые способны повлечь за собой обстоятельства и которых, после примера Лжедмитрия, еще больше можно опасаться в этой стране»[17].
Однако Елизавета, в ночь на 25 ноября поклявшаяся на кресте, что не прольет ни капли крови, если благополучно взойдет на престол, не последовала совету французского посланника и сохранила жизнь ребенку, отправив его вместе с родителями в ссылку. Воздавая должное роли маркиза де Ла Шетарди в своем восшествии на престол, Елизавета Петровна уже 28 ноября написала письмо Людовику XV, в котором выражала искреннюю надежду на «дружбу» между двумя дворами[18].
Следует признать, что первое время влияние Шетарди на императрицу было весьма значительным. Она искренне была признательна галантному и обаятельному маркизу и за оказанную ей поддержку, и за обещание погасить разгоравшееся пламя русско-шведской войны. Французский посланник, возможно, даже вполне искренне, полагал, что эта война, необходимая Франции при прежнем русском правительстве, теперь потеряла всякий смысл. В этом направлении он и действовал, адресуясь то к своему министру, то даже к шведскому главнокомандующему генералу Левенгаупту.
Однако инициатива Шетарди не только не получила поддержки в Версале, но была решительно осуждена. Ему напомнили, что цель его миссии в Петербурге состоит не в том, чтобы укреплять позиции России, а, напротив, ослаблять их[19]. Более того, в Версале даже усомнились в правильности действий маркиза, поддержавшего Елизавету в подготовке переворота. «…Если король всегда и желал переворота в России, то только как средства облегчить шведам исполнение их намерений, и если этот переворот произвел обратное действие, то следует пожалеть о трудах, предпринятых для его осуществления», — говорилось в полученной Шетарди министерской инструкции[20].
Маркизу ничего не оставалось, как послушно исполнять волю своего короля. Правда, после столь строгого внушения он направил ему просьбу о разрешении вернуться во Францию.
Истинные цели французской дипломатии в отношении России первым разгадал Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, неосмотрительно рекомендованный Елизавете Петровне Лестоком на пост вице-канцлера и главы русской дипломатии взамен отправленного в ссылку Остермана.
Неосмотрительность Лестока и стоявшего за его спиной Шетарди состояла в том, что они явно недооценили как выдающиеся способности графа Бестужева-Рюмина, так и его непреклонный характер, за который его уважала, правда, с некоторой опаской, и сама Елизавета Петровна.
Вице-канцлер граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Старинная литография
Бестужев будет последовательно и твердо отстаивать национальные интересы России, хорошо понимая, что союз с Францией невозможен, по крайней мере, до тех пор, пока в Версале не откажутся от намерений принизить влияние России в европейской политике, лишив ее статуса великой державы, добытого Петром Великим в Северной войне.
Будучи последовательным сторонником союза с Англией и Австрией, Бестужев повел решительную борьбу с Шетарди, влияние которого на императрицу всерьез беспокоило вице-канцлера. Эта невидимая для многих борьба продолжалась до середины 1742 года и завершилась победой Бестужева, предъявившего Елизавете Петровне перлюстрированную корреспонденцию Шетарди и других французских дипломатов. В этой переписке достаточно откровенно излагались подлинные цели Франции — помочь России «впасть в прежнее ее ничтожество»[21].
Питавшая слабость к красавцу-маркизу Елизавета Петровна неохотно, но все же вынуждена была уступить вице-канцлеру, настаивавшему на отъезде французского посланника. Маркиз не успел формально стать persona non grata исключительно по той причине, что в июне 1742 года получил из Версаля отзывные грамоты, что само по себе могло быть истолковано как косвенное признание провала доверенной Шетарди миссии. С воцарением Елизаветы Петровны Россия не обнаруживала никаких намерений отказаться от союза с Австрией, и тем более она не желала идти на поводу у Франции, вероломно столкнувшей ее со Швецией. А именно этого и должен был добиваться посланник Людовика XV в Санкт-Петербурге.
Провожая Шетарди во Францию, императрица не отказала себе в удовольствии уколоть излишне строгого, по ее мнению, графа Бестужева. Своим указом она удостоила отъезжавшего французского посланника орденом св. Андрея Первозванного и осыпала его многочисленными подарками, общая стоимость которых, по некоторым источникам, составляла 1,5 млн ливров[22]. Теперь, когда в ее распоряжении была вся казна Российской империи, Елизавета Петровна могла позволить себе такой поистине царский подарок.
Однако легкомысленный и самонадеянный маркиз не оценил должным образом расположения императрицы. Перед самым отъездом, забыв, видимо, о существовании в Петербурге исправно работавшего «черного кабинета», Шетарди в нескольких письмах в Версаль среди прочего позволил себе ряд нелицеприятных и даже ехидных в отношении своей благодетельницы оценок и характеристик. Разумеется, первым читателем этих перлюстрированных донесений стал граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, не пощадивший самолюбия государыни и ознакомивший ее с некоторыми выдержками из писем столь милого ее сердцу маркиза. Вице-канцлер, можно сказать, отыгрался, испортив императрице настроение предъявленными ей «экстрактами».
Отзывные грамоты застали Шетарди в Москве, где по случаю коронации Елизаветы Петровны находился двор и дипломатический корпус. Получив прощальную аудиенцию, маркиз в августе 1742 года покинул первопрестольную и отправился в долгий путь на родину.
Упоминавшийся уже прусский дипломат Мардефельд впоследствии утверждал, будто Елизавета Петровна якобы имела еще одно, тайное, свидание с маркизом, причем не где-нибудь, а в Троице-Сергиевой лавре. Данная фантастическая версия с ночным проникновением католика на территорию православной святыни, да еще при соучастии столь набожной женщины, каковой была Елизавета Петровна, не вызывает доверия у серьезных французских историков. Заметив, что Елизавета «всегда выбирала любовников только среди своих соотечественников», ее современный биограф Доминик Лиштенан констатировала: «Как бы то ни было, но летом 1742 года посол Франции утратил доверие у дочери Петра Великого. Их отношения всегда имели двойственный характер: француз пленял ее, а представитель Людовика вызывал недоверие»[23].
С отъездом маркиза де Ла Шетарди из Москвы в августе 1742 года его одиссея в России не завершилась. Она получила свое продолжение спустя пятнадцать месяцев, когда Шетарди вернулся в Россию с твердым намерением добиться отставки вице-канцлера.
В условиях неудачно протекавшей для Франции войны за Австрийское наследство (1740–1748) в Версале пришли к необходимости безотлагательно улучшить отношения с Россией, дабы предотвратить возможное вступление последней в войну на стороне Австрии и Англии. А для этого необходимо было ослабить влияние «англо-австрийской партии» при дворе Елизаветы Петровны. Вождем этой партии в Версале считали Бестужева-Рюмина.
По всей видимости, там не были довольны деятельностью нового посланника в России шевалье д’Алиона, преемника маркиза де Ла Шетарди. В донесениях, адресованных королю, шевалье пытался возложить всю ответственность за охлаждение в отношениях между двумя дворами на своего предшественника, который, по его убеждению, вел себя с русскими недопустимо легкомысленно и неосторожно[24].
Но в Версале с этим не согласились. Более того, там решили отозвать д’Алиона из Петербурга, а на смену ему отправили все того же маркиза де Ла Шетарди, который с конца 1742 года находился не у дел.
Немаловажное значение в выборе кандидатуры Шетарди имели неоднократные запросы Елизаветы Петровны о желательности возвращения маркиза в Петербург. Начиная с января 1743 года российский посланник в Париже князь Антиох Кантемир получал высочайшие предписания «возобновить всеми возможными образами домогательства о возвращении маркиза Шетардия к Нашему двору»[25].
22 сентября 1743 года Шетарди получил инструкцию, в которой говорилось о желательности заключения между Францией и Россией политического союза и торгового трактата[26]. При этом Шетарди поручалось вести себя осторожно, не обнаруживая особой заинтересованности Франции и ожидая соответствующей инициативы с российской стороны.
Принципиально важным для молодой российской императрицы был вопрос о признании за ней императорского титула. Со времени ее вступления на престол Людовик XV постоянно уклонялся от такого признания. Считая себя третьим по значению государем в Европе после папы римского и императора Священной Римской империи германской нации, христианнейший король Франции упорно не желал признавать еще одну императорскую корону — это, по его мнению, было чревато снижением его собственного статуса. И все же обстоятельства вынуждали короля пойти на компромисс.
В вопросе признания за Елизаветой Петровной императорского титула королевская инструкция предусматривала для Шетарди два варианта действий. Он получил одну верительную грамоту с указанием титула, а другую — без оного. В зависимости от ситуации маркизу предписывалось самому решить, какую из них предъявить петербургскому двору для своей аккредитации. В любом случае за признание императорского титула Елизавета должна была заплатить устраивающую Людовика XV цену. Фактически речь шла о том, чтобы Россия в условиях продолжавшейся европейской войны переориентировала свою внешнюю политику с Австрии и Англии на Францию.
В середине октября 1743 года маркиз де Ла Шетарди выехал из Парижа, причем сделал это втайне от российского посланника, чем немало его удивил, так как нарушил священные для дипломатов правила этикета. Кантемира, разумеется, прежде всего интересовал вопрос о том, с какими полномочиями и верительными грамотами маркиз отправился в Россию. Проставлен ли в них императорский титул государыни?
Этот вопрос русский посланник неоднократно задавал министру иностранных дел Амело, но всякий раз получал невразумительные ответы. По-видимому, Кантемир предположил, что в верительных грамотах, полученных Шетарди, императорский титул не проставлен и в Версале надеются исключительно на обаяние маркиза, который сумеет выйти из затруднительного положения. «В том сомневаться не могу, — докладывал посланник Елизавете Петровне, — что помянутый маркиз, по прежней, Вашего Императорского Величества, к нему великодушной милости, себе льстится, что удастся ему все затруднения в ти-тулатуре императорской преодолеть; …и министры тем же себя льстят, буде в запас его не снабдили грамотой по желанию Вашего Императорского Величества». «Здесь в городе слух носится, — продолжал Кантемир, — что он без всякого кредитиву отправлен был, хотя господин Аме-лот противное утверждает; и я от того слуху повод возьму Статскому секретарю… наисильнейше изъяснить, что тот поступок никаким образом не может иметь при дворе Вашего Императорского Величества ту удачу, которую могли бы здесь себе чаять»[27].
А Шетарди тем временем отправился в дальний путь. Он явно не спешил, так как избрал не короткий маршрут через Германию, а окольный, через Швецию, затратив на всю дорогу 33 дня вместо двух-трех недель. Правда, на последнем отрезке этого пути, уже находясь в Финляндии, он неожиданно заспешил, и стало ясно, в чем тут дело.
Приближалась годовщина восшествия Елизаветы Петровны на престол (25 ноября / 6 декабря), и Шетарди хотел явиться в столицу Российской империи именно в этот день, не раньше, но и не позже. Расчет был на то, что активный участник столь памятного события и едва ли не его главный организатор, как полагал о себе самонадеянный маркиз, мог рассчитывать на особенный прием у благодарной императрицы.
Но неожиданная оттепель, сделавшая дороги непроезжими, едва не опрокинула эти расчеты. Оставив всю свою огромную свиту с обозом в Финляндии, Шетарди на санях в сопровождении только трех человек наперекор стихии устремился в Санкт-Петербург. Временами сани не могли скользить по таявшему снегу. Приходилось семь раз менять лошадей. На одной из остановок Шетарди вынужден был оставить своего секретаря, сломавшего руку. Последнее препятствие могло оказаться смертельно опасным: Шетарди и двум его спутникам предстояло пересечь Неву, лед на которой еще не схватился и был покрыт многочисленными проталинами. Здесь, надо сказать, бригадир королевских войск, каковым был маркиз де Ла Шетарди, проявил очевидное мужество, заставив возницу ехать по тонкому льду. Судьба благоволила к Шетарди. Как оказалось — в последний раз.
Он благополучно прибыл в столицу, немного опоздав на официальный прием. Приведя себя в порядок, маркиз немедленно устремился во дворец, где ласково был принят императрицей, выразившей свою искреннюю радость по поводу его возвращения[28]. Подчеркнуто любезный прием Шетарди оценил как многообещающее начало для успеха его миссии.
На следующий день состоялась его встреча с шевалье д’Алионом. Она началась с весьма необычного для дипломатов обмена «любезностями». Д’Алион, крайне раздосадованный приездом Шетарди, прямо в лицо высказал ему свое недовольство, обвинив в легкомыслии. Разве можно было возвращаться в страну, где его все так дружно ненавидят?
Маркиз не остался в долгу, обвинив шевалье в нечестности и грязном интриганстве. Д’Алион назвал Шетарди канальей и получил в ответ пощечину. Шевалье схватил шпагу и бросился на безоружного Шетарди, который, отводя удар, схватился за лезвие и глубоко порезал себе правую руку. Прибежавшие на шум слуги с трудом разняли разгорячившихся аристократов, забывших о правилах дворянской чести[29].
В последующие дни, когда Шетарди появлялся в обществе с перевязанной рукой, он объяснял, что порезал руку осколками разбившейся вазы. Ту же версию маркиз изложил и в донесении Амело, опасаясь неблагоприятных для себя последствий этого инцидента[30].
Когда Елизавета Петровна увидела Шетарди с подвязанной рукой, он повторил ей рассказ о том, как порезал руку вазой, которая лопнула оттого, что он приблизил ее к огню. Императрица, уже хорошо осведомленная о происшедшей «дуэли» между двумя французскими дипломатами, смеясь, заметила многозначительно: «Вот вам урок не играть с огнем»[31].
Шетарди и подумать не мог, что эти шутливые слова окажутся пророческими. Самонадеянность в очередной раз подведет маркиза. Он был убежден, что теперь-то уж точно свалит ненавистного вице-канцлера. В борьбе против него Шетарди рассчитывал на помощь старых друзей-единомышленников и тех, кто имел свои причины желать опалы влиятельного министра. Среди них — француз И. Лесток; голштинец О. Ф. Брюмер, воспитатель наследника престола великого князя Петра Федоровича; Елизавета Иоганна, принцесса Ангальт-Цербстская, мать невесты наследника (будущей Екатерины II); прусский посланник А. фон Мардефельд и другие.
В Петербурге сошлись интересы двух союзников — Франции и Пруссии, одинаково заинтересованных в смене внешнеполитического курса, проводимого Бестужевым. Поэтому есть все основания говорить о франко-прусской партии при дворе Елизаветы Петровны. Именно эта партия, лидером которой стал маркиз де Ла Шетарди, и повела необъявленную войну против вице-канцлера.
Прибыв в Петербург, маркиз решил не спешить с предъявлением своих верительных грамот, тем более что у него их было две. Ласковый прием со стороны императрицы вселил в Шетарди уверенность в том, что ему в самом скором времени удастся добиться удаления Бестужева, после чего можно будет навязать Елизавете новый политический курс. В ожидании казавшейся ему скорой отставки вице-канцлера маркиз посчитал целесообразным проживать в российской столице не как аккредитованный дипломат, а на правах частного лица. Он представлялся всем как французский дворянин, приехавший в Россию с познавательными целями. «Воодушевленный доброжелательным приемом, который оказала ему Елизавета, — справедливо замечает французский историк Ф.-Д. Лиштенан, — Ла Шетарди забыл, что, будучи частным лицом, не может пользоваться ни дипломатической неприкосновенностью, ни защитой международного права»[32].
Действительно, расчет Шетарди, как мы увидим, оказался ошибочным, чем не преминул воспользоваться вице-канцлер Бестужев. Вообразив, что он вернул себе то влияние на Елизавету Петровну, которое имел в ноябре — декабре 1741 года, Шетарди, словно капризный ребенок, всякий раз ожидал личного приглашения императрицы на устраиваемые во дворце праздники и балы, не откликаясь нередко на официальные уведомления.
При дворе с интересом следили за ходом борьбы, развернувшейся между Шетарди и Бестужевым. Многие полагали, что верх возьмет обаятельный француз, устраивавший приемы в снятом им доме и не скупившийся на подарки и прочие знаки внимания ко всем, кто так или иначе был близок к императрице, не исключая ее горничных и лакеев. Важную роль в арсенале используемых Шетарди средств играли взятки, которые он раздавал нужным людям.
Еще в первое свое пребывание в России Шетарди, а после него и д’Алион пытались подкупить и вице-канцлера, предлагая ему крупные взятки, но Бестужев отказывался от их щедрых даров — он давно уже получал значительные суммы от австрийского и британского послов. «Совершенно невозможно договориться с Бестужевым, который охотно принес бы в жертву интересы России, если бы верил, что тем самым причиняет вред интересам Франции… Тот, кто руководит в России иностранными делами, — смертельный враг Франции», — с горечью сообщал 28 мая 1744 года Шетарди в Версаль[33].
С момента своего второго приезда в Петербург маркиз постоянно ощущал незримое присутствие вице-канцлера. Это ощущение не покидало его даже в редкие встречи наедине с Елизаветой, за внешней приветливостью и личным расположением которой чувствовалась какая-то настороженность в том, что касалось чисто политических дел. Шетарди убедился, что за время его отсутствия вице-канцлер сумел настолько упрочить свое положение, что даже сама императрица не решалась действовать в обход Бестужева или вопреки его советам. «Бестужев, — отмечал П. В. Безобразов, — был для него [Шетарди] важной помехой; пока существовал этот канцлер, одаренный железной волей, французский посол не мог играть первой роли и распоряжаться как угодно судьбами русского государства, которое он желал привести в прежнее ничтожество. Нужно было доказать императрице, что Бестужев — неспособный министр и ведет Россию по ложному пути. Поэтому всячески старались распространить слух, будто канцлер подкуплен Австрией и Англией»[34].
Надо сказать, что получение взяток и даже регулярных пенсий от иностранных держав различными государственными деятелями было широко распространено в тогдашней Европе и считалось делом обычным. Российские министры не были исключением. Любопытно другое — как на это смотрела Елизавета Петровна, регулярно получавшая от своих приближенных не только просьбы о вспомоществовании, но и доносы о мздоимстве?
Когда императрица могла помочь своим сподвижникам, она, как правило, это делала. Что же касается доносов о взятках от иностранных правительств, то она предпочитала не придавать этому большого значения. Елизавета лишь следила за тем, чтобы ее министры не получали деньги только из одного источника и не попадали таким образом в одностороннюю политическую зависимость. Великодушная императрица искренне полагала, что чем больше каналов поступления денег у ее министров, тем реже они будут просить у нее и тем менее зависимыми от одного из «спонсоров» будут в своих действиях. «При подкупе с различных сторон влияние денег уничтожалось, — заметил в связи с этим русский историк Е. Щепкин. — Дипломаты и историки преувеличивают значение подкупов при русском дворе в XVIII веке», — утверждал он[35]. Известен случай, когда прусский король Фридрих II в 1746 году попенял своему посланнику в Петербурге Мардефельду за то, что тот не предложил Бестужеву 100 тысяч талеров, хотя имел на это полномочия. (Талер — крупная серебряная монета, имевшая хождение в Пруссии и в других германских государствах. В середине XVIII века в одном талере содержалось 22,27 г серебра.)
Вице-канцлер Бестужев со своей стороны тоже не терял времени даром. Буквально обложив французского посланника со всех сторон, он внимательно следил за интригами француза, успевая перехватывать его корреспонденцию. Бестужев отдавал себе отчет в том, что императрица, все еще находившаяся под обаянием галантного маркиза, поверит лишь неопровержимым уликам. И такие улики были получены во многом по причине неосторожности и самонадеянности самого Шетарди. Прекрасно зная о существовании в Петербурге «черного кабинета» и догадываясь о том, что вся его корреспонденция может перлюстрироваться, Шетарди, проявляя непонятную беспечность, был недопустимо откровенен как в донесениях, так и в частной переписке, что его в конечном счете и погубило.
В Коллегии иностранных дел в то время служил статский советник Христиан Гольдбах. Выпускник юридического факультета Кёнигсбергского университета, полиглот, он еще в молодости всерьез увлекся математикой, став выдающимся ученым в области дифференциальных уравнений, бесконечных рядов и криптографии. В 1725 году Гольдбах был избран членом Петербургской академии наук и в течение пятнадцати лет был ее конференц-секретарем[36]. С 1742 года он проживал в Москве, являясь членом Коллегии иностранных дел. Именно Гольдбах по заданию вице-канцлера Бестужева еще в 1742 году сумел раскрыть шифр, которым пользовались Шетарди и д’Алион в своей дипломатической и личной переписке[37].
С этого времени Бестужев был в курсе всех дел и замыслов французского дипломата. Собрав достаточный компрометирующий материал (69 выписок из перлюстрированной корреспонденции Шетарди), вице-канцлер предъявил его императрице, всегда старавшейся заступиться за своего любимца.
Елизавета весьма неохотно согласилась ознакомиться с «экстрактом» из писем маркиза де Ла Шетарди, адресованных министру иностранных дел Амело и друзьям во Франции и в других странах[38]. Однако по мере чтения равнодушие императрицы сменялось растущим раздражением, переросшим в подлинное негодование, когда она дошла до пассажей, относящихся непосредственно к ней.
Из переписки было совершенно ясно, что маркиз стоит в центре заговора, направленного против ее правительства и проводимой им политики. Но что более всего ранило самолюбие императрицы, так это весьма нелестные отзывы Шетарди о ней как о государыне и женщине. А ведь Елизавета считала льстившего ей маркиза своим другом и даже восторженным поклонником. Сколько раз она ограждала его от придирок и нападок Бестужева и как жестоко была наказана за свою доверчивость!
Действительно, было от чего прийти в негодование. «Слабость сей государыни, во всяком случае, довольно до-казуется, — читала о себе Елизавета Петровна, — и такую она леность к делам имеет, что для избежания труда думать [самой] она лучше любит мнение ее министров принимать».
В другом письме Шетарди говорит о «сладострастной летаргии и плотских похотях», в которые погрузилась царица, о «настоящей ненависти» ее «ко всем делам», о «нетвердости мыслей» и «непостоянстве», что мешает иметь с ней «серьезный разговор». Елизавета Петровна узнала из переписки маркиза, что, оказывается, она «никогда не размышляет». «Какой благодарности и внимания можно ожидать от такой легкомысленной и рассеянной государыни?» — сообщал Шетарди министру иностранных дел Амело. А своему знакомому, генералу Тейлю маркиз писал о «слабости царицы, ее ненависти ко всякому делу».
В одном из писем Шетарди прямо сообщает о планах смещения Бестужева-Рюмина: «…Пункт о низвержении вице-канцлера еще в состояние не приведен, но мы много надеемся».
Обычно великодушная и снисходительная, Елизавета была глубоко оскорблена в своих лучших чувствах. Она потребовала немедленной высылки французского посланника за пределы своей империи. Тот факт, что маркиз де Ла Шетарди за полгода пребывания в России так и не удосужился вручить свои верительные грамоты, надеясь убрать сначала вице-канцлера Бестужева, освобождал императрицу и Коллегию иностранных дел от лишних формальностей. Шетарди сам представлял себя частным лицом, иностранным путешественником, который, как выяснилось, нарушил правила гостеприимства и законы Российской империи.
На рассвете 17(6) июня 1744 года в дом маркиза в Москве, куда он прибыл, следуя за двором, явился сам грозный начальник Тайной канцелярии генерал Андрей Иванович Ушаков в сопровождении князя Петра Голицына и трех чиновников Иностранной коллегии — Веселовского, Неплюева и Курбатова.
Поднятому с постели Шетарди была зачитана «Записка», составленная по указанию императрицы вице-канцлером Бестужевым, которая предписывала «французских войск бригадиру маркизу де Ла Шетарди» в 24 часа выехать из Москвы и покинуть пределы империи, «ни с кем не прощаясь»[39]. В «Записке» перечислялись все недружественные по отношению к императрице и ее правительству действия Шетарди, несовместимые с интересами развития русско-французских отношений и с той «дружбой», которую императрица всероссийская всегда испытывала к христианнейшему королю Франции. Когда обескураженному маркизу стали зачитывать соответствующие выдержки из его писем, он прервал чтение словами: «Этого достаточно».
Как докладывал поутру генерал Ушаков Елизавете Петровне, Шетарди сокрушенно сказал, что ему «остается только исполнить волю Ее Императорского Величества; и хотя он сожалеет о принятой Ее Величеством об нем резолюции, но когда оная принята, то он с благодарением чувствует ту милость, с каковою Ее Величество ему соизволение свое объявить повелеть соизволила»[40].
Кроме того, Ушаков в своем рапорте прибавил от себя: «При происшествии всего выше писанного явно было, что он, Шетардий, сколь скоро генерала Ушакова увидел, то он в лице переменился. При прочтении экстракта столь конфузен был, что ни слова в оправдание свое сказать или что-либо прекословить не мог. На оригиналы только взглянул и, увидя свою руку, ниже больше смотреть не хотел, будучи при всем том весьма смущен, и образ лица его, також и нескончаемые речи и дрожащий голос его, показуя его вину и робость, чтоб иногда больше с ним учинено не было, как то последние его, Шетардия, подчерченные слова сказуют. Яко же и видно было, что тяж-чайшего с ним поступка, по вине своей, ожидал»[41].
Уже к вечеру того же дня незадачливый маркиз, сопровождаемый конвоем из пятнадцати солдат под командой лейб-гвардии подпоручика Измайлова, выехал из Москвы.
Через несколько дней вслед был послан нарочный с высочайшим указом о лишении Шетарди пожалованного ему ордена св. Андрея Первозванного, который он должен был вернуть вместе с подаренным в первый свой приезд миниатюрным портретом императрицы в драгоценном обрамлении.
Поначалу Шетарди отказался подчиниться, но под угрозой применения к нему силы вынужден был вернуть и орден, и портрет. Маркиз горячился и, размахивая перед рижским вице-губернатором князем Долгоруким своими верительными грамотами, прокричал, уж не принимают ли его здесь за арестанта? Долгорукий спокойно ответил ему, что он «об аресте его, Шетардия, указа не имеет, а его самого никем иным, кроме как бригадиром французским, не признает», и потому, дескать, незачем размахивать своими «верющими грамотами». Получив от маркиза требуемое, князь милостиво разрешил Шетарди и его спутникам следовать по указанному им маршруту, т. е. до границы Российской империи[42].
А в Париж с курьером был направлен именной рескрипт к российскому временному поверенному в делах при версальском дворе Гроссу, которому поручалось довести до сведения Людовика XV все обстоятельства неблаговидного поведения «бригадира де Ла Шетарди», организовавшего в Петербурге антиправительственный заговор. В рескрипте особо подчеркивалось, что «непозволительно он персону Нашу в письмах своих поносил и облыгал»[43].
Надо сказать, что в Версале и сами были недовольны странным поведением своего посланника, предпочитавшего оставаться в России на положении частного лица. Там даже подумывали о замене Шетарди более подходящей кандидатурой. В перехваченном русскими агентами письме французского министерства иностранных дел от 21 мая 1744 года, в частности, говорилось: «Король убежден, что в том положении, в которое себя поставил месье де Ла Шетарди, он не сможет продолжать службу при государыне, с которой не имеет возможности поговорить и четверти часа и с министром которой он вообще не общается»[44].
Правда, в российском посольстве в Париже склонны были думать, что поведение Шетарди согласовано с министерством. Генрих Гросс, временно замещавший заболевшего Кантемира во главе миссии, сообщал в Петербург, что тактика, избранная Шетарди, полностью отвечает желанию версальского кабинета как можно дороже продать признание за Елизаветой Петровной ее императорского титула. Не случайно, считал Гросс, французские министры упорно отказываются сообщить, проставлен ли в верительных грамотах Шетарди требуемый титул, как и то, почему маркиз так долго уклоняется от их вручения. «Я давно уже уразумел, — писал Гросс Елизавете Петровне весной 1744 года, — что маркиз Шетардий имеет кредитивы с требуемым императорским титулом, но поскольку по приезде своем к высочайшему Вашему двору не приметил он всю желаемую склонность в министрах Вашего Императорского Величества к вступлению в обязательства с здешним двором, то продолжает ожидать полезнейших себе диспозиций, и кредитивными грамотами себя не легитимирует для того, что двор французский титул императорский даром признавать не хочет»[45].
О неискренности версальского двора в отношении России еще до скандального выдворения Шетарди постоянно предупреждал и князь Кантемир. «Кто хочет в дело вступать с здешним двором, должен беспрестанно быть в предосторожности, и со всех сторон опасаться какого-либо коварства», — писал Кантемир императрице в феврале 1744 года[46].
В Версале, вопреки тому, что можно было ожидать, весьма сдержанно отреагировали на высылку маркиза де Ла Шетарди из России. Это подтверждало недовольство короля неумелыми действиями своего эмиссара. «Все благоразумные, и особливо знатные французы, — сообщал Гросс о реакции в Париже на известие о высылке Шетар-ди, — крайне хулят его, Шетарди, неоправданные поступки, а наипаче, мерзкую его неблагодарность, восхваляя одновременно великую Вашего Императорского Величества умеренность и атенцию к здешнему двору, от чего многие чают, что возврат в отечество Шетардию будет запрещен». «Однако ж, — продолжал временный поверенный, — есть и другие, которые… говорят, будто Шетардие-во несчастие приписать должно проискам неприятелей французских, а именно посла Аглицкого»[47].
Так или иначе, но посол Его Британского Величества в России лорд Тируоли имел все основания радоваться отъезду Шетарди. «Я не имел покойной минуты, пока шло дело Шетарди, потому что поставлен был вопрос: кому победить — Англии или Франции?» — писал Тируоли в Лондон. А через десять дней после выдворения маркиза из Москвы британский посол написал: «Главная цель наша теперь — продолжать подрыв, причиненный французским интересам высылкою Шетарди, и низложить окончательно французскую партию, особенно Лестока и Брюмера…»[48] Цель, о которой сообщал английский дипломат, после скандала с Шетарди была достигнута. Влияние французской (франко-прусской) партии при русском дворе было подорвано на долгие годы.
Гросс оказался прав в своем прогнозе. Людовик XV отказал маркизу де Ла Шетарди в аудиенции, не пожелав выслушивать его запоздалые оправдания. Король запретил маркизу появляться при дворе и даже останавливаться в Париже, приказав отправляться в ссылку, в его поместье.
Одновременно был арестован некий Дюпре, секретарь Шетарди, обвиненный в передаче «цыфирных ключей», т. е. шифра, английскому послу в России, упоминавшемуся уже лорду Тируоли. Дюпре, сопровождавший Шетарди, был задержан в Меце, где маркиз ожидал королевских распоряжений о своей дальнейшей судьбе. Из Меца ни в чем неповинного Дюпре препроводили в Париж и поместили в Бастилию, где над ним началось следствие[49]. В секретной службе короля никак не могли поверить в то, что «русские варвары» могли самостоятельно раскрыть хитроумный дипломатический шифр, которым пользовался Шетарди. Более вероятной французам казалась версия о британских происках. Для того чтобы убедиться в ее несостоятельности, следствию потребуется без малого год, прежде чем оправданный Дюпре выйдет на свободу.
Что же касается маркиза де Ла Шетарди, то он находился в опале до мая 1745 года, когда ему было дозволено искупить грехи на поле брани. Бригадир де Ла Шетарди отправился в действующую армию в Италию. В сентябре того же года он даже получил генеральский чин, а в 1749 году Людовик XV назначил его своим посланником в Турине. Казалось бы, судьба вновь повернулась лицом к нашему герою. Не тут-то было.
Шетарди опять упустил предоставленный ему шанс. В 1751 году он был отозван со своего поста по требованию сардинского короля, который обвинил французского посланника во вмешательстве во внутренние дела королевства. В действительности король уличил Шетарди в интимной связи со своей фавориткой, маркизой де Сен-Жермен, и сардинскому парвителю это почему-то не понравилось.
Шетарди вновь вернулся в армию, принял участие в Семилетней войне. В 1758 году, будучи начальником гарнизона захваченной французами крепости Ганау, в Германии, он неожиданно умер. Так завершилась полная приключений, взлетов и падений жизненная одиссея маркиза де Ла Шетарди, оставившего своеобразный след и в истории России елизаветинской эпохи.
В один из майских дней 1826 года на стол министра иностранных дел России графа Карла Васильевича Нессельроде легла секретная депеша от российского посла в Париже генерала Карла Осиповича Поццо ди Борго, с которой министр поспешил ознакомить императора Николая I. В депеше сообщалось, что в парижском еженедельнике «La France Chretienne» появилась пространная публикация о событиях 14 декабря 1825 года в Петербурге, представляющая собой, по выражению посла, «апологию» действий бунтовщиков. Но самое возмутительное состояло в том, что анонимный автор публикации назвался «русским беженцем в Германии»[50].
Предупреждая возможную реакцию императора, крайне болезненно относившегося ко всему, что было связано с «возмущением 14 декабря» и зарубежными откликами на него, посол поспешил заверить царя и министра, что уже «просил Директора полиции употребить имеющиеся в его распоряжении средства, для того чтобы раскрыть имя автора статьи»[51].
Французские власти с готовностью исполнили просьбу российского посла и в начале июня сообщили ему, что, по полученным сведениям, автор публикации в «La France Chretienne» — находящийся в Париже в отпуске некий «капитан Жак де Толстой». В Петербурге проверили информацию о «Жаке Толстом». Вскоре выяснилось, что речь идет о штабс-капитане лейб-гвардии Павловского полка Якове Николаевиче Толстом, который с весны 1823 года находился в продолжительном заграничном отпуске по поводу лечения последствий ранения, полученного в кампанию 1812 года. Ко всему прочему оказалось, что Толстой разыскивается Следственной комиссией по «делу 14 декабря» как возможный соучастник «злодеев». Генерал Поццо ди Борго тут же получил указание побудить штабс-капитана Толстого немедленно вернуться в Россию, чтобы предстать перед комиссией.
Толстой решительно отверг приписываемое ему авторство статьи, сославшись на то, что известие о событиях 14 декабря 1825 года застало его в Неаполе и что он не располагал о них никакими сведениями, кроме тех, что публиковались на страницах итальянских и французских газет. Одновременно он сослался на невозможность выехать из Парижа по причине долгов, которые у него здесь образовались («кредиторы не отпустят»). Долги у него действительно были, но, помимо этого, по его позднейшему признанию, он опасался пристрастного и скорого на расправу следствия, хотя всегда утверждал, что не имел никакого касательства ни к планам, ни к попытке государственного переворота 14 декабря.
Тогда штабс-капитану Толстому было предписано подать прошение об отставке, что он и исполнил. Вместе с прошением Толстой через Поццо ди Борго 26 июля 1826 года направил на Высочайшее имя «чистосердечное объяснение, касающееся до сношений моих с тайными обществами», заверив императора в том, что с августа 1822 года, когда вышел указ «о уничтожении масонских лож и всяких тайных обществ», он не имел с ними никаких связей[52]. Не получив ответа, Толстой 17 октября 1826 года направил через того же Поццо ди Борго второе прошение на имя Николая I с повторением аргументов в свою защиту[53]. «Сведения, которыми я располагаю об этом офицере, — сообщал русский посол 5 ноября 1826 года в секретной депеше в Петербург, — кажется, указывают на его раскаяние. Он ведет совершенно уединенный образ жизни и, судя по всему, находится в стесненных денежных обстоятельствах»[54].
26 ноября 1826 года Николай I удовлетворил прошение штабс-капитана Толстого об отставке[55] и приказал своему послу в Париже держать его под постоянным наблюдением, а при возможности содействовать возвращению в Россию, если сам Толстой изъявит такое желание[56]. Со своей стороны генерал Поццо ди Борго обратился с просьбой к министру внутренних дел и префекту парижской полиции установить негласный надзор за отставным штабс-капитаном и информировать русское посольство о контактах и перемещениях Толстого по территории Франции[57].
Итак, на исходе 1826 года для Я. Н. Толстого началась длительная полоса испытаний — десять лет эмигрантской жизни, усугубленной сознанием ненужности своей стране, которой он служил с юных лет.
Теперь, пожалуй, настало время рассказать о предыдущей жизни одного из первых русских эмигрантов-невозвращенцев.
Яков Николаевич Толстой принадлежал к тверской ветви древнего рода Толстых, не имевших графского титула. Они, кстати, всегда этим гордились, полагая, что их родственник, известный соратник Петра I Петр Андреевич Толстой украсил фамильный герб графской короной за весьма неблаговидное дело: он обманом вернул на родину сбежавшего от отца за границу царевича Алексея Петровича, чем обрек его на гибель в 1718 г.
Яков Николаевич Толстой. Литография с портрета И. Гейгеля, 1834 год
Яков Николаевич Толстой родился в 1791 году в семье осташковского уездного предводителя дворянства. Вместе с двумя своими младшими братьями он был определен отцом в только что открывшийся Пажеский корпус, из которого в ноябре 1808 года вышел прапорщиком в лейб-гвардии Гренадерский полк, откуда два года спустя был «уволен к статским делам с повышением чина»[58]. Сдав экстерном экзамены за полный курс в Петербургском педагогическом институте[59], Яков Толстой намеревался поступить на государственную службу, но его планам помешала назревавшая война с Наполеоном.
В апреле 1812 года он вновь облачился в военный мундир, определившись в Мингрельский пехотный полк, в составе которого участвовал уже в первых приграничных сражениях, где получил ранение в ногу. За проявленную доблесть Толстой был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом и серебряной медалью в память 1812 года. Как отмечалось в одном из его послужных списков, Толстой «был в походах и сражениях в 1812 и 1813 годах противу французских войск»[60]. По окончании войны, в октябре 1814 года, он переводится в лейб-гвардии Павловский полк с назначением адъютантом к генерал-лейтенанту Л. О. Роту, а в январе 1817 года подпоручика Толстого назначают старшим адъютантом Дежурного генерала Главного штаба А. А. Закревского. «За отличие по службе» в августе того же года он отмечен орденом Св. Анны 3-й степени. В декабре 1818 года его производят в поручики, а в 1821-м в штабс-капитаны.
Не слишком обременительная служба в Петербурге оставляла Толстому достаточно времени для реализации давних литературных планов, с которыми он в 1818 году вошел в кружок молодых литераторов — «лихих рыцарей, друзей свободы и вина», известный под названием «Зеленая лампа»[61]. Там он завязывает дружеские связи с только что выпущенным из Царскосельского лицея Александром Пушкиным, с Федором Глинкой, Антоном Дельвигом, Петром Чаадаевым, Николаем Гнедичем, Никитой Всеволожским…
С 1819 года собрания «Зеленой лампы» регулярно проходят уже в доме самого Толстого, возглавившего к тому времени это литературное общество. От большинства своих юных и пылких друзей 29-летний Толстой отличается серьезностью и сдержанностью; он не разделяет их ерничества и радикальных настроений, выступая с умеренно-либеральных позиций, в которых с годами и жизненным опытом обнаружится склонность к консерватизму.
К этому же времени (1819 году) относится посвященное Якову Николаевичу пушкинское стихотворение «Стансы Толстому», где юный поэт, недавно окунувшийся в бурную светскую жизнь, почтительно недоумевает по поводу равнодушия своего старшего друга к соблазнительным утехам молодости:
Сам Толстой, долгое время скрывавший свои литературные опыты, под давлением друзей все-таки решился в 1821 году опубликовать книжку стихов, назвав ее «Мое праздное время», чем как бы подчеркивал несерьезность своих поэтических притязаний. Одновременно он перевел с французского и опубликовал одноактную оперу-водевиль «Мнимые разбойники, или Суматоха в трактире», а затем комедию Буасси в пяти действиях «Нетерпеливый», которые тогда же были поставлены на петербургской сцене.
Как известно, «Зеленая лампа» была связана с тайным политическим обществом Союз благоденствия, членом которого стал и Толстой. Здесь, как и в «Зеленой лампе», он отличался весьма умеренными взглядами.
Когда в августе 1822 года вышел Высочайший указ о запрете «масонских лож и всяких тайных обществ», штабс-капитан Толстой в числе других офицеров Главного штаба дал подписку о том, что не принадлежит ни к каким тайным обществам[63]. Это была истинная правда, поскольку Союз благоденствия, в котором он состоял, прекратил свое существование годом ранее — в 1821 году, а литературный кружок «Зеленая лампа» распался еще в 1820-м.
Сборник стихов Якова Толстого. СПб., 1821 г.
Трудно сказать, как сложилась бы дальнейшая судьба гвардейского штабс-капитана, если бы он не испросил у начальства продолжительный отпуск «до излечения болезни» (последствий ранения в ногу в кампанию 1812 года) и не отправился бы в мае 1823-го за границу. Оказавшись во Франции, Толстой окунулся в парижскую литературную жизнь, начал сотрудничать в различных печатных изданиях, помещая на их страницах статьи, заметки и рецензии на русские издания[64]. Тогда же он впервые столкнулся с откровенно пренебрежительным отношением к русской культуре и литературе, с чем, разумеется, никак не мог примириться. В 1824 г. Толстой написал и опубликовал на собственные средства[65] брошюру в защиту современной русской литературы и в особенности творчества И. А. Крылова от резких нападок со стороны некоего Эмиля Дюпре де Сен-Мора, литературного критика парижской «Journal de Paris»[66].
В Париже оценили журналистский талант Толстого, его охотно печатали, а Географическое общество Франции на заседании 16 января 1824 года даже избрало Толстого своим действительным членом[67]. Печатался Толстой и на родине — свои впечатления о Франции, далекие от свойственной большинству русских путешественников восторженности, Толстой посылал в петербургский журнал «Сын Отечества», а также в созданный князем П. А. Вяземским «Московский телеграф».
Яков Николаевич уже готовился к возвращению в Россию, когда грянули события 14 декабря 1825 года, перевернувшие всю его жизнь.
Собственно эмигрантский период жизни Я. Н. Толстого продолжался десять лет, в течение которых его политические взгляды завершили эволюцию от умеренного либерализма к консерватизму и государственному патриотизму. Определяющим в этой эволюции, безусловно, стало его тесное соприкосновение с европейской жизнью, имевшей так мало общего с русскими реалиями, а главное — вынесенное им твердое убеждение в неприемлемости для России, скажем так, французской или английской политической модели. Еще в ноябре 1823 года в письме к А. А. Бестужеву, опубликованном в «Сыне Отечества», Толстой с горечью отмечал крайнюю степень политизированности всех слоев французского общества, расколотого на враждующие классы и партии. «…Народ, существующий для удовольствий жизни, пустился в мрачную политику, — констатировал Толстой, — общество разделилось на партии, и либералы питают явную ненависть к роялистам, во всяком незнакомом видят себе противника; хладнокровные и умеренные суждения кажутся им противоречием их системам, и любезный, гостеприимный нрав претворяется в угрюмую мизантропию»[68].
Став непосредственным свидетелем Июльской революции 1830 года, Толстой, судя по всему, пришел к ужаснувшей его мысли о том, что стало бы с Россией в случае заимствования «пылкими умами» французского опыта. В этом отношении мысли Толстого оказались сродни тогдашним настроениям его друга Пушкина о бессмысленном и беспощадном русском бунте. Предостеречь Россию от губительных революционных потрясений — в этом отныне усматривал свой патриотический долг эмигрант Толстой. К тому же после подавления Николаем I польского восстания в 1831 года он увидел поднимавшуюся во Франции волну русофобии, и это вызвало у него, вынужденного изгоя, обострение патриотических чувств. Здесь его чувства, опять же, совпали с настроениями Пушкина, выраженными в известном стихотворении «Клеветникам России» (1831 г.)[69].
Обостренный патриотизм Толстого подкреплялся его «покаянным состоянием», «мучительными раскаяниями в заблуждениях своей юности» (по определению П. Е. Щеголева, относящемуся к Пушкину, но в еще большей мере применимому к Толстому). Все это вместе взятое побуждало Толстого к активной деятельности в защиту интересов России, как он их понимал.
Но что мог сделать одинокий, никому не нужный эмигрант? Тем не менее он делал то, что мог, — постоянно выступал на страницах французской печати с отповедью противникам и недоброжелателям России, выступал энергично, напористо, не спуская им ни одного выпада против своей ставшей далекой родины.
Его отчаянная борьба в защиту русских интересов была замечена в Петербурге, где не только в правительственных, но и в общественных кругах внимательно читали французские газеты и журналы. Князь П. А. Вяземский, помещавший в издаваемом им «Московском телеграфе» отдельные статьи опального Толстого (под инициалами Я. Т.), в августе 1827 г. предложил ему стать его постоянным корреспондентом в Париже. «Зачем нам французский Геро[70], когда у нас русский Герой», — писал Вяземский Толстому, отмечая его талантливые публикации[71].
К деятельности Толстого начали присматриваться и в петербургских сановных кабинетах, прежде всего в Министерстве иностранных дел и… в III отделении, возглавляемом графом А. X. Бенкендорфом.
А Толстой не терял надежды на прощение[72], которое дало бы ему возможность более эффективно употребить свои силы и возможности в интересах России. В письме к брату, сенатору И. Н. Толстому, от 13 августа 1830 года он признавался: «…Если бы наше правительство захотело употребить меня здесь, я мог бы принести ему большую пользу, так как знаю превосходно Париж с его духовной стороны и нахожусь в сношениях с влиятельными людьми, но мне трудно их поддерживать по причине крайней нищеты»[73].
По всей видимости, уже к 1830 году у Толстого возникает следующий план: доказать свою невиновность, ложность предъявляемых ему обвинений и, заслужив доверие царя, постараться вернуться на государственную службу, которую он хотел бы нести, оставаясь в Париже. Реализовать этот план ему удастся лишь через шесть лет, в течение которых он будет давать все новые и новые свидетельства своей лояльности[74].
В 1835 году Толстой опубликовал в Париже написанную им за два месяца биографическую книжку, посвященную фельдмаршалу графу И. Ф. Паскевичу-Эриванскому, князю Варшавскому. Оба титула Паскевич, как известно, получил за участие в Кавказской войне и за подавление восстания в Польше[75]. Своей публичной попыткой реабилитировать в глазах европейской общественности усмирителя Польши Яков Толстой приобрел в лице Паскевича, любимца императора Николая I, влиятельного и надежного покровителя. Именно его заступничеству Яков Николаевич был обязан долгожданным прощением и даже возвращением на российскую службу.
Со своей стороны, за Толстого хлопотал и граф П. П. фон дер Пален, сменивший летом 1835 года К. О. Поццо ди Борго на посту русского посла в Париже[76]. Он был первым, кого Толстой посвятил в свои планы по борьбе с русофобией во Франции. Наконец, весомое мнение в пользу отставного штабс-капитана высказал генерал-адъютант граф А. X. Бенкендорф, всемогущий начальник III отделения Собственной Его Величества канцелярии. Он направил императору докладную записку о желательности использования Якова Толстого «в сношениях с французскими журналистами».
Николай I прислушался к доводам шефа жандармов и дал указание частично (в размере 10 тысяч рублей) оплатить парижские долги Толстого[77]. Уже одно это означало реабилитацию бывшего члена тайного общества. В декабре 1836 года Яков Николаевич был вызван в Петербург, куда он отправился с понятным после тринадцатилетнего отсутствия волнением.
В Петербурге Толстой был принят Бенкендорфом, которому представил развернутый план действий по нейтрализации антирусской направленности французской печати. Он полностью отдавал себе отчет в трудности возлагаемой на себя миссии. «Принадлежность к русской партии, — отмечал он в докладе шефу жандармов, — считается в настоящее время во Франции настолько признаком дурного тона, признается так мало патриотичной, что нужно иметь известный запас мужества и не ставить ни в грош популярность, чтобы заявить себя защитником России, в особенности в ущерб интересам Польши»[78].
Граф Александр Христофорович Бенкендорф, первый начальник III отделения
Толстой, как никто знавший нравы французской журналистики («все перья, за небольшими исключениями, продажны»)[79], был убежден, что лучший способ переменить антирусские настроения пишущей братии — это подкуп. К тому же, по мнению Толстого, было бы весьма полезно через подставное лицо учредить в Париже «собственную газету», которая служила бы рупором русской политики в Европе.
Идеи Толстого пришлись по душе Бенкендорфу, и он пообещал Якову Николаевичу необходимую финансовую поддержку. Шеф тайной полиции взял на себя и решение вопроса о надежной «крыше» для своего нового сотрудника «по особым поручениям»[80]. По личному представлению графа Бенкендорфа, Толстой получает официальное назначение: отныне он — корреспондент Министерства народного просвещения в Париже с жалованием, которое ему должны были переводить из III отделения в ведомство графа С. С. Уварова[81]. Таким образом вчерашний эмигрант превращался в доверенное лицо двух самых могущественных министров николаевской России — Бенкендорфа и Уварова.
Обложка дела III отделения с перепиской Я. Н. Толстого за 1836–1838 годы. Государственный архив Российской Федерации
В тот первый после долгого отсутствия приезд в Россию Толстой встретился и с Пушкиным в его доме на Мойке. Это было буквально за несколько дней до трагической гибели поэта. Они вспоминали ушедшую молодость и прежних друзей, обнаружив, по всей видимости, много общего в своих теперешних воззрениях.
Устроив свои имущественные дела в России, Толстой поздней осенью 1837 года вернулся в Париж в качестве представителя Министерства народного просвещения Российской империи и в чине коллежского асессора. Через одиннадцать лет, в 1848-м, статский советник Я. Н. Толстой упрочит свое положение: он будет причислен к российскому посольству в должности атташе. Будут меняться послы, советники и секретари посольства; бессменным его сотрудником на протяжении тридцати лет останется лишь Яков Николаевич Толстой, с коим считали за честь водить дружбу представители парижского бомонда и приезжавшие в «столицу мира» именитые гости из Петербурга и Москвы.
Итак, по возвращении в Париж Толстой, обеспеченный отныне необходимыми финансовыми средствами, незамедлительно приступил к реализации утвержденного в Петербурге плана. В центре его внимания влиятельные французские издания различных политических направлений — «Gazette de France», «La Quotidienne», «La Presse», «La France», «La Chronique de Paris», «Journal des Debats» и другие. Теперь он мог заказывать и оплачивать нужные публикации тем или иным редакторам и журналистам. Одновременно и сам продолжал активно публиковаться как автор.
Читатели не могли не обратить внимания на то, что с некоторых пор резко критическая тональность русской тематики в этих изданиях заметно смягчилась. Никому и в голову не могло прийти, что это результат денежных инъекций из Петербурга, осуществляемых через известного всему светскому и литературному Парижу Monsieur le Comte de Tolstoy (французы упорно именовали Якова Николаевича графом, хотя он, понятно, никогда не подписывался не принадлежащим ему титулом).
Частная переписка Толстого, хранящаяся в Отделе рукописей Национальной библиотеки в Париже, свидетельствует о его широких и престижных связях, позволявших быть информированным обо всех тенденциях во французской политической жизни и сопутствовавших ей интригах. Среди его друзей и добрых знакомых мы находим крупного банкира Жака Лаффита, активно содействовавшего установлению июльской монархии, и Адольфа Тьера, видного историка, одного из вождей партии орлеанистов, влиятельного министра и главу кабинета короля Луи-Филиппа, а впоследствии — ликвидатора Парижской коммуны и первого президента Французской республики. В круг общения Толстого входят министры, депутаты, высокопоставленные военные, деятели культуры.
По его донесениям в III отделение (более двух тысяч листов), содержащим глубокий политический анализ французских и европейских реалий, можно было бы написать весьма оригинальную историю Франции 30-60-х годов XIX века. В этих донесениях Толстой не только констатирует и анализирует, но и дает прогнозы относительно внутриполитического развития Франции, ее отношений с ведущими европейскими державами. Так, например, вскоре после Февральской революции 1848 года, которую, кстати, он блестяще описал в своих донесениях, — разумеется, со своих позиций[82], — Толстой предсказал неизбежную узурпацию власти Луи-Наполеоном Бонапартом[83], как оно и произошло в декабре 1851 года.
Академик Е.В. Тарле, внимательно изучавший донесения «соглядатая III отделения» об обстоятельствах бонапартистского переворота, отмечал, что они «полны самого живого интереса». «Это впечатления человека постороннего, но живейшим образом заинтересованного в совершающейся перед его глазами исторической драме, — писал Тарле. — Эти наблюдения в общем не расходятся с теми фактами, которые могут считаться установленными историческим исследованием событий декабрьского переворота, а кое в чем дополняют и ярко освещают эти события такими прямо из жизни выхваченными черточками, которые могли быть подмечены лишь непосредственным наблюдателем. Это — самая исторически ценная часть донесений Толстого»[84].
С годами он обзавелся сетью платных информаторов не только в печатных изданиях, но и в высших государственных учреждениях Франции. Наиболее ценным агентом Толстого стал его давний знакомый, журналист Паскаль, который после государственного переворота 1851 года был назначен военным секретарем императора Наполеона III. Получаемая от него информация приобрела особую ценность в преддверии Крымской войны 1853–1856 годов, когда Россия и Франция оказались противниками.
Любопытно, что еще в 1850 году, отмечая нарастание русофобии в Англии, Толстой предупреждал Петербург относительно английских намерений «уничтожить русский флот и сжечь Севастополь»[85]. Тогда же, в 1850-м, он закупил у французского изобретателя Эльзеара-Дезире Летоля разработку с чертежами и действующей моделью под названием «Новая система морской обороны», основанную на плавучих батареях. Разработка получила высокую оценку в русском Адмиралтействе и была одобрена императором[86].
Незадолго до того, как Франция 23 марта 1854 года объявила войну России, встав на сторону Турции, Толстой — к тому времени уже статский советник — по приказу Николая I в составе сотрудников русского посольства покинул Париж и выехал в Брюссель, где ему довелось провести два года. За это время произойдут важные события — неудачи русской армии в Крыму и сдача Севастополя после 349 дней его героической обороны, смерть Николая I и воцарение Александра II в феврале 1855 года, прекращение военных действий и созыв в Париже 25 февраля 1856-го мирного конгресса для политического завершения Крымской войны.
Начало царствования императора Александра II, взявшего курс на либеральные реформы, едва не поставило точку в карьере Якова Николаевича. Он по-прежнему находился в Брюсселе и чувствовал, что петербургское начальство то ли забыло о нем, то ли переменилось к нему. Наконец, где-то в конце января 1856 года Толстого известили о том, что его намерены привлечь в качестве консультанта шефа жандармов графа Алексея Федоровича Орлова, назначенного главой делегации России на Парижском конгрессе. Яков Николаевич срочно выехал из Брюсселя навстречу Орлову, направлявшемуся в Париж. Он успел добраться до Берлина, когда получил личное распоряжение от самого Орлова — возвращаться в Брюссель и ждать дальнейших указаний. Тем временем российская делегация, миновав Берлин, проследовала в Париж.
Озадаченный Толстой решается обратиться с письмом к графу Орлову с просьбой прояснить свою дальнейшую судьбу. Он заверяет его в готовности и желании продолжать службу[87]. Одновременно Яков Николаевич направляет аналогичные письма своим влиятельным друзьям в Петербург. «Я чувствую, что меня считают недостойным служить моей стране», — сетует он в одном из писем[88]. Поняв, что в новом окружении молодого императора некоторые влиятельные особы, по-видимому, принимают его всего лишь за полицейского осведомителя, Толстой возмущенно протестует: «…Я никогда не был к этому причастен, что мог бы подтвердить граф Орлов» и «никогда не переписывался с покойным графом Бенкендорфом и с графом Орловым ни о чем другом, кроме политики и литературы»[89].
Письмо Главного начальника III отделения князя В. А. Долгорукова Я. Н. Толстому от 26 августа 1856 г. с извещением о награждении орденом Св. Анны 2-й степени с императорской короной. ГАРФ
В конечном итоге Толстому удалось защитить свою репутацию и убедить новое руководство III отделения[90] в необходимости той работы, которой он занимался с 1837 года. Он возвращается в Париж на прежнее место атташе российского посольства и корреспондента Министерства народного просвещения. Ему вновь доверяются ответственные поручения, а его деятельность высоко оценивается в Петербурге. Уже в 1856 году Толстой получает Анну 2-й степени с короной, а в 1858-м Яков Николаевич становится «Его Превосходительством»: его производят в чин действительного статского советника, а затем и в тайные советники, что, по «Табели о рангах» соответствовало воинскому званию генерал-лейтенант.
Еще в течение десяти лет Толстой, говоря современным языком, оставался главным «агентом влияния» России во Франции. При этом нет оснований полагать, что он, действуя в интересах России, наносил ущерб безопасности Франции[91]. Смысл его деятельности в Париже, как открытой, так и негласной, состоял в другом — бороться с предубеждениями, утвердившимися во французском обществе в отношении России, и по-своему пытаться способствовать взаимопониманию и сближению двух стран. В этом смысле Яков Николаевич Толстой — скорее посредник в области политики и культуры, а не шпион в общепринятом значении этого слова.
При этом следует признать, что он поставил перед собой практически невыполнимую задачу, если учитывать, что интересы самодержавной России и либеральной Франции в 30-50-е годы XIX века диаметрально расходились.
Лишь после окончания Крымской войны наметилась тенденция к сближению двух стран, но и эта тенденция была прервана в результате подавления русскими войсками в 1863 году восстания в Польше, что вызвало во Франции бурю возмущения. Тем не менее, невзирая на неблагоприятную политическую среду, Толстой упорно продолжал свою деятельность во Франции. Он никогда не делал из нее особого секрета, но возмутился, когда однажды в газетной статье его назвали шпионом. Он вызвал обидчика на дуэль, которая, правда, так и не состоялась[92].
Рассказывая в письме к брату о характере своей работы во Франции, Яков Николаевич признавался, что на протяжении многих лет занимался тем, что отправлял в Петербург «политические депеши о состоянии Франции, о течении дел, о переворотах, о борьбе партий и вообще обо всем, касающемся до высшей политики Европы»[93].
Встает закономерный вопрос: в какой степени «компетентные органы» в Париже были информированы о деятельности Толстого во Франции?
В поисках ответа на этот вопрос в один из приездов в Париж я отправился в Латинский квартал, где расположен Архив префектуры парижской полиции. Там среди прочего хранятся материалы негласного наблюдения за иностранцами, в разные годы проживавшими во французской столице. На мой запрос относительно Monsieur Jacques Tolstoy хранитель фондов ответил, что практически вся полицейская документация, относящаяся к 1840-1860-м годам, сгорела в результате пожара в сентябре 1870 года, когда в Париже произошла очередная революция. При этом хранитель фондов добавил, что, скорее всего, имел место сознательный поджог, который устроили тайные осведомители, пытавшиеся уничтожить следы своего сотрудничества с полицией бонапартистского режима. Любезный архивист предложил предоставить мне документы полицейского контроля за русскими, находившимися в Париже в 1880-е и последующие годы. Я его поблагодарил, сказав, что мои интересы ограничиваются пока серединой XIX века. Одним словом, попытка получить документальные свидетельства о результатах полицейского наблюдения за Толстым успеха не имела.
Тем не менее есть основания полагать: даже если у полиции и были основания подозревать Толстого в какой-то тайной деятельности во Франции, то она не придавала этому особого значения[94].
Еще в 1840 году, после разоблачения другого агента III отделения — Шарля Дюрана, издававшего во Франкфурте газету, субсидировавшуюся из Петербурга[95], французский посланник в России барон Проспер де Барант в шифрованной депеше, адресованной министру иностранных дел Франции, высказал уверенность в том, что «граф Бенкендорф… имеет связи и агентов в Париже»[96].
И все же самым главным занятием Толстого на протяжении почти сорока лет, что он провел во Франции, всегда оставалась политическая публицистика, служившая, как он говорил, «защищению России в журналах и опровержению противных ей статей»[97]. Им было написано более 20 книг и брошюр, многие сотни журнальных и газетных статей. Одним из первых он подверг резкой критике получившую европейскую известность книгу маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году», сочтя ее несправедливой и даже оскорбительной для своей родины[98].
Уже на склоне лет, как бы подводя предварительные итоги, Толстой писал: «…С пером в руке я сражался за честь моей страны… Те тридцать один год, что я провел в Париже, не испортили мою душу; она осталась неизменно русской во всей полноте ее русского патриотизма»[99].
Патриотизм Толстого не сводился исключительно к защите (чаще всего безуспешной) политических интересов России в Европе. В этом смысле он не был только лишь патриотом-государственником. Не менее убежденно он защищал во французской печати русскую национальную культуру от несправедливых, зачастую пренебрежительных оценок со стороны высокомерных критиков. На протяжении сорока лет — в 1820-1860-е годы — во многом благодаря его публикациям во Франции получали достаточно полное и, что особенно важно, адекватное представление о русской литературе, страстным пропагандистом которой он оставался до конца дней.
Толстой и сам занимался переводами на французский язык, в частности стихов Пушкина. На протяжении четырех десятилетий он выступал и на страницах русской печати — как пропагандист французской литературы. В качестве корреспондента Министерства народного просвещения Толстой обеспечивал поставки в Россию новинок учебной, научной и художественной литературы из Франции.
Яков Николаевич, что бы ни утверждали некоторые его современные критики[100], обладал тонким литературно-художественным вкусом. К его рекомендациям при закупке во Франции книг и журналов прислушивались сменявшие один другого руководители российского народного образования. Разумеется, в своих рекомендациях Толстой руководствовался и политическими критериями, не считая возможным «смущать умы» юных россиян сомнительными, с его точки зрения, французскими сочинениями.
По всей видимости, человеку, сформировавшемуся на уваровской триаде «православие — самодержавие — народность», нелегко было приноровиться к александровской «оттепели». Да и годы были не те, чтобы менять убеждения. Как-никак, он давно разменял восьмой десяток. В июне 1866 года тайный советник Яков Николаевич Толстой вышел в отставку пенсией в 2000 рублей.
Старый холостяк уже готовился к отъезду из любимого им Парижа, чтобы остаток дней провести на родине, но неожиданная болезнь уложила его в постель. 26 февраля 1867 года он умер в своей квартире улице Вилль л’Эвек, что по соседству со знаменитой Мадлен. Незадолго до смерти он писал с грустью своему брату Николаю Толстому: «Дошедши до последней станции земного моего пути, я без ужаса смотрю на приближение конца моей жизни, в продолжение которой я встречал 200 % горести на краткие наслаждения; но, впрочем, желал бы умереть на родине»[101].
1 марта 1867 года в Свято-Троицком Александро-Невском соборе на улице Ле Круа-дю-Руль (ныне — рю Дарю, 12) в Париже отслужили панихиду по тайному советнику Якову Николаевичу Толстому. В тот же день он был похоронен на «русском» участке кладбища Монмартра.
Участок на кладбище Монмартр в Париже, где похоронен Я. Н. Толстой.
Фото П. Черкасова
Конечно, можно скептически и даже с осуждением оценивать те или иные оценки Толстого, например, в связи с подавлением русскими войсками восстаний в Польше (в 1831 и 1863 годах) и Венгрии (в 1849 году). И все же в его искреннем патриотизме было больше исторической правды, чем у тех, кто в это же время призывал Русь к топору, сделав своей профессией и смыслом жизни разрушение России ради осуществления заимствованных на Западе (и предусмотрительно отвергнутых там) утопий, обернувшихся в XX веке для народов России подлинной трагедией.
На протяжении своего тридцатилетнего царствования, вплоть до неожиданного для всех поражения России в Крымской войне, император Николай Павлович считался едва ли не самой главной фигурой на шахматной доске европейской политики. По этой причине личность царя, его намерения и цели вызывали непреходящий интерес в высших политических кругах тогдашней Европы, и удовлетворить этот интерес должны были члены иностранного дипломатического корпуса в Санкт-Петербурге. В те времена зарубежные послы и посланники имели возможность прямого общения не только с министром иностранных дел, но и с императором, причем не только на официальном уровне, но иногда и в частном порядке, что позволяло им получать ценную информацию от «первоисточника». Правда, не все дипломаты удостаивались высочайшего благоволения и тем более доверенности царя. Последнее в решающей степени зависело от характера отношений России с тем или иным государством.
Пример Франции здесь показателен. За тридцать лет правления Николая I российско-французские отношения претерпели эволюцию от тесного взаимодействия времен Реставрации Бурбонов до резкого охлаждения в период существования «фальшивой», по определению Николая I, либеральной июльской монархии (1830–1848 годов). Определенная их стабилизация во время Второй республики (1848–1852 годов) с провозглашением Второй бонапартистской империи сменилась новым обострением, переросшим в прямое столкновение (Крымская война 1853–1856 годов).
Все эти тридцать лет французская дипломатия в постоянном режиме внимательно отслеживала и анализировала то, что происходило при петербургском дворе. И все эти годы главным объектом внимания французского посольства в Санкт-Петербурге оставался сам император Николай I.
Из донесений и аналитических записок посольства, хранящихся в Архиве МИД Франции, можно получить представление не только о состоянии франко-российских отношений или о внутреннем положении в России, как его оценивали французские дипломаты. Много интересного современный историк может узнать и о личности самого Николая Павловича, его характере, привычках и настроениях.
Ниже — свидетельства французских дипломатов, относящиеся к двум периодам правления Николая I: его началу, отмеченному событиями 14 декабря 1825 года, и его последним годам, связанным с приближавшейся Крымской войной, которую самому Николаю Павловичу пережить было не суждено.
Известно, что в 1825 году великий князь Николай Павлович до последней возможности сопротивлялся принятию императорской короны. Он никогда не готовился к роли императора и, главное, — не желал им быть, полагая, как и все в России, что шапка Мономаха по закону принадлежит его старшему брату, Константину. Потому-то великий князь Николай Павлович и присягнул 27 ноября 1825 года «Государю Императору Константину Павловичу», как только получил известие о кончине в Таганроге Александра I. Одновременно он привел к присяге «государеву роту» л. — гв. Преображенского полка и ряд сановников (в том числе военного губернатора Санкт-Петербурга графа М. А. Мило-радовича), оказавшихся в этот момент в Зимнем дворце.
Когда о принятой присяге сообщили вдовствующей императрице Марии Федоровне, она пришла в отчаяние и отчитала сына за поспешность. В числе немногих посвященных императрица знала, что еще летом 1823 года Константин с согласия Александра I отказался от наследования престола в пользу Николая. Царский манифест по этому поводу в строжайшей тайне был отдан на хранение московскому митрополиту Филарету в запечатанном конверте с собственноручной надписью государя: «Хранить в Успенском соборе с государственными актами до востребования моего, а в случае моей кончины открыть московскому епархиальному архиерею и московскому генерал-губернатору в Успенском соборе прежде всякого другого деяния»[102]. Копии манифеста в запечатанных конвертах были отправлены в Государственный совет, Сенат и Синод.
До сих пор историки не пришли к единому мнению, знал ли Николай Павлович об этом манифесте и уготованной ему миссии. Но факт остается фактом: 27 ноября он присягнул Константину и не желал отказываться от данной им присяги даже после того, как его ознакомили с копией манифеста от 16 августа 1823 года, передававшего ему права на русский престол. Великий князь упорствовал вплоть до 12 декабря, когда из Варшавы пришло подтверждение решительного отказа Константина от престола.
Затянувшееся почти на три недели междуцарствие грозило непредсказуемыми последствиями, тем более что из разных источников Николаю сообщали о готовящемся со дня на день восстании в столичном гарнизоне. Между тем Константину присягнул уже не только Петербург, но и Москва. По каким-то причинам митрополит Филарет не рискнул распечатать хранившийся в алтарной части Успенского собора Кремля секретный пакет и огласить его содержание, прежде чем с копией манифеста не ознакомились в Петербурге.
Николай I на Сенатской площади 14 декабря 1825 г.
На исходе дня, 12 декабря 1825 года великий князь, наконец, преодолел мучившие его сомнения и принял окончательное решение. Срочно был составлен соответствующий манифест, опубликованный 13 декабря одновременно с манифестом Александра I от 16 августа 1823 года и документами, подтверждавшими формальный отказ Константина Павловича от прав на корону.
На раннее утро 14 декабря в столице было назначено принятие повторной присяги — на этот раз императору Николаю I. Что происходило в течение этого дня и чем он завершился — достаточно хорошо известно. Известно и то, как вел себя Николай, лично руководивший подавлением бунта.
Гораздо меньше мы знаем о том, что происходило тогда в душе молодого императора, демонстрировавшего своему окружению хладнокровие и непреклонное желание восстановить порядок ценой минимальных жертв. Имеющиеся немногие свидетельства близких к Николаю людей единодушно говорят о пережитом им 14 декабря глубоком потрясении, повлиявшем на его характер, да и на все последующее тридцатилетнее царствование, добавим мы от себя. «Я увидела в нем как бы совсем нового человека», — записала 15 декабря в свой дневник императрица Александра Федоровна, супруга Николая Павловича. «…Я не могла не оплакивать того, что наша прежняя частная жизнь в нашем собственном милом доме кончилась! — читаем мы в ее дневнике запись от 19 (31) декабря. — Теперь я вижу Николая так редко. Началась новая жизнь. И как сурово она началась! Когда я обняла Николая 14 декабря…, я чувствовала, что он вернулся ко мне совсем другим человеком. Когда он ушел на другое утро, я так восхищалась им, он представлялся мне таким возвышенным; и все же я плачу о том, что он уже не прежний Николай»[103].
«Эта ужасная катастрофа придала его лицу совсем другое выражение», — отметила вечером 14 декабря в своем дневнике вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать Николая Павловича[104].
Среди немногих облеченных доверием молодого государя лиц, перед которыми он не скрывал своих истинных чувств, пережитых 14 декабря 1825 года, мы неожиданно находим одного иностранца — графа Огюста де ла Ферроне, посла короля Франции Карла X в Санкт-Петербурге. Его подробные отчеты министру иностранных дел барону де Дама о событиях тех дней сохранились в Архиве МИД Франции в Париже, где мне и удалось их изучить.
Нас в данном случае интересуют прежде всего те фрагменты из донесений Ферроне, которые проливают свет на личность Николая I и его настроения в первые дни царствования, отмеченные несмываемой печатью трагических событий в Петербурге.
Но прежде следует сказать несколько слов об авторе этих донесений.
Граф Огюст-Пьер-Мари де ла Ферроне (1777–1842) принадлежал к числу убежденных приверженцев Бурбонов, изгнанных из Франции в годы революции. В юности он сражался в рядах эмигрантской армии принца Конде, где встретился и подружился с герцогом Беррийским, сыном младшего брата казненного Людовика XVI, графа д’Артуа (с 1824 года — короля Карла X). В качестве адъютанта герцога Беррийского Ферроне выполнял отдельные дипломатические поручения эмигрантского двора Людовика XVIII. Так, в 1812 году он побывал в России, где вел переговоры с Александром I и познакомился с тремя его братьями — Константином, Николаем и Михаилом. В годы Реставрации Бурбонов граф де ла Ферроне стал полевым маршалом и пэром Франции, был послом в Дании, а в 1819 году получил назначение на пост чрезвычайного и полномочного посла в России.
Граф де ла Ферроне, посол Франции в Санкт-Петербургев 1819–1827 гг.
В Петербурге он возобновил прежние знакомства и очень скоро стал своим человеком в тамошнем великосветском обществе. Наиболее близкие, доверительные отношения у графа де ла Ферроне сложились с великим князем Николаем Павловичем, с которым они запросто встречались и свободно беседовали на самые разные темы. «Я часто бывал у него и проводил с ним многие часы в совершенно откровенных разговорах», — писал Ферроне в одном из донесений в Париж[105]. Их дружбе не помешала почти двадцатилетняя разница в возрасте. Все это делает свидетельства Ферроне важным источником для понимания образа мыслей и действий Николая в декабре 1825 года.
События 14 (26) декабря 1825 года стали для Ферроне, как и для других иностранных дипломатов в Петербурге, полной неожиданностью. Еще за четыре дня до восстания граф докладывал министру иностранных дел из российской столицы: «В городе царит абсолютное спокойствие; скопления людей наблюдаются только в храмах, куда люди ежедневно приходят с возрастающим усердием. Невозможно представить себе более искреннего выражения скорби… (речь идет о заупокойных службах по случаю кончины императора Александра I. —
Его первое сообщение в Париж о восстании, отправленное в 22 часа 14 декабря, содержало лишь краткую сводку событий истекшего дня. Более полное представление о пресеченной попытке государственного переворота французскому послу удалось составить лишь к утру следующего дня, когда он подготовил «Отчет о беспорядках, имевших место в С.-Петербурге 26 декабря 1825 года».
Ферроне вполне уверенно сообщал министру, что потерпевший неудачу заговор имел сугубо «аристократический» характер и ставил своей целью замену самодержавного строя властью аристократической олигархии. «Русские заговорщики в подавляющем большинстве принадлежали к привилегированному классу, — писал Ферроне. — Тенденция к ограничению привилегий аристократии, характерная для последнего царствования, судя по всему, была главным побудительным мотивом для подготовки мятежа, — продолжал французский посол. — Революция, которую они (аристократы. —
В своих донесениях в Париж французский посол неоднократно возвращался к мысли об аристократическом характере выступления декабристов. «…Вчерашнее восстание, — писал он министру вечером 15(27) декабря, — предполагалось [его авторами] как подготовительный эпизод к тому, чтобы изменить существующую здесь форму правления, дав русской нации аристократическую конституцию. В этом отношении опасения покойного императора [Александра] не были столь уж безосновательными. Я склонен полагать, однако, что в бредовых мечтаниях татарских новаторов присутствовало более безумия, нежели реальной угрозы. К счастью, их вчерашнее поведение показывает, что они еще слишком неопытны в искусстве организации мятежа, но они могли бы достигнуть в этом быстрого прогресса. Именно это обстоятельство исключало всякие проявления снисходительности и побуждало действовать со всей возможной жесткостью по отношению к инициаторам и руководителям этой первой попытки».
«Еще ничего не известно о том, в какой степени заговор распространился вглубь империи, — осторожно замечает Ферроне. — Здесь с беспокойством ожидают новостей из Москвы, где должно состояться принятие присяги»[108].
Значительное место в депешах французского посла занимает оценка поведения молодого императора перед лицом мятежа, вспыхнувшего буквально у стен его резиденции. «…Думаю, нет необходимости объяснять, в какой степени это прискорбное событие потрясло императора, — писал Ферроне в своем первом донесении поздним вечером 14 декабря. — Но для тех, кто был свидетелем достойного поведения этого монарха, было очевидно его великодушие, его величественное спокойствие, его невозмутимое хладнокровие, которые восхищали с одинаковым энтузиазмом и войска, и старых генералов». По глубокому убеждению посла, именно мужественное и твердое поведение Николая и не дало осуществиться замыслам заговорщиков, «навлекавших на империю все беды анархии»[109].
Ла Ферроне, как следует из его донесений, вполне реалистично оценивал обстановку после подавления восстания. «Нет смысла скрывать, господин барон, — отмечал он, — что положение нового императора критическое и очень трудное. Подавление этого первого мятежа не уничтожило умонастроений, царящих в среде молодых офицеров, и эти умонастроения вызывают серьезные опасения. <…>
Многочисленные пороки во внутреннем управлении, всеобщая коррупция, наконец, двусмысленность и неустойчивость политической ситуации, — все это чревато войной, к которой расположено национальное общественное мнение. Необходимость такой войны оправдывается интересами страны, ее считают необходимой и для поддержания достоинства государя, но, разумеется, против такой войны будет протестовать Европа. Таковы, господин барон, наиболее важные проблемы, перед которыми оказался молодой государь, тщетно ищущий вокруг себя людей, способных дать ему направляющие советы и оказать поддержку»[110].
Говоря о возможной войне, способной отвлечь русское общество от пережитого в декабре 1825 года шока, граф де ла Ферроне имел в виду двух восточных соседей России — Персию и Турцию. Забегая вперед, заметим, что французский дипломат не ошибся в своем прогнозе. Уже в середине 1826 года началась русско-персидская война, продолжавшаяся до февраля 1828 года, а уже в апреле того же года разгорелась война с Турцией, завершившаяся лишь в сентябре 1829-го.
В депеше, отправленной в Париж 31 декабря (н. ст.) 1825 года Ферроне констатировал: «Со времени прискорбных событий, случившихся 26/14 декабря, каждый истекший день, к сожалению, приносит нам все новые ужасающие подробности этого преступного замысла, и мы должны благодарить небо за быстрое и решительное пресечение мятежа. В этих трудных обстоятельствах императорское правительство проявило столько же мудрости, сколько и твердости. Благодаря принятым на месте событий мерам быстро был наведен порядок, и ничто более не нарушает спокойствия в столице.
Помимо многочисленных арестов, проведенных в ночь с 26/14 на 27/15 декабря, большинство главных участников мятежа сами отдали себя на милость государя. В ожидании, пока Следственная комиссия отделит виновных от тех, кто был задержан по ошибке, всех арестованных заключили в крепость»[111].
1 января 1826 года французский посол вручил управляющему МИД России графу Карлу Васильевичу Нессельроде ноту, в которой выражалась полная поддержка действий русского правительства по подавлению мятежа.
В этот же день Николай I принял в Зимнем дворце глав иностранных дипломатических миссий и дал им развернутую официальную оценку последних событий в столице. По окончании общей аудиенции император попрощался с послами, попросив остаться графа де ла Ферроне. О содержании состоявшегося между ними разговора тет-а-тет, который продолжался более часа, мы можем узнать из подробной депеши посла, отправленной им в Париж 5 января 1826 года[112].
Из депеши графа де ла Ферроне барону де Дама:
«…Едва я закрыл за собой двери императорского кабинета, как Его Величество, взяв меня за плечи, с глазами полными слез, произнес: “Как я счастлив быть с вами и иметь возможность свободно излить душу другу, который сумеет понять меня! Представьте себе, какие эмоции и чувства обуревают меня на протяжении последнего месяца. Вы видите, мой друг, при каких обстоятельствах я вступаю на трон — молодой, неопытный, никогда не желавший и не мечтавший о верховной власти, — и вы должны понять, что происходит в моей душе. Скажу вам со всей откровенностью и искренностью: хотя теперь наши позиции по отношению друг к другу и приобрели иную форму, то уважение и та дружба, которые я к вам питаю, никогда не изменятся. Я ничего пока не знаю о характере отношений, которые политика может установить между императором России и послом короля Франции, но даю вам слово чести, что Николай навсегда останется для графа де ла Ферроне тем же, кем он был для него до сих пор, и я очень надеюсь, что и вы останетесь тем же по отношению ко мне.
Вы только что стали свидетелем происшедших событий, когда я был вынужден еще до истечения первого дня моего царствования пролить кровь. Никто, быть может, за исключением вас и моей жены, не в состоянии понять ту нестерпимую боль, которую я испытал и которую обречен испытывать всю мою жизнь от воспоминаний об этом ужасном дне. Мои счастливые дни миновали, мой дорогой Ла Ферроне. Я всегда знал, сколь тягостен груз короны, и, Бог свидетель, что я отказывался от нее до тех пор, пока невиданные обстоятельства не вынудили меня принять ее. Однако несчастные, которые подготовили этот гнусный заговор, поставили меня перед необходимостью действовать таким образом, как если бы я намеревался отобрать ее у того, кому она принадлежала"».
Далее Николай объяснил Ферроне что побудило его, вопреки собственной воле, принять российскую корону, от которой категорически отказался законный наследник, его старший брат Константин. Конечно же, он, Николай, хорошо понимает настроения солдат, которых их командиры обманом вывели на Сенатскую площадь: солдаты уже присягнули на верность Константину и не могли взять в толк, почему они должны переприсягать другому императору. Этим солдатским неведением и воспользовались офицеры-мятежники.
«Обстоятельства поставили меня перед необходимостью ради спасения столицы, а, возможно, и империи от ужасной катастрофы пролить кровь несчастных, которые в большинстве своем доказали самим своим мятежом, на что может их подвигнуть верность данной присяге и преданность командирам». Император произносил эти слова с глазами полными слез, а рыдания мешали ему говорить, отметил в своем донесении Ферроне.
После минутного молчания он (император) продолжал: «Извините, мой дорогой граф, я знаю, что могу излить душу перед другом, открыть ему все мои страдания, не опасаясь, что он обвинит меня в слабости. Я уже это говорил и повторяю вновь: именно с вами я испытал первое мгновение облегчения. Я поверил в вашу дружбу в таких обстоятельствах, которых мы не могли и предположить — ни вы, ни я, — и в которых мы все еще находимся сегодня»[113].
Когда французский дипломат попытался направить разговор в политическое русло, молодой император сказал: «Сегодня я не буду говорить с вами о политике, поскольку эта сфера для меня совершенно новая»[114].
В своих последующих донесениях в Париж граф де ла Ферроне сообщал о полном восстановлении спокойствия и порядка в российской столице. На фоне этих успокоительных заверений диссонансом прозвучала его же депеша, датированная 21 февраля (9 марта н. ст.) 1826 года. Посол сообщил о распространившихся в Петербурге слухах о возможности нового восстания, приуроченного якобы к доставке в северную столицу из Таганрога тела покойного императора Александра I. Согласно этим слухам, готовился взрыв Казанского собора, в подвалах которого будто бы обнаружили большие запасы пороха. «Император ежедневно получает анонимные письма с угрозами его жизни, если инициаторы заговора 26 декабря будут приговорены к смерти, — с тревогой сообщал Ферроне. — Полиция пока еще не сумела раскрыть авторов этих преступных сочинений, одно из которых совсем недавно было ему передано лично в тот момент, когда император садился на лошадь. Его Величество не обнаруживает никакого страха и продолжает, как ни в чем не бывало, показываться на публике и совершать свои обычные прогулки. Здесь повторяют слова государя, делающие ему честь: “Они хотят сделать из меня тирана или труса, но они не преуспеют ни в том, ни в другом"»[115].
Как уверял свое правительство посол Франции, казнь пяти главных участников восстания не вызвала сочувственных по отношению к ним откликов в обществе, больше интересовавшемся подготовкой к коронации молодого императора, которая должна была состояться в Москве 3 сентября. «Общественное мнение здесь, как и в Петербурге, поддерживает решительные действия правительства, — сообщал 5 августа 1826 года из первопрестольной граф де ла Ферроне. — Сохраняется полное спокойствие, и всеобщее внимание приковано к предстоящим праздничным церемониям»[116].
2 сентября, накануне коронации в Успенском соборе Кремля, французский посол в очередном донесении в Париж предсказывал, что главным принципом правления Николая I станет укрепление незыблемости самодержавного строя в России. «Он намерен царствовать со справедливостью, но как абсолютный властитель, так как убежден, что русская нация еще далеко не готова к тому испытанию, которому ее хотели бы подвергнуть новаторы»[117].
Прогноз Ферроне оправдался в полной мере. Тридцатилетнее царствование Николая I стало апогеем в истории русского самодержавия. Из событий 14 декабря молодой император извлек два основных урока. Важнейшей своей обязанностью он счел укрепление пошатнувшихся устоев самодержавного строя. Но достижение этой цели Николай Павлович видел не только в принятии дополнительных мер полицейского характера, но и в разрешении давно назревших вопросов, оставшихся ему в наследство от его предшественников. Многие из принятых им впоследствии решений в области внутренней политики, включая попытки найти ответ на злополучный крестьянский вопрос, родились в ходе следствия над декабристами. Можно даже сказать, что какие-то из этих решений были подсказаны царю его оппонентами во время допросов. Известно, что он лично допрашивал многих из них и самым внимательным образом изучал материалы следствия, пытаясь выяснить для себя мотивы, побудившие заговорщиков выступить против верховной власти с оружием в руках.
Что же касается графа де ла Ферроне, то он останется на своем посту в России до конца 1827 года, когда будет отозван в Париж, чтобы возглавить там Министерство иностранных дел. В начале 1830 года Карл X назначит Ферроне своим послом в Рим, где его и застанет Июльская революция, окончательно свергнувшая Бурбонов. Убежденный легитимист, граф де ла Ферроне откажется присягнуть «королю-гражданину» Луи-Филиппу и выйдет в отставку. Он умрет в добровольном изгнании в Риме 17 января 1842 года. Его венценосный русский друг переживет графа на тринадцать лет.
Как уже отмечалось, вплоть до злополучной Крымской войны международный авторитет Николая I был незыблемым, как для партнеров по Священному союзу, так и для тех, кто не разделял консервативно-охранительных устремлений николаевской империи в Европе. Первые — Австрия и Пруссия — охотно ориентировались на русского царя, полагая его главным гарантом стабильности на континенте против попыток ревизии Парижского мира 18141815 годов и новых революционных потрясений. Вторые — в их числе Франция — вынуждены были считаться с «арбитром Европы», каковым в глазах многих выглядел Николай I, хотя и не могли одобрять его политику.
Со времен Июльской революции 1830 года, посягнувшей на реставрационные устои в Европе, отношения между самодержавной Россией и либеральной Францией характеризовались холодной сдержанностью, источником которой во многом была личная неприязнь Николая I к «королю-гражданину» Луи-Филиппу, незаконно узурпировавшему, по мнению царя, французский престол.
Февральская революция 1848 года и последовавшая в декабре 1852-го реставрация во Франции бонапартистской империи, намеревавшейся добиться отмены дискриминационных статей Парижского мира, еще более усилили напряженность в российско-французских отношениях.
Все это делает оценки французских дипломатов, находившихся в Санкт-Петербурге, личности и политики императора Николая Павловича наиболее интересными, так как в этих оценках, по понятным причинам, не могло быть ни стремления идеализировать самого царя, ни желания оправдывать его действия. В качестве примера такого рода оценок можно привести свидетельства двух дипломатов, возглавлявших посольство Франции в Петербурге в период, предшествовавший Крымской войне. Но сначала несколько слов об этих дипломатах.
Первый из них — дивизионный генерал, маркиз де Кас-тельбажак (1787–1864), французский посланник в России в 1850–1854 годах.
Жак Доминик Бартелеми Арман маркиз де Кастельба-жак[118] принадлежал к древнему аристократическому роду. Он родился за два года до революции, участвовал в наполеоновских войнах, отличился в военных действиях в Испании, Германии и России. Был трижды ранен, а в сражении при Бородино капитан де Кастельбажак получил контузию.
В годы Реставрации он входил в окружение дофина, как и два его приятеля-сослуживца — генералы д’Опуль и виконт де Лаитт. «В последние годы Реставрации, — сообщал из Парижа российский поверенный в делах Н. Д. Киселев о новом французском посланнике, — Кастельбажак командовал полком драгун королевской гвардии. Июльская революция вынудила его оставить действительную службу, и лишь незадолго до падения Луи-Филиппа он был возвращен в армию, согласившись принять под командование дивизию, дислоцированную в Бордо. На этом посту его застала Февральская революция». «Кастельбажак, — продолжал Киселев, — вновь был отправлен в отставку, наряду с другими генералами, не вызывавшими доверия у Временного правительства. Позднее ему удалось вернуться на службу, благодаря старым друзьям — нынешнему министру иностранных дел [Лаитту] и военному министру [д’Опулю],- которые способствовали его возвращению на политическую сцену в качестве посланника при нашем дворе»[119].
Генерал де Кастельбажак, французский посланник в России в 1850–1854 гг.
Завершая краткое представление нового посланника Франции в России, Киселев отметил: «Господин де Кастельбажак первым браком был женат на мадемуазель де Мак-Магон, которая принесла ему, как уверяют, значительное состояние. Его нынешняя супруга — урожденная де Ларошфуко, дочь герцога де Ларошфуко-Лианкура и сестра графа Ипполита де Ларошфуко, который одно время входил в состав посольства Франции в С. — Петербурге, а в эпоху Февральской революции был полномочным министром во Флоренции»[120].
Высокое происхождение и боевая биография ветерана наполеоновских войн не могли не расположить императора Николая Павловича к новому французскому посланнику. С самого начала между ними установились доверительные отношения, несмотря на очевидные расхождения в политике двух стран. Близкое знакомство с царем позволило Кастельбажаку достаточно хорошо изучить характер Николая Павловича, его ближайшее окружение и проводимый им политический курс.
Когда посланник отбывал в отпуск во Францию, во главе дипломатической миссии его замещал граф Гюстав Арман Анри де Рейзе (1821–1905). Он принадлежал к нетитулованному дворянскому роду из Лотарингии. Его предки с начала XVI века находились на службе у герцогов Бургундских, а к концу столетия перешли на королевскую службу. Свой графский титул начинающий дипломат Гюстав де Рейзе получил не по наследству, а от короля Луи-Филиппа в 1842 году.
Со времени приезда в Россию элегантный и обаятельный Рейзе наладил тесные контакты в избранном петербургском обществе, где его принимали как своего, что позволяло наблюдательному французу быть в курсе всех тамошних политических новостей и светских сплетен. Граф де Рейзе неоднократно встречался и с самим императором Николаем Павловичем. По этим причинам его наблюдения и заключения имеют не меньшую ценность, чем свидетельства маркиза де Кастельбажака.
Их свидетельства содержатся в двух документах, выявленных в Архиве МИД Франции. Первый представляет собой депешу французского посланника от 27 апреля 1850 года, адресованную министру иностранных дел генералу Ж. Э. Дюко де Лаитту. Автор второго документа, датированного 2 июля 1853 года, — граф Г. де Рейзе, советник посольства Франции в Петербурге. Речь идет о его пространной записке на имя министра иностранных дел Э. Друэн де Люиса, где дается оценка личности императора Николая I и его ближайшего окружения.
Генерал де Кастельбажак прибыл в Россию в феврале 1850-го, т. е. почти за два года до провозглашения Франции империей, что, как уже говорилось, обострит российско-французские отношения, хотя о предстоящей в недалеком будущем Восточной войне никто еще не помышлял. В своих донесениях в Париж французский посланник неоднократно подчеркивал, что Россия стремится к одному — поддержанию спокойствия в Европе после революционных потрясений 1848 года. Таково, по убеждению Кастельбажа-ка, было искреннее желание царя, только что спасшего от казавшегося неминуемым распада Габсбургскую империю. Восстание в Венгрии — последний очаг революционного пламени, охватившего Европу, — с помощью русских штыков в 1849 году было подавлено, и теперь русский самодержец мечтал о воцарении тишины и покоя на всем европейском пространстве.
«Император Николай, — писал французский посланник, — обладает возвышенным и здравым умом; у него благородное сердце — твердое и великодушное. Он всегда на стороне здравого смысла и примирения; он способен совладать с обидой и ответить лояльно и откровенно, если встречает такую же лояльность и искренность. При этих условиях он всегда будет выступать за мир и примирение в силу своего характера, религиозных чувств, любви народа и в особенности — солдат, побуждаемый уроками событий 1848 года, опасением революционной войны, которая могла бы докатиться до его империи через Польшу…
Кроме того, его устремленность к миру объясняется желанием сократить огромные военные расходы, которые непомерным грузом висят на финансах страны, что пагубно отражается на положении сельского населения, стремлением императора приступить к намеченным внутренним улучшениям на всем пространстве его обширной империи. Все эти намерения побуждают его желать всеобщего спокойствия в Европе. Ради этого он готов будет умерить многие наследственные амбиции, правда, за двумя исключениями: ключи от дверей Босфора и Балтики не должны оказаться в руках, способных безнаказанно закрывать их для выхода его флота на Севере и на Юге. Это необходимо также для торговли и промышленности его страны. По всем этим причинам вопрос о политическом влиянии в Европе для него — вопрос жизни и смерти»[121].
Стремление к упрочению статус-кво в Европе, по мнению французского дипломата, определяет всю внешнюю политику Николая I. Несмотря на близкие родственные связи с Гогенцоллернами и вопреки существующей в русском обществе сильной антипатии к Австрии, император Николай продолжает поддерживать Габсбургов, которых считает главной консервативной силой в Германии. Консервативная направленность его внешней политики, как полагал Кастельбажак, объясняет и его благожелательное в целом отношение к Франции после установления там президентского режима, положившего конец революционным потрясениям 1848 года[122].
В своем донесении в Париж Кастельбажак уделил внимание и ближайшему окружению царя. «Безусловно, — отмечал французский дипломат, — в России, как и во всех странах, независимо от формы правления, существуют влиятельные группы, которые здесь наиболее активно проявляют себя во внутреннем управлении, где процветает взяточничество. Но во всех наиболее важных делах, особенно относящихся к политике, все инициативы и право принятия окончательного решения принадлежат исключительно императору Николаю»[123].
В связи с этим, продолжал Кастельбажак, влияние канцлера графа Нессельроде не столь уж и значительно, как принято считать. «Несмотря на свой богатый опыт и то заслуженное доверие, которым наделил его император, канцлер не имеет решающего влияния в вопросах большой политики, как это можно было бы предположить. Тем не менее, его влияние проявляется в том, что он способен смягчать слишком поспешные или слишком резкие шаги во внешней политике. Таким образом, его влияние ограничивается порученной ему дипломатической сферой. Этот государственный деятель, — резюмировал французский посланник, — наделен здравым и тонким умом, покладистым и благодушным характером. Эти качества в сочетании с его столь же продолжительным, сколь и утомительным опытом, делают канцлера поборником мирных решений, побуждая его к осторожности и противодействию всяким крайним тенденциям»[124].
Из «ближнего круга» царя Кастальбажак выделил трех наиболее влиятельных сановников. «После самого императора, — сообщал он в Париж, — единственный человек, имеющий реальное влияние в вопросах большой политики, это генерал [А. Ф.] Орлов, ближайший друг императора, возглавляющий высшую полицию (Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. —
Важнейшая особенность существующей в России политической системы, по убеждению французского посланника, состоит в ничтожно малом влиянии общества на принятие политических решений. Существующие в Санкт-Петербурге светские и литературные салоны не играют никакой политической роли, как это имеет место, например, в Париже; «они совершенно бесполезны для политики». Все здесь определяется только личной близостью ко двору, живущему замкнутой, не имеющей связи с обществом, жизнью.
В последние годы, отмечал Кастельбажак, император и его семья ведут подчеркнуто уединенный образ жизни, отказавшись от былых дворцовых празднеств и балов. Даже иностранным послам стало трудно встретиться с императором. Исключение составляют те из них, кто носит военный мундир, включая военных атташе, позволяющий присутствовать на часто проводимых парадах и учениях, столь любимых императором. Только там и представляется возможность свободно поговорить с царем. «Все это вместе взятое, — заключал генерал Кастельбажак, — делает здешнюю ситуацию столь отличной от той, что существует в других европейских государствах, особенно с конституционным устройством»[126].
Характерно, что оценка Кастельбажаком личных качеств Николая I и его роли в европейской политике не изменилась даже в период резкого обострения франко-российских отношений, в разгар Восточного кризиса, предшествовавшего развязыванию Крымской войны. В одной из депеш на имя министра иностранных дел французский посланник писал: «Личность императора Николая не в меньшей степени, чем мощь его империи, обеспечивает ему большое моральное и политическое влияние в Европе в пользу консервативных принципов; его постоянство и бескорыстие обеспечивают ему уважение и доверие всех правительств»[127].
Примерно к тому же периоду — лету 1853 года — относится Записка советника французского посольства в России графа де Рейзе, посвященная Николаю I[128]. Повышенный интерес к нему со стороны посольства Наполеона III в Петербурге объяснялся осознанием возможности предстоящего военного столкновения двух стран из-за нараставших противоречий в Восточном вопросе. Императору французов важно было в полной мере понять характер царя, направленность и мотивы его действий, степень влияния на него ближайшего окружения. Именно эти вопросы и ставил перед собой составитель Записки граф Гюстав де Рейзе.
Говоря о человеческих качествах императора Николая, Рейзе обращает внимание на наличие в них «поразительных контрастов». Обычно предельно вежливый и обходительный, император неожиданно может стать жестким и даже грубым, когда испытывает чувство гнева. «Нужно, однако, признать, — добавляет французский дипломат, — что подобные преходящие приступы гнева часто вызваны вполне понятной причиной — желанием положить конец злоупотреблениям, которые могут быть прекращены только его твердостью. […]
В интимном же кругу, среди тех, кого он считает своими, император отличается редким добродушием… Бесспорно, в этом государе много благородства, но при этом в его манере поведения есть что-то театральное».
«Императору, нужно это признать, — продолжает Рейзе, — присущи прямолинейность, страстное и неумеренное желание преуспеть во всех делах».
Говоря о религиозных убеждениях царя, Рейзе отмечает: «Как и у всех русских, вера у императора представляет собой смесь искреннего религиозного чувства с легкомысленным вздором. К этому добавляется сильнейшая неприязнь к католицизму. Вместе с тем было бы несправедливым возлагать на него всю ответственность за положение католиков в России в его царствование. В то же время нельзя не признать, что имеющих место притеснений можно было бы избежать, если бы он следовал примеру своего брата Александра, который никогда не был враждебен к католикам и оставлял за Католической церковью полную свободу во все продолжение своего царствования».
Завсегдатай петербургских светских салонов, граф де Рейзе не удержался от передачи в Париж ведущихся там разговоров и распространяемых сплетен. «Немецкое происхождение императора Николая и проявляемые им симпатии к австрийцам, — пишет французский дипломат, — стали причиной того, что в избранном обществе его вполголоса называют Карлом Ивановичем или бароном Готторпом.
Имя Карл дано ему по той простой причине, что его нет в русском [православном] календаре, зато оно есть в германском. А за вторым прозвищем кроется прямой намек на принадлежность императора к семейству принцев Гольштейн-Готторпских и, следовательно, на то, что в его венах нет крови Романовых […]
Императора называют здесь также “человеком в ботфортах", имея в виду одну его слабость — стремление демонстрировать красоту своего сложения». «Все эти прозвища, — заметил граф де Рейзе, — произносятся вполголоса, но я не думаю, что они составляют тайну для самого императора».
Возвращаясь к более серьезным вещам, Рейзе отмечает личную храбрость царя, которую он неоднократно проявлял в самых разных обстоятельствах. Один из таких случаев имел место во время холерной эпидемии в Петербурге, когда работа городских властей и врачей по борьбе с эпидемией была поставлена под угрозу мятежными действиями невежественной толпы, растерзавшей нескольких человек на рынке.
«Император, сопровождаемый графом Орловым, — сообщает Рейзе, — направился к разъяренной толпе и громовым голосом воскликнул: “Шапки долой! На колени!" Затем, осенив себя крестным знамением, приказал толпе молиться вместе с ним и просить Господа о прощении за грехи и преступления, повлекшие за собой Божью кару в виде эпидемии. Когда толпа успокоилась, император доходчиво объяснил ей ее заблуждения и несправедливость в отношении докторов, которых надлежит слушаться и исполнять все их предписания». Непосредственное вмешательство царя позволило погасить очаг начинавшегося в столице холерного бунта, восстановить порядок и в конечном счете справиться с эпидемией.
Другой пример храбрости Николая I французский дипломат относит к одному из его путешествий, когда, будучи в Польше и получив от губернатора Познани сообщение о готовящемся на царя покушении, император, вопреки предостережению воздержаться от посещения этого города, побывал там. Во время следования по городским улицам императорский кортеж подвергся обстрелу, в результате чего был ранен один из секретарей императора. Сам он не пострадал, сохранив в критический момент полное самообладание и поистине царское достоинство.
Николай I, свидетельствует французский дипломат, обладает поразительно прочной памятью. Он помнит всё и вся. «Недавно, — пишет Рейзе, — я присутствовал на полночной Пасхальной службе в дворцовой часовне и наблюдал любопытную сцену. Следуя пасхальному обычаю, император христосовался со всеми офицерами гвардейских полков, размещенных в Петербурге. Из восьмисот офицеров, с которыми расцеловался император, нашлось лишь три человека, которых он попросил напомнить их имена. Наследник, великий князь [Александр], обладает столь же крепкой памятью, как и его отец».
«Другая отличительная черта характера императора — стремление лично охватить все сферы управления империей, — свидетельствует Рейзе. — Даже когда он совершает пешие прогулки по городу, то всегда совмещает их со своеобразной инспекцией того, что видит вокруг. И если на своем пути он встречает какие-то непорядки, требующие вмешательства полиции, то не преминет указать ей на допущенные упущения. Совсем недавно он лично доставил к некоему полковнику солдата, без разрешения покинувшего ночью казарму. В другой раз, встретив на улице безмятежно курящего иностранца, император вежливо заметил ему: “Мсье, мне кажется, вы не знаете, что нарушаете законы этой страны. Позвольте вас предупредить, что если служащий полиции увидит, что вы курите на улице, у вас будут неприятности. Я бы вам посоветовал немедленно бросить вашу сигару, если вы хотите избежать долгих объяснений с обер-полицмейстером"». «Добавлю, — пишет граф де Рейзе, что упомянутый иностранец был потрясен, когда чуть позже узнал, что встреченный им на улице любезный офицер оказался самим императором. […]
Эта мания все видеть, все знать и во все вникать объясняется не только особенностями характера императора. Ее можно считать и необходимым следствием социального устройства страны, которой он управляет. В России император решает все. Он и законодатель, он же и глава исполнительной власти. Без его личного вмешательства законы остаются обычным клочком бумаги. Народ здесь еще недостаточно цивилизован, чтобы уважать эти законы и видеть в них справедливые правила, которыми он должен руководствоваться, а судебно-исполнительные власти слишком продажны, чтобы им можно было доверять. Поэтому император считает себя обязанным часто вмешиваться в дела администрации всех уровней, включая низшую, чтобы заставить ее нормально функционировать».
«Одним словом, — резюмирует французский дипломат, — в России не верят в закон, но верят императору, который и есть живое воплощение закона».
Несколько слов в своей Записке граф де Рейзе уделил состоянию здоровья императора, усмотрев в этом непосредственную связь с его отношением к окружающим и к обычным человеческим чувствам. «Император, — пишет Рейзе, — наделен от природы очень крепким сложением и отменным здоровьем. Лишь однажды на протяжении своей жизни он перенес болезнь. В течение тех двух недель, что продолжалось недомогание, он с трудом согласился на то, чтобы на время оторваться от дел, уединившись на просторном диване, причем в мундире, укрытый шинелью». «Так как он никогда серьезно не болел, — подчеркивает французский дипломат, — император не в состоянии понять страданий других людей. Он держит свой двор в постоянном рабочем напряжении, что зачастую приводит в уныние его окружение».
«Таковы основные определяющие физические и нравственные качества императора Николая, — резюмирует Рейзе. — Их соединению в личности царя Россия во многом обязана значительной частью своих достижений, позволивших ей приобрести столь выдающееся значение в мире и столь счастливо преодолеть и голод, и холеру, и революции [1825, 1830, 1848 годов], которые омрачали правление этого монарха».
Пройдет совсем немного времени с момента написания этой Записки — менее пяти месяцев, — как разразится война, которую впоследствии назовут Крымской. Сокрушительный разгром вице-адмиралом П. С. Нахимовым основных сил турецкого флота в Синопском морском сражении 30 ноября 1853 года крайне встревожил европейских союзников султана Абдул-Меджида — императора Наполеона III и королеву Викторию. Казалось, еще немного, и Порта станет легкой добычей Николая I, который осуществит давнюю мечту своих предшественников — взять под контроль проливы и восстановить православный крест над Святой Софией в Константинополе. Настолько сильным было впечатление о возможностях царя и беспредельной мощи николаевской России — впечатление, создававшееся докладами дипломатов многих европейских дворов и, в частности, представителями Наполеона III в Санкт-Петербурге.
Тем более неожиданным и глубоким для европейцев станет потрясение, вызванное серией катастрофических неудач русской армии в Крыму после вмешательства Франции, Англии и Сардинского королевства в войну на стороне погибавшей Турции. Именно тогда на смену прежнему стереотипу представлений о России как о «европейском арбитре» или «жандарме Европы» придет другой — о «колоссе на глиняных ногах».
Иностранных дипломатов, в частности французских, всегда поражало в России сакральное отношение простого народа к особе царя, наделенного народным сознанием всеми возможными добродетелями, включая отеческую строгость («с нами, мол, иначе нельзя»). (При этом царские чиновники, особенно на местах, почти всегда и везде ассоциировались в том же народном сознании с несправедливостью и алчностью — царь-то хорош, да бояре плохи.) Но и царская власть, по крайней мере, с 1613 года, со времен легендарного Ивана Сусанина, видела в народе самую верную свою опору, что бы ни утверждала марксистская историческая наука с ее «классовым подходом». Вера царей в «свой народ» лишь укрепилась, пройдя череду дворцовых переворотов, устраивавшихся дворянской верхушкой после смерти Петра I вплоть до воцарения Александра I.
Непонятный для рационально-скептического сознания европейских наблюдателей характер взаимоотношений царя и народа в России отмечали многие иностранцы.
Вот, например, что писал императору Наполеону III из Москвы 15 сентября 1856 года его сводный брат, граф Огюст де Морни, посол Франции в России, приехавший на коронацию Александра II: «…Здесь почти не видно присутствия полиции… Народ повсюду имеет свободный доступ, его можно встретить даже в дворцовых прихожих. Император может свободно и без всякого сопровождения, утром или вечером, выйти из дворца и отправиться на прогулку — пешком, верхом или в коляске, посреди уличной толпы». «Видя такое, невольно начнешь размышлять о том, какими могут быть отношения между правителями и народами»[129], — мечтательно заключает Морни, имея в виду, что такое положение вещей совершенно немыслимо на его родине, где со времен убийства Генриха IV французские монархи никогда не чувствовали себя в безопасности в окружении своих подданных.
Идиллическая картина взаимоотношений самодержца и русского народа была нарушена 4/16 апреля 1866 года, когда человек с внешностью простолюдина выстрелил в императора Александра II, который, как обычно, прогуливался в Летнем саду, недалеко от Зимнего дворца. Потрясение в обществе от этого первого в тысячелетней истории России публичного покушения на жизнь помазанника Божьего было ошеломляющим.
Сам император поначалу подумал, что это месть поляков за безжалостное подавление восстания 1863 года. Когда же оказалось, что стрелял русский, назвавшийся после задержания крестьянином, Александр совершенно растерялся. Он искренне и глубоко верил в гармонию своих отношений с народом, которого в 1861 году освободил от крепостной зависимости.
Царь-Освободитель испытал настоящее облегчение, когда ему сообщили, что злоумышленник — вовсе не крестьянин, а бывший студент и даже дворянин Дмитрий Каракозов. Одновременно ему сказали, что замысел террориста был сорван благодаря своевременному вмешательству некоего Комиссарова, костромского крестьянина, перебравшегося в Петербург и случайно оказавшегося у места происшествия. Комиссаров в последний момент успел отвести руку стрелявшего Каракозова, и пуля пролетела мимо головы самодержца всея Руси.
Комиссаров немедленно был объявлен спасителем Царя и Отечества. В его героическом поступке усмотрели перст Божий. Костромской крестьянин Сусанин в 1613 году спас Михаила Романова, основателя правящей династии. Другой крестьянин, костромич Комиссаров через двести пятьдесят три года спас жизнь его царствующему потомку. Указом императора новый спаситель был возведен в дворянское достоинство, получив к своей фамилии дополнение — Комиссаров-Костромской. Единство трона и народа, давшее было трещину, официальная идеология тут же постаралась восстановить — как оказалось ненадолго. «Происшествие 4 апреля» стало прелюдией к серии покушений народовольцев на жизнь Царя-Освободителя, в конечном счете, павшего их жертвой 1 марта 1881 года.
Обстоятельства «дела Каракозова» достаточно хорошо известны по опубликованным документам и проведенным на их основе исследованиям[130]. Правда, вне поля зрения историков до сих пор оставались такие источники, как свидетельства современников этого события из среды иностранных наблюдателей. В этих свидетельствах, наверное, мало принципиально нового относительно фактической стороны покушения Каракозова, но они интересны именно как взгляд со стороны.
К числу таких свидетельств относятся донесения французского посла в Санкт-Петербурге родственника знаменитого государственного деятеля Франции, барона Шарля де Талейрана-Перигора[131], а также замещавшего его на время отпуска временного поверенного в делах Э. де Фрезаля.
Барон де Талеиран-Перигор, посол Франции в России в 1865–1869 гг.
В их депешах, адресованных министру иностранных дел Э. Друэн де Люису, а затем — маркизу Л. де Мустье представлена детальная картина «злоумышления 4 апреля». Ценность этого источника определяется тем, что французские дипломаты имели возможность получать информацию непосредственно от вице-канцлера князя А. М. Горчакова, других петербургских сановников и даже от самого царя.
На следующий день после покушения французский посол отправил в Париж пространную депешу следующего содержания[132].
«Император Александр избежал вчера смертельной угрозы. Около четырех часов пополудни Его Величество выходил из Летнего сада, где он совершал свою ежедневную прогулку в обществе герцога Лейхтенбергского[133] и своей сестры, принцессы Баденской…[134] Один из двух агентов полиции, встречавший его у ворот, подал императору его шинель. Вокруг собралась многочисленная толпа прохожих. Один из них, одетый как мещанин, извлек из кармана своего пальто пистолет и направил его на императора. Находившийся рядом с ним мужик, увидевший это, закричал: “Ты что делаешь!" Он бросился вперед и резким движением ударил злоумышленника по кисти руки, в которой был пистолет, который в этот момент выстрелил. Пуля просвистела мимо уха императора. Толпа набросилась на убийцу, который не успел выстрелить вторично. Его, скорее всего, растерзали бы на месте, если бы не вмешательство императора…
“Зачем вы меня остановили? — кричал этот человек. — Я принес себя в жертву ради вас. Я и сам крестьянин. Император вас обманул. Он не дал вам землю…"
Злоумышленник был тщательно обыскан. В его кармане нашли записку с множеством зачеркиваний, свидетельствующую о том, что ее автор — вовсе не человек из народа. В записке говорилось: “Император нас предал, он не дал нам достаточно земли". Далее содержалась просьба — сжечь эту записку в случае гибели или ареста ее автора.
В кармане задержанного нашли также две революционные прокламации.
Император вернулся в Зимний дворец и отправился к императрице, которая буквально оцепенела от сообщенной ей новости о преступлении, жертвой которого должен был стать ее супруг.
Тем временем у Зимнего дворца стал собираться народ. Плохо осведомленные о последствиях покушения, люди желали видеть своего государя. Император появился на балконе, чем вызвал приветственные возгласы, которые становились все более и более громкими. Затем он спустился к ожидавшей его карете и сел в нее вместе со своей дочерью, великой княжной Марией[135]. Карета медленно двинулась вокруг Зимнего дворца. Лошади с трудом продвигались сквозь плотное скопление людей. Завершив объезд, карета направилась к Казанскому собору, где в присутствии императорской семьи был отслужен благодарственный молебен за чудесное спасение императора.
По возвращении во дворец император принял того, кто спас ему жизнь, — простого крестьянина из Костромской губернии, работающего здесь шляпником. Его зовут Осип Иванов. Во дворец были срочно приглашены офицеры гвардейского полка и самые знатные представители дворянства. Его Величество обратился к ним со словами: “Вот человек, который спас мне жизнь. За его самоотверженность я хотел бы возвести его в дворянское достоинство. Что вы об этом думаете, господа?"
Эти слова были встречены радостным возгласом — У-р-р-а-а! Император здесь же подписал патент на дворянство крестьянину, который бросился к его ногам, и дал ему фамилию — Костромской — в память о Костромской губернии, откуда он был родом. Предполагается объявить общенациональную подписку, которая должна принести солидное обеспечение этому новому дворянину.
Это уже второй случай, когда выходец из Костромской губернии оказывает подобного рода услугу императорской фамилии. Двести пятьдесят лет назад простой человек из этой провинции спас жизнь первому из Романовых.
Исполнитель покушения — молодой человек 20–22 лет. В течение нескольких часов он отказывался отвечать на задаваемые вопросы. Потом попытался ввести следствие в заблуждение, назвавшись крестьянином из Луги Алексеем Петровым. По другой версии, он уроженец Рязани, но все говорит о том, что он скрывает свое подлинное имя.
В момент задержания злоумышленник был одет в пальто, под которым на нем была русская национальная рубашка, а под ней — белая сорочка. Его речь и его манеры неопровержимо свидетельствуют о принадлежности к более высокому кругу, чем тот, на который указывает его одежда.
Сведения, которые удалось от него получить, говорят о том, что он обучался в гимназии, куда был определен за счет своего отца. Он сознался в том, что в течение последнего года размышлял над планом убийства императора и распространил среди столичных рабочих 80 прокламаций, сходных по содержанию с теми, которые были найдены при нем. Все это указывает на то, что речь идет об эмиссаре некой партии, и что его преступление — это не дело рук одинокого фанатика.
Очевидно, что Петров наделен хладнокровием. Он совершил свое преступление безо всяких эмоций, что выражалось и в том, что, будучи задержан, он поужинал в камере с большим аппетитом. Содеянное им преступление карается смертной казнью. Хотя в принципе она здесь отменена, тем не менее эта высшая мера предусмотрена для случаев оскорбления Величества (“lese Majeste").
Вчера вечером город был иллюминирован, а в Зимнем дворце был отслужен благодарственный молебен. Такой же молебен отслужили и в Исаакиевском соборе.
В момент совершения покушения, как и после него, император сохранял абсолютное хладнокровие. Когда он вернулся во дворец и принимал своих министров, то сказал им: “По-видимому, господа, я еще на что-то способен, если подвергаюсь нападению".
Наследный великий князь[136], приехавший чуть позже, бросился в отцовские объятия. “Твоя очередь еще не подошла", — сказал император, обнимая сына.
Вчера, по получении известия о покушении, я вместе с послом Англии отправился к князю Горчакову, чтобы выразить ему чувства моего негодования в связи с происшедшим преступлением. Этим утром вице-канцлер должен будет получить от своего августейшего государя уведомление о том, когда он сможет принять выражение чувств дипломатического корпуса.
Имею честь присовокупить к этой депеше номер “Санкт-Петербургских ведомостей"[137], в котором содержится отчет о преступном деянии, жертвой которого мог стать Его Величество [император Александр]. Я приложу все старания, чтобы последовательно сообщать о дальнейшем развитии этого дела».
Телеграфная депеша Талейрана в Париж о покушении Каракозова.
16 апреля 1866 г. Архив МИД Франции
В следующей депеше, датированной 18 апреля (6-го ст. ст.) 1866 года Талейран излагал подробности аудиенции, данной накануне Александром II членам иностранного дипломатического корпуса. В отсутствие дуайена корпуса, посла Испании герцога Оссуна, его роль была возложена на барона Талейрана, который приветствовал чудесное спасение царя от имени всех послов и посланников, аккредитованных при петербургском императорском дворе.
Император Александр ответил, что тронут вниманием и поддержкой дипломатического корпуса в связи с недавним драматическим инцидентом, поблагодарил дипломатов за множество полученных им от иностранных государей телеграмм, а также просил передать своим монархам чувства самой глубокой благодарности за сочувствие и солидарность в трудный для него и его страны момент.
Талейран сообщал, что народный энтузиазм в связи с чудесным спасением царя не утихает. Перед входом в Зимний дворец по-прежнему толпы людей, собирающихся в надежде увидеть своего императора и приветствовать его.
«В том, что касается террориста Петрова, — продолжал Талейран, — я не могу сообщить пока ничего нового, кроме распространившегося по городу слуха, за достоверность которого я не мог бы поручиться. Говорят, будто он пытался повеситься в своей тюремной камере. Этот слух, насколько можно предположить, основан на состоянии глубокой депрессии, в которую впал террорист»[138].
Как видим, подлинное имя стрелка пока не было раскрыто, и Талейран продолжает называть его Петровым. Зато посол на этот раз исправил ошибку в фамилии спасителя царя — не Иванов, а Осип Комиссаров.
Новому национальному герою России Талейран посвятил подробную депешу, отправленную им в МИД 22 апреля[139]. «Этот случай можно отнести к тем, когда реальная история богаче романа и когда реальность дает нам такие факты, которые под пером писателя представлялись бы неправдоподобными», — писал Талейран.
Далее посол сообщил любопытные факты из биографии Осипа Ивановича Комиссарова — простого шляпника, жившего до достопамятного для него 4 апреля на грани нищеты. Комиссаров с семьей снимали в Петербурге комнату за один рубль в месяц. В тот день хозяин мастерской, где трудился Осип Комиссаров, предоставил ему выходной по случаю его именин, и будущий герой с раннего утра размышлял над тем, как поправить свое финансовое положение и угостить друзей, которые могут прийти поздравить его.
Не найдя удовлетворительного ответа на мучивший его вопрос, он оставил жену дома и в тяжелом настроении отправился бродить по городу, решив вернуться поздним вечером. По пути Осип зашел в маленькую церквушку на левом берегу Невы, чтобы поставить свечку своему небесному покровителю, попросив у него заступничества. Потом он оказался у ворот Летнего сада, где толпа зевак ожидала выхода императора. Здесь же, у ворот стоял императорский экипаж. Комиссаров смешался с толпой и вскоре оказался в первом ряду зрителей. В этот момент человек, стоявший за ним, бесцеремонно отодвинул Осипа Ивановича и встал на его место. В момент прохода императора, направившегося к ожидавшему его экипажу, Комиссаров увидел, что сосед извлек из кармана пальто пистолет и направил его в сторону царя. Выстрел мог прозвучать в любой момент. Разоружить злоумышленника возможности не было, и потрясенный происходившим Осип Иванович, схватив неизвестного за кисть руки с пистолетом, поднял ее вверх. В это время раздался выстрел. Пуля пролетела чуть выше уха императора.
Обомлевшая было толпа набросилась на террориста и повалила его на землю. Несостоявшийся убийца под охраной был отправлен в Третье отделение, а Осипа Комиссарова с почетом доставили в Зимний дворец, где его ожидало возведение в потомственное дворянство под фамилией Костромской.
Когда поздним вечером ошалевший от всего пережитого Осип Иванович вернулся к себе домой и рассказал жене Елизавете Ивановне о том, что с ним произошло, та решила, что муж выпил лишнего, в одиночку отметив свои именины.
На следующий день бедная женщина услышала от соседей то, что вчера ей рассказывал муж, которого она сочла неадекватным. Весь город уже был полон самых фантастических слухов о чудесном спасении императора и его спасителе из народа. Но окончательно Елизавета Комиссарова поверила в эту невероятную историю только тогда, когда в дверь их убогого жилища постучал офицер с распоряжением срочно доставить ее мужа во дворец.
Последующее развитие событий, как пишет барон Та-лейран, было похоже на сказочную историю. Император даровал бедному шляпнику дворянство, а «нация сделала его миллионером». Только жители Москвы в рамках объявленной всенародной подписки, по сведениям посла Франции, собрали для Комиссарова-Костромского несколько сот тысяч рублей. Сбор средств в пользу спасителя царя и отечества, в котором участвовали все сословия, проводился по всей империи.
Осип Иванович был нарасхват, сообщает барон Талей-ран. Его приглашают на всевозможные собрания и банкеты, где встречают овациями и исполнением национального гимна. Предводитель московского дворянства граф Орлов-Давыдов сумел заполучить национального героя к себе в Москву, где дал обед в честь новоиспеченного дворянина Комиссарова-Костромского с участием самых именитых дворян губернии. Обед сопровождался многочисленными тостами, включая стихотворные, в честь императора, его спасителя и города Москвы.
«Комиссарову всего двадцать лет, — пишет Талейран. — Это довольно хрупкий, болезненного вида блондин маленького роста. У него подвижное, выразительное лицо, свидетельствующее о природном уме. В обстановке всеобщего энтузиазма ему удается сохранять меланхоличную безучастность к происходящему. Если верить слухам, он желает только одного — чтобы его оставили в покое…
Его культурный уровень, если позволительно в данном случае употреблять такое выражение, оставляет желать лучшего: белая сорочка и широкий редингот заменили красную рубашку и тулуп; но при этом он по-прежнему носит мужицкие сапоги.
У него совсем маленький ребенок. Его жена, судя по всему, в большей степени, чем он, приспособилась к выпавшей на их долю фортуне. Его родители были высланы в Сибирь за безнравственное поведение. Два его брата стали солдатами. Сам он не умеет ни читать, ни писать.
Таков в нескольких словах, господин министр, этот новоиспеченный дворянин…» — заключает барон Талей-ран свою характеристику Осипа Комисарова.
Посол счел необходимым отметить, что в обществе уже появляются некоторые признаки скептической реакции на «чрезмерный энтузиазм», проявляемый властью в отношении «спасителя Отечества». Некоторые считают, что он получает намного больше, чем заслужил, и видят в этом определенную опасность для самого героя.
Важное место в информации, отправлявшейся Талей-раном в Париж в связи с «делом Каракозова», занимали последовавшие за покушением перемены в высшей полиции и администрации. В отставку был отправлен генерал князь В. А. Долгоруков, возглавлявший Третье отделение и Отдельный корпус жандармов. На его место был назначен граф П. А. Шувалов, генерал-губернатор балтийских провинций. Заменено было руководство общей полиции во главе с генералом Анненковым. Свой пост потерял и петербургский генерал-губернатор князь А. А. Суворов, должность которого вообще была упразднена. Во главе столичной полиции с самыми широкими полномочиями был поставлен генерал Ф. Ф. Трепов, бывший генерал-полицмейстер в Царстве Польском. На место снятого министра народного просвещения А. В. Головина был назначен обер-прокурор Святейшего Синода граф Д. А. Толстой.
Все эти замены производились в процессе работы Верховной комиссии по расследованию «дела Каракозова». Комиссию возглавил граф М. Н. Муравьев, бывший до того министром государственных имуществ и генерал-губернатором Северо-Западного края. Барон Талей-ран называет его «проконсулом в Литве». Именно его французский посол считает инициатором произведенных императором Александром министерских перемещений, в частности Головина, который, по убеждению Муравьева, «распустил студентов», чем способствовал распространению среди них «ниспровергательных настроений».
Одним из первых распоряжений Муравьева в качестве главы Верховной комиссии стало введение жесткой цензуры на публикацию каких бы то ни было материалов о ходе расследования, кроме тех, которые сама комиссия посчитает нужным предать гласности.
Обстановка полной секретности в расследовании, отмечает Талейран, порождает всевозможные, подчас самые невероятные слухи об исполнителе и организаторах террористического акта. Наряду с этими слухами, по мнению французского посла, существует и вполне обоснованное мнение, что злоумышленник «принадлежит к ультра социалистической секте нигилистов, вербующих многочисленных сторонников в университетах империи»[140]. Тем не менее даже подлинное имя преступника первое время составляло государственную тайну. Говорили, что его фамилия Петров.
В назначении Муравьева главой Верховной комиссии и включение в ее состав графа Берга, также служившего в Польше, барон Талейран усмотрел желание императора Александра отыскать «польский след». Очень не хотелось царю верить, что покушение — дело рук русского человека. Здесь, как мы знаем, его ожидало глубокое разочарование.
Дмитрий Каракозов перед казнью. Рисунок И. Е. Репина 1866 г.
Уже к 25 апреля, т. е. через девять дней после покушения, стало известно настоящее имя террориста — Каракозов. Талейран сообщал в Париж, что это удалось выяснить после тщательно обыска, проведенного в квартире, где проживал «Петров». Там была обнаружена разорванная на мелкие части записка, которую сумели восстановить. Записка была адресована человеку, обитавшему в Москве и собиравшемуся приехать оттуда в Петербург. Этим человеком оказался бывший студент Московского университета по фамилии Каракозов. Именно ему была адресована записка.
Далее в описании Талейрана правда перемешалась с вымыслом. Впрочем, сам дипломат делает осторожную оговорку — «какменяуверяют…»
Он сообщает, что Каракозов, согласно полученной им информации, получил хорошее образование и даже имеет степень доктора, полученную якобы в Гейдельбергском университете. Обладая развитой памятью, он свободно говорит на польском, французском, немецком и итальянском языках.
У него нашли визитную карточку доктора Боткина, который показал следствию, что имеет привычку давать карточку всем своим пациентам. Когда в Третьем отделении ему скрытно показали арестованного, который не мог в этот момент его видеть, доктор Боткин сразу же признал в нем своего пациента, дважды побывавшего у него на приеме. Больной представился доктору как Владимиров. Когда Каракозову сообщили, что Боткин его опознал, подследственный с улыбкой ответил: «Доктор Боткин не мог меня опознать, так как для него я — Владимиров».
Оказалось, что свою вымышленную фамилию он произвел из отчества, а полное имя террориста — Дмитрий Владимирович Каракозов, уроженец Саратовской губернии, бывший студент Московского университета, подверженный «приступам меланхолии и ипохондрии», из-за чего в течение месяца находился на лечении в университетской больнице. В письме к одному из товарищей он даже просил прислать ему опиум, чтобы свести счеты с жизнью.
Обо всех этих открытиях следствия барон Талейран подробно информировал своего министра иностранных дел. Надо сказать, что депеши Талейрана с интересом читал не только министр, но и французский император Наполеон III, сам переживший несколько покушений на свою жизнь. Наполеон настолько впечатлился подвигом Комиссарова, что произвел его в кавалеры Почетного легиона.
С началом летнего сезона 1866 года сообщения о «деле Каракозова» становятся все более редкими в переписке барона Талейрана, хотя Следственная комиссия продолжала интенсивно работать, стараясь восстановить полную картину преступления и выявить его корни. Было арестовано около 200 человек, заподозренных в причастности к этому делу. Более 30 из них предстанут перед судом.
Сам суд и вынесение приговора состоятся уже в отсутствие барона Талейрана, который 1 сентября покинет Петербург и отправится в отпуск на родину, оставив вместо себя Э. де Фрезаля в качестве временного поверенного в делах. Именно он в дальнейшем будет информировать свое правительство о развитии «дела Каракозова». Сменится и непосредственный получатель депеш из Петербурга. Новым министром иностранных дел Франции в сентябре 1866 года стал маркиз Леонель де Мустье.
Первую свою информацию о «деле Каракозова» Фре-заль направил в Париж 8 сентября (н. ст.) 1866 года[141]. В депеше поверенный в делах сообщил о начале работы Верховного суда над Каракозовым и его сообщниками, которых выявила комиссия Муравьева. Во главе суда был поставлен председатель Государственного совета князь Павел Гагарин, что свидетельствовало о чрезвычайной важности процесса. «Хотя в газетах было объявлено, что заседания по этому печальному делу будут открытыми, — писал Фрезаль, — императорское правительство приняло решение о закрытом характере процесса. Никому, кроме назначенных адвокатов, не было разрешено присутствовать на заседаниях. Это было сделано для безопасности обвиняемых…»
«Никто здесь не сомневается, что Каракозову и его главным сообщникам будет вынесен смертный приговор, — добавлял французский дипломат. — Преследование лиц, совершивших особо опасные преступления, требует наивысшего наказания. Тем не менее, по всеобщему мнению, император не согласится на казнь. Со времени своего восхождения на трон Его Величество, как мне говорили, очень часто смягчал смертные приговоры за неполитические преступления, заменяя их пожизненным изгнанием в Сибирь. Ожидают, что император, следуя своему природному великодушию, поступит так же, тем более что покушение было совершено лично против него».
Спустя несколько дней Фрезаль сообщил о закладке первого камня будущей часовни у входа в Летний сад, на месте покушения. Это было организовано, как отметил дипломат, с «некоторой помпой», с участием митрополита Санкт-Петербургского и Новгородского Исидора, в присутствии государя и всех членов императорской семьи, при стечении многотысячной толпы горожан. Никто из членов дипломатического корпуса не был приглашен на эту церемонию, которой, по словам Фрезаля, «императорское правительство хотело придать исключительно национальный характер».
Закладка будущей часовни совпала с вынесением приговора Каракозову и его сообщникам, о чем стало известно лишь на следующий день, 13 сентября. «Как и предполагали, — сообщал об этом событии месье де Фрезаль, — исполнитель покушения Дмитрий Каракозов был приговорен к смертной казни…
Как здесь повсюду говорят, Его Величество намеревался смягчить приговор на пожизненную каторгу. Такое намерение он высказал на заседании Кабинета министров, проходившем в Царском Селе, но государственные соображения, высказанные министрами, взяли верх. В конечном итоге император согласился с их доводами и утвердил смертный приговор»[142].
Ранним утром 15 сентября Каракозов был повешен на дальней окраине Петербурга, на Смоленском поле. Как только о казни стало известно, французский дипломат, перепроверив информацию, поспешил отправить в Париж депешу, в которой, в частности, говорилось: «Этим утром, в 5 часов Каракозов был вывезен из [Петропавловской] крепости, где он содержался, и доставлен на место казни, находящемся вдали от города, в одном из пригородов. Данное обстоятельство не помешало тому, чтобы на месте казни Каракозова собралась многочисленная толпа. Я не слышал, чтобы там были хоть какие-то проявления беспорядка. Приговоренный поднялся на эшафот, сохраняя полное самообладание. Он встал на колени, произнес молитву и безо всякого сопротивления отдался в руки палачей. Его тело оставалось в подвешенном состоянии в течение двадцати минут.
Уже долгие годы в Санкт-Петербурге не проводили смертной казни. Поэтому пришлось вызывать палача из Вильно, для того чтобы он оказал помощь своему столичному сотоварищу, неопытному в этом деле».
«Теперь, господин министр, — завершал свое донесение Фрезаль, — остается дождаться процесса над второй группой подследственных, причастных к покушению 4 апреля. Верховный суд на днях должен приступить к изучению этого дела»[143].
Французский дипломат имел в виду группу обвиняемых во главе с Н. А. Ишутиным, двоюродным братом Каракозова. Дело так называемых ишутинцев (32 человека) было выделено в отдельное производство. Суд над ними состоялся в первую декаду октября 1866 года. Руководитель революционного кружка был приговорен к смертной казни, которая указом императора перед самым приведением приговора в исполнение была заменена вечной каторгой. К каторжным работам и ссылке были приговорены остальные участники подпольной организации[144].
Окончание второго процесса совпало с торжествами по случаю бракосочетания наследника-цесаревича Александра Александровича с датской принцессой Дагмарой, ставшей после принятия православия великой княгиней Марией Федоровной.
К этому важнейшему для монархических государств событию в Петербург поспешил вернуться из отпуска и барон Талейран, принявший участие в торжествах, которые он подробно описал в своих донесениях в Париж.
Так уж совпало, что террорист Каракозов ушел из жизни почти одновременно со своим главным «дознавателем». Председатель Верховной следственной комиссии граф Михаил Николаевич Муравьев скончался на семьдесят первом году жизни за два дня до вынесения смертного приговора двадцатипятилетнему Дмитрию Каракозову.
Французский дипломат посвятил покойному Муравьеву специальную депешу с подробным изложением его биографии. «Граф Муравьев, — писал Фрезаль 12 сентября в Париж, — позавчера был найден мертвым в своей постели. Накануне он провел вечер в кругу семьи. Глубокой ночью его поразил сильнейший апоплексический удар. Генералу было около семидесяти пяти лет.
Известие о его смерти немедленно породило слухи об отравлении графа, но, на мой взгляд, они не имеют под собой оснований. Смерть генерала, вне всякого сомнения, была естественной. Тем не менее император Александр, во избежание дальнейшего распространения в прессе всевозможных домыслов, распорядился провести вскрытие тела бывшего губернатора западных провинций и провести самое тщательное исследование причин его смерти»[145].
Годовщина со дня счастливого спасения императора Александра была отмечена освящением часовни, возведенной на месте террористического акта в Петербурге. Это событие отмечалось на самом высоком уровне с приглашением членов иностранного дипломатического корпуса. Присутствовавший на церемонии посол Франции барон де Талейран оставил ее описание.
«Вчера, — писал он 17 апреля 1867 года, — в торжественной обстановке состоялось освящение часовни, построенной на общественные пожертвования у входа в Летний сад. Она должна напоминать о покушении на жизнь императора Александра, предпринятом в это время в прошлом году. Хотя пасмурная погода и не благоприятствовала торжеству, тем не менее оно собрало огромную толпу людей, желающих принять участие в этой церемонии. Император, сопровождаемый великими князьями, находившимися в это время в Санкт-Петербурге, проследовал перед войсками, которые выстроились вдоль набережной и у Летнего сада, приветствуя его прохождение. У часовни император остановился. Рядом с ним — великие княгини и княжны, за исключением императрицы, состояние здоровья которой не позволило ей присутствовать при освящении часовни Здесь же — весь дипломатический корпус в парадных мундирах и сановники двора.
Освящение часовни проводил митрополит Санкт-Петербургский и Новгородский. Рядом с императором стоял его спаситель, господин Комиссаров, которого Его Величество тепло обнял. Меня уверяют, будто вчерашним утром император принял Комисарова, вручив ему тридцать тысяч рублей и патент на звание знаменосца гвардейских гусар»[146].
Часовня памяти Св. Александра Невского, воздвигнутая на месте покушения Каракозова у решетки Летнего сада в Санкт-Петербурге
Это сообщение французского дипломата стало последним, относящимся к «делу Каракозова». В дальнейшем будет еще много свидетельств такого рода, но все они относились уже к другим «подвигам» русских революционеров-террористов.
Что же касается часовни у Летнего сада, то она простояла до 1930 года, когда была снесена. Большевистский режим, менявший в массовом порядке исторические названия российских городов, улиц и площадей, переименовывая их не только в честь своих вождей, но и своих предшественников-террористов — Желябова, Перовской, Халтурина, Каляева и др. — не мог долго терпеть существования в «городе Ленина» часовни, у входа в которую имелась вызывающая надпись: «Не прикасайся к Помазаннику Моему».
Остается только удивляться, что подобной участи избежал известный всем храм Спаса-на-Крови (Воскресения Христова), воздвигнутый в Петербурге на месте рокового покушения на Александра II в 1881 году.
И последнее, относящееся к судьбе спасителя царя в апреле 1866 года. Бремя славы оказалось непосильным для Осипа Ивановича Комиссарова. Новоиспеченный дворянин постепенно спился, и в 1892 году покончил с собой в приступе белой горячки.
Десятого мая 1774 года завершился 59-летний период правления Людовика XV, во многом подготовивший Францию к революционному взрыву 1789-го. В результате бездарной внешней политики Людовика XV Франция потеряла Канаду, Вест-Индские острова, владения в Индии. Страна оказалась на грани финансового краха.
Резко обострился конфликт между королем и Парижским парламентом, чему, в частности, способствовала общая социальная напряженность. «Правительство потеряло достоинство, в финансах царил хаос, в политике отсутствовала твердость, — так охарактеризовал граф Луи Филипп де Сегюр последние годы правления Людовика XV. — Франция более не доминировала в Европе, тогда как Англия господствовала на морях и без труда захватила Индию».
«…Французская монархия утратила статус первой державы», — констатировал Сегюр[147].
Редко кто из королей Франции времен Старого порядка вызывал к себе столько ненависти и презрения, как Людовик XV. Французский историк Ф. Рокэн писал по этому поводу: «Монархия Божьей милостью сделалась более невозможной во Франции. Этот последний четырехлетний период (1770–1774. —
Людовик XVI в начале царствования
Вступление на трон Людовика XVI было встречено французами с большой, вполне искренней радостью. Было известно, что молодой король разительно отличается от своего распутного деда, что он благочестив, что у него добрый нрав, хотя и слывет он человеком заурядным. От него, разумеется, ожидали перемен к лучшему, в том числе реформ, способных вывести страну из затянувшегося кризиса.
Прежде всего в обществе желали увольнения ненавистных министров и удаления из Версаля мадам Дюбар-ри, разорявшей казну, желали восстановления распущенной Людовиком XV в 1771 году парижской магистратуры, реформирования расстроенной финансовой системы, снижения налогов, принятия неотложных мер, дабы покончить с голодом, искусственно вызываемым государственной монополией на хлебную торговлю, и других преобразований.
Поначалу казалось, что молодой король оправдывает связанные с ним надежды. С первых же дней Людовик XVI взял курс на экономию государственных ресурсов, подав личный пример бережливости: он отказался от положенных ему при вступлении на трон 24 млн ливров (le droit joyeux avenement). Примеру супруга последовала королева Мария-Антуанетта, отказавшаяся от полагавшейся ей выплаты (le droit de ceinture de la Reine). Эти и другие решения короля и королевы в обществе были восприняты с энтузиазмом.
Князь Иван Сергеевич Барятинский, русский посланник во Франции в 1773–1784 гг.
В первые годы нового правления монаршая чета, которой приписывали множество достоинств, пользовалась любовью подданных. Со временем, однако, эта симпатия сменится равнодушно-презрительным отношением к королю и поистине всеобщей ненавистью к Марии-Антуанетте — «Австриячке», как ее станут называть.
Правда, и в начальный период нового правления некоторые серьезные наблюдатели достаточно сдержанно оценивали государственные способности Людовика XVI. К их числу принадлежал и российский посланник при версальском дворе князь Иван Сергеевич Барятинский, внимательно наблюдавший за развитием событий в столь ответственный момент, как смена монарха.
Князь Барятинский не был искушенным дипломатом. Родился он в 1740 году, и в малолетстве, как тогда водилось, его записали солдатом в лейб-гвардии Измайловский полк. В 1758-м он был произведен в поручики и принял участие в Семилетней войне. В сражении при Цорнсдорфе Барятинский попал в плен. По возвращении он был зачислен в лейб-кампанский корпус и состоял ординарцем при императрице Елизавете Петровне вплоть до ее кончины.
После воцарения Петра III князь Барятинский стал флигель-адъютантом императора. В одну из частых размолвок с супругой известный своей неуравновешенностью Петр III приказал флигель-адъютанту Барятинскому арестовать ее. Князь сумел выйти из затруднительного положения. Прибегнув к помощи дяди императора, принца Георга Голштинского, он добился отмены высочайшего приказа, чем заслужил признательность Екатерины Алексеевны. Этот инцидент произошел незадолго до дворцового переворота 28 июня 1762 года.
Взойдя на престол, Екатерина II отблагодарила Барятинского, пожаловав ему чин генерал-майора и назначив состоять при малолетнем великом князе Павле Петровиче, который искренне привязался к баловавшему его наставнику.
В 1773-м Екатерина II неожиданно назначила И. С. Барятинского посланником во Францию, куда он и прибыл в январе следующего года.
Это был переломный момент в истории русско-французских отношений, долгое время характеризовавшихся взаимной сдержанностью и даже враждебностью, что объяснялось противоположностью интересов двух стран в Европе и устойчивой русофобией Людовика XV, не простившего России вытеснения Франции из Польши[149].
Несмотря на отсутствие дипломатического опыта, князь Барятинский на протяжении десяти лет, что ему довелось провести при версальском дворе, успешно справлялся с обязанностями посланника. Во многом благодаря его усилиям произошел поворот от конфронтации к взаимопониманию и даже налаживанию сотрудничества между Россией и Францией.
Разумеется, поворот этот нельзя приписать исключительно личным достоинствам русского дипломата. Причины его глубже.
Они вытекали из новой расстановки сил в Европе в результате первого раздела Польши в 1772 году и победы России над Турцией в 1774-м.
Граф Никита Иванович Панин, глава Коллегии иностранных дел
Другая, не менее важная причина — смена монарха на французском престоле, которая произошла в мае 1774 года и вызвала пересмотр не только внутренней, но и внешней политики предшествовавшего, затянувшегося почти на шестьдесят лет царствования. Людовик XVI был свободен от неприязни к России, характерной для Людовика XV. Ему хватило здравого смысла оценить ее возросшую роль в европейских делах и осознать всю несостоятельность прежнего ожесточенного антироссийского курса.
Решив сокращать непомерные государственные расходы, Людовик XVI распространил эту практику и на дипломатию, лишив привычных субсидий Швецию и Польшу и отказавшись от безоговорочной поддержки Турции. Уже один только этот шаг обещал улучшение франко-русских отношений, и они постепенно улучшались начиная с 1775 года, когда в Петербург прибыл новый посланник Людовика XVI маркиз де Жюинье с инструкциями на сближение с Россией.
Восшествию на престол Людовика XVI и началу связанных с этим перемен во Франции посвящены публикуемые реляции и донесения князя И. С. Барятинского императрице Екатерине II и графу Никите Ивановичу Панину, руководителю Коллегии иностранных дел Российской империи. Эти донесения относятся к первому месяцу царствования Людовика XVI. За этот период Барятинский отправил девять реляций Екатерине II и шесть донесений графу Панину.
Обращает на себя внимание определенная разница между реляциями на высочайшее имя и донесениями Панину. Если в первых акцент делается на новостях придворной жизни, то во вторых он перемещается на политическую ситуацию во Франции, поэтому они более подробны и содержательны. Оценки Панина перспектив внутренней и внешней политики версальского двора при новом короле в чем-то найдут подтверждение дальнейшим развитием событий, а в чем-то окажутся несостоятельными. Но в любом случае они интересны тем, что дополняют картину начала царствования Людовика XVI, завершившегося в июле 1789 года революционным взрывом.
Публикуемые документы выявлены мною в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ), фонд «Сношения России с Францией. 1774 г.», опись 93/6. Все даты приводятся по новому стилю. Совершенно сознательно я сохранил (с незначительной стилистической правкой) орфографию и пунктуацию публикуемых документов, чтобы не утратились особенности языка той эпохи.
I.
Барятинский — Екатерине II
(АВПРИ. Ф. Сношения с Францией. 1774. Оп. 93/6. Д. 287. Л. 37–39 об., подлинник, рус., фр. яз.)
II.
Барятинский — Панину [Шифром]
(АВПРИ. Ф. Сношения с Францией. 1774. Оп. 93/6. Д. 291. Л. 108–111, подлинник, рус., фр. яз.)
Шифрованная депеша Барятинского от 12 мая 1774 г. Фрагменты. АВПРИ
III.
Барятинский — Панину [Шифром]
(АВПРИ. Ф. Сношения с Францией. 1774. Оп. 93/6. Д. 291. Л. 112–115 об., подлинник, рус. яз.)
IV.
Барятинский — Панину [Шифром]
(АВПРИ. Ф. Сношения с Францией. 1774. Оп. 93/6. Д. 291. Л. 124–126 об., подлинник, рус., фр. яз.)
V.
Барятинский — Панину [Шифром]
(АВПРИ. Ф. Сношения с Францией. 1774. Оп. 93/6. Д. 291. Л. 128–129 об., подлинник, рус. яз.)
VI.
Барятинский — Панину [Шифром]
(АВПРИ. Ф. Сношения с Францией. 1774. Оп. 93/6. Д. 291. Л. 132–135 об., подлинник, рус. яз.)
VII.
Барятинский — Панину [Шифром]
(АВПРИ. Ф. Сношения с Францией. 1774. Оп. 93/6. Д. 291. Л. 136–139 об., подлинник, рус. яз.)
Важным источником для изучения Французской революции служат донесения иностранных дипломатов из революционного Парижа. Они интересны не только как свидетельства очевидцев исторических событий, но и как показатель отношения к революции со стороны того правительства, чьи интересы представлял в столице Франции тот или иной дипломат.
В свое время академик Н. М. Лукин опубликовал обширную подборку из секретной переписки русского посланника во Франции И. М. Симолина с Екатериной II и Коллегией иностранных дел, относящейся к начальному периоду Французской революции[192]. Эта переписка позволяет составить представление о том, как виделось официальному представителю Российской империи развитие революционного процесса в Париже и какова была реакция петербургского двора на происходившие там события.
После неудачного бегства Людовика XVI за пределы Франции (июнь 1791 года), когда король и его семья стали фактическими заложниками ненавистных ей «жакоби-нов», Екатерина II начала склоняться к мысли о разрыве дипломатических отношений с революционной Францией. Она укрепилась в этом намерении после подписания королем 13 сентября 1791 года навязанной ему конституции. Первым шагом на пути к разрыву стал отзыв из Парижа в начале февраля 1792-го русского посланника И. М. Симолина, которому высочайше было велено до получения дополнительных указаний обосноваться в Брюсселе и оттуда наблюдать за развитием событий во Франции. Покидая Париж, И. М. Симолин сдал дела советнику посольства М. С. Новикову, назначенному императрицей ее поверенным в делах во Франции.
Михаил Семенович Новиков был опытным дипломатом. Службу в Коллегии иностранных дел он начал еще в 1754 году, а в Париж впервые попал в 1763-м в скромной должности переводчика при посольстве[193]. Впоследствии он работал в составе русских дипломатических миссий в разных европейских странах, а вторично в Париж был переведен из Гааги, где занимал пост советника посольства. В Париже на Новикова, помимо необходимых (предельно ограниченных, по требованию императрицы) сношений с официальными властями, была возложена обязанность непосредственного изучения текущей обстановки и соответствующее информирование Коллегии иностранных дел о происходившем на берегах Сены.
Миссия Новикова в столице революционной Франции продолжалась почти четыре месяца — с 7 февраля до 6 июня 1792 года. Этот период в истории Французской революции характеризовался растущим влиянием республиканцев, требовавших ликвидации конституционной монархии, установленной по конституции 1791 года, и началом плохо подготовленной войны с Австрией в апреле 1792-го. Эта война стала поистине роковой для королевской власти, павшей под напором республиканцев в августе того же года. Об опасности войны для раздираемой внутренними раздорами Франции Новиков сообщал в Петербург уже в самом ее начале. «Армии под командою Рошамбо, Люкнера и Лафайета находятся в дурном состоянии, — писал он в шифрованном донесении в Петербург. — Магазейнов нет. Ни генералы, ни офицеры должности своей ни мало не знают». Ко всему этому, по сведениям Новикова, ни в правительстве, ни в обществе нет единого мнения о желательности войны. «От переговоров меж шефами оказывается зависть, да и вражда, — сообщал русский дипломат. — Иные хотят войны, а другие — нет; особливо от недостатка в деньгах приуготовления военные не готовы»[194]. Ближайшее будущее показало, насколько прав был русский дипломат в своих оценках.
Окончательно утвердившись в мысли, что король превратился в прикрытие для революционной партии, с которой она не желала иметь ничего общего, Екатерина II приняла решение заморозить официальные контакты с Францией до лучших времен. Еще в середине апреля 1792 года Новикову был направлен приказ покинуть Париж под благовидным предлогом, не делая никакого заявления политического характера[195]. Императрица все еще выжидала, не желая осложнять и без того нелегкое положение короля-заложника, о чем сообщал из Парижа Новиков. «Намерение господствующей партии есть то, — докладывал он в шифрованном донесении от 1 июня 1792 г., — чтоб удалить всех окружающих короля и отнять у него остальную власть. Злоба и бешенство той партии так сильны, что не без причины опасаются, чтоб не случилось что с Ее Величеством Королевой. По распущении Королевской гвардии дворец окружен Национальной Парижской гвардией… Итак, можно сказать, что Их Величества вновь заключены»[196].
Вице-канцлер граф Иван Андреевич Остерман
Получив предписание из Петербурга, русский поверенный в делах в середине мая 1792 года обратился к министру иностранных дел Дюмурье с просьбой выдать ему паспорт для выезда из Франции с целью «поправления здоровья». Дюмурье обещал не тянуть с формальностями[197]. 1 июня Новиков получил свой паспорт, а 6-го выехал из Парижа в Брюссель, оставив посольский архив в доме И. М. Симолина, под присмотром управляющего, «человека весьма надежного». «Все ключи цифирные с шифрантами, так же и бумаги секретные взял я с собой,» — докладывал Новиков вице-канцлеру по прибытии в Брюссель[198].
Здесь Новиков составил и отправил в Петербург развернутую записку под названием «Начертание настоящему Франции положению», в которой четко проанализировал внутреннюю обстановку в стране, состояние ее вооруженных сил, включая флот, и обрисовал ее международное положение к моменту своего оттуда отъезда. Эта записка была адресована вице-канцлеру графу И. А. Остерману в качестве приложения к депеше от 13(2) июня 1792 г. Публикуемый документ хранится в фонде «Сношения России с Францией» Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ).
Фрагмент Записки М.С. Новикова «Начертание настоящему Франции положению» от 13 июня 1792 г. АВПРИ
(АВПРИ. Ф. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. Д. 502. Л. 170–178. «Начертание настоящему Франции положению». Новиков — Остерману, 13(2) июня 1792 г.; подлинник, рус. яз.)
Францию ждали впереди сильнейшие потрясения — Великая французская революция 1789–1799 годов, революции 1830 и 1848 годов. За всеми этими событиями внимательно наблюдали российские дипломаты и рассказывали о них в своих донесениях на родину. Об этом — в следующих рассказах.
С Июльской революции 1830 года отношения между самодержавной Россией и либеральной Францией характеризовались крайней сдержанностью, а временами даже враждебностью. Николай I не скрывал своего неприязненного отношения к «фальшивой», по его мнению, Июльской монархии во главе с «королем-гражданином» Луи-Филиппом. Царь, постоянно помнивший о «злоумышлении 14 декабря 1825 года», делал все, чтобы не допустить проникновения из Франции в Россию «либеральной заразы». Именно идеологические соображения в значительной степени определяли его политику в отношении Франции. И лишь незадолго до крушения Июльского режима, стремясь воспользоваться наметившимися разногласиями между Парижем и Лондоном, Николай I пошел на нормализацию отношений с Францией. 16 сентября 1846 года был заключен российско-французский трактат о торговле и мореплавании, ставший основой для развития диалога в области торгово-экономических отношений между двумя странами[226].
Письмо Луи-Наполеона графу А. Ф. Орлову. Автограф. ГАРФ
Пойдя навстречу пожеланием французской стороны, испытывавшей серьезные финансовые трудности, Россия согласилась выкупить у Французского банка по выгодному для него курсу ценные бумаги на сумму 50 млн франков. 16 марта 1847 года российский поверенный в делах Н. Д. Киселев и управляющий Французского банка граф д’Аргу подписали соответствующую конвенцию.
Наметившийся было диалог между Францией и Россией продолжения не получил. Менее чем через год, на исходе февраля 1848 года, в Париже разразится революция, которая свергнет Июльскую монархию и установит в стране республиканский режим, идеологически еще более чуждый российскому самодержавию, чем «фальшивая монархия» Луи-Филиппа.
Такова была в самом общем виде картина российско-французских отношений середины 1840-х годов, когда на европейской политической сцене неожиданно для всех появляется Луи-Наполеон Бонапарт, лелеявший планы реставрации наполеоновской империи и рассчитывавший, как ни покажется это странным, на поддержку Николая I.
О намерениях Бонапарта заручиться содействием царя со всей очевидностью свидетельствуют обнаруженные автором настоящей публикации в фонде Третьего отделения Собственной Е.И.В. канцелярии в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) документы. Речь идет о конфиденциальной переписке между Луи-Наполеоном Бонапартом (будущим Наполеоном III) и шефом Третьего отделения графом Алексеем Федоровичем Орловым.
Эта переписка относится к 1847–1848 годам. Помимо четырех писем Луи-Наполеона и ответных посланий к нему Орлова в подборке документов представлены два письма барона Ф. И. Бруннова, русского посланника в Лондоне, адресованные графу А. Ф. Орлову и непосредственно относящиеся к намерениям вождя французских бонапартистов. Но прежде чем ознакомить читателей с содержанием обнаруженных документов, необходимо сказать хотя бы несколько слов о наследнике великого Бонапарта.
Принц Луи-Наполеон Бонапарт, президент Французской республики
Будущий французский император родился в 1808 году. Его отцом был брат Наполеона, Людовик Бонапарт, тогдашний король Голландии. Матерью — Гортензия Богарне, дочь императрицы Жозефины от первого брака, удочеренная Наполеоном. Таким образом, Луи-Наполеон доводился племянником императору Наполеону и внуком — императрице Жозефине. После падения Первой империи в 1814 году и оккупации Франции Гортензия Богарне, которой покровительствовал Александр I, получила титул герцогини де Сен-Лё, пожизненную пенсию и апанаж (удел) в размере 400 тыс. франков, предназначенный для ее сыновей. В 1828 году Николай I купил у герцогини де Сен-Лё для своей галереи в Эрмитаже коллекцию картин старых мастеров. Этот факт покровительства Александра и Николая матери будущего французского императора, как мы увидим, будет иметь свое продолжение.
Вождем бонапартистской партии 24-летний Луи-Наполеон стал в 1832 году, после смерти герцога Рейхштадтско-го, единственного сына Наполеона, посмертно объявленного Наполеоном II. Поощряемый своими сторонниками, одержимый честолюбием Луи-Наполеон дважды предпринимал попытки государственного переворота — 30 октября 1836 года и 6 августа 1840 года, — но обе попытки потерпели неудачу, а сам Бонапарт в 1840 году был приговорен к пожизненному заключению в форте Ам.
По распоряжению Луи-Филиппа, известного своим мягкосердечием, именитому узнику были созданы, можно сказать, комфортабельные условия заключения. Луи-Наполеону было дозволено свободно гулять по крепости и ее внутреннему двору, чем он и воспользовался в мае 1846 года для организации побега. Через Бельгию он перебрался в Англию, будучи твердо уверен, что его там не выдадут. Такова была старая британская традиция — никогда не выдавать политических беженцев.
Обосновавшись в Англии, Луи-Наполеон развернул активную работу по подготовке очередного заговора с целью свержения слабевшей на глазах Июльской монархии. Направляя действия своих сторонников внутри Франции, он стремился заручиться поддержкой за рубежом. Более всего, судя по всему, он рассчитывал на Россию, зная о враждебном отношении императора Николая I к «фальшивой монархии» Луи-Филиппа.
Документы, выявленные в фонде Третьего отделения в ГАРФ, позволяют говорить о высокой степени заинтересованности будущего французского императора в установлении личных контактов с Николаем I с далеко идущими политическими целями.
Как следует из обнаруженных в архиве писем, все началось с того, что в последних числах апреля 1847 года Луи-Наполеон посетил российского посланника в Лондоне барона Филиппа Ивановича Бруннова и передал ему письмо, адресованное шефу российской тайной полиции графу А. Ф. Орлову, ближайшему сподвижнику Николая I. В письме он просит Орлова исхлопотать для него у императора разрешение на приезд в Петербург с частным визитом. Эта просьба мотивировалась Луи-Наполеоном его давним желанием познакомиться с Россией и одновременно засвидетельствовать императору Николаю свою признательность за «великодушное» отношение к его матери, проявленное в 1814 году Александром I.
Намерение Бонапарта не на шутку встревожило сановный Петербург. Государственный канцлер и одновременно глава русской дипломатии граф К. В. Нессельроде, которому Орлов передал полученное из Лондона письмо, настоятельно советовал императору отклонить представлявшуюся ему бестактной просьбу. Формально Луи-Наполеон считался бежавшим из тюрьмы заключенным. По этой причине, как полагал Нессельроде, русский император не мог себе позволить дать аудиенцию государственному преступнику, пусть даже приговор ему вынесен судом «фальшивой монархии». К тому же, как отмечалось выше, с 1846 года наметилась некоторая тенденция к нормализации российско-французских отношений, что не могло не быть известно Бонапарту. Уже одно это обстоятельство делало, по меньшей мере, нежелательным для императора Николая приезд в Петербург Луи-Наполеона. Царь согласился с доводами Нессельроде.
Алексей Федорович Орлов, начальник III Отделения
Вежливый, но недвусмысленный отказ не обескуражил Луи-Наполеона. Он верил в свою звезду и явно рассчитывал на дальновидность русского императора и его министров. Последующее развитие событий со всей очевидностью обнаружит, что лондонский сиделец переоценил способности Николая I и его окружения смотреть хотя бы на два-три года вперед. Даже после Февральской революции 1848 года, похоронившей Июльскую монархию, в Петербурге не склонны были всерьез принимать этого изгоя. Между тем и депеши российского посланника во Франции Н. Д. Киселева, и донесения парижского резидента Третьего отделения Я. Н. Толстого свидетельствовали о подъеме бонапартистского движения и росте популярности Луи-Наполеона.
Через месяц после Февральской революции, напугавшей Петербург не меньше, чем Июльская революция 1830 года, Бонапарт, остававшийся пока в Лондоне, но уже готовившийся к возвращению в Париж, предпринимает вторую попытку найти взаимопонимание с Николаем I. При этом он проявляет высшую степень доверия к царю, рискуя своим политическим будущим. В конфиденциальном письме на имя графа Орлова от 28 марта 1848 года Луи-Наполеон говорит, что понимает всю степень угрозы, исходящей от революции во Франции для «спокойствия Европы». Он заверяет Орлова, а через него Николая I, в своих миролюбивых намерениях и в готовности навести во Франции порядок, в котором жизненно заинтересованы все европейские государства. Он говорит о своей растущей популярности во Франции. Но для восстановления порядка ему требуется не только доверие, но и деньги. «Имея в своем распоряжении один миллион франков в год до достижения поставленной цели, автор этих строк берется быстро достичь желаемых результатов в интересах как можно более скорого установления спокойствия в Европе, — пишет Луи-Наполеон. — По серьезности моего демарша пусть судят о серьезности интересов! По моему глубокому доверию к Вам пусть судят об искренности моих чувств», — добавляет он.
И, действительно, такое безграничное доверие Луи-Наполеона к сохранявшим ледяную сдержанность русским адресатам не может не поражать. Если бы это письмо каким-то образом получило огласку, то репутация и политическое будущее его автора были бы безвозвратно погублены. Он никогда не стал бы ни президентом, ни императором. Более того, ему бы даже не позволили вернуться во Францию. Скорее всего, он провел бы остаток жизни в изгнании, презираемый всеми.
Как объяснить такую степень откровенности Луи-Наполеона с Николаем I?
Здесь можно указать на две причины. Во-первых, как, видимо, полагал Луи-Наполеон, никто в Европе не опасался возможных последствий Февральской революции больше, чем русский царь, который должен быть заинтересован в локализации и последующей ликвидации революционного взрыва. Во-вторых, готовя свое возвращение во Францию, Луи-Наполеон лихорадочно искал деньги для реализации своих далеко идущих замыслов, не имевших ничего общего с планами «февральских» революционеров-республиканцев. Он искренне надеялся, что осознание нежелательных международных последствий революции во Франции должно подтолкнуть царя на оказание финансовой помощи единственному человеку, способному укротить революционную стихию, как это сделал Наполеон Бонапарт 18 брюмера 1799 года.
Но в Петербурге словно не замечали протянутую руку дружбы. Там, как свидетельствуют публикуемые ниже документы, по-прежнему не желали всерьез воспринимать Луи-Наполеона как перспективную политическую фигуру, видя в нем лишь сбежавшего из тюрьмы преступника. Недалекое будущее покажет, что не только в либеральном Лондоне, но даже в полуабсолютистских Вене и Берлине найдутся куда более трезвомыслящие, чем в России, политики, свободные от легитимистских предрассудков.
Так или иначе, но Николай I отказал Луи-Наполеону в финансовой поддержке. Не слишком вежливый отказ последовал и на другую просьбу Бонапарта — принять в Петербурге его доверенное лицо, банкира Аристида Феррера, уполномоченного провести переговоры о возможной покупке для Эрмитажа коллекции картин и предметов антиквариата, оставшихся у Луи-Наполеона после смерти матери общей стоимостью 21400 английских фунтов стерлингов. В паспорте на въезд в Россию Ферреру было решительно отказано, а в личной беседе с Луи-Наполеоном барон Бруннов заявил, что «музей Эрмитаж весьма богат картинами и… не нуждается в новых приобретениях». Все это происходило в конце августа 1848 года, всего лишь за месяц до триумфального возвращения Луи-Наполеона во Францию.
Интересно, как бы повел себя Николай I, если бы знал, что через три месяца, в декабре 1848 года, Луи-Наполеон станет президентом Французской республики, а затем и императором Франции?
Так или иначе, но первоначальные надежды Бонапарта на Россию потерпели неудачу. Но не менее очевиден и политический просчет Николая I в отношении Луи-Наполеона. Этот просчет, допущенный в 1847–1848 годах, был усугублен в последующие годы, предшествовавшие Крымской войне. Кто знает, быть может, во время осады Севастополя французами и англичанами Николай Павлович и пожалел о том, что так упорно отвергал предложенную ему Луи-Наполеоном дружбу.
Публикуемые ниже документы (в моем переводе) объединены в «Дело по просьбе Луи Бонапарта /Ct. de St. Leu/ о разрешении ему прибыть в Россию и по другим вопросам». Дело на 17 листах начато 24 апреля 1847 года, окончено — 19 ноября 1848 года.
I.
ПИСЬМО ЛУИ БОНАПАРТА К ГЕНЕРАЛ-АДЪЮТАНТУ ГРАФУ ОРЛОВУ
(ГАРФ. Ф. 109 (Секретный архив). Оп. 4 а. Д. 78. Л. 1–1 об. Подлинник, фр. яз.)
II.
ЗАПИСКА ГОСУДАРСТВЕННОГО КАНЦЛЕРА
[письмо отправлено]
(Там же. Л. 2. Подлинник, фр. яз.)
III.
ОТПУСК С ПИСЬМА Г.-А. ГРАФА ОРЛОВА К ЛУИ БОНАПАРТУ
[На верхнем поле письма имеется запись по-французски:
[граф Орлов]
(Там же. Л. 3–3 об. Подлинник, фр. яз.)
IV.
ПИСЬМО БЕЗ ПОДПИСИ ОТ ЛУИ БОНАПАРТА, АДРЕСОВАННОЕ К ГРАФУ А.Ф. ОРЛОВУ
(Там же. Л. 4. Подлинник, фр. яз.)
V.
ТО ЖЕ, О ВЫДАЧЕ ПАСПОРТА БАНКИРУ ФЕРРЕРУ НА ПРИЕЗД В С.-ПЕТЕРБУРГ
[Рукой Орлова по-русски написано:
VI.
ОТПУСК С ОТВЕТА ГРАФА А.Ф. ОРЛОВА ЛУИ БОНАПАРТУ
(Там же. Л. 6–6 об. Подлинник с правкой А. Ф. Орлова, фр. яз.)
VII.
ОТПУСК С ПИСЬМА ГРАФА А.Ф. ОРЛОВА К БАРОНУ БРУННОВУ
(Там же. Л. 7–7 об. Подлинник, фр. яз.)
VIII.
ПИСЬМО ЛУИ БОНАПАРТА
С ПРИЛОЖЕНИЕМ РЕЕСТРА РАЗНЫМ ВЕЩАМ
(Там же. Л. 8–8 об. Подлинник, фр. яз.)
IX.
СПИСОК ПРОДАВАЕМЫХ ПРЕДМЕТОВ [ИСКУССТВА]
X.
ПИСЬМО БАРОНА БРУННОВА К ГРАФУ А.Ф. ОРЛОВУ
(Там же. Л. 11–12 об. Подлинник, фр. яз.)
XI.
ПИСЬМО БАРОНА БРУННОВА К ГР. А.Ф. ОРЛОВУ
(Там же. Л. 13–14 об. Подлинник, фр. яз.)
Иногда бывает, что архивная находка получает неожиданный отклик участников событий, о которых говорится в обнаруженном в фондах документе. Редко, но такое бывает.
В течение нескольких месяцев мне довелось работать на Ильинке, в бывшем архиве ЦК КПСС (теперь это Российский государственный архив новейшей истории, РГАНИ), собирая материалы для книги по истории Института мировой экономики и международных отношений АН СССР. Бывшее хранилище тайн партийной «кухни» теперь открыто для исследователей. Правда, ознакомиться можно далеко не со всеми фондами и не за все годы. К 2002 году, когда я там работал, рассекречена была лишь часть материалов за 1954–1984 годы.
Материалы ЦК ВКП(б) за предыдущие, «ленинско-сталинские» годы хранятся на Большой Дмитровке, в Российском государственном архиве социально-политической истории, РГАСПИ. В доступных ныне фондах РГАНИ встречаются интереснейшие документы, раскрывающие малоизвестные страницы нашей недавней истории.
Среди таких документов мне встретился один, относящийся к нашумевшему в свое время «делу» Юрия Галан-скова, Александра Гинзбурга, Алексея Добровольского и Веры Лашковой, осужденных в январе 1968 г. по «антисоветской» (70-й статье УК РСФСР) на разные сроки (от одного года до семи лет) заключения в трудовых лагерях. Четверке диссидентов вменялось в вину изготовление и распространение, в том числе за рубежом, самиздата — «Белой книги» по процессу Синявского — Даниэля (февраль 1966 г.), а также литературного альманаха «Феникс-66». «Дело Галанскова — Гинзбурга», получившее общественный резонанс, считается, наряду с «делом Синявского — Даниэля», началом правозащитного движения в СССР.
Существует мнение, согласно которому деятельность правозащитников и вообще инакомыслящих была в СССР уделом отчаянных одиночек, полностью изолированных от общества, которое их не понимало, не принимало и даже решительно отвергало. Документ, обнаруженный мною в бывшем архиве ЦК КПСС, свидетельствует о том, что это не совсем так. Из него следует, что, во всяком случае, часть советской интеллигенции сочувствовала правозащитникам.
Речь идет о докладной записке (от 8 января 1970 г.) председателя КГБ Ю. Андропова члену Политбюро ЦК КПСС М. Суслову, главному идеологу режима. В этой записке, направленной «в порядке информации», говорится об отклике, который «московский процесс» Галанскова — Гинзбурга получил в Новосибирске.
Прежде было известно лишь о протесте (в виде коллективного письма, направленного в феврале 1968 года в высшие правительственные инстанции) 46 сотрудников Сибирского отделения АН СССР против осуждения группы московских правозащитников. Докладная записка Андропова открывает нам новые имена — на этот раз уже не маститых ученых, а совсем молодых людей, студентов Новосибирского университета, выразивших солидарность с осужденными на третий день после вынесения приговора в Москве.
На двух страницах этого секретного документа имеются пометки Суслова, направившего записку Андропова для ознакомления «
Но обратимся к самому документу[237].
Секретно
КОМИТЕТ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ
при СОВЕТЕ МИНИСТРОВ СССР
ЦК КПСС
“8" января 1970 г.
№ 73-А гор. Москва
15 января 1968 года на некоторых общественных зданиях Сибирского отделения Академии наук СССР были обнаружены надписи, выполненные масляной краской, содержащие клевету на Советскую Конституцию и правосудие и призывы к защите осужденных ДАНИЭЛЯ, ГИНЗБУРГА и ГАЛАНСКОВА. Одновременно в зале ожидания железнодорожного вокзала Новосибирска на полу был найден рулон бумаги с лозунгом аналогичного содержания.
В результате проведенных оперативно-розыскных мероприятий установлено, что авторами и исполнителями надписей и лозунга являются:
— ПЕТРИК, 1948 года рождения, студент 1 курса гуманитарного факультета Новосибирского университета, член ВЛКСМ, отчисленный в марте 1968 года за неуспеваемость, проживающий в настоящее время у родителей в Киеве, болен шизофренией;
— МЕШАНИН, 1948 года рождения, студент 3 курса того же факультета, член ВЛКСМ;
— ПОПОВ, 1947 года рождения, студент 5 курса физического факультета, член ВЛКСМ;
— ГОРБАНЬ, 1952 года рождения, студент 1 курса того же факультета, член ВЛКСМ.
Студенты 5 курса гуманитарного факультета КОЛНЕНСКИЙ и ЖЕРНОВАЯ знали о совершенном преступлении и принимали меры к сокрытию его следов.
По согласованию с Советским РК КПСС гор. Новосибирска и парткомом университета было принято решение к уголовной ответственности виновных не привлекать, а ограничиться профилактическими мероприятиями.
В октябре 1969 года проведено расширенное заседание комитета ВЛКСМ университета с участием членов парткома, секретарей партийных и комсомольских организаций факультетов, а также секретарей Советского РК КПСС и РК ВЛКСМ города Новосибирска. Выступавшие на заседании подвергли резкому осуждению преступные действия указанных студентов. Комитет ВЛКСМ принял решение исключить из рядов ВЛКСМ МЕШАНИНА, ПОПОВА, ГОРБАНЯ, КОЛНЕН-СКОГО и ЖЕРНОВУЮ, вместе с тем обратился с ходатайством к ректору университета об отчислении всех их, кроме ЖЕРНОВОЙ, из числа студентов.
В процессе разбора дела и из объяснений виновных установлено, что одной из основных причин появления у некоторых студентов политически неверных суждений о событиях, происходящих внутри страны, является недостаточная воспитательная работа на факультетах Новосибирского университета (подчеркнуто в тексте М. Сусловым —
В целях улучшения политико-воспитательной работы среди студентов и активного участия в ней профессорско-преподавательского состава проведено заседание ученого совета, на котором приняты конкретные решения.
По согласованию с Советским РК КПСС г. Новосибирска принимаются меры к отстранению преподавателя ГОЛЬДЕНБЕРГА И.С. от работы в университете.
Сообщается в порядке информации.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИТЕТА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ
АНДРОПОВ
Интересно было бы узнать, как сложилась дальнейшая жизнь этих смелых ребят и их преподавателя, И. С. Гольденберга. Архивные документы, хранящиеся на Ильинке, по этому поводу молчат.
Неожиданный ответ на мой риторический вопрос последовал вскоре после публикации моего очерка об этой истории в парижской газете «Русская мысль», где в конце 1990-х я познакомился с работавшим там до самой своей смерти в июле 2002 года известным правозащитником Александром Ильичом Гинзбургом.
Мой очерк появился в «Русской мысли» в ноябре 2002 года. Редакция сопроводила публикацию следующей справкой: «
Месяц спустя в редакцию поступило письмо Александра Горбаня, бывшего «фигуранта» той новосибирской истории, который рассказал о последующей судьбе своих товарищей. Привожу это письмо в том виде, как оно было опубликовано в середине декабря 2002 года в № 4435 «Русской мысли» в рубрике «По следам наших публикаций» под заголовком «Жизнь сложилась так»:
«Есть в городке Бюрсюр-Иветт под Парижем замечательный институт. Работают в нем всего пять постоянных профессоров, но их имена известны всем математикам и физикам-теоретикам. Со всего мира приезжают ученые в Бюр — общаться, учиться, работать вместе с этими профессорами. Повезло и мне — по приглашению Миши Громова (именно Миши, а не Михаила Леонидовича, он на этом настаивает) вот уже в третий раз я приезжаю в Институт высших научных исследований. А за несколько дней до моего приезда в “РМ" № 4431 Петр Черкасов опубликовал интереснейший (ну, по крайней мере, для меня) документ — секретную докладную записку Андропова в ЦК КПСС с пометками Суслова. Говорится в этой записке о протесте студентов Новосибирского университета против процесса Гинзбурга — Галанскова 15 января 1968 года. То есть о нашем протесте. Я и есть тот самый Горбань, организовавший эту раскраску стен лозунгами протеста, из-за исключительной молодости которого (в момент деяний мне, студенту 1 курса, было 15 лет) судебное преследование было затруднительно. Именно это стоит за андроповским: “По согласованию с Советским РК КПСС гор. Новосибирска и парткомом университета было принято решение к уголовной ответственности виновных не привлекать…" Не то было время, чтобы судить малолетних за политику с нарушением закона, но и не было особого либерализма — за подобные действия в Ленинграде осудили ребят строго, приговорили к немалым срокам.
Кончается статья П. Черкасова вопросом: “Интересно было бы узнать, как сложилась дальнейшая жизнь…" И вот судьба, я как раз в Париже и могу ответить.
Иосиф Захарович Гольденберг (тут в КГБ недоработали — инициалы не И.С., а И.З.) был от преподавания отлучен, живет в Пущине, работал до последнего времени библиотекарем в академическом институте. (И все же слава Академии: всегда там находились порядочные люди, которые могли приютить.) Прекрасный знаток словесности, недавно опубликовал книгу интересных стихов.
Мешанин и Попов после некоторых мытарств все же построили свою жизнь, сохранив специальность. Мешанин — знаток языков, переводчик. Попов — физик. Несколько лет назад встречал их в Новосибирском Академгородке.
Алик Петрик… Не знаю почти ничего. Через несколько лет после событий прочитал в “Новом мире" записки Виктора Некрасова, в одном из персонажей которых безошибочно узнал Алика. Они в Киеве встретились и подружились. Помню отрывочно только несколько стихов.
В нашей компании был еще Вадим Делоне. Мы не стали его брать с собой и вообще посвящать в дело, потому что на нем висел условный срок. Но свою судьбу он все равно нашел через полгода на Красной площади.
Я… Мой отец, украинский историк и писатель Николай Васильевич (Микола) Горбань, проведший много лет в ссылке, сидевший в тюрьмах, рассказывал как-то, что в тобольской ссылке вместе с ним ходил отмечаться один анархист — с дочкой — и подшучивал: “Микола, я помру — за меня дочка отмечаться будет, а ты помрешь — кто за тебя пойдет отмечаться?"
Пришлось мне не сладко, но не ужасно тоже. Везло все время на хороших людей. Жалко, не обо всех есть место сказать. Но вот два имени. В. К. Арзамасцев был директором профтехучилища в Омске, которое я после изгнания из университета закончил. Рекомендовал меня к восстановлению в Новосибирском университете. На его характеристику пришел оскорбительный ответ: дескать, не вам о Горбане судить (дело в том, что я никогда не каялся, нет, не из какой-нибудь особой идейности, а просто, чтобы не потерять целостность души — потом бы себе не простил). А он тем временем стал секретарем горкома комсомола, и ответ вернулся к нему. Собрал горком, приняли решение — рекомендовать в местный пединститут. Опять же без покаяний — просто считал, что способному человеку надо учиться.
Другой, Г. С. Яблонский, — сам “подписант" (письмо 46-ти, против процесса Гинзбурга и Галанскова, Новосибирский Академгородок), сам с проблемами, четырежды устраивал меня на работу. И три раза выгоняли всё по тем же причинам. Кем только я не был — и токарем, и актёром, и ночным сторожем, но в основном научным “негром": писал чужие статьи и диссертации.
Сейчас всё в порядке, сотни статей, полтора десятка книг, есть уже литература “о". Меня иногда спрашивают: “Не жалко ли: ведь если всю энергию, затраченную на поиски работы, на работу не по специальности, — да на науку, то где бы ты сейчас был?" Отвечаю: не жалко. Я по убеждению не вполне правозащитник и не вполне демократ. Сократа приговорили вполне демократично — и что? Но я считаю, что человек может не повиноваться власти, если власть терзает людей. И если тошнит, и если ты не с ними, то можешь и на площадь — потом дышать легче будет. Зачем, ведь не изменишь ничего, ведь не думали же мы, что Гинзбурга с Га-лансковым освободят. Нет, но что-то мы изменили — другие увидели, что можно быть собой и встать против. И в августе 68-го в Новосибирском Академгородке уже другие повторили протест. И снова все узнали, что власть над духом не властна».
Одним из проявлений перемен, происходивших в СССР после смерти Сталина, стало постепенное налаживание культурных контактов с внешним миром. Поистине огромным событием для советского общества стал Международный фестиваль молодежи и студентов, состоявшийся летом 1957 года в Москве. Вслед за ним начались попытки организации молодежных контактов с зарубежными странами. С рядом государств (в частности, с США) были заключены соответствующие соглашения о взаимных обменах. В Москве, Ленинграде и Киеве появились первые иностранные студенты и стажеры, а в Европу и США стали приезжать их советские ровесники. Конечно, масштабы таких взаимных обменов были тогда более чем скромными. Ограничения накладывала продолжавшаяся между Востоком и Западом холодная война.
Обстановка холодной войны с присущим ей взаимным недоверием накладывала свой отпечаток и на культурные обмены, призванные, казалось бы, сближать людей. «Компетентным органам», причем не только в СССР, но и в США, всюду мерещились студенты-шпионы, агенты влияния и проводники «чуждой идеологии».
В Советском Союзе, например, каждая поездка за рубеж, вплоть до конца 1980-х, сопровождалась усиленным «промыванием мозгов» всем выезжающим — и обычным туристам, и тем, кто отправлялся в служебные командировки. Непременным элементом такого «промывания» было запугивание «происками» иностранных спецслужб, которые только и видят, как бы лишить тебя «идеологической невинности», а то и завербовать. Вспомним, как там, у Высоцкого — про «шпионок с роскошным телом»…
Нечто похожее наблюдалось и в США. Об этом, в частности, свидетельствуют документы, обнаруженные мною в Российском государственном архиве новейшей истории (РГАНИ). Речь идет о докладной записке в ЦК председателя КГБ Юрия Андропова и справке, подписанной тогдашним начальником 2-го Главного управления (контрразведка) КГБ Цинёвым. Первый документ датирован 14 июля 1970 года, второй — 13 июля. В них содержится подробная информация об инструктаже американских стажеров (22 человека), прибывших на курсы русского языка в МГУ. Инструктаж был проведен в конце июня советником по вопросам культуры посольства США в Москве Расселом и офицером безопасности посольства Фиппсом.
Остается только гадать, каким образом эта информация оказалась в распоряжении КГБ — агентурным путем или через прослушку. В данном случае это не имеет значения. Важна ее содержательная часть, а именно — инструктаж представителя ЦРУ в американском посольстве в Москве Фиппса о формах и методах работы органов советской госбезопасности среди приезжающих в СССР иностранцев, а также его советы американским студентам относительно того, как не стать «мишенью» для КГБ во время стажировки.
Нельзя не признать, что опытный американский разведчик проявил подлинную заботу о своих молодых соотечественниках, настойчиво призывая их избегать всяких сомнительных контактов, опасных ситуаций и не нарушать советское законодательство, каким бы странным оно им ни казалось. Прежде всего, он настойчиво советовал им отказаться от любых попыток «убеждать советских знакомых в преимуществах западной системы» и не распространять антисоветскую литературу, за что они могли бы быть высланы из СССР или даже посажены в тюрьму.
В связи с этим не могу не вспомнить, как в советские времена наставляли выезжавших за рубеж научных сотрудников.
Каждый из них — будь-то физик, математик или историк — перед отъездом подписывал документ под названием «Директивное задание» (впоследствии-«Научно-техническое задание»). Первый пункт «задания» предписывал «пропагандировать достижения СССР на пути строительства коммунизма, разъяснять внутреннюю и внешнюю политику Советского Союза, решения — дцатого съезда КПСС и — ского пленума ЦК КПСС». И только в последующих пунктах «задания» формулировались собственно научные цели командировки или стажировки.
В Госдепартаменте и в ЦРУ, видимо, считали излишним пропагандировать подобным образом «достижения США на пути строительства капитализма», полагая, что эти достижения очевидны для всех, включая часть советской молодежи, увлекавшейся роком и другими «продуктами» американской цивилизации. Более того, полагали в ЦРУ, попытки американских студентов продвигать ценности американской демократии в СССР могут завершиться для них плачевно. Обо всем этом и о многом другом говорится в материалах, добытых советской контрразведкой в посольстве США в Москве.
Можно предположить, что среди американских студентов, приезжавших в СССР по обмену, были и сотрудники ЦРУ под прикрытием, точно так же как под видом советских студентов в США направлялись и молодые сотрудники внешней разведки КГБ. Но это уже другая тема.
Публикуемые документы могут служить свидетельством нравов, характерных для времен холодной войны.
Совершенно секретно
СССР
КОМИТЕТ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ
при СОВЕТЕ МИНИСТРОВ СССР
«14» июля 1970 г.
№ 1902-А гор. Москва
ЦК КПСС
Направляю справку о выступлениях в конце июня с.г. советника по культуре посольства США в Москве РАССЕЛА и офицера безопасности посольства ФИППСА перед группой американцев, прибывших на курсы русского языка при МГУ в соответствии с соглашением о культурном и научном обмене.
ФИППС подчеркивал, что Соединенные Штаты «весьма заинтересованы» в осуществлении программы культурного и научного обмена, так как, по его словам, «это один из немногих способов, с помощью которых американцы могут устанавливать контакты с СССР, и в особенности с советскими гражданами».
ФИППС предупреждал американцев, чтобы они не делали ничего, что могло бы подорвать идею обмена и нанести ущерб США. Он призывал их «не стараться обращать здесь кого-либо в свою веру», «не убеждать советских знакомых в преимуществах западной системы», «не брать у русских никаких материалов для пересылки на Запад, поскольку для этого есть иные возможности».
ФИППС изложил также представления ЦРУ о формах и методах работы органов госбезопасности по приезжающим в СССР иностранцам.
Министерство иностранных дел СССР проинформировано.
Приложение: на 6 листах.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИТЕТА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ
АНДРОПОВ
Совершенно секретно
СПРАВКА
22 июня с. г. в посольстве США в Москве состоялась встреча советника по культуре РАССЕЛА и офицера безопасности посольства ФИППСА с группой американцев (22 человека), прибывших на курсы русского языка при МГУ в соответствии с соглашением о культурном и научном обмене.
Заслуживают внимания следующие высказывания советника РАССЕЛА о деятельности отдела культуры посольства и значении для американской стороны культурного и научного обмена с СССР.
«Мы в отделе культуры совмещаем работу в культурной области с информационными функциями, чего не делают сотрудники других посольств. Культурный отдел заинтересован в поддержании отношений с представителями прессы, а здесь в Москве находится 25 американских корреспондентов. С ними мы поддерживаем тесную связь. Таким образом, мы в культурном отделе работаем по двум направлениям — культуре и информации.
Мы, сотрудники американской загранслужбы, чувствуем очень большое удовлетворение, когда видим, что сюда приезжает такая большая группа американцев. Это отражает растущий интерес в Соединенных Штатах к изучению России и русского языка. Мы считаем, что через какой-то период времени государственному департаменту и другим ведомствам загранслужбы будет значительно легче подбирать высококвалифицированных молодых людей, хорошо знающих язык, еще до того, как они поедут работать в посольство».
Представляет интерес выступление ФИППСА, который изложил представление ЦРУ о формах и методах работы органов госбезопасности по приезжающим в Советский Союз иностранцам, а также его инструктаж американцев о нормах поведения во время пребывания в СССР. Он, в частности, сказал:
«КГБ действует очень активно. Их отношение к вам определяется в первую очередь следующим принципом: они ставят своей задачей выяснить, есть ли среди вас шпионы, агенты ЦРУ, люди, которые стремятся нанести вред Советскому Союзу. Их также интересует, нельзя ли использовать вас в целях пропаганды.
КГБ далеко не в восторге от программы обмена.
Посольство же, напротив, весьма заинтересовано в ее осуществлении, ибо это один из немногих способов, с помощью которых мы, американцы, можем устанавливать контакты с СССР, и в особенности с советскими гражданами. Вы будете пользоваться здесь гораздо большей свободой в общении с советскими людьми, чем мы, сотрудники посольства. Поэтому для КГБ вы, как заноза в пальце, и если каким-либо образом вы нарушаете существующие здесь порядки, это используется для того, чтобы опорочить идею обмена. Тем самым вы наносите ущерб интересам своей страны. Мы не хотим, чтобы обмен нарушался.
Самая большая проблема, с которой вы столкнетесь здесь — ваши контакты, особенно с русскими. Иностранцы находятся под неусыпным оком КГБ. Те из вас, кто раньше уже бывал в Советском Союзе, видимо, имеют здесь друзей, которым доверяют. Это, по всей вероятности, сравнительно молодые люди, которые не очень симпатизируют режиму. Однако не следует спешить оказывать доверие таким знакомым, во всяком случае не надо переходить определенных границ. Опыт посольства подтверждает это.
Посольство США стремится к тому, чтобы его сотрудники завязывали контакты с русскими. Это происходит уже на протяжении многих лет, и мы следим за развитием контактов. Несколько лет назад мы провели анализ и пришли к выводу, что 70 % всех русских, с которыми мы имели дело, были причастны к КГБ. Поразительно, но факт, что наши связи гораздо чаще, чем мы предполагали, оказывались агентами органов госбезопасности. Отсюда ясно, кто контролирует контакты.
КГБ не может мириться с тем, что иностранец вступает в контакт с советскими гражданами, и не потерпит, чтобы эти взаимоотношения остались вне его поля зрения.
Помните всегда, что если ваши отношения с советским гражданином выйдут за пределы нескольких встреч, вы обязательно попадете в поле зрения КГБ. Сотрудники органов безопасности сумеют подойти к этому человеку, будут следить за вашими встречами или просто положат им конец.
Я хочу особенно подчеркнуть один момент: не старайтесь обращать кого-либо здесь "в свою веру". Сдерживайте свои эмоции и не убеждайте советских знакомых в преимуществах западной системы, разве только в самых общих чертах.
Не берите у русских писем, документов и вообще каких-либо материалов для пересылки на Запад или для передачи другому советскому гражданину. Это противозаконно. КГБ использовало такие ситуации в целом ряде случаев.
Я советую вам не вмешиваться в подобные дела. Например, не следует встречаться с советским поэтом, который изъявляет желание опубликовать свои вещи на Западе и может попросить вас взять его рукописи. Ваш багаж подвергнут обыску, и вы неминуемо попадете под суд, если КГБ решит воспользоваться случаем в назидание другим.
Если какой-нибудь русский попросит вас передать в посольство план всех ракетных установок в Советском Союзе, не связывайтесь с этим. Мы найдем другой путь добыть этот план.
Должен заметить, что вы не имеете права получать из США литературу на русском языке. Мы не можем разрешить распространять здесь материалы на русском языке, которые могут быть присланы вам в личной почте на адрес посольства.
Заниматься этим — рискованное дело. Поэтому мы оставляем за собой право просматривать всю поступающую на ваше имя литературу, чтобы вовремя подсказать вам, будете ли вы иметь неприятности, если решите раздать эти книги своим знакомым.
Если вы заметите за собой наблюдение, не пытайтесь оторваться от него. Пусть они видят, что вы делаете. Если же вы попытаетесь скрыться от них, они будут думать, что вы сотрудник ЦРУ и направляетесь на встречу со своим агентом. Тогда за вами станут наблюдать более тщательно, чем за остальными.
Технические средства наблюдения КГБ тоже очень развиты. Все телефонные разговоры подслушиваются. Я мог бы целый рассказывать вам о микрофонах, лазерных лучах, о фотографировании в инфракрасных лучах и о микропередатчиках. Русские далеко продвинулись в области радиоэлектроники.
Практически КГБ не в состоянии подслушивать все разговоры иностранцев, которые ведутся в этой стране. Но сложность заключается в том, что нам не известно, какие именно объекты выбраны для подслушивания.
Ваши комнаты будут, несомненно, обысканы. Они захотят выяснить, нет ли у вас с собой средств тайнописи, каких-нибудь таблеток или препаратов. Они обыщут ваши чемоданы, чтобы убедиться, не привезли ли вы запрещенной литературы, нет ли у вас какой-нибудь корреспонденции, которую вы собираетесь переправить.
Что касается записных книжек, куда вы, вероятно, захотите записать своих советских знакомых, которые не связаны с органами безопасности, то следует поступать так, чтобы они не попали в руки КГБ. Не оставляйте записную книжку в комнате, потому что она непременно будет перефотографирована. Те из вас, кто ведет дневники, постарайтесь охранять их так же, как и записные книжки. Вообще говоря, СССР не подходящее для ведения дневников место.
Ни в коем случае не пользуйтесь тайнописью или шифрами, не применяйте ничего такого, что наводило бы на мысль о том, что вы занимаетесь чем-то противозаконным. Записывайте так, чтобы это помогло вам быстро вспомнить, о чем идет речь.
Здесь есть люди, которые хотели бы купить у вас одежду, продать икону, обменяться фотоснимками или пластинками, поменять советскую валюту. Прошу вас не вступать ни в какие незаконные валютные операции.
Мы в посольстве придерживаемся твердого правила — никуда не ездить поодиночке. Я настаиваю, чтобы вы строго соблюдали это.
С фотоаппаратами тоже нужно быть поосторожнее, хотя сейчас русские не так строго наказывают, как 15 лет назад. Избегайте фотографировать военные установки, гидростанции, телевизионные коммуникации, подстанции. Не фотографируйте людей, если вас попросят сделать снимок.
Если паче чаяния вы столкнетесь с сотрудником КГБ, а это может произойти в случае, если они задумают угрожать вам тюрьмой, выдворением из страны, представят перечень всех ваших промахов или более серьезных проступков за время пребывания в СССР, то знайте, что это попытка использовать вас в их интересах.
Они будут говорить вам, что вы распространяли антисоветскую литературу, допускали антисоветские высказывания и тому подобные действия и что вам грозит тюремное заключение. В общем-то КГБ не стремится наказывать людей, за исключением отдельных случаев, когда это нужно сделать в политических целях. Сотрудники КГБ заинтересованы главным образом в том, чтобы завербовать людей в качестве агентов, и поэтому шантажируют их, угрожая тюремным заключением за какие-либо проступки или преступления. Если человек не идет на сотрудничество с ними, это еще не значит, что они приведут в исполнение свои угрозы.
Если вас задержат, арестуют или обвинят в чем-нибудь, вы не должны ничего говорить. Нужно заявить, что вам необходима помощь нашего юриста, который будет переводить для вас. Кто бы не беседовал с вами, будь то следователь, человек из КГБ или кто-либо другой, отвечайте: "Я ничего не могу сказать по этому поводу. Дайте мне возможность связаться с посольством согласно советским законам или, точнее, консульскому соглашению, которое заключено нами с Советским Союзом"».
НАЧАЛЬНИК 2 ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ
КОМИТЕТА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ при СОВЕТЕ МИНИСТРОВ СССР
ЦИНЁВ
«13» июля 1970 года
№ 2/1-2836
Просматривая доступные ныне материалы бывшего архива ЦК КПСС (теперь это Российский государственный архив новейшей истории, РГАНИ), я обнаружил один документ, относящийся к далекому ныне 1980 году.
Тогда, в 1980 году, главным событием литературной (и не только литературной) жизни стало появление в июньском номере журнала «Новый мир» небольшой (всего 37 страниц) повести Валентина Катаева «Уже написан Вертер». Наверное, кто-то еще помнит эту публикацию. Она явно выделялась в сером потоке официальной советской прозы эпохи «позднего застоя». Осмелюсь утверждать, что это произведение Катаева привлекло к себе всеобщее внимание даже не своими очевидными литературными достоинствами, а обращением к запретной в СССР теме — преступлениям ВЧК первых лет ее существования.
Поколениям советских людей настойчиво внушали (и не безуспешно), что «рыцари революции» боролись исключительно с контрреволюцией и детской беспризорностью, а «отдельные нарушения социалистической законности» имели место лишь в годы «культа личности» Сталина, т. е. с середины 1930-х годов. Только сравнительно узкому кругу людей, которым уже довелось прочитать «Архипелаг ГУЛАГ», было понятно, что у истоков террора стояли не Сталин с Ежовым, а Ленин с Дзержинским. Для подавляющего же большинства сама мысль об этом тогда могла показаться кощунственной. Как известно, после смещения Хрущева в 1964 году была прекращена даже робкая критика Сталина, которого намеревались реабилитировать на XXIII съезде, но все же не решились.
И вдруг, словно гром средь блеклого застойного неба — «Уже написан Вертер». И не в самиздате, не в эмигрантских журналах, а на страницах самого читаемого из «толстых» советских журналов. И автор — не литературный изгой, а один из зачинателей соцреализма, воспевший в 1934 году, наряду с собратьями по перу, «подвиги» ОГПУ по «перековке врагов народа» на строительстве Беломоро-Балтийского канала имени Сталина. Казалось бы, еще недавно (1974 год) Катаев, один из руководителей Московской писательской организации, участвовал в изгнании Лидии Чуковской из Союза писателей и в кампании против Александра Солженицына. Правда, за Катаевым знали и другое — письмо Леониду Брежневу против готовившейся в 1966 году полной реабилитации Сталина, его достаточно раскованные, хотя и не диссидентские, мемуарные произведения 60-70-х годов…
К мемуарному жанру можно отнести и «Уже написан Вертер». Кто знает, может быть, к концу жизни у бывшего офицера — артиллериста старой русской армии возникло желание исповедаться, честно рассказать о том, чему он был свидетелем не только в литературной жизни («Алмазный мой венец»), но и в нашей общей трагедии, называемой Гражданская война.
Не вторгаясь в заповедную область литературоведения, кратко напомню лишь о сюжете его повести, сразу же привлекшей к себе всеобщее внимание.
Осень 1920 года. Одесса только что занята красными. Губчека начинает масштабную «зачистку» города от «контрреволюционного охвостья». В гараже, под шум моторов, идут расстрелы тех, кого считали врагами, — бывших офицеров, юнкеров, студентов, гимназистов, врачей, адвокатов, домовладельцев, торговцев, подозрительных иностранцев, мужчин и женщин. Среди них много случайных людей, взятых чекистами по «классовым признакам» или по оговору. Все они, пройдя через формальный допрос, оказываются в гараже, откуда нет возврата…
Единственный, кто вышел из гаража живым, — Дима, главный герой повести, начинающий художник, в недавнем прошлом — юнкер. ЧК взяла Диму по доносу его собственной жены. Инга, бывшая питерская горничная из богатого дома, пошедшая в революцию, учится в совпартшколе и служит сексотом в губчека. Она предает мужа со смешанными чувствами женской жалости и «гражданского» долга.
Своим чудесным спасением Дима обязан отчаянным хлопотам матери. Она сумела уговорить давнего знакомого их семьи, старого эсера-боевика, когда-то бежавшего с каторги вместе с нынешним председателем губчека, пойти к нему и добиться освобождения сына. Бывшему террористу удается убедить предгубчека отпустить Диму, официально поместив его фамилию в список расстрелянных. Мать не выдерживает известия о мнимой казни сына и кончает с собой, оставив записку: «Будьте вы все прокляты».
Ничего не понимающий Дима возвращается к потрясенной его появлением жене, которая доносит вторично — теперь уже и на председателя губчека, отпустившего «контрреволюционера». Донос поступает к особо уполномоченному Троцкого, прибывшему в Одессу для чистки «органов революции» от проникших туда врагов. Предгубчека и его заместитель, оказавшиеся бывшими левыми эсерами, а также давно «разоружившийся» правый эсер-боевик (ходатай за Диму) и сексот Инга (жена «контрреволюционера») арестованы и немедленно расстреляны в том же самом гараже.
Диме удается перейти румынскую границу. Спустя двадцать с лишним лет он возвращается в Одессу вслед за румынской армией, но при ее поспешном отступлении оказывается в руках чекистов, отправивших его в ГУЛАГ.
Такова сюжетная линия повести Валентина Катаева.
Редакция «Нового мира», руководимого тогда Сергеем Наровчатовым, предпослала публикации повести свой комментарий, разъяснявший читателям, что и как следует в ней понимать. «В годы военного коммунизма, — читаем мы в редакционном предисловии, — зловещая тень Троцкого порой нависала над революционными завоеваниями народа. Особенно это сказывалось на работе местных органов власти. Искривления и нарушения законности надо относить в первую очередь на счет врагов ленинизма. Выходцы из левых эсеров не могли преодолеть своей мелкобуржуазной сущности в новых исторических условиях. Авантюризм, волюнтаризм, истеричные метания из стороны в сторону были присущи и тем из них, кто работал в ЧК. Между тем эта работа требовала неуклонного соблюдения революционного порядка, железной самодисциплины, беспредельной преданности делу — качеств, которые отсутствовали у левых эсеров.
<…> Сегодня в связи с оживлением троцкистского охвостья за рубежами нашей родины, в накале острой идеологической борьбы гневный пафос катаевских строк несомненно будет замечен».
Подобные разъяснения и даже вполне конкретные, казалось бы, указания самого автора повести на троцкистов и левых эсеров, как ответственных за «искривления и нарушения законности» в первые годы советской власти, никого не ввели в заблуждение. Читатель все понял правильно. Не только Троцкий и Блюмкин, но прежде всего Ленин и Дзержинский стояли у истоков большевистского террора.
Эта крамольная мысль дошла и до читающей публики с Лубянки, воспринявшей повесть Катаева как оскорбление чекистов — людей с «чистыми руками, пламенным сердцем и холодной головой».
Реакция на «Вертера» не заставила себя ждать. Пока интеллигенция живо обсуждала повесть, поражаясь смелости маститого автора, КГБ готовил ответный ход.
2 сентября 1980 года в ЦК КПСС поступило письмо за подписью председателя КГБ Юрия Андропова с чекистской оценкой произведения Валентина Катаева. Оно сразу же попало на стол к Михаилу Суслову, «серому кардиналу» брежневского Политбюро. Главный партийный «идеолог» немедленно дал команду провести расследование обстоятельств публикации этого явно антисоветского произведения и доложить о мерах по недопущению впредь подобных публикаций.
На первом листе документа имеется его резолюция: «Ознакомить т.т. Шауро и Зимянина. Тов. Шауро прошу переговорить». (Для тех, кто уже не помнит эти два имени, справка: Василий Шауро — зав. отделом культуры ЦК КПСС, надзиравшего за писателями и другими представителями творческой интеллигенции; Михаил Зимянин — секретарь ЦК по идеологии, правая рука Суслова.)
А теперь обратимся к самому документу:
Секретно
ЦК КПСС
КОМИТЕТ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ СССР
02.09.80 г. № 1835-А
Москва
О повести В. Катаева «Уже написан Вертер»
В Комитет госбезопасности СССР поступают отклики на опубликованную в журнале «Новый мир» (№ 6 за 1980 год) повесть В. Катаева «Уже написан Вертер», в которых выражается резко отрицательная оценка этого произведения, играющего на руку противникам социализма. Указывается, что в повести перепеваются зады империалистической пропаганды о «жестокостях» социалистической революции, «ужасах ЧК» и «подвалах Лубянки». Подчеркивается, что, несмотря на оговорку редакции журнала относительно троцкистов, в целом указанное произведение воспринимается как искажение исторической правды о Великой Октябрьской социалистической революции и деятельности ВЧК.
Комитет госбезопасности, оценивая эту повесть В. Катаева как политически вредное произведение, считает необходимым отметить следующее.
Положенный в основу сюжета повести эпизод с освобождением председателем Одесской губ-чека героя повести Димы, оказавшегося причастным к одному из антисоветских заговоров, и расстрелом за это самого председателя губ-чека не соответствует действительности.
В описываемый период, а он обозначен исторически вполне определенно — осень 1920 года, председателем Одесской губчека был М.А. Дейч. Он участвовал в революционном движении с 15 лет. В 1905 году за революционную деятельность был приговорен к смертной казни, замененной затем пожизненной каторгой. С каторги бежал в Америку, где был арестован за выступления против империалистической войны. После освобождения из заключения весной 1917 года возвратился в Россию. После Октябрьской революции работал в ВЧК. Возглавляя с лета 1920 г. Одесскую губчека, успешно боролся с белогвардейско-петлюровским подпольем и бандитизмом, за что в 1922 г. был награжден орденом Красного Знамени. Впоследствии работал на различных участках хозяйственного строительства, был делегатом XVI съезда партии, на XVII съезде партии избран в состав комиссии Советского контроля. В 1937 г. подвергся необоснованным репрессиям и впоследствии был реабилитирован.
Что касается персонажа повести Наума Бесстрашного, то, судя по некоторым деталям, упоминающимся в повести, под его именем, по-видимому, выведен бывший эсер Я. Г. Блюмкин. Однако, как видно из архивных материалов, ни расстрела в тот период председателя Одесской губчека и ни участия в нем Я. Г. Блюмкина не было.
Написанная с субъективистской, односторонней позиции, повесть в неверном свете представляет роль ВЧК как инструмента партии в борьбе против контрреволюции.
Председатель Комитета
Ю. Андропов
В своей исторической справке Ю. Андропов, видимо, не без умысла, упустил одну немаловажную деталь: Яков Блюмкин, участник левоэсеровского восстания в Москве в июле 1918 года, убийца германского посла фон Мирбаха, впоследствии благополучно трудился в ОГПУ-НКВД аж до 1937 года, когда был расстрелян, как и стойкий большевик М. Дейч, председатель Одесской губчека в описываемое Катаевым время. В этом смысле Катаев никак не грешит против истины.
Но дело, конечно, не в исторических деталях. Сама по себе, повесть Катаева «Уже написан Вертер» стала ощутимым ударом по репутации органов госбезопасности. Она посягала на их «славное революционное прошлое». Тогдашний шеф КГБ сразу же это понял.
По письму Андропова и по предписанию Суслова отдел культуры ЦК КПСС оперативно провел надлежащую работу с редакцией «Нового мира» и Союзом писателей. На первом листе письма Андропова, внизу, имеется запись, сделанная В. Шауро: «Товарищу М. А. Суслову доложено о принятых мерах 17 сентября 1980 г.»
О характере принятых мер ничего не сообщается, но можно предположить, что «провинившиеся» цензоры Главлита получили партийно-административные взыскания, а Наровчатову было сделано соответствующее внушение. Труднее всего властям, наверное, было наказать самого автора, который в свои 83 года мог уже позволить себе все (или почти все).
3 октября документ был отправлен в архив ЦК КПСС, где я его и обнаружил.
В бывшем архиве ЦК КПСС мне попалась рассекреченная ныне переписка между ЦК КПСС, КГБ и Союзом кинематографистов СССР по поводу визита в Советский Союз в начале января 1981 года мэтра польского и мирового киноискусства Анджея Вайды.
Напомню, что в то время внимание всего мира было приковано к Польше, где общество бросило вызов авторитарно-бюрократической системе.
Все напряженно ждали реакции Советского Союза — решится ли его правительство на военное вмешательство, как это было в Венгрии в 1956 году или в Чехословакии в 1968-м? Так называемая «доктрина Брежнева» об «ограниченном суверенитете» собратьев по соцлагерю предусматривала возможность и даже необходимость оказания «братской помощи» тем из них, кто подумывал о независимости от СССР.
В такой тревожной обстановке в Москву прибывает делегация польских кинематографистов во главе с Анджеем Вайдой для обсуждения плана двустороннего культурного со-трудничествана 1981 год.
Казалось бы, рутинный визит. Но интрига заключалась в том, что Союз кинематографистов Польши едва ли не в полном составе примкнул к «Солидарности», отвергнув право Польской объединенной рабочей партии (ПОРП) осуществлять идеологический контроль над творческой интеллигенцией. Уже по этой причине приезд в Москву Анджея Вайды, Ежи Кавалеровича и других носителей «враждебных» идей вызвал самый пристальный интерес со стороны партийноидеологического руководства КПСС, а также КГБ. Документы, хранящиеся в бывшем партийном архиве, свидетельствуют о серьезном беспокойстве КГБ и партийных идеологов относительно возможности крайне нежелательного влияния польского опыта на советское общество.
Вскоре после отъезда польской делегации из Москвы председатель КГБ Юрий Андропов направил ведавшему в ЦК вопросами идеологии и культуры Михаилу Зимянину информационную записку. Привожу ее полный текст.
Секретно
КОМИТЕТ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ СССР
12.01.81 г.
№ 82-А
ЦК КПСС
Москва
О пребывании в СССР секретаря
польского Союза кинематографистов
А. Вайды и его враждебных взглядах
7–8 января 1981 года по линии Союза кинематографистов СССР с официальным визитом в Москве находилась делегация деятелей кино ПНР, возглавляемая секретарем польского Союза кинематографистов А. Вайдой, стоящим на позициях лидеров т. н. «независимых профсоюзов».
Польские гости на встречах с советскими кинематографистами заявили о своем желании объективно высказать отношение к событиям в ПНР. При этом Вайда и его коллеги подчеркивали свое недовольство якобы «прогнившей» в Польше администрацией, руководящей кино, толковали об испытываемых польским кинематографом трудностях финансового порядка. В высказываниях А. Вайда постоянно делал акцент на том, что он намерен улучшить состояние дел в польском кино, но при этом ссылался на «нежелание» будто бы партии и администрации позитивно разрешать стоящие проблемы.
Более обнаженно взгляды А. Вайды и стоящих за ним лиц проявились в ходе неофициальных встреч с советскими людьми. В частности, А. Вайда заявил: «Мы твердо стоим на своей линии демократизации… мы хотим, чтобы искусство и культура не имели ничего общего с партией. И мы добьемся этого. Нам не должны указывать сверху, что можно, а чего нельзя… Мы за отмену цензуры. Мы добьемся демонстрации фильма «Рабочие-80» (поставлен под руководством А. Вайды), так как теперь сила на нашей стороне. Правительство слабое, оно не может противостоять натиску масс… Советская интеллигенция должна тоже стремиться к демократическим свободам»-.
Кроме того, установлено, что А. Вайда во время своего пребывания в СССР предпринял попытки сбора информации о лицах из числа творческой интеллигенции нашей страны, разделяющих в той или иной степени позиции «свободных профсоюзов» Польши. В целях получения информации о таких лицах он намерен использовать конспиративные каналы связи.
Сообщается в порядке информации.
Председатель Комитета
Ю. Андропов
О том, как проходили встречи польских кинематографистов с их советскими коллегами, можно теперь узнать из отчета Льва Кулиджанова, первого секретаря Правления Союза кинематографистов СССР. Этот отчет поступил к Зимянину в тот же день, что и записка Андропова.
Из сего пятистраничного документа мы узнаём, что 7 января 1981 года состоялось совместное заседание секретариатов двух творческих союзов — СССР и Польши. С советской стороны в нем участвовали Л. Кулиджанов, А. Баталов, Ю. Озеров, А. Караганов, В. Наумов, М. Хуциев и др. С польской — А. Вайда, Е. Кавалерович, К. Кисьлев-ский, Т. Хмелевский, Я. Киевский, А. Заёнчковский и Р. Бу-ковска, руководитель профсоюза «Солидарность» в Союзе кинематографистов и в Министерстве культуры ПНР.
«Основной целью сообщения Л. А. Кулиджанова, — говорилось в отчете, — было не только подтвердить принципы, на которые опирается социалистическое киноискусство, но и вызвать на откровенный разговор польских коллег по тем вопросам, по которым существует сейчас иной подход у многих польских кинематографистов, отражающий кризисные явления в современной Польше».
Как следует из отчета, представленного Кулиджановым в ЦК КПСС, переговоры выявили серьезные противоречия между деятелями советского и польского кино.
Из отчета Льва Кулиджанова:
«…Анджей Вайда и другие члены делегации, по существу, ушли от обсуждения принципиальных идейно-творческих вопросов нынешнего положения в польском кино, сосредоточили внимание на изложении программы организационной перестройки кинопроизводства и общих рассуждений о необходимости ее “демократизации". А. Вайда неоднократно возвращался к осуждению “бюрократической системы", существующей в польском кино, к затруднениям, чинимым министерствами культуры и финансов, утверждая, что коренная перестройка всей системы должна вывести на первый план творческие объединения с такими правами и самостоятельностью в решении художественно-творческих вопросов, при которых роль государственного руководства существенно ограничивается. Говоря о “новых взаимоотношениях" между творческими объединениями и государственным руководством, А. Вайда называл это “партнерством", которое должно быть оформлено соответствующими договорами между Союзом, Министерством культуры и Комитетом по телевидению и радиовещанию.
А. Вайда сообщил также, что 90 процентов членов Союза кинематографистов ПНР вступили в профсоюз “Солидарность".<…>
Представители польского Союза много внимания уделили в своих выступлениях новой практике, по их мнению, более демократичной, выборов руководителей творческих объединений. В результате такой политики из 24 выдвинутых на чрезвычайном съезде Союза кандидатов было выбрано 8, среди которых только два коммуниста — Кавалерович и Гофман.
С учетом характера польских выступлений нами был задан вопрос: как же представляют себе польские кинематографисты задачи и цели проводимой перестройки, какие направления и тенденции кинематографического творчества они собираются поддерживать, каким будет результат “перестроек"? Ответ был уклончивым, в общей форме было сказано, что польские кинематографисты будут правдиво показывать жизнь общества и его проблемы — во имя народа и его блага. К ответам своих коллег А. Вайда добавил, что теперь он “больший оптимист, чем раньше".
С нашей стороны было выражено решительное несогласие с тем, что государственному руководству кинематографией отводится роль только финансирующего органа, не занимающегося идейно-творческими вопросами киноискусства. Была подчеркнута роль в утверждении социальных и нравственных ценностей социализма, говорилось об опыте советского кинематографа в этой области. Была высказана надежда, что польская кинематография сыграет свою позитивную роль в нормализации положения в Польше, в консолидации общества на позициях социализма, используя влияние киноискусства на общественное сознание в целях противодействия акциям внутренних и внешних антисоциалистических сил».
Безрезультатной оказалась и попытка председателя Госкино СССР Федора Ермаша вразумить польских кинодеятелей. Они твердо стояли на позициях свободы творчества и недопустимости партийно-государственного вмешательства в творческий процесс.
Из отчета Льва Кулиджанова:
«Затрагивая ситуацию в польской кинематографии, Ф. Т. Ермаш в товарищеской форме высказал искреннюю озабоченность нынешней сложной обстановкой в Польше, желание советских людей оказать польским друзьям нашу поддержку и помочь им исправить создавшееся положение. <…>
В целом была выражена уверенность, что польский народ под руководством своей партии преодолеет негативные моменты в общественно-политической и экономической жизни. Как отметил Ф. Т. Ермаш, польские кинематографисты своим творчеством могли бы активней помогать партии и государству быстрее выйти из нынешнего политического кризиса. В связи с этим было высказано непонимание позиции отдельных деятелей культуры Польши, пытающихся найти выход в очернении завоеваний социализма вообще и, в частности, роли партии в развитии Польши».
Противоречия возникли и при составлении итогового сообщения для печати о результатах встречи. Так, судя по отчету Кулиджанова, «А. Вайда воспротивился включению в него фразы о том, что “польские кинематографисты преодолеют имеющиеся трудности", мотивируя необходимостью расшифровки этих слов».
«В результате совместного секретариата, имевших место встреч и бесед, — докладывал в ЦК КПСС руководитель Союза кинематографистов СССР, — произошел полезный и принципиальный разговор, который, по нашему мнению, должен дать польским коллегам материал для серьезных размышлений».
Трудно сказать, о чем размышляли Анджей Вайда и его коллеги, возвращаясь 9 января 1981 года из Москвы. Можно лишь предположить, что в то тревожное для Польши время они, как и подавляющее большинство поляков, более всего опасались того, чтобы высказанное в Москве «желание советских людей оказать польским друзьям нашу поддержку и помочь им исправить создавшееся положение» не было реализовано.
Польша избежала тогда участи Венгрии 1956 года и Чехословакии 1968-го. Вполне возможно, что Польшу в начале 1980-х годов спасла немощь высшего партийно-государственного руководства СССР. Кремлевские старцы, втянувшие свою страну в 1979 году в афганскую авантюру, не решились на военную интервенцию в Польшу. Альтернативой «братской помощи» стало введение в Польше в декабре 1981 года военного положения. Но и в условиях военной диктатуры генерала Ярузельского процесс политических, экономических и социальных перемен в Польше уже нельзя было остановить.
Широкой популярностью среди советской молодежи 1980-х годов пользовалась французская группа «Спейс» под руководством Дидье Маруани. Поначалу «космическая» музыка «Спейс» распространялась в СССР в магнитофонных записях. Иногда французов можно было услышать на радиоканале «Маяк». А в новогоднюю ночь (вернее на ее исходе, когда значительная часть «принявших на грудь» советских граждан в изнеможении падала в объятия Морфея), Маруани и его команду можно было даже увидеть на ТВ в рамках пятнадцатиминутных концертов западной эстрады. Они предлагались после трехчасового «Голубого огонька» с участием советских артистов и получасового концерта мастеров эстрады «братских социалистических стран».
Наконец, в 1983 году, преодолев мучительные сомнения, Министерство культуры СССР все же решилось организовать гастроли «Спейс» в Советском Союзе. Разумеется, все было оговорено заранее — что можно и чего нельзя французским музыкантам в СССР, согласованы маршрут, программа и техническое оформление их выступлений. Чиновники Госконцерта вникали в малейшие детали, опасаясь возможного идеологического подвоха со стороны Маруани и его длинноволосых парней.
О том, как проходили эти гастроли, свидетельствуют три документа, обнаруженные мною в бывшем архиве ЦК КПСС. Судя по этим документам, выступления «Спейс» в Москве, Ленинграде и Киеве летом 1983 года шли под неусыпным контролем сотрудников КГБ и чиновников Мин-культа. История с группой «Спейс» типична для взаимоотношений, которые существовали между приглашаемыми с Запада гастролерами и советскими властями. В этом смысле она и интересна.
Из архивных бумаг видно, что «дело» Маруани было инициировано КГБ СССР. Переписка по этому вопросу открывается запиской тогдашнего председателя КГБ Виктора Чебрикова на имя секретаря ЦК КПСС по идеологии Михаила Зимянина:
Уважаемый Михаил Васильевич!
При этом направляю Вам справку о гастролях в Советском Союзе эстрадного ансамбля «Спейс».
6 июля 1983 года
В. Чебриков
Справка была составлена в КГБ и подписана И. П. Абрамовым, заместителем Чебрикова.
СПРАВКА
о гастролях французского эстрадного ансамбля «Спейс»
По линии Госконцерта СССР в Советском Союзе проходят выступления французского эстрадного ансамбля «Спейс»: в Москве 21.06.-27.06, в Ленинграде 30.06.-6.07 и в Киеве 8.07.-14.07 с.г.
Обращает на себя внимание ряд негативных моментов в поведении участников ансамбля:
— в нарушение согласованной программы ансамбль исполнял «рок-н-ролл» под названием «Памяти Элвина (так в тексте. —
— руководитель ансамбля Д. Маруани неоднократно требовал от представителей Минкультуры СССР, чтобы милиция «не мешала» зрителям выходить на сцену «для выражения своих чувств»;
— в Ленинграде после концертов у служебного выхода участники ансамбля разбрасывали в толпу зрителей открытки с изображением группы «Спейс»-, что вызывало нездоровый ажиотаж и приводило к нарушениям общественного порядка;
— для наглядного сопровождения песни «Дитя» руководитель ансамбля Д. Маруани настойчиво требовал демонстрации заранее заготовленной киноленты, где показаны дети и молодые люди с завязанными ртами; по замыслу исполнителей это должно было символизировать конфликт поколений и, в частности, иллюстрировать то, что старшее поколение якобы не дает молодежи свободно выражать себя; принятыми мерами через оперативные возможности в Министерстве культуры СССР показ киноленты был предотвращен (выделено мною. —
— участники ансамбля постоянно искали контакты с женщинами легкого поведения, а двух из них увезли с собой в Ленинград без билетов, что было обнаружено в поезде при контрольной проверке.
Необходимо также отметить, что директор спорткомплекса «Олимпийский» Э. Бобровников, грубо нарушив правила работы с иностранцами, организовал без согласования с Минкультуры СССР банкет для участников ансамбля «Спейс» (не предусматривавшийся программой); в ходе вечера, будучи в нетрезвом состоянии, Э. Бобровников допускал элементы панибратства и хвастливо заявлял о своей готовности и впредь предоставлять зал для выступлений ансамбля.
И.П. Абрамов
«4» июля 1983 года
По получении этой справки Зимянин отдал распоряжение заведующему отделом культуры ЦК КПСС Василию Шауро разобраться с Министерством культуры и Госконцертом СССР, а также выяснить, на каком основании посольство СССР во Франции рекомендовало принять группу «Спейс» в Советском Союзе.
В архиве сохранился официальный оправдательно-самокритичный ответ Минкультуры в ЦК КПСС, подписанный первым заместителем министра Юрием Барабашем. Характерно, что и этот документ был направлен под грифом «Секретно». Ознакомимся и с ним.
Секретно
Экз. № 1
ЦК КПСС
О гастролях в СССР французской эстрадной группы «Спейс»
В соответствии с поручением Отдела культуры ЦК КПСС Министерство культуры СССР сообщает следующее.
Группа «Спейс» была рекомендована для гастролей в СССР Совпосольством во Франции во время пребывания в ноябре 1982 г. в Париже директора Госконцерта СССР. В последующей переписке с Министерством Совпосольство подробно обосновывало свое предложение, положительно характеризуя ансамбль и его руководителя Д. Маруани как с точки зрения его прогрессивных взглядов, так и в профессиональном отношении.
После ознакомления с грамзаписями и видеокассетой Госконцерт СССР, на основе положительного заключения его художественной коллегии, в январе представил Министерству предложение об организации гастролей группы «Спейс» в СССР с 20 июня 1983 г.
Следует отметить, что в утвержденном плане культурных связей на II квартал по вине Министерства была допущена техническая ошибка, в результате чего гастроли ансамбля обозначались с 15 мая, хотя на переговорах и в переписке с самого начала речь шла об июне.
Ссылаясь на специфику программы, посвященной теме космоса, громоздкость необходимого звукового и светового оборудования, руководство группы обратилось с просьбой об организации выступлений в больших, типа спортивных, помещениях. Учитывая также и то, что данный ансамбль достаточно хорошо известен в СССР по передачам советского радио и телевидения и, следовательно, можно ожидать проявлений активного интереса к его концертам со стороны широкого зрителя, руководство Госконцерта СССР обсудило в установленном порядке вопрос о возможности проведения гастролей в июнеиюле с. г. в спорткомплексах Москвы, Ленинграда и Киева. На проведение гастролей в Московском спорткомплексе «Олимпийский» было получено согласие секретаря МГК КПСС т. Ро-ганова А. М.
К апрелю, по сообщению Совпосольства, стало известно, что французские власти запретили ансамблю выступить с концертом для строителей газопровода во Львове, а также вдвое уменьшили субсидию на гастрольную поездку в СССР, о чем руководитель группы заявил с возмущением на одной из пресс-конференций.
Несмотря на это, ансамбль провел большую подготовительную работу к гастролям; руководитель дал более 15 интервью во французской и зарубежной печати, провел телевикторину «Что вы знаете об СССР?». Во всех своих выступлениях он дружелюбно отзывался о Советском Союзе.
Контракт на гастроли «Спейс» в СССР был подписан Госконцертом 8 июня после согласования всех вопросов, связанных с их проведением, и утверждения плана культсвязей на II квартал.
Гастроли ансамбля «Спейс» проходили с 21 по 27 июня в Москве, с 1 по 5 мая в Ленинграде и с 8 по 14 июля в Киеве в спорткомплексах городов. За этот период было дано 18 вечерних и 3 дневных концертов.
До начала гастролей группы были отработаны с соответствующими организациями гг. Москвы, Ленинграда и Киева необходимые организационно-технические вопросы, намечены и осуществлены меры по поддержанию порядка, с руководством ансамбля согласована программа выступлений.
Концерты французских артистов начинались с показа кинокадров, изображающих Ю.А. Гагарина, а также участников совместного советско-французского полета, а заканчивались исполнением советских мелодий. В конце программы на первом концерте руководитель группы поблагодарил правительство СССР за предоставленную возможность выступить в Советском Союзе, выразил добрые чувства в адрес советского народа, отметил, что главная цель гастролей группы в нашей стране — посредством музыки сближать народы и нести идеи гуманизма и мира.
Подобными словами руководитель группы заканчивал затем каждый концерт, об этом же он говорил в интервью советским и зарубежным корреспондентам.
На одном из концертов по инициативе французских артистов зрители устроили овацию советскому летчику-космонавту Б. Волынову.
В период гастролей ансамбль побывал в мавзолее В. И. Ленина, у могилы Неизвестного солдата, памятника Ю.А. Гагарину, в Музее космонавтики в Москве, на Пискаревском кладбище и крейсере «Аврора» в Ленинграде; в Киеве артисты посетили мемориальный комплекс истории Великой Отечественной войны 1941-45 гг.
Совпосольство во Франции отмечает, что отклики на гастроли большинства средств массовой информации «носили дружественный к нашей стране характер». По мнению друзей, эти гастроли «послужили еще одним подтверждением взаимного интереса народов обеих стран к их культурному сотрудничеству».
Вместе с тем в ходе гастролей группы «Спейс» имели место и случаи негативного характера.
Руководитель группы, вопреки предварительной договоренности, настаивал на показе во время исполнения песни «Дитя» кинокадров, изображающих детей с завязанными ртами, что, по его словам, помогало раскрыть ее содержание. С учетом того, что советскому зрителю непонятны слова песни, эти кадры по настоянию Госконцерта были сняты.
Во время некоторых концертов и после них, в частности в Ленинграде, французы пытались вызвать чрезмерно активную реакцию зала, ажиотаж и скопление публики, отступали от согласованного репертуара.
В этой связи руководству группы и работникам посольства Франции в СССР был высказан решительный протест. На концерты в Киев были специально направлены представители Министерства и Госконцерта для принятия дополнительных организационных мер.
Министерство культуры СССР сделает необходимые выводы из отмеченных недостатков в проведении гастролей группы «Спейс». Будут приняты действенные меры по недопущению впредь негативных моментов в подготовке и организации гастролей зарубежных артистов в нашей стране.
Докладывается в порядке информации.
Первый заместитель
Министра культуры СССР
Ю. Я. Барабаш
«28» июля 1983 г.
На основании письма Ю. Барабаша заместитель заведующего отделом культуры ЦК КПСС З. Туманова 10 августа 1983 года направила справку-отчет (опять же под грифом «Секретно») для М. Зимянина. В ней, в частности, говорилось: «В связи с информацией о некоторых негативных моментах, проявившихся в ходе гастролей в СССР французского эстрадного ансамбля “Спейс", Министерству культуры СССР было поручено принять необходимые меры к недопущению отмеченных недостатков в период пребывания коллектива в г. Киеве, а также при проведении в будущем выступлений зарубежных артистов в нашей стране».
Кратко изложив факты, содержавшиеся в письме Барабаша, Туманова констатировала: «Отдел культуры ЦК КПСС полагал бы возможным согласиться с информацией Министерства культуры СССР о гастролях ансамбля “Спейс" и мерах, принятых с целью устранения отмеченных при их проведении недостатков. Министерству указано на необходимость более тщательной подготовки и организации выступлений зарубежных эстрадных коллективов в нашей стране».
На этом бюрократический круг — сигнал КГБ, поручение разобраться, отчет о принятых мерах — замкнулся. 11 августа 1983 года «дело» Маруани было отправлено в партийный архив.
Спустя два года, уже при Горбачеве, «Спейс» вновь гастролировал в Советском Союзе. На этот раз выступления французских музыкантов широко освещались на ТВ, где в прямом эфире был показан их заключительный концерт в Москве, имевший оглушительный успех. Поскольку соответствующие архивные документы ЦК КПСС за 1985 год пока не рассекречены, остается лишь гадать, в какой степени властями были учтены (и учитывались ли?) «уроки» предыдущих гастролей «Спейс», которые пришлись на короткое, но суровое андроповское правление.
С Димитрием (именно так — Dimitri — писалось его имя во французском паспорте) Аркадьевичем Столыпиным, единственным внуком выдающегося государственного деятеля и реформатора Петра Столыпина (1862–1911), оставившего глубокий след в истории России и трагически погибшего после покушения на него 1 сентября 1911 года, мы познакомились в марте 1997 года, когда я находился в очередной научной командировке в Париже. Нашу встречу организовала матушка Екатерина (Гирс), внучка министра иностранных дел Александра III. С ней и ее старшей сестрой, матушкой Агнией (обе они были монахинями при Свято-Александро-Невском приходе) я встретился и подружился тремя годами ранее. Сестры Гирс знали Столыпина с детских лет и относились к нему с какой-то нежной снисходительностью, укоряя иной раз за то, что он так и не овладел языком своих русских предков.
Сами они, родившиеся незадолго до Первой мировой войны за границей, где на посольских должностях служил их отец, и никогда не бывавшие на родине, говорили на удивительно чистом, теперь уже исчезнувшем у нас, русском языке. Слушать их было истинное удовольствие. «Вину» за незнание Димитрием русского языка они возлагали на его родителей, которые в семье говорили только по-французски. Отец, Аркадий Петрович Столыпин, единственный сын нашего известного министра, много работал, чтобы содержать семью, и был погружен в общественную жизнь, руководя делами французского отделения Народно-трудового Союза (НТС). Воспитание мальчика он в основном доверил жене-француженке, не имевшей никаких стимулов обучать сына русскому языку.
С сестрами Гире в приходском доме Свято-Александро-Невского кафедрального собора в Париже. Слева направо — м. Екатерина, Петр Черкасов, м. Агния. Март 1997 г. Из личного архива автора
Впоследствии Димитрий Аркадьевич очень об этом сожалел и пытался наверстать упущенное в детстве. После смерти в 1990 году отца, постоянно интересовавшегося Россией, он, наверное, впервые по-настоящему почувствовал себя наследником рода Столыпиных, его главой. В новых условиях, возникших после крушения советского режима, он станет продолжателем дела, которому посвятил свою жизнь его отец, правда, уже не в рамках НТС, который к тому времени легализовался в России. В 1996 году он подготовит и опубликует в парижском издательстве «Альбэн Мишель» воспоминания отца «Из Империи в Изгнание. До и после 1917 года». Впоследствии они были переведены во многих странах, но в России почему-то издателя найти не удалось.
Всю жизнь Димитрий Аркадьевич, как и его отец, работал журналистом в агентстве «Франс Пресс», много путешествовал, постоянно публиковался, был генеральным секретарем, затем вице-президентом парижского ПЕН-клуба, где подружился с Эженом Ионеско, знаменитым драматургом-авангардистом.
В середине 90-х он вышел на пенсию и занялся восстановлением контактов с исторической родиной, где имя его великого деда после 1991 года обрело новое звучание. В этих занятиях матушка Екатерина станет его постоянным литературным переводчиком.
Однажды она сказала мне, что я должен непременно познакомиться с Димитрием (так она его всегда называла), который, со своей стороны, просил ее организовать наше знакомство. Как выяснилось, матушка Екатерина много ему обо мне рассказывала.
Как-то вечером, в моей крошечной мансарде, выходившей единственным окном шестого этажа на Марсово поле и Эйфелеву башню, раздался телефонный звонок. Звонивший представился по-французски Димитрием Столыпиным и, сославшись на “Mere Catherine" (матушку Екатерину), предложил встретиться. Мы договорились о месте и времени. Наша встреча произошла у выхода из станции метро «Пале-Рояль», вскоре после обеда, считающегося у французов их священным и неприкосновенным правом. Между 13 и 15 часами вся деловая жизнь в Париже замирает, его жители «священнодействуют» за обеденными столами, и ничто, включая войны и революции, не способно заставить их изменить этой устойчивой привычке.
Итак, мы встретились где-то около 16 часов. Димитрий Аркадьевич предложил зайти в кафе, расположенное по соседству, в боковой галерее Комеди Франсез. Там мы заказали по кружке пива. Он мне понравился с первых же минут нашего знакомства. Приветливый, веселый человек лет шестидесяти, невысокого роста, с большими, в очках, в чем-то детскими, глазами, выражавшими одновременно удивление и радость.
Вскоре выяснилось, что мой новый знакомый обладает неистощимым юмором и редкой способностью к самоиронии. В то время он постоянно курил.
Я представился и рассказал о цели моей командировки в Париже, где работал в Архиве МИД Франции, собирая материал для новой книги. Выслушав меня, Димитрий Аркадьевич заговорил о своем деде, интересуясь моим мнением о нем. Особый интерес у него вызвало мое хорошее знание Саратова, где я прожил восемь лет. Как известно, дед Димитрия Аркадьевича в 1903–1906 гг. служил там губернатором. Именно из Саратова П. А. Столыпин был призван в Петербург, где его ожидала блестящая министерская карьера. Димитрий Аркадьевич подробно расспрашивал меня о Саратове, где ему дважды довелось побывать. Среди прочего, я рассказал, что в начале 1906 года, незадолго до отъезда в Петербург, губернатор Столыпин подписал представление о производстве моего двоюродного деда, служившего в Саратовской губернии, из полицейского конного урядника в становые приставы. В начале 1990-х я нашел документы об этом в Саратовском областном архиве. Димитрий Аркадьевич заметил по этому поводу, что наше с ним знакомство, конечно же, не случайно… Сама история свела нас.
За те два месяца, что я провел тогда в Париже, мы часто встречались, в том числе в парижской квартире Димитрия Аркадьевича, где я познакомился с его женой, Анн. Между нами установились теплые, дружеские отношения. Помню, я организовал встречу Столыпина с тогдашним корреспондентом 1-го канала Российского ТВ (в то время — ОРТ) Олегом Шоммером, который снял сюжет о нем, показанный в программе «Время».
Перед возвращением в Москву я рассказал Столыпину, что намерен в конце сентября отправиться теплоходом в Саратов. Он сразу же загорелся и попросил взять его с собой. Дело в том, что в сентябре 1997 года предстояло празднование 200-летия учреждения Саратовской губернии. В рамках этого юбилея предполагалось открытие Культурного центра им. П. А. Столыпина с участием Димитрия Аркадьевича, который намеревался лететь в Саратов самолетом, через Москву. Я должен был его встретить в Шереметьево и переправить в Домодедово.
Но теперь Димитрий Аркадьевич настойчиво упрашивал меня совершить совместное путешествие в Саратов по Волге, на борту теплохода. Я не был готов к такому повороту. Во-первых, сам я предполагал отправиться в Саратов уже после губернских торжеств. Но это не было главным препятствием. Гораздо больше меня беспокоило другое — отсутствие на тогдашнем рейсовом теплоходе «индивидуальных удобств» в виде душа и туалета в каюте. Для нас тогда это было привычным, но только не для избалованного комфортом Monsieur Stolypine. Димитрий Аркадьевич сразу же снял второе препятствие, выразив желание путешествовать как «настоящий русский», т. е. без обычных для француза удобств. К тому же он очень хотел побывать в Угличе, Ярославле, Костроме, Нижнем Новгороде и в других волжских городах, расположенных по маршруту движения теплохода.
В конце концов, ему удалось меня убедить. Я передвинул дату моего предполагавшегося отъезда в Саратов и приобрел два билета в двухместную каюту первого класса. Путешествовать в одноместной, что я ему предлагал, Столыпин категорически отказался.
10 сентября 1997 года он прилетел в Москву, где остановился в моей квартире на Профсоюзной улице, а вечером следующего дня мы отправились в круиз. Впоследствии наше с ним путешествие было красочно и остроумно описано Столыпиным в серии путевых очерков, опубликованных в старейшем (выходит с 1829 года) и самом солидном парижском журнале “Revue des Deux Mondes", а затем и в газете «Русская мысль».
Перевод для этой эмигрантской газеты, как обычно, сделала незаменимая матушка Екатерина. К слову сказать, она скончалась в декабре 2009 года и была похоронена в Сент-Женевьев-де-Буа, рядом с родителями и старшей сестрой. Буквально на неделю я опоздал на ее похороны, приехав в Париж в очередную командировку.
С Димитрием Столыпиным на борту теплохода «Инженер Пташников». Сентябрь 1997 г. Из личного архива автора
Во время нашего шестидневного путешествия на борту трехпалубного т/х «Инженер Пташников» (говорят, в начале 2000-х он еще продолжал ходить по Волге, но почему-то уже под именем «Тарас Бульба» (!?)), Димитрий Аркадьевич старательно заучивал с моей помощью русский текст выступления, которое ему предстояло сделать на открытии Культурного центра им. П. А. Столыпина. Он непременно хотел выступить по-русски, без переводчика. Здесь уместно вспомнить, что Димитрий Аркадьевич, будучи скромным пенсионером, выделил немалые личные средства на оснащение Столыпинского культурного центра копировально-множительной техникой. В дальнейшем он продолжал живо интересоваться его деятельностью.
Свалившаяся на Столыпина в самом начале 2000-х тяжелая болезнь почек, требовавшая регулярной (три раза в неделю) очистки крови (гемодиализ), ограничила его передвижения за пределы Парижа, а также домика близ города Лимож в провинции Лимузен, где они с Анн всегда проводили летний сезон. У Столыпина большая семья — два сына, дочь, внуки, правнуки, но все они — уже типичные французы, отличающиеся от соотечественников разве что своей русской фамилией. На протяжении семнадцати лет мы поддерживали с ним дружеские контакты и всегда встречались, когда я приезжал в Париж в командировки. Познакомились с Димитрием Аркадьевичем и мои дочери — Анастасия, Татьяна и Варвара, бывавшие со мной в Париже.
В последнюю нашу встречу, в марте 2014 года, я нашел его крайне ослабевшим. Димитрий Аркадьевич жаловался, что процедуры гемодиализа отнимают у него все силы. Тем не менее он не терял присутствия духа, по привычке шутил, живо интересовался тем, что происходит в России. Он не отказался от рюмки принесенной мною, как обычно при наших встречах, русской водки, а потом предложил еще открыть бутылку бордоского “Saint-Emilion". Я спросил, не противопоказан ли ему алкоголь, на что Димитрий Аркадьевич отреагировал с веселой ноткой отчаянной обреченности: «Мне теперь уже все можно». Покидал я Столыпиных с чувством, что мы с Димитрием Аркадьевичем больше не увидимся. Так оно и вышло. Надо отдать должное французской медицине, продлившей ему жизнь почти на пятнадцать лет, в течение которых он не заплатил ни сантима за свое лечение. Более того, трижды в неделю за ним приезжала “Ambulance", отвозила на процедуру гемодиализа и доставляла обратно. «В этом плане у нас во Франции настоящий социализм», — шутил Димитрий Аркадьевич.
11 ноября 2014 года я получил от Анн по электронной почте сообщение о том, что накануне Димитрия Аркадьевича не стало. Я сразу же связался с нашим послом в Париже Александром Константиновичем Орловым, попросил выразить соболезнование семье Столыпина и передал ему контакты вдовы. Посол ответил, что, конечно, посольство не останется в стороне.
Панихиду по усопшему отслужили в Свято-Александро-Невском кафедральном соборе на рю Дарю, где в далеком 1934 году его крестили. На прощание с внуком
Петра Аркадьевича Столыпина пришел весь «русский Париж», а также представители российского посольства во Франции.
В сентябре 1997 года, когда на борту теплохода «Инженер Пташников» мы с Димитрием Аркадьевичем совершали путешествие по Волге, я составил для него вопросник, попросив по возвращении в Париж прислать мне ответы, что он и сделал к концу ноября того же года. Так получилось, что это интервью нигде не публиковалось. Наверное, какие-то из моих вопросов могут теперь показаться уже не актуальными, но я сознательно ничего не опустил, оставив все в том виде, как оно было написано тогда, четверть века назад.
Род Столыпиных ведет свое происхождение от литовских славян, которые населяли восточную Пруссию вплоть до XIII века. Этих славян называли пруссами. Из них вышли многие знатные роды. Под натиском тевтонских рыцарей и меченосцев пруссы были изгнаны с их родной земли и добрались до Украины и далекой Московии. Одна ветвь нашего рода осталась в Восточной Пруссии и была онемечена, но во второй половине XIX века она угасла.
Следы других представителей рода Столыпиных в Великом Московском княжестве обнаруживаются с XIV века, но, вполне возможно, что существуют и более ранние.
Наш прямой предок, Алексей Емельянович Столыпин, имел нескольких дочерей и шестерых сыновей, родившихся в последней четверти XVIII века. Мы происходим от его предпоследнего сына Дмитрия, который в 30 лет стал генералом и был близок к декабристам. Его сын, Аркадий, (1820–1899) — тоже генерал, отец премьер-министра Петра Столыпина (1862–1911).
У Петра Аркадьевича Столыпина было пять дочерей и один единственный сын. После того, как Столыпины унаследовали земли в Литве и продали имение в Средни-ково, связи их с Москвой прервались. Семья, таким образом, возвратилась к своим истокам, в Литву. Дочери Петра Аркадьевича, за исключением старшей, родились в Литве в конце XIX века. Его единственный сын, мой отец, родился в 1903 году (умер в 1990-м). Оказавшись в эмиграции, он женился на дочери Жоржа Луи, французского посла в России в 1909–1913 гг. Их дети-Петр, умер в 1967 году, не оставив наследников, Димитрий (это я), родился в 1934 году, Мария-Па (не замужем), родилась в 1947 году.
В настоящее время род продолжает мой старший сын Аркадий (ему 35 лет). У него четверо детей, из них один-мальчик, Николя, родившийся в 1992 году. У меня есть еще двое детей-дочь Софи и сын Александр.
Это очень краткая родословная. Она просто показывает, как развивался род, и каким образом на пороге XXI века фамилия оказалась сохранена, так как мы на сегодняшний день единственные, кто имеет честь носить ее. Я бы хотел, пользуясь случаем, исправить ошибку, допущенную Солженицыным и повторяемую многими другими. П. А. Столыпин вовсе не является потомком Суворова. Это Ольга Борисовна Столыпина, урожденная Нейгардт, его жена, была родственницей Суворова по основной линии (праправнучка). Таким образом, Суворов входит в наше родовое древо, но лишь с поколением моего отца.
В романе Солженицына «Август 14-го» Столыпин предстает прежде всего как государственный деятель. В настоящее время пять лет премьерства Столыпина привлекают в первую очередь внимание студентов и преподавателей университетов. То, что было сделано моим дедом, теперь стало достоянием истории, но его инновации затрагивали различные области — психологию, право, социологию, демографию, экономику и, конечно же, сельское хозяйство.
Оставили свой след в истории, хотя и не столь заметный, как Петр Аркадьевич, и другие представители нашего рода. Уклоняясь от многочисленных восхвалений, я хотел бы назвать только Алексея Аркадьевича Столыпина, прозванного «Монго» (1816–1858). Он был офицером гусарского полка, близким другом М. Ю. Лермонтова (бабушка поэта по материнской линии принадлежала к роду Столыпиных). «Монго» поддерживал творчество Лермонтова, перевел его прозаические произведения на французский язык. И вообще, надо сказать, он был очень симпатичным человеком.
Прежде чем вступить на путь изгнания в 1920 году, моя бабушка Ольга Борисовна Столыпина и ее дети оказались на Украине вместе с отступающими частями Белой армии. Это отступление сопровождалось многочисленными трагедиями. Убийство обеих княгинь Щербатовых, которые приютили Столыпиных в своем имении в Немирове, расправа над князем Вадимом Щербатовым, зятем Ольги Борисовны, убийство Ольги Столыпиной, дочери моей бабушки.
Пережив весь ужас террора, благодаря помощи и покровительству тех или иных людей, нашей семье удалось уехать с одним из последних поездов польского Красного Креста, направлявшегося в Варшаву. Пассажиры другой части железнодорожного состава, задержавшиеся на вокзале, были поголовно истреблены конницей Буденного.
Путь от Варшавы, где у Столыпиных были друзья и родственники, до Парижа, их последнего пристанища, где бабушка и отец умерли, был достаточно долгим: Кёнигсберг (современный Калининград), Берлин, Бавария, Тироль в Италии, где мой отец встретился с философом Иваном Ильиным, Рим, где отец сдал экзамены на степень бакалавра на итальянском языке (язык, на котором успел научиться говорить всего за два месяца). В 1921 году семья переехала на несколько месяцев в Литву. Решение бабушки возвратиться в Берлин стало причиной страданий моего отца, который предпочитал остаться в Литве. В конце концов, моя семья оказалась в Париже, так как отцу, выросшему в окружении женщин, не терпелось выйти из-под их опеки. Он решил поступить во французское военное училище Сен-Сир. Отец был одним из лучших курсантов, как большинство молодых русских, но подорванное в раннем детстве здоровье (он был тяжело ранен в 1906 году при взрыве, устроенном террористами на Аптекарском острове в Петербурге), не позволило ему продолжить обучение: отец тяжело заболел и вынужден был покинуть Сен-Сир, расставшись с мечтами об армии.
Мой отец руководствовался двумя основными принципами: остаться верным России и хранить память о своем отце. Ему неоднократно предлагали натурализоваться во Франции, но он каждый раз отказывался и умер в статусе русского беженца. Профессиональная деятельность мыслилась им лишь в той мере, в какой она была приближена к русскому народу. Работая как журналист в агентстве «Франс Пресс», отец занимался переводом поступавших из Москвы новостей (Московское радио, сообщения ТАСС и др.). Им было собрано большое количество материалов и документов, которые он использовал при написании статей и книг. Прежде чем стать профессиональным журналистом, отец сменил несколько профессий.
Серьезный поворот в его жизни был связан с присоединением в начале 1930-х к движению русских солидаристов, из которого вырос Народно-Трудовой Союз (НТС). Отец стал одним из руководителей союза, который не был организацией с культурной направленностью, но выбрал для себя активную борьбу с тоталитаризмом. В течение многих лет отец возглавлял отделение НТС во Франции и 10 лет руководил отделом внешних связей этой организации.
Помимо многочисленных статей в центральном органе НТС, журнале «Посев», а также его эпизодического сотрудничества с радио «Свободная Европа» и с французскими журналами, он опубликовал несколько книг.
В 1927 году в Париже появилась его книга на русском языке под названием «П. А. Столыпин». Это небольшое, но содержательное исследование было издано пиратским способом в Москве в 1991 году. В начале 70-х отец опубликовал на французском языке книги «Монголия между Москвой и Пекином» и «Поставщики ГУЛАГа». В 1981 году он закончил редактирование русского варианта своей книги под названием «На службе России», посвященной истории НТС. Она была опубликована в «Посеве» за год до смерти автора.
Последние годы жизни мой отец отдал написанию воспоминаний. Работа была уже на стадии завершения, но 11 декабря 1990 года он умер. Я занялся их опубликованием, и это удалось осуществить только в 1996 году. Рукопись была написана на французском языке, но существует также и один кусок, написанный по-русски. На мой взгляд, это очень ценный материал.
Я хотел бы добавить еще несколько слов о моем отце. Несмотря на то, что его обучение было прервано, он в полной мере владел богатствами русской и европейской культуры. Отец любил и знал историю, искусство, говорил на изысканном немецком и французском языках. Любил землю и много занимался садом. Моя мать, которая, как дочь посла Франции, провела детство в России, поддерживала отца в его занятиях и увлечениях.
Мой отец воспитал меня в убеждении, что существует только один русский народ, но оказался он в разных условиях. Одна его часть живет в тоталитарной системе, другая — в изгнании. Отец жил и работал, постоянно думая о том безмолвном (или, по крайней мере, с виду безмолвном) большинстве, которое существовало в условиях советской системы. Он отвергал существование духовной пропасти между русскими. Разумеется, были слепые приверженцы тоталитарной системы, в рамках которой буквально все было запретным. Но все же были и другие.
Естественно, передо мной всегда был пример деда — того, что ему удалось реализовать, и того, что он смог бы еще сделать, следуя своей мечте: страна, сильная своим прошлым, но в то же время — молодая в полном смысле слова. Таковы и мои убеждения.
Вот почему у меня не может быть «предубеждений» по отношению к России. Я приезжаю сюда, и это соответствует моим чувствам. То, что во мне больше, скорее, латинских, нежели славянских черт, не имеет большого значения. Россия всегда оставалась частью моей жизни. Это выражалось и в моем сотрудничестве с отцом (книги, статьи), и в моей собственной деятельности (журналистские публикации, участие в конференциях), и в моей работе в рамках ПЕН-клуба, в оргкомитет которого я вхожу. В 1980-х я стал организатором и генеральным секретарем Премии Свободы, которую учредил мой друг Эжен Ионеско. Ее лауреатами стали многие представители русской интеллигенции — Лидия Чуковская, Варлам Шаламов, Леонид Бородин, Вячеслав Сысоев, Юрий Тарнопольский, Елена Боннэр и др. Эта премия дается за свободу духа.
Совместно с моим другом Михаилом Славинским я написал очерк «Литературная жизнь в СССР» (1972 год). И хотя я испытываю определенные трудности, так как не владею свободно русским языком, надеюсь, что положение вещей будет улучшаться.
Я приезжал в Россию четыре раза. Впервые это произошло в 1994 году, когда я поехал на Украину, в Киев, где был убит П. А. Столыпин. Предчувствуя свою трагическую гибель, он желал быть похороненным там, где умрет. Я побывал на его могиле, а также в Оперном театре, где он получил смертельное ранение. Для меня это посещение было очень волнующим. Могила деда оказалась усажена цветами. Ее привели в порядок в 1991 году. В период правления коммунистов могила полностью была разрушена, а на ее месте положили асфальт.
Из Киева я отправился в Москву. Это было сразу же после нашей православной Пасхи.
В столице меня ожидал Геннадий Павлович Сидоров-нин, саратовский публицист, издатель прекрасно иллюстрированной биографии моего деда («Столыпин. Жизнь и смерть»). С ним мы отправились в Саратов.
Перед зданием бывшей губернаторской резиденции я увидел бюст деда — первый публичный знак уважения памяти П. А. Столыпина, который с 1903 по 1906 год управлял губернией, — отданный ему саратовцами. Первый знак почтения, отданный Россией, если не принимать во внимание появившиеся публикации о нем.
В 1995 году я приехал в Санкт-Петербург вместе с женой. Нам показали семейный архивы, которые привели меня в душевный трепет. В Александро-Невской Лавре мы отыскали могилы представителей нашего рода (среди них и могила «Монго» Столыпина, родственника и друга М. Ю. Лермонтова). Мы посетили также места, где жили мои дедушка и бабушка со своими детьми (в 1906 году после жестокого покушения на Аптекарском острове, где располагалась летняя резиденция премьер-министра Столыпина, они обосновались в императорской резиденции). Таким образом, мы побывали в Зимнем дворце, где жила семья моего дедушки, и в великолепно отреставрированном Ела-гином дворце, который был полностью отдан в распоряжение премьер-министра.
Мои воспоминания об этих поездках тем более сильные, что по рассказам отца у меня уже было представление о трехлетнем периоде жизни семьи в стенах этих дворцов.
Мы увидели и собственный дом Столыпиных, недалеко от Летнего сада и Фонтанки. Он был куплен моим дедом за несколько месяцев до его гибели.
Когда-нибудь я хотел бы создать Северо-российский документальный центр Петра Столыпина, который разместился бы в части этого дома, хотя и понимаю, что, скорее всего это лишь мечта. Сейчас одна часть дома отдана одиноким пенсионерам, а в другой расположен детский сад.
В 1996 году, после неизбежной остановки в Москве, я вновь побывал в Саратове, когда смог посетить деревню Столыпино, на севере области, где родился нынешний (на 1997 год. —
В сентябре 1997 года я совершил мою третью поездку в Саратов. На этот раз из Москвы до Саратова я путешествовал на теплоходе, что позволило мне лучше узнать Россию. Мы останавливались в старинных русских городах, таких как Ярославль и Нижний Новгород. Кроме того, в этой поездке меня сопровождал изумительный спутник. Путешествия на самолете не столь интересны и лишены эмоций. В этот раз я прикоснулся к повседневной российской жизни в самых разных ее проявлениях. Можно сказать, эти реалии сосуществуют с великим культурным наследием.
Приехав в Саратов, я вновь побывал в Столыпино и встретился с губернатором Аяцковым.
Эта моя поездка была приурочена к 200-летию образования Саратовской губернии. Юбилей был отмечен различными мероприятиями, в том числе спектаклем в оперном театре и праздником на городском стадионе. Значительное внимание в ходе торжеств было уделено личности и делу Петра Аркадьевича Столыпина. Для меня самым значительным событием стало открытие в Саратове столыпинского Культурного центра. На нем присутствовали представители местных и федеральных властей. Это первый в России центр, носящий имя моего деда. Его открытие слало возможным благодаря стараниям городского департамента культуры и содействию губернатора. Первоначально предполагалось создать музей П. А. Столыпина или библиотеку его имени. Я предложил открыть Культурный центр имени Столыпина, полагая, что он в большей степени будет ориентирован на активное участие в современной жизни. Мое предложение было принято.
Первая страница дневника Димитрия Столыпина о путешествии в Россию 10–25 сентября 1997 г., опубликованного в парижском журнале “Revue des Deux Mondes", Septembre — Octobre 1998
Из Саратова я возвратился в Москву, на сей раз уже поездом. В столице у меня состоялась встреча с профессором Владимиром Константиновичем Егоровым, директором Российской государственной библиотеки, а также с Борисом Федоровым, бывшим министром и депутатом, который создал гуманитарный фонд имени П. А. Столыпина.
Более явным, чем несколько лет назад, стал чувствоваться западный стиль, причем, во всем — в одежде, напитках, рок-музыке, вездесущей рекламе. Что это? Экономическое и психологическое завоевание России Западом или волна, которая скоро схлынет? На теплоходе мне довелось увидеть русского парня, танцующего рок. Он танцевал на редкость хорошо, с большим чувством и энергией, как это свойственно всем русским, но как-то особенно, по-своему. Привезенный из-за океана танец стал мало-помалу частью собственной культуры. Таким образом, иностранное влияние быстро проникает и усваивается здесь.
В то же время необходимо отметить, что улучшилось и стало более значимым положение верующих, тех, кто связан более глубокими узами с подлинной Россией. Это проявляется и в восстановлении церквей, многие из которых просто восхитительны, и в строительстве новых храмов, и в том, что многие молодые люди проявляют интерес к церкви, и в том, что среди духовенства появилось множество молодых священников.
Было бы несправедливо, как полагают некоторые, говорить о том, что восстановление церквей в России связано лишь с желанием привлечь сюда побольше туристов, а о влиянии самой церкви в обществе судить лишь по тому, как одна за другой множатся все новые и новые религиозные секты. Надо видеть главное — вера в России выжила, выжила несмотря ни на что, и православие продолжает существовать. Будем уповать на это.
Вот то, что я хотел сказать, хотя у меня есть еще некоторые наблюдения, со знаком плюс и со знаком минус. Но я боюсь быть излишне многословным. Кроме того, эти мои наблюдения недостаточны для того, чтобы на их основе давать объективную оценку ситуации.
Впрочем, чтобы завершить ответ на ваш вопрос, сформулированный достаточно четко, я бы хотел добавить следующее: если говорить в общем, то следует вспомнить, что Россия унаследовала от СССР огромные долги и запущенную экономику. Поступления в бюджет остаются недостаточными. Это необходимо иметь в виду при подходе к любой проблеме. Мне кажется, что до сих пор не улучшилось положение с медицинским обслуживанием населения. Во всяком случае, я могу об этом судить по тому, что мне здесь рассказывали. В 1995 году, побывав в больнице в Санкт-Петербурге, я смог убедиться в неудовлетворительном ее состоянии по причине недостатка финансирования. Я восхищаюсь встреченным там священником, который в условиях нужды и бедности всего себя отдает делам больницы. Я убежден, что благодаря таким, как он, восстанавливается человеческая солидарность.
Я думаю, коммунисты окончательно никуда и не уходили…
От монархии осталось некое культурное наследие… Сохранились свидетельства и воспоминания, позволяющие многим русским сопоставлять прошлое и настоящее. И эти сопоставления все более склоняют их в сторону прошлого и тех мероприятий, которые последовательно и настойчиво проводились царским правительством. Сейчас Россия явно переживает период идеализации прошлого, причем определенное благоприятное отношение к монархии существует не только в среде убежденных монархистов.
Возьмем, например, современную Испанию, у которой, на мой взгляд, много общего с Россией. Испанская монархия исполняет две основные функции. С одной стороны, она сохраняет единство страны, не допуская ее распада. В этом она выступает как федеральная власть. С другой стороны, монархия предостерегает от чрезмерной централизации, гарантируя уважение региональных особенностей. В большинстве случаев она предоставляет провинциям довольно широкую автономию.
Эта модель монархического устройства заслуживает внимания, поскольку мы видим, как успешно Испания выходит из трудных ситуаций. Конечно, важно отметить, что носитель испанской короны (Хуан Карлос I), по всеобщему признанию, обладает качествами выдающегося государственного деятеля. В условиях существования конституционной монархии вопрос о личности монарха не может быть второстепенным. А для России, столько пережившей в XX веке, этот вопрос, как и вопрос о монархии в целом, очень сложен. Он требует прозорливости и правильной оценки ситуации.
По моему убеждению, России не следует копировать западные модели. Именно это поспешили сделать после падения власти коммунистов в условиях, когда в России не было ни необходимого правового механизма, ни правовой культуры. Я не профессиональный политик и не экономист, но все же полагаю, что для России было бы предпочтительным перенимать западный опыт постепенно, а не революционным путем.
Видимо, в вашем вопросе есть намек на извечный спор западников и славянофилов? Если это так, тогда необходимо принимать во внимание особенности эпохи, в которую мы живем. В современном мире все мы в некотором роде перемешаны друг с другом вследствие невиданной прежде экспансии СМИ.
Национальная модель и национальные чувства не должны ослеплять. Они должны помочь России держать правильный курс. «Россия является продолжением Европы в Азию и служит естественным мостом между Европой и Азией», — писал мой отец в 1957 году, предвосхищая свободную Россию. Такая ее роль — географическая, экономическая и культурная — требуют от ее руководителей большей ясности и твердости в сочетании с гибкостью. На пороге XXI века события и явления современной жизни имеют межконтинентальный характер.
Национальная идея — это важнейший элемент внутреннего пейзажа. Думаю, что для большинства людей это, как правило, означает следующее: не надо размахивать флагами, надо действовать, занимаясь решением общих проблем, и тогда вы будете более национальны, чем сама нация! На этом, пожалуй, и остановлюсь, потому что не хочу выступать в роли наставника. Эта задача трудновыполнима. Добавлю лишь одно, что считаю важным — образование. Оно закладывает наше будущее. Новое поколение в России должно войти во взрослый мир с новыми учебниками. Возможно, именно в вопросе образования должны были бы объединиться здесь лучшие умы.
Речь идет не о политическом клубе, а о просветительском и исследовательском центре. Он создан с целью изучения истории и культуры в свете жизни и деятельности П. А. Столыпина. Мой дед начинал как ученик Д. М. Менделеева, причем блестящий ученик. В том, что мы задумали в Саратове, присутствуют желание сотрудничать с высшими и средними учебными заведениями, привлекать молодежь.
Под эгидой Центра были опубликованы две книги: книжечка с цитатами из выступлений П. А. Столыпина и переиздание книги «Столыпин. Жизнь и Смерть», подготовленной саратовским журналистом Геннадием Сидоровниным. Эта книга включает элементы биографии, экономические выкладки, выдержки из прессы той эпохи и т. д. У нас есть и кинодокументы.
Я выразил пожелание, чтобы Культурный центр Столыпина внимательнее прислушивался к молодым, поощряя талант и альтруизм таланта. Содействие молодым и талантливым было жизненным принципом моего деда.
Впрочем, говорить много о столыпинском Культурном центре пока еще рано. Эксперимент только начался.
Что, на ваш взгляд, значит П.А. Столыпин для современной России? Что в его деятельности представляются вам наиболее актуальными?
Столыпиным, как государственным деятелем, разработана идея правовой России. Я считаю, что появление самого понятия «правовое государство» многим обязано именно ему. Он мечтал создать прочное государство, устремленное в будущее. Этой цели, в частности, служила его аграрная реформа. Она оправдала себя уже тем, что в результате ее проведения Россия превратилась в главного мирового экспортера зерна. Его аграрная реформа это еще и своеобразный акт доверия — доверия между теми, кто располагал властью, и теми, кто получил землю и стал ее хозяином.
У Столыпина была собственная концепция человека. Он верил в его разум, инициативу, созидательные способности, чувство ответственности и солидарность. Требовалось лишь создать людям благоприятные условия для полного раскрытия всех их способностей. К этому он стремился, в этом видел свой долг. Мне кажется, здесь есть к чему прислушаться и в наше время.
Я постарался, как смог, ответить на все ваши вопросы, и хотел бы завершить наш разговор мыслью о молодых. Им достался в наследство уставший мир, не внушающий доверия, мир, в котором они часто и жестоко обжигаются. Зачастую молодежь берет из него только материальное. Таких, кто действует великодушно и благородно, возможно, немного, и они не на виду. Их путь тернист, но такая молодежь в России есть. Неужели они не имеют права на существование?
Париж, 25 ноября 1997 года
Моя научная биография начиналась в знаменитом ИМЭМО — Институте мировой экономики и международных отношений АН СССР (теперь РАН), где я проработал долгие годы. Там я встретил выдающихся ученых-международников и людей удивительной судьбы — бывших крупных дипломатов, отставных генералов и адмиралов, разведчиков. Один из них — Дональд Маклэйн, с которым мы работали в секторе международно-политических проблем Западной Европы.
Наше с ним знакомство произошло в октябре 1967 года, когда я стал аспирантом этого сектора и приобщился к его работе. Маклэйн уже в то время был самым авторитетным в СССР экспертом по Великобритании, а я только делал первые шаги в изучении современной Франции под руководством профессора Юрия Ильича Рубинского. В нашем небольшом научном коллективе, который возглавлял выдающийся германист и европеист профессор Даниил Ефимович Меламид (Мельников) мы с Маклэйном проработали без малого пятнадцать лет, до самой его смерти в марте 1983 года.
О нем я и хочу рассказать, основываясь на собственных воспоминаниях и на материалах архива ИМЭМО. По понятным причинам, акцент в этом рассказе сделан на жизни Маклэйна в СССР, поскольку о его работе на советскую разведку со знанием дела рассказали его бывшие коллеги из СВР России[238].
6 июля 1961 года в ИМЭМО появился новый научный сотрудник — высокий представительный мужчина лет пятидесяти, с хорошими манерами. Звали его Марк Петрович Фрейзер. По-русски он говорил с заметным акцентом, выдававшим иностранца. В Институте быстро поняли, кто он на самом деле. Все западные СМИ, начиная с 1951 года, когда руководитель американского отдела МИД Великобритании Дональд Маклэйн бежал в СССР, часто писали о нем, публиковали его фотографии. За десять лет, истекших со времени его бегства, на Западе было выпущено несколько книг о Маклэйне и его кембриджских товарищах — Киме Филби и Гае Берджессе, тоже агентах советской внешней разведки. Разумеется, многие сотрудники ИМЭМО, бывая на Западе, были знакомы с этими публикациями.
Из автобиографии Дональда Маклэйна, написанной им в 1972 году:
Сын видного британского политика, министра образования Дональд Маклэйн, увлекавшийся коммунистическими идеями, был завербован советской разведкой в августе 1934 года, при посредстве своего студенческого приятеля Кима Филби, в свою очередь, завербованного в июне того же года[239][240]. Поначалу он получил агентурный псевдоним «Вайзе», затем — «Стюарт», а впоследствии — «Гомер».
Однажды в разговоре Маклэйн объяснил свою антипатию к капитализму весьма неожиданно. «Я, конечно, понимаю механизмы функционирования рыночной экономики, но никогда не мог смириться с тем, что из-за угрозы перепроизводства и падения цен на сельскохозяйственную продукцию, что ведет к снижению прибыли, уничтожаются огромные запасы продовольственного сырья в то самое время, как миллионы людей в мире элементарно недоедают и даже голодают».
Сам Маклэйн объяснял свое решение пойти на сотрудничество с советской разведкой нараставшей угрозой фашизма. Маклэйн видел, что правительство его страны не только не понимает всю степень этой угрозы, но даже пытается заигрывать с нацистской Германией и фашистской Италией. К тому же и в самой Англии в то время наблюдался подъем фашизма, влиянию которого подверглась даже часть британского правящего класса, включая отдельных членов королевской семьи.
На этом фоне, еще более омраченном глубоким экономическим кризисом, поразившим ведущие страны Запада, Советский Союз, где еще не развернулись массовые репрессии, имел весьма привлекательный имидж в глазах европейских интеллектуалов, многие из которых воспринимали СССР как вторую родину.
Маклэйн вспоминал, с каким огромным успехом в Англии проходили гастроли Камерного театра Таирова, показавшего новое, революционное искусство, разительно отличавшееся от мещанских поделок, ставившихся в лондонских театрах. Именно со знакомства с передовым советским искусством и киноискусством того времени (театрами Таирова и Мейерхольда, фильмами Эйзенштейна, авангардной живописью и конструктивистской архитектурой) началось приобщение юного Дональда Маклэйна к идеям коммунизма. Его симпатии к стране Советов, которую студент Маклэйн воспринимал в значительной степени идеалистически, крепли по мере того, как он осознавал, что СССР — единственное государство в Европе, способное остановить фашизм. В этом смысле согласие Маклэйна работать на советскую разведку было осознанным и искренним. Это подтверждает и один из близких друзей Маклэйна.
Из воспоминаний Джорджа Блейка, другого знаменитого советского разведчика, также работавшего в ИМЭМО:
После окончания учебы в университете Маклэйн намеревался заняться изучением истории христианства (он усматривал много общего между христианскими и коммунистическими идеалами), а одновременно активно работать в коммунистическом движении Британии. Однако в Москве иначе смотрели на дальнейшую судьбу выходца из верхушки британского общества.
Маклэйну было настоятельно рекомендовано выйти из компартии и постараться устроиться на службу в Министерство иностранных дел Англии, Форин-офис, где он мог рассчитывать на блестящую карьеру.
В 1934 году Маклэйна зачисляют в Форин-офис, откуда в Москву вскоре начинает поступать ценная информация, нередко докладывавшаяся лично Сталину.
В 1938 году Маклэйна отправляют в Париж в качестве секретаря английского посольства. Там он получает возможность собирать дополнительную информацию от своих французских и американских коллег-дипломатов. Это был критический для всего мира период предвоенного кризиса и последовавшей за ним «странной войны», завершившейся разгромом Франции и эвакуацией остатков англо-франко-бельгийских войск под Дюнкерком в начале июня 1940 года.
Накануне вступления немцев в Париж Маклэйн возвращается в Лондон, где возобновляет работу в центральном аппарате британского МИД. В 1944 году его назначают 1-м секретарем английского посольства в Вашингтоне, где он работает до 1948 года, после чего едет в Каир в ранге советника посольства. Все это время он активно снабжает советскую разведку ценной информацией.
В 1950 году Маклэйн получает назначение на должность руководителя отдела США в Форин-офис. В этом качестве ему нередко приходится бывать в Вашингтоне и заниматься согласованиями позиций двух стран в связи с начавшейся войной в Корее, а также по вопросу возможного использования американского атомного оружия для удара по Северной Корее. Полученная в это время от Маклэйна информация имела первостепенное значение для Москвы, которая была в курсе всех планов и намерений США и Англии в отношении КНДР.
Вскоре Маклэйн попал под подозрение, о чем был вовремя предупрежден Кимом Филби, служившим в британской контрразведке (МИ-5). Предупреждение о грозящем аресте побудило Маклэйна искать убежище в Советском Союзе. Вслед за Маклэйном в Москве оказался и Гай Берджесс, сотрудник британской секретной службы (СИС), завербованный советской разведкой с помощью Маклэйна еще в 1935 году. В Англии и США разразился громкий скандал.
В Москве Маклэйн пробыл недолго. Тогдашний глава МГБ С. Д. Игнатьев распорядился «в целях безопасности» отправить Гая Берджесса и Дональда Маклэйна, срочно переименованного в Марка Фрейзера, в закрытый для посещения иностранцев Куйбышев (Самара). Там Маклэйн-Фрейзер и Берджесс оказались в полной изоляции, наедине со своими невеселыми мыслями и появившимися сомнениями. А в это время в западных СМИ фантазировали, будто бы Маклэйн обосновался в роскошном кабинете на Лубянке и консультирует Сталина и Вышинского по вопросам внешней политики.
Чтобы как-то занять внезапно вырванного из привычной среды дипломата-разведчика, Куйбышевское УМГБ трудоустроило Маклэйна, не говорившего по-русски, в местный пединститут преподавателем английского языка. Приезд в 1953 году жены и детей, несомненно, облегчил положение страдавшего от одиночества Маклэйна. Три с лишним года, проведенные в Куйбышеве, были, наверное, самыми тяжелыми в его жизни. Непосредственное знакомство с жизнью советской глубинки лишило его многих иллюзий, а разгоравшаяся тогда в СССР кампания борьбы с «буржуазными космополитами и сионистами» вызывала у выпускника Кембриджа, убежденного интернационалиста Маклэйна недоумение, перераставшее в возмущение. Постепенно он пришел к выводу о персональной ответственности Сталина за творимые в стране преступления и за неприглядную в своей нищете и убогости жизнь советских людей.
Вопросы к Сталину появились у него еще в 1939 году, когда был пописан «пакт Молотова — Риббентропа». Маклэйн был тяжело травмирован соглашением Сталина с Гитлером, которое он приравнивал к предательской «мюнхенской политике» Чемберлена и Даладье[242]. Именно тогда у него и появилась склонность к алкоголю, которым он пытался отогнать тяжелые мысли. Из глубокой депрессии Маклэйна вывело известие о нападении нацистской Германии на СССР 22 июня 1941 года. У него появился мощный стимул к активизации работы на советскую разведку.
Смерть Сталина в марте 1953 года была воспринята Маклэйном с надеждой на перемены к лучшему. Действительно, новое советское руководство взяло курс на реформы, люди начали дышать свободнее. Но в положении самого Маклэйна ничего не менялось. Он по-прежнему томился в куйбышевской ссылке, пытаясь преодолеть депрессию с помощью водки.
Наконец, летом 1955 года ему разрешили обосноваться в Москве, предоставили хорошую квартиру на Большой Дорогомиловской улице, участок в мидовском дачном поселке Чкаловский и даже трудоустроили консультантом в недавно созданный журнал «Международная жизнь», официоз МИД СССР.
Здесь он встретил двух своих будущих друзей — Даниила Меламида и Александра Галкина. С ними, впервые за годы пребывания в Советском Союзе, Маклэйн-Фрейзер получил возможность свободно обсуждать интересующие его вопросы международной и внутренней жизни. В журнале он консультирует редакцию и авторов по английской проблематике, а также пробует перо журналиста-международника под очередным псевдонимом — С. Мадзоевский.
С искренним воодушевлением воспринял Маклэйн XX съезд и развенчание «культа личности» Сталина, которого он считал предателем дела социализма. Он надеялся на развитие процесса десталинизации и демократизации советского режима. Еще в 1951 году, оказавшись в СССР, Маклэйн попытался восстановить свое членство в компартии Великобритании, прерванное по настоянию его кураторов из внешней разведки НКВД. Однако ему этого не позволили, как не позволили вступить в ВКП(б). И только в 1956 году, после XX съезда партии, Марка Петровича Фрейзера приняли в ряды КПСС.
Когда в начале 1961 года Д. Е. Меламид переходил на работу в ИМЭМО, где ему предложили возглавить европейский сектор, он уговорил своего друга последовать за ним, поставив перед Маклэйном амбициозную цель — стать ведущим советским экспертом по вопросам внешней политики Англии. Меламид обещал решить вопрос о переводе с директором ИМЭМО академиком А. А. Арзуманяном. Маклэйну же предстояло убедить «товарищей» из КГБ в необходимости своего перехода в Институт. Последнее слово в решении этого кадрового вопроса принадлежало ЦК КПСС.
2 марта 1961 года Президент АН СССР академик А. Н. Несмеянов обратился в ЦК КПСС с просьбой разрешить зачислить в ИМЭМО английского политэмигранта, члена КПСС с 1956 года «тов. Фрейзера М. П.»
Обращение Президента АН СССР было рассмотрено в Отделе науки и в Международном отделе ЦК, получившими одобрительную визу КГБ.
11 апреля 1961 года член Президиума, секретарь ЦК КПССС Н. А. Мухитдинов и секретарь ЦК КПСС О. В. Куусинен поставили положительную резолюцию на представление руководства двух отделов — «Согласиться»[243].
Дональд Маклэйн. Фото середины 1960-х гг. Из личного архива автора
После завершения всевозможных согласований Марк Петрович Фрейзер 6 июля 1961 года приступил к работе в ИМЭМО. Он сразу же включился в исследования по английской и европейской проблематике, на ходу осваивая русский литературный язык. Поначалу Фрейзер-Маклэйн писал свои работы по-английски, но постепенно перешел на русский. Одновременно с написанием статей, глав и разделов в коллективные труды он работал над диссертацией «Проблемы внешней политики Англии на современном этапе», которую успешно защитил осенью 1969 года.
Ученый совет ИМЭМО счел, что характер и содержание этой фундаментальной работы далеко выходят за рамки, предусмотренные для диссертаций кандидатского уровня. Такого же мнения придерживались и официальные оппоненты. В результате тайного голосования Ученый совет ИМЭМО единогласно присудил Маклэйну ученую степень доктора исторических наук.
Разрешение о принятии М. П. Фрейзера (Д. Маклэйна) на работу в ИМЭМО АН СССР с резолюциями секретарей ЦК КПСС Н.А. Мухитдиноваи О.В. Куусинена. 11 апреля 1961 г. РГАНИ
Здесь я должен сделать небольшое отступление. Помню, на банкете, устроенном по случаю успешной защиты, не ведая тогда о присущей ему слабости, я услужливо попытался предложить Марку Петровичу шотландский виски (большая редкость в то время), но он вежливо отказался. Знающие люди мне тут же шепотом объяснили, что наш диссертант «в завязке». Действительно, обретя в ИМЭМО новый смысл жизни, занявшись любимым делом, Маклэйн нашел в себе силы преодолеть прежнюю зависимость. Он стал убежденным трезвенником, а в последующие годы мог даже позволить себе на банкетах и юбилеях бокал легкого вина, но этим все и ограничивалось.
В 1970 году его диссертация в виде монографии была опубликована в Англии[244], а затем и в СССР[245].
Постепенно Маклэйн расширял тематику своих исследований, занявшись изучением политических аспектов интеграционного процесса в Западной Европе, взаимоотношениями в «треугольнике Лондон — Париж — Бонн», отношениями объединяющейся Западной Европы с США, СССР, Китаем и третьим миром. Он непременный участник многих коллективных работ ИМЭМО по этой проблематике. Его статьи (под псевдонимом С. Мад-зоевский) часто публиковались в журналах «Мировая экономика и международные отношения» и «Международная жизнь». У Маклэйна появились ученики из числа выпускников МГИМО и МГУ, специализировавшиеся по современной Англии.
Его друг и соратник Даниил Ефимович Меламид, переманивший Маклэйна на научную работу, мог быть полностью удовлетворен. К началу 1970-х годов Дональд Маклэйн превратился в ведущего советского политолога-англоведа, одного из самых авторитетных специалистов по проблемам Западной Европы. К его компетентным оценкам и рекомендациями прислушивались и в Международном отделе ЦК КПСС, и в МИД СССР. Аналитические записки Маклэйна направлялись в самые высокие инстанции, включая Л. И. Брежнева и А. А. Громыко.
Еще с конца 1960-х он уверенно предсказывал неизбежное вхождение Англии в ЕЭС, вопреки мнению большинства аналитиков, настаивавших на приоритете для Лондона возглавляемой им ЕАСТ[246] и «особых отношений» с США. Маклэйн активно отстаивал идею формирования в лице Западной Европы нового «центра силы» наряду с США. Уже в начале 1970-х он настоятельно рекомендовал «директивным инстанциям» всерьез отнестись к процессу политической интеграции Западной Европы, отказаться от устаревших представлений о возможности и впредь решать все важные вопросы европейской политики отдельно с Лондоном, Парижем или Бонном, не считаясь с тенденцией к согласованию внешнеполитических курсов в рамках ЕЭС. Он считал необходимым, чтобы советская дипломатия развивала диалог с европейскими институтами в Брюсселе и Страсбурге в перспективе неизбежного, как он полагал, установления официальных отношений между СССР и ЕЭС. Маклэйн был убежденным и последовательным сторонником политики разрядки.
Долгие годы он добивался от руководства КГБ возвращения себе своего подлинного имени и фамилии. В конечном счете его настойчивость возымела действие.
16 июня 1972 года он направляет в Дирекцию ИМЭМО заявление следующего содержания:
19 июня того же года заместитель директора Института Е. М. Примаков издает приказ № 6, в котором говорится: «
Свое 60-летие, тепло отмеченное в Институте в мае 1973 года, Д. Маклэйн встретил под собственным именем.
По представлению ИМЭМО, поддержанному Академией наук СССР, Д. Маклэйн, в связи с 60-летием, был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Это был его второй орден, полученный теперь уже за мирный труд.
Первым (боевое Красное Знамя) он был отмечен в ноябре 1955 года. Учитывая его выдающиеся заслуги перед СССР, единственный орден за 16 лет нелегальной работы на советскую внешнюю разведку казался очевидной несправедливостью. К тому же, наградили его только спустя четыре года после вынужденного приезда в Советский Союз. Сталинский НКВД/МГБ явно не жаловал своих даже самых ценных агентов, ежедневно рисковавших жизнью.
У Маклэйна, видимо, были непростые отношения с КГБ. В тяжелейших условиях 16-летней нелегальной работы он до конца оставался верным своему добровольному выбору, сделанному в юности. Со временем Маклэйн пришел к печальному выводу о расхождении своих коммунистических идеалов с советской действительностью. Как я уже говорил, ответственность за грубое искажение в СССР марксизма, который сам он исповедовал до конца дней, Маклэйн возлагал сначала на Сталина, а потом на «клуб старых джентльменов», как он называл брежневское Политбюро. Маклэйн с надеждой встретил XX съезд партии, а потом болезненно переживал крушение своих надежд на обновление социализма, на его «очеловечивание».
Оказавшись в СССР, он никогда не скрывал своих взглядов и сомнений как в отношении хрущевского волюнтаризма, так и брежневского застоя. Он не раз поднимал свой голос в защиту инакомыслящих, подвергавшихся преследованиям КГБ. Особое негодование Маклэйна вызывала карательная психиатрия в борьбе с инакомыслием, практиковавшаяся с приходом в 1967 году в КГБ Юрия Адропова.
Когда 29 мая 1970 года в Обнинске был арестован, а затем помещен в калужскую психиатрическую больницу известный диссидент, биолог Жорес Медведев, Маклэйн, лично знавший обоих братьев Медведевых-Жореса и Роя, обратился с личным письмом к председателю КГБ Андропову, указав ему на недопустимость подобных действий в отношении честного, искреннего и, безусловно, психически здорового человека.
Действия калужских чекистов, по убеждению Маклэйна, роняли престиж Советского Союза за рубежом, в частности среди друзей СССР. Это мнение нашло подтверждение уже через несколько дней, когда в мире развернулась широкая кампания протеста в связи с «делом Жореса Медведева». Через две недели власти вынуждены были освободить Медведева из психбольницы[249].
В январе 1972 года Маклэйн выступил с письмом в защиту осужденного на семь лет лагерей и пять лет ссылки правозащитника Владимира Буковского, протестовавшего против использования психиатрии для подавления диссидентского движения[250]. Это письмо, как и предыдущее, было адресовано Юрию Андропову.
Маклэйн и впоследствии выступал в защиту тех, кого, как он считал, несправедливо преследуют. Он открыто возмущался позорной практикой лишения советского гражданства неугодных режиму лиц — Солженицына, Ростроповича, Вишневской и других, а также ссылкой академика А. Д. Сахарова в Горький.
Принципиальная позиция заслуженного ветерана советской разведки в вопросе борьбы с инакомыслием не могла не раздражать Пятое («идеологическое») управление КГБ, занимавшееся политическим сыском. При этом Маклэйна глубоко уважали профессионалы из внешней разведки.
Из воспоминаний Джорджа Блейка:
Растущее беспокойство у Маклэйна, начиная с 1976 года, вызывали действия советского руководства, подрывавшие едва достигнутую, неустойчивую еще разрядку международной напряженности. Развертывание ядерных ракет средней дальности в европейской части СССР вскоре после подписания Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, вмешательство в вооруженные конфликты на Африканском континенте (Ангола, Мозамбик, Эфиопия и др.), интервенция в Афганистане, усиление давления на восточноевропейских союзников в связи с политическим кризисом в Польше, ужесточившиеся идеологические нападки КПСС на «еврокоммунизм» — все это глубоко травмировало Маклэйна, продолжавшего свято верить в дело социализма.
Из воспоминаний друга Маклэйна, Джорджа Блейка:
Вспоминаю один случай его принципиальности.
В 1970-е годы существовала обязательная для всех членов КПСС подписка на партийную периодику. Маклэйн выписывал много газет и журналов, но категорически отказывался от навязываемого ему журнала «Коммунист». Мотивируя свой отказ, он сказал: «Я с удовольствием подпишусь на этот журнал, но не раньше, чем он поднимет свой низкий уровень».
Коллегам из ИМЭМО Маклэйн запомнился как человек не только демократических убеждений, но и не менее демократичных привычек. Заядлый курильщик, он имел возможность получать недоступные советским людям «Мальборо» или «Кэмел», но признавал только «Дымок» и «Приму», крепчайший табак которых отпугивал все живое.
До переезда Института в 1978 году из района ВДНХ на Профсоюзную улицу обедать он ходил не в соседний ресторан «Золотой колос», как многие доктора наук, а в расположенную рядом с ИМЭМО пельменную, которую не всякий младший научный сотрудник рисковал посещать даже будучи очень голодным. Запивая съеденные там пельмени горячим напитком под названием «кофе с молоком», он окунал в стакан кусочки булочки с джемом и мучной посыпкой. Маклэйн был одинаково вежлив и приветлив с академиком и аспирантом.
В середине 1970-х у него появились первые признаки онкологического заболевания (рак простаты). Время от времени он ложился в больницу, где проходил курсы лечения. Врачи сумели замедлить течение болезни, подарив Маклэйну еще семь лет жизни. Все эти годы он продолжал интенсивно работать.
В это же время он старался устроить будущее своих детей. Отчетливо сознавая, что доживать ему придется в полном одиночестве, Маклэйн добивался для двоих сыновей и дочери, а также любимой внучки, в которой души не чаял (все они были советскими гражданами) разрешения на выезд из СССР. В конечном счете ему это удалось. На родину в США вернулась и жена Маклэйна, Мелинда. Теперь он мог считать, что выполнил свой последний долг перед семьей.
Вспоминает Джордж Блейк:
Помню, где-то в самом конце 1970-х в доме моего друга Джорджа Блейка мы отмечали Рождество. Пришел и один из сыновей Маклэйна, готовившийся к отъезду из СССР. В разговоре я не удержался, заметив, что его отцу без семьи будет здесь совсем одиноко. Тогда я еще не знал, что отъезд инициировал сам Дональд. В противном случае воздержался бы. В ответ услышал: «Но ведь наш отец не думал о семье, когда выбирал свою судьбу». Возразить на это мне было нечего…
В конце августа 1982 года Маклэйн отправился в путешествие по Волге на теплоходе «Климент Ворошилов», однако внезапное обострение болезни вынудило его прервать поездку. Он был эвакуирован с теплохода, доставлен в Москву и госпитализирован в Кремлевскую больницу, откуда будет еще ненадолго выходить, а потом опять туда возвращаться.
Из воспоминаний Джорджа Блейка о последних днях Маклэйна:
После похорон, организованных Институтом, где он проработал без малого двадцать два года, прах Маклэйна был доставлен для захоронения в семейную усыпальницу в одном из пригородов Лондона.
Через несколько дней после его смерти лондонская «Санди таймс» поместила на своих страницах последнее (и единственное) интервью Маклэйна, которое он дал иностранному журналисту после 1952 года. Поводом к этому интервью, в частности, стал арест КГБ в апреле 1982 года двух молодых научных сотрудников ИМЭМО — Андрея Фадина и Павла Кудюкина, обвиненных в антисоветской деятельности.
Перед лицом надвигавшейся смерти Дональд Маклэйн обратился к Юрию Андропову, к тому времени занявшему пост Генерального секретаря ЦК КПСС, с публичным призывом прекратить «дело Фадина — Кудюкина» и освободить этих двух идеалистов, мечтавших, как и он, Маклэйн, о «социализме с человеческим лицом». По всей видимости, у старого коммуниста были какие-то надежды на «просвещенность» Андропова, выгодно отличавшегося от своих коллег по Политбюро.
Трудно сказать, что именно повлияло на Андропова — призыв ветерана советской разведки или какие-то другие соображения, — но оба молодых человека были освобождены, а их «дело» прекращено.
Фрагмент «Личного дела» Д. Маклэйна. Архив ИМЭМО РАН
Маклэйн умер убежденным коммунистом-интернационалистом, о чем свидетельствуют записи, сделанные им за два года до смерти, весной 1981 года. В этих предсмертных «соображениях» откровенно выражено не только жизненное кредо Маклэйна, но и его вера в дело социализма, на обновление которого он надеялся до последней минуты[256].
Из предсмертных записей Д. Маклэйна:
К сожалению, Дональду Маклэйну не суждено было дожить до точно предсказанной им горбачевской перестройки. К счастью, ему не довелось увидеть и последующее крушение его заветной мечты о социализме «с человеческим лицом». Судьба уберегла его от этого страшного удара.
«Я не представляю, как бы он это перенес, — сказал по этому поводу Дж. Блейк, — хотя, наверное, перенес бы, так как был очень мужественным и к тому же философски мыслящим человеком. И все же я думаю, что по ходу событий, так как они развивались, он понял бы, что действительно эту систему нельзя было реформировать. По моему личному мнению, в том самом “клубе старых джентльменов", как называл Дональд брежневское Политбюро, это прекрасно понимали, и поэтому ничего не меняли, ничего не трогали»[257].
В секторе международно-политических проблем Западной Европы ИМЭМО, где я работал много лет, меня окружали очень интересные люди. О Дональде Маклэйне я рассказал выше. Но это был не единственный знаменитый советский разведчик, с которым я познакомился в ИМЭМО.
16 сентября 1974 года в нашем секторе появился новый научный сотрудник. Его звали Георгий Иванович Бехтер. Под этим именем в Советском Союзе с конца 1966 года проживал Джордж Блейк[258].
Сын британского подданного и голландки, Джордж Бихар (фамилию Блейк он взял только в 1943 году) родился в Роттердаме 11 ноября 1922 года. Свое имя он получил в честь правившего тогда Британией короля Георга V. Отец будущего разведчика, получивший тяжелые отравления газами во время Первой мировой войны, умер рано, и воспитанием мальчика занималась мать. Несколько лет он провел у своего дяди в Египте, откуда вернулся перед началом Второй мировой войны.
В период немецкой оккупации Голландии Джордж вступил в движение Сопротивления, где выполнял функции связного между отдельными его группами и распространял листовки патриотического содержания.
В 1942 году его арестовали оккупационные власти, но он сумел освободиться. Через Францию и Испанию бежал в Гибралтар, а оттуда перебрался в Англию, куда успели уехать его мать и сестры. В Англии Джордж поступил на службу в королевский военно-морской флот. Поначалу его определили в подводные диверсанты, но затем по состоянию здоровья перевели на надводный корабль. Тогда он получил звание старшего лейтенанта и обрел новую фамилию — Блейк.
Ближе к концу войны, с учетом его языковых возможностей (помимо английского — голландский, немецкий, французский и отчасти арабский языки), Джорджа принимают на службу в разведку. Он готовит агентов для заброски на территорию Франции, а после открытия Второго фронта его направляют в Голландию, а затем в британскую зону оккупированной Германии. В 1948 году Блейк получает назначение в Южную Корею под видом британского вице-консула в Сеуле. В действительности он возглавляет там резидентуру “Secret Intelligence Service" (СИС).
В ходе Корейской войны Блейк оказался в руках северных корейцев, временно захвативших Сеул. Несмотря на дипломатический статус, его поместили в лагерь военнопленных. Там он познакомился с марксистской литературой (другой литературы в лагере не было), внимательно изучил «Капитал» и труды Ленина, обнаружив много общего между марксизмом и христианством, которым увлекался с юных лет, когда мечтал стать пастором. Как вспоминал Джордж, самое тяжелое впечатление на него производили бомбардировки американской авиацией беззащитных корейских деревень, приводившие к массовой гибели гражданского населения. В 1951 году он добровольно предложил свои услуги советской разведке, раскрыв принадлежность к СИС, о чем ни корейские, ни советские органы безопасности не догадывались.
Вернувшись в 1953 году в Англию, Блейк успешно прошел проверку и возобновил работу в МИ-6. От него в Москву начинает поступать ценная информация о работе западных разведок против СССР. Самым крупным достижением советского разведчика стало заблаговременное раскрытие им планов СИС и ЦРУ в Западном Берлине, где в 1954 году был прорыт полукилометровый тоннель к подземному кабелю, соединявшему Восточный Берлин и Москву, что должно было позволить получать совершенно секретную информацию.
Подключение англо-американских спецслужб к этому секретному каналу телефонной связи оказалось бессмысленным, так как советские связисты имели достаточно времени, чтобы наладить связь в обход кабеля, прослушивавшегося СИС и ЦРУ В 1956 году шпионский лаз был официально «обнаружен» советскими военными связистами, после чего разразился международный скандал. Американская и британская разведки еще в течение пяти лет, до самого ареста Блейка, не знали, что их хитроумная задумка с тоннелем стала известна КГБ еще на стадии ее разработки. В действительности в течение всего периода прослушивания СИС и ЦРУ получали дезинформацию.
Блейк был арестован 12 апреля 1961 года (в день космического полета Юрия Гагарина), когда находился в командировке в Бейруте. Неожиданно, под каким-то предлогом, его срочно вызвали в Лондон. Почуяв опасность, Блейк, как он сам рассказывал, срочно связался со своим связным из внешней разведки КГБ и поделился опасениями, а в ответ услышал успокоительные заверения: оснований для беспокойства нет, и он может ехать в Лондон.
Интуиция не обманула Блейка. В Лондоне он был арестован. Его раскрытие, как это обычно случается с разведчиками, стало результатом предательства. На него «навел» бежавший в 1960 году в США подполковник польской разведки М. Голеневский, до этого сотрудничавший с КГБ и ГРУ и кое-что знавший об истории с берлинским тоннелем.
Британская контрразведка (МИ-5) с помощью коллег из ЦРУ довольно быстро «вычислила» Блейка. Он был осужден и приговорен к 42 годам заключения, которые отбывал в лондонской тюрьме Уормвуд-Скрабс. Проведя в заключении пять лет, осенью 1966 года Блейк сумел организовать свой побег и перебрался в СССР[259].
В Англии остались трое его малолетних сыновей. Жена, как и Блейк, работавшая в МИ-6, развелась с ним и вторично вышла замуж, на что Джордж ее благословил. И сам он в Москве обретет вторую семью — жену Иду и сына Мишу. Они станут его надежной опорой в новой жизни. Когда его «английские» сыновья вырастут, они восстановят связи с отцом и будут регулярно приезжать к нему — сначала одни, а потом со своими семьями. В Москве нередко бывали также его мать и сестры.
Заслуги Блейка перед Советским Союзом были отмечены орденами Ленина, (боевого) Красного Знамени и другими государственными наградами. Впоследствии он даже получил звание полковника Службы внешней разведки России.
На исходе 1966 года началась новая, теперь уже московская, жизнь Джорджа Блейка, превратившегося в Георгия Ивановича Бехтера. Специальным указом Президиума Верховного Совета СССР ему было дано советское гражданство.
Из опубликованных воспоминаний Дж. Блейка:
Надо сказать, Блейк с самого начала сделал единственно правильный в его новом положении выбор — постараться интегрироваться в советской действительности, несмотря на все ее неприглядные, особенно для иностранца, стороны. В отличие от подавляющего большинства коллег из числа иностранцев, работавших на советскую разведку, так и не сумевших найти себя в СССР, ему это удалось в полной мере. Огромный запас жизнелюбия и оптимизма, широкие взгляды на жизнь, чуждые доктринерства, максимализма и нетерпимости, наконец, добрый нрав и расположение к людям — все это позволило Георгию Ивановичу не только выжить в суровом советском «климате», но и стать полноценным гражданином своей новой родины[261].
В значительной степени, по признанию самого Блейка, этому способствовал его приход в ИМЭМО, где он обрел новую профессию — исследователя современных международных отношений.
Вспоминает Джордж Блейк:
19 сентября 1974 года исполнявший тогда обязанности директора ИМЭМО Е. М. Примаков подписал приказ, гласивший:
Так случайно получилось, что я стал первым, кого он встретил в свой первый рабочий день. Наш европейский сектор, входивший в Отдел международных отношений, располагался тогда на четвертом этаже гостиничного здания на 2-й Ярославской улице, недалеко от станции метро «ВДНХ».
Я сидел за столом, что-то читал. Двух моих соседей по комнате — Даниила Ефимовича Меламида, нашего шефа, и Дональда Дональдовича Маклэйна — в комнате не было. Они пока не пришли.
В дверь постучали, и я увидел на пороге человека средних лет, небольшого роста, с короткой бородкой и усами. По элегантному, хотя и скромному костюму, по всему его облику, я сразу распознал в нем иностранца. Он поздоровался и спросил профессора Меламида. Сильный акцент подтвердил мое предположение, что это
Я ответил, что Меламид скоро будет, и предложил гостю подождать нашего заведующего. Посетитель присел на стул, и я поинтересовался, не пришел ли он взять интервью у Меламида, что иногда случалось.
— Нет, — сказал он. — Я ваш новый сотрудник, меня зовут Георгий Иванович Бехтер.
Я, в свою очередь, представился ему.
В ожидании Меламида мы разговорились о том, о сем — о наступившем в Москве «бабьем лете», о кинопремьерах, литературных новинках и т. д.
Минут через двадцать подошел Маклэйн. Они приветствовали друг друга по-английски, а потом перешли на русский. Вскоре пришел и Меламид. Я оставил их втроем и вышел по своим делам.
Через день (в Институт мы приходили три раза в неделю — в понедельник, среду и пятницу, а вторник и четверг у нас считались «библиотечными днями») сотрудники сектора собрались для общего знакомства с новым коллегой. Тогда-то и стало ясно, что наши ряды пополнились «Джеймсом Бондом» — только реальным, а не киношным. Еще в 1970 году «Известия» поведали своим читателям о поистине фантастической жизни советского разведчика-нелегала Джорджа Блейка. Менее всего мог я тогда предположить, что через четыре года судьба сведет нас в стенах ИМЭМО АН СССР.
Не знаю, как получилось, что мы с ним сразу же подружились, стали встречаться семьями, отмечать дни рождения, гостить у него на даче в Кратово… Наша дружба продолжалась почти пятьдесят лет, вплоть до его ухода из жизни 26 декабря 2022 года.
Но вернемся к работе Джорджа в ИМЭМО.
В нашем секторе на него была возложено изучение политики Европейского сообщества и его отдельных государств-членов на Ближнем Востоке, исследование их подходов к мирному урегулированию застарелого ближневосточного конфликта, включая возможности решения палестинской проблемы.
Блейк сумел существенно углубить наши тогдашние представления о ближневосточном конфликте. Советские исследователи всегда смотрели на эту проблему исключительно через призму противостояния «прогрессивного», казавшегося однородным, арабского национально-освободительного движении, «империалистическим силам реакции» и их союзнику — сионизму. Блейк впервые поставил вопрос о центробежных тенденциях в неоднородном арабском мире, о глубоких, порой неразрешимых противоречиях между арабскими государствами, не позволяющих им единым фронтом выступать против «заклятого врага» — Израиля.
Задолго до ирано-иракской войны он обращал внимание на необходимость учета конфессиональных различий в суннито-шиитском арабо-исламском мире, приобретавших все более острый характер. В отличие от многих своих советских коллег-международников Блейк не рассматривал как единое целое политику США и Израиля на Ближнем Востоке, указывая на имеющиеся несовпадения их интересов.
С первого дня советского военного вмешательства в Афганистане он, ссылаясь, в частности, на плачевный британский опыт, не одобрял эту акцию, предупреждая о ее пагубных последствиях. Разумеется, в открытой печати в те годы нельзя было свободно излагать такую точку зрения, но в закрытых материалах, адресованных в «инстанции», Блейк, как и некоторые другие, наиболее смелые политологи ИМЭМО, в той или иной форме высказывал свои предостережения.
В скором времени Блейк стал одним из ведущих экспертов ИМЭМО по ближневосточным делам. Проблема была лишь с публикацией его статей и других материалов. Редакторы застойных лет часто вставали в тупик от его непривычно свободной, «безклассовой» манеры изложения своих мыслей, часто не совпадавших с установками советской пропаганды. Русским языком Блейк овладел, но вот «птичий язык» советской печати оказался ему не по силам.
Вот что говорит о своей тогдашней работе сам Блейк:
Помню первоначальное смущение бывалого разведчика в связи с предстоявшей ему новой, неведомой для него работой, его попытки казаться незаметным в нашей среде.
Его старания успеха не имели, и дело было не только в сильном акценте, с которым новообращенный научный сотрудник Георгий Иванович Бехтер говорил по-русски. В еще большей степени его выдавала голландско-британская школа воспитания, присущие ему такт, вежливость, предупредительность, неизменная доброжелательность ко всем без исключения, наконец, мягкость в самых ожесточенных спорах, постоянно возникавших в нашей, считающейся интеллигентной, среде, где тем не менее не всегда выбирали выражения.
За мягкостью и обходительностью Блейка скрывался мужественный, стойкий характер, проявлявшийся в самые неожиданные моменты. Вот один пример.
Однажды к Рождеству он, как обычно, приготовил свой фирменный
Блейка отличало и забытое у нас рыцарское отношение к женщине, что, разумеется, снискало ему единодушную симпатию (если не сказать больше) многочисленных сотрудниц ИМЭМО. Одним словом, он быстро и органично вписался в наш коллектив. Вписался до такой степени, что профорг отдела доверил Блейку «святая святых» — распределение продовольственных заказов. Поистине что-то сюрреалистичное было в том, как еженедельно озабоченный
Сам крайне редко бравший заказы, Джордж мужественно нес свою нелегкую вахту до того, думаю, счастливого для него дня, когда новый профорг, осознав с нашей помощью всю нелепость подобной ситуации, освободил Блейка от этой повинности.
Но она немедленно была заменена другой — распространением среди сотрудников лотерейных билетов и марок ДОСААФ, Красного Креста и других общественных организаций (каждый советский человек обязан был нести какую-то «общественную нагрузку»). Как правило, наши люди неохотно реагировали на эти регулярные поборы. Когда Георгий Иванович с очками на лбу, держа в руках конверт с марками и ведомость, начинал ритуальный обход по комнатам, некоторые пытались уклониться от встречи с ним и исчезали при его появлении в коридоре. А у Блейка был план с отчетностью по реализации билетов и марок. Помню, он возвращался после обхода в нашу с ним комнату, садился за стол и, тяжело вздохнув, пересчитывал собранные скудные средства, а потом доставал бумажник и восполнял недостающую сумму до планового показателя. И это было ежемесячно. Одним словом, честь быть членом профбюро обходилась ему в копеечку…
Впрочем, Георгий Иванович никогда не роптал. Думаю даже, что он совершенно искренне хотел разделить нашу жизнь во всех ее проявлениях. В те времена в отделе часто отмечали разные события — защиты диссертаций, юбилеи, День Победы… А перед Новым годом мы дружно просили Георгия Ивановича приготовить глинтвейн на тридцать, а то и на все сорок человек. Он никогда не отказывался и очень ответственно подходил к этому делу. В его распоряжение из институтской столовой предоставлялось эмалированное ведро литров на десять-двенадцать, куда в нужном объеме заливалось дешевое алжирское вино, высыпались сопутствующие ингредиенты — сахар, гвоздика и др. В ведро опускался огромный кипятильник, и Георгий Иванович внимательно следил за процессом, периодически помешивая готовящийся напиток. Приготовленный им глинтвейн был украшением новогоднего стола.
Случались с ним и забавные истории. Когда наш Институт еще располагался в районе ВДНХ, Георгий Иванович всегда приезжал на работу в черной «Волге», подаренной ему КГБ. Неожиданно для себя он стал мишенью для проживавших в расположенных вокруг гостиницах «Ярославская» и «Золотой колос» гостей из «солнечной Грузии». Эти люди поджидали его у входа в Институт и настойчиво предлагали продать «Волгу» за любые деньги. На Кавказе, как нигде в СССР, черная «Волга» свидетельствовала об особом статусе ее владельца.
В конце концов, уставший от назойливых покупателей Блейк стал оставлять машину на значительном расстоянии от Института, делая вид, что приехал на метро. А когда ИМЭМО в 1978 году перебрался на Профсоюзную улицу, Георгию Ивановичу стало удобнее добираться туда по прямой линии метро. Впрочем, «гостей столицы» в неизменных кепках-блинах (как в фильме «Кавказская пленница» или в «Мимино») на Профсоюзной никто не встречал. В этом районе не было гостиниц.
Другой случай. Однажды он пришел на работу сильно озабоченный, чего никогда не было. Я спросил, в чем дело, и он смущенно признался, что по пути от станции метро его обобрала цыганка. Она его буквально заговорила (или загипнотизировала?) до такой степени, что он и не успел понять, как расстался с наличностью. Я попытался пошутить, что в спецслужбах должны бы обратить внимание на «цыганский ресурс».
В своем кругу мы, иной раз, позволяли себе крамольные высказывания. Помню, однажды, когда мы увлеклись, я, повернувшись к стене, постучал по электрической розетке и сказал: «Товарищ майор, это шутка». Надо было видеть реакцию обычно сдержанного Блейка. Он буквально зашелся в смехе, а потом нередко с улыбкой показывал глазами на розетку, когда разговор приобретал излишне откровенный характер.
Так или иначе, но приход в ИМЭМО, безусловно, был благом для Блейка, обретшего новых друзей в новой для него среде. Вот что он сам говорил об этом:
Важно отметить одно обстоятельство. Придерживаясь коммунистических взглядов, Блейк так и не вступил в КПСС, что ему неоднократно предлагали. Дело в том, что «развитой социализм», построенный в СССР, мало соответствовал его представлениям о коммунизме. И уж тем более после 1991 года Блейку было не по пути с КПРФ с ее приверженностью сталинизму и национализму, прикрываемым патриотической риторикой. До конца жизни Блейк оставался беспартийным, широко мыслящим коммунистом-интернационалистом, с горечью констатировавшим, что мечта о царстве справедливости, равенства, мира и всеобщего братства потерпела крах. И главную причину этого он видел в несовершенстве самого человека, несоответствии его нравственного уровня высоким идеалам коммунизма, которые, к тому же, были грубо извращены практиками «коммунистического строительства».
Джордж Блейк (Г. И. Бехтер). Фото середины 1980-х гг. Из личного архива автора
В 1988 году Блейк перешел на работу в Центр международной безопасности, которым руководил доктор исторических наук, а впоследствии академик Алексей Георгиевич Арбатов. Здесь он начал заниматься новой проблематикой, одновременно помогая в научном редактировании проводимых в Центре исследований, переводившихся на английский язык.
Мягкий, доброжелательный характер Георгия Ивановича снискал ему искреннее расположение научных сотрудников ИМЭМО. В свой день рождения (11 ноября) он всегда возвращался домой с букетами цветов, подаренных друзьями и коллегами. Его юбилеи (60, 70 и 80 лет) всегда тепло отмечались в научном коллективе Института.
Из приказа директора ИМЭМО академика Н. А. Симонии от 11 ноября 2002 г. в связи с 80-летием Г. И. Бехтера (Блейка):
<…> «За время работы в ИМЭМО он внес серьезный оригинальный вклад в научную деятельность Института, являясь крупным специалистом-международником. Георгий Иванович принял активное участие в подготовке и написании многочисленных научных трудов, аналитических записок, в выполнении программ Президиума Академии наук.
С 1988 г. и по настоящее время Г. И. Бехтер плодотворно трудится в Центре международной безопасности и является высококвалифицированным специалистом по проблемам региональной безопасности. Он автор ряда глав в Ежегоднике ИМЭМО “Разоружение и безопасность" и редактор этого издания на английском языке. Им проведен большой объем работ в связи с другими публикациями Центра на английском языке. Г. И. Бехтер является активным участником русского издания Ежегодника СИПРИ “Вооружения, разоружение и международная безопасность".
Обширные знания и работоспособность, интеллигентность, доброта и отзывчивость сделали Георгия Ивановича одним из наиболее уважаемых и любимых сотрудников нашего коллектива. <…>»[266]
В день 80-летия Блейка его коллега, институтский поэт Вадик Владимиров, посвятил ему небольшую поэму, в которой есть такие строки:
Вспоминаются еще два случая, связанные с его днем рождения.
11 ноября 1982 года в Отделе готовились отметить 60-летие Георгия Ивановича. Но накануне умер «дорогой товарищ Леонид Ильич Брежнев», и в стране был объявлен общенациональный траур. Соответственно, подготовленный служебный банкет был отменен, а закупленные продукты распределили между сотрудниками.
Джордж, разумеется, не был готов к такому повороту. Более того, у себя дома в тот день он намеревался принять нескольких своих друзей. Все уже было готово к вечернему приему, оставалось только сервировать стол. Джордж решил, что праздновать в этот траурный для советских трудящихся день не подобает, но мы его сумели убедить, что если очень хочется (а нам очень хотелось), то можно отметить его шестидесятилетие, так сказать, конспиративно, что мы и осуществили. Разумеется, в тот вечер за столом говорили не только о юбиляре, но и о новом генсеке — Юрии Андропове. Джордж был единственным из нас, кто встречался с Андроповым. Он отметил его просвещенность и интеллект — редкие качества для «клуба пожилых джентльменов», как называл брежневское Политбюро Дональд Маклэйн.
А другой случай связан с присутствием на дне рождения Джорджа его мамы. Было это ближе к середине 1980-х годов. «Мутер», как называла ее Ида, жена Георгия Ивановича, в очередной раз приехала в Москву проведать любимого сына. Она уже разменяла девятый десяток, но выглядела лет на двадцать моложе — ухоженная, изысканно одетая, в украшениях, на каблуках и в вечернем макияже. Она с интересом рассматривала новых друзей Джорджа, принимая активное участие в общем разговоре. Застолье затянулось, затем перешло в танцы. Между тем часы показывали уже начало второго ночи. Мы, по привычке, и не думали расходиться. Иной раз наши шумные вечеринки затягивались и до трех часов.
Воспользовавшись паузой, «Мутер» пригласила гостей к столу и, взяв бокал, отчетливо произнесла: «Дорогой Джордж, тебе не жаль, что твой день рождения подошел к концу?» Даже те, кто не знал английского, тут же протрезвели и потянулись к выходу, выказывая хозяевам благодарность за гостеприимство.
Свой 90-летний юбилей Блейк тоже отметил в кругу коллег по Институту. Поздравить его приехал и Евгений Максимович Примаков, подаривший юбиляру восточный кинжал ручной работы.
К тому времени Георгий Иванович уже полностью ослеп, но пытался продолжать работать с помощью своей невестки Нины, читавшей ему нужные тексты и записывавшей его мысли.
На даче у Блейка. Июль 2012 г. Из личного архива автора
И в этот последний период жизни он сохранял присущее ему мужество, которое проявлял всегда и везде — и в голландском Сопротивлении, и на службе в королевских ВМС Великобритании в военные годы, и когда работал как двойной агент на советскую внешнюю разведку, и после ареста, когда ему предлагали смягчить наказание. Достаточно было сказать, что в Северной Корее он подвергался физическому и психологическому воздействию. Блейк не пошел на предложенную сделку, чем обрек себя на невиданный тюремный срок — 42 года. Мужество не оставило его и в тюрьме Уормвуд-Скрабс, где он занимался йогой, совершенствовал арабский язык и готовил побег.
25 декабря 2022 года я позвонил ему, чтобы поздравить с Рождеством. В этот раз он показался мне совсем слабым, хотя, как обычно, проявил интерес к моим делам, справился о дочерях и внуках. А утром 26-го раздался звонок от Илюши, его внука, который сообщил, что ночью дедушки не стало. «Вы были последним, кто с ним разговаривал по телефону», — добавил Илюша. Он умер ночью от остановки сердца.
Похороны Блейка взяла на себя Служба внешней разведки. На прощание с ним пришел директор СВР С. Е. Нарышкин. Из-за бушевавшей тогда в Москве короновирусной пандемии число присутствующих на траурной церемонии было ограничено. От ИМЭМО было три человека — директор Института, член-корреспондент РАН Федор Войтоловский, академик Владимир Барановский и я. Похоронили Георгия Ивановича на Аллее героев Троекуровского кладбища. Менее чем через год здесь же упокоилась и его супруга — Ида Михайловна Карева.
Архив внешней политики Российской империи (далее — АВПРИ. -
Полный текст инструкций и других сопроводительных документов, данных маркизу де Ла Шетарди, см.: Recueil des instructions donnees aux ambassadeurs et ministres de France depuis les traites de Westphaliejusqu’a la Revolution francaise. Paris, 1890. Vol. 8. P. 341–353.
АВПРИ. Ф. 93/1. Сношения России с Францией. 1741 г. Д. 10.
АВПРИ. Ф. 93/1. Сношения России с Францией. 1741 г. Л. 210–212.
См.: Маркиз де Ла Шетарди в России 1740–1742 годов: Перевод рукописных депеш французского посольства в Петербурге / Изд. с примеч. и доп. П. Пекарский. СПб., 1862.
Archives des Affaires Etrangeres (далее — AAE. —
Ibid. Fol. 198.
См.:
ААЕ. Correspondance politique. Russie. 1741. Vol. 37. Fol. 415;
ААЕ. Correspondance politique. Russie. 1741. Vol. 38. Fol. 191.
Ibid. Fol. 7.
Ibid. Fol. 274.
Цит. по:
Инструкция министра иностранных дел Амело от 15 января 1742 г.: Recueil des instructions… Vol. 8. P. 369–373.
Ibid.
Из перехваченной русскими агентами секретной инструкции Людовика XV французскому посланнику в Константинополе Кастеллану. См.:
Маркиз де Ла Шетарди в России 1740–1742 годов. С. XVI–XVII.
Министерские инструкции и письма, адресованные шевалье д’Алиону, см.: Recueil des instructions… Vol. 8. P. 383–403.
АВПРИ. Ф. 93/1. Сношения России с Францией. 1743 г. Д. 3. Л. 31.
Текст основной и дополнительной инструкции для Шетарди см.: Recueil des instructions… Vol. 8. P. 409–426.
Реляция от 14 ноября 1743 г. // АВПРИ. Ф. 93/1. Сношения России с Францией. 1743 г. Д.3. Л. 440 об.
См.: Recueil des instructions… Vol. 8. P. 427.
Донесение от 28 декабря 1743 г. // Recueil des instructions… Vol. 8. P. 427.
ААЕ. Coirespondance politique. Russie. 1744. Vol. 44. Fol. 17 recto verso.
О нем см.:
АВПРИ. Ф. Секретнейшие дела (перлюстрации). Оп. 6/1. 1742 г. Д. 1. Л. 167–172 об.
Там же. 1744 г. Д. 20. Л. 1–8 об.
Оригинал «Записки» сохранился в Архиве МИД Франции. См.: ААЕ. Correspondance politique. Russie.1744. Vol. 44. Fol. 39–40 recto verso. Копию «Записки» см.: АВПРИ. Ф. 93/1. Сношения России с Францией. 1744 г. Д.2.Л. 83-84об.
Цит. по:
АВПРИ. Ф. 93/1. Сношения России с Францией. 1744 г. Д. 2. Л. 90–93 об.
Там же. Л.81.
ААЕ. Coirespondance politique. Russie.1744. Vol. 44. Fol. 38.
Реляция Гросса от 16/5 апреля 1744 г. // АВПРИ. Ф. 93/1. Сношения России с Францией. 1744 г. Д. 3. Л. 148.
Реляция Кантемира от 27/16 февраля 1744 г. // Там же. Л. 65–65 об.
Реляция Гросса от 19/8 июля 1744 г. // Там же. Л. 414–414 об.
Цит. по:
См. донесения Гросса от 1 октября / 20 сентября и 22/11 октября 1744 г. // АВПРИ. Ф. 93/1. Сношения России с Францией. 1744 г. Д. 3. Л. 522, 543 об.
Архив внешней политики Российской империи (далее — АВПРИ. -
Там же. Л. 469.
Прошение штабс-капитана Я. Н. Толстого на имя Николая I сохранилось в Российском государственном военно-историческом архиве в фонде Дежурного генерала Главного штаба // РГВИА. Ф. 36. Оп. 4. Д. 562. Л. 1–2 об.
Там же. Л. 3–4 об. К прошению была приложена объяснительная записка Я. Н. Толстого // Там же. Л. 5–6 об.
АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1826 г. Д. 9152. Л. 286 об. Поццо ди Борго — Нессельроде, 24 октября / 5 ноября 1826 г.
РГВИА. Ф. 345. Оп. 81 (1826). Д. 167. Л. 14 об.
АВПРИ. Ф. Канцелярия. 1826 г. Д. 9153. Л. 261–261 об. Нессельроде — Поццо ди Борго, 20 декабря 1826 г.
Отдельные материалы негласного полицейского наблюдения за Я.Н. Толстым на протяжении 1826–1829 гг. сохранились в Национальном архиве Франции // Archives Nationales. F7/6689/27.
Из аттестации и послужного списка Я. Н. Толстого, составленных 6 сентября 1826 г. генерал-майором Потаповым, Дежурным генералом Главного штаба Е.В. // РГВИА. Ф. 345. Оп. 81 (1826). Д. 167. Л. 9 об.
Петербургский педагогический институт (1804–1816 гг.) готовил профессоров и преподавателей для высших и средних учебных заведений всех ведомств. В 1816 г. он был преобразован в Главный педагогический институт, на базе которого в 1819 г. были созданы Санкт-Петербургский университет и Учительский институт.
РГВИА. Ф. 345. Оп. 81 (1826). Д. 167. Л. 10.
См.:
РГВИА. Ф. 36. Оп. 1.Д. 1361.
Подробно об этом см.:
Он и в дальнейшем, когда, выйдя в отставку, лишится денежных поступлений из России, неоднократно будет издавать во Франции на собственные средства брошюры и книги в защиту России, ее политики и культуры.
Quelques pages sur l’ Antologie russe pour servir de reponse a une critique de cet ouvrage, inseree dans le «Journal de Paris». Paris, 1824.
Среди бумаг из личного архива Я.Н. Толстого, хранящегося в Отделе рукописей Национальной библиотеки в Париже, сохранилось официальное извещение о его избрании в Географическое общество, подписанное президентом общества Эдмоном-Франсуа Жома-ром // Bibliotheque Nationale de France. Nouvelles Acquisitions Franqaises. № 16603 (далее — BNF. NAF. №.-
Письмо от 5 (17) ноября 1823 г. // Сын Отечества. № XLIV, 29 декабря 1823. С. 243–259.
«В 1825–1826 гг.,-писал авторитетный пушкинист П.Е. Щеголев, — Пушкин совершил переход от вольномыслия своей молодости к освященным традициями теориям отечественного патриотизма. В этом патриотизме не без напряжения, но со всею искренностью он укреплял себя и дошел уже до покаянного состояния, до мучительных раскаяний в заблуждениях своей юности всех порядков: религиозных, моральных и политических. В 1831 г., под ближайшим воздействием Жуковского и придворной среды, Пушкин завершил свой переход в сторону официального патриотизма и отшлифовал свой политический символ» // Николай I в дневнике Пушкина (из комментариев к дневнику Пушкина) //
Письмо от 5 августа (по старому стилю) 1827 г. // BNF. NAF. № 16607. Fol. 298.
Дело в том, что в 1830 г. Толстой вновь навлек на себя неудовольствие императора, отказавшись под благовидным предлогом (состояние здоровья и огромная задолженность парижским кредиторам) подчиниться указу о немедленном возвращении всех русских подданных на родину после Июльской революции во Франции. Мотивы, препятствовавшие его возвращению в Россию, Я.Н. Толстой изложил в письме, направленном 12 сентября 1830 г. русскому послу в Париже К. О. Поццо ди Борго // Россия и Франция XVIII–XX века. Вып. 3. М., 2000. С. 174. Результатом повторного отказа Толстого вернуться в Россию стало взятие в опеку его тверского имения, что лишило Якова Николаевича всех средств существования, кроме литературного заработка и высылавшейся в Париж 57-рублевой пенсии, как кавалеру ордена Св. Анны 3-й степени.
Цит. по:
За эти годы Я. Н. Толстой опубликует во Франции множество статей и несколько брошюр по «русской» проблематике — как исторической, так и актуальной политической. Среди них: Replique a la Reponse de М. Magnier aux Observations d’un officier d’d’Etat-major russe sur la derniere campagne de Turquie, par J. Tolstoy, ancien officier d’Etat-major russe. Paris, 1829; Lettre d’un Russe a un Polonais a l’occasion du hati-scherif de Sa Hautesse le Sultan Mahmoud. Paris, 1829; Lettre d’un Russe a un Russe, Simple reponse au pamphlet de Mme la Duchesse d’Abrantes, intitule «Catherine II». Paris, MDCCCXXXV.
Essai biographique et historique sur le Feld-marechal, Prince de Varsovie, Comte Paskevitch d’Erivan. Paris, 1835.
Рекомендуя Толстого в качестве тайного агента во Франции, Пален писал Бенкендорфу, что его протеже «уже более двенадцати лет из личной склонности, по убеждению и из патриотизма занимается литературной и политической полемикой» и что его «парижские публицисты привыкли видеть выступающим в защиту интересов России с брошюрами и статьями». «Такое лицо не покажется подозрительным, — подчеркивал посол, — и сможет, если предоставить ему для этого средства, с успехом бороться с заблуждениями и клеветой, которые не перестают распространять о нас». Именно граф Пален первым предложил назначить Толстого парижским корреспондентом российского Министерства народного просвещения. // См.:
К концу 1836 г. сам Толстой оценивал свои долги в размере 46 тысяч франков (примерно 30 тысяч рублей).
Литературное наследство. Т. 31/32. С. 574.
Из докладной записки Я.Н. Толстого фельдмаршалу И.Ф. Паскевичу // Там же. С. 567.
Следует отметить, что ни граф Бенкендорф, ни его преемники во главе III отделения (граф А. Ф. Орлов и князь В. А. Долгоруков) никогда не поручали Я. Н. Толстому следить за проживавшими во Франции русскими подданными, за их настроениями и поведением.
В этой должности Я.Н. Толстой сменил князя Э.П. Мещерского, бывшего парижским корреспондентом с 1833 года. В обязанности корреспондента входило регулярное информирование министерства о книжных новинках и достижениях французской науки и техники, о постановке начального, среднего и высшего образования во Франции. Кроме того, корреспондент обязан был представлять ежегодные сводные отчеты о своей деятельности. К сожалению, все эти материалы, отправленные Я. Н. Толстым в течение тридцати лет его корреспондентской работы в Париже, в министерском архиве не сохранились.
См.: Революция 1848 г. во Франции. Донесения Я. Толстого. Л., 1926.
Об этом, в частности, свидетельствуют обнаруженные Л. А. Булгаковой в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки письма Я. Н. Толстого к С. Д. Полторацкому, относящиеся к середине марта 1849 г. //
Литературное наследство. Т. 31/32. С. 616–617.
Донесение от 27 марта 1850 г. // Литературное наследство. Т. 31/32. С. 615.
«Его Императорское Величество, — сообщал Толстой 8 апреля 1850 г. осчастливленному им французскому изобретателю, — после ознакомления с моделью, к которой он проявил большой интерес, распорядился передать ее его светлости адмиралу князю Меншикову, поручив ему создать комиссию по изучению предложения. Новая модель, которую Вы мне передали, будет отправлена с ближайшим курьером. Нам остается лишь ожидать, когда комиссия соизволит обратиться к Вам за соответствующими разъяснениями, которые она сочтет необходимыми» // BNF. NAF. № 16604. Fol. 256 recto verso.
Письмо от19 февраля 1856 г. // Ibid. NAF. № 16607. Fol. 57–58 verso.
Письмо от 29 февраля 1856 г. // Ibid. NAF. № 16607. Fol. 60.
Толстой имеет в виду, что он информировал III отделение исключительно по политическим вопросам (внутренняя и внешняя политика Франции, вопросы европейской политической жизни). Одновременно он пытался влиять на негативное отношение к России во французской печати, однако никогда не занимался слежкой за соотечественниками, оказавшимися за рубежом // Письмо от 29 февраля 1856 г. // Ibid. NAF. № 16607. Fol. 60.
Военный министр генерал от кавалерии, генерал-адъютант князь Василий Андреевич Долгоруков в апреле 1856 года сменил графа А.Ф. Орлова в должности шефа жандармов и начальника III отделения. Сам Орлов после окончания Парижского конгресса получил княжеский титул и был назначен председателем Государственного совета. Тогда же, весной 1856 года, III отделение покинул и его управляющий (с 1839 года) генерал от кавалерии Л. В. Дубельт, всегдашний заступник Толстого. Место Дубельта занял совершенно не известный Толстому свитский генерал-майор А. Е. Тимашев.
Это мнение еще в 1937 году высказал академик Е.В. Тарле, который по понятным причинам не мог одобрять «соглядатая III отделения», но вместе с тем как историк высоко оценил его донесения из Парижа. «…В корреспонденциях Я. Толстого, — отмечал Тарле, — разбросано немало тонких и проницательных замечаний, обличающих местами очень отчетливое и ясное понимание происходящих перед ним событий и заставляющих читателя неоднократно вспоминать, что перед ним не заурядный шпион из иностранного отдела петербургского III отделения, а человек, которому Пушкин посвящал в молодости стихи, который лично общался со многими выдающимися современниками как в России, так и за границей и которого они считали человеком подходящим к общению с ними по своему умственному уровню» // Литературное наследство. Т. 31/32. С. 563.
Речь идет о несостоявшейся дуэли 69-летнего Толстого с князем П.В. Долгоруковым, эмигрировавшим из России в 1859 году и занявшимся публичными обличениями русского самодержавия. См. об этом:
Из письма к брату, Н.Н. Толстому, от 23 марта 1852 г. Цит. по:
Примерно тем же — сбором информации из различных источников и попытками (включая подкуп) оказывать нужное влияние на тех или иных высших должностных лиц Российской империи — занимались иностранные, в том числе и французские, дипломатические представители в Петербурге. В XVIII–XIX веках это считалось общепринятой практикой в дипломатии.
См. об этом:
Archives des Affaires Etrangeres. Correspondance politique. Russie. Vol. 196. 1840. Fol. 23.
Из письма к брату, Н. Н. Толстому, от 23 марта 1852 г. Цит. по:
Он откликнулся на эту книгу 112-страничной брошюрой, изданной под псевдонимом: La Russie en 1839, revee par Mr. de Custine, ou Lettres sur cet ouvrage, ecrites de Francfort par J. Jakovleff. Paris, 1844.
Письмо от 19 февраля 1856 г. // BNF. NAF. № 16607. Fol. 57 verso, 58. Эту самохарактеристику Толстого полностью подтверждает хорошо его знавший П. А. Вяземский. «Он [Толстой] во многом совершенно
«Господь Бог не дал Толстому… ни поэтического дара, ни изысканного вкуса…» — утверждает один из современных биографов Я.Н. Толстого //
Цит. по:
Цит. по:
Николай Первый и его время. Документы, письма, дневники, мемуары, свидетельства современников и труды историков. Т. 2. М., 2002. С. 25–27.
Там же. С. 32.
Archives des Affaires Etrangeres (далее — AAE. —
Ibid. Fol. 245 recto verso.
ААЕ. Correspondance politique. Russie. Vol. 169. Fol. 273 verso — 274 recto verso.
ААЕ. Correspondance politique. Russie. Vol. 169. Fol. 312 recto verso.
Ibid. Fol. 293.
AAE. Correspondance politique. Russie. Vol. 169. Fol. 313 recto verso.
AAE. Correspondance politique. Russie. Vol. 169. Fol. 344 recto verso.
Ibid. Vol. 170. Fol. 12–17 verso.
AAE. Correspondance politique. Russie. Vol. 170. Fol. 21 recto verso.
Ibid. Fol. 24 recto verso.
Ibid. Vol. 170, Fol. 198 verso -199 recto.
AAE.Correspondancepolitique.Russie. Vol. 171.Fol. 113verso.
Ibid. Fol. 182 verso.
Его служебное досье см.: ААЕ. Personnel. 1-re serie. № 783.
АВПРИ Ф. Канцелярия. Оп. 469. 1849 г. Д. 125. Л. 375 об.- 376. Киселев-Нессельроде, 2/14 декабря 1849 г.
Там же. Л. 376–376 об.
AAE. Correspondance politique. Russie. 1850. Vol. 206. Fol. 62–63 verso. Кастельбажак — Лаитту, 27 апреля 1850 г.
AAE. Correspondance politique. Russie. 1850. Vol. 206. Fol. 64.
Ibid. Fol. 64 verso — 65 recto.
ААЕ. Correspondance politique. Russie. 1850. Vol. 206. Fol. 65 recto verso.
Ibid. Fol. 65 verso — 66 recto verso.
AAE. Correspondance politique. Russie. 1850. Vol. 206. Fol. 66 verso — 67 recto.
Ibid. Vol. 209. Fol. 35. Кастельбажак-Друэн де Люису, 30 апреля 1853 г.
Полный текст Записки см.: AAE. Correspondance politique. Russie. 1853. Vol. 209. Fol. 220–234. Рейзе-Друэн де Люису, 2 июля 1853 г.
Morny, Due de. Extrait des Memoires. Une Ambassade en Russie, 1856. Paris. 1892. P. 90–98.
См.: Покушение Каракозова. Стенографический отчет… Т. 1–2. М.; Л., 1928–1930;
Барон де Талейран-Перигор был назначен послом Франции в России в конце 1864 года, но приступил к своим обязанностям только в 1865 году. Его дипломатическая миссия в Петербурге завершилась в 1869 году.
Депеша приводится с некоторыми сокращениями // Archives des Affaires Etrangeres (далее — AAE.
Светлейший князь Николай Максимилианович Романовский, герцог Лейхтенбергский (1843–1891), племянник АлександраИ, сын его сестры Марии Николаевны, в замужестве — герцогини Лейхтенбергской.
Светлейшая княжна Мария Максимилиановна Романовская, герцогиня Лейхтенбергская, в замужестве — принцесса Баденская (1841–1914), внучка Николая I и правнучка Жозефины Богарне, первой супруги Наполеона I, старшая сестра Николая Лейхтенбергского, племянница Александра II.
Мария Александровна (1853–1920), в замужестве — герцогиня Эдинбургская и герцогиня Саксен-Кобург-Готская, вторая дочь Александра II.
Имеется в виду великий князь Александр Александрович (будущий Александр III), объявленный наследником после смерти в 1864 году от туберкулеза старшего брата, Николая Александровича.
Газета «Санкт-Петербургские ведомости» выходила одновременно и на французском языке под названием «Journal de St.-Petersbourg».
ААЕ. Correspondance politique. Russie. 1866. Vol. 236. Fol. 280.
Ibid. Fol. 291-298verso.
AAE. Correspondance politique. Russie. 1866. Vol. 236. Fol. 303 verso -304 recto.
ААЕ. Correspondance politique. Russie. 1866. Vol. 237. Fol. 156–157 verso.
ААЕ. Correspondance politique. Russie. 1866. Vol. 237. Fol. 175 verso.
Ibid. Fol. 176 recto verso.
См. об этом:
AAE. Correspondance politique. Russie. 1866. Vol. 237. Fol. 167–169.
Ibid. 1867. Vol. 238. Fol. 271–272.
Людовик XV был женат на Марии Лещинской, дочери изгнанного Петром I из Польши в 1709 году короля Станислава Лещинского, остаток дней доживавшего в Лотарингии, которая была ему подарена его зятем, королем Франции. См.:
Людовик XVI.
Мария-Антуанетта.
Сестра короля.
Генерал-контролер — министр финансов во времена Старого порядка во Франции.
«Господин Генеральный контролер! Прошу Вас выделить и распределить 200 000 ливров среди бедняков парижских приходов, чтобы они молились за короля. Если Вы не найдете этих средств в казне, то можете их взять из моей и дофины пенсии. Подписано — Луи-Огюст» (пер. с фр.).
Этот титул при Старом порядке носили короли Франции, издавна считавшейся «старшей дочерью католической церкви.
Менены — дети (как правило, шесть человек) из родовитых дворянских семей, воспитывавшиеся и обучавшиеся вместе с наследником престола (дофином), его товарищи по играм.
«Фамильные послы» Испании и Неаполя названы в реляции И. С. Барятинского в связи с существованием так называемого Фамильного пакта, заключенного в 1761 году между французскими, испанскими и неаполитанскими Бурбонами.
Сен-Дени — королевская усыпальница в пригороде Парижа.
Людовик XV умер от оспы, и его тело быстро разлагалось.
«Таким вот образом, покидая нас, он попрощался» (
Барятинский имеет в виду болезнь, поразившую в 1744 году 34-летнего Людовика XV, когда его жизнь висела на волоске. В тот раз, действительно, многие французы молились за исцеление короля, в котором еще не успели разочароваться. В парижском соборе Нотр-Дам прихожане заказали тогда 6 тысяч молебнов о выздоровлении короля.
Барятинский окажется прав. С восшествием Людовика XVI на престол последнюю фаворитку покойного короля отправят в монастырь, где она проведет около года, после чего будет освобождена. Во время якобинской диктатуры ее арестуют по обвинению в связях с контрреволюционной эмиграцией. 8 декабря 1793 года по приговору суда 50-летняя мадам дю Барри будет обезглавлена.
Речь идет о Марии-Антуанетте.
Здесь, как и в случае с предполагаемым назначением д’Эгильона, князь Барятинский ошибся, что вскоре он осознает. Как внутренняя, так и внешняя политика Людовика XVI будет радикально отличаться от политики его предшественника, а во главе своей дипломатии молодой король поставит не герцога д’Эгильона, а графа де Верженна.
Дофин Луи Фердинанд, отец Людовика XVI, умер в 1765 году от туберкулеза. Через два года, от той же болезни, умерла и мать будущего короля — Мария Жозефа, и 11-летний мальчик-дофин остался круглым сиротой.
Действительно, герцог Шуазель сыграл важную роль в устройстве в мае 1770 года «австрийского брака» герцога Беррийского, будущего Людовика XVI, и эрцгерцогини Марии-Антуанетты Габсбургской, младшей дочери императрицы Марии Терезии. Этот брак призван был закрепить франко-австрийский союз 1756 году, положивший конец многовековой вражде Бурбонов и Габсбургов. В скором времени герцог Шуазель стараниями своих врагов в окружении Людовика XV впал в немилость. Что же касается Марии-Антуанетты, то она сохранила признательность к Шуазелю и, став королевой, настойчиво пыталась вернуть его ко двору.
Dame de Cour Madame Adelalde — придворная дама принцессы Аделаиды (пер. сфр.).
Dame d’honneur — фрейлина (пер. с фр.).
Реляция князя Барятинского Екатерине II от 29 мая 1774 года.
Речь идет о королевском замке Мюэт, расположенном на опушке Булонского леса, в окрестностях тогдашнего Парижа.
Впервые о возможной отставке герцога д’Эгильона с постов министра иностранных дел и военного министра князь Барятинский сообщал графу Панину в депеше от 12 мая 1774 года. Однако в последующих донесениях он неоднократно говорил об упрочившемся якобы положении д’Эгильона.
Военного и иностранных дел.
Барон де Бретейль прежде был французским посланником в России и Швеции.
Траур при Версальском дворе был объявлен в связи со смертью короля Людовика XV.
Система Шуазеля представляла собой реформированную старую дипломатию кардинала Ришелье, направленную на поддержку стран так называемого «восточного барьера» — Швеции, Польши и Турции — против австрийских и испанских Габсбургов путем регулярного предоставления им значительных субсидий. После исторического примирения Бурбонов и Габсбургов в 1756 году и окончания Семилетней войны в 1763 году внешняя политика Франции утратила антнгабсбургский характер, а с приходом к руководству французской дипломатией герцога Шуазеля эта политика в 1760-е годы приобрела исключительно антироссийскую направленность, которая не изменилась и после опалы Шуазеля в декабре 1770 года. Что касается барона Бретейля, то в отличие от графа Верженна он действительно был убежденным сторонником системы Шуазеля.
«Лацкен брильянтовый» (лацкан) — деталь одежды (в данном случае дамского платья) в виде отворота на груди, украшенная бриллиантами. Название происходит от немецкого Latzchen — шнур, аркан, петля. Впоследствии лацкан приобрел широкое распространение как в женской, так и в мужской одежде.
См.:
См.:
Архив внешней политики Российской империи (Далее — АВПРИ. -
Там же. Д. 509. Л. 1-3об. И. А. Остерман — М. С. Новикову, 22(11) апреля 1792 г.
Там же. Д. 502. Л. 153–154. М.С. Новиков-И.А. Остерману, 1 июня (21 мая) 1792 г.
АВПРИ. Л. 120. М.С. Новиков-И. А. Остерману, 18(7) мая 1792 г.
Там же. Л. 165-165об. М.С. Новиков — И. А. Остерману, 13(2) июня 1792 г.
Автор записки имеет в виду Законодательное собрание, пришедшее на смену Учредительному собранию после принятия в сентябре 1791 г. Конституции, установившей в стране режим конституционной монархии.
20 апреля 1792 г. в Законодательном собрании Людовик XVI объявил о начале войны с «королем Богемии и Венгрии», т. е. с австрийским императором Францем II. Позднее в войну против революционной Франции вступила Пруссия.
Речь идет о Сан-Доминго, богатейшей французской колонии (с 1697 г. до 1804 г.) в западной части о. Гаити. В описываемое время колония, как и метрополия, была охвачена междоусобицей, разделившей сторонников и противников королевской власти. Дело дошло до восстания, поднятого в 1791 г. темнокожим населением Сан-Доминго в защиту прав короля.
От французского: des possessions — владения; в данном случае речь идет о колониальных владениях.
Дисциплина во французской революционной армии вплоть до прихода к власти якобинцев и начала Террора была крайне низкой. Солдаты зачастую отказывались выполнять приказы своих командиров, нередко требовали их замены и даже покушались на их жизнь. Так, 30 апреля 1792 г. в ходе наступательной операции в Бельгии французские войска под командованием генерала Диллона разбежались при первом же соприкосновении с противником в районе Кеврена; при этом солдаты убили собственного командующего, пытавшегося их остановить.
То есть Учредительное (Национальное) собрание, которое было образовано 17 июня 1789 г. и просуществовало до 30 сентября 1791 г., когда на смену ему пришло Законодательное собрание. Главным результатом деятельности Учредительного собрания («первоначального Народного Собрания») стало принятие в сентябре 1791 г. первой французской конституции.
Полк Royal Allemand — Королевский Германский полк.
Речь идет о младших братьях Людовика XVI — графе Прованском (в будущем — король Людовик XVIII) и графе д’Артуа (в будущем — король Карл X). В самом начале революции им удалось бежать за границу, где вокруг них стали объединяться эмигранты-роялисты, формировавшие контрреволюционную армию.
Духовенство до революции считалось богатейшим собственником (прежде всего земельным) во Франции. В ноябре 1789 г. все имущество церкви было объявлено гарантом стоимости бумажных денег («ассигнатов»).
От французского: une faction — политическая партия, фракция, группировка. Автор записки говорит о преобладающем влиянии республиканской партии в Марселе.
То есть иностранного правительства.
Новиков имеет в виду противников монархии, т. е. прежде всего наиболее влиятельной в то время жирондистской партии.
То есть роялистам и республиканцам.
С давних времен швейцарские кантоны поставляли Франции своих наемных солдат, считавшихся лучшими во французской армии.
Речь идет о правительстве Швейцарской (Гельветической) конфедерации.
Швейцарские гвардейцы, набранные в основном в Бернском и Фрибург-ском кантонах, пользовались широкими льготами во Франции со времен религиозных войн и Фронды, когда они служили верной опорой королевской власти. Соответственно и два эти кантона получили целый ряд льгот в торговле с Францией.
Des Jacobins-якобинцы (
Имеется в виду двухпалатное Национальное собрание.
9 февраля 1792 г. революционное правительство наложило секвестр на все имущество лиц (в основном дворян), которые выехали за пределы Франции без соответствующего разрешения. Угроза секвестра побудила некоторых эмигрантов вернуться на родину.
Начиная с лета 1790 г., когда в Париже был образован Клуб Кордельеров, по всей Франции создаются многочисленные революционные клубы, ставшие стимуляторами развития революционного процесса. С 1792 г. самым влиятельным среди этих клубов становится Якобинский клуб. Именно его имеет в виду М. С. Новиков.
Иль-де-Франс — историческая область (и экономический район) в центральной Франции (главный город — Париж), объединяющая несколько департаментов.
Текст трактата опубликован в книге:
29 ноября 1846 г.
После падения Первой империи и отречения Наполеона бывшая королева Голландии Гортензия Богарне-Бонапарт, мать Луи-Наполеона Бонапарта, при активном содействии Александра I получила титул герцогини де Сен-Лё, пенсию и апанаж (удел) в размере 400 тыс. франков.
Государственный канцлер (с 1845 г.) граф Карл Васильевич Нессельроде (1780–1862), с 1816 до 1856 г. возглавлял Министерство иностранных дел России.
Этот титул, унаследованный от матери, Луи-Наполеон Бонапарт носил с 1814 г. См. примеч. 3.
Граф А. Ф. Орлов намекает на попытки двух неудачных государственных переворотов, организованных Луи-Наполеоном Бонапартом-в 1836 и 1840 гг.,-за что он был приговорен во Франции к пожизненному заключению, откуда сумел бежать в мае 1846 г.
См. примеч. 2. 182
Сразу же после Февральской революции 1848 г. во Франции правительство Николая I ввело ограничительные меры для въезда иностранцев на территорию Российской империи.
Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ). Ф. 5. Оп. 62.Д. 61.Л. 1–2.
См.: Очерки истории российской внешней разведки. Т. 3. 1933–1941 годы. М., 1997. С. 40–49; Т. 5. 1945–1965 годы. М., 2003. С. 77–88.
Личное дело Д.Д. Маклэйна (М.П. Фрейзера) // Архив ИМЭМО РАН.
Очерки истории российской внешней разведки. Т.3.С. 31, 41.
Из интервью Джорджа Блейка П. Черкасову.
См.: Провидческий голос из времен застоя // Мировая экономика и международные отношения. 1990. № 11. С. 107.
Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ). Ф. 5. Оп. 35.Д. 173.Л. 6–7.
Европейская ассоциация свободной торговли — торгово-экономическая организация, созданная в 1960 г. по инициативе Великобритании в противовес ЕЭС. Помимо Англии, в нее вошли Австрия, Дания, Норвегия, Португалия, Швейцария, Швеция и Исландия. Впоследствии Англия и Дания, вступившие в ЕЭС, вышли из ЕАСТ.
Личное дело Д.Д. Маклэйна (М.П. Фрейзера) // Архив ИМЭМО РАН.
Личное дело Д.Д. Маклэйна (М.П. Фрейзера) // Архив ИМЭМО РАН.
В 1973 году Ж. Медведев эмигрирует в Великобританию.
В декабре 1976 года Буковский был обменян на освобожденного Пиночетом из тюрьмы лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана и выслан в Англию, где и обосновался.
Из интервью Джорджа Блейка П. Черкасову.
Там же.
Там же.
Там же.
Там же.
Эти записи были переданы им своему другу Джорджу Блейку незадолго до смерти и впоследствии опубликованы. См.: Провидческий голос из времен застоя // Мировая экономика и международные отношения. 1990.№ 11.С. 101–110.
Из интервью Джорджа Блейка П. Черкасову.
См. о нем: Очерки истории российской внешней разведки. Т. 5. 1945–1965. М.,2003. С. 212–221.
Все это подробно описано самим Джорджем Блейком в его воспоминаниях. См.:
В отличие от Дональда Маклэйна Блейк никогда не ставил вопрос о возвращении ему его «английской» фамилии, предпочитая оставаться в России Георгием Ивановичем Бехтером.
Запись беседы с Джорджем Блейком 22 ноября 2001 г.
Личное дело Г.И. Бехтера // Архив ИМЭМО РАН. 286
Запись беседы автора с Джорджем Блейком. Дипломатические отношения между СССР и Израилем, в одностороннем порядке разорванные советской стороной в 1967 году, были восстановлены только в декабре 1990 года.
Запись беседы автора с Джорджем Блейком.
Личное дело Г.И. Бехтера (Блейка) // Архив ИМЭМО РАН.